Николай Стародымов

Зульфагар. Меч калифа

«Зульфагар» — Священный меч-истребитель халифа Али, родственника и сподвижника Пророка Магомета.

В основе повести лежат подлинные события, происшедшие в период между чеченскими кампаниями. Тем не менее, считать ее документальной не следует.

Всякое сходство героев с реальными людьми является случайным, за исключением особо оговоренных случаев.

Северный Кавказ. Перевал Халам-Самбулак

«Мстители ислама»

Когда ожидание стало уж совсем нестерпимым, легкий шум эфира прервался коротким сообщением:

— Я — Мент. Они выехали. Прошли пост.

— Наконец-то! — с облегчением отозвался Шанияз. — Сколько коробок?

— Три. Две маленьких и одна с охраной.

— Маршрут движения?

— По плану.

— Понято. Отбой.

Командир группы специального назначения «Мстители ислама» Министерства шариатской госбезопасности Чеченской Республики Ичкерия, выступающей под зеленым знаменем Пророка против неверных гяуров, капитан Шанияз Хамлаев с позывным «Зульфагар» (он его сам себе придумал и очень им гордился) сунул в нарукавный карман куртки «дальнобойную» рацию и из кармашка новенькой «разгрузки» (типа «Тарзан» — очень удобная штука, не то что какая-нибудь самоделка) достал другую, маломощную, работающую только на короткие расстояния, да и то исключительно на прямую видимость. Разговор, который ведется при использовании таких раций, подслушать очень трудно, а уж запеленговать и вовсе практически невозможно, что чрезвычайно важно для диверсантов.

— Готовность «один», — сказал он в микрофон. — Все слышали?

Ответы послышались вразнобой, но дружно:

— Я — Муса. Готов… Я — Зангар. Готов… Я — Каландар. Готов…

Иного, впрочем, и быть не могло.

— Отлично. Ждем, ребята.

Захотелось добавить что-то типа «без команды не стрелять» или «будьте внимательны»… Однако Шанияз удержался. Знал, что в его группе подобраны профессионалы экстра-класса, а потому подобные напоминания, бесполезные по сути и банальные по форме, вызовут у подчиненных только кривые ухмылки да ехидные перемигивания — мол, перестраховывается командир, нервничает; да оно, мол, и понятно, как ни говори, а это у него, молодого, первое самостоятельное задание. И невдомек им, рядовым боевикам, что каждый из них, прекрасно зная свое место и свою роль в предстоящей акции, отвечает только за себя и за выполнение поставленной ему лично задачи — в то время как командир несет ответственность за все и вся; потому и рвутся у него призывы к осторожности и внимательности.

…Хамлаев чуть поерзал, устраиваясь поудобнее. Проверяя — в который раз! — полноту наполнения автоматных магазинов патронами, взглянул на контрольные отверстия; «рожки» были между собой смотаны изолентой попарно, по «афганскому» образцу. На всякий случай расстегнул на «разгрузке» клапаны кармашков с гранатами с заблаговременно ввинченными в гнезда запалами, хотя искренне надеялся, что пользоваться «карманной артиллерией» не придется. Локтем коснулся кобуры пистолета — это была новая модель «Макарова», куда удобнее старой, большинство офицеров-гяуров такие еще не только в руках не держали, но даже и в глаза не видели, в то время как «мстители ислама» через посредников получили их целую партию едва ли не непосредственно с завода.

Все было в порядке. Оставалось только одно — ждать.

Это очень нелегко — просто лежать и ждать, когда же появится противник. Однако для диверсанта умение ждать — качество просто незаменимое. В засаде выдержку нужно иметь железную. Тут какие-нибудь нервные холерики, пусть будут самыми что ни на есть умницами в теории организации засад и супер-снайперами, только испортят все дело.

Одно сейчас утешало: осознание, что ждать оставалось совсем недолго.

— Зульфагар, они появились, — опять донесла рация.

— Кто говорит? — спросил Шанияз.

Он прекрасно понял, кто именно вышел на связь, и тем не менее счел необходимым уточнить. Командир требовал от подчиненных точности в соблюдении подобных мелочей. Потому что мелочами их не считал. Неверно или неточно переданная информация в ответственный момент может дорого обойтись.

— Это Арсен, — поправил свой доклад подчиненный. — Они появились. Только что прошли меня.

— Сколько? — уточнил Хамлаев, решив перед боем ограничиться вопросом.

Вот при разборе этому армяшке-наемнику нужно будет не забыть напомнить о том, что доклад должен звучать четко, кратко, чтобы не возникало нужды в уточнениях.

— Как и было сказано, три.

— Хорошо, понято. Все по плану.

Для Арсена, который сейчас находился на наблюдательном пункте у входа в ущелье, главным было пропустить колонну мимо себя и, убедившись в том, что ее состав не изменился, что это не приманка, за которой следует мощная бронегруппа, сесть на свой мотоцикл — выбранный специально для операции мощный и надежный «Ямаха V-Мах», который выпускается уже полтора десятка лет — и следовать за гяурами на безопасном расстоянии. На этот раз в бою участвовать ему не придется.

Другими словами, в данном случае Арсен особенно ничем не рискует — даже если гяуры его почему-то попытаются задержать и выяснить, кто он такой и что делает в горах, претензий к нему возникнуть не могло. Но с другой стороны, если наблюдатель не успеет присоединиться к товарищам, он рискует остаться здесь один, специально ждать его никто не будет. Тут как на подводной лодке: при аварии все люки и двери задраиваются, независимо от того, остались в соседнем помещении твои товарищи или нет. Впрочем, если подобное произойдет и Арсен в самом деле отстанет, для него это не так страшно — просто придется до базы добираться в одиночку и самостоятельно. На подобный крайний случай документы у каждого имеются вполне надежные. К тому же Арсен не чеченец, а потому выпутаться ему будет куда легче, чем, скажем, тем же Каландару или Мусе.

…Наконец и сам Шанияз увидел, где идет колонна. Сначала вдалеке в воздухе появился мутный шлейф пыли. Попервости он был почти неразличим на фоне серых выгоревших гор, но потом вдруг разом обозначился совсем недалеко. Одновременно донесся и звук моторов. Привычное ухо отметило: идут только обыкновенные автомобили — «движки» «брони» ревут не так.

— Готовность «ноль», — произнес он в микрофон.

Теперь отменить операцию не могло уже ничто. Кроме, понятно, неожиданного появления «вертушек» или бронегруппы гяуров. Но такого произойти никак не должно — в пункте постоянной дислокации русаков сидит проверенный агент Зульфагара по кличке Мент, который сообщил бы о столь опасном повороте дел. Значит, неверные о подготовленной засаде не подозревают. Что ж, тем хуже для них!

Из-за поворота появилась первая машина. Это был видавший виды запыленный «уазик» под серым выгоревшим тентом. Боковые стекла у него отсутствовали — жарко. Внутри машины можно было разглядеть людей в «камуфляже»; виднелось богатое золотое шитье на фуражках.

…О, Аллах! Сколько же этих кяфиров нужно бить, чтобы они наконец поняли, насколько глупо на войне выпячивать свое генеральство! Им целых десять лет Афганистана потребовалось, чтобы сделать открытие, давным-давно известное всему миру: у воюющих людей одной армии форма, независимо от чина, должна быть одинаковой, чтобы в бою противник с расстояния был не в силах отличить офицера от солдата, а, скажем, техника самолета от собственно пилота. Там офицеры целых пять лет подставлялись под пули, отличаясь от рядовых подчиненных фуражками и портупеями… Казалось бы, теперь-то уж все: ввели единую униформу, чтобы в бою невозможно было бы различить командира и подчиненного. Так нет же: здесь, на Северном Кавказе, генералы сплошь и рядом щеголяют в каком-нибудь немыслимом «камуфляже», которого не может быть у простого смертного вояки (кроме, понятно, прапорщика-завскладом), да еще непременно в фуражке с шитьем.

Как они вообще сумели создать такую огромную и могучую — во всяком случае, до недавнего прошлого могучую — страну, эти русские, при их-то врожденной безалаберности!..

За первой машиной появилась вторая, тоже легковой УАЗ. Она шла на некотором расстоянии, чтобы пыль, поднятая первой, успевала хоть немного рассеяться. И лишь затем, тоже на некотором расстоянии, следовал приотставший крытый ГАЗ-66 под тентом которого должна была находиться охрана. Впрочем, назвать этих сидящих в кузове бойцов охраной трудновато: как и кого они могут оберегать, если под брезентом они, по сути, слепы?..

Все правильно — так Мент и докладывал.

Ну что ж, гяуры, у вас танки и самолеты, у вас «Грады» и гаубицы Д-30, а у нас горы и вера в Аллаха! И еще посмотрим, кто кого победит!

Не зря же Аль-Мугизз (Дающий мощь) Аллах[1] напутствовал Пророка:

Ты поднимай уверовавших на сраженье.

И будь средь вас хоть двадцать терпеливо-стойких,

Им — победить две сотни человек!

А если будет сотня вас,

Вы победите тысячу неверных —

Они ведь лишены любого пониманья[2]

Шанияз припал к автомату. В проезжающем мимо автомобиле было хорошо видно плечо человека с двумя звездами на зеленом защитном погоне. О дверцу опиралась загорелая рука в закатанном выше локтя рукаве. Хамлаев взял прицел чуть выше, туда, где должна была находиться скрытая от него тентом голова генерала.

И мягко повел лежащий на спусковом крючке палец на себя…

— Помоги нам, Аль-Мунтаким Аль-Мумит Аллах! — пробормотал Хамлаев.

Он воззвал к Аллаху «мстящему» и «умертвляющему». Шанияз знал, что эти и другие священные для любого правоверного слова сейчас произносят все его подчиненные…

Место для засады они выбрали идеальное. Словно утомившись петлять среди скал и расщелин, горная дорога, достигнув высшей точки перевала, выпрямлялась и метров триста, если не больше, тянулась почти по прямой. С двух сторон ее сжимали невысокие, до полусотни метров, старые оплывшие холмы, покрытые огромными потрескавшимися валунами и редко поросшие жесткими скрюченными деревцами, вцепившимися корявыми корнями в глубокие расщелины. Отсюда можно было спокойно расстрелять и более могучую колонну, не опасаясь как серьезного сопротивления со стороны жертв, так и того, чтобы случайно попасть в своих, засевших на высотках вдоль дороги с противоположной стороны.

…Первая очередь прогремела очень громко, отразившись раскатистым эхом со всех сторон. И в следующий миг выстрелы слились в единый грохот.

Шедший впереди «уазик» замер мгновенно — либо водитель от неожиданности резко ударил по тормозам, либо от пуль заклинило колеса. Даже с такого расстояния было видно, что в его бортах и тенте десятками появляются новые и новые пробоины.

«Газон» с охраной подпрыгнул, налетев на разрыв умело, точно под передние колеса, выпущенного выстрела гранатомета. Автомобиль мгновенно окутался дымнооранжевым облаком взорвавшегося бензина. Из кузова вывалились и покатились по земле две объятые пламенем фигурки; наверное, они отчаянно кричали сейчас от боли, эти горящие русские солдаты, но за грохотом автоматных очередей этого не было слышно. Да и не воспринимались эти фигурки на таком расстоянии как люди — просто как виртуальные компьютерные иллюстрации к фильму о расстреле колонны… От взрыва кабину «газона» сорвало со стопора и она, раза два качнувшись на пружине, замерла в поднятом положении. Оба человека, сидевшие внутри, вывалились сквозь лобовое разбитое стекло наружу и теперь висели головами вниз; их тела время от времени делались невидимыми в языках огня и клубах дыма.

В этой ситуации не растерялся и сумел хоть что-то сделать для спасения себя и сидевших в машине пассажиров водитель второго «уазика». В первый момент, едва началась стрельба, автомобиль только чуть притормозил. Стремясь закупорить узкую дорогу, боевики основной огонь сосредоточили на первой и последней машинах. Это давало шанс, хоть и мизерный, второй — и водитель этим шансом воспользовался на сто процентов. Машина вдруг рванула вперед и, оттолкнув бампером замершую, проскочила в узкую щель между скалой и обреченным автомобилем. После этого, оказавшись на открытом участке дороги, водитель резко добавил газу.

— Достаньте его кто-нибудь! — не сдержавшись, прекрасно понимая, что его никто услышать не сможет, заорал Хамлаев. — Кто-нибудь же!..

Он уже стоял во весь рост и, прижав автомат к плечу, прицельно бил короткими очередями, стараясь поймать на мушку быстро удаляющийся, подпрыгивающий на камнях автомобиль. По нему же, беглецу, строчили и остальные. Кто-то выстрелил из гранатомета. Боевик промахнулся — снаряд, пролетев едва не в метре за кормой машины, угодил в огромный валун. «Уазик» взрывной волной швырнуло вперед, но он удержался на колесах. На дорогу посыпались обломки породы раздробленного взрывом камня.

— А, Шайтан!..

Машину-беглянку мотало из стороны в сторону. Вряд ли пытавшийся вырваться из засады водитель делал это осознанно, но именно это его спасало. Пули густо сыпались вокруг удаляющейся коробочки «уазика», счастливо минуя его.

Гранатометчик выстрелил еще раз. На этот раз снаряд взорвался перед самой машиной. И вновь водитель каким-то чудом сумел увернуться от вспучившегося перед автомобилем облака разрыва. На какое-то время машина исчезла из вида — взметнувшиеся клубы пыли заслонили ее от «мстителей ислама».

— Зачем ты помогаешь ему, Аллах? — кощунственно не то прокричал, не то подумал Хамлаев, одной очередью достреливая магазин до конца сквозь эту пылевую завесу.

Такая стрельба наугад редко бывает успешной, но и удержаться он не мог. Так удачно все начиналось, а теперь тревога у гяуров поднимется раньше, чем они планировали, а соответственно и времени на отход у них будет меньше.

Когда поднятая разрывом пыль немного рассеялась, машины-беглянки, как и следовало ожидать, уже не было видно — она скрылась за поворотом. Только теперь Зульфагар осознал, какую грубейшую ошибку он изначально допустил при расстановке подчиненных — необходимо было парочку своих ребят поставить подальше, у самого поворота, именно на случай прорыва. Подвела элементарная самоуверенность — кто ж мог предположить, что в такой лавине огня и свинца может хоть что-нибудь уцелеть!..

По противоположному склону сверху к замершей на дороге машине уже спускались боевики. Зульфагар тоже заскользил по осыпающемся откосу им навстречу. И только теперь в разлившейся тишине стали слышны пронзительно громкие крики-стоны, которые неслись из расстрелянного «уазика».

— Зульфагар, сразу добьем? — услышал он из рации голос Мусы. — Или будем брать?

— Смотря кого там не добили, — отозвался Хамлаев. — Посмотрим и тогда решим.

В самом деле, если в машине заходится от боли рядовой боец или прапор, да еще «тяжелый», то на фиг он кому нужен — добить, да и вся недолга, времени нет с ним возиться. Впрочем, если легко раненый, можно будет прихватить с собой даже рядового бойца, тем более, что его ведь не придется тащить на горбу, поедет на машине, с комфортом — как любит говорить Аргун, лишний заложник никогда не бывает лишним… Ну а если там раненый генерал или старший офицер, его нужно будет брать и тащить в любом состоянии. Даже если он подохнет по дороге — генерал, даже мертвый, он и в Африке генерал, на его тело можно было бы кого-нибудь и обменять. На рядовых и офицеров русское начальство плевать хотело, а о генералах еще как-то пекутся…

Боевики уже спустились к машине, сгрудились возле нее. В голове у Шанияза мелькнула мысль, что, получив в себя столько пуль, она уже давно должна была бы взорваться. В каком-нибудь американском фильме так произошло бы непременно — если бы, конечно, внутри не находился главный герой…

Муса — кажется, это был он — взялся за ручку дверцы, готовый ее распахнуть…

Зульфагар, у которого в голове проскочила мысль о возможном взрыве, вдруг почувствовал какое-то беспокойство… На дверцу, за ручку которой взялся Муса, навалился тот самый генерал, с выстрела в которого началось побоище. По безжизненно свесившейся загорелой руке, на которой ярко блестели крупные часы, причудливыми узорами стекала капающая из пробитой головы алая кровь…

И Шанияз вдруг понял, что сейчас произойдет. Не предположил, не засомневался, не заподозрил, а именно понял.

— Стой! — заорал он, останавливаясь и хватаясь за корявый ствол низкорослого колючего деревца. — Стой, Муса!..

Однако Муса уже начал движение и остановиться не успел. Он, всем телом поворачиваясь в сторону голоса, уже повернул ручку дверцы и потянул ее на себя.

Несмотря на большое расстояние, на потрескивание, доносящееся от горящего в стороне «газона», на часто щелкающие у него внутри рвущиеся патроны, на громкий говор боевиков, Шанияз отчетливо услышал щелчок чеки гранаты и шипение порохового замедлителя. На столь значительном расстоянии услышать такое невозможно — это было лишь его воображение, основанное на опыте и едва ли не на зверином чутье, которым он всегда предчувствовал опасность.

Во всяком случае, стоявшие вокруг машины боевики услышали эти звуки не все. Хотя кто-то и попытался рвануться в сторону, было уже поздно…

Дверца распахнулась. Генерал вывалился в открывшийся проем. А вслед ему изнутри рванул взрыв.

Сначала сработала одна граната. Потом сразу несколько. Потом сдетонировали бензобак и канистры с бензином. Потом раздалось еще несколько взрывов…

Шанияз почувствовал, как его в лицо жарко толкнула упругая горячая волна. Вокруг густо и звонко цокали о камни осколки гранат, рваные ошметки корпуса «уазика»; некоторые из них горели. Неподалеку грохнулась и скользнула вниз по склону искореженная дверца машины; в ее ручку намертво вцепилась оторванная человеческая ладонь… Однако командир отряда боевиков не обращал на это внимания. Целое мгновение он смотрел на тугие жгуты пламени, охватившие искореженный остов машины, и на разбросанные вокруг тела людей.

Как все нелепо получилось…

Впрочем, в растерянности Хамлаев находился недолго — он был человеком действия, к тому же попадать в самые неожиданные передряги ему было не впервой. Потому его замешательство просто не могло быть слишком продолжительным.

Зульфагар отшвырнул в сторону ставший ненужным автомат, в несколько скачков спустился на дорогу и бросился к оказавшемуся ближе всего телу лежавшего на земле человека. От полыхающей машины нестерпимо несло жаром. Затрещали волосы… Хамлаев хотел натянуть на голову куртку, однако сделать это не удалось — мешала плотно подогнанная к телу «разгрузка», которой он так гордился. Тогда он закрыл лицо локтем и сделал еще несколько шагов. Схватил лежавшего на земле за шиворот и поволок прочь, подальше от разлившегося и полыхающего на земле бензина.

Нет, это бесполезно. В одиночку тут не справишься. Неужели все погибли?..

Хамлаев огляделся. По противоположному склону к нему спешили Каландар с напарником. Все правильно — по плану боя они должны были страховать остальных, на всякий случай оставаясь наверху.

— Я пытался их остановить… — глухо сказал Шанияз.

— Я видел, — подтвердил Каландар. И прагматично добавил: — Сматываться надо.

— Надо, — согласился Зульфагар, доставая «дальнобойную» рацию. — Но и наших так не бросишь же… — кивнул он на разбросанные тела.

Они лежали в разных позах, на разном расстоянии от полыхающих останков «уазика». Никто не шевелился — даже если кто-то из ребят уцелел от взрыва, того добил жар. Их души сейчас мчались в рай. Однако это не утешало…

Хамлаев включил рацию.

— «Колеса»! — вызвал он.

— Есть.

— Пулей сюда!

— Понято… Там у вас все нормально?

— Приедешь — сам увидишь, — раздраженно оборвал Хамлаев подчиненного.

Тот понял, что командир чем-то недоволен, больше ничего спрашивать не стал.

— Мы быстро, — торопливо проговорил водитель и отключился.

— Меня дождитесь! — подхватил разговор в эфире запыхавшийся голос Арсена. — Я скоро буду. У меня мотоцикл накрылся, так я его бросил и бегом…

— Ладно, — буркнул Шанияз.

Мотоцикл у него накрылся, видите ли… Денек сегодня — все одно к одному… Тут его лишняя пара рук сейчас во как нужна была бы. Хотя… Что тут сейчас сделаешь?

Нужно ждать, пока пламя хоть немного ослабеет… Вот машины нужны — там огнетушители… Да и убитых погрузить…

А бросать погибших тут никак нельзя.

По шариату человек, умерший днем, должен быть похоронен до захода солнца. Понятно, война может внести какие-то коррективы в соблюдение этих законов, однако как бы то ни было, бросать тела ребят нельзя. По тому же шариату человек, который не смог вынести с поля боя труп товарища, автоматически становится кровным врагом для всей родни павшего.

Впрочем, это последнее обстоятельство Шанияза Хамлаева сейчас волновало меньше всего — он о нем даже не подумал. Просто знал, что убитых надо вывезти. Любой солдат, когда идет в бой, должен быть уверен: товарищи, что бы с ним ни случилось, его не бросят — тогда он воюет смелее.

Пламя начало немного ослабевать — бензин и брезент выгорают достаточно быстро, лишь скаты продолжали дымить по-прежнему жарко и чадно.

— Ну где эти шайтановы водилы?! — зло проговорил Каландар, который тоже попытался подбежать к самой машине, чтобы оттащить чье-то обуглившееся тело, однако не выдержал раскаленного воздуха и отскочил обратно. — Вечно отсиживаются в безопасности, а когда нужно, их не дождешься…

Шанияз не ответил. Торопливо разлепляя «липучки» «разгрузки» и стаскивая с себя этот жилет со множеством кармашков для магазинов и гранат, чтобы он не мешал выносить убитых, Зульфагар лихорадочно думал о том, как действовать дальше, что предпринять в первую очередь.

Вырвавшийся из боя УАЗ уже, скорее всего, доехал до ближайшего блокпоста. Даже если не доехал, вот-вот будет там. Кроме того, у кого-нибудь из тех, кто находился в машине, могла оказаться рация. И даже если сделать поправку на то, что горы создают множество зон радионевидимости, нет сомнения, что у гяуров уже поднялась или вот-вот поднимется тревога. В любом случае приходится исходить из самого неблагоприятного варианта развития ситуации… Неверные и ради заштатной хозяйственной команды направили бы сюда подмогу. Ну а из-за этой группы генералов шум пойдет — ого-го-го какой.

Следовательно, даже если сделать скидку на извечное русское разгильдяйство, скорее всего сюда очень скоро прилетят «вертушки» и примчится бронегруппа.

Спасаться нужно, Зульфагар, срочно спасаться! — со всей очевидностью осознал Хамлаев. Он едва не кожей ощущал приближение опасности — она словно бы материализовалась, как бы сгущалась вокруг «мстителей ислама». Шанияз словно наяву слышал, как где-то в гарнизонах гяуров затрещали сигналы тревоги, как запели, зазвенели, заверещали зуммеры телефонов, как завыли сирены, как затопали тяжелые ботинки по направлению к боевой технике.

Да, рассуждал Хамлаев, доставая из кармана вязаную шапочку, похоже, им, остаткам диверсионной группы, отсюда не уйти. Никак не уйти… Если только не применить какую-нибудь хитрость. Но какую?.. После столь нелепой трагедии все предварительные планы-задумки полетели к чертовой матери. Хитрость… Что-то надо срочно придумать.

Похоже, выход оставался только один. Поняв это, Шанияз почувствовал, что у него по душе словно потянуло морозцем. Обмануть неверного грехом не считается и в мирной жизни. А уж на войне… Однако, сейчас, похоже, придется обмануть не только и даже не столько врага… Ну да тут ничего не поделаешь — каждый умирает в одиночку, пытался себя успокоить Шанияз.

…Наконец-то! Из-за холма вылетели два «внедорожника» «Хаммер» с «кенгурятниками» перед радиаторами и с предусмотрительно снятыми тентами. И оба тут же резко остановились — водители не могли предположить, что перед ними откроется такое зрелище.

— Чего хлебальники раззявили? — привычным русским матом заорал на них Каландар, отчаянно махая руками. — Быстрее сюда, так вашу мать!..

Вряд ли водители могли расслышать его крик, однако все поняли по жестикуляции. Джипы дружно, как по команде, развернулись на узкой дороге и рядышком начали сдавать назад. Теперь нужно было браться за дело без промедления.

Шанияз, торопливо натянул на голову плотную шапочку и, стараясь не обращать внимания на жар, струящийся от останков машины, и не дышать, чтобы этот жар не проникал в легкие, бросился к ближайшему телу. Схватил его затянутыми в перчатки ладонями просто за одежду и потащил по земле, словно обыкновенный мешок. Швырнул по направлению к машинам.

— Грузите, чего возитесь?.. — крикнул он водителям.

Те, растерявшись от увиденного, никак не могли откинуть задние борта своих джипов.

— Убью! — неожиданно даже для себя самого спокойным голосом пообещал им Шанияз и бросился за следующим трупом.

Тут-то и подоспел Арсен. Он, запыхавшийся, появился на дороге из-за поворота. Очевидно, он очень боялся опоздать к отъезду машин, а потому едва не всю дорогу бежал. «Почему пешком?.. Что у него там с мотоциклом?.. — скользнула по сознанию Хамлаева мысль. — А, сломался… Странно…». Мысль скользнула и тут же угасла. Было не до нее сейчас, не до мысли.

— Шанияз, тут один наш живой, — окликнул командира Каландар.

Хамлаев бросился к нему.

На земле и в самом деле лежал боевик, подающий признаки жизни. Он был без сознания, однако чуть заметно дышал, выдавливая из губ кровавую пену. Это был Зангар, наемник, прибывший сюда откуда-то из Средней Азии.

— Что у него?

Каландар уже вспорол кинжалом на груди у раненого куртку, рывком обнажил грудь. И присвистнул. На смуглой коже виднелась большая рваная рана, из которой торчал острый розоватый обломок кости. Кровь вокруг обломка также пузырилась, словно вскипала от дыхания.

— Пневмоторакс, — со знанием дела прокомментировал Зульфагар. — Плохо дело…

— Пневмо… Что? — не понял один из водителей.

Сзади, в продолжавшем гореть «газоне» взорвалась очередная граната. Шайтан, сколько же их там у гяуров было? И сколько еще осталось?..

— Пневмоторакс. Это когда в результате ранения в грудь воздух в легкие попадает сквозь рану… — не обращая внимания на взрыв, пояснил Хамлаев.

Опытный в таких вопросах Каландар покосился на командира.

— Не жилец, — проговорил он. — Что будем делать?

— Все равно перевяжи, — распорядился тот.

Хамлаев понимал, что все, что он сейчас скажет, станет известно родственникам погибших, а также тем, кто будет беседовать с уцелевшими «мстителями ислама», разбираясь в причинах столь ощутимых потерь. Следовательно, необходимо, чтобы все запомнили, как он позаботился о раненом, пусть и обреченном, товарище.

— Про язык не забудь! — напомнил Зульфагар Каландару.

— Конечно, — буркнул тот.

Сам Шанияз устремился к очередному убитому.

Каландар склонился над раненым. Первым делом он ножом разжал зубы Зангара. Бесцеремонно сунул палец в грязной перчатке тому в рот и вытащил наружу покрытый кровью язык.

— Пакет! — скомандовал оказавшемуся рядом водителю.

— Что?

— Пакет, говорю, давай! Медицинский…

Тот с готовностью выхватил из нарукавного кармана индивидуальный перевязочный пакет, протянул его Каландару.

— Вскрой! — рявкнул Каландар.

Водитель послушно рванул оболочку.

— Там внутри булавка, достань!

Водитель, ни разу до того не вскрывавший медицинский пакет, суетливо извлек из него бинт, кусок марли, булавку и хотел отбросить плотную серую оболочку за ненадобностью в сторону.

— Ты что, идиот? — прорычал Каландар. — Она нужна…

Окончательно растерявшийся водитель молча переминался рядом, теребил оболочку в руках, не зная, что предпринять дальше.

Между тем Каландар ловко проткнул булавкой язык раненого и пришпилил к воротнику его же куртки.

— Это зачем? — изумленно спросил водитель.

— Чтобы язык в глотку не запал, — торопливо разъяснил Каландар. — Если западет, Зангар вообще задохнется.

— Ему же больно… — осмелился посочувствовать раненому водитель.

— Основная рана больнее. Зато живой будет… Он все равно сейчас ничего не чувствует.

Теперь Каландар занялся раной в груди.

— Может, кость выдернем? — предложил водитель. — Она же острая…

— Без твоих советов обойдусь, — оборвал его Каландар. Однако снизошел до объяснения: — Этого делать нельзя — еще больше вреда причиним…

Он взял оболочку пакета, которую едва не выбросил водитель, разорвал ее, внутренней стороной прижал к ране. Начал сноровисто прибинтовывать ее к телу.

— Она прорезиненная и изнутри стерильная, — продолжал он пояснения. — Теперь воздух будет проникать в легкие только через горло, а не через рану…

— Откуда ты все это знаешь? — с уважением поинтересовался водитель — до сих пор он считал Каландара безнадежно тупым боевиком, не умеющим ничего, кроме как жрать и убивать.

— В лагере у Эмира Хаттаба учили… — с деланным равнодушием отозвался Каландар. На самом деле искренне восхищение водителя ему было приятно. — Нас там много чему учили… Ну вот и все! — сказал он, затянув тугой узел. — Грузи! Только положи аккуратно, сверху не навали кого…

— Да уж конечно…

…Шанияз схватил за камуфлированную одежду очередного убитого. Мимоходом отметил про себя, что труп по сравнению с другими на удивление хорошо сохранился — наверное, взрывом его отбросило чуть дальше от пламени.

В следующее мгновение боевик увидел на руке с высоко закатанным рукавом и в темных потеках крови крупные часы с граненым стеклом. Где он их видел, эти часы? Совсем недавно… Погоди-ка, погоди-ка… Хамлаев рывком перевернул труп на спину.

Это был тот самый генерал, в которого он стрелял в самом начале боя. Очевидно, в момент, когда Муса распахнул дверцу и остававшийся в живых гяур отпустил прижимную планку гранаты, труп этого русака еще не успел выпасть и его взрывной волной отшвырнуло далеко в сторону.

Зульфагар мимоходом профессионально отметил, что его выстрел был отличным — пуля попала в голову за ухом, почти в то место, куда он целился сквозь брезент тента. И теперь мягкие серебристо-седые волнистые волосы убитого, шевелившиеся от легкого ветерка, вокруг раны были буровато-красными от крови.

Шайтан забери его душу! Тела моджахедов обуглились так, что невозможно определить, кто из них есть кто, а этот…

Захотелось плюнуть в эту ненавистную славянскую морду, отрезать эти уши, вырезать на этом лбу крест или звезду, вспороть это брюхо и распустить по дороге все десять метров сокрытых там вонючих кишок, выколоть эти глаза, размозжить прикладом эту голову…

Да, все это очень хотелось сделать. Однако Зульфагар не дал захлестнуть себя темной ярости. Потому что он понял, что данное, вполне опознаваемое, тело можно как-то использовать для пользы дела. Каким образом? Этого он пока не знал. Может, обменять на кого-нибудь из тех соратников, которые содержатся у гяуров в тюрьме, может, за него заплатят деньги, может, даже оружия подкинут… Шанияз этого не знал. В конце концов, в горах есть люди, которые сообразят лучше, что делать со жмуриком. Так что лучше взять его с собой.

И потом… Даже несмотря на ненависть, которую Зульфагар питал к врагам, он считал ниже своего достоинства издеваться над убитыми. Пока гяур жив, его можно и должно убить. Но когда он повержен… Нет, до издевательства над мертвым истинный шахид не опустится.

— Этого тоже берем, — со злостью швырнул он тело по направлению к машинам.

Подчиненные ничего спрашивать не стали — он командир, ему виднее.

— Давайте-ка продолжайте! — махнул Хамлаев остальным. — И ты подключайся! — крикнул остановившемуся Арсену, который, наклонившись вперед и опершись ладонями о колени, все никак не мог отдышаться после такой пробежки. — Потом отдохнешь… А ты иди сюда, — отозвал он Каландара.

Тот дотащил до машины очередной труп, уронил его на землю и, вытирая рукавом пот со лба, торопливо направился за Зульфагаром, который отошел чуть в сторону.

— Что такое?

Шанияз чуть помедлил с ответом. Нелегко было произнести роковые слова. И хотя он знал, что все равно произнесет их, начать было трудно.

— Так что? Время поджимает… — нетерпеливо напомнил Каландар.

— У русских уже, наверное, поднялась тревога… — начал-таки, хоть и издалека, Хамлаев.

— Да уж скорее всего… — согласился Каландар. — Тем более нужно спешить.

Шанияз делал вид, что размышляет вслух:

— Всем вместе нам спастись будет трудно.

— Это точно, — согласился Каландар, хотя никак не мог понять, куда клонит командир. — Если догонят — враз обе машины накроют… И что ты предлагаешь?

— Нужно разделиться, — решился Зульфагар. — Тогда хоть у кого-нибудь из нас будет шанс прорваться к нашим.

В этом был резон, признал Каландар. Он промолчал, выжидательно глядя на Хамлаева.

— Давай так, — преодолев первичную моральную преграду и начав говорить, Шанияз немного успокоился, рассуждал теперь четко и уверенно. — Ты забираешь ребят, — кивнул он на убитых, — и дуешь прямиком к границе. А я постараюсь увести вертолеты, если, конечно, они появятся, за собой. Мне самому будет оторваться легче. Ну а у тебя, соответственно, больше шансов проскочить…

Каландар, выслушав план командира, подвоха не почувствовал.

— А если «вертушки» рванут все-таки за мной? — деловито спросил он.

— Я специально задержусь вон за той скалой, — махнул рукой Хамлаев в сторону, куда уехал сбежавший «уазик». — Когда услышу, что они летят, поеду по дороге, да так, чтобы побольше пыли поднять… Да еще популяю по ним… К тому же они мнят себя слишком умными и решат, что мы не такие дураки, чтобы рвать когти прямо к границе. Они сначала тут по округе пошарят… Пока они разберутся, пока то да сё, у тебя будет шанс оторваться.

Звучало убедительно.

— А ты как же? — дрогнувшим голосом спросил Каландар.

— Да уж как-нибудь прорвусь, — с облегчением (разговор пошел в выгодном русле!) отозвался Зульфагар. — В крайнем случае машину бросим, а без нее в горах, сам знаешь, от “вертушки” спрятаться проблем нет… Главное — у меня с собой не будет трупов, а потому налегке и скрыться легче… Так что давай-ка по-быстрому загружайся — и вперед!

Растроганный таким благородством командира, Каландар на прощание сжатым кулаком в потрепанной, испачканной кровью Зангара, перчатке слегка стукнул его в плечо и побежал к боевикам, которые заканчивали забрасывать в кузова джипов мертвые тела.

— Так, ребята, все трупы быстренько перегрузить в одну машину!.. — скомандовал он.

— Зачем?

— Так надо. Без вопросов, быстренько!..

Командир группы спецназа «Мстители ислама» капитан Шанияз Хамлаев некоторое время смотрел ему вслед. Потом что-то проговорил сквозь зубы и поспешил за ним. Все получилось именно так, как он того хотел. Однако облегчения Зульфагар не почувствовал. Он знал, что благодарный взгляд товарища, которого он только что обрек на смерть, ему не забыть никогда.

А тех, кто правый путь избрал,

Бог увеличит правоту

И одарит благочестьем[3].

Так увеличь мою правоту, о Аллах, ты же видишь, что я избрал правый путь и действую Тебе во благо! А по этому пути не всегда возможно идти ровно, не спотыкаясь…

Аллах акбар!

Северная Осетия. Моздок. Авиабаза Минобороны России.

Калюжный — Соломатов — тревога — трагедия

Константин Калюжный с откровенным удовольствием взял свою большую, с отколотой кое-где синей эмалью, кружку, плотоядно облизнулся и, затаив дыхание, крупными глотками протолкнул в себя жидкость.

— Кгрха! — громко выдохнул он. — Клава, хорошо-то как!..

Он блаженно откинулся на обитую деревом стену предбанника. Немного подождал, что товарищ по предстоящей парилке подхватит анекдот, однако тот промолчал — громко сопел, возился с затянувшимися шнурками ботинок, которые никак не мог распутать.

Тогда Константин решил продолжить известный анекдот сам.

— Я не Клава, — сообщил он, довольно улыбаясь. И сам себе ответил: — А мне все равно хорошо.

Константин тут же набулькал себе из фляжки еще полкружки и с тем же наслаждением проглотил добавку. После этого двумя руками схватил запотевшую банку с водой и начал жадно пить прямо из нее, проливая студеную влагу на голую, покрытую крупными каплями пота, грудь.

— Не боисси, перед баней-то? — покосился на него Михаил. — Сердечко-то, не того, такую наглость стерпит?..

Он старательно ковырял нестрижеными ногтями тугой заскорузлый узел шнурков пропыленного ботинка, который (узел) никак не желал поддаваться его усилиям.

— Сам не боись, пяхота, — миролюбиво отмахнулся Константин. И тут же предложил: — Может, и сам того, дернешь маненько, для разминки?

Михаил мгновение колебался — уж очень вкусно выпил Калюжный. Но потом решительно покачал головой.

— Нет уж, я лучше потом, опосля того как.

— Ну, гляди… — не стал настаивать Константин. — Вольному воля, спасенному рай. — Снисходительно добавил: — Что вертолетчику во благо, то пехоте — смерть… Мы могем в любом виде летать. Или забыл уже?

Михаил отвечать не стал. Он облегченно вздохнул — один узел наконец-то поддался — и тут же принялся за другой. Как это получилось, что умудрился затянуть в узел оба шнурка?.. Впрочем, одевался-то сегодня рано утром в темноте, не хотелось будить остальных офицеров, спавших с ним в одной огромной комнате, потому и не стал включать свет. Вот и затянулись узлы, черт бы их побрал, в самом деле…

Что же касается того, забыл ли он ту историю, на которую намекал вертолетчик… Разве ж такое когда-нибудь забудешь?..

Это было еще в начале той чеченской кампании. Тогда в конце марта 1995 года военное руководство решило направить в отбитые у мятежников-сепаратистов районы республики группу журналистов для того, чтобы они посмотрели на войну воочию. Реальной целью того “медиа-десанта” было, понятно, основательно подзапоздавшее желание руководства страны и Вооруженных сил переломить настроение журналистов и, через их посредство, всего общества в пользу федеральных войск, которых пресса к тому времени пренебрежительно окрестила «федералами». Так получилось, что старшим в группе пишуще-снимающей братии, которую «вертушкой» доставили под Гудермес, оказался Михаил. Со склона хребта, который вытянулся вдоль железной дороги и шоссе, ведущих в сторону Дагестана, второй по величине город Чечни, в котором как раз происходила «зачистка», был виден как на ладони. Время от времени вдалеке, в так называемой Промзоне, вздымались к небу серые султаны разрывов «градовских» ракет, раскатистый звук от которых докатывался до хребта нескоро. Телевизионщики все это активно запечатлевали на пленку, фотокорреспонденты щелкали затворами своих камер, и все вместе они пытали воинов сводного батальона Псковской десантной дивизии, которые прикрывали действия бойцов Внутренних войск, занимавшихся «зачисткой» Гудермеса, о том, как им служится-воюется…

Для них, для журналистов, все было в диковинку. Одни снимали, как из вертолета прямо на расстеленный потрепанный, в лохматых дырках, брезент выкидывают буханки серого хлеба и как они, буханки, скатываются на прелую прошлогоднюю листву; фотокорр «Красной звезды» Миша Сидельников обнаружил первый, едва проклюнувшийся, весенний цветок и улегся прямо на сырую холодную землю, чтобы увековечить память об этом чуде природы; все вместе осматривали брошенные боевиками позиции и обнаруженный склад боеприпасов, который отступающие заминировали, а саперы успели обезвредить; смеялись над остроумной выдумкой десантников, которые на борту одной из боевых машин укрепили невесть откуда попавшую сюда табличку-указатель с железнодорожного вагона «Грозный Псков», стерев тире между названиями городов…

Командовавший взятием города генерал Александр Скородумов, которого — кто уважительно, а кто и снисходительно — за глаза называли «окопным генералом» за то, что он не отсиживался в штабах, а делил с подчиненными все трудности боевой обстановки, смотрел на журналистов с нескрываемой тоской. Ночью, по всем признакам, готовилось нападение на десантников с тыла, со стороны села Белоречье, где окопались боевики, а потому ответственность за эту шумную ораву ему брать на себя не хотелось.

— Может, вы на ночь не будете здесь оставаться? — пытался он уговорить Михаила.

Тому тоже не хотелось отвечать за гражданских «пиджаков». Случись что-нибудь с любым из них — вся ответственность ляжет на него, военного контрразведчика майора Михаила Соломатова.

— Ладно, вызывайте вертолет! — решил он.

Скородумов откровенно обрадовался. Журналисты же, во всяком случае, большинство из них, расстроились. Во всяком случае, делали вид, что расстроились. И в самом деле, кто знает, какие чувства они испытывали на самом деле? Быть может, только изображали недовольство, а сами рады-радешеньки, что кто-то принял решение отправить их вертолетом подальше от этой опасной вершинки…

— Миша, мы же отсюда такие репортажи сделаем! — наседали на Соломатова телевизионщики с канала НТВ. Они принимали его за своего армейского коллегу, не подозревая, что общаются с военным контрразведчиком. — Ведь такая удача подвернулась!.. Мы же сами за себя отвечаем!..

— Это вам только кажется, — ухмыльнулся Михаил. — Если будете на коне — обо мне никто не вспомнит, а случись что — ваше же руководство поднимет вой: кто лично виноват и что с ним делать… И потребуют подать им Ляпкина-Тяпкина…

Короче говоря, вертолет прилетел[4].

Вертолетчики были злые, как черти. Оказалось, они только собрались в баню, а их выдернули едва не из парной.

— Кто тут старший? — зарычал на оробевших журналистов командир экипажа.

Позднее Михаил с ним познакомился и даже подружился. Это и был Константин

Калюжный. Но это было позднее. А в тот раз даже ему, на что ко всему привычному человеку, стало не по себе под грозным взором командира экипажа.

— Я, — не стал запираться Михаил.

Калюжный смерил его тяжелым взглядом и процедил:

— Быть в готовности, скоро вылетаем…

Тут-то Соломатов и допустил ошибку, о которой затем пришлось здорово пожалеть.

— Слышь, командир… — отвел он Константина в сторону. — На вот тебе, к бане, чтобы не сердился.

Он протянул Калюжному банку водки. Тогда в Москве продавались такие жестяные баночки, по 0,33 литра. Удобные они были тем, что их никогда не подделывали (алкомафии заниматься этим было невыгодно — потому, наверное, их выпуск вскорости и запретили) и в дорогу такие брать было удобно: не бьются и тара почти ничего не весит.

— Спасибо, — уже мягче буркнул тот.

И ушел. Через несколько минут Соломатова отыскал борттехник вертолета.

— Вас командир вызывает, — сообщил он.

— Вызывает? — с нажимом переспросил Михаил.

— Ну, приглашает, — нехотя поправился борттехник.

В силовых структурах всего мира вообще очень болезненно относятся к подобным вещам: вызывать к себе офицера может только его прямой начальник. Любой другой, пусть даже генерал, и уж тем более другого ведомства, может только приглашать.

Оказалось, в салоне «вертушки» уже накрыт импровизированный столик, на котором одиноко торчала подаренная банка водки, а вокруг теснились небрежно, с зазубринами, вскрытые банки консервов и прочая немудреная армейская закуска — невесть откуда взявшиеся свежие парниковые огурцы, колбаса, толсто нарезанное размякшее серое сало, крохкий хлеб из полевой пекарни…

Поначалу Миша отреагировал на это вполне спокойно — ну что такое 0,33 на четверых здоровых мужиков, да еще при такой закуси? Но, как вскоре выяснилось, все получилось согласно известной шутке: «Сначала было пиво…». У вертолетчиков в «заначке» нашлась изрядная фляжка чистого медицинского спирта… А команды на взлет все не было — как потом выяснилось, «борт» должен был по пути забрать из Ханкалы известного всей стране генерала (не будем вспоминать его имя всуе и бередить душевную рану), у которого накануне погиб единственный сын-офицер и который прилетал позаботиться о его останках…

Короче говоря, пока ждали команду, прикончили и спирт. Вертолетчики заметно захмелели, разговаривали громко, начали вспоминать эпизоды из службы… Михаил несколько раз пытался напомнить им, что они «за рулем», но те только безмятежно отмахивались и наливали еще.

— В воздухе ГАИ пока не придумали, — раскатисто смеялся Калюжный. — Не боись, пяхота, доставим вас в лучшем виде! На всю жизнь запомнишь!

И ведь действительно запомнил — разве такое забудешь…

В конце концов, команда на старт последовала. Лететь предстояло прямо в Моздок, к счастью, не залетая за генералом.

Что это был за полет!..

Вертолет мчался над самой землей, едва не задевая передним колесом за поверхность. Он резко перепрыгивал через оказавшиеся на пути лесополосы, отдельные деревья и линии электропередач, причем, перепрыгивал так, что, казалось, трещала хвостовая балка. Геликоптер вдруг падал с обрыва к самой поверхности Терека, когда эта извилистая, со множеством рукавов, река оказывалась на пути. А потом вдруг свечой взмывал в синее небо…

Журналисты негромко поругивали вертолетчиков, особо, впрочем, не переживая: считали, что подобным полетом те мстят им за сорвавшуюся баню, свято веря при этом в их мастерство. И только Михаил, зная, сколько те «приняли на грудь», с замиранием сердца ожидал каждой их очередной выходки. А ну как что-нибудь не рассчитают в своих виражах!..

Нигде не ошиблись и доставили в Моздок и в самом деле в лучшем виде. Однако даже теперь, в жарко натопленной бане, и то Михаил почувствовал, как по телу прошелся холодок от тех давнишних воспоминаний.

…В конце концов поддался и этот узел. Соломатов скинул второй ботинок. С удовольствием стянул жесткие носки и безжалостно швырнул их в угол, где валялись какие-то тряпки. Предвкушая нынешнюю помывку, он специально зашел в магазин и купил пару новых. Наслаждаясь, пошевелил освободившимися от обуви грязными пальцами ног — за последние дни пришлось немало помотаться, а помыться все не удавалось.

И вдруг принял решение:

— А, ладно, уговорил, была не была, плесни и мне чуток.

— То-то же! — засмеялся Калюжный. — А то девочку нецелованную строит…

Он уже взялся за фляжку, когда дверь в предбанник распахнулась и в проем всунулась голова в форменной фуражке с «крылышками» на высокой тулье и жетоном дежурного на груди.

— Калюжный, Костя! Ты здесь?.. — обрадовался появившийся. — Хорошо, что я тебя нашел… Срочно на взлет!

— Чего? — летчику настолько не хотелось выбираться отсюда, что он решил понадеяться на то, что ослышался. — Мне же сегодня выходной дали — подмыться-подбриться!.. Ты же знаешь!

— На вылет! — перебил его дежурный. — Там что-то серьезное стряслось… Каких-то генералов раздолбали, — матюком разъяснил он ситуацию.

Голова дежурного исчезла. И только тогда Калюжный разразился длинной тирадой отборных ругательств.

— Опять из-за тебя баня срывается! — с досадой сорвался он на Михаила.

Какие-то генералы, которых где-то кто-то раздолбал, были, во-первых, далеко, а во-вторых, они были понятием отвлеченным, абстрактным. А друг, на котором можно сорвать злость — вот он, рядом сидит.

— Я-то тут при чем? — ошарашенный несправедливым обвинением, уставился на Константина Соломатов.

— A-а, при чем, не при чем… — махнул рукой вертолетчик и принялся натягивать комбинезон прямо на влажное от пота тело. — Как с тобой свяжешься, так обязательно баня сорвется, — уже более миролюбиво, стараясь придать голосу шутливые интонации, ворчал он. — Одно слово — пяхота…

Михаил, вздохнув, тоже принялся торопливо надевать свой «камуфляж».

— У сильного всегда бессильный виноват… — процитировал он по памяти дедушку Крылова.

— Ты-то куда собираешься?.. Тебя-то эти дела вообще никаким боком не касаются, — с завистливой досадой продолжал ворчать Калюжный.

— Да ну? — хмыкнул Михаил. — «Не касаются…», — язвительно передразнил он. — Да если я сейчас с тобой не полечу, ты ж меня потом вообще совсем с белу свету сживешь!.. Пошли, ас!..

Видя, что Константин влез в комбинезон быстрее, чем он натянул свой «камуфляж», ботинки Соломатов натянул прямо на босу ногу, без носков — старые, заскорузлые, надевать не хотелось, а новые, на немытые ноги, жалко… Даже завязывать шнурки не стал — просто небрежно заткнул их длинные концы за разлаписто оттопырившиеся берцы. Новенькие же, с необорванной еще этикеткой, носки так и остались дожидаться возвращения хозяина в предбаннике на лавке из обожженного дерева.

…Плохая примета, надо сказать…

Они выскочили из бани вместе.

— Не улетай без меня! — попросил Михаил друга. — Я только на КП заскочу…

Калюжный не ответил. Соломатов понял, что подождать вертолетчик его подождет, но только до разумных пределов — будет команда срочно вылетать, он полетит, специально для Михаила задерживаться не станет.

Константин поспешил к своему вертолету, стоящему на бетоне «рулежки» в общем ряду со своими трудягами-собратьями «Ми-восьмыми». Свой аппарат он ласкательно называл «Ми-шкой» — и Соломатову было приятно думать, что тут прослеживается ассоциативная связь с его именем…

Михаил быстрым шагом, едва не бегом, направился к башенке командного пункта с застекленным «фонарем» наверху. Нужно было точнее узнать, что же стряслось такое, что поднимают в воздух именно Калюжного. Здесь выходных как таковых не бывает, но время от времени летчикам, да и не только летчикам, всем офицерам давали отдохнуть — сходить в баню и побаловаться спиртным. И вызвать с такого полуофициального выходного человека могли только по причине очень актуальной.

Соломатову же быть в курсе происходящего полагалось по должности. Особенно если информация о разгромленной колонне и в самом деле верна — мог ведь дежурный и приврать что-нибудь, чтобы поторопить Калюжного, или сказать что-то не в полной мере соответствующее действительности, не разобравшись толком в ситуации…

На КП он сразу ткнулся в дверь с биркой «Посторонним вход воспрещен». По большому счету, Соломатов был здесь абсолютно посторонним. Однако его знали хорошо, а потому запретов для него не существовало.

В двери он столкнулся со знакомым офицером.

— Ты Калюжного не видел? — озабоченно спросил тот. — Его тут ищут…

— Он уже в «вертушке», — сообщил Михаил. — Его из бани вызвали, — счел нужным добавить он.

— Что значит быть лучшим летчиком полка… — с непонятной интонацией обронил знакомый и хотел уже идти дальше.

— Так что там стряслось-то? — остановил его Соломатов.

— Какие-то боевики на перевале Халам-Самбулак колонну вдребезги расхреначили, — покосившись на разномастную группу военных, толпившихся возле окошка диспетчера по полетам, негромко сказал тот. — А там — одни генералы… Море крови, куча трупов…

— Понятно…

Офицер кивнул и поспешил по своим делам. Михаил вошел в комнату дежурного. Собираясь в баню, он оставил здесь на хранение свой автомат.

По большому счету, оружие, тем более автомат, ему в командировке было абсолютно не нужно. Однако приказ есть приказ — в эти края летать только с личным оружием. Ну а коль уж прилетел со «стволом», никуда не денешься, приходится таскать его все время с собой. Особенно когда садишься в «вертушку», автомат нужно обязательно забирать — неведомо, куда вертолет полетит дальше, какую задачу получит экипаж по ходу дела. Вертолет — дело такое: можно вылететь на час куда-нибудь в соседний гарнизон за полсотни километров, а потом оказаться за тридевять земель и пробыть незнамо где невесть сколько времени. Направят в какой-нибудь Беташ-Юрт, и сиди там несколько суток, дергайся, переживай, что там с оружием!..

— Где Майданов? — спросил Михаил у дежурного, пока тот возился с замком сейфа, в который сунул укороченный «Калашников» Соломатова.

— На вылете, — отозвался тот. — Он по связи и сказал Косте лететь.

— Понятно…

Николай Майданов был старинным, еще по Афгану, знакомым Михаила. Здесь, в Моздоке, он командовал полком вертолетчиков. Невысокого роста, крепкий и подвижный красавец, Николай вообще был личностью уникальной. Еще за Афганистан он получил звезду Героя. В первую чеченскую кампанию оттарабанил на Кавказе по полной программе. Когда Басаев с Хаттабом вторглись в Дагестан, он был уже там. Именно Майданов сумел сделать то, что до него не удавалось никому — Николай на своей старенькой «восьмерке», на внешней подвеске, смог поднять в горы на немыслимую высоту гаубицу, чем по сути спас засевших там десантников…

«Если бы Коля был здесь, он бы полетел сам», — расценил ситуацию Михаил[5].

Но так как командира на месте не оказалось, лететь пришлось Калюжному — и в самом деле лучшему (после командира?) вертолетчику полка.

— Ладно, все, пока…

Соломатов схватил автомат, прищелкнул магазин и торопливо направился к выходу.

— Давайте, ни пуха… — напутствовал дежурный.

— К черту!

Еще издалека было видно, как медленно пошли по кругу лопасти несущего винта вертолета Калюжного. Хорошо, что Михаил знал, где именно тот стоит — с тех пор, как «вертушки», исходя из интересов секретности и безопасности, обезличили и на них перестали крупно рисовать номера «бортов», распознать их на расстоянии стало намного сложнее.

Только бы не улетел!..

Соломатов знал, что на подготовку двигателей вертолета к запуску, на их прогрев требуется какое-то время. Причем, для Ми-8, на котором летал Калюжный, этого времени требуется меньше, чем, скажем, для Ми-24, которого невесть за что окрестили «крокодилом». Но знал Михаил и другое — в случае внезапного тревожного вылета время подготовки можно несколько сократить. Понятно, что это нарушение инструкций, ну да только, как пелось в старой песне, «я жизнь живу не по учебникам…». Понимая это, Михаил побежал по кочковатому, покрытому выгоревшей травой и сухими шарами перекати-поля, замусоренному полю к «вертушке», винты которой уже слились в размытые мельтешащие диски. Над полем пронесся хлопающе-ниспадающий звук — машина была готова взлететь в любое мгновение.

Лесенка-трап была еще в пазах, борттехник стоял в проеме открытой дверцы, кричал что-то неслышимое за ревом двигателей и нетерпеливо махал рукой. Михаил и без того бежал уже из последних сил. Без разминки, по неровному полю, в хлюпающих незашнурованных ботинках на босу ногу, с автоматом в руке — к такому спурту он явно готов не был.

Добежав до вертолета, задыхающийся Михаил попытался с ходу взбежать по трапу. Но сил на это у него уже не осталось. Нога соскользнула со ступеньки и Соломатов с размаху упал, больно ударившись локтем о металл лесенки. Автомат отлетел в сторону и, звонко срикошетив от стойки колеса, шлепнулся в пересохшую траву.

— A-а, черт бы тебя побрал! — заорал раздосадованный внезапным вылетом, а потому очень злой борттехник.

Он одним махом спрыгнул на землю, подхватил автомат, помог подняться Михаилу и довольно бесцеремонно впихнул его в открытый проем. Взобравшись сам, с досадой швырнул укороченного «Калашникова» на небрежно свернутый валяющийся на ребристом полу брезент. После этого ловко выдернул из пазов лесенку-трап, втащил ее внутрь. Дальнейшее произошло одновременно: машина резко, с места, без обязательного контрольного зависания, пошла вверх, а борттехник начал закрывать дверь в разверзшуюся у него под ногами пропасть. Одно неудачное движение — пилота ли, борттехника или порыв ветра качнет вертолет — и прапорщик мог выпасть наружу…

Насколько же они все доверяют друг другу, — невольно оценил задыхающийся после пробежки, Михаил. Все: и Калюжный, и борттехник, имени которого Соломатов не знал, и правый пилот, которого звали Евгений, и… вертолет. Воистину — одна команда.

Константин обернулся через плечо со своего места, призывно махнул ему рукой. Михаил, все еще тяжело дыша, поднялся и, придерживаясь за переборку, подошел к летчику. Уже застопоривший дверь борттехник стоял рядом.

— Чемпиён! — насмешливо прокричал Калюжный, подражая неподражаемой героине «Покровских ворот» Маргарите Хоботовой. — Как бок? Побаливает?.. Это аппендикс…

— Иди к черту!

Все трое вертолетчиков довольно захохотали.

Михаил освободил проход борттехнику и уселся на левое место, между закрытой дверцей и огромной желтой бочкой с топливом. Выглянул в иллюминатор. Под брюхом вертолета быстро уплывали назад коробочки домов, утопающие в густой зелени садов. Промелькнули Терско-кумский канал, щебеночный карьер с замершим на дне экскаватором, широкая пойма извилистого, текущего несколькими руслами, Терека, железная дорога, шоссе со снующими туда-сюда машинами…

Моздок с хорошо видной отсюда телевышкой остался слева. Геликоптер мчался строго на юг.

Где-то там, на перевале горной дороги, попала в засаду колонна… Как они умудрились так классно подставиться, эти наши доблестные генералы?.. Какие умные головы готовили их поездку, если информация о ней перестала быть секретом для боевиков с таким временным запасом, что те успели организовать засаду?.. Не иначе, как их кто-то «заложил»… Кто? Кто знал об этой поездке?.. Похоже, предстоит серьезное разбирательство. Михаил к нему отношение будет иметь весьма опосредованное, конкретно этим случаем станут заниматься его местные коллеги, однако… Однако факт остается фактом: уже не в первый раз появляются серьезные основания подозревать, что из авиагарнизона происходит утечка секретной информации.

Впрочем, сначала нужно разобраться, что там и в самом деле произошло.

…Поначалу Константин вел машину над дорогой. Она, эта дорога, поражала отсутствием на ней движения.

Рассказывали, что ее сразу после войны, той, Великой, построили немецкие военнопленные. Построили как временную — первоначально она была рассчитана лет на десять эксплуатации. Однако сказалась немецкая добросовестность — дорога практически без ремонта обходилась почти сорок лет. Да и в дальнейшем здесь достаточно было лишь регулярно кое-где подсыпать щебенки… Так и делали, не считаясь с тем, что щебень брали на территории одной республики, а рытвины засыпали на территории другой — при советской власти все это было понятиями более чем относительными… Ну а потом пришли оголтелые товарно-денежные отношения. И дармовой щебень просто так отсыпать друг другу перестали, потребовали платить. Не помогли аргументы, что, мол, у соседей нет щебеночного карьера, что дорога позарез необходима обеим республикам, что они обе входят в состав России, что так было всегда, что соседям надо помогать…

Так и заглохла дорога — теперь по ней лишь изредка ездили, подпрыгивая на рытвинах, военные машины. Ну а трасса, по которой не ездит транспорт, выходит из строя куда быстрее, чем та, которая эксплуатируется на полную катушку.

Странное дело, если разобраться. В стране, где еще полтораста лет назад поэт писал, что «вязнут спицы расписные в расхлябанные колеи», и в которой поныне хорошие дороги в дефиците, мы позволяем себе роскошь терять уже имеющиеся трассы. На всю территорию государства, занимающее самую большую площадь в мире, у нас имеется всего 87 тысяч километров железных дорог и полмиллиона километров автомобильных, из которых всего 330 тысяч с улучшенным покрытием, в отличие от остальной Европы, где протянуто 156 тысяч километров железных дорог и 4 миллиона автомобильных. Вот такая арифметика-с… Воистину следует задуматься, кто мы: не то Евразия, не то Азиопа…

На ней-то, на этой полузаброшенной трассе, и поджидали «мстители ислама» московскую инспекцию.

…С высоты полета было хорошо видно, как прямая дорога, втягиваясь в предгорья, приноравливаясь к природному рельефу, начала причудливо петлять. Константин потянул на себя ручку шаг-газа, поднимая вертолет повыше. В горах, где прячутся боевики, для вертолета это чревато неприятностями — с любого склона может стартовать ракета, у которой шансов попасть в летящую тихоходную машину тем больше, чем та поднимется выше. Однако Калюжный решил, что в данном случае риск не только оправдан, даже необходим — чтобы не выписывать все замысловатые кривые дороги в поисках места, где произошла трагедия, лучше подняться вверх и попытаться разглядеть шлейф дыма, ориентируясь в дальнейшем по нему. А в том, что такой шлейф будет, он не сомневался — слишком много довелось повоевать, чтобы знать, как выглядит с высоты место, где автоколонна попадает в засаду.

Борттехник обернулся в салон, выразительно показал Михаилу на висящую на тросе «сбрую» — ремни, к которым при случае можно быстро прицепить парашют. Их, эти ремни надевают на себя заранее, чтобы потом, при опасности, одним движением карабинами прищелкнуть к ним лежащий под лавкой ранец с уложенным шелковым куполом на длинных стропах. Соломатов небрежно отмахнулся, мол, к чему все это — на самом деле не хотелось признаваться, что он не умеет облачиться в это устройство самостоятельно. Между тем Михаил знал, что если неправильно надеть «сбрую», в момент раскрытия парашюта от резкого рывка ремни могут попросту отщипнуть мужское «хозяйство»… Нет уж, лучше разбиться, чем стать транссексуалом (или безсексуалом?) поневоле.

…Вскоре и в самом деле далеко впереди стал виден черный колышущийся дымный султан — так чадят горящие скаты.

— Вижу дым, — сообщил он на базу. — Квадрат 34–92, по «улитке» 6… Или 9… Короче, на самой верхотуре перевала.

— Вас понял. Будь на связи, Костя.

— Да куда ж я от тебя денусь…

Вскоре достигли места расстрела. Вертолет на своем стремительно вращающемся винте завис немного в стороне от места побоища — близко подлетать не стали. Прежде всего, так лучше видно; а потом — на поле боя обязательно должны быть какие-нибудь следы бандитов, а потоки воздуха от лопастей могут их разметать, засыпать.

Даже с такого расстояния было видно, что бой тут произошел нешуточный. Ошметки вдребезги растерзанного «уазика» уже лишь слегка курились дымком; зато «газон» продолжал полыхать. Кое-где лежали обгоревшие трупы.

— Сволочи… — процедил сквозь зубы Калюжный.

— А что ж ты хочешь? Война, ё-мое, — философски заметил борттехник. — Сегодня ты, завтра тебя… — И спросил: — Что дальше делаем?

— В погоню, — решительно сказал командир. — Здесь мы все равно ничего уже не сделаем, сюда «броня» идет, там они сами без нас разберутся…

Он слегка повел ручку от себя. Висевший над полем боя вертолет поплыл над дорогой дальше.

— Где их искать-то? — проворчал Евгений — правый пилот. — Здесь в горах им спрятаться — как два пальца оросить.

Борттехник уже держал перед ними развернутую на нужном месте полетную карту.

— Здесь прятаться они не будут, — раздумчиво сказал Калюжный. — Знают ведь, что скоро тут все оцепят и начнут проческу. Значит, они должны рвать когти. Но куда?

— Как куда? — переспросил борттехник. — Конечно, к границе Чечни! Там и постараются укрыться, ё-моё!..

— Если они дураки, конечно, так и сделают, — согласился Константин. — А если нет?

— То есть как это нет? — для борттехника это было слишком мудрено. — А куда же еще? Тут всего-то и вариантов: по дороге назад, на Моздок, вперед на Назрань…

— Да очень просто, — нетерпеливо перебил его Константин. — Если они дураки, просто рванут в сторону границы, да и вся недолга — благо, тут мандех проходит…

— Какой мандех?

— Мандех — это высохшее русло реки, которая тут текла хрен знает когда… Старица, если по-русски. Не перебивай, вот он, — Константин показал висящим перед ним на пружинистом шнуре карандашом прерывистую черточку, прорезающую густую коричневую паутину гор. — Если же они не конченные дураки, то поймут, что мы поднимем вертолеты, которые начнут их искать в первую очередь именно в этом направлении…

— Вон и ответ на твои мудреные умозаключения, — перебил рассуждения Калюжного Евгений, показывая пальцем вниз.

Там на обочине дороги отчетливо были видны ребристые следы автомобильных покрышек, ведущие с дороги именно в сторону мандеха.

— Значит, дураки, — немного разочарованно протянул Константин.

В самом деле, всегда приятно придумать что-либо нестандартное, оригинальное, а потом получить подтверждение своей прозорливости.

— Ну что ж, пусть будет хуже для них, — сказал он и решительно повернул машину налево.

Теперь вертолет мчался сквозь горы, ориентируясь по серой каменистой ленте, змеящейся среди холмов. Протекавшая здесь в незапамятные времена вода проторила себе путь и тщательно отполировала камни, служившие ей ложем. И они теперь четко выделяются на фоне зеленовато-желтоватых “берегов” бывшей речки. Сбиться с пути при таком ориентире было попросту невозможно. Это чуть южнее, ближе к Большому и Боковому Кавказским хребтам, таких промоин становится больше и они редко бывают сухими — здесь, в отрогах хребта Пастбищного, мандех — надежный поводырь.

— Достанем, — уверенно проговорил Калюжный. — Как пить дать, достанем…

— Лишь бы они по пути где не свернули, — с сомнением проговорил правый.

— Раз к границе рванули, значит, не свернут, — возразил Константин. — Раз к границе свернули, значит, на скорость своей машины надеются.

Вертолет мчался над глубокой промоиной между двух высоких скально-холмистых склонов.

— «Полета второй», ответь «десятому», — раздалось в наушниках.

«Десятый» — позывной Майданова. Сегодня утром он улетел, кажется, куда-то в Дагестан. Так он что, уже вернулся, что ли? Или оттуда вызывает?.. Впрочем, командиру подобные вопросы не задают…

— Я «полета второй». Слушаю вас, — отозвался Калюжный.

— Здравствуй, Костя! — раздалось в наушниках. — Доложи обстановку.

— Добрый день, если он, конечно, добрый, — подчеркнуто буднично хмыкнул в ответ Калюжный, намекая на отнятый у себя выходной, и заговорил четко: — Преследую машину бандюков. Они уходят в сторону границы… Я их достану, командир, — прервал свой доклад Константин.

— Достанешь — не достанешь… Четко доложи, где ты находишься!..

— Вон они! — ткнул пальцем вперед правый.

Впереди действительно показалась легкая дымка, шлейфом поднимавшаяся из-за холма.

— Мы их нагнали, командир, — быстро доложил Калюжный. — От места боя строго на восток километров тридцать-сорок… Все, командир, атакуем!..

Он отключился.

И в следующий миг под вертолетом открылась низина, из которой струилась пыль.

— А, черт!..

Под брюхом геликоптера в панике разбегалась большая отара овец. Чабан в лохматой папахе стоял и смотрел вверх, прикрыв глаза от солнца сложенными козырьком пальцами руки. Вокруг отары метались несколько больших лохматых собак, стараясь сбить в кучу перепуганных подопечных травоядных.

…Убегающую машину они увидели через несколько минут — сразу все одновременно. Подпрыгивающий на камнях открытый джип мчался по промоине. Все трое пассажиров встревоженно смотрели в сторону вывалившегося из-за гор вертолета. Только водитель лишь оглянулся вверх и опять припал к «баранке». В кузове навалом лежали какие-то черные тюки.

— Будем останавливать! — крикнул Калюжный.

Он откинул предохранительную скобу и приготовился дать залп ракетами.

— Да ну их на хрен! — сказал борттехник. — Долбануть прямо по ним — да и вся недолга. А то возись потом…

— Сказал же: будем брать!

Распушив огненные хвосты, несколько ракет устремились вперед. Далеко по ходу движения машины взметнулись разрывы.

В ответ один из боевиков поднялся с места, схватил пулемет, примостил его на дуге, выгнувшейся над сиденьями, и открыл огонь в сторону нагнавшего беглецов вертолета. Понятно, ни о каком прицельном огне в этих условиях не могло быть и речи: машина подпрыгивала, петляла, объезжая ухабы и рытвины, сам пулеметчик вынужден был стоять согнувшись, в неудобной позе, левой рукой держась за ту же дугу… Однако любой человек, хоть изредка имеющий дело с оружием, тем более побывавший на войне, хорошо знает, что такое «дурная пуля» — в самой спокойной обстановке самый лучший снайпер может неожиданно промахнуться, зато в самой невероятной ситуации сделанный наугад выстрел человека, впервые взявшего в руки оружие, может для кого-то стать роковым. Кроме того, когда в тебя стреляют, чувствуешь себя очень неуютно, даже если и знаешь, что вероятность того, что «поймаешь» пулю, мизерная…

— По ним, Костя! По ним!..

— Будем брать, я сказал!..

Вертолет промчался над головами бандитов и заложил крутой вираж. Борттехник услышал сзади знакомый звук. Он оглянулся. Сзади Михаил, распахнув дверь и навалившись грудью на откинутую турель, короткими очередями стрелял из своего укороченного автомата куда-то вниз. Стрелянные гильзы вылетали из-под затворной рамы и, срикошетив от передней стенки салона, раскатывались по полу.

— Пристегнись! — крикнул ему борттехник. — Слышишь? Вывалишься, дурак…

Михаил нетерпеливо отмахнулся.

— Что там? — спросил слившийся с ручкой шаг-газа Калюжный.

— Твой друг в стрельбе упражняется, — насмешливо отозвался борттехник. — А «сбрую» не надел…

Константин выругался.

— Тогда надо поосторожнее… — подхватил правый. — А то еще вывалится, дурак…

— Так ведь и я о том же.

Михаил и в самом деле едва не вывалился из машины, когда она, оставив сзади отстреливающийся автомобиль, круто завалилась на бок для второго захода. Все же пристегиваться страховочным фалом при открытой двери необходимо. Вот он — обшитый потрепанным дерматином пояс на тросике — висит на передней панели. Да только возни с ним сейчас, когда вертолет опять заходит на цель…

— Сдаются!..

Борттехник мог бы этого и не кричать. Калюжный с правым пилотом уже и сами видели, что джип резко остановился и бандиты, бросая оружие и показывая, что больше не собираются сопротивляться, начали выбираться из машины.

— То-то же, суки! — удовлетворенно проговорил прапорщик. — Обделались со страху-то, ё-моё…

— Мало нас… — озабоченно отозвался Калюжный.

— Так я ж и говорил: «замочить» их нужно было сверху, да и все! — охотно подхватил борттехник. — При попытке к бегству и за оказание сопротивления…

У Константина и у самого было сильное желание дать залп по бандитской машине и тем самым разом избавиться от всех проблем. Но только он, как командир, не имел права так поступить. Он понимал, что бандитов нужно обязательно «повязать», что их обязательно должны допросить «где положено». Потому что такой налет «чечики» сами, без помощи кого-то из местных, работающих, скорее всего, либо на самой базе, либо в «силовых» структурах, совершить не смогли бы. Ведь даже о самом существовании «генеральской» колонны, о маршруте ее движения, о времени выхода — слишком о многом должны были заблаговременно быть проинформированы бандиты, чтобы успеть так классно подготовить засаду. Все это нужно обязательно выведать у пленных.

Кроме того, командир прекрасно помнил, что сзади, в салоне вертолета находился Михаил. А при нем руки Константина оказывались в значительной степени связанными. Потому что тот являлся сотрудником военной контрразведки. «Особистом» по-старому или, как их за глаза называют в армии, «молчи-молчи». Конечно же, если бы джип таки расстреляли, Миша подтвердил бы, что бандиты пытались отстреливаться. Однако он вынужден был бы сказать и то, что Калюжный не использовал все возможности для того, чтобы захватить их в плен живыми. Тем более, что теперь они подняли руки вверх, сдавались.

— Я остаюсь в машине, прикрою вас если что… А вы трое давайте все вместе к ним, — приказал Константин. — Страхуйте друг друга, свяжите уродов…

— Да ладно, не переживай, «дюдики» тоже смотрим и читаем… — отозвался Евгений, выдергивая из крепления свой автомат. — Пошли! — сказал он борттехнику.

Тот уже в предвкушении приключений возбужденно топтался в салоне.

Едва вертолет завис, коснувшись одним колесом склона, прямо из его чрева, без стремянки, на землю спрыгнули трое — Михаил, борттехник, правый летчик. Все трое с автоматами, они направились к замершим возле джипа троим бандитам. Шли быстро, стараясь поскорее отойти от вертолета, который упруго гнал винтами воздух.

Трое на трое… А ведь бандиты тоже вооружены, они не могут не понимать, что расстрел колонны им не простится… Правда, они не знают, что в «вертушке» остался всего лишь один член экипажа… Тем не менее, нужно с ними ухо держать востро — опыта воевать на земле, с использованием стрелкового и холодного оружия, у них несравнимо больше, чем у воинов небесного или бойца невидимого фронтов.

— Ты отойди чуть в сторонку, — громко, чтобы перекричать рев двигателей, показал рукой правый Михаилу. — Страховать нас будешь.

Тот предпочел бы более активную роль, однако теперь было не до препирательств.

— Понял.

Винты геликоптера мощно гнали воздух, заставлявший всех троих пригибаться и стремиться поскорее отойти от винтокрылой машины. Впрочем, это продолжалось недолго — едва вертолетчики и особист оказались на земле, «Ми-шка» оторвалась от поверхности и, приподнявшись, отплыла чуть в сторону, зависнув над густыми зарослями колючего кустарника. Оттуда, с высоты в несколько метров, Калюжный страховал действия товарищей. Удерживать вертолет в таком положении и управлять одному непросто, однако Константин рассудил, что так будет правильнее — держать под прицелом бандитскую троицу с высоты.

Соломатов отошел чуть в сторону. Вспомнив, что стрелял из вертолета, он быстро поменял в автомате «рожок». В старом еще оставались патроны, но лучше на всякий случай иметь полный… Это закон боя.

Вертолетчики направились к бандитам.

— Отойдите от машины! — скомандовал борттехник, показывая направление стволом автомата. — Шевелитесь, суки!..

Возле автомобиля лежали брошенные боевиками автоматы и пулемет. Оружие могло оказаться и в самой машине. Так что лучше было отвести их подальше от соблазна. Каландар с подручными беспрекословно подчинились требованию — они отошли от машины в указанном направлении шагов на пять и замерли с поднятыми руками, преданно глядя на стоящих перед ними вертолетчиков.

— Раздевайтесь! — опять скомандовал борттехник.

— Зачем? — удивился Каландар.

Это было первое слово, которое произнес кто-нибудь из бандитов после того, как они вынуждены были остановиться.

— Чтобы у вас оружия не осталось, — снизошел до объяснений вертолетчик. — Раздевайтесь, я сказал!

Каландар первый, а за ним и оба подчиненных начали стаскивать с себя разгрузочные жилеты, «камуфляж»…

Что-то было не так. Что-то происходило совсем не так, как должно было бы происходить.

Соломатов смотрел на то, как спокойно, без заметного волнения раздеваются бандиты. У каждого и в самом деле оказались спрятанные в одежде пистолеты и кинжалы — а они особого беспокойства не проявляют!

— Вот-вот, ё-моё, я так и знал!.. — довольный своей прозорливостью, между тем коротко хохотнул вертолетчик. — А теперь — еще десять шагов назад!..

Бандиты переглянулись между собой. Один из них, очевидно, старший, чуть кивнул головой. Полуголые люди дружно попятились к скале.

Они с готовностью попятились!.. Что-то не так…

А как бы ты сам, Михаил, поступил бы, окажись в подобной ситуации? Я бы…

Погоди-ка!..

Михаил вдруг отчетливо вспомнил, как он стрелял по прыгающему на камнях джипу. В машине тогда было ЧЕТВЕРО бандитов — водитель, один человек возле него, один стрелял из пулемета и еще один рядом с ним на заднем сиденье! Если бы в кого-нибудь из них попала пуля, его тело осталось бы в машине. А тут — дверцы джипа открыты и видно, что на сиденьях никого нет. И эти трое так спокойны, будто ждут чего-то, будто знают, что их вот-вот освободят…

Значит, этот четвертый из машины выпрыгнул! Выпрыгнул в тот момент, когда вертолет, промчавшись мимо огрызающейся огнем машины, разворачивался над горой и на какое-то мгновение потерял ее из вида. И этот четвертый… Этот четвертый сейчас сидит в кустах и целится в «вертушку»!

— Ложись! — заорал Михаил. — Не оборачиваться!..

Подчиняясь неожиданной команде, на землю рухнули все — и вертолетчики, и бандиты. Сам же Михаил повернулся к кустарнику и длинной очередью, веером прошелся по зарослям. Он не надеялся попасть в бандита — ему нужно было отвлечь боевика от вертолета, вызвать огонь на себя.

И он этого добился.

Михаил не успел расстрелять магазин, как из кустов в него ударила очередь. Боевики любят стрелять трассирующими пулями. И теперь было видно, как вылетающие из «зеленки» стремительные, едва заметные в солнечных лучах, светлячки один за другим гаснут, впиваясь в тело Михаила. Он даже несколько мгновений не мог упасть — пробивающие его насквозь пули подбрасывали тело, словно поддерживая его на весу.

Огонь прекратился внезапно.

— Ёбнть, Шайтан забери твою душу! — сразу на двух языках выругался сидевший в кустах бандит.

Поддавшись на провокацию русского, он потерял время и раскрыл себя. Умом-то он понимал, что тот попасть в него не может. Но это он понимал сейчас, когда что-то переиграть было уже поздно, а в первый момент, когда понял, что стреляют именно в него, отвлекся от вертолета и ответил огнем. Между тем вертолет в тот момент уже прочно сидел у него на «мушке»…

Бандит опять вскинул автомат и взялся на ручку подствольного гранатомета. Однако Калюжный не случайно считался лучшим вертолетчиком полка — иначе его не стали бы выдергивать из бани; реакция у него была, как говорится, будь здоров!.. Увидев, что происходит внизу, даже еще не осознав всей трагедии происшедшего, Константин едва не рефлекторно мгновенно увел вертолет на вираж. Так и получилось, что в момент, когда бандит спустил курок, машина резко ушла с прицела и граната «подствольника» взорвалась, ударившись в скалу далеко в стороне от цели.

— Ёбнть! — в полный голос заорал боевик, понимая, что теперь, после неудачного выстрела, он обречен. — Почему им так везет?..

Он прекрасно понимал, что зарядить в подствольник новую гранату не успеет. Однако сунул руку в подсумок за ВОГом.

Между тем вертолет мгновенно развернулся…

Со стороны это выглядело эффектно. И страшно.

Бока вертолета вдруг вспушились черно-огненными сполохами пуска неуправляемых ракет. Часть кустарника, где укрывался выпрыгнувший из машины боевик, вскипела обширным буруном разрывов. С такой высоты, под таким углом, с такого расстояния… Так стрелять нельзя. Но правила пишутся для полигонов — тот, кто свято придерживается их в бою, побеждает редко…

Первыми опомнились бандиты — все же они знали, что их товарищ должен что-то предпринять, для них фактор неожиданности играл роль в значительно меньшей степени.

Полураздетые, они, сначала Каландар, а за ним остальные, вскочили и бросились к оружию, которое побросали возле джипа.

…По сути вертолетчиков спасло лишь то, что они боевиков заставили так далеко отойти от их оружия…

— Стоять, гады!..

Это крикнул борттехник. Он, увидев движение врагов, еще не осознав, что произошло у него за спиной, столь же рефлекторно приподнялся, вскинул автомат и коротко нажал на спусковой крючок. Он стрелял не прицельно, просто в сторону рванувшихся к оружию бандитов. Но не попал ни в одного. Это только в кино бывает, что стрелок навскидку разит всех налево и направо… Да и не стремился он кого-то подстрелить… Услышав выстрелы, а возможно и свист пуль возле ушей, бандиты вновь рухнули на землю.

— Лежать, суки!.. — орал борттехник. — Всех замочу!..

Только теперь он позволил себе обернуться. Сзади на камнях лежал Михаил; даже одного взгляда с такого расстояния было достаточно, чтобы понять, что он мертв — настолько тело было истерзано пулями. Из зарослей кустарника кучерявился столб дыма, сквозь который кое-где коротко прорывались языки огня. И с неба опускалась грязнозеленая туша вертолета с закопченой бордовой звездой на борту.

— Встать!

Это уже скомандовал правый пилот. Полуголые люди, подняв руки, начали подниматься. Теперь в поведении бандитов отчетливо стал проглядываться страх. Потому что теперь они и в самом деле оказались пленными. И их судьба, даже сама жизнь с этого мгновения находятся в руках оставшихся людей, у которых только что погиб товарищ.

Слишком многих они сами убили, чтобы рассчитывать теперь на милосердие.

— Теперь нам звездец, — сумрачно прокомментировал ситуацию Каландар.

— Может, обойдется? — с нескрываемым страхом произнес щуплый водитель.

— А у нас обошлось бы? — зло оборвал третий. И тоскливо добавил: — Елинский Шанияз… Это он все подстроил…

Каландар ошеломленно молчал. На какое-то мгновение он даже забыл о том, что стоит под дулами автоматов, что только что был убит один из русаков, что в любой момент их могут расстрелять… Ведь и в самом деле, получается, что Хамлаев их классически подставил. Вертолетчики и в самом деле должны были первым делом устремиться к границе, потому что любой нормальный человек устремился бы туда же… Зульфагар просчитал ситуацию и подставил его, дурака Каландара, его команду, под удар вертолета. И он, старый опытный пройдоха Каландар, так легко купился!..

— А, гад!..

Каландар выкрикнул эти слова так громко, что их услышали все.

— Еще слово — и тебе кранты! — рявкнул принявший восклицание на свой счет борттехник. — Понял, гнида?

— Все-все, молчу, командир…

Теперь Каландар думал только об одном: лишь бы их не расстреляли на месте, тогда будет шанс остаться в живых. Ну а из «предвариловки», где бы она ни находилась, Аргун его вытащит — у него, известного в России криминального «авторитета», для этого возможностей вполне достаточно. В крайнем случае обменяет его на кого-нибудь — благо, в зинданах у него содержится вполне достаточно пленных… Если, конечно, захочет — Аргун тот еще деловар, его логику хрен просчитаешь… Да только теперь надеяться можно только на него, больше не на кого. Гнида Шанияз, так подставил, а еще кличку «Зульфагар» себе взял… Плохо, что идиот Салман замочил этого русака, ох, как плохо… Кретин, сбил бы «вертушку» вместо этого — все теперь было бы по-другому…

Каландар лихорадочно думал, что предпринять, чтобы их не расстреляли на месте. Однако ничего не придумывалось. Оставалось уповать только на Аллаха. Неужто ж он не придет на помощь его верным моджахедам, идущим по пути джихада?..

Ведь сказано же Пророком:

Те ж, кто уверовал и испытал изгнанье,

И на пути Господнем вел борьбу,

В том есть надежда на Господню милость —

Ведь Всепрощающ наш Господь и милосерд![6]

Ох, этот идиот Салман, Шайтан забери его душу в свои чертоги!

Чечня. Станица Хутор-Андреевский

Ибрагим — банда — Малика

С глубокого синего неба ярко сияло солнце. Оно словно пыталось предотвратить кощунство, которое должно было вот-вот свершиться на земле.

Только не под силу светилу разобраться в человеческих делах…

— Не делай этого, Ибрагим!

— Это почему же?

— Не делай! — упрямо повторил старик. — Так нельзя…

Ибрагим какое-то время молча смотрел на него.

Не то чтобы он вдруг засомневался в правильности того, что сейчас сделает. Вернее, не сам, конечно, а прикажет сделать подручным. Он не понимал другого: почему этот старик — чистокровный чеченец, пусть и не коренного, захолустного, тейпа! — пытается заступиться за русских. Его-то лично, старика-чеченца, каким боком касается все то, что сейчас здесь будет происходить?..

Со стороны они смотрелись словно иллюстрация к какой-нибудь пропагандистской газетной или журнальной публикации о контрастах жизни в Чечне. Просто, по-деревенски, одетый морщинистый старик в высокой смушковой папахе и поношенных мягких сапогах, с резной клюкой в узловатых натруженных руках, на которую он тяжело опирался — и высокий здоровенный сытый детина лет тридцати с небольшим в камуфляжной форме, весь увешанный оружием. За спиной старика робко теснились его односельчане, за жизнь и имущество которых он пытался вступиться. А по краям центральной площади станицы стояли сподвижники Ибрагима — такие же сытые здоровяки в камуфляже, так же обвешанные оружием. Они откровенно тяготились затянувшимся диалогом своего главаря со старейшиной.

— Ладно, дед, кончай трепаться! — чувствуя настроение подчиненных, наконец произнес Ибрагим. — Ты мне надоел.

Старик тоже ответил не сразу. Он попросту не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне.

— Здесь мои односельчане, — вновь заговорил старик — он все еще надеялся что-то доказать грозному пришельцу. — Мы всегда жили и работали дружно и вместе…

Он еще что-то пытался ему объяснить, говорить, что грабеж мирных жителей — это не по-мусульмански, что это противоречит исламу… Однако Ибрагим уже слушал его вполуха.

В толпе собравшихся сельчан он вдруг разглядел одну девушку. То есть девушек там было много. Но эта… Эта заметно выделялась среди всех своей красотой и статью.

Сейчас она станет его. А тут этот дед что-то бубнит и бубнит…

— Заткнись! — рявкнул на старика Ибрагим. — Как я решил, так и сделаю!..

Он попытался рукой небрежно отодвинуть деда в сторону. Тот не ожидал такой грубости и, зацепившись ногой за клюку, упал в дорожную пыль. Ибрагим равнодушно перешагнул через него и хотел направиться в сторону понравившейся ему девушки.

— Ах ты ишак облезлый!..

С неожиданным для его возраста проворством старик вскочил с земли и, размахнувшись, ударил Ибрагима клюкой по спине.

— Что такое?

Командир отряда практически не ощутил боли. Он даже не почувствовал себя оскорбленным. Он был попросту поражен происшедшим. Его, сильного, даже всесильного в этих краях, Ибрагима, ударили!.. И кто! Какой-то немощный старик. Причем, ударил его чеченец! Один из тех многих стариков-чеченцев, за которых он, Ибрагим, и его люди борются с русскими свиноедами!..

Ибрагим повернулся к старику. И зловеще улыбнулся.

— О, да ты, кажется, торопишься попробовать вкус вина, которое течет в источнике Зем-зем[7]? — спросил он деда. — Ну так я тебе сейчас помогу…

Аксакал, увидев эту улыбку, попятился назад.

— Ты не посмеешь… — забормотал он.

— Это почему же?.. — ухмыльнулся бандит. — Ты только что на глазах у всех ударил моджахеда, слугу Аллаха на земле, человека, который осуществляет священный джихад… А ты что сделал для Аллаха? За гяуров заступаешься?..

Старика уже держали под руки двое молодых подручных Ибрагима.

— Так я, говоришь, ишак? Слугу Аллаха, идущего по пути джихада, ты назвал ишаком? — надвинулся на него Ибрагим. — Ну так ты сейчас будешь бараном! — Он кивнул подручным: — Зарезать его!

А сам повернулся к толпе сельчан. Он знал, что сейчас будет происходить за спиной — сколько раз сам проделывал такое же. И теперь ему куда интереснее было наблюдать за реакцией тех, кто никогда раньше воочию не видел, как режут человека.

Обводя глазами толпу, наблюдая за выражением глаз согнанных сюда людей, Ибрагим наслаждался зрелищем. Этот парализующий волю ужас, который буквально струится от каждого из зрителей, сливаясь в один мощный поток, превращает скопище людей в безвольное стадо! Каждая отдельная единица этого быдла сейчас думает только об одном: согласиться на все что угодно, лишь бы только не оказаться на месте этого старика. И в то же время едва ли не каждого из них сейчас можно точно так же зарезать — и лишь очень и очень немногие из них, случись такое, попытаются активно сопротивляться! Буквально единицы, если повести их на закланье, осмелятся оказать сопротивление!

Что значит быть одним из охваченной общим страхом толпы!..

Воистину, люди из толпы сродни баранам! Вот они стоят, их много, куда больше, чем моджахедов! Если сельчане сейчас бросятся на бойцов Аллаха, они сомнут их, даже несмотря на то, что те вооружены… Тем более, что у многих из согнанных на площадь имеется свое оружие — полностью разоружить чеченцев не сумела даже Советская власть. Однако они не бросятся! Каждый из них сейчас думает только об одном: пусть режут кого угодно, лишь бы не тронули меня!

И чуть позже, когда моджахеды будут ходить из двора во двор, когда будут отбирать деньги, еду, вещи, когда будут избивать и насиловать — даже тогда никто из этого стада на станет сопротивляться!.. Ладно, пусть не никто, кто-нибудь, несомненно, попытается вступиться за свое жалкое имущество, за свою жену или девушку. Но это будут, во-первых, очень немногие, а во-вторых, сопротивляться станут не слишком активно, лишь для успокоения собственной совести, чтобы не довести моджахеда до желания тебя убить…

Ибрагим уже усвоил, насколько парализует волю к сопротивлению толпы такое вот демонстративное убийство одного из представителей этой самой толпы. Он и сейчас заранее планировал кого-нибудь убить. Правда, не старика-соплеменника… Ну да только тот сам напросился. Тем больше будут бояться его, Ибрагима!

В конце концов Аржи Эбиев в селе Первомайском Надтеречного района зарезал не просто страйшину — Селим-муллу! — и то ему все сошло с рук.[8] А тут простой старикан!..

Аллаху акбар!

Обводя глазами толпу, Ибрагим думал еще об одном. Все собравшиеся охвачены ужасом. И вместе с тем никто из них не отводит взгляда от происходящего. Смотрят, как завороженные. Толпа!.. Испокон веку она таращится на убийство, ходит полюбоваться на казни. Толпа всегда осуждала палача, а сама наблюдала за тем, как человека сжигали на костре, как его до смерти забивали камнями, как его голову отсекали гильотиной… Все-таки есть что-то привлекательное в том мгновении, которое отделяет человека живого от человека мертвого!..

Между тем молодые бандиты ловко опрокинули старика на спину. Один из них выхватил из ножен большой кинжал. Остро отточенное, тщательно отполированное лезвие ярко блеснуло на солнце. Бандит чуть поводил им, стараясь направить блик в глаза жертве.

— Погоди, — остановил его второй. — Он же мусульманин! Пусть помолится…

Они переглянулись. И поняли друг друга! Одно дело быстро, одним взмахом клинка, оборвать жизнь человека. И совсем другое растянуть этот процесс, довести жертву до того, чтобы она ждала роковой взмах кинжала едва ли не с облегчением.

— Что вы делаете? — раздался крик из толпы. — Остановитесь, мусульмане!..

— О! — довольно осклабился Ибрагим. — Кажется кто-то еще хочет попасть в руки моим мальчикам?.. Или кто-то желает заменить старика?.. Так это мы запросто!.. Ну давай, выходи сюда, если ты такой смелый!..

В толпе произошло какое-то движение. Очевидно, кто-то и в самом деле хотел выйти, однако его удержали. Ибрагим настаивать не стал — хватит убийства одного старика. Возникнет необходимость — потом можно будет зарезать еще кого-нибудь. В конце концов, само по себе убийство не самоцель, а лишь средство достижения цели!

Да и вообще, убийство единоверца-соплеменника… Пусть он и ударил тебя… Все же законы шариата…

Ибрагим ощутил, что у него в душе вдруг шевельнулось нечто… Нет, не раскаяние… Предощущение того, что он делает нечто такое, что не следует делать.

Но ведь не отступать же, в самом деле!..

— Ну чего вы тянете? — обернулся он на палачей.

— Да вот предложили ему помолиться, — ухмыляясь, отозвался один из них. — А он не хочет…

— Шакалы! — прохрипел старик. — Проклятие на вас!..

— Кончайте! — велел Ибрагим. — Пора браться за дело!

Оглядывая толпу, он опять увидел понравившуюся ему девушку. И теперь ему не терпелось поскорее затащить ее в дом или в кусты. Она словно снимала с него сомнения в том, что он поступает со стариком не по закону…

Молодые парни опять переглянулись. Кончать, так кончать! Жаль, конечно, что зрелище придется скомкать, да только ослушаться Ибрагима — себе дороже выйдет. Кроме того, повальный обыск в такой вот деревеньке — занятие и в самом деле интересное, сулящее прибыль и развлечения… Так что можно и поторопиться…

Один из них рывком перевернул старика на живот, прижал его коленом к земле и, схватив за волосы, запрокинул голову к спине. Второй рукой, в которой держал кинжал, поправил бороду жертвы, чтобы волосы не мешались.

— Проклятие на вас! — еще раз, обреченно прохрипел старик.

А сам и в самом деле торопливо зашевелил губами. Молился.

— Умри! Аллах акбар!

Отточенный клинок легко, с громким хрустом, вспорол горло. На дорожную пыль широко хлынула кровь. По толпе пронесся единый вскрик.

Можно подумать, что они, эти людишки, надеялись, что после удара клюкой старик мог быть помилован!..

— Бисмилля! — дурашливо произнес боевик, вытирая об одежду убитого кинжал.

Второму шутка понравилась — он громко расхохотался. Дело в том, что слово «бисмилля» правоверный обязан произносить, когда убивает животное, предназначенное в пищу. И теперь оно и в самом деле приравняло старика к барану!..

— Больше желающих нет? — громко спросил Ибрагим, а сам не удержался, чуть скосил глаза в сторону казненного.

Так и есть, отметил он про себя, все как он и предполагал. Тело старика сотрясалось в конвульсиях — уже практически мертвое, оно еще чувствовало боль и по-прежнему хотело жить.

У его подручных особым шиком считалось перерезать горло так, чтобы жизнь человека оборвалась не сразу. Тогда тело, из которого уже готова отлететь душа, еще долго корчится на земле, царапает ее, словно старается побыстрее забраться внутрь, разбрызгивая вокруг кровь… А случается и еще похлеще: кто-то пытается даже встать… Забавное зрелище! Сколько подобного насмотрелся за последние годы Ибрагим, даже скучно уже…

— Ну что ж, — громко сказал Ибрагим. — За дело, моджахеды! Все, что может послужить моджахедам и святому делу борьбы с неверными, принадлежит вам! Всякий, кто попытается воспрепятствовать моджахеду, тем самым пытается оказать сопротивление Аллаху, а потому может быть наказан любым способом вплоть до казни. Аллаху акбар!..

Кому что делать, он не указывал — подручные и без того хорошо знали свое дело. А потому Ибрагим сразу направился прямо к понравившейся ему девушке.

Она, судя по всему, уже давно почувствовала, что главарь выделил ее из толпы. И теперь, когда этот страшный человек, настолько равнодушно обрекающий людей на смерть, направился к ней, окончательно в этом убедилась.

Малика попятилась, стараясь укрыться от Ибрагима за спинами односельчан. Однако те, тоже смекнув в чем дело, подобострастно расступались, образовав коридор, стараясь, чтобы грозный глаз главаря банды случайно не пал на кого-нибудь из них.

— Ну куда же ты, красавица? — ухмыльнулся Ибрагим. — Постой! Я тебя не обижу…

Она остановилась. Смотрела на него исподлобья, с покорным страхом. Как затравленный зверек.

Ох и хороша!..

— Я чеченка… — тихо сказала Малика, изо всех сил надеясь, что это сообщение отрезвит главаря налетчиков.

Ибрагим словно споткнулся. Этого только не хватало! Что за день, в самом деле: только что по его приказу зарезали одного соплеменника, а теперь…

Убийство старика еще может проститься — в конце концов, тот сам поднял руку на воина Аллаха, а потому, если уж в самом деле припрет, можно будет откупиться от его рода за чисто символическую дииа — денежную компенсацию, в крайнем случае, как того требует Коран, назначить себе еще два месяца поста. А изнасилование чеченки… За это полагается по шариатскому суду 100 ударов палкой, а то и смертная казнь “через побитие камнями”… Статья 35 Шариатского уголовного кодекса. Впрочем, Шайтан с ним, с шариатским судом! Главное, что против насильника восстанет весь ее род, весь тейп!..

Чеченка… А не очень-то похожа… Может, врет, чтобы избавиться от него?.. Ладно, потом разберемся! Нельзя же вот так пасовать на глазах у всей толпы!

Кроме того, вряд ли в этой небольшой станице проживают представители какого-нибудь сильного тейпа. Так что очень маловероятно, что у девицы найдется какой-нибудь достаточно могущественный заступник.

— Ну и что, что чеченка? — громко сказал Ибрагим. — Это не освобождает тебя от обязанности материальной поддержки джихада!.. Каждый обязан по мере сил и достатка участвовать в джихаде! Где твои родственники? Веди меня в свой дом!..

— Не ходи, Малика! — неожиданно раздался из толпы юношеский крик.

Снова по людскому скопищу прошлась волна — на защиту девушки кто-то рвался.

Ну уж что-что, а этого вполне можно было ожидать. Чтобы у такой красавицы — да не было лихого джигита!.. Вот его-то как раз Ибрагим и не пощадит! Не сметь становиться на его пути, кто бы ты ни был!

Сквозь плотную стену людского коридора к девушке прорвался совсем еще молодой светловолосый парень лет семнадцати.

— Славик, стой!.. — несся ему вслед женский крик.

Славик! Русский! — возликовал Ибрагим. Этот факт многое ему спишет, даже если вдруг — во что он, впрочем, не верил — им займется Шариатская госбезопасность. Или, скажем, ее родня… Если чеченка связалась с грязной русской свиньей, тогда и она заслуживает наказания! Аллах акбар!..

Парень стоял набычившись, закрывая собой Малику и с ненавистью глядя на главаря бандитов.

— Не трогай ее!

— Сыно-ок!.. — надрывался голос из толпы.

Было очевидно, что мать этого безумца тоже выбежала б сюда, но ее удерживали односельчане. Вот только рот закрыть не могли.

— Не трогай!..

Славик очень хотел выглядеть мужественно и решительно. Однако это получилось у него нелепо и смешно. Он был мертвенно бледным, по лицу стекали крупные капли пота, его кулаки были сжаты, однако как-то нестрашно сжаты!.. Да и сам он, бедно, по-деревенски, одетый, худой и нескладный юноша, рядом с откормленным, добротно экипированным бандитом смотрелся неубедительно.

Ибрагим откровенно расхохотался.

— А то что будет? — издевательски спросил он. — А, щенок паршивой собаки?..

— Слави-ик!..

Бандит демонстративно шумно потянул в себя носом воздух, втягивая в себя содержимое носоглотки, собрал во рту побольше слизи и громко харкнул ею в лицо заступника. Белая и густая, похожая на сопли, она ляпнулась возле носа Славика, размазавшись на его губы. Того передернуло, он начал торопливо стирать плевок ладонью. На глазах обозначились слезы отчаяния, обиды и осознания собственного бессилия.

— Не трогай его, изверг!.. Отпустите меня!.. — по голосу чувствовалось, что мать пытается вырваться из удерживающих ее рук. — Оставь ребенка!..

Между тем Ибрагим шагнул к юному заступнику, взял его за воротник рубашки и легко швырнул назад, за свою спину. Парень упасть не успел — его подхватили шедшие за главарем подручные. Двое тут же ловко, без малейшего труда, завели руки Славика за спину, третий запустил свою руку в его волосы и крепко их сжал.

— Что с этим делать? — спросил кто-то из них у Ибрагима.

— Что хотите, — обронил тот.

Между ним и Маликой больше никого не было и судьба мальчишки его больше не волновала ни в малейшей степени. Он попросту тут же забыл о нем.

…Если бы только Ибрагим знал, чем грозит ему подобная забывчивость!..

— Ты против кого попер, русак траханный? — грубо и громко обматерил парня один из громил, увлекая того в сторону, чтобы не мешать главарю общаться с девушкой.

— А может еще не траханный? — с ухмылкой предположил другой.

— Так за чем дело стало?.. Организуем! — подхватил шутку третий. — Люблю иногда с мальчиками побаловаться…

Они загоготали. Несмотря на заломленные за спину руки и зажатые волосы, Славик, поняв, о чем говорят бандиты, отчаянно забился в их сильных руках.

— Не хочет! Значит, девочка еще!.. — потешались бандиты. — Ничего, разок попробует, в другой раз дергаться не будет!.. Да и наука тоже: не суйся, куда не следует — задница останется целой! Га-га-га!..

— Мусульмане, вы-то что молчите! — неслось из толпы надсадное. — Вы-то что молчите? Они же ваши единоверцы… Деда Таира убили, Малику изнасиловать хотят… А вы молчите?.. Один Славик заступился… А вы молчите?.. Да будьте вы прокляты со своим Аллахом!.. Сыно-ок!..

В другое время проклятие в адрес Аллаха (да простит Он, Ат-Тавваб, Приемлющий покаяние, правоверным то, что их уши услышали подобное богохульство!) ей не сошло бы с рук. Однако теперь бандитам было не до какой-то обезумевшей от горя женщины, тем более русской. Одни уже пошли по домам, грабить. Другие, всего несколько моджахедов, стояли поодаль, наблюдая, в качестве резерва, за общим порядком — вдруг все-таки кто-то попытается организовать сопротивление. Веселая троица потащила дергающегося в крепких руках, уже откровенно плачущего Славика куда-то в сторону.

А Ибрагим опять занялся Маликой.

Толпа вокруг начала быстро рассасываться. Каждый спешил к своему имуществу. Да и не хотелось становиться свидетелем очередного преступления. Крик матери Славика становился все тише — ее уводили, спасая от верной гибели, соседи.

— Так где же твои родные, красавица? — продолжал допытываться Ибрагим.

— У меня только один дядя, — видя, что за нее больше вступиться некому, обреченно ответила Малика.

— И где же он?

— Дома.

Главарь нахмурился.

— А почему он сюда не пришел? Я же приказал всем собраться!..

Надо будет запомнить этот факт! Потом, вечером, при разборе нападения, необходимо разобраться, кто из подручных не выполнил его приказ. И примерно наказать — своих тоже необходимо держать в страхе. Чтобы не расхолаживались и не забывали, кто среди них главный!..

— Он инвалид. Ходить не может…

А, ну что ж, тогда другое дело…

— Ну ладно, веди в дом, показывай!

Под взглядами немногих оставшихся на площади сельчан Малика и Ибрагим направились по одной из улиц. Она шла понуро, еще слабо на что-то надеясь. Он — с осознанием собственной власти над всеми этими людишками.

— Бедная девочка… — жалостливо проговорила русская женщина им вслед.

— Не тронет, — отозвался пожилой чеченец.

Он сказал это твердо и уверенно.

— У него ж ничего святого нет! — не согласилась женщина. — Бандит, он и есть бандит… Что ж его остановит?

Чеченец снова ответил громко — наверное, он сейчас убеждал не только, даже не столько эту соседку, сколько остальных, кто мог его слышать. В самом деле, начни потом разбираться в происшедшем родственники девушки, каждый вспомнит эти его слова и подтвердит, что он верил в благоразумие Ибрагима.

— Что остановит, говоришь?.. А кто у нее дядя? Ее дядя был ранен в девяносто пятом, когда воевал вместе с самим Басаевым!.. Нет, Ибрагим не посмеет ее тронуть!

— Ага, как же, станет твой Басаев заступаться за какого-то инвалида! — не согласилась женщина, но уже с некоторым сомнением. — Вон Тамарке Топчаевой он даже денег на лечение ребенка не дал. И когда у нее кафе сожгли, тоже разбираться с поджигателями-ваххабитами не стал… А у той ведь орден, «Честь нации» или какой там… Она ведь с ним, с Басаевым этим вашим, на Буденновск ходила, а он все равно ей не помог[9]. А тут — какой-то инвалид, — повторилась она. — Нет, не станет Басаев вмешиваться — слишком большой он теперь чин!..

— Все равно Ибрагим ее не тронет! — еще тверже заверил чеченец. — Он же мусульманин!..

Остальные молчали. Всем хотелось увериться, что с Маликой и в самом деле ничего не произойдет. Ну а себя в чем-то уверить — дело не такое уж и сложное.

А о Славике вообще ничего не говорили. Старались делать вид, что забыли. Его судьба была предрешена — и об это все знали. Не знали только, что ему предписана судьбой отнюдь не смерть…

Между тем в это время Славика неподалеку в чьем-то саду готовились насиловать. С него содрали штаны, завалили грудью на какую-то колоду… Юноша пытался сопротивляться, дергался, выл, захлебываясь слезами… Но этим только еще больше возбуждал бандитов.

— Не дергайся! — не выдержал наконец самый молодой из них, понимая, что его очередь будет последней. — Все равно не поможет. А то ведь убьем, нам нетрудно, и никто с нас не спросит за это, — он достал из кобуры пистолет и ткнул в лицо жертве. — А так хоть жив останешься…

Увидев перед собой оружие, Славик сдался. Он плакал, но теперь был готов на все.

… — Так где твой дом, красавица? — настаивал Ибрагим, перейдя на чеченский язык.

До сих пор он говорил по-русски.

Помимо того, что практически все чеченцы владеют этим, как не так давно говорили, «языком межнационального общения», русский вынуждены были знать приезжающие со всего света боевики-наемники. Никуда не денешься — должен же быть единый язык, который понимали бы все и в данном случае на эту роль больше всего годился российский. Что бы там по этому поводу ни говорили, но русский по-прежнему занимает пятое место в мире по числу людей, владеющих им.

Ибрагим уже знал, что не сможет устоять перед чарами этой девушки. И тем не менее по-прежнему испытывал некоторую неуверенность. Все же чеченка, а своих насиловать нельзя… И чего она не русская?.. Тогда и вопросов не возникло бы… А так — столько свидетелей видели, как он ее увел…

Но с другой стороны, сам себя уговаривал бандит, кто из них, свидетелей, будет знать, что здесь произойдет? Вернее, будут знать, во всяком случае, догадываться, все — а вот кто осмелится открыто об этом говорить? Не будет же она сама трезвонить об этом и поднимать шум! Все остальные из страха перед ним, Ибрагимом, будут молчать и делать вид, что ни о чем не догадываются. Во всяком случае, официально в суд на него не подадут, в этом нет сомнения. Ну а слух, как говорится, к делу не пришьешь. Шариатские суды забиты сейчас таким количеством разбирательств, что никто не станет педалировать ситуацию, если не появится официального обращения.

Рассуждая подобным образом, Ибрагим откровенно храбрился. Потому что знал: помимо суда шариатского официального, есть еще и суд просто шариатский, народный. Однако привычка к вседозволенности, уверенность в собственной неприкосновенности легко побеждали чувство осторожности. И этому он тоже отдавал отчет.

…Малика вела бандита в дом, надеясь теперь только на дядю. Уж тот наверняка сумеет поставить на место этого увешанного оружием громилу…

Тем более, рассуждала девушка, что аргументов в ее защиту имеется немало. У Малики в марте девяносто шестого в Орехово погибла практически вся родня. Тогда русские попытались взять штурмом этот небольшой поселок в предгорьях, однако отряд моджахедов (настоящих моджахедов, а не бандитов, подобных этим, которые только прикрываются именем Аллаха и джихадом) дал гяурам хороший отпор. Особенно досталось казакам, которые без нормальной разведки пошли в атаку и напоролись на минное поле… Не сумев взять поселок штурмом, русские начали расстреливать Орехово из пушек, из этих современных «катюш» или как они там называются, с вертолетов… Одна из бомб или ракет попала в дом, где жила семья Малики. Засыпанные в подвале, они погибли все — мать, обе сестры и младший братишка. Сама Малика уцелела только потому, что в это время находилась у соседей… Оба старших брата, которые с началом войны были мобилизованы в дудаевскую армию, домой так и не вернулись, где-то сгинули. Ну а отца она лишилась еще раньше — он работал в милиции, простым постовым сержантом, и его невесть кто и за что убил осенью девяносто первого…

Так и оказалась Малика у дяди, брата матери, который жил здесь, в некогда казачьей, а сейчас все более очеченивающейся, станице Хутор-Андреевский. До сегодняшнего дня девушка чувствовала себя здесь в полной безопасности, не допуская даже мысли, что в отношение нее хоть кто-то может совершить нечто постыдное. Она знала, что ее соплеменники-чеченцы нередко подкарауливают и, вывезя из станицы, насилуют русских женщин и девушек. Иногда об этом становилось известно, однако обычно жертвы шум не поднимали и в органы шариатской госбезопасности не обращались — все равно бесполезно, зато позора не оберешься. Малика к подобным поступкам относилась резко отрицательно, но вслух особенно не возмущалась. Прежде всего, после происшедшего в Орехово к русским вообще она испытывала неприязнь, а во-вторых, была убеждена, что уж с ней-то ничего подобного произойти не может…

И вот на же тебе! Местные русские парни и казаки никогда не смели ее обидеть, хотя и знали, что ее дядя и братья воевали на стороне Дудаева — русские вообще на редкость незлобливый и немстительный народ. Так неужто ж…

И никто — никто! — из земляков за нее не вступился! Только Славка, давно и безответно влюбленный в нее соседский паренек… Что с ним сделали? Убили, наверное, как старика Таира…

— Далеко еще?

Ибрагим уже с трудом себя сдерживал. Но не валить же эту молчунью прямо здесь на землю!.. А внутри, снизу, уже поднималась горячая волна, готовая захлестнуть разум. Слишком он привык, что любая его прихоть выполняется беспрекословно.

Малика толкнула калитку и шагнула во двор. Ибрагим торопливо проследовал за ней. Лишь на мгновение приостановился, оглянулся вдоль улицы. Она была пуста. Да только уж он-то знал деревню — за ними сейчас наблюдали множество глаз… Ну ладно, не множество — большинство людей сейчас заняты своими проблемами, пытаются защитить свое имущество — но то, что такие всевидящие глаза имеются, нет сомнения. Ну и Шайтан с ними!

…Дядя привычно полулежал в своем кресле и, кажется, дремал. На его худом землистом небритом лице навечно застыла кривая ухмылка — результат ранения и контузии. Правая нога у него отсутствовала выше колена и правая же рука была уродливо скрючена.

Услышав шаги, он встрепенулся, поднял голову, повернул ее видящим, левым, глазом в сторону калитки.

— Малика, девочка моя, что там… — зашамкал он плохо сросшейся челюстью, однако, увидев Ибрагима, замер.

Девушка же, увидев дядю, свою последнюю надежду, казалось, лишилась сил. Она подбежала к родственнику и тут едва не упала возле его кресла, ухватившись за изученную руку.

— Дядя, он хочет меня изнасиловать… — громко, едва не крича, сказала Малика.

— Что?

Ибрагим испытывал замешательство. В самом деле, он не ожидал увидеть и услышать такое…

— Но-но, спокойно, кто тут что про изнасиловать… — забормотал он. — Я только вошел…

— Что?.. Да я тебя… — не слушая его оправдания, пошел по лицу пятнами инвалид.

Он вдруг весь напрягся, выгнулся дугой, видящий глаз его выкатился, наливаясь кровью, изо рта густо полезла пена.

— Да я воевал!.. — рычал он сквозь брызжущую лохмотьями пену. — А ты…

Ветеран вдруг обмяк, торопливо сунул левую руку под кресло и вытащил оттуда… пистолет.

— Мою племянницу… — ему все никак не удавалось большим пальцем трясущейся левой руки сбить вниз «флажок» предохранителя. — Изнасиловать…

Было похоже, что он теперь ничего не понимал, кроме одного: стоящий перед ним человек хочет обидеть единственное дорогое ему существо, оставшееся на белом свете.

— Но-но, ты это прекрати! — попытался остановить его Ибрагим.

Он шагнул по направлению к креслу. И тут раздался легкий щелчок предохранителя. Инвалид ловко — чувствовался навык — взвел курок. Значит, патрон уже в патроннике — выстрел может грохнуть в любой момент… Начал поворачивать трясущийся в ослабевшей после припадка руке пистолет в сторону приближающегося врага…

Наверное, большинство людей удержалось бы от того, чтобы стрелять в инвалида. Ибрагим к таким не принадлежал. Увидев, что в его сторону поворачивается оружие, он привычно, едва ли не инстинктивно, выхватил всегда готовый к бою пистолет и выстрелил от бедра. Поставленный на автоматический огонь, тот дернулся дважды.

Они слились воедино, эти звуки: грохот выстрелов, чавкающий хруст разваливающегося черепа, скрежет опрокинувшегося инвалидного кресла, стук выпавшего из него мертвого тела с развороченной разрывными пулями головой и истошный визг девчонки, на которую брызнули осколки кости, ошметки мозга и струи крови ее дяди.

Малика сидела на земле и, сжав ладонями голову, отчаянно кричала, глядя на жуткий обрубок, оставшийся от последнего на белом свете родного человека.

— Заткнись! — рявкнул на нее Ибрагим, засовывая пистолет в кобуру и одновременно шагая к ней.

Девушка с ужасом оглянулась на бандита. Увидев, что тот направляется к ней, понимая, что теперь спасти ее уже не сможет никто и ничто, Малика вдруг перестала верещать. Все же она была дочерью воинственного народа…

Малика быстро огляделась. Вон он, пистолет, который выпал из руки дяди. Девушка метнулась к нему, даже упала, лишь бы успеть схватить оружие…

Однако было уже поздно. Подошедший Ибрагим ногой отшвырнул «ствол» в сторону. А сам наклонился и за волосы потянул Малику вверх, заставляя подняться.

— Не надо сопротивляться — лучше расслабься и получи удовольствие! — осклабившись, по-русски посоветовал он девушке.

Та, едва поднявшись, плюнула в его жирное бородатое лицо. Однако бандит только плотоядно осклабился.

— Давай-давай, трепыхайся, — ухмыльнулся он. — Так мне даже больше нравится…

— Попробуй только тронуть! — девушка пыталась вырваться из его рук. — Попробуй только!..

— И что тогда будет? — он наслаждался своей властью над жертвой.

— Я тебя убью!..

Он только расхохотался ей в лицо. И, схватив Малику за волосы, поволок ее в сторону дома.

— Отпусти! — она трепыхалась, однако вынуждена была подчиниться — было слишком больно.

— Обязательно отпущу. Только попозже, когда кончу…

Вдруг Ибрагим увидел валяющийся на земле матрас — Малика только сегодня утром вынесла его проветриться. Правда, повесить на забор не успела. Ошалевший от вожделения бандит молча швырнул девушку на него.

— Не тронь! Укушу…

Она торопливо засучила ножками, стараясь отползти от этого мерзкого мужчины.

— Кусай, если сможешь, — засмеялся моджахед.

Он наклонился, схватил Малику за ногу, рывком подтянул ее к себе. А потом задрал подол ее длинного платья и ловко натянул его девушке на голову. Схватив сильной ручищей тонкую материю, содрал с нее нижнее белье и, не обращая внимания на крики и трепыхания, всей своей увешанной оружием тушей навалился на свою жертву.

…Через несколько минут он уже натягивал штаны. Глядя на безвольно всхлипывающую Малику, которая, приподнявшись, старалась прикрыть наготу порванным платьем, на красное пятнышко, оставшееся на матрасе, Ибрагим, по мере того, как успокаивалось его возбудившееся мужское естество, начинал понимать, что свалял дурака, насильно лишив девственности чеченскую девушку. Да, через многие древние обычаи и традиции можно перешагнуть, можно закрыть глаза на какие-то устаревшие запреты, перевести их из зулюм (преступления) в мубах, то есть в разряд поступков, пусть и не поощряемых, но и активно не осуждаемых. Но есть непреложные истины, о которых забывать ни в коем случае нельзя. За это по всем законам — как шариатскому, так и просто человеческому — полагается суровый икаб, наказание.

А он сегодня забылся. И об этом станет широко известно. Обязательно станет. Такое не утаишь.

Знать бы хоть, какого она рода, какого тейпа… В любом случае, если будут спрашивать, то, что произошло, нужно будет все напрочь отрицать…

Шайтан! Как будто мало было на площади других баб — нужно было запасть именно на эту!

— Значит, так, — Ибрагим, небрежно отбросив в сторону обрывки ее белья, которыми подтерся, старался, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно. — В твоих же интересах, чтобы никто ничего об этом не узнал. — (Он вдруг вспомнил, что так и не узнал ее имя. Впрочем, теперь уже это и в самом деле было уже неважно). — Кто что будет спрашивать — я тебя не трогал. Ясно? А это тебе на похороны и поминки… — Он достал и бросил к ногам Малики несколько стодолларовых купюр. — Надеюсь, что если тебя спросят, ты скажешь правду, что твой дядя первым достал оружие и пытался в меня выстрелить… В общем, будь умницей и никто ничего плохого тебе не сделает. Поняла?

По большому счету, понимал бандит, девушку правильнее всего было бы прямо сейчас шлепнуть. Но только… Только она была чеченкой. Про изнасилование узнают или нет — еще неведомо, в крайнем случае можно будет попытаться отбрехаться. А про убийство — проведают несомненно.

Малика ничего не ответила. Она по-прежнему тихо плакала, не поднимая глаз на насильника. Ей было больно, ей было мерзко, ей было очень стыдно… Ибрагим еще немного постоял, потоптавшись, рядом, потом повернулся и ушел.

Деньги остались лежать на земле.

Доллары были фальшивыми — их специально печатали в Урус-Мартане для того, чтобы расплачиваться с рядовыми боевиками. Правда, качество печати было неплохим, так что для нищей станицы эти несколько купюр были целым состоянием.

Северный Кавказ. Восточнее перевала Халам-Самбулак

Калюжный — Каландар — казнь

Калюжный спрыгнул на землю, оставив вертолет бесхозным, с работающими двигателями. Это грубейшее нарушение всех мыслимых правил, да только теперь не до соблюдения инструкций.

Константин бросился к лежащему на камнях Михаилу. Он остановился перед телом друга — сразу было видно, что тому уже навряд ли чем поможешь. Соломатов лежал на спине, уставившись неподвижными, уже ничего не видящими, глазами в высокое синее небо. Кровь обильно струилась из многочисленных ран на груди, иссеченная пулями куртка была уже не в силах впитать ее всю, одна рука оказалась неестественно подогнутой за спину, другая, откинутая в сторону, по-прежнему сжимала рукоять автомата…

Обыкновенный человек, вынужденный прикасаться к трупу, испытывает чувство, сходное с брезгливостью. Калюжный исключением не был. К тому же, будучи вертолетчиком, он вообще редко близко сталкивался со смертью. Даже когда ему доводилось вывозить «двухсотых» из районов боевых действий, Константин старался лишний раз не выходить в салон…

Но тут было иное… Он молча опустился на колени, попытался приподнять запрокинутую голову Соломатова. В душе теплилась надежда — вдруг тому еще можно помочь?.. Крепко сжатые губы убитого приоткрылись и из уголка рта на руку Константина тонкой струйкой потекла кровь. Она не пузырилась — Михаил уже не дышал.

— Ну, уроды… — сквозь зубы процедил Калюжный. — Сейчас я вам…

Он схватил автомат, из которого стрелял Соломатов, потянул его на себя. Сжимавшая рукоять мертвая рука легко выпустила оружие — мышцы еще не успели остыть. Рукоять автомата оказалась теплой, чуть влажной от не успевшего высохнуть пота Михаила. Константин выпрямился во весь рост и тяжело посмотрел на пленных.

Высокий, сильный, перепачканный кровью, с автоматом со снятым предохранителем, он был страшен. Каландар почувствовал, что его подручные прижимаются к нему, стараются укрыться за его спиной. Да и сам он, будучи отнюдь не робкого десятка и не питая особых иллюзий по поводу того, как именно с ним могут поступить, ощутил, как напряглась на голове кожа — наверное, именно в подобные мгновения встают волосы дыбом.

— Эй, эй, командир, погоди… — словно пытаясь защититься от готовых впиться в него пуль, выставил перед собой раскрытые ладони с растопыренными пальцами один из боевиков. — Погоди, мы ведь сдаемся… Это ж не мы в него стреляли, командир…

— Мишку убили, суки… — передернул затворную раму автомата Калюжный; из выбрасывателя вылетел оставшийся в патроннике неиспользованный патрон и со звоном покатился по отполированным водой камням. — Перестреляю, уроды!..

— Командир, не надо!.. — едва не хором взмолились оба подручных Каландара.

Сам главарь молчал, исподлобья глядя на взбешенного вертолетчика.

— Успокойся, Костя, — вмешался правый пилот. — Раньше надо было это самое, с воздуха, а сейчас не надо… Мишку все равно не воскресишь… А этих, это самое, и в самом деле надо допросить…

Калюжный сдерживал себя каким-то сверхъестественным напряжением воли. Он был готов изрешетить этих троих ублюдков, но остатки сознания еще контролировали чувства. Калюжный вдруг подумал, что расстреляв этих троих, он не отомстит, а предаст Мишку, потому что тому они нужны были как раз живыми.

— Успокойся, Костя, — повторил Евгений, чувствуя, что командир готов сдаться и уступить.

Борттехник ждал развязки молча. Он и сам с удовольствием всадил бы в каждого из этих бандюков по десятку горячих пуль. Однако первым, без приказа, открывать огонь не решился.

— Ладно, — как-то вдруг сразу сник Калюжный. — Вяжите уродов — и в «вертушку».

— Как здрасьте, — согласился правый.

Константин понуро повернулся и зачем-то пошел к джипу. Ему хотелось хоть на что-нибудь отвлечься от происходящего. Правый пилот проводил его глазами и повернулся к полураздетым бандитам.

— Вон ты, — ткнул он пальцем в водителя — самого щуплого среди них, который и выглядел самым испуганным. — Это самое, подойди к вещам! — указал он стволом своего автомата на лежащую на земле одежду боевиков.

— Сейчас-сейчас, — торопливо отозвался тот.

Боязливо косясь на направленное на него оружие, он приблизился к груде «камуфляжа».

— Только смотри, ё-моё, без глупостев, — строго предупредил его борттехник. — А то пукнуть не успеешь, как отправишься на свиданку с Аллахом. Там тебя уже заждались.

— Так это ж ему будет в кайф, — хмыкнул правый пилот. — Ему ж прямая дорога в рай откроется, если мы его сейчас это самое, «замочим». Он же только о том и мечтать должен, чтобы побыстрее от руки неверного это самое… Ему ж еще семьдесят родственников можно будет с собой в рай по блату устроить, если он в бою с неверными пулю, это самое, схлопочет…

— Что делать-то? — осторожно перебил его тираду боевик.

— Выдергивай из всех штанов ремни! И, это самое, побыстрее!..

— Сейчас-сейчас…

Щуплый боевик начал дрожащими руками извлекать из петель ремни…

Между тем Калюжный подошел к джипу и заглянул в кузов. Там вповалку лежали трупы — именно их он с высоты принял за какие-то тюки. Все черные, одни сильно обгоревшие, другие просто закопченные. У одного был жутко разворочен живот, из которого выпирали сизые склизкие внутренности, у другого изо рта вывалился распухший, сухой, в бурой застывшей кровавой пене, язык…

— Молодцы, ребята, — со злорадством проговорил Константин, имея в виду тех, кто завалил этих бандитов. — Сами погибли, так хоть не за просто так…

Он знал, насколько трепетно относятся чечики к тому, чтобы убитые были похоронены честь по чести. А потому решил просто поджечь машину с телами этих бандюков. Не тащить же их с собой, право слово!..

Правда, сообразил он тут же, их нужно сначала обыскать и забрать какие у них найдутся документы, блокноты и какие есть бумаги. Мишка не раз рассказывал, сколько полезного контрразведчики узнают по содержимому карманов убитых. Например, каким образом этим уродам в руки попадают чистые бланки новеньких российских паспортов… Да и те же рации, оружие… Трофеи, коротко говоря.

Мишка… Убили, сволочи…

Притрагиваться к мертвым телам было противно. Тем более к вражеским. И уж подавно к столь изуродованным… Константин даже засомневался: да стоит ли вообще возиться с этими документами, в самом деле? Ну узнают наши, что тут были боевики какого-нибудь спецотряда имени Рузъебая Хренбабаева… Ну и что это даст?.. Даст, пресек он предательскую мысль. Потому что если лично он узнает, какой отряд здесь действовал, кто им командовал, впредь будет отслеживать малейшую информацию по этому подразделению и всякий раз станет сам напрашиваться на полеты для нанесения бомбоштурмовых ударов по собратьям этих обгадившихся от страха сволочей, что стоят сзади. И уж не промахнется, будьте уверены, и никакой Аллах с Магометом в придачу вам не помогут, уроды!..

Внезапно что-то привлекло внимание Константина. Среди черных или с проседью волос убитых он увидел светлую седоватую мягкую прядь. У «чечиков» он подобных не видел. Неужто наемник или доброволец-европеец? Или какой-нибудь инструктор… Калюжный знал от покойного Михаила, как охотятся сотрудники органов военной контрразведки за малейшей информацией об этой категории боевиков.

О том, что среди чеченских бандитов много иностранцев, известно широко. Тут имелись и всевозможные арабы, и пакистанцы, и турки, и афганцы… Выходцы едва ли не из всех республик разваленного Советского Союза — плохо им, сволочам, жилось тогда… Однако в руки военнослужащих федеральных войск кто-нибудь из них попадал исключительно редко. Если вообще попадал — Константин о таких случаях вообще не слышал[10].

Калюжный уронил автомат под ноги, сноровисто откинул задний борт. Схватил за одежду и, спугнув несколько мух, невесть откуда уже слетевшихся на свежую мертвечинку, бесцеремонно скинул на землю труп боевика, под которым разглядел светлые волосы — зацепившись ногой за какую-то веревку, тот так и остался висеть с борта, упираясь головой в землю. Сам же Константин опешил, увидев на убитом темнозеленый, в зигзагах, погон с генеральскими звездами.

— Не понял, — тихо сказал он сам себе.

Вертолетчик ухватился за этот погон и потянул тело к себе. Тяжелое, уже остывшее, оно поддалось с трудом. Константин поднатужился и перевернул его лицом вверх. И отпрянул.

— Волков? — ошеломленно воскликнул Калюжный. — Сергей Викторович?

Этого удара он уже выдержать не мог.

Калюжный повернулся к стоявшим у скалы боевикам. Щуплый уже закончил связывать руки угрюмому Каландару и дрожащему от страха второму подручному.

— Эй, ты, урод! — крикнул ему вертолетчик. — Слышишь меня?.. Ну-ка сюда, бегом!

— Сейчас-сейчас…

Щуплый дернулся было выполнять команду, но тут же замер, испуганно уставившись на борттехника, которого боялся больше остальных. Боевик не знал, выполнять ли команду стоявшего возле машины офицера.

— Давай-давай, в темпе вальса, — разрешил прапорщик. И громко спросил: — Что там, командир?

Калюжный не ответил. Подбежавшему бандиту он кивнул на труп генерала.

— Бери и тащи в вертолет.

— Сейчас-сейчас…

— А кто там, командир? — спросил правый пилот, косясь в его сторону и в то же время стараясь не упускать из вида бандитов, стоявших под скалой.

— Генерал Волков, — глухо отозвался Калюжный.

— Кто? — не понял товарищ.

— Волков. Ты его не знаешь… Потом расскажу… Я с его сыном когда-то дружил…

Константин уже принял решение, что делать дальше. Он молча шел рядом со щуплым боевиком, который, кряхтя, тащил на себе мертвое тело. Смуглый голый торс чеченца блестел от пота, по его лицу катились крупные мутные капли, одна из которых зависла на кончике носа — эта капля ему мешала, однако, опасаясь уронить убитого, он не решался отнять от трупа руку и потому старался время от времени сдуть ее. Босые ноги бандита подгибались от тяжести…

— Попробуй только уронить, — сквозь зубы подтвердил опасения “носильщика” Калюжный. — Урою, урод!

— Сейчас-сейчас…

Наконец они дошли до ревущего двигателями вертолета. Трап остался внутри и бандит приостановился, не зная, что делать дальше. Потом он поднатужился и, чуть присев, из последних сил рыком вбросил мертвое тело в открытый проем. Было слышно, как громко ударилась голова убитого о металл лесенки.

— Что ты делаешь, гад? — Константин коротко двинул металлическим откидным прикладом автомата в зубы боевику.

— Сейчас-сейчас, — с готовностью откликнулся тот.

— Что ты заладил, как попугай: «сейчас-сейчас»? — обозлился Калюжный. — Слов других не знаешь?

Однако того заклинило напрочь:

— Сейчас-сейчас…

— Пошел к своим! — рявкнул Константин. — Слышишь, урод?

— Сейчас-сейчас…

Офицер начал поднимать автомат и боевик, бормоча свое «сейчас-сейчас», попятился от него по направлению к скале.

— Я так понимаю, что ты тут главарь? — в упор глядя на Каландара, спросил Калюжный.

Если бы Хамлаев так не подставил его, Каландар ответил бы иначе. Однако Зульфагар сознательно обрек его если не на смерть, то на плен. А потому Каландар считал себя свободным от каких-либо обязательств перед командиром отряда “Мстители ислама”.

— Нет, не я, — с вызовом глядя в глаза офицеру, сказал он.

— А кто тогда?

— А он уехал на другой машине. И в другую сторону. Вы его упустили.

Вертолетчики переглянулись.

— Значит, вы нас, это самое, специально отвлекли, чтобы спасти главаря?.. — недоверчиво уточнил правый пилот. — Скажи на милость, какое благородство…

Бандиты молчали. Не говорить же этим гяурам, что Зульфагар их попросту подставил.

— Ну ладно. Это не наше дело, — нетерпеливо вернул разговор к интересующему его вопросу Калюжный. — А как его зовут, этого вашего главаря?

— Зульфагар, — ответил Каландар. — Шанияз Хамлаев по прозвищу Зульфагар. Командир спецотряда «Мстители ислама».

— «Мстители ислама», говоришь? Ну что ж, значит, знаете, что такое месть… Так вот, «мстители», я передумал. Мы не повезем вас с собой. Мы вас тут положим.

Каландар переглянулся с подручными. Один из них смотрел сумрачно, обреченно, шевеля губами, наверное молился. Второй, щуплый водитель, который относил тело убитого генерала в вертолет, казалось вот-вот расплачется — его колотила крупная нервная дрожь, тряслась челюсть, по которой тонкой струйкой стекала кровь из разбитой прикладом Костиного автомата губы, глаза набухали влагой; он уставился на русского офицера с собачьей преданностью, словно еще на что-то надеясь.

— Ну так стреляй, чего ждешь? — угрюмо уставился на врагов и Каландар. — Или ждешь, что мы пощады просить будем?

— Так уж и не будете? — страшно ухмыльнулся Калюжный. И тут же сам ответил: — Еще как будете!.. Потому что вы не знаете, какую муку я вам придумал.

Каландар презрительно сплюнул на землю. У него это получилось с трудом — во рту пересохло и слюны почти не было.

— Ты, боевой офицер, будешь нас пытать? — с вызовом спросил он. — Хорошенькое дельце…

— Заткни свое хайло! — прикрикнул на него борттехник. — А то я сам тебе его заткну вот этой штукой, блин горелый! — Он показал Каландару автомат. И тут же сказал Калюжному: — Командир, давай кончать, а то мы что-то долго тут засиделись…

Константин кивнул ему: мол, я сам знаю, что делать. А сам опять обратился к Каландару.

— Ты прав, яйца крутить или кол в задницу вгонять тебе я не собираюсь. Но только то, что я придумал, будет еще похуже…

— Да что же хуже смерти от руки такого пидара, как ты, может быть? — Каландар постарался произнести эти слова как можно с большим презрением.

— Что может быть хуже? — переспросил вертолетчик, игнорируя оскорбление. — А вот что. Сейчас я тебя шлепну, потом поднимусь на «вертушке» в воздух и влеплю НУРами вон по тому выступу, — показал он вверх.

Каландар невольно взглянул по направлению пальца. Там, прямо над ними, навис исполинский каменный козырек.

— Ну и что? — не понял он.

— А и то, — скривился в усмешке Константин. — Вся эта громадина рухнет на тебя и ничего от тебя не останется. И от этих двоих уродов тоже. Да и от машины с твоими братками, которые отдыхают в кузове. У вас, гадов, даже могилы не будет. Вы просто исчезнете. У вас не будет даже могилы, — зачем-то едва ли не с наслаждением повторил Калюжный. — По вам нельзя будет даже поминальную молитву прочитать, потому что никто не будет знать, в самом ли деле вы погибли или слиняли куда-нибудь… Или в плен попали, где вас наши зэки придушили потихоньку… Ваши матери и вдовы не смогут рассказать вашим детям о том, какие храбрые у них были отцы… — Он говорил горячечно, сумбурно, не совсем складно, в какие-то моменты противореча сам себе. — Погоди, урод, не перебивай, я еще не все сказал… Так вот, а потом я найду какой-нибудь способ сообщить вашим, что перед смертью ты на коленях просил у меня пощады, что ты вафлю мою глотал, а вон тот плюгавый тебя в задницу отодрал, лишь бы только чтобы я тебя отпустил…

— Грязная свинья! — рванулся к Калюжному Каландар. — Я тебя сейчас…

Он споткнулся и с размахом упал лицом вниз — связанные за спиной руки не позволили хоть немного смягчить падение. Чеченец крутнулся, повернулся на спину. Его лицо было мелко иссечено камешками, из носа часто закапала кровь.

— Ты не мужчина! — орал он. — Развяжи мне руки и тогда посмотрим, кто у кого вафлю глотать будет!..

— А их ты тоже в честном бою убил? — кивнул головой в сторону перевала Калюжный. — А в Буденновске за беременных женщин вы по-мужски прятались? А в Мекенской Сашку Храмова по-мужски в Тереке со связанными руками утопили? А в Чернокозово девчат наших по-мужски насиловали? А в Урус-Мартане офицеру МЧС, который вам же, уродам, хлеб привез, голову пилой по-мужски отпилили?.. Нет, урод, развязывать тебя и устраивать с тобой дуэль я не буду. А шлепнуть, как поганую собаку — шлепну!.. И рука не дрогнет. Потому что таких как ты надо уничтожать!.. Как тебя звали-то при жизни?

— Свинья! — извивался на земле Каландар.

Поняв, что подняться ему так и не удастся, он опять попытался плюнуть в Калюжного, но плевок у него вновь не получился.

— Надо ж, какие у вас имена бывают, — скривил губы, стараясь обозначить усмешку, Константин. Он вдруг почувствовал, что еще немного — и не сможет выстрелить в лежащего перед ним безоружного человека. А потому он резко оборвал сам себя и торопливо проговорил: — Ну ладно, прощай!

Он коротко нажал спусковой крючок. Несколько выпущенных почти в упор пуль впилось в сухое смуглое мускулистое тело. Каландар выгнулся, напрягся, захрипел, выпучив глаза, засучил босыми ногами… А потом вдруг сразу обмяк, вытянулся на камнях. Губы его шевельнулись, словно хотели еще что-то сказать, но что именно — никто не услышал. В уголках рта появилась кровавая пена. Было видно, как на его глаза наползли веки, закрывая их навсегда.

— Его Каландар звали, — торопливо заговорил щуплый. — Вы нас не…

Его слова заглушила очередь, которую дал давно ждавший этого момента борттехник. Замочили бы этих ублюдков еще с воздуха — да и все! А то командир такую бодягу затеял — с тоски помрешь… Вообще всех бы их, чечиков, к одной стене — и из пулемета! А то разводим церемонии…

А со скалой командир здорово придумал… Во картинка будет!.. Жаль кинокамеры нету — на всю жизнь была бы память.

Калюжный стоял над тремя мертвыми телами. Казалось бы, он должен сейчас чувствовать себя удовлетворенным. Он отомстил за Мишку, за генерала Волкова, покарал бандитов, которые расстреляли нашу колонну. Однако радости от содеянного Константин не испытывал. Ладно, заповедь «Не убий!» на войну и военных не распространяется. А вот как быть с «не убей безоружного»? Или «лежачего не бьют»? Как быть с представлением о милосердии?..

— Не казнись, Костя, — негромко сказал правый пилот. — Если мы с тобой когда-нибудь им попадем в руки, они так легко не дадут нам умереть. Кастрируют и, это самое, заставят собственные яйца сожрать… Пошли, пора уже…

Не отвечая, Калюжный наклонился, быстро ощупал карманы сваленной в кучу одежды и экипировки боевиков. Бумаги, которые он находил, не глядя, засовывал в карман комбинезона, чтобы потом отдать особистам — они лучше смогут разобраться что в них и к чему. Наконец нашел, что искал — рацию.

— Собери оружие! — велел он борттехнику.

Карманы мертвых боевиков, которые лежали в кузове джипа, Константин решил не обыскивать — все равно, что там было, скорее всего, сгорело или залито кровью так, что ни черта не разберешь! Ну их к черту!

— Понял, командир, — с готовностью отозвался тот. — Дерьмо вопрос.

Оружия у бандюков оказалось много, а значит кое-что из «стволов» можно будет потихоньку оставить себе. Прапорщик уже давно мечтал прикарманить себе парочку пистолетов, а еще лучше укороченных автоматов с патронами — на «гражданке» сейчас такое творится, что лучше из армии увольняться вооруженным. Да и «загнать» при случае можно будет — «стволы» нынче в цене.

Калюжный отошел чуть в сторону от товарищей, включил рацию.

— Эй, Зульфагар! — сказал он в микрофон, надеясь, что рация настроена на нужную частоту. — Отзовись, Зульфагар, или как там тебя!.. Слышишь меня?

Хамлаев отозвался тотчас — очевидно, он уже давно с нетерпением ждал вызова.

— Я слушаю, — донес эфир. — Кто меня вызывает?..

— Это неважно. Просто русский офицер… Я хотел сказать тебе, тварь, что мы замочили всю твою банду. Понял?

— И Каландара? — почти мгновенно спросил Шанияз.

— И Каландара, — подтвердил Калюжный. — Ты остался последним. — Он мгновение поколебался и добавил: — Они отбивались до последнего, нашу «вертушку» чуть не сбили… И моего друга убили… Так что имей в виду, что теперь я лично буду за тобой охотиться. У тебя теперь личный кровник появился. Понял, тварь?

— Испугал ежика голой задницей, — откровенно, без тени рисовки, расхохотался Зульфагар. — Смотри, как бы я тебя самого на кол не посадил…

— Ладно, хватит! Я отключаюсь…

— Погоди-погоди! — попытался остановить его Шанияз. — Ты хоть скажи, как тебя зовут!

— У Каландара спросишь, когда встретишься с ним, — оборвал Константин и, не выключая, отшвырнул что-то кричавшую рацию в сторону.

— Экипаж, по коням! — крикнул он подчиненным.

Они ловко, хотя и без стремянки, помогая друг другу, вскарабкались внутрь. На ребристом полу лежали два трупа.

Экипажу уже не раз доводилось возить «двухсотых». Однако раньше это были тела абстрактных людей, которых было просто жалко, как и любого другого покойника. Но тут… Перед Калюжным лежали Мишка и Волков.

Он наклонился и набросил на них брезент. Хоть не простыня и не саван, но все-таки…

Вертолет круто пошел вверх.

— А скалу рвануть? — напомнил Калюжному борттехник. — Забыл, что ли?..

— Хрен с ними, пусть так остаются, — нехотя отозвался командир. — Может, местные или чечены найдут и похоронят по-мусульмански…

Прапорщик разочарованно промолчал. Он-то уже предвкушал, как они влепят из обеих кассет по скале, как, объятая клубами пыли, она обрушится вниз, как облако мелкой взвеси будет расползаться по долине… А потом, под обломками горной породы, раздавленный камнепадом, рванул бы и джип… Во класс был бы — было б что ребятам рассказать! А тут что-то командир дал обратный ход!..

Что-то он сегодня не в себе. Из-за Мишки переживает, понятно. Ну так и подавно нужно было бы закопать этих тварей, чтоб им ни дна ни покрышки!..

Они не ведали, что с земли вслед улетающему вертолету со смешанным чувством смотрел раненый боевик с приколотым к воротнику языком. Он уже давно пришел в себя — еще когда машину тряхнуло от близкого разрыва выпущенных с вертолета ракет. Когда русаки осматривали машину, он притворился мертвым. А теперь не знал, правильно ли поступил. Лучше бы расстреляли… А может помиловали бы, пожалели?.. Все-таки раненый…

Из-за борта джипа боевик не видел, что именно произошло у скалы, не слышал разговор русаков с его товарищами, даже автоматные очереди донеслись сквозь рев вертолетных двигателей приглушенно, а потому мог обольщаться в этом вопросе…

Он теперь уже боялся не столько русских, сколько остаться одному в горах, на жаре, когда все тело пронизано ноющей болью, когда кровь продолжает сочиться сквозь бинты, когда в груди сквозь сбившуюся повязку свистит проникающая рана… Когда от привалившихся к нему тел уже чуть заметно начинает сочиться запах мертвечины… Когда все гуще и назойливее роятся невесть откуда взявшиеся в этих пустынных местах крупные мухи… А вон уже медленно опускается с неба на дармовую поживу какая-то большая птица с крючковатым клювом. Скоро, надо полагать, и шакалы пожалуют…

Боевик попытался что-то крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь, однако вместо этого у него изо рта выдавилось только какое-то мычание. Только теперь он почувствовал, что не может пошевелить языком. Боевик вообще сейчас ощущал язык как нечто инородное, не подчиняющееся ему… Так как перебитая правая рука его не слушалась, раненый кое-как выпростал из-под навалившегося на него тела соседа по кузову левую и застонал, потянувшись к лицу. Из его собственного рта торчало что-то большое, распухшее, и с этого «чего-то» лохмотьями отшелушивались какие-то чешуйки. И все это непонятное было пришпилено булавкой к какой-то тряпке.

Он не сразу понял, что это такое. А когда понял, по-волчьи завыл. Впрочем, на самом деле это ему только казалось, что он и в самом деле завыл — стоящий в собственных ушах крик наружу вырывался лишь едва слышным хрипом.

Боевик понимал, что сил справиться с булавкой, тем более вслепую, слабой левой рукой, у него нет. Какого-нибудь инструмента, чтобы перекусить сталь, под рукой не было. Разрезать собственный язык он не смог бы, тем более, что и нож на поясе на привычном месте он нащупать не мог… А значит даже если он в кармане у кого-нибудь из лежащих в кузове, найдет дальнобойную рацию, сообщить о своем отчаянном положении не сможет.

Обреченный уронил тяжелую руку. Что-то надо придумать, надо что-то срочно придумать… Да только что тут придумаешь, когда всем твоим существом постепенно овладевает полнейшая апатия ко всему, в том числе и к собственной жизни?..

Краем глаза человек заметил рядом какое-то движение. С трудом, всем телом, он повернулся в ту сторону. И встретился взглядом с круглым зрачком большой хищной птицы, вцепившейся могучими когтями в борт джипа с явным намерением воспользоваться таким обилием невесть откуда появившейся еды. Раненому стало не по себе — он вдруг вспомнил, что когда-то слышал, будто именно человеческий глаз является для стервятников излюбленным лакомством… Это, значит, этим вот клювом орел или коршун, черт их разберет, сейчас долбанет его точно в зрачок!.. От этой мысли в полумертвом уже теле проклюнулась вдруг жажда жизни… Даже не так, не жажда жизни, а нежелание сдаваться бездушной твари без боя…

Забыв о боли, раненый левой рукой потянулся к кобуре, которая находилась на правом боку. Увидев это движение, птица как будто даже не испугалась. Она не торопясь, величественно расправила исполинские, закрывшие раненому полнеба, крылья, шагнула с борта и, подобно планеру, скользнула по воздуху в сторону. Ей спешить некуда, она подождет. Или займется вон теми, спокойными, телами, что лежат под скалой…

Уж она-то, птица, на опыте многих поколений предков, на генетическом уровне, знает, что и этот человек, который еще пытается ей угрожать, скоро, совсем скоро станет обыкновенной добычей. Даже не добычей — просто пищей. Протоплазмой, сказал бы орлан — если бы, конечно, знал это слово. И сейчас можно даже не беспокоиться о конкурентах — остальных орланах, которые непременно слетятся на пир со всей округи. Они долгими часами барражируют в своих секторах неба, выглядывая на земле добычу. Одновременно они не выпускают из вида и своих соседей, чтобы не проморгать момент, когда кто-то из них спланирует вниз… Вот и сейчас, нет сомнения, что маневр обнаружившего пищу орлана уже замечен, а потому соседи-конкуренты уже плывут сюда. Ну что ж, пусть плывут! Здесь еды хватит на всех.

Когда люди начинают уничтожать друг друга, у стервятников наступают благодатные времена. Подольше бы это продолжалось!..

Чечня. Лагерь подготовки боевиков.

Аргун — Зульфагар

Аргун смотрел на своего подчиненного раздумчиво, знакомо постукивая по столу поочередно то тупым, то заточенным концом карандаша, который он привычно вертел в своих сильных ловких пальцах. Сидевший перед ним Шанияз Хамлаев внешне выглядел спокойным и уверенным в себе. Между тем на самом деле это было напускное — он чувствовал себя более чем неуютно. Зульфагар прекрасно понимал, что, по сути дела, вся его жизнь сейчас, подобно столь хрупкому предмету, пребывает вот в этих самых сильных умелых руках. И это ровное постукивание карандаша чрезвычайно беспокоило его больше всего — по мнению Шанияза оно означало, что Аргун им здорово недоволен, однако окончательное решение в отношение его еще не принял. И каковым будет это решение — неведомо никому.

За то, что он вернулся с задания потеряв, по сути, почти всю группу, его вполне могли отдать под суд шариатского трибунала. Ну а там разговор, как правило, бывал коротким — судьи рассуждали по принципу страшных советских «троек» конца 30-х годов: людей невиновных не бывает в принципе и уж среди тех, кто попадает им в руки, в особенности. Единственное, хотя и существенное, различие состояло в том, что шариатский суд мог вынести приговор не обязательно «десять лет без права переписки»…

В комнату тихо и незаметно вошел молодой парень. Перед собой он толкал тележку, на которой теснились два маленьких чайничка, две небольших чашки, сахарница, блюдце с зернышками очищенного граната, еще какие-то угощения… На него никто не обратил внимания. Парень сноровисто расставил посуду на столике. Очевидно, осознавая, что он тут явно лишний, тем не менее, осмелился подать голос.

— Минералки, Зульфагар? Холодненькая…

Шанияз, казалось, только теперь обратил на него внимание. Кто он такой, этот служка, что осмелился подать голос самому Хамлаеву, если тот к нему не обращался?

Однако сейчас было не до того, чтобы воспитывать молодежь. Шанияз лишь коротко взглянул на парня и коротко же качнул головой, отказываясь.

— Иди-иди, Муртаз, — по-прежнему демонстрируя глубокую задумчивость, проговорил Аргун. — И проследи, чтобы нам никто не мешал. У нас важный разговор…

Парень столь же незаметно и неслышно покинул комнату. Вновь зависла тишина, прерываемая лишь легким постукиванием карандаша о столешницу.

Между тем на самом деле Аргун решение уже принял. И он прекрасно видел, что спокойствие Зульфагара — не более чем поза. Впрочем, Аргуну нравилось как держится подчиненный. Другой, не выдержав затянувшегося молчания грозного руководителя, уже давно начал бы дергаться, оправдываться, доказывать свою невиновность — и обязательно проговорился бы о чем-нибудь таком, что утаил при основном докладе. Так муха или мотылек сильнее и сильнее запутывается в паутине, когда трепещет крылышками, стараясь выбраться.

Ну а в том, что Зульфагар рассказал не все, что попытался хоть что-то неприглядное для себя оставить за кадром, Аргун не сомневался. Это было вполне естественно. Аргун не ставил это умолчание подручному в вину — он был слишком опытным человеком, слишком много испытал в этой жизни, слишком долго ходил по грани между жизнью и смертью, слишком часто подвергался допросам, чтобы тотчас не смекнуть, что Хамлаев, по сути, обрек недалекого Каландара на смерть, направив того непосредственно в сторону границы, в то время как сам остался пересидеть опасное время в укромном уголке. Слов нет, Зульфагар поступил правильно — с момента, когда операция сбивается с плана и начинает развиваться не по намеченному изначально сценарию, человека могут спасти только нестандартные шаги. Никто ведь не принуждал того же Каландара ехать к границе напрямую, сам выбрал именно это направление! (Во всяком случае, так утверждает Зульфагар, — сделал в уме поправочку Аргун. — Ну да только навряд ли он стал бы врать настолько нагло: он не может не понимать, что обязательному допросу подвергнутся и оба приехавшие в ним боевика — и водитель, и второй… Как его… Ну, неважно… А, вспомнил, кажется, Арсен!). В ситуации, в которой остатки группы оказались после боя на перевале, выбор был не столь уж велик: коль оказался в сложном положении, каждый спасайся в одиночку.

Все это так. Однако, как ни говори, Зульфагар во время акции был не рядовым бойцом, он был командиром, а потому в его прямые функции входило заботиться не только о себе самом, но и обо всем отряде. Или пусть даже о его остатках… Тут нужно как следует подумать, как действовать в отношение его в дальнейшем.

Нет, слишком строго наказывать, тем более отдавать под суд капитана Хамлаева Аргун не станет. Напротив, громогласно выскажется, что, по его мнению, в сложившейся ситуации Зульфагар, разделив группу, поступил абсолютно правильно — просто кому-то повезло больше.

И все же… Все же…

В будущем при планировании последующих операций нужно будет обязательно учитывать выводы из сегодняшних событий. По сути дела, прекрасно спланировав нападение, Хамлаев в какой-то момент увлекся индивидуальными действиями, а потом и вовсе подставил Каландара… Как видно, командиром целого подразделения спецназа Зульфагару быть еще рановато. Молод еще. К тому же если учесть особенности его психотипа, он вообще вряд ли когда-нибудь сможет быть командиром. Не его это стезя.

Так что Хамлаева, пожалуй, и в самом деле лучше использовать для выполнения индивидуальных заданий. Во всяком случае, сегодняшнее происшествие подтвердило те опасения и предположения, которые посещали Аргуна и раньше. И ничего экстраординарного в этом нет. В конце концов, есть же прирожденные лидеры, а есть махровые индивидуалисты!..

— Ладно, Шанияз, — заговорил Аргун, отбросив покатившийся по столу карандаш. — Проколы могут случиться у каждого. Главное сделано — колонна разгромлена, практически все русаки уничтожены. Ну а жертвы… Лучше бы их избегать, конечно, но только война без потерь не бывает… Сегодня весь день по всем телеканалам только о твоем нападении и говорят. Завтра еще и в газетах почитаем подробности.

Говоря это, Аргун слегка улыбался. Однако Хамлаев не особенно доверял этой улыбочке. Потому что никому и никогда не было ведомо, что скрывается за этими растянувшимися губами, за этими укрывшимися в сеточке морщинок всегда холодными оценивающими глазами. Во всяком случае о том, как Аргун в свое время сбросил с вертолета своего же помощника Ваху Султанова, было известно всем.[11]

— В общем, так, Шанияз, — перешел на деловой тон его начальник. — Иди пока отдыхай. Ты сегодня славно потрудился… Хотя хотелось бы, конечно, сам понимаешь, чтобы все было чуть иначе… Впрочем, ладно, извини, просто вырвалось… Так вот, иди отдыхай. Но только смотри, не обкурись… Да что я сегодня, в самом деле, — с досадой (искусно-искусственной) прервал он сам себя. — Ты ж этим делом не грешишь… Ну тогда, тем более, не напейся… Тебя могут вызвать на совещание штаба. Тебе, насколько я могу судить, в ближайшее время будет дано интересное задание. Так что имей в виду, — закончил он многозначительно.

Однако такое окончание его тирады Хамлаеву не понравилось еще больше, чем весь предшествовавший ему разговор. Слишком уж оно выглядело как некое успокоительное: мол, ты же видишь, ты нам очень нужен, а потому прокол с засадой мы тебе в вину не ставим… Именно потому, что его подобный намек насторожил, Шанияз попытался сопротивляться.

— Но Аргун, мне бы теперь отлежаться где-нибудь, после сегодняшнего… — он старательно изображал озабоченность. — Я же тебе говорил, что мне этот русский по рации сказал, что за мной охота начинается…

— Погоди-погоди, — добродушно отмахнулся от его тирады Аргун. — Я же не говорил, что опять пошлю тебя на подобную акцию. У нас другие мысли, мой мальчик. Пора тебе выходить на другую, более высокую орбиту!

На какое-то мгновение Шанияз даже расслабился. Что значит «на более высокую орбиту»? Такое выражение льстит любому…

Стоп! Уж не собирается ли Аргун именно таким образом усыпить его бдительность?..

Хамлаев вскинул глаза на своего начальника. И наткнулся на его насмешливый взгляд.

— Ты бы знал, Шани, как у тебя на лице все твои опасения отразились, — хмыкнул Аргун. — Сдерживать себя нужно учиться, сдерживать… — И перешел на свойский, едва ли не на интимный, тон. — Послушай, мой мальчик, я тебя сдавать не собираюсь. Понял? Не собираюсь! Посуди сам: на кого мне опираться в этом стаде? Ты же умный, ты понимаешь, что мне нужны свои люди. А ты ведь мой человек? Мой?..

Зульфагар был ошарашен.

— Конечно, твой, — растерянно проговорил он. — Куда мне и с какой стати метаться?..

Аргун такой ответ воспринял как должное.

— Вот и я тебе о том же! Волк-одиночка красив только в кино, да на нашем гербе — в жизни мы должны опираться друг на друга! Кто поможет, кто прикроет в случае провала?.. Ведь у тебя сегодня был провал, Шани, признай. Тебя сегодня за это сдать в руки Абу — раз плюнуть… — (Хамлаеву при одном упоминании этой клички лагерного палача стало не по себе). — Но мы с тобой нужны друг другу, Шани… — Аргун говорил почти искренне. А потому очень убедительно. — Я прикрываю тебя, потому что ты умный и потому, что ты нужен мне. Но и я нужен тебе! Мы только в связке сильны. У меня есть еще несколько надежных парней. У тебя есть несколько надежных парней. Все мы должны быть одной командой, Шани! Если мы перессоримся, арабы окончательно подомнут нас! И тогда Абу займется не только тобой, но и мной…

Хамлаев слушал все это, не веря, что это говорит Аргун. Всесильный, всевластный, бесстрашный Аргун. Человек, который стал легендой при жизни, человек, который не стал коронованным вором в законе лишь потому, что сам не захотел принять этот сан, человек, имя которого стало нарицательным… И этот человек предлагал вступить в его личную команду!.. А как же?..

А Аргун уже продолжал, предвосхищая не слова — самое мысль!

— Ты, конечно слышал, Шани, что я грохнул под Москвой дурака Ваху Султанова… Ну так ведь он заслужил казни — слишком зарвался. Он был дураком, тот Ваха. Обнаглел, совсем нюх потерял. Чуть всех нас тогда не “спалил”… А мне нужны умные люди… И верные. Как ты.

Аргун вдруг остановился. Он вдруг понял, что в какой-то момент увлекся и сказал что-то лишнее. А потому поступил, как и должно было бы поступить в подобной ситуации. Он сделал театральный жест, прикрыв рукой глаза. Зульфагар должен был расценить его так: шеф просто играет с ним, а потому его слова не следует расценивать слишком уж всерьез.

Хамлаев его так и понял. И в то же время Шанияз понимал, что Аргун в значительной степени прав. Только на него, старого опытного волка, можно сейчас делать ставку. Случись с ним что-нибудь — и все! Конец и карьере капитана Хамлаева. Карьере не в смысле достижения званий и почестей. Нет, карьере в смысле вообще самого существования Шанияза. В чужой команде он стал бы чужаком и пришлось бы начинать все сначала…

— Я все понял, Аргун, — поспешил заверить Шанияз.

— Вот и отлично, — подхватил Аргун. — Ну а теперь иди, отдохни. Только помни, что ты в любой момент можешь мне понадобиться.

— Хорошо.

Хамлаев поднялся, кивнул Аргуну и вышел.

Хозяин задумчиво смотрел на закрывшуюся за капитаном дверь. То, как четко Хамлаев спланировал и организовал сегодняшнюю засаду, как ловко потом подставил Каландара, свидетельствовало о том, как быстро матереет этот молодой волчонок. Судя по всему, он может далеко пойти, если, конечно, шею раньше времени не сломает. Пока еще он не опасен, пока он будет служить ему верой и правдой. Но не приведи Аллах проморгать момент, когда Хамлаев осознает свою силу и попытается начать собственную игру…

Впрочем, сейчас пока об этом рано, пусть съездит на спецзадание, пусть покажет, на что он способен в самостоятельной работе! В конце концов, для выполнения сложных заданий и нужны такие вот молодые да ранние — не Мусу ведь или Каландара покойных посылать для выполнения подобных миссий!

…Выдержав паузу, достаточную, чтобы Хамлаев, который вполне мог бы «случайно» задержаться под дверью, отошел на достаточное расстояние, Аргун взял со стола рацию, включил ее.

— Это я, — произнес он в микрофон. — Я только что с ним говорил. Все идет по плану.

Собеседник отозвался тотчас:

— Хорошо. Значит, он согласен?

— Да куда он денется с подводной лодки? — усмехнулся Аргун. — Согласится!

— Значит, ты ему еще не сказал о сути задания? — голос собеседника просто уточнил, не выражал никаких эмоций.

— Не стал форсировать, — подтвердил Аргун. — Пусть немного отойдет от боя, пусть успокоится… А там мы его и подловим… Да и не будет он брыкаться — я в этом уверен на все сто.

— Ну смотри, тебе виднее… Когда ты думаешь его отправлять?

— Пока об этом говорить еще рановато, нужно все тщательно подготовить, — твердо сказал Аргун. — Но и затягивать все не след, понимаю. Наш друг зарвался и нуждается в визите…

— Да-да, конечно, — торопливо проговорил, перебивая его, собеседник. — Ну а если наш друг окажется проворнее? У него ведь там такая команда…

— На все воля Аллаха, — спокойно отозвался Аргун. — Лишь бы наш посланец не попался, потому что этого допустить никак нельзя. Его будут страховать.

Собеседники отлично понимали друг друга, хотя и говорили намеками.

— Отлично. Значит, так тому и быть! Давай, действуй! Держи меня в курсе. Особенно если хоть что-то пойдет не так, как планировалось.

— Конечно, — заверил Аргун. — Ты же знаешь, что я тебя никогда не обманываю.

— Знаю. И верю. Удачи!

Аргун отключил рацию, небрежно бросил ее на стол. Несмотря на то, что все шло по плану, его не покидало чувство внутреннего непокоя. Однако на чем оно основывалось, какое-то время не мог понять. Он вновь и вновь возвращался к рассказу Зульфагара, а также к мысли о том, насколько опасное дело ему предстоит поручить. А также о том, что в случае провала акции Зульфагаром неизбежно придется пожертвовать, свалив на него же все грехи.

Хм… Неужто ему жаль посылать на это опасное дело Шанияза Хамлаева?.. Это забавно. Он-то был уверен, что все его чувства четко контролируются разумом. Неужто он так привязался к этому молодому да раннему?..

Матерому преступнику вдруг подумалось, что Шанияз чем-то напоминает ему его самого, только молодого. Погоди-ка!.. Он ведь по возрасту вполне мог бы быть его сыном.

У Аргуна детей не было — во всяком случае, он не знал о таковых. Хотя ему немало пришлось поездить по белу свету, грешил много, может где-то и бегает какой-нибудь “Аргунчик”… И ему вдруг, едва ли не впервые в жизни, стало жаль, что у него и в самом деле нет сына. А как было бы здорово!..

Стоп-стоп, Аргун, спокойно! Это сейчас тебе захотелось сыночка, когда тут закручиваются такие события? Когда война, когда убийства, когда смерть, когда не знаешь, что с тобой будет через час?.. Сейчас он переживает только об интересах дела. А как бы он себя повел, если бы в одном из отрядов служил его сын? Уж во всяком случае постарался бы по возможности уберечь это подразделение от наиболее опасных дел.

Во время русско-чеченской войны 1994-96 годов каждый четвертый русский офицер, погибший в Чечне, был сыном полковника или генерала — ложь о том, будто военные начальники укрывали своих сынков в тыловых округах, старательно раздували российские СМИ, которые, отрабатывая щедрые подачки, стояли, по сути, на антироссийских позициях. Правда состоит в другом: ни у одного из кремлевских политиков, которые, собственно, и развязали ту войну, сыновья на Кавказе и в самом деле не воевали…

Вспомнив об этом факте, Аргун вдруг подумал о том, каким мужеством должен обладать генерал, который посылает сына или зятя на войну. И усомнился, смог бы сам поступить также или все-таки постарался бы уберечь близкого человека от опасностей…

Так вот и сейчас, осознав, какой опасности будет подвергаться при выполнении предстоящего задания Шанияз, Аргун уже заранее расстроился…

— Стареешь, брат, — негромко, со смущенной снисходительностью к самому себе, проговорил он вслух. — Стареешь…

Он наклонился и достал из тумбочки фляжку с коньяком. Налив немного в чайную чашку, торопливо, чтобы никто случайно не застал его за этим занятием, опрокинул напиток в себя…

В соседней комнате Муртаз, тот самый парень, который столь неуклюже пытался прислуживать за столом, снял, отключил от магнитолы и бросил в ящик стола наушники. Потом достал из гнезда кассету и вставил вместо нее другую. Извлеченную кассету он бережно уложил в футляр и поставил на полку. Теперь она ничем не отличалась от остальных. Между тем, у нее была особенность. Внутри ее, в двойных стенках корпуса находилась тонкая проволока, на которую записывались разговоры, которые вел Аргун у себя в кабинете, в том числе по телефону или рации. Каким образом можно использовать добытые им сведения, что полезного из них можно извлечь, Муртаз обычно не мог представить. Но теперь даже ему стало ясно, какой мощный козырь появился у его руководителей против Аргуна. Если дать послушать Шаниязу запись разговора, в ходе которого Аргун легко и просто соглашается с тем, что в случае провала можно пойти на ликвидацию Зульфагара…

Муртаз даже оглянулся испуганно — как бы кто-нибудь не подслушал его мысли! Однако вокруг никого не было. Нет уж, черт с ними, со всеми, сегодня же вложить кассету в тайник и пусть те, кому это надо, думают сами, как использовать подобную бомбу!

…Сам же Зульфагар, даже не подозревая, сколько людей в настоящий момент интересуется его судьбой, вышел из дома, где размещался Аргун, во двор. Он и в самом деле не прочь был бы задержаться у двери, понимая, что скорее всего Аргун кому-нибудь позвонит, чтобы доложить о беседе с ним. Однако тут всюду была охрана, а потому он, приостановившись лишь на несколько секунд, направился к калитке. Над головой шелестели крупные листья виноградника, густо оплетшего металлический каркас, установленный над двором.

Зульфагар знал, что прямо под бетонной дорожкой, по которой он шел, находится зиндан. Его заранее спланировали и построили, еще когда начинали закладывать этот дом. Здесь под многими домами имеются зинданы — хозяева заблаговременно заботились о том, что будут промышлять похищением людей, которых до выкупа придется где-то держать.

Калитка дома, в котором разместился Аргун, выходила на центральную площадь села. Шанияз шагнул сквозь проем в высоком, метра 4, заборе и замер. На площади собралась толпа. В ней преобладали местные жители, среди которых, впрочем, виднелось и немало людей вооруженных. Отдельной группкой выделялись арабы — так здесь называли добровольцев и наемников, которые приезжали в Чечню из арабских стран. Впрочем, не только из арабских — арабами тут именовали едва ли не всех добровольцев и наемников, собравшихся в Чечне из мусульманских государств. Хоть и воевали все вместе, а в быту держались врозь.

Посреди площади стояла деревянная конструкция, напоминающая укрепленные на козлах доски. Возле нее виднелись несколько человек — один держал у руке палку, с другого снимали рубаху.

«Будет экзекуция», — понял Хамлаев.

— За что его? — поинтересовался он у оказавшегося рядом старика в высокой папахе.

— За нарушение законов шариата, — бесцветным голосом отозвался тот, покосившись на вооруженного Зульфагара.

Н-да, по нынешним временам это серьезное нарушение. Хотя, с другой стороны, шариат настолько плотно и тщательно регламентирует жизнь и был мусульманина, что не нарушить хоть какие-нибудь его положения попросту невозможно. Так что речь может идти лишь о степени виновности, о тяжести совершенного греха. Ну и, естественно, о том, донесет ли на оступившегося мусульманина кто-нибудь или нет…

— А в чем оно выразилось? — чуть понизил голос капитан.

— Ты о чем? — прикинулся непонимающим старик.

Очевидно он просто пока не сообразил, как следует отвечать собеседнику. О том, кто такой Зульфагар, он, несомненно, знал, слишком популярен тот был, а потому предпочел бы с ним вовсе не разговаривать.

— Ну, что конкретно, какую статью он нарушил?

— Выпил, — наконец неохотно отозвался старик.

— И все? — удивился Хамлаев.

Он сам иной раз мог позволить себе выпить. И включение в шариатский уголовный кодекс статьи 39, где даже за единичное употребление спиртного полагается до 40 ударов палкой, ему не понравилось. Вместе с тем он знал, что само по себе пьянство редко карается, обычно с замеченными в этом грехе мусульманами ограничиваются профилактической беседой. Тем более, что и сам Аллах в бесконечной милости своей, напутствовал, что в вине есть не только грех, но и польза, хотя греха, несомненно, больше… Когда в 1997 году в Наурском районе проводился слет участников войны 1994-96 годов, для его участников вполне официально за счет бюджета было выделено одного только крепленого вермута почти две тысячи бутылок![12]

— Да нет, не только, он там еще что-то сотворил… Да я не знаю толком!..

Старик оборвал сам себя и отошел в сторонку.

“Любопытно, — подумал Шанияз, — он меня просто боится или осуждает за сегодняшние потери? Или, может, тоже из тех местных жителей, которые осуждают наших руководителей за то, сколько они понаприглашали сюда арабов?”

Впрочем, развивать эту мысль он не стал. Какая разница, в самом деле?

Между тем экзекуция уже началась — было видно, как над головами взлетает и падает палка; чуть позже доносился звук удара и жалобные стоны жертвы. Это действительно весьма болезненное мероприятие — если удар получился слабее установленного статьей 16-й, его могут и не засчитать. Кстати, палкой могут наказывать и женщин, и даже, как исключение, и детей. Только бьют их иначе, немного мягче, чем мужчин.

Попробовал бы кто ко мне прикоснуться, — вдруг с вызовом подумал Шанияз, — уж я бы… Ну и попробовал бы, ну и что? — остановил он собственное бахвальство. Суд он и в Африке суд, против него не попрешь. А попрешь — можно ссылку заполучить или вообще в тюрягу-зиндан запрут!.. Нет уж, лучше в руки судебного исполнителя вообще не попадать!

— Хватит, на сегодня хватит! — вдруг, прервав стенания, взвыл наказываемый. — Я больше не могу!

— По закону наказание может быть разделено на несколько дней! — подал кто-то голос из толпы.

— Еще пять ударов и объявляется перерыв! — провозгласил судебный исполнитель. — Порка продолжится завтра в полдень!

— Послезавтра! — взмолилась жертва. — У меня тело не пройдет!..

— Послезавтра! — смилостивился судебный исполнитель. — Пожмите друг другу руки.

Тоже ритуал — после порки избитый должен поручкаться с тем, кто его избивал.

Мол, он не держит на него зла, признавая необходимость наказания и считает, что рукой палача-экзекутора двигал самолично Аль-Адль Аль-Хакам (Справедливый Судья) Аллах… Ну а вот это уже Хамлаев никому не простил бы. Он чеченец, воин, он Зульфагар, священный меч-истребитель святого халифа Али, он не подал бы руки тому, кто его ударит, пусть даже по приговору шариатского суда!.. Пусть Аллах его наказывает как угодно — но только не рукой человека!

Да будет так!

Москва. Квартира Соломатова

Калюжный — вдова Михаила

Дверь Калюжному открывать не торопились. Он довольно долго стоял, раз за разом настойчиво нажимая кнопку звонка.

В другом случае он бы уже давно потерял терпение, повернулся и с облегчением ушел, сочтя, что дома попросту никого нет. Однако что-то, очевидно, тот самый внутренний голос, про который сочинено столько анекдотов, подсказывало Константину, что это не так — еще до того, как он коротко вдавил кнопку в первый раз, ему сквозь дверь послышались из квартиры какие-то звуки, напоминающие голоса, и щелчок, похожий на тот, который издает пружина электровыключателя. Можно было бы предположить, что эти звуки доносятся от работающей радиоточки, однако после его звонка голосов больше слышно не было. И теперь Константин, раз за разом вдавливая в панель кнопку, испытывал нарастающее чувство раздражения.

Наконец, после очередной длинной трели, сквозь дверь послышался недовольный женский голос:

— Ну кто там?

Значит, не ошибся, кто-то и в самом деле в квартире разговаривал… И от осознания этого факта в душе всколыхнулась тяжелая мутная волна… В самом деле, едешь сюда специально, чтобы в память о своем друге принять на себя самый первый, самый страшный удар горя, постараться помочь женщине пережить опять же самый первый и страшный всплеск эмоций… А тебя — не пускают!

— Кто-кто… Хрен в пальто, — не сдержавшись, грубовато ответил негромко непрошеный гость. А в “глазок” произнес в голос: — Это Костя Калюжный. Мы с вашим мужем знакомы… — споткнувшись на этом слове, он добавил: — Были. Я… — Ощущая, насколько противоестественно выглядит этот разговор через дверь, он начал разъяснять, опять чуть помявшись: — Я из командировки прилетел. — И зачем-то добавил: — Проездом…

Все заранее заготовленные офицером слова и фразы, которые он шлифовал-обкатывал в уме, разом вылетели из головы, он говорил сумбурно и суетливо. Он вообще не считал себя мастаком говорить — а тут еще такая ситуация… И оттого злился — на ситуацию, на себя и на женщину, которая явно не спешила открывать дверь.

За дверью вновь на некоторое время зависла пауза.

— Костя? — женщина была откровенно растеряна. — Ах, Костя… Да-да, конечно… А Миши нету…

— Знаю, что нету… — сказав эти слова, Калюжный вдруг подумал, насколько женщина, сама того не подозревая, недалека от истины. — Так вы мне откроете? — прямо спросил он.

Хозяйка продолжала мямлить из квартиры сквозь стальную, обитую дерматином дверь:

— Но знаете ли, у меня тут такой беспорядок…

Константин вдруг со всей очевидностью осознал, что его попросту не желают впускать в квартиру. И сразу предположил, по какой именно причине. Да и что иное тут можно предположить…

— Переживу, — грубо отрезал Калюжный. И повторил вопрос: — Так вы меня впустите?

— Может быть, вы зайдете в другой раз?.. Попозже?..

Теперь у Константина исчезли последние сомнения в том, насколько его догадка верна.

Там, в этой квартире, находился посторонний мужчина. И вертолетчиком вдруг овладел какой-то злой азарт.

Так у него уже бывало. Когда хочется добиться своего любыми путями. Даже рискуя нарваться на неприятности, даже серьезные. Как, например, тогда, в июне 1995-го… На своей «вертушке» он раз за разом заходил на безымянную высоту северо-западнее Шатоя. Там боевики блокировали горстку десантников, к которым рвалась и никак не могла пробиться сквозь заросшие лесом горы подмога — десантникам вообще никто помочь не мог. Снизу лился в сторону вертолета шквал огня и свинца, на склоне полыхал сбитый вертолет… А Калюжный не испытывал ни страха, ни ответственности за выполнение задания, ни чувства сопереживания тем ребятам, что бились внизу, ни даже вполне понятного желания отомстить за товарищей, погибших в сбитом вертолете — лишь одну всеохватывающую злость. Злость и азарт. Он просто не мог уклониться от боя, пока не влепит весь боезапас в этих уродов внизу, что пытаются свалить с неба его, Константина Калюжного!..

Азарт… И сейчас, перед дверью, которая никак не желала открываться, он испытывал чувство, схожее с пережитым над той высотой под Шатоем. Еще несколько минут назад он просто мечтал о том, чтобы дома и в самом деле вообще никого не оказалось и тогда он на вполне законных основаниях избежал бы тягостных объяснений с женщиной, которая была женой, и в одночасье стала вдовой его друга. А теперь ему во что бы то ни стало необходимо было преодолеть бронированную дверь и посмотреть в глаза этой женщины в тот момент, когда она узнает, что мужа у нее больше нет.

Что отныне она свободна, вольна распоряжаться своим телом и отдельными его местами как самой заблагорассудится, не опасаясь попасть впросак вот из-за такого незапланированного визита. Неважно чьего визита — знакомого или нежданно вернувшегося супруга.

Что это, мазохизм? Обостренное войной чувство справедливости? Взыграла обида, некогда нанесенная его собственной бывшей женой?.. Или все вместе взятое? Кто ж его знает, на чем основываются наши эмоции… Константин и в самом деле не мог бы даже себе объяснить, зачем ему вдруг захотелось обязательно попасть в квартиру Соломатовых… Быть может, ему, напротив, хотелось убедиться в неправильности своей догадки?

— А вы что, не хотите открывать?.. — зло и громко, чтобы хозяйка услышала его злость, крикнул он, напряженно уставившись все в тот же “глазок”. — Вы не хотите поговорить с человеком, который привез вам информацию о муже, который уехал в командировку в «горячую точку»?.. Так прямо и скажите — и я уйду!

Наверное, она не так испугалась угрозы, что он уйдет, как того, что эти слова гневливого гостя услышат соседи.

— Да нет-нет, что вы…

Было слышно, как коротко клацнул открывающийся засов. Дверь приоткрылась и Калюжный шагнул через порог.

…И зачем он на этом настаивал? Может, легче было бы ничего не знать?..

Собственно, он все понял еще на лестничной площадке. И сейчас лишь убедился в правильности своей догадки. Порядок в квартире, во всяком случае в прихожей, был вполне приемлемый — ничуть не хуже, чем в любой другой, в которую доводилось входить Константину с неожиданными визитами. Нередко порядка было куда меньше, и при этом хозяйки этого не стеснялись.

Встретившую его женщину он узнал сразу. По фотографии, которая оказалась в Мишкиных вещах и которую тот ему при жизни никогда не показывал. Константин тот снимок увидел позже, когда в качестве понятого — о Господи, слово-то какое, да еще при описи вещей погибшего друга! — присутствовал при сей малоприятной процедуре. Там она была запечатлена в строгом деловом костюме, который несколько не вязался с ее игривококетливой улыбкой и склоненной на Мишкино плечо хорошенькой головкой. Теперь женщина оказалась облаченной в красивый домашний халат с откровенным вырезом на груди; она явно не так давно вышла из душа — была свежая, без косметики, с раскрасневшимся лицом и слегка влажными волосами. Чуть ниже шеи в вырезе багровело красное пятнышко — возможно, кожу просто чем-то натерло, однако гость приписал его появление интимным ласкам. Да и губки ее выглядели вроде как чуть припухшими…

В квартире стоял легкий запах спиртного, свежего кофе и сигаретного дыма. Дверь в одну из комнат просторной трехкомнатной квартиры была плотно закрыта и еще зашторена гардиной — очевидно, с сарказмом подумал незваный гость, именно там укрылся основной «беспорядок», на который ссылалась хозяйка. Константин обратил внимание на неровно стоявшие у порога мужские туфли — они явно не могли здесь оставаться со дня отъезда Михаила на Кавказ. На комоде небрежно валялась торопливо сброшенная легкая мужская куртка-ветровка.

Судя по всему, гость очень торопился раздеться…

— Так я вас слушаю, — женщина тщательно старалась сохранить самообладание, не делая ни малейшего намека на то, что собирается пригласить гостя в комнату или хотя бы на кухню.

Она заметила подчеркнуто неприязненный взгляд, брошенный непрошеным гостем на мужские вещи, поняла ход его мыслей и инстинктивно запахнула халат на груди, словно пыталась скрыть от посторонних глаз то, что посторонним мужчинам видеть не полагается.

…Не нужно было открывать! Не нужно было даже подходить к двери!.. Поддалась, дура, на настойчивые звонки, как Табаков в «неверящей слезам Москве»…

— Что ж, теперь я понимаю, почему так все случилось, — отозвался Константин.

Злой запал у него растворился столь же внезапно, как и вскипел. И осталась опустошенность, как у лопнувшего воздушного шарика, разом потерявшего всю свою привлекательность и обратившись в некрасивый лоскуток.

— Я в ванной была, поэтому не слышала звонок, — вдруг невпопад сказала женщина.

Однако Калюжный эту ее фразу проигнорировал, молча и тяжело глядя на вдову.

…В самом деле, зачем он сюда ворвался? Зачем настоял, чтобы ему открыли? Что хотел здесь увидеть? Очередную иллюстрацию к историям о том, как муж неожиданно вернулся из командировки?.. Так ведь это только в анекдотах выглядит смешно! Да и то далеко не всегда… Над теми глупыми и пошлыми анекдотами обычно искренне смеются только сами же рассказчики, многомудрые холостяки, те женатые дураки, которые верят своим женам, да еще лукаво поглядывающие на мужей женщины.

Черт вас всех, замужних шлюх, побери!..

Ладно, наставляете мужикам рога в будничной жизни — тут уж ничего не попишешь, коль уж такой уродилась, то тебя никакое свидетельство о браке не переделает… Разве что совесть в конце концов проснется, ну да только на это надеяться…

Но когда муж на войне!.. Это уж верх подлости и цинизма!

Сколько наших ребят там погибли, гибнут и еще найдут свою погибель, пока их женушки тут развлекаются с теми, кого в войну с изрядным налетом презрения именовали «героями тыла»!

И если разобраться, их счастье, этих ребят с передовой, что они об этом не знают. Невозможно представить, что бы произошло, проведай они, уставшие, с измотанными нервами, нередко голодные, а то и завшивленные, и — главное! — вооруженные, что именно в то время, когда они с ностальгической тоской вспоминают о родном доме, в этом самом доме привечают и потчуют интимными ласками постороннего…

Воистину, прав великий «отец» бессмертного Фауста Гете, утверждавший, что «Будь ты король или простой землепашец, ты будешь по-настоящему счастлив лишь тогда, когда в твоем доме будет мир и покой»… Как же, обеспечат они, такие вот шлюхи, мир и покой в доме, держи карман шире!..

— Что случилось? — вспомнив сказанную Калюжным фразу, механически переспросила женщина, не особенно вдумываясь в его слова.

Она сейчас лихорадочно выстраивала в голове версию того, что потом мужу можно будет сказать, что это заглянула Ленка с пятого этажа или Татьяна с девятого… Лишь бы этот Калюжный, или как его там, не увидел самого гостя, тогда можно будет хоть как-то объяснить и присутствие этих злосчастных туфель. Сказать, что, например, Ленка заглянула вместе с мужем.

— Что случилось, спрашиваешь? — подчеркнуто перешел на «ты» Константин. — Я Мишку привез! А так — все, больше ничего особенного.

— То есть как привез? — испугалась совсем иного, еще не понимая, что произошло, женщина. Ей вдруг подумалось невероятное: что муж решил сделать ей сюрприз, стоит за дверью на лестничной площадке и сейчас войдет. — И где он?

— В морге! — рявкнул вертолетчик. — В морге он лежит, холодненький!.. Заиндевевший!.. Берегиня…. твою мать!

Выплеснув остатки своей злости, Константин вдруг решил, что больше ему здесь делать нечего. Он повернулся и вышел, громко, изо всех сил, громыхнув за спиной стальной дверью. Он услышал, как женщина охнула и ему показалось, что она рухнула на пол. Однако возвращаться не стал. Есть кому утешить!

Калюжный не стал вызывать лифт, а побежал вниз по лестнице. Ждать лифт и потом стоять в тесной кабинке он попросту не смог бы — ему необходимо было движение. Внутри клокотала злость, которая требовала выхода.

…Когда-то, кажется, весной 95-го, сползший с гор непроницаемый туман плотно окутал аэродром в ставшей в те времена для него и его товарищей едва ли не родной Ханкале. Полеты, естественно, отменили — какие тут могут быть полеты, если на добрый километр в высоту стояла непроницаемая молочно-белая пелена. Тут еще взлететь как-то можно, а уж приземлиться… Самоубийство! И Константин, пользуясь вынужденным бездельем, от нечего делать лежал в палатке и листал книжечку стихов Василия Ставицкого, называвшуюся «Тайны нашей души». Этот сборник как-то оставил ему тот же Мишка — «вот, мол, погляди, какие поэты в нашем ведомстве на Лубянке работают»… В поэзии Калюжный чувствовал себя полнейшим профаном, никогда специально стихов не читал, искренне не понимая, как на таковое занятие можно тратить время. И тогда, в палатке, он прочитывал, да и то, как говорится, по диагонали, лишь те, которые были помечены Мишкиной рукой, стараясь при этом понять, по какой причине Соломатов выделил именно данное стихотворение. Чаще не доходило…

И только теперь Калюжный понял, почему в числе помеченных оказалось то, которое он сейчас вдруг вспомнил:

«Вздрогнет от скрипа дверь,

Словно живая душа.

Снег упадет в постель,

Холодно в ней без тебя.

Дом без любви озяб,

В страхе живет домовой.

Жалкой улыбкой взгляд

Стонет один за стеной.

Кажется, нет надежд

В вымершей этой глуши.

Волею сильных невежд

Жизнь угасает во лжи.»

Наверное, Михаил уже тогда почувствовал, что дома у него не все благополучно. Может, потому не особенно и рвался-то лишний раз в Москву на побывку, что предполагал, что может наткнуться на что-то подобное…

А может, уже натыкался?

…Эх, подумал вдруг вертолетчик, поднять бы сейчас за Мишку своего родного «Ми-шку», да по этому вертепу, да залпом из обеих кассет НУРов, да еще пару «фугасок» сверху, чтобы ничего живого не осталось от этого гадючьего гнезда… Где-то в глубине души он понимал, что неправ, что весь дом и остальные жильцы не при чем… Но сверху клокотало: все они тут одним миром мазаны!.. Пока наши ребята там — они здесь… А, да что там говорить!..

Мишка потому и погиб, что за спиной не стало надежного тыла. Позади него больше (или никогда?) не было Берегини, которая уронила (никогда и не держала?) обережный круг.

…Читал когда-то Калюжный, что по стародавним, еще дославянским преданиям, у наших далеких пращуров были такие женщины-жрицы — Валькирии. Даже не жрицы, а как бы особая каста женщин, одаренных некими сокровенными знаниями и сокровенными же возможностями. Так вот они себе выбирали (или судьба-Карна для них выбирала — в данном случае это непринципиально) из простых мужчин суженых. Обычно это были воины — кого же еще могла выбрать Валькирия, сама воительница? Когда этот избранный Валькирией герой отправлялся в дальние странствия, остающаяся женщина держала его обережный круг, который должен был хранить мужчину в его опасных приключениях. Валькирия, которой безропотно покорялись мужчины и женщины, наделенная сокровенными знаниями, позволяющими ей заставлять людей совершать едва не любые поступки, после этого не имела права только на одно: она не имела права не то что влюбиться — даже просто выделить из множества мужчин кого-то другого, не говоря уже о том, чтобы позволить ему расчесать свои космы и уж подавно переспать с кем-то. Случись такое — упадет обережный круг. И избранный судьбой мужчина, который, чаще всего, даже не подозревает о том, что он больше не защищен любовью женщины, практически обречен на смерть.

Красивая легенда.

Но поскольку Валькирий на всех ныне воюющих попросту не хватит, рассуждая дальше, выстроил уже личный логический ряд Константин, у каждого воина должна быть своя Берегиня (благо, такая богиня или жрица также имелась в дославянской мифологии). Пусть не жрица и не богиня — просто жена или любимая. И у каждой из них есть свой обережный круг, которым она оберегает любимого. Должен быть. Потому что иначе быть не может. Обязательно должна быть некая высшая сила, которая хранит воина, когда он идет в бой. Тем более, в бой за правое дело. А кто же может быть проводником этой высшей силы, кроме женщины?

А впрочем, кто и по какому критерию может определить, какое дело является более правым, а какое менее? Ведь абсолютное большинство людей, если, конечно, он не маньяк-убийца, идет на смертельную схватку ради высших интересов. И что ж тогда получается — бой это единоборство Берегинь, каждая из которых держит обережный круг своего избранника?

Впрочем, это не то, сейчас Калюжный не отвлекался на абстрактные размышления. Он просто считал, что каждого воина обязана хранить его Берегиня. Обязана!

…Понятно, что это только легенда. Очаровательная, привлекательная, красивая — но легенда. И никакой обережный круг не в силах уберечь, скажем, вертолет, в котором среди десятка других бойцов окажется избранный, от ракеты или очереди ДШК. Но только Константин свято верил, что если человека где-то верно и преданно ждут, шансов вернуться домой у него куда больше. Да, от ракеты не увернешься, но есть сила, которая может заставить лежащий на спусковом крючке палец спустить курок на мгновение раньше или позже.

В бою же всегда и все решают эти самые мгновения. В одной «афганской» песне есть великолепный образ — рассказ молодого парня, который вернулся с войны: «Прицел наверняка, глядит навстречу ствол… Сухой щелчок курка — осечка… Ты пришел!»… Наверное, его крепко ждали, того парня, раз произошла эта спасительная осечка.

Любовь, верность жены или любящей женщины, ее преданность — вот тот самый обережный круг, без которого на войне никак не обойтись. Когда находящегося на фронте солдата предают, он об этом чаще всего не узнает. Но только пули в такого преданного (в смысле, что его предали) человека попадают чаще. Ибо больше не остается никакой силы, которая заставила бы дрогнуть руку снайпера…

Константин эту свою теорию не рассказывал никому. Поведай ее сослуживцам — ребята на смех поднимут. Еще бы, сам Калюжный, гроза боевиков, летчик-снайпер, жуир, любитель женщин и выпивоха, Калюжный, который не боится ни черта, ни ладана, выдумал и сам теперь верит в какой-то никому не ведомый эфемерный обережный круг, который будто бы может спасти кого-то в бою… Ха-ха-ха! Умора, да и только!..

Посмеются.

Да только вот ведь в чем закавыка: едва ли не каждый на войне и сам во что-то верит! Пусть не в обережный круг, во что-то другое, но — верит! Один открыто носит освященный крестик, другой тайком, за обложкой удостоверения, образок; один тайком перед полетом сплевывает через левое плечо, другой перед боем надевает «счастливую» старенькую тельняшку… Более того, чем чаще человек по роду службы сталкивается со смертельной опасностью, тем чаще у него возникает потребность в подобных приметах — вплоть до трех плевков через левое плечо. На войне невозможно не верить в некую оберегающую тебя силу. Вся разница только в том, сформулировал для себя Константин, откуда она, эта сила, проистекает и откуда подпитывается — от любимых, точнее, любящих людей. И с каждым совершенным ими предательством эта оберегающая сила истончается, уходит, улетучивается… А в какой-то момент, кто знает, может быть, вообще перерождается, превращаясь в какой-то магнит для пуль и осколков, летящих в солдата…

Калюжный ударом ноги распахнул дверь подъезда и вышел на улицу.

Был пронзительно ясный, обычный будничный августовский солнечный день. Вокруг громоздились дома, по асфальту с шумом мчались машины, куда-то спешили по своим делам люди… Они смеялись, разговаривали, пили пиво, лузгали семечки, лизали мороженое… Их было много и они были разные… У них у всех было общим только одно: им всем было абсолютно по фигу, что где-то кого-то сейчас убивают, что в промозглом холодильнике лежит окоченевшее тело Мишки, что его обрекла на гибель его же не удержавшая (не утрудившая себя желанием удержать) обережного круга жена…

И Константину вдруг нестерпимо захотелось обратно, в полк, к товарищам, к опасностям, к таким красивым и таким неприветливым горам, к своему родному вертолету… Ему захотелось в родную стихию, в родную атмосферу, в родную обстановку… Ему захотелось запустить «движки», ухватиться за ручку шаг-газа, поднять машину к небу и устремиться на поиски боевика по кличке Зульфагар. Теперь именно в нем, в этом далеком таинственном образе Зульфагара, словно в линзе, сфокусировалось все нынешнее его желание мстить. Кому? За что? Это неважно, это потом разберемся… Главное — оказаться где-нибудь подальше отсюда.

Он настолько наглядно представил себе это свое действие, что даже не сразу понял, что к нему кто-то обращается.

Константин словно вынырнул из сна, даже слегка встряхнул головой, отгоняя видение.

Рядом с собой он увидел двух пожилых мужчин — одного небритого и помятого, а второго в опрятно выстиранной и выглаженной старенькой одежонке.

— Тебе шо, плохо? — допытывался помятый. — Или ты просто того, с вечера перебрал? — он выразительно щелкал себя корявыми пальцами по заросшей густой щетиной шее, понимающе подмигивал и жмурился.

— Тебе помощь не нужна? — второй глядел озабоченно. — Может, того, «скорую»?..

«Тоже, наверное, в этом же доме живут, — невпопад подумал Константин. — Нормальные мужики… А я их НУРами хотел…».

— Нет-нет, спасибо, ничего, уже отпустило, — пробормотал он. — Спасибо за помощь… Извините.

И направился прочь.

— Вот ведь молодежь квелая пошла, — проговорил ему в спину один из мужчин. — Совсем ведь еще молодой — а уже сердце никуда…

— Да откуда у них здоровье-то будет? — вторил ему приятель. — Вот мы в наше время…

Они еще о чем-то говорили, перемывали косточки молодежи, нынешней жизни, потом взялись за президента и депутатов… Только Калюжный этого ничего уже не слышал. Минута слабости прошла. Он, как и его далекий отсюда недруг Зульфагар, был человеком действия.

…Итак, сейчас прежде всего нужно узнать, кто такой Зульфагар и где он может находиться. И уж исходя из этого будем думать, как его достать. Благо, есть с кем посоветоваться — чудо-Верушка должна помочь!.. Потом наладить контакт с нашими контрразведчиками там, на базе, они тоже много чего могут порассказать… Глядишь, и появится возможность перехватить его!

Ну, урод, держись! Мне бы только тебя вычислить, я тебе, гаду, за все воздам, по полной программе!

…Правда, нужно еще к Волковой зайти, вдове покойного генерала. Нужно обязательно, как бы тяжело это ни было.

Как она теперь, одна-то? Несколько лет назад погиб сын, а вот теперь и муж… Одна осталась…

Переживет ли?..

Чечня. Предгорья Кавказа

Группа спецназа майора Гайворонского — отряд Хамида

Ишачок был невысоким, молодым, серым, ушастым, упитанным и каким-то очень веселым. Высоко нагруженный хворостом, он хлестко обмахивался кисточкой на конце своего хвостика и бодренько перебирал тонкими ножками, меленько семеня по тропе. Далеко по округе разносился звонкий цокот его маленьких копыт.

Шагавший за ним хозяин являл собой едва ли не полную ему противоположность — насколько это вообще дозволительно, подобное сравнение осла с человеком. Высокий худой жилистый старик немного приотстал от животного, брел тяжело, опираясь на длинный посох. Одет он был бедно, только на голове высилась богатая серая смушковая папаха.

Человек шел, настороженно поглядывая по сторонам — дело нынче далеко нелишнее в родных краях. Нынче здесь запросто можно напороться на кого угодно — на разведгруппу гяуров-федералов, на пикет моджахедов, на засаду какой-нибудь местной банды, которых развелось в этих краях немеряно…

И еще неведомо, что в нынешние времена хуже.

Во всяком случае, разведгруппа федералов при таком раскладе — еще не самое страшное, ибо они, гяуры-федералы, по крайней мере стариков не трогают, да и ишаки им не нужны. Правоверные бородачи-моджахеды (избавь, всемилостивейший Аллах, от встречи с ними!) тоже не так уж страшны, хотя они могут остановить и допросить для выяснения личности; в самом крайнем случае конфискуют ишака — для транспортировки в горах оружия и боеприпасов. А вот бандиты… Бандиты и есть бандиты. Тем все равно кого грабить и убивать… Преступники вообще не имеют национальности, ибо чеченец может ограбить чеченца, русский — русского, а еврей — еврея. Преступникам вообще наплевать на нацию и на заветы предков. Особенно в последнее время.

Мысли старика потекли по другому руслу. Не та нынче пошла молодежь, не та. Не понимают нынешние молодые да ранние, что Алямин — по Несомненной книге: весь род человеческий — не с них начинается и не на них заканчивается. Все-то они хотят сделать по-своему, чтобы только им одним было хорошо. А такого ведь не бывает. Аль-Муксит (Справедливый) Аллах завещал жить с соседями в мире и дружбе, ибо не вина, а беда их, соседей, что их сердец еще не коснулись истинная вера и Святое учение ислама — и этим они уже и без того наказаны, обречены на вечные муки ада… Со старшими молодые не советуются — вот еще в чем беда. Раньше, помнится, ни у кого из молодых и мысли не могло возникнуть ослушаться старшего. А теперь могут и руку поднять — история в Хутор-Андреевском наглядное тому подтверждение! И не только на стариков — люди, которые именуют себя правоверными мусульманами, могут даже священника убить — сколько таких случаев произошло за последнее время! Ну где ж и когда такое было раньше видано в странах ислама?..

Слов нет, традиции пока еще худо-бедно держатся, да только видит, видит старик, что постепенно, исподволь раскачиваются древние устои, на которых издревле держалась вайнахская самобытность. Съехавшиеся со всего света моджахеды (огради, Всемилостивейший, от встречи с ними!) учат молодых не только исламу, но куда больше насиловать и убивать. А разве на этом можно строить жизнь — на насилии и убийстве?..

И виноватых тут не найти. Вроде бы никто персонально в происходящем не виноват. Но ведь так не бывает, чтобы не было виноватых!..

О Аллах, вразуми Своих неразумных детей!

…Наблюдавшие за ним десяток людей, лежавших за камнями и в кустах, понятно, не могли подозревать, о чем он думает, этот бредущий за ишачком одинокий старик. Однако глаз с него не спускали.

Только Василий Турчанинов осторожно повернул голову в сторону устроившегося неподалеку старшего пары, Кирилла Валиуллина. Тот чуть заметно отрицательно качнул головой.

Значит, пропускаем, понял Василий. Собственно, он в этом не сомневался. Однако это у него был первый боевой выход, а потому решил на всякий случай посоветоваться хотя бы взглядом с более опытным товарищем.

Ничего не заметивший старик уже скрылся за поворотом втянувшейся в горную расщелину тропы, а до слуха лежавших в засаде бойцов еще какое-то время доносился отражающийся от скал звонкий цокот копыт веселого ослика. Ни человек, ни тем более его серый четвероногий помощник даже не подозревали, что прошли мимо десятка нацеленных в их сторону стволов.

— Теперь внимание! — чуть слышно проговорил Валиуллин.

Турчанинов вновь осторожно повернулся к нему. Ничего не спрашивая, выжидательно посмотрел на Кирилла.

— Так это ж был ихний разведчик, — пояснил тот. — Скоро пойдет вся банда.

— А с чего ты взял? — в голосе Василия сквозило не недоверие, а уважение к подобной прозорливости более опытного товарища.

— С чего взял? — ухмыльнулся Валиуллин. — А ты видел, как он по сторонам зырил?.. Точно тебе говорю: «духовский» разведчик, тропу проверяет. И ишак впереди…

Он не договорил, но Турчанинов и без того понял: животных обычно пускают вперед специально, чтобы проверить тропу на наличие мин — под копытом ишака нередко срабатывает даже противотранспортная мина, не то что противопехотная, не говоря уже о «растяжке». Конечно, если будет установлена «Охота» — сложный дорогостоящий минный комплекс, который срабатывает только на шаги человека — ишак не поможет, однако эти живые «минные тралы» спасли уже немало человеческих жизней.

По этому поводу, еще в период «афганской» эпопеи сложился анекдот. Идет мулла, а ему навстречу — кавалькада: женщина (в парандже, естественно), за ней ишак, а замыкающим шествует мужчина. Мулла начал ему пенять: мол, по требованиям Корана ты должен впереди ехать на ишаке, а сзади идти жена…

— Почтенный мулла, — отвечает мусульманин. — Когда писался Коран, дороги еще не минировали…

Юмор, конечно, из разряда черного. Однако подмечено четко: наименее ценное, что есть у мусульманина это жена, потом по значимости идет ишак, ну а уж о себе, любимом, позаботиться необходимо в первую очередь. Ислам!..

— Надо же… — пробормотал на слова старшего Василий. — В жизни б не догадался… А с виду обычный старикан…

«Сколько же еще надо научиться определять с одного взгляда», — подумал он.

…Уже второй день группа лежала здесь, затаившись, в ожидании, когда на тропе появится отряд моджахедов под командованием некоего Хамида. О том, что отряд пойдет именно здесь, и именно в эти дни, было известно абсолютно точно — насколько, понятно, слова «абсолютно точно» могут быть применены к разведданным, полученным оперативным путем. Но в «эти дни» — понятие весьма растяжимое. А потому уже сколько времени приходится лежать вот так и ждать у моря погоды — занятие не самое веселое. Однако с другой стороны — привычное. Сколько их уже за спиной, подобных засад — учебных и настоящих! Не счесть. Иной раз и по неделе приходилось лежать и ждать, а то и дольше. В группе только один человек, Василий Турчанинов, на реальном боевом выходе первый раз — остальные на этом деле уже собаку съели…

Кстати, насчет собаки — это отнюдь не метафора. В прошлый раз, когда бойцы вынуждены были затаиться и отлеживаться после не слишком удачного столкновения с противником и у группы закончились продукты, чего только не ели — испекли и умяли и пару змей, и с десяток ящериц, и двух собак, на свою беду обнаруживших спецназовцев… А когда сумели поймать дикого козленка, вообще был целый пир.

Вообще засада — дело очень трудное. Причем, когда появляется противник — все становится легко и просто. В конце концов, воевать для умелых людей, которые сознательно посвятили этому делу всю жизнь, нетрудно. Бой для спецназовца — это окончание ожидания. А вот само ожидание — вот где подлинная тоска…

Впрочем, если заранее знаешь, что объект нападения появится, допустим, через два дня, да еще в точно указанное время, и нужно просто выждать, это еще не так сложно. И совсем другое дело вот так, ждать неведомо чего, которое должно произойти неведомо когда…

При этом не просто бездумно лежать и ждать. В конце концов, можно договориться с напарником и дремать по очереди. Куда труднее иное.

Скажем, в течение какого-то, иной раз довольно длительного, времени питаться только всухомятку. Хотелось бы приготовить что-нибудь горячее, хотя бы согреть ту же тушенку с луком или зажарить пойманную птицу. Или змейку… Да что там говорить о чем-то мясном — обыкновенный чай или кофе вскипятить ночью, когда даже в жаркую летнюю пору с гор сползает холод!.. Ан нет, нельзя. Хоть и входит в десантный сухпай сухой спирт, хоть любой спецназовец и мастер даже без сухого топлива разводить костерок в любую погоду без дыма, да только самый легкий запах готовящейся пищи, аромат чая или кофе могут выдать засаду с головой.

А ведь есть у каждого и иные физиологические потребности, о которых говорить в обществе не принято. Ну да только куда ж от них, от этих потребностей, деваться? Вот и приходится бойцам время от времени по очереди отлучаться из засады… Причем не просто отлучаться, а уходить при этом куда-нибудь подальше, да еще и тщательно маскировать «продукты жизнедеятельности», чтобы они не попались кому-нибудь случайно на глаза.

Приходится прятать и тщательно маскировать и иные следы засады — пустые консервные банки, обертки и полиэтиленовые пакеты от продуктов, кости и шкуры съеденных животных, картонки и промасленную бумагу от укупорки боеприпасов… Да мало ли хлама остается после пребывания человека на природе!

Или, скажем, еще напасть — донимающие комары или мошки. И отбиваться-отмахиваться от них нельзя, и какую-нибудь жидкость-отпугиватель-«антикомарин» применять не рекомендуется — вдруг проходящий по тропе человек учует непривычный для гор или для леса запах…

А сколько мук приходится терпеть курящим! О том, чтобы затянуться сигаретным дымом, не может быть и речи — пристрастившийся к никотиновой заразе человек даже не представляет, насколько ощущается дух от сгоревшего табака непривыкшими к нему ноздрями! Да, существует специальная жевательная резинка для курцов, по той или иной причине вынужденных воздержаться от вожделенного зелья, однако привыкшие к никотиновому допингу легкие никак не желают смириться с его отсутствием…

Тяжелое это дело — засада…

— Ну и где же они? — не выдержал Василий. — Что-то ничего не слышно…

— Появятся, — по-прежнему уверенно заверил Кирилл. — Может, и еще одного разведчика впереди пошлют… Они такие… Жить-то хочется…

Старик уже давно добрался до своего дома и разгрузил хворост, не подозревая, что разведчики-“федералы” приняли его за человека, посланного впереди банды в качестве дозорного. Знал бы, здорово удивился…

Между тем — бывают же в жизни совпадения — к вечеру того же дня на тропе и в самом деле появился отряд Хамида.

Боевики шли спокойно и уверенно — до границы слишком далеко, а о том, чтобы в округе в последнее время появлялись российские разведгруппы, слышно не было.

Правда, их, боевиков, постоянно предупреждали, что несмотря на окончание периода активных боевых действий, война с Россией по сути дела по-прежнему продолжается, что гяуры не успокоятся и не смирятся с поражением, что даже в собственном тылу никогда нельзя расслабляться, что нужно быть готовыми к схватке с неверными в любой момент… Ну да только на то оно и начальство, чтобы постоянно напоминать о необходимости повышать бдительность… Правда, подчиненные, произнося это слово по-русски, как правило с язвительностью вставляли в него букву “з”.

По большому счету, отряд могли бы отправить на место и на транспорте. Однако все то же многомудрое начальство сочло, что для рядовых боевиков не мешает проводить время от времени такие вот марши, называя их попутными тренировками. Чтобы не расслаблялись при спокойной жизни, да еще в предвидении грядущих событий.

…Командир отряда Хамид шел чуть приотстав от основной группы своих подчиненных. Он хотел поговорить наедине с Мансуром. Мансур обучался в медресе, недавно вернулся из-за границы, где также прошел курс богословия. Побывал он и в благословенной Мекке, где видел в Каабе священный Черный камень, некогда ниспосланный людям Аллахом с неба. И хотя совершил он лишь Аль-Умра, то есть паломничество без соблюдения всего комплекса церемоний, положенных для настоящего хаджа, Мансура почтительно называли хаджи.

Хамид с Мансуром вместе учились в одном классе в Гудермесе. Как давно это было!.. Между тем, хотя с тех пор их дорожки разошлись, они продолжали если не дружить, то относиться друг к другу с приязнью. Во всяком случае, Хамид ни с одним толкователем Корана не решался говорить так же откровенно, как с Мансуром. Он прекрасно знал, что за вопросы, которые он задает другу детства, вполне можно оказаться под палками судебного исполнителя. Ибо ислам не терпит ни малейшего сомнения в вере, в то время как любой вопрос относительно вопросов веры является проявлением сомнения…

Правда, сам Многомудрый Аллах устами Пророка Магомета приветствовал в людях стремление к поиску истины, да только слуги его на земле требуют просто безоговорочной веры, расценивая обыкновенную любознательность едва ли не как покушение на устои религии. Вся вторая сура Корана, которая называется «Корова» и которую несколько раз пытался начать читать, да только с которой так и не совладал Хамид, была пронизана этим обязательным требованием: верь, преклоняйся, не сомневайся, выполняй, и опять верь, верь, верь…

По той же самой причине, если разобраться, само по себе обстоятельство, что Мансур вел подобные разъяснительные беседы, с его стороны также было определенным нарушением сложившихся правил — он мог толковать и разъяснять догмы Корана, но никак не обсуждать их. Однако он был уверен, что подобный грех ему, да и Хамиду, должен проститься. Во всяком случае, в том, что Аль-Хайй Аль-Басыр Аль-Хакам (Вечно живой Всевидящий Судия) не станет слишком строго наказывать людей, которые хотят постичь Его религию глубже. Ибо сказал Магомет: «Любому, кто стремится к познанию, Аллах облегчает дорогу в рай»… Другое дело, Его земные слуги — вот те и в самом деле могут наказать за недостаток веры одного и за обсуждение положений Великой Книги другого.

В свое время начитанному Мансуру очень понравилась мысль Ибн-Рушда, мусульманского теолога и философа, известного в Европе под именем Аверроэса и открывшего Европе учение европейца же Аристотеля. Ибн-Рушд высказался, что человек, запрещающий изучать философские книги тем, кто достоин их, из-за того, что в них содержатся негодные мысли, подобен человеку, который не дает напиться жаждущему по причине, что кто-то где-то захлебнулся… Воистину, правильная мысль! И это если речь идет о литературе, содержащей негодные мысли. Ну а что можно сказать о современных мусульманских богословах, которые глубокое изучение Несомненной книги подменяют простым зазубриванием сур и аятов?..

Как бы там ни было, на богословские темы они старались разговаривать наедине. Особенно не прятались, чтобы вдруг не вызвать подозрений в чем-то предосудительном, но и не афишировали суть своих бесед. Впрочем, в подобных беседах неожиданно оказался и своеобразный плюс: многие рядовые боевики смотрели на них в это время с глубочайшим почтением — тонкости ислама им были недоступны и, если говорить откровенно, не особенно интересны, а потому они понимали лишь одно: командир и вернувшийся из Мекки алим Мансур-хаджи ведут богословские беседы. Аллаху акбар!

— …Ар-Рахман Ар-Рахим (Милостивый и Милосердный) Аллах в своем величии четко обозначил категории неверных, кого нельзя убивать даже во время джихада, — продолжал Мансур разговор, начатый еще утром. — Как сказано, кто без серьезной причины нарушит эти запреты, тот станет преступником и ослушником возле Аллаха.

Они прошли мимо густо заросшей колючим кустарником расщелины в скале. Каждый из моджахедов привычно вглядывался в ее полумрак, но никто ничего не заметил. Между тем в глубине скального разлома затаился первый наблюдатель разведчиков, который тотчас сообщил о появлении отряда командиру. С этого момента группа Гайворонского была готова к встрече противника.

— Вот как? — искренне удивился Хамид, который даже не подозревал, что в войне с неверными могут быть хоть какие-то ограничения, да к тому же освященные заветом Аллаха. — А нам говорили, что во время джихада можно и должно убивать всех, кто не исповедует ислам…

Мансур досадливо поморщился — Хамид затронул тему, которая гложила и его самого. Мансур, годами изучавший подлинный ислам у настоящих знатоков Корана, тоже не раз слышал, как искажают эту веру. Искажают, подтасовывают, манипулируют цитатами!..

Аллах в свое время устами Своего Пророка предупреждал о таких:

Средь них невежи есть,

Которые Писания не знают,

А в нем свои желания лишь видят

И (строят только) мнения о нем.[13]

Между тем Магомет никогда не призывал к поголовному физическому истреблению инакомыслящих, напротив, он стремился сам и напутствовал единоверцев к тому, чтобы правоверный мусульманин делал все, чтобы обратить неверного в свою веру… А нынешние молодые, нахватавшись верхушек знаний великого учения ислама, толкуют его всяк на свой манер. Они почему-то убеждены, что настоящий ислам можно насаждать автоматами… Какая чушь! Автоматом человека можно заставить что-то делать, но принудить к искренней вере невозможно! Человек не воспринимает веру, к которой его принудили! И как же молодые этого не хотят понять? Это же так очевидно!..

Впрочем, почему же только молодые? Слишком часто не понимают, или не хотят этого понимать, и мусульмане старшего поколения. В том числе и люди, взявшие на себя миссию нести людям лучезарное слово Аллаха. Именно от них распространяется искаженное представление об исламе, как о вере жестокости, которая поощряет убийства.

А ведь это не так! Ислам — вера мира, вера общей взаимотерпимости, вера добра! В этом Мансур был убежден.

Однако такие же хакимы, что учили и его, только придерживающиеся иных, ортодоксальных взглядов, сейчас активно проповедуют убийства и разбой!.. Среди людей, исповедующих ислам, лишь два процента придерживаются фундаменталистских взглядов, но именно они олицетворяют весь мусульманский мир. 96 процентов последователей Магомета являются сторонниками так называемой ханифитской школы, согласно которой любая власть дана Аллахом, а потому ей следует безропотно покорятся — однако Саудовская Аравия выделяет ежегодно 2,4 млн. долларов для разрушения этой школы, и подобные деньги отнюдь не пропадают бесполезно. Нынешняя молодежь — наглядный тому пример.

Так и в христианстве, одни вычитали в Библии «подставь вторую щеку», а другие взяли на вооружение слова пророка Исы (Иисуса), которого Аллах посылал на землю до Магомета, «не мир принес я на землю, но меч». В результате одни разжигали костры инквизиции, а другие на них горели, хотя и те и другие поклонялись одному и тому же кресту — как, скажем, только в один день в 1577 году в Тулузе было сожжено 400 (!) женщин, обвиненных в колдовстве… Жанна д’Арк и отправивший ее на казнь инквизитор Кошен (по-русски эта фамилия переводится «свинья») — еще один наглядный тому пример.

— Ну а ты бы стал убивать младенца? — после некоторой паузы спросил Мансур у Хамида. — Пусть даже необрезанного младенца? Того, кто просто в силу своего возраста не мог постичь истинную веру?

— А, ну так это совсем другое дело… — смешался тот. — Мы же сейчас не о детях…

— Вот видишь! — с напором продолжал Мансур. — Как-то Пророк после боя увидел тела убитых детей. И женщин. Это его возмутило. И побудило провозгласить то, о чем я сейчас тебе говорю. Именно для того, чтобы каждый правоверный определенно знал, кого не следует убивать на войне, Аль-Хаким (Мудрый) и ниспослал правоверным четкий, если, конечно, можно так сказать, список живых существ, которых даже во время боя следует щадить. Это, как я уже говорил, женщины и несовершеннолетние дети, это престарелые люди, это инвалиды и тяжело больные, это крестьяне и наемные рабочие, это монахи, независимо от их вероисповедания, это Аз-Зиммий, это Аль-Муахид, это Аль-Мустаъман…

Войдя в раж, хаджи начал сыпать арабскими определениями.

— Подожди, Мансур, — взмолился Хамид. — Это для тебя, ученого хакима и хаджи, понятно, кто это такие. А я человек темный, ты же знаешь, что я простой работяга, откуда ж мне знать…

Мансур слегка смутился. В самом деле, со стороны могло показаться, что, жонглируя иностранными словами, он подчеркивает свое превосходство.

— Прости, Хамид, я увлекся… — проговорил Мансур. — Аз-Зиммий — это человек из неверных, который живет под исламским правлением и платит соответствующие налоги. Если сказать попросту, это немусульманин, подданный мусульманского государства. Аль-Муахид — это неверный, который заключил с мусульманином договор о ненападении. А Аль-Мустаъман — неверный, которому мусульманин обещал безопасность, то есть дал гарантию безопасности…

Хамид нахмурился, соображая.

— Погоди, — остановил он друга, который хотел уже продолжить разъяснения. — Но ведь на практике наши моджахеды, особенно арабы, этих запретов особенно не придерживаются…

— Это ты погоди… — не дал Мансур закончить Хамиду свою мысль. — Сначала я доскажу, а потом ты спросишь. Потому что, может быть, я отвечу на твои вопросы до того, как ты их задашь.

Они немного приотстали от основной колонны, которая все глубже втягивалась в горы. Где-то далеко впереди шел дозор, за ним, на некотором удалении, следовал весь отряд. Им нужно было подняться в горы в район Шатоя, чтобы сменить охрану лагеря пленных. Пленные — это своего рода капитал боевиков. Пусть не за каждого удавалось получить выкуп, однако то, что получить удавалось, с лихвой перекрывало затраты на содержание остальных. Тем более, что пленные постоянно вкалывали, выполняя самую тяжелую и неблагодарную работу, за выполнение которой истинный моджахед браться не стал бы, а мирному мусульманину пришлось бы платить… Мужчины занимались оборудованием оборонительных сооружений, а женщины обстирывали-обштопывали боевиков; ну и занимались другим положенным на войне женщинам делом, вплоть до сексуального ублажения своих тюремщиков.

Нет, незавидна судьба пленных! Особенно неверных, попавших в руки правоверным мусульманам.

— Так вот, — продолжил Мансур. — Этих людей убивать нельзя. Однако бывают исключения, когда их убийство правоверному прощается. Таких исключений всего три: если люди, которые подпадают под эти категории, сами взяли в руки оружие и приняли участие в боевых действиях на стороне наших врагов; если противник использует их в качестве «живого щита»; а также во время повального массового нападения, особенно ночью, когда нет возможности разбираться, кто перед тобой. В этих случаях можно и должно убивать всех подряд — Аллах заранее отпускает мусульманину этот грех.

— Ну хорошо, допустим, — опять не выдержал Хамид. — Но в лагере, куда мы идем, содержатся, в частности, простые рабочие, которые восстанавливали Грозный, там есть русский священник…

— Но ведь их не убили, — осторожно возразил хаджи. — А про лагеря в Коране ничего не говорится. Что же касается выкупа, брать его можно, Пророк это благословил, если выкуп идет на богоугодное дело…

Уже не в первый раз в их разговоре всплывали опасные темы. И всякий раз Мансуром овладевали сомнения. С одной стороны, ему и самому далеко не все нравилось в том, что творят на его родной земле понаехавшие со всего света прикрывающиеся догмами ислама преступники, но с другой — не мог же он откровенничать с кем-то, пусть даже с другом детства. Тем более, что он и для себя еще не смог определиться с тем, что конкретно в происходящем ему не нравится.

Мансур еще несколько лет назад был абсолютно убежден в том, что Чечня должна полностью отделиться от России и жить отдельно и самостоятельно. Тогда, в 91-м и позже, когда эта огромная империя, с благословения собственного президента, трещала по швам и, казалось, вот-вот развалится на нахватавшиеся суверенитета небольшие территории, когда Джохар возглавил движение за самостоятельность, тогда очень многие поддались обаянию лозунга независимости. В их числе оказался и Мансур. Он был в первых рядах борцов за отделение от России, за искоренение всего русского. Он был абсолютно убежден в правильности того, что делается в республике!

Однако теперь эта уверенность здорово поколебалась.

Казалось бы, абсурд: когда Россия совершенно идиотски и варварски попыталась вернуть уходящую Чечню, таковая уверенность должна была бы только укрепиться. А у Мансура произошло обратное. В конце концов, после той войны (1994-96) Чечня фактически получила самостоятельность. И к чему это привело? К власти в республике пришли настоящие бандиты, которые превратили благословенную Ичкерию в международный бандитский притон. Вместо того, чтобы начинать восстанавливать экономику, они принялись красть нефть из нефтепровода, который проходит по территории Чечни и который приносил ей стабильный доход, поощрять угон скота из соседних республик, проворачивать аферы с деньгами, которые худо-бедно перечисляла Россия в Грозный, поощрять производство и распространение наркотиков.

А потом и вовсе сюда со всего света потянулись авантюристы-бандиты, которые ничего больше не знают и не умеют, как только убивать. И к чему все это приведет — одному Аллаху известно.

Или даже Аль-Басыр (Всевидящий) этого не знает?

Мансур, поймав себя на этой мысли, тревожно оглянулся: не произнес ли он эти кощунственные слова вслух? Однако Хамид шел молча, откровенно ожидая продолжение его разъяснений.

— Кроме того, на период войны распространяются следующие запреты, — торопливо заговорил Мансур, чтобы уйти от нечестивых мыслей. — Запрещается мусла, то есть отрезание уха, носа или каких-то других органов человека. Запрещается убивать животных…

— Ну а если хочется кушать? — перебил его Хамид.

— Опять ты торопишься, — с досадой попенял другу хаджи. — Пророк четко сказал: запрещается убивать скот и других животных, кроме случаев, когда это необходимо, чтобы использовать их в пищу. То есть помнишь, как английские переселенцы в Америке поголовно уничтожали бизонов, чтобы лишить индейцев источников пропитания — Магомет ведь жил намного раньше, а уже тогда в своей мудрости предвидел, что найдутся среди христиан люди, которые начнут просто так уничтожать скот… То есть, конечно, пророку это подсказал Аллах… Или, возьми, скажем, слонов. Ведь бильярдные шары или настоящие игральные кости делаются исключительно из слоновьих бивней. Во всяком случае, так было до недавнего времени, сейчас, говорят, научились изготавливать шары из специальной пластмассы… Ты представляешь, сколько слонов нужно было уничтожить, чтобы обеспечивать мир этими самыми шарами и кубиками?.. Впрочем, что это я… Как будто из «грин-пис»… Так вот, Магомет определил еще несколько ограничений. Запрещается уничтожение посевов, потрава полей, садов, огородов, виноградников… Сельскохозяйственных угодий, другими словами. Запрещается отравлять колодцы и другие источники воды. И еще запрещается без причины разрушать дома и другие постройки… Тем самым, к слову, Аллах ясно обозначил, что он осуждает тех террористов, которые взрывают дома… Как видишь, Аллах наставляет человека на культурное ведение войны до победы, а не на полное истребление врага…

Мансур еще долго говорил бы о том, какие правила ведения войны установил Аллах устами пророка Магомета. Однако это ему не удалось.

Они вышли из-за выступа скалы на открытое пространство. Слева вдоль тропы тянулась невысокая морщинистая каменная возвышенность, справа простиралось поросшее редким кустарником плоскогорье.

Увлекшийся разговором богослов Мансур не обратил на изменение ландшафта никакого внимания. А Хамид тотчас насторожился. Он был воином, воевал уже давно, а потому не мог не отреагировать на то, насколько это удобное для засады место.

— Погоди! — оборвал он разглагольствования друга.

Тот мог сколько угодно рассказывать о том, что на войне запрещается. Ну а командир отряда должен исходить из того, что на войне делать можно и должно.

— Что случилось? — Мансур взглянул на него с недоумением.

Хамид не ответил. Он настороженно оглядывал открывшееся пространство. Командир отряда и сам не смог бы сказать, что именно его насторожило. Просто он почувствовал какой-то дискомфорт, некое ощущение опасности, струящееся справа. Наверное, такое предощущение надвигающейся угрозы знакомо каждому человеку, побывавшему на войне.

Ушедший далеко вперед дозор уже исчез в узком провале, в который втягивалась тропа. Сам отряд растянулся редкой цепочкой вдоль серого морщинистого камня. Идеальная мишень для подразделения снайперов.

Дальнейшее произошло в течение нескольких мгновений.

Командир успел крикнуть, как будто еще надеясь на чудо:

— Ложись! Противник справа…

Однако выполнить этот приказ мало кто успел. И даже тем, кто успел рухнуть на тропу, приказ помочь уже не успел — он лишь на несколько минут отсрочил их гибель. Ибо крик Хамида слился с густым глухим перестуком снабженных глушителями автоматов, который дружно раскатился горным эхом именно справа.

Это был не бой — это был расстрел.

Заранее изготовившиеся к бою спецназовцы, поднаторевшие в стрельбе, легко и просто расстреляли отряд. Лишь несколько боевиков успели сделать по несколько ответных выстрелов, да и те были абсолютно безрезультатными. В живых остались всего несколько человек. В их числе — ушедшие вперед дозорные, которые проморгали засаду, и благодаря этому прожившие еще несколько мгновений. Потому что едва началась стрельба на горном плато, их тут же застрелили засевшие в кустарнике в расщелине “альфовцы”…

Гримасы судьбы — целыми и невредимыми остались именно Хамид и Мансур. В них не стреляли специально. Не то, чтобы “альфовцы” знали, что именно командир отряда и богослов идут в колонне замыкающими. Просто нужно было кого-то оставить в живых — ну а кого легче оставить, чем не замыкающих, которым и бежать-то теперь некуда?

…Хамид — опытный воин — на начавшийся расстрел среагировал скорее друга детства. Он рухнул на камни, сильно толкнув в спину богослова. Только если сам он успел сгруппироваться и приземлился на напружиненные руки, тотчас откатившись в сторону, то Мансур шмякнулся о тропу просто лицом. И лишь тогда сообразил, что рядом стрекочут автоматные очереди. Только теперь он осознал, что идет бой (если, конечно, происходящее можно было назвать боем) — автоматы с глушителем стреляют совсем нестрашно, если только случайная, не попавшая в цель, пуля не свистнет у виска или не взвизгнет, срикошетив от камня.

Стрельба прекратилась столь же внезапно, как и началась. Да и зачем продолжать огонь, коли по столь легкой цели стреляли профессионалы?..

— Эй, урюки, кто там остался? — послышался крик со стороны кустарника, где засели гяуры. — Встать — и руки вверх.

Мансур оглянулся на Хамида.

— Что делать? — негромко спросил богослов у командира уже несуществующего отряда.

— Что-что… Сдаваться, — отозвался тот.

Сам он, стараясь выгадать время, торопливо доставал из кармана рацию. Однако, включив ее, понял, что известить о разгроме и собственном пленении не удастся — рация лишь густо загудела. Где-то рядом работала мощная «глушилка».

— Эй, там, без глупостей! — опять донеслось из кустов. — Встать, а то буду стрелять!.. Считаю до трех. Раз…

Делать было нечего.

— Кончай считать! — обреченно крикнул Хамид. — Сдаемся…

Он начал подниматься с земли. Рядом с готовностью встал богослов, которому чалма хаджи не помогла избежать пленения. Оба подняли руки — Хамид тяжело и обреченно, Мансур торопливо и подобострастно.

— Моджахеды! — крикнул Хамид. — Если кто еще жив, сдавайтесь!

Его подчиненные лежали на тропе вдоль скалы. Кто-то еще чуть шевелился, кто-то глухо стонал. Однако никто не пытался подняться, никто на слова командира не отозвался. Невредимыми остались только они двое.

— Пять шагов вперед! — продолжал командовать голос. — Бросай оружие, урюки!

Хамид подчинился. Слетевший при падении с плеча автомат остался на камнях. Он расстегнул кобуру, достал пистолет. На мгновение заколебался — может пальнуть сейчас на голос наугад и геройски умереть, получив в тело десяток горячих пуль… Хоть и мало надежды, но вдруг повезет и попадешь во врага, сумеешь захватить с собой на тот свет хотя бы одного гяура…

— Я же сказал, урюк: без глупостей!.. — очевидно и гяур понял его колебания.

Правильно русские говорят, что на миру и смерть красна. В другой ситуации Хамид, быть может, и предпочел бы геройскую гибель трусливой капитуляции. Однако теперь, когда весь отряд уничтожен… Ведь никто даже не узнает о его подвиге, никто не сумеет оценить его поступок… С другой стороны, никто из моджахедов не станет свидетелем капитуляции своего командира… Да и вообще умирать не хочется… В боях он ангела смерти Азраила никогда не боялся. А тут… Погибнуть просто так, ни за понюх табака…

И он торопливо, словно стараясь избавиться от соблазна, отшвырнул оружие в сторону. Потом, не дожидаясь новых команд, расстегнул, стянул с себя и уронил под ноги разгрузочный жилет. Развел руки в стороны, демонстрируя, что больше ничего стреляющего у него не осталось.

— А тебя, урюк, что, команда не касается? — было очевидно, что голос обращался к Мансуру.

— У меня нет оружия, — отозвался хаджи, который, даже не заметив оскорбительного «урюк», невольно старался держаться поближе к старому другу. — Я священник.

— Сейчас проверим, какой ты на фиг священник…

Из кустов поднялись и направились к ним двое военных в «камуфляже». По тому, как спокойно и уверенно они приближались к плененным, как небрежно и в то же время опытно держали пистолеты, было видно, что это не просто армейское разведывательное подразделение — в каждом их движении чувствовался отшлифованный долгими тренировками и практикой профессионализм. Против таких не дернешься.

— Кругом!

Оба оставшиеся в живых моджахеда послушно выполнили команду.

Только теперь командир уже несуществующего отряда вдруг подумал, что в происшедшем не все выглядит логичным. С чего бы это вдруг их решили взять в плен?

Ладно, были бы они какими-нибудь известными террористами, это еще можно было бы как-то понять: например, предположить, что их хотят вывезти в Россию и устроить показательный судебный процесс. А так… Ради допроса? Да что они могут такого уж секретного знать, в самом деле?.. Рядовой командир рядового отряда и еще более рядовой хаджи… Непонятно.

Однако эту мысль он додумать не успел. Сильные руки подошедших бойцов опытно и бесцеремонно ощупали их одежду.

Теперь у Хамида и мысли сопротивляться не возникло. Он капитулировал окончательно.

Убедившись, что у обоих из обысканных оружия и в самом деле нет, русские потянули их в сторону.

— Пошли!

Чеченцы подчинились без сопротивления. В конце концов, плен — не самое страшное. Вот если бы эти спецназовцы попали в руки моджахедам, в особенности арабам или братьям Абдуловым, тому же лагерному палачу Абу, им бы пришлось ох как несладко. С ними так обошлись бы, что смерть показалась бы им блаженством — самые жестокие из моджахедов больше всего любят поиздеваться над офицерами спецслужб, да еще над евреями. А у русских в плену, как говорят побывавшие там собратья, жить можно. Во всяком случае не избивают и головы не отрубают. Русские вообще странные люди: жестокость проявляют по отношению к своим, в то время как к пленным врагам относятся невероятно благожелательно.

Только бы на месте не шлепнули… Ну а коль уж не убили сразу, то теперь не убьют. Значит, они им зачем-то нужны? Но зачем?.. Хамид терялся в догадках.

И в самом деле, за выступом скалы их поджидали. И это совсем уж не вписывалось в представление о засаде. Потому что теперь по всем правилам русские должны были бы срочно сниматься с места и уходить, чтобы оторваться от погони, если вдруг на месте боя кто-нибудь неожиданно появится.

— Садитесь и слушайте! — велел один из тех, кто поджидал пленных за скалой. — И не перебивайте — у нас очень мало времени… Вот что вы должны будете сделать…

Неподалеку один за другим раздаваться сухие приглушенные хлопки.

Хамид с Мансуром переглянулись. Очевидно, гяуры добивали раненых моджахедов — не тащить же их, в самом деле, с собой. Прими, Аллах, их грешные души!

Москва

Калюжный — Вера — Лубянка

Константин просыпался тяжело. С вечера было не просто выпито — выпито более чем изрядно. Уж слишком он расстроился увиденным накануне в квартире Соломатова, когда пришел сообщить о трагедии вдове Михаила. Вдова, мать ее растак-перетак… Берегиня… В самом деле, как тут было не расстроиться… Да и просто по-человечески расслабился после напряжения предыдущих нескольких дней: ведь с момента, когда его в бане отыскал дежурный, чтобы передать приказ лететь к перевалу, где расстреляли генеральскую колонну, Калюжный все время находился под гнетом сильной нервной нагрузки. И чем можно снять его, это напряжение? Только доброй порцией спиртного, да женской лаской.

Лаской… Уж чего-чего, а этого вчера было более чем достаточно.

…Первое, что, продравшись сквозь муку просыпания, он ощутил, это приятная тяжесть на плече. Верушка-лапушка еще спала, тихонько посапывая во сне. Она вообще всегда спала тихо, как мышка… Хотя, впрочем, откуда знать Калюжному, как спят мышки на мужском плече?

Странно, право слово, — невпопад, с нежностью подумал Константин (мысли в похмельной голове ворочались тяжело, словно булыжники). Вроде бы как будто всем должны быть сплошные неудобства: у мужчины затекает рука и немеет плечо, женская головка покоится не на мягкой подушке, а на жесткой плоти — а обоим приятно, что они спят обнявшись…

И все же… Супруги практически никогда не спят обнявшись — разве что по молодости. Вот такой вот парадокс. Часто бывает, что кто-то один из супругов мечтал бы об этом — но только другой, увы… В конце концов, у каждого человека свои взгляды на супружеские взаимоотношения, но только Константин вспомнил свою бывшую жену: она предпочитала спать не то что на плече мужа — вообще на другой кровати, под отдельным одеялом, не говоря уже о подушках. Наверное, это закономерно, что жены охладевают к мужьям. Или мужья к женам… Пусть даже не охладевают — просто нужды в обоюдных ласках у них возникает меньше.

…Калюжный осторожно высвободился от тонкой ручки, обнимавшей его. Уселся на диване. Покосился на стоящую в этой же единственной комнате (ох уж эти однокомнатные квартирки — никакой личной жизни!) соседнюю кровать, где спал сынишка Веры, его тезка, Костик. Он, Константин-старший, всегда испытывал неловкость, когда вот так просыпался. Хоть бы ширма какая-нибудь здесь стояла, что ли, создавала бы хоть видимость отгороженности от ребенка… С вечера вроде бы ему бывало все равно, а по утрам перед парнишкой комплексовал: каково тому было видеть его, изредка появляющегося здесь и ночующего с мамой…

Ночующего с мамой… Мысль тяжело переползла во вчерашний день, когда Константин побывал у жены (вдовы) Михаила… Любопытно, тот, который вчера прятался у нее в комнате, испытывал неловкость перед покойным потом, позднее, когда узнал, что в то время, когда он возлежал в чужой семейной постели, человек, которому по праву должно принадлежать это ложе, уже пребывает в морге?..

Тьфу ты, черт, ерунда какая-то лезет с утра в голову… Кому какая разница, в самом деле, кто, когда и за что испытывает неловкость и угрызения совести за те действия, которые он уже произвел, будучи не в силах заранее просчитать их последствия?.. Что только утром не придумается.

Калюжный поднялся, потащился на кухню. Впрочем, какая это кухня — крохотная кухонька. На столике стояла недопитая бутылка сухого вина. Эх, поставили бы ее с вечера в холодильник — цены бы ей сейчас не было! Но — увы!.. Тоже, к слову, с вечера не просчитал ситуацию…

Константин влил ее в себя прямо из горлышка. Теплое выдохшееся вино безвкусно провалилось в желудок. Гадость!

Кофейку — вот что сейчас нужно! Он щелкнул клавишей стоявшего на холодильнике электрочайника и побрел в туалет. Санузел здесь совмещенный, так что заодно можно будет умыться и побриться. Тогда уж точно полегчает. Тоже, кстати, непонятно, почему это так, однако ведь и в самом деле для мужчины бритье — но только станком, а не электробритвой — сродни физзарядке: бодрит и освежает.

…Вот же зараза такая: чем лучше с вечера, тем хуже утром. Не Калюжный открыл эту закономерность, но кто-то до него придумал хорошо… Эх, Мишку бы сейчас взять, да и по пивку!.. Только тому уже не до пива. Ему в морге сейчас вообще все по барабану!.. И насквозь промороженная голова не гудит…

Когда Костя, умывшийся и побрившийся, вышел в единственную комнату, Вера и ее сын еще спали. Телевизор и приемник включать нельзя — в крошечной квартирке это было бы сродни будильнику. Пусть поспят, великодушно подумал Константин, не всем же подниматься не свет — не заря!

Однако и не сидеть же просто так.

Не зная, чем себя занять, Константин решил что-нибудь почитать. Даже не то чтобы почитать, а просто полистать какую-нибудь книжку. Причем, желательно с иллюстрациями. Вроде как ни к чему не обязывает, и в то же время вроде как при деле… Он осторожно открыл створку книжного шкафа, намереваясь взять какой-нибудь томик. И тут увидел несколько поздравительных открыток, лежащих отдельной стопочкой. Интересно, кто это, в связи с каким событием и что ей желает…

Все открытки были подписаны по разным поводам, мужской рукой, причем, насколько, не слишком обольщаясь по поводу своих графологических познаний, оценил Константин, одной рукой.

Первая была совсем короткой.

«Мы знаем, что сильней Вас любит кто-то,

А с нами Вы на службе, на посту,

Но ощущаем мы и теплую заботу,

И дружбу Вашу, Вашу доброту.

На улице зима, и хмуро, и тоскливо,

Но как надежда — нежные цветы.

Мы в сотый раз Вам говорим «Спасибо!».

Пусть сбудутся желанья и мечты».

Интересно, с чем же это ее поздравляли? Явно, что не с днем рождения — день рождения у нее где-то летом… А, наверное, с 8-м марта, действительно в это время и хмуро, и тоскливо… Особенно здесь, в Москве.

И кто это ее любит? На кого столь прозрачный намек?

Калюжный взял другую открытку. И сразу вспомнил, когда на самом деле день рождения подруги.

«В день рожденья пионеров

День рождения у Веры.

И она как пионер

Всем всегда во всем пример.

Обаятельна, мила,

В меру к месту весела,

И задумчивость, и томность

Ей к лицу. Девичью томность

Излучает нежный лик.

И исполнит сей же миг

Вам письмо, отчет и справку,

Диссертацию, заявку…

В ряд параграфы расставит

И ошибки все исправит.

Мы за это много дней

Много благодарны ей!

В день рожденья пионеров

День рождения у Веры.

Будь всегда как пионер

Всем всегда во всем пример!».

Все правильно, день рождения у Верушки 19 мая! Как же это можно было забыть-то?..

А это в связи с чем?..

“Мы помним дни опасности и риска

Со вздохами, мольбами на устах,

Когда простое слово «машинистка»

Внушало нам благоговейный страх.

Когда вопрос о письмах очень резко

Стоял и жить спокойно не давал

И даже сам полковник (фамилия была густо зачеркнута)

Порою до земли поклоны отбивал…

Но вдруг пронесся слух, от счастья холодея,

Научный наш заволновался круг:

«Идет!»… Идет ОНА, как сказочная фея,

Несет всем избавление от мук!

И вот пришла —

чудесная, простая,

Как будто среди нас вот так всегда жила,

Чуть смущенная, живая и земная Науку всю в порядок привела.

И в день рожденья — радости без меры,

Здоровья, счастья пожелать хотим!

И в душах наших негасима ВЕРА

В успех всех нас!

Теперь мы, ох, дадим! ”

А ведь действительно, машинистки в частях такой вес имеют, что о-го-го! К иной и подойти-то страшно. И капризные они как правило, пока шоколадку не поднесешь, пальчиком не пошевелит… Это сейчас всеобщая компьютеризация — а еще несколько лет назад, вспомнил Константин, каждый поход в машбюро был сродни походу на Голгофу!

… — А тебе разве в детстве не говорили, что читать чужие письма нехорошо? Калюжный вздрогнул, будто его уличили в чем-то некрасивом. Обернулся. Вера смотрела на него влюбленно и лукаво. Она всегда ходила в очках. И когда их снимала (в самом деле, не в очках же спать!), выглядела как-то непривычно и беспомощно — как, впрочем, и все женщины, вынужденные постоянно носить эту оптику. Крепенькое точеное тельце женщины было едва прикрыто простынкой. В окно уже вовсю жарило утреннее солнце.

— Да я это так только, — смущенно пробормотал Калюжный, торопливо захлопывая дверцу шкафа. — Хотел только книжку взять, чтобы тебя не будить…

— А вместо книжки читал чужие открытки… Ай-ай-ай, как не стыдно!.. Ну да ладно, Калюжный, не смущайся, прощаю, — смилостивилась Вера. — Знаешь, у нас в свое время работал такой Володя Мурашкин, так он как-то написал статью о том, как подслушивают телефоны. Так он там классно эту статью начал. Пишет: если вы случайно по телефону услышали чужой разговор, то признайтесь честно — сразу бросаете трубку или все же немного послушаете?.. Точно, да? Ведь интересно же послушать…

Интересно-то интересно, но только когда это не становится известно. А вот если тебя уличили в том, что ты читаешь что-то чужое, тут не до абстрактных Володей Мурашкиных. Абстрактных в смысле лично незнакомых.

— А кто это тебе все это писал? — Константин неуклюже попытался перевести разговор на другое. — Чувствуется, что с чувством… — скаламбурил он.

И снова Вера улыбнулась — влюбленно, ласково. И кокетливо.

— А ты что же думаешь, кроме тебя мне уже никто не может что-то доброе сказать? — сладко потянулась она.

Под простынкой призывно обозначилось ее прекрасное тело.

— Не дразнись! — подхватывая игру, многообещающе пригрозил Калюжный, надвигаясь на лежащую женщину.

— А почему?.. Только тихо — ребенка разбудишь…

Ага, как же, тихо, когда тебя так зовут…

Костик как-то ночью проснулся, когда они, как бы это сказать, занимались любовью. (Само по себе словосочетание «заниматься любовью» — попросту идиотское. Как будто любовью и в самом деле можно заниматься… Можно любить — или трахаться!). Парнишка расплакался, взял подушку и попытался отправиться спать на балкон… И в ванную за ними тоже пытался подглядывать… В общем, типичный Эдипов комплекс… Что, в общем-то довольно распространено среди мальчиков, которые воспитывались одинокими матерями.

…В электричку, как водится, еле втиснулись. По утрам они все в Москву идут забитые до предела.

— Костя, а ты уверен, что тебе это нужно?

Вера была маленького росточка, а потому когда она говорила, Косте приходилось наклоняться, чтобы за шумом поездного гама расслышать ее слова.

— Что именно? — не совсем понял он.

— Ну, ты уверен, что тебе и в самом деле нужно попасть к нашим? — спросила она, глядя снизу вверх добрыми карими глазами сквозь слегка матовые линзы очков.

— А к кому же мне еще обратиться за помощью? — чуть растерянно отозвался Константин. — Надо ж того урода отыскать! Ну а кто ж, кроме ваших, мне его укажет? В смысле, где ж мне его искать…

Под полом мощно ревели двигатели, стучали колеса… В тамбуре стоял разноголосый гам. Приходилось говорить громче, чем хотелось, а потому Калюжный старался изогнуться, наклониться к самому уху Веры.

— Ладно, попробую… — отозвалась она. — Только ничего не обещаю… Сам понимаешь, просьба слишком непривычная… Но попробую.

Вера вообще была на редкость добрым и отзывчивым человеком. Она никому в просьбах не могла отказать. Таких людей, как правило, эксплуатируют на работе по полной программе. Они и чувствуют это, да только в силу покладистости характера не могут ничего этой безбожной эксплуатации противопоставить. И их счастье, если начальники понимают, какое исполнительное чудо им досталось. Беда же однако в том и состоит, что руководители, как правило, этого не осознают и пользуются добросовестностью подчиненного напропалую.

— Да понимаю, конечно! — продолжал разговор Константин. — Если каждый к вам будет переться с просьбами найти какого-нибудь конкретного бандюка…

— Дело даже не в этом, — начала объяснять Вера. — Просто у нас на Кузнецком мосту имеется приемная ФСБ. Есть и телефон доверия. Так что простой гражданин, у которого есть что сообщить или обратиться с просьбой к нашей структуре, в любое время может обращаться туда.

— Ну это хорошо, понятно, — нетерпеливо согласился Калюжный. — А ваша-то структура тогда для чего нужна? У вас же Центр общественных связей!..

Конец его вопроса заглушил рев встречного поезда. Пока он с грохотом проносился мимо оконного проема с выбитым стеклом, они молчали.

— Ага, Центр общественных связей, — заговорила Вера, когда стало тише. — Он создан для того, чтобы информировать общество о том, чем занимается ФСБ, но не лично каждого, а через средства массовой информации. Мы, во-первых, не в силах заниматься с каждый отдельным человеком, а во-вторых, это вообще не входит в наши обязанности.

Поезд замедлил ход, его начало швырять по стрелкам. Под днищем вагона противно скрипели колеса, стучало что-то тяжелое, как будто пыталось проломить пол снизу. Вдоль полотна тянулся серый забор с привычными надписями «ЦСКА», «ЛДПР», «Москва без свиней» и другими, подобными же, «шедеврами» народного творчества.

— Подъезжаем, — сообщила Вера.

— Ладно, я все понял, — думал о своем Калюжный. — Ну а как же тогда ты мне поможешь?

— Посоветуемся, — лукаво усмехнулась женщина.

— Что, через «товаровед, завмаг»… — засмеялся Константин, вспомнив Райкина-отца.

Вера ревниво погрозила ему пальчиком:

— Я тебе покажу «товаровед»!.. — она прекрасно помнила, что он некогда был женат на «работнице прилавка». Однако развивать тему не стала, перевела разговор в прежнее русло: — Просто, как и везде, у нас работают нормальные простые ребята, которые тебя поймут и если смогут, помогут…

Однако решить вопрос оказалось и в самом деле не так просто. Константину пришлось довольно долго сидеть в скверике между Лубянской площадью и Политехническим музеем. Мимо со всех сторон нескончаемо ревели моторами сотни машин. Делать было нечего, а потому Калюжный просто глазел по сторонам. Не так часто в его жизни выпадали такие минуты, когда была возможность просто сидеть и существовать. Вернее, ждать, пока кто-то где-то будет решать его проблемы — обычно свои проблемы он пытался решать сам.

Вокруг протекала своя жизнь. На скамейке напротив заросший щетиной морщинистый бомж жевал какую-то очень неаппетитную снедь. Неподалеку пили пиво и о чем-то негромко беседовали двое мужчин — несмотря на жару, в костюмах и при галстуках. Чуть подальше разместилась стайка девиц, привлекающих внимание своей подчеркнуто вызывающей внешностью — на них взгляд Константина задерживался, естественно, дольше, чем на других представителях человечества, обосновавшихся в сквере. Откуда ж было знать провинциалу, что этот зеленый пятачок — одно из мест, где собираются профессиональные столичные проститутки и что даже на однократное общение с любой из них его офицерской получки не хватит…

Какое-то время Калюжный наблюдал за странным поведением некоего помятого мужчины, который ходил по газону и как будто что-то искал. Специальной палкой он время от времени расковыривал землю и что-то собирал. Когда Константин понял, что именно складывает в объемистый пакет странный мужчина, был крайне удивлен. Оказалось, тот собирает… грибы. Настоящие шампиньоны! В самом центре Москвы.

— Сколько ж в них свинца и другой гадости, — проворчал мужчина, сидевший на скамейке рядом с Константином и тоже следивший за грибником.

Да уж, что верно, то верно, экологически чистым продуктом эти шампиньоны и в самом деле трудно назвать, — подумал Калюжный, но ничего не ответил.

Он с каким-то внутренним трепетом ожидал момент, когда сможет (впрочем, еще сможет ли? Чем больше проходило времени, тем больше он в этом сомневался) войти в это здание, что множеством окон смотрело на площадь. Его, это здание, знает весь мир, попасть сюда боятся и побывать здесь мечтают многие и многие люди. И сейчас где-то внутри этого здания, возможно, уже начали проворачиваться какие-то шестеренки, которые, надеялся Константин, распахнут двери, чтобы пропустить внутрь лично его, простого армейского вертолетчика майора Константина Калюжного!

Он никогда не был человеком робкого десятка. И уж тем более не комплексовал перед званиями и чинами. Ему нередко доводилось возить на своем вертолете начальников самого различного ранга, в том числе и больших генералов. И отнюдь не испытывал перед ними какого-то трепета. Более того, любил подчеркивать свою независимость и то обстоятельство, что в воздухе он единовластный хозяин положения. Не дай Бог кому-нибудь из начальников попытаться командовать им во время полета! В этом случае Константин демонстративно небрежно тыкал пальцем в прикрепленную к стене, написанную на помятой исцарапанной жестянке инструкцию, где говорилось, что во время полета никто не имеет права вмешиваться в действия командира воздушного судна… Другое дело, если его о чем-то просили! Вот тут он мог и снизойти и к просьбе прапорщика или лейтенанта. Мог сделать крюк или совершить незапланированную посадку, если, конечно, считал просьбу обоснованной.

— Я не так высоко взлетел, чтобы бояться упасть, — слегка рисуясь, любил повторять он, в то время как на своем вертолете такое вытворял на максимальной высоте, что сослуживцы пророчили: своей смертью ты, мол, парень, не помрешь.

А тут — тут он ощущал какой-то внутренний трепет. Потому что в армии ему все было более или менее знакомо. А здесь, за этими стенами, существовал иной, таинственный, мир, иная, непостижимая, вселенная, протекала неведомая жизнь, которую Константин не знал — все то, что в его представлении объединялось понятием «государственная безопасность».

К людям, которые здесь работали, у него было неоднозначное отношение. Как, наверное, и у большинства людей в стране.

В самом деле, можно ли однозначно относиться к Железному Феликсу? С одной стороны, именно при нем были заложены основы той системы государственной безопасности, которая со временем переродилась в жесточайшую в мире машину террора, перемоловшую судьбы и тела стольких людей. Впрочем, террор начался уже при нем, при Дзержинском. Однако, признавал Калюжный, такова логика любой гражданской войны — она неизбежно ведет к невероятной жестокости; гражданские войны вообще самые жестокие. Но с другой стороны, тот же самый Железный Феликс обуздал полнейшую разруху на транспорте, ликвидировал беспризорность (не беспризорников!) как социальное явление…

А как относиться к такой одиозной личности как Берия? Казалось бы, тут двух мнений быть не может! Если бы по одной капле крови каждого человека, погибшего по благословению всесильного наркома, брызнуло в его сторону, Лаврентий Палыч захлебнулся бы десятки раз. Однако нельзя забывать и иное: именно под его жестокой рукой был создан атомный щит страны. И то обстоятельство, насколько поспешно Берию расстреляли, уже само по себе говорит о том, что не все можно было однозначно и просто свалить на него одного, сделав одиноким и одиозным козлом отпущения.

То же и Юрий Владимирович Андропов. Прозападная интеллигенция сейчас утверждает, что именно он загасил «пражскую весну» и что в бытность его Председателем КГБ слишком уж душили свободу слова. Кто его знает, рассуждал Калюжный, может, это и так. Лично он особенно душения свободы не ощущал. Зато хорошо помнил, как всколыхнулся простой народ в тот неполный год, когда Андропов активно руководил страной, как люди поддержали его начинания…

И это только наиболее одиозные выходцы из стен этого учреждения.

…Нет, очень противоречивое отношение у Калюжного к людям, которые здесь работают. Хотя, он старался быть максимально объективным, вообще к любому человеку, кем бы и где бы он ни работал, отношение и должно быть неоднозначным и противоречивым. Чем человек проще (имеется в виду его мозги, а не социальное положение), тем он неинтереснее… Стоп, остановил себя Калюжный. Это не совсем так. Не мозги проще, а весь умственно-морально-душевно-духовный потенциал человека в комплексе… Во загнул!

Наверное, он в этот момент выглядел довольно глуповато, когда вдруг ни с того ни с сего хохотнул от этой собственной мысли, спугнув наглых голубей, требовавших от него подачки.

…Вера появилась ближе к обеду, когда Калюжный уже отчаялся ее ждать. Она выглядела деловито, уже без откровенной влюбленности в глазах, к которой Калюжный так привык. Впрочем, оно и понятно: до сих пор он всегда видел ее только вне службы, а тут в любой момент она может встретить кого-нибудь из знакомых. Хоть она женщина и незамужняя, свободная, однако внешние приличия считала необходимым соблюдать всегда.

— Прости, все оказалось не так просто, как я думала.

У Константина разочарованно вытянулось лицо. Ну а Вера продолжила, лишь интригующе выдержав некоторую паузу.

— Но теперь все готово, пошли. Тебя ждут.

…Огромная подпружиненная дверь раскрылась тяжело.

— Это что ж, ты каждый день ее такую таскаешь? — поинтересовался Калюжный.

— Что поделаешь… Они у нас на всех подъездах такие.

Им навстречу поднялась из-за столика молодая женщина в форме прапорщика. Из-под пилотки на погоны струились богатые рыжие волосы.

— Майор Калюжный, — представила Константина Вера. — Пропуск на него заказан…

— Ваше удостоверение!

Проверив документы, рыжая стражница четко вскинула руку к пилотке.

— Ишь, как они у вас тут вышколены, — проговорил Калюжный, пока они поднимались в лифте. — У нас на аэродроме такую эффектную девицу посади к дверям, так это будет все равно, что оставить их вообще без присмотра…

— Так это еще в наш подъезд вход более простой, — ответила Вера. — Через другие даже не все наши сотрудники смогут войти.

И она объяснила, что для входа в Центр общественных связей ФСБ существует специальный подъезд. Из него лифт поднимается только на третий этаж, где ЦОС и размещается. Пройти в другие подразделения ФСБ можно только при наличии соответствующих документов — иначе не пропустит внутренняя охрана.

На третьем этаже двери лифта разъехались и Калюжный шагнул в открывшийся коридор. И вновь почувствовал, как внутри прокатилась трепетная волна. Ему почему-то подумалось, что сейчас на него смотрят тени всех тех, кто здесь томился раньше, а те, кто томится теперь, чувствуют его приход и осуждают его за то, что он на свободе и сможет скоро отсюда уйдет.

— А где у вас камеры? — спросил он, оглядывая глухой коридор с обитыми панелями стенами и выходящими в него плотно закрытыми дверями.

— Какие камеры? — не сразу поняла Вера. — Ты имеешь в виду телекамеры наблюдения?

Они повернули за угол. Здесь оказался большой холл с несколькими столами и креслами вдоль стен. В глубине холла виднелась большая, наглухо запертая дверь.

— Ну, эти, подвалы Лубянки…

Женщина посмотрела на него и, поняв, что имеет в виду, засмеялась.

— Ишь, как вам всем мозги запудрили… — она опустилась в одно из кресел и жестом показала Калюжному, чтобы он садился рядом. — Во-первых, собственно в подвалах Лубянки камер нету и никогда не было, там находится архив… Даже мизерная часть архива…

В холл вошли несколько человек, дружно закурили. С любопытством посматривали на беседующих. С Верой здоровались подчеркнуто доброжелательно.

— А камеры? — настаивал Константин.

Он вдруг почувствовал укол ревности. Кто их знает, может, это кто-нибудь из них и есть автор тех посланий, которые он читал утром… Они-то вон могут с ней каждый день видеться! А ребята наверняка все умные, грамотные — других тут, в ЦОСе, и быть, по мнению Калюжного, не могло.

— А камер у нас уже давно нет, — не подозревая о том, что творится у него в душе, ответила Вера. — Там, где они были раньше, сейчас у нас столовые, кабинеты… Они размещались на третьем, четвертом этажах, в здании, которое выходит окнами во внутренний дворик…

— Да ну? — удивился Константин. — Ну а где же этих держат?.. Ну, шпионов всяких…

— Это не здесь, это в Лефортово, там наш официальный следственный изолятор. На Лубянке последний кто содержался — это Пауэрс, летчик-шпион, которого сбили в шестидесятом году. И с тех пор все, больше никого.

— Не может быть, — не поверил Калюжный. — Небось скрываете.

— Нет, в самом деле. Здесь вообще ни одной действующей камеры не осталось…

Вера больше ничего рассказать не успела. К ним приближался пожилой сухощавый мужчина в костюме-«тройке». Константин вообще обратил уже внимание, что большинство мужчин, проходивших по коридору или курящих в фойе, облачены в строгие костюмы при галстуках. Наверное, вдруг подумал он, и те двое, что сидели рядом с ним в сквере, тоже отсюда.

— Станислав Николаевич, — обратилась Вера к мужчине. — Вот Константин, я вам говорила… Помогите ему, пожалуйста.

— Да-да, конечно… Иди, Верочка, я тут с ним сам…

Вера и в самом деле удалилась, издалека, от поворота коридора помахав Калюжному рукой. Собеседники уселись в кресла.

— Вы извините, у нас тут такой порядок: гостей в кабинеты не приглашаем, общаемся с ними только здесь или в пресс-баре, — пояснил Станислав Николаевич.

— Да-да, я понимаю, — согласился Калюжный. — Я и так уже напряг и Веру и вас, так что еще кому-то мешать… Я тут вот по какому вопросу…

— Я в курсе, — перебил его ветеран. — Сейчас сюда подойдет наш товарищ из Управления военной контрразведки, с ним вы и поговорите уже более предметно…

Между тем Калюжный чувствовал, что в нем происходит какая-то внутренняя борьба. Поражало сочетание будничности и ирреальности происходящего. Вот эти люди, которые, покуривая, разговаривали с ним и между собой, которые проходили мимо, решали задачу безопасности страны на самом, как пишут в книжках, невидимом из фронтов — и в то же время были самыми обыкновенными. Насколько он, особенно, впрочем, не прислушиваясь к чужим разговорам, улавливал обрывки доносящихся до него фраз, курившие говорили на темы самые будничные.

— …Представляешь, купил себе стиральную машину. С доставкой на дом. Заказал время в субботу с утра, заплатил — так они, паразиты, привезли ее поздно, только к вечеру, весь выходной насмарку… И к тому же технический паспорт и инструкцию забыли захватить. Представляешь? Теперь вот придется ехать туда в магазин самому! — Ну так пусть бы сами и везли… — Да ладно, съезжу уж сам, это на Первомайской, там магазин электротоваров прямо возле метро, а мне в поликлинику надо заскочить…

— …Покупаю кран-смеситель на Николо-Архангельском строительном рынке, даже запомнил владельца павильона — Давлетчин. Продавец — сама любезность, все показал, все рассказал, даже какую-то херню лишнюю дал, только чтобы я взял этот смеситель. Через неделю устанавливаю смеситель, а там держатель под душ из другого комплекта и чашки-отражатели другого размера. Каково?.. Ну, я, конечно, к тому чудаку на букву «м», прихожу, так и так говорю. А у него куда уже любезность девалась — несите сюда смеситесь, все, что не подходит и товарный чек… Я ему говорю, что ж, мне из-за этих чашек снимать все? Ты, говорю, просто продай мне новые, я так и быть, заплачу, они ж копейки стоят… Хрен там, месяц потом по всем рынкам нужные чашки искал…

— …Зубы будешь делать в нашей поликлинике, старайся попасть к Кате Беляк, а протезист там нормальный Андрей Добровольский, к ним талончики бери…

Обычный треп, как в заурядной армейской «курилке».

По коридору стремительно промчалась невысокая, по-мальчишески угловатая женщина.

— О, Инга, наш метеор, полетел, — прокомментировал полный, вальяжно развалившийся в кресле, мужчина, почесывая свою седую бородку.

Калюжный уже заметил, что он чаще остальных отпускал язвительные замечания в адрес своих товарищей. Впрочем, на него, похоже, не особенно обижались.

Появилась еще одна женщина — высокая, русоволосая, молодая…

— Ей кто-то недавно стихотворение поднес, — сообщил другой из присутствующих. И прочитал по памяти:

— Для кого-то Настя,

Для кого-то счастье,

Для меня отдушина —

Тихо греет душу…

А для ЦОС — сотрудница,

Над статьями трудится.

— Оттрудилась уже, — бросил реплику еще один из куривших. — Ее на информацию для Ястреба посадили…

— Стоп!

Мгновенно зависла пауза. И Константину стало ясно, что треп — трепом, а ведутся тут только те разговоры, которые позволительно вести при нем, при постороннем. А в кабинет его не пустили не потому, что он кого-то будет отвлекать от дела, а потому что там, за этими глухими дверями, идут разговоры, там на столах лежат бумаги, там на экранах мониторов высвечивается информация — и все это позволительно знать только своим.

Зависшую неловкую паузу разрядила симпатичная улыбчивая блондинка. Заглянув в «курилку», она кивнула двоим:

— Мальчики, шифровочки получать!..

А у самой в руках толстенная папка. Если они тут шифровки такими пачками таскают, да еще если по несколько раз за день… Тоскливо! Калюжный терпеть не мог все эти секретные документы.

— Ты бы лучше, Анечка, позвала у тебя что-нибудь другое получить, — среагировал язвительный бородач.

— Успеете, — отмахнулась та. — И получить, и потратить…

— Потратить почему-то получается куда быстрее…

В коридоре появился еще один мужчина.

— Прошу прощения, что заставил ждать, Станислав Николаевич, — издали начал он извиняться.

— Ничего, ничего, — махнул ему рукой ветеран. — Вот, представляю тебе: тот самый вертолетчик с югов…

…Когда разговор закончился, к Константину подошел еще один мужчина, который уже несколько раз появлялся в коридоре, выжидательно поглядывая на собеседников.

— Анатолий Евгеньевич, — представился он. — Можно просто Анатолий… Вера подойти не сможет, просила, чтобы я взял над тобой шефство.

Анатолий легко перешел на «ты», сразу подчеркивая неформальность общения.

— Тут у нас встреча намечается, — слегка заикаясь, продолжал он. — Ты как насчет по пивку?

— Ваше политическое кредо? — мгновенно вспомнил любимую Мишкину шутку Калюжный. — Всегда!

— Ну и отлично. Пошли, нас уже внизу ждут…

Уже возле самого лифта они столкнулись с высоким, слегка сутуловатым улыбчивым мужчиной.

— Добрый день, Владимир Михайлович! — почтительно приветствовал его Анатолий. И уже в лифте, доверительно понизив голос, пояснил: — Вот это умница! Как говорится, не голова — Дом Советов.

На улице их и в самом деле уже поджидали. Анатолий представил друзьям Константина.

— А это наши бывшие сотрудники, сейчас в запасе, — пояснил он Калюжному. — Все работают в разных газетах.

— Сергей, — солидно протянул руку седой бородатый мужчина. — Газета «Континент».

— Михаил, — расплылся в откровенно искренней улыбке второй. — Газета «Версты».

— Игорь, — третий смотрел цепко, оценивающе. — «Российские вести».

— Церемониальную часть будем считать завершенной, — провозгласил Анатолий. — Ну что, к камню?

— Конечно, — вразнобой, но дружно отозвались собравшиеся.

По всему чувствовалось, что им предложили отработанный маршрут.

— Что это за камень? — поинтересовался Калюжный.

— Да там в свое время камень заложили, что там…

— …Будет город заложен, — перебив Анатолия, хохотнул Михаил.

— …В общем, памятник, погибшим на Соловках. Ну его в обиходе и называют просто Камнем.

Они спустились в подземный переход, пошли вдоль длинного ряда ларьков.

— Обрати внимание, Кость, что мы находимся в одном из московских центров реализации наркотиков, — тронул его за руку Игорь. — Вон посмотри: это торговцы, вон те — охрана, а вон и покупатели…

Глядя на людей, на которых указывал журналист, Калюжный был ошеломлен. Он увидел, как буквально на мгновение сошлись те, кого назвали торговцем и покупателем — и разошлись в разные стороны.

— Что, прямо тут, на Лубянке? — переспросил Константин.

— Совершенно верно, прямо здесь, — подтвердил Игорь.

— Но почему же их всех не того… К ногтю?

— Да мы в своей газете пытались как-то провести кампанию, — с досадой делился журналист. — На какое-то время их разогнали, но потом опять вернулись. Кусок-то лакомый, место прикормленное, а доказать преступление очень трудно… Торговец, например, может держать кулечек в порошком, скажем, во рту. Чуть что — плюнул в урну и попробуй доказать, что это его…

Между тем Анатолий подошел к одному из ларьков, заглянул в окошко. Сидевшая там девушка, похожая на кореянку, разулыбалась ему как старому знакомому.

— Элечка, нам пять бутылок пива… Ты, Костя, какое предпочитаешь?

— Да какое возьмешь — я в нем пока не разобрался.

…День продолжался. Возвращаться в Моздок Калюжному предстояло только через два дня — оформляя себя командировку, он рассчитывал побывать на похоронах друга. Но теперь, после вчерашнего визита, передумал, а потому времени у него было в достатке.

Чечня. Лагерь пленных

Разведчик Мустафа — пленный подполковник — бунт — казнь

Повинуясь короткой команде, пленные — торопливо и в то же время тусклообреченно — вытянулись в одну неровную шеренгу. Они стояли молча — худые, хмурые, изможденные, с обветренными и темными (от солнца, усталости и душевной подавленности) лицами, в заношенной одежонке… Мужчины небритые, женщины кое-как причесанные — находящийся в неволе человек редко печется о своей внешности. Особенно если знает, что само его существование на белом свете теперь едва ли не полностью зависит от прихоти любого из этих тупых ограниченных жестоких мордоворотов, что, скаля зубы, сейчас стоят, сытые и вооруженные до зубов, перед ними.

Обводя пленных взглядом, Мустафа испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, он в полной мере отдавал себе отчет, что такие лагеря необходимы и неизбежны, что это неотъемлемая составляющая действительности, что в них содержатся в абсолютном своем большинстве враги ислама и всего мусульманского мира, а следовательно, и его личные враги.

Говоря, даже мысленно, что это, опосредованно, его личные враги, Мустафа лукавил перед своей совестью, и отдавал себе отчет, что лукавит. Ну да только если еще признать, что здесь немало людей случайных… Нет, пусть лучше будем считать, что здесь только враги и мною в моем сочувствии к ним движет исключительно милосердие… Ниспошли, Всемилостивейший Аллах, мне, ничтожному, свое Высокое прощение за мягкосердие к неверным!..

Но с другой… Ему, кадровому офицеру-разведчику, находящемуся здесь со специальной миссией, офицеру, неоднократно и подолгу жившему в европейских странах, претило то, что по долгу службы приходится заниматься и этими лагерями. Да, признавал Мустафа, воевать в белых перчатках невозможно. Невозможно! Но очень хочется. Во всяком случае, ему лично. Несомненно, в разведке, в том числе и его страны, имеется вполне достаточно людей, которые с удовольствием занимаются грязными делами. Мустафа к таковым себя не причислял.

— Что-нибудь интересное есть? — спросил Мустафа вполголоса у начальника лагеря.

— Да так, особенно ничего, — равнодушно отозвался тот.

По всему было видно, что нравственных мук по поводу того, можно ли воевать в белых перчатках, он не испытывает. От начальника лагеря откровенно потягивало перегаром, который он старательно зажевывал какой-то ароматной резинкой.

Резиденту разведки Светской Республики Исламистан в Ичкерии такой начальник лагеря был нужен, важен и полезен. Даже необходим. Состоявшему в должности такового резидента человеку по имени Мустафа подобный подручный был крайне неприятен. И вовсе не потому, что в данный момент пребывал в состоянии, как говорят русские, «с похмела» — в конце концов, пить водку, курить анашу или нюхать кокаин — это личное дело каждого, лишь бы делу не мешало. Просто живой мысли не читалось в глазах у этого начальника ни одной, а голова у него, судя по всему, служила лишь приложением к желудку и к этим челюстям, которые сейчас добросовестно переминали жвачку.

О Аллах! Неужто Тебе угодно, чтобы и такие вот служили Тебе в святом деле борьбы против гяуров?.. Впрочем, наверное, и такие тоже нужны в Твоей бесконечной мудрости…

Мустафа получил прекрасное образование. Богословие он изучал в знаменитом каирском исламском университете «Аль-Азхар» — старейшем в мире высшем мусульманском учебном заведении, основанном еще в X веке. Ну а светское — в Босфорском университете в Турции, где активно проповедуются идеи пантюркизма… И это наложило отпечаток на взгляды разведчика — он был грамотным и эрудированным человеком, гуманистом, чтил и уважал законы и обычаи не только своего, но и других народов. Надо, впрочем, заметить, что данные качества далеко не всегда помогали ему в работе — ортодоксов всюду хватает…

Мустафа в сопровождении старательно сторонящегося его начальника лагеря, неторопливо направился вдоль шеренги пленных. В основном это были мужчины, большинство в потрепанной камуфлированной военной форме. Только на дальнем фланге стояли несколько гражданских — мужчин и женщин.

Разведчик шел и внимательно всматривался в лица стоявших перед ним людей. Они тоже смотрели на него — причем, все смотрели по-разному. Многие с ненавистью, явной или тщетно скрываемой, многие со страхом, который скрыть труднее, кто-то с подчеркнутым подобострастием, с надеждой, с покорностью, с тоской… А кто-то, из окончательно сломавшихся, просто смотрел, без всякого выражения.

Мустафа остановился перед одним из пленных. Явно военный, скорее всего офицер. Он смотрел на подошедшего в упор, исподлобья, и не было у него во взгляде ни капли покорности. Чувствовалось, что он попытается сбежать при малейшей возможности, и при этом, если повезет, постарается кого-нибудь, предпочтительнее начальника лагеря, прирезать, да еще и поджечь что-нибудь… Мустафа знавал таких людей, сталкивался с ними неоднократно. Это были достойные враги, Мустафа относился к ним с чувством корпоративного уважения — как служилый человек к служивым людям.

— Кто это? — спросил Мустафа через плечо.

Пленный офицер демонстративно сплюнул себе под ноги. Слюна была густая, тягучая, она не сразу отлипла от запекшейся губы — человек явно хотел пить.

— Будь моя воля, я бы его уже давно, того, зарезал бы, — с готовностью отозвался начальник лагеря. — За ним глаз да глаз… У, морда!.. — он коротко ткнул опытным кулаком пленника в лицо.

— Отставить! — бесцветно остановил его Мустафа. — Не надо их бить… Во всяком случае, без причин. Это же наша валюта… Его на допрос. Сам поговорю…

— Ясно.

Сопровождавшие их громилы-боевики привычно подхватили офицера под руки, поволокли в сторону. Мустафа двинулся дальше. Теперь он остановился уже перед гражданским.

— А это кто?

— Рабочий из Грозного. Приехал город, того, восстанавливать, свиноед… Когда его захватили и сюда привезли, сначала не хотел работать, но теперь ничего, трудится, после того, как с ним, того, самим поработали…

Человек смотрел тускло, безнадежно… Было ясно, как именно с ним “поработали”. Сломали человека.

Мустафа перевел взгляд дальше вдоль шеренги.

— А откуда женщины?

— Вон те две, что постарше, приехали сюда, того, искать своих сыновей, они у них воевали против нас, ну так мы и оставили их у себя — пусть грехи сынов отрабатывают, гы-гы… Вон тех двух, следующих, с автобуса сняли, с документами у них что было, вроде, того, не то, или еще что-то вроде… Ну а вон та, последняя, медсестрой была у гяуров, мы ее на рынке захватили, она там что-то покупала… Ну, ее, и того, в фургон, кошмой накрыли и того…

— Так она что же, с войны тут у вас сидит? — все так же бесцветно спросил Мустафа, глядя на эту совсем еще молоденькую светловолосую девушку.

— Ну…

Какое-то время Мустафа стоял, молча глядя на жавшихся друг к другу женщин. Внешне они все пятеро были очень разными. Единственное, что их объединяло — это полнейшая покорность, читающаяся во взгляде. Они были готовы ко всему, к чему угодно… Сколько же раз каждая из них ублажала охранников или приезжих «инспекторов»! Особенно, судя по всему, доставалось как раз медсестре — как самой молоденькой среди них, самой симпатичной, да еще к тому же блондинке. Восточные мужчины вообще с пиететом относятся к светловолосым женщинам… Впрочем, и остальных тоже вряд ли оставляли без внимания… Кроме того, они же обстирывали всех боевиков, готовили еду, зашивали и штопали одежду… И такая же обстановка — во всех подобных лагерях!

…Аллах акбар! Почему же так много грязи среди тех, кто борется против засилья креста в этом мире? Почему так мало тех, кто искренне соблюдает заповеди Магомета? Почему в наших рядах так много подобного быдла, которое только извращает нашу святую борьбу, превращает ее в бандитские разборки?.. О, Аллах, просвети своего покорного слугу!..

В подобные «зоны» Мустафе приходится приезжать регулярно. Прежде всего потому, что пленные — богатый источник информации. Да и вербовочную работу проводить с ними необходимо… И тем не менее он очень не любил здесь бывать. Более того, он боялся однажды сорваться, выдать свое личное отношение к этим лагерям и к лагерным палачам.

Ладно еще военные, делал он про себя скидку, что стоят перед ним, они и в самом деле являются его врагами, с ними просто необходимо быть построже. Но ведь и они, несмотря ни на что, тоже люди. С ними можно и должно бороться, хотя при этом никто и никому не давал права над ними издеваться. Сам святой наставник великого Шамиля, имам Гази-Магомед, объединивший в 30-е годы XIX века дагестанские и вайнахские народы под зеленым знаменем газавата и поднявший их на борьбу против России — даже Гази-Магомед требовал от своих мюридов уважать врагов и запрещал издеваться над ними. А ведь тогда дикости и жестокости было куда больше, чем на излете века двадцатого — Мустафа привычно оперировал христианским летоисчислением…

Ну а чем перед моджахедами и перед святым движением провинилась эта медсестричка, которая сколько-то месяцев или даже лет назад просто вышла на базар за продуктами? В чем вина этих женщин, которых, скорее всего, просто так, ни за что ни про что, сняли с автобуса для ублажения этих мордоворотов?.. Что же касается несчастных матерей, о них даже говорить неловко. В самом деле, приехали искать сыновей, живых или мертвых, а оказались здесь…

В Коране оговорено, что у мусульманина может быть женщина, которой владеет правая рука — то есть женщина иного рода-племени, взятая в плен в бою. Но в каком бою взяты в плен эти несчастные? Уже само их присутствие здесь вообще превращает лагерь военнопленных в вертеп разбойников!..

Нет, не к лицу правоверному мусульманину, ведущему священный джихад, воевать с мирными женщинами, с медсестрами, с матерями воинов, пусть и воюющими или воевавшими за иные идеалы!..

Хотя, поправил сам себя Мустафа, какие там идеалы — скорее всего, это были простые мальчишки-солдаты, которых послали на войну, которая ни одному из них лично не нужна… Во всем мире в локальных, подобных этому, конфликтах участвуют только добровольцы, контрактники, профессионалы — и только Россия, как всегда, решила идти своим путем, послав в Чечню воевать необученных мальчишек…

Да и рабочий с потухшими глазами!.. Он же вообще не военный, он простой трудяга. Он нонкамбатант, согласно нормам международного права. Аллах также запрещал таких людей убивать или брать в плен… А он здесь. И теперь, по всему видно, после общения с опытными заплечных дел мастерами, человек попросту сломлен… Он уже просто перестал быть человеком! Да и не он один из здесь присутствующих, скорее всего.

Все это так. Однако не пристало ему, советнику, инспектору и разведчику, действующего здесь под личиной ученого алима и хаджи Мустафы, показывать, что он хоть в малейшей степени сочувствует врагам и осуждает действия единоверцев. Пусть, в конце концов, с этим разбираются сотрудники шариатской госбезопасности!..

Хотя кто с этим будет разбираться? Ведь согласно статьи 7 шариатского уголовного кодекса под преступлением понимается только деяние, совершенное в отношение мусульманина! Значит, что бы ни было сделано в отношение этих людей, преступлением считаться не будет! Аллах акбар!

…Нет, надо добиться, чтобы ему прислали помощника. Тогда в подобные поездки можно будет отправлять помощника, оставив за собой только чистую разведку… Ага, и сделать вид, что не знаешь о подобных лагерях, — укорил себя Мустафа. Ну а что я могу сделать? — уныло возразил сам себе же. И не бросишь все, не уедешь к себе на родину…

Который уже раз сталкивались у него в душе эти противоречивые чувства!..

— И медсестру на допрос! — велел он.

— Ага! — широкая сытая бородатая морда начальника лагеря расплылась в понимающей улыбке.

Мустафа не удержался, тяжело посмотрел ему в глаза. Начальник лагеря едва не подавился жвачкой. В чем провинился, он не понял, однако сообразил, что вызвал гнев могущественного инспектора.

— Есть, на допрос! — торопливо, по-военному, ответил начальник. — В каком порядке, того, будете допрашивать?

— Сначала мужчину, потом девчонку, — решил резидент.

— Разрешите вас проводить?..

Когда они отошли от строя подальше, Мустафа негромко сказал:

— Но у тебя тут, среди пленных, скорее всего, есть «стукачи»…

— Конечно, — самодовольно осклабился начальник лагеря.

— Потихоньку приведешь ко мне на разговор и их. Незаметно. И по одному…

— Понял…

Пленный русский уже сидел в землянке, привязанный к стулу, который, в свою очередь, был прикреплен к полу. У стены стоял грубо сколоченный топчан с привинченными к нему кандальными разъемными кольцами для рук и ног. Рядом на крючках обыкновенной платяной вешалки висели орудия пыток и истязаний — различные плети, палки, щипцы, шашлычные шампуры, закопченные, остро заточенные стальные прутья… В углу стояла машинка для инициирования взрыва детонатора с вставленной ручкой для вырабатывания электричества; на нее были небрежно брошены длинные электрические провода с оголенными концами.

— Я смотрю, у вас тут целый пыточный арсенал… — Мустафа, обуздав свои эмоции, вновь говорил ровно и бесцветно.

— Так точно, — так и не понявший, в чем он прокололся, начальник лагеря теперь старался говорить как можно короче.

— Развяжите его! — кивнул резидент на пленного. — И оставьте нас вдвоем!

Начальник лагеря нерешительно потоптался.

— Виноват… Но он очень опасен. И силен…

— Ничего, справлюсь, если что. Да и вы будете поблизости, — поморщился Мустафа. И добавил, обращаясь к пленному: — Я надеюсь, что вы не собираетесь на меня нападать, когда мы останемся вдвоем?

Тот мгновение помедлил.

— Не могу вам этого гарантировать, — после некоторой паузы с издевкой произнес он.

— Тем более я вам этого делать не советую, — Мустафа старался говорить размеренно, ровно, чтобы не задеть самолюбие пленного. — Прежде всего, у меня черный пояс, — чуть приврал он, — а кроме того, вы слишком измождены для противоборства со мной…

Они остались вдвоем.

— Расскажите, пожалуйста, кто вы, откуда, как и за что попали сюда, — попросил Мустафа. На всякий случай он держался от пленного подальше. Не потому что боялся его — не хотел провоцировать того на необдуманные поступки. — При этом, сразу хочу подчеркнуть, что не собираюсь выведывать у вас военные тайны. Просто расскажите, что сочтете нужным.

Мустафа увидел, как мгновенно размяк, растерянно оттаял взгляд сидящего перед ним мужчины — с ним здесь по-хорошему уже давно никто не разговаривал… Нет, в банальной следственной игре в доброго и злого следователя есть свой смысл, есть…

— Простите… — пленный не знал, с чего начать. — Но зачем вам?.. Я ведь уже сто раз все рассказывал…

— Ну а теперь расскажите в сто первый, — Мустафа старался, чтобы его голос звучал как можно благожелательнее…

Впрочем, почему старался? Ему и в самом деле импонировал этот пленный офицер. По-научному это называется положительная комплиментарность — когда два незнакомых человека испытывают друг к другу симпатию, будучи даже незнакомыми. В отличие от комплиментарности отрицательной, когда двое становятся врагами, едва взглянув друг другу в глаза. С точки зрения махрового материализма факт необъяснимый. С точки зрения политического или религиозного противоборства — тоже.

— Я офицер запаса, — после некоторой паузы осторожно заговорил пленный. — Сейчас работаю в Союзе благотворительных организаций России — СБОР сокращенно. Есть такая организация, в Москве, ее отставные офицеры образовали. Мы объединяем 300 организаций таких, которые по всей России. Вот собрали помощь… Привезли в Чечню муку, крупы… В общем, продукты… Мы уже не раз такие колонны сюда присылали. И детей ваших на лето отдыхать вывозили, все оплачивали… Ну вот, привезли. А на колонну бандиты… Ну, эти ваши… Муджахеды… — (Голосом он подчеркнул букву «у» — в совершенстве знающий русский язык Мустафа сделал вид, что не заметил этого лингвистического нюанса). — В общем, на колонну нападать не решились, сил, наверное, не было, а меня подстерегли, когда я отошел в сторонку… Их было несколько, налетели неожиданно, вот я и не сумел отбиться…

— Понятно, — кивнул Мустафа.

Привез продукты. А его сюда… Если не врет, конечно. Впрочем, может, и не врет — о том, что в плен захватывают людей, в том числе и сопровождающих гуманитарные грузы, Мустафа знал. И о том, что в Москве есть организации, которые и в самом деле организуют отдых для чеченских детей, он тоже знал — хотя и не верил, что от этого есть хоть кому-нибудь польза…

Сделал он и еще одну зарубочку в памяти. Что это за СБОР такой? Нужно будет навести справки и провентилировать вопрос, как его можно использовать в своих интересах. Правда, отставные офицеры — народ еще тот, патриоты, с ними трудно сговориться. Тем более, с Союзом благотворительных организаций… И все же нужно будет сообщить начальству.

— Ваше звание? — спросил он и сразу почувствовал, что собеседник напрягся.

— Подполковник, — осторожно ответил тот.

— Я постараюсь, подполковник, добиться того, чтобы вас обменяли на наших ребят, которые находятся в вашем плену, — забросил Мустафа надежную, как ему казалось, приманку.

Однако реакция оказалась совсем не такой, как он ожидал.

Пленный усмехнулся. И очень трудно описать всю гамму чувств, которая сконцентрировалась в этой усмешке. Здесь было и понимание, что его пытаются «вербануть», и осознание безнадежности ситуации, и абсолютное неверие собеседнику, и… робкая надежда…

— Вы врете, — ответил пленный. Однако его слова не вязались с интонацией — она не была столь резкой, она, интонация, оставляла некоторый простор для маневра. — Вы нагло врете. Эту лапшу будете вешать кому другому. Я прекрасно знаю, что у нас нет ваших пленных. Лебедь, предатель, в Хасав-Юрте по сути освободил и дал амнистию всем вашим и тем самым бросил нас здесь на произвол судьбы. На ваш произвол… Если бы он оставил ваших бандюков как обменный фонд, мы бы здесь не сидели, нас бы уже давно всех обменяли…

Что верно, то верно, — самодовольно оценил Мустафа. Тут мы сработали блестяще. О том, почему генерал Лебедь поступил именно так, а не иначе, лучше умолчим. Но он и в самом деле сделал все в интересах моджахедов! В частности, разом распустив все фильтрационные лагеря, подарил нам вот этих подполковников и медсестер, жизни которых являются сейчас валютой… Другое дело, что Россия не слишком-то торопится вызволить своих людей… Ну да только это уже проблемы самой России, она никогда как следует не заботилась о своих гражданах. Какие-нибудь янки или евреи уже давно камня на камне не оставили бы от этой Ичкерии, попробуй она такое творить против них. Аллах акбар!

— Вы не совсем правы, — тем не менее счел необходимым возразить Мустафа. — Я имею в виду, что мы вас обменяем на тех ребят, которые уже сидят в «зоне»…

— То есть на уголовников? — быстро и откровенно спросил пленный.

Чувствовалось, что мысль о возможности подобного поворота дела у него уже появлялась; и не только появлялась — он ее уже со всех сторон обдумал, эту мысль. И вновь в его словах чувствовалось некоторое внутренне несогласование: с одной стороны, он очень хотел, чтобы его обменяли, а с другой, ему претило, что его, кадрового офицера, могут обменять на какого-нибудь бандита. Первое, впрочем, перевешивало. И Мустафа, желая войти, вкрасться в доверие к этому несломленному офицеру, решил ему немного подыграть.

— Ну почему же на уголовников? — поморщился он. — В российских тюрьмах сидит много чеченцев, которых туда упекли за политическую деятельность. На кого-нибудь мы вас и обменяем.

Пленный ему не верил. Но… Все же слаба человеческая природа! Пленный очень хотел верить этому человеку, который столь разительно отличался от того тупого жестокого сброда, которое охраняло лагерь!

— И что за это я должен сделать?

Мустафа был великодушен. Он не стал сразу добивать этого человека. Хотя бы потому, что надеялся в его лице обрести на будущее верного агента. Агента, который будет работать на него не за страх. И не за совесть. И не за деньги. Он будет работать на него из благодарности! А это если не самые, то во всяком случае одни из самых надежных агентов!.. Хотя, впрочем, со временем деньги он тоже начнет брать.

— Совсем почти что ничего, — ответил Мустафа, налив в большую чашку холодного «спрайта» и поставив густо вспенившийся напиток перед пленным на стол. — Просто расскажите, что вы знаете и что сочтете возможным, о ближайших планах поставок гуманитарной помощи в Ичкерию. И все!

Пленный на несколько секунд задумался, обдумывая предложение. Он медленно, стараясь не показать, насколько его мучит жажда, взял чашку (по небритой шее прошелся кадык), начал неторопливо пить.

— А вы будете нападать на колонны? — наконец, оторвавшись от чашки, спросил он. — Так ведь я не знаю графиков…

— Нет, что вы, — перебил его Мустафа. — Нас интересуют не колонны, а планы в целом. Колонны — это мелочь, у нас есть кому ими заниматься… Меня интересует проблема в целом. Что и в какие районы планируется поставить. В каких количествах. Кто персонально за это будет отвечать… Согласитесь, что эта информация никакого вреда конкретным лицам не принесет.

По большому счету, ответы на данные вопросы Мустафу не интересовали ни в малейшей степени. Кому, в самом деле, это нужно… Да и что такое уж неожиданное мог знать рядовой офицер, который, к тому же в течение некоторого времени уже пробыл в лагере?.. Тут расчет был иным. Если этот офицер (вот, шайтан, я же не узнал его имя и фамилию… Прокол, батенька, очевидный прокол…) ответит хоть что-нибудь, его можно будет смело считать на будущее своим агентом. Прежде всего потому, что тем самым он перейдет нравственный Рубикон, после которого каждый последующий шаг на пути предательства будет даваться все легче, а во-вторых, этой, никому не нужной, информацией его потом при необходимости можно будет шантажировать.

— Мне нужно подумать, — несмотря на то, что он выпил воду, голос пленного стал сухим, хриплым.

— Да-да, конечно, — легко согласился Мустафа.

Во внутренней борьбе, которая сейчас началась в душе этого гяура, непременно победит та частичка его «эго», которая скажет ему примерно так: «твоя информация, которую ты сообщишь этому чернозадому, никому вреда не принесет, зато ты окажешься на свободе, а потом, если тебя попытаются использовать в своих интересах и впредь, ты всегда сможешь обратиться куда следует, чтобы тебя оградили от преследования»… Это называется игра с самим с собой в поддавки. Он легко и просто сдастся сам себе, этот подполковник. Главное, чтобы он сдался сам, без давления. Тогда он будет работать лучше, искреннее, находя своим действиям новые и новые оправдания.

…Он считал себя неплохим психологом, сотрудник разведки Светской Республики Исламистан по имени Мустафа…

— Я тут еще кое с кем побеседую, — доверительно улыбнулся он пленному. — А потом я вас еще раз приглашу для более обстоятельного разговора… Решайте сами, теперь все зависит исключительно от вас… Ничего не значащая информация — и через три дня вы дома. Или вы храните гордое молчание о том, что никому не интересно — и сидите тут столько, сколько сможете выдержать издевательства этого отребья. Выбор за вами!

Мустафа был доволен собой. Русский офицер, скорее всего, уже сейчас готов пойти на соглашение в ним. Но пусть он, русский, еще поборется с собой! Ему полезно!

— В общем, вы подумайте над моим предложением, — небрежно произнес разведчик. — Можете пока идти. А сюда пусть приведут ту девушку… Эту, как ее… Медсестру…

К его удивлению, пленный не бросился вон из этой мрачной землянки с приспособлениями для пыток.

— Не трогал бы ты ее… — глухо сказал он.

— Не понял, — сделал удивленный вид Мустафа.

— Не надо ее, — не поднимая на него взгляд, проговорил офицер. — Трахни какую-нибудь другую… Тебе ведь все равно, в кого тыкать свой… — он сказал, что именно тыкать.

— Еще раз не понял, — повторил Мустафа.

А у самого внутри уже шевельнулось какое-то предчувствие. Нехорошее предчувствие. Тревожное.

Только он в тот момент не понял, предчувствие чего именно его беспокоит.

— Она же еще совсем молодая, — глухо бубнил пленный, глядя в серый вытоптанный земляной пол. — Сколько можно над ребенком издеваться… Она же совсем еще маленькая… Или вы не люди?..

Та-ак. Значит, его мысли о том, что эту девчонку трахают все подряд, были правильными!.. Что ж, ничего удивительного. Все восточные мужчины предпочитают блондинок.

И вновь у него в душе столкнулись несколько взаимоисключающих эмоций. Понимание того, что в течение столь длительного срока не тронуть девчонку попросту не могли. Неприятие самого факта насилия над женщиной — он учился в Египте и в Турции, а потом работал в Англии, неоднократно бывал в командировках в России, да и в некоторых других странах, а потому относился к “слабому полу” как к людям, а не как к бездушной принадлежности для секса. Неожиданно — ревность, потому что блондинка понравилась ему и было неприятно, что это тупое жвачное, начальник лагеря, скорее всего, уже трахал ее. Какую-то непонятную даже для самого себя нежность к этой девушке — наверное, она и в самом деле хорошая, коли за нее вдруг пытается вступиться этот человек, который не может не осознавать, что его самого в любое мгновение могут попросту прирезать…

— А с чего вы взяли, что я собираюсь с ней сделать что-то непотребное? — сфальшивил Мустафа.

— А зачем еще она тебе может быть нужна? — по-прежнему безнадежно переспросил пленный. — Секретов никаких она не знает, да и не знала никогда, выкупать ее некому… Вот и таскаете ее все, кому не попадя… Она ведь еще совсем молодая… Хоть бы ты пожалел… Ты же не животное…

— Идите! — резко проговорил Мустафа.

До этого момента он еще пытался убедить себя, что зовет девчонку для допроса. Теперь же, после слов подполковника, и самому себе признался, что она ему нужна совсем для иного. В конце концов, если ее и так уже все подряд поимели, то почему же нельзя сделать это и ему?

Пленный поднялся. Не поднимая головы, тяжело шагнул к двери. Потом вдруг резко, словно на что-то решившись, повернулся к Мустафе.

— Не зови ее! — требовательно произнес он. — Пожалей!

— Тебя не спросил! — впервые не выдержав подчеркнуто благожелательного тона, отрезал Мустафа. — Ты о себе думай, а не о ней! Защитничек…

Предвкушая рандеву с блондинкой, он не оценил ту молнию, что полыхнула в глазах пленного.

Тот больше ничего не сказал. Просто вышел из землянки.

В проем тут же всунулась бородатая лоснящаяся морда начальника лагеря. Мустафа невольно отметил, что с пленным русским ему общаться было приятнее и интереснее, чем видеть этого своего единоверца.

— Какие будут, того, указания? — спросил тот, сквозь свою толстую шкуру вновь ощущая недовольство инспектора.

— Давай девчонку. Потом «шестерок». А потом опять этого подполковника.

Борода исчезла.

…Она и в самом деле была очень молода. Мустафа разглядел это только сейчас, когда она оказалась в землянке. В строю девушка показалась ему несколько старше — наверное, потому, что в его глазах они все выглядели одинаковыми. Да и видел он издали… Тут же среагировал: действительно молода.

И вновь в его душе шевельнулось нечто похожее на жалость. Понятно, что женщина, согласно исламу, — это существо, лишенное души и созданное только для продления рода и сексуального удовлетворения мужчины. Но ведь и она иной раз достойна жалости!

И здесь для женщин справедливы те права,

Что и права над ними у мужчин, —

Но у мужей сих прав — на степень больше.

Всесилен Бог и мудрости исполнен.[14]

Мустафа жестом указал девушке на стул. Она присела. Смотрела только в пол. Ее тонкие пальчики нервно подрагивали и девушка, заметив это, сплела кисти рук в один кулачок. О Аллах, какие же у нее крохотные ладошки и тоненькие пальчики!..

— Кто ты? Откуда? Как попала в плен?.. — начал разведчик привычные вопросы.

И осекся. Девушка взглянула на него своими ясными зелеными глазами и тут же опустила их.

— Вы же меня не за этим позвали… — тихо сказала она. — Ну так делайте быстрее, что хотите, и потом отпустите меня…

Она сидела на том же намертво закрепленном стуле, на котором несколько минут назад сидел подполковник. И в ней чувствовалось то же, что и у него: Мустафа мог что угодно сделать с ее телом, но ничего — с ее душой.

И Мустафа вдруг почувствовал какую-то ненормальную, противоестественную зависть к пленному офицеру: он вдруг понял, что эта красивая, измученная блондинка может питать какие-то добрые чувства к униженному растоптанному пленному (шайтан, как же его, будущего агента, зовут-то?), и никогда не отнесется с искренним чувством к нему, могущественному и свободному человеку… И кто-то еще смеет утверждать, что русские женщины ничем не отличаются от остальных!

Хотя… Мустафа вдруг поймал себя на крамольной мысли — впрочем, на крамольных мыслях он себя ловил нередко… Хотя на подобные чувства способны не только русские женщины — женщины вообще, в целом. Не так уж редко случается, что женщина может влюбиться в пленного, в униженного, в слабого мужчину. И тогда она способна на многое… Крамольность же этой мысли была в том, что тем самым ставится под сомнение постулат об отсутствии у женщины души. А это противоречит Корану. Вот и возникает сомнение: может ли Несомненная книга ошибаться?..

— Хочешь, я тебя отпущу? — вдруг высокомерно и необдуманно спросил Мустафа.

Она ответила не сразу.

— Хочу. Отпустите… — после паузы проговорила девушка. — И что вам за это я должна сделать?

«Вам сделать…». На что уж Мустафа оказывался в разных переделках, а тут даже он растерялся. Потому что он понял подоплеку вопроса: девушка не верила, что он ее отпустит, вместе с тем она знала, что все равно придется покориться этому могущественному (насколько она могла судить по подобострастному поведению начальника лагеря) человеку, и все же у нее теплилась искорка надежды… Ибо без надежды жизни вообще нет. И за эту робкую надежду она и в самом деле могла сделать ему абсолютно все.

— Ничего, — Мустафа постарался проговорить это небрежно, не выказывая своего смущения. — Я тебя просто отпущу. Более того, я тебя сам лично отвезу в город и посажу на автобус, который отвезет тебя… Ну, не знаю… Отвезет тебя куда-нибудь. И никто тебя не тронет. Ты довольна?

Он говорил — и видел, как подрагивают от его слов плечи девушки. Она ему не верила — и в то же время в ее душе нарастала надежда. «Вдруг!» — это великое слово читалось в ее пальцах, которые уже расплелись и все чаще теребили лохмотья ее платья…

Сейчас она заплачет, — подумал Мустафа. А то рухнет в обморок… Он был доволен собой — шайтан, есть же что-то привлекательное в том, чтобы иной раз поступить великодушно!..

И тут!..

С улицы вдруг донесся какой-то шум, громкие голоса, прорезался дикий крик боли, который тут же захлебнулся. Торопливо прогремели несколько выстрелов. Гортанные крики, топот ног, привычный русский мат…

Мустафа вскочил с места, выхватил пистолет, метнулся к окну. Встал за стеной, осторожно выглянул на улицу.

— Ой, только не Митя… — совсем тихо проговорила девушка.

Однако Мустафа услышал. И понял, что произошло. Это случилось одновременно: он разглядел и оценил происшедшее на улице, услышал слабый возглас прелестной пленницы и понял все.

…Ох уж этот треклятый русский характер, эта их непредсказуемая русская душа, утащи, шайтан, ее в пекло! Ну какой истинный правоверный стал бы жертвовать собой ради бабы, которую практически на его глазах перетрахали десятки, если не сотни мужиков! Ну зачем, вразуми меня, о Аль-Хаким (Мудрый) Аллах, ради чего, ради кого этот русак решил отдать свою жизнь?!. Тебе ведь, русскому дураку, обещана свобода, только расскажи мне кое-что — и у тебя через несколько дней таких шлюх будет целый выводок, бери любую и делай с ней, что пожелаешь! Что ж у нее, этой зеленоглазой блондинки, там, под юбкой, что-то иначе устроено, чем у всех остальных?.. А впрочем, даже если бы и так! Что за дикарство такое?!. Не стоит ни одна из этих щелочек того, чтобы ради них гибли настоящие мужчины! И сколько бы ни говорили про душу, все это туфта!..

Туфта… Но ведь вон он, несостоявшийся кандидат в агенты, бьется в руках скрутивших его боевиков! И ради кого? Ради этой вот сучки, что тихо плачет за спиной, боясь без разрешения встать и подойти к окну!..

Когда пленный офицер вышел из землянки, боевики-охранники тут же отвели его в сторону и оставили. Сейчас они обращались с ним не так, как обычно. Оценив, что этот строптивый пленный чем-то заинтересовал всесильного инспектора, они теперь не решались проявлять к нему грубость. Тут, в лагере, безобразий хватало, и если вдруг этого русака увезут, а, похоже, к этому шло, он много чего мог бы порассказать сотрудникам шариатской госбезопасности о царящих здесь нравах.

Подполковник вошел в свою землянку. Оглянувшись и убедившись, что он здесь один, из щели в стене достал стальное, остро заточенное жало колышка палатки, которое как-то сумел стащить и спрятать. Офицер уже давно собирался попытаться сбежать, да только хотел действовать наверняка, выжидал подходящий момент. К тому же он понимал, что независимо от того, удастся побег или нет, на остальных пленных обрушатся репрессии, а этого ему не хотелось. Вот и обдумывал новые и новые планы побега, отбрасывая их один за другим… Оставалась надежда, что, быть может, его захотят перевести в другой лагерь или отправят в сопровождении охраны куда-нибудь, вот тогда он и собирался воспользоваться оружием…

А сегодня понял, что дальше оттягивать бунт не в силах.

Более того, он вдруг со всей очевидностью осознал, что и до сих пор так долго тянул по причине самой банальной — он боялся предпринять тот самый решительный шаг, после которого не будет возможности переиграть ситуацию обратно. В нем сидела надежда, что его командование предпринимает меры к тому, чтобы вырвать его из лап бандитов, что, быть может, не сегодня завтра его отсюда и так выпустят… А открытое выступление с куском заточенного железа против автоматов было чистейшей воды безумием. И он, простой, не желающий так рано умирать, человек из плоти и крови, оттягивал и оттягивал тот момент, когда придется использовать колышек в качестве оружия.

Все, сейчас он понял, что отступать больше некуда. Что он дошел до того предела, до которого можно отступать, сохраняя уважение к самому себе.

Офицер почувствовал, что этот хитрый приезжий по сути уже сломал его, склонил к тому, чтобы он поддался на вербовку. Даже то, что он ничего существенного рассказать этому шпиону (а в том, что это шпион, сомнения не возникало) не сможет, не обольщало — уже сам факт того, что он врагам начнет что-то рассказывать, навсегда вычеркнет его из числа честных офицеров и переведет в ранг предателей и шпионов. Он окажется в одной лодке с Пеньковским, Ризуном, Калугиным, Гордиевским, Литвиненко, Сутягиным и остальным отребьем, только еще и на неизмеримо более низком уровне…

Да и Машенька… Молоденькая, столько уже перенесшая, девушка…

Всякий раз, когда ее водили в ту землянку, она, возвращаясь, приходила к нему и, пряча лицо на его груди, горько плакала, жаловалась, с наивной верой в то, что, выговорившись, получит облегчение, рассказывала, что и как с ней делали… Не понимала, как своими рассказами терзает душу человека, которого выделила среди остальных в качестве исповедника… А потом как-то почувствовала, доверчиво прижимаясь к мужчине, что и он ее воспринимает как женщину. Ощутив его возбудившуюся плоть, она вдруг замерла, напряглась… Мужчина даже успел испугаться, что она сейчас оскорбится, отпрянет, убежит, больше не подойдет к нему… А она наоборот — только крепче прижалась…

Так у них с тех пор и повелось. После каждого вызова в землянку она приходила к нему, словно, отдаваясь кому-то искренне, надеялась очиститься от грязи, которую в нее вливали эти двуногие похотливые козлы… Как же страдал мужчина всякий раз, когда ласкал ее, зная, что получасом раньше Машенька ублажала их мучителей, причем, такими способами, о которых он не смел ее попросить даже намеком.

То ли охранники сами догадались о их взаимоотношениях, то ли «стукачи» подсказали, а может и подсмотрел кто — все же территория лагеря не так уж велика, чтобы можно было уединяться незаметно для других… Но только их двоих вдруг стали контролировать намного жестче, чем остальных. Да и придирки к офицеру стали куда явственнее… А несколько раз его ни за что ни про что жестоко избили — правда, все же, так, чтобы не повредить ничего из внутренностей, на него возлагались надежды в какой-то долгосрочной задумке руководства… Но они все равно продолжали встречаться.

Возможно, это и нельзя назвать любовью — просто прильнули друг к другу две измученные души… Да какая, впрочем, разница, как назвать это чувство? Главное, что не будь его, им обоим было бы куда хуже…

И вот сейчас…

Что сейчас происходит в той землянке, из которой он только что вышел? Понятно, что этот шпион не станет сразу наваливаться на Машеньку — он слишком интеллигентен для этого. Нет, он сейчас немного попарит ей мозги, и только потом прикажет раздеться…

Мужчина представил себе все это: как Машенька, повинуясь команде, поднимается со стула и начинает покорно обнажаться, а этот упырь своими умными всепонимающими глазами вожделенно наблюдает за тем, как она, предмет за предметом, стягивает с себя одежду. Когда на ней уже почти не останется белья, упырь не выдержит и сам начнет торопливо расстегиваться и стаскивать с себя камуфляж. А потом навалится на нее, уложив на “веселый лежак”, как именуют пыточный топчан охранники…

Пленный офицер словно наяву увидел эту картину: сухое смуглое тело шпиона елозит по белой нежной коже Машеньки, его тонкие хищные губы впиваются в ее гладкую шейку, оставляя крупные засосы, его сильные руки безжалостно мнут ее юные упругие груди и крепкие ягодицы…

Он даже застонал, представив эту картину. Обида на судьбу, досада на плен, долго копившийся гнев, мужская гордость, ревность, уязвленное самолюбие, личное представление об офицерской чести — все это вместе вдруг вскипело, смешалось, вспучилось у него в душе. Так однажды вдруг прорывается долго созревающий гнойник. Или вдруг ломается долго сгибаемая палка. Или распускается долго готовившийся к этому событию бутон…

Ни один из этих образов не пришел на ум мужчине. Он просто понял, что дольше терпеть не сможет. Именно видение того, что сейчас должно произойти в землянке, стало последней каплей, переполнившей чашу его терпения. В механике это называется «предел прочности».

Того, что должно сейчас произойти на «веселом лежаке», не будет, это еще можно предотвратить!.. А там — будь что будет!..

Мужчина торопливо засунул штырь в рукав своей донельзя истрепанной куртки и, зажав манжет, чтобы клинок не выпал, вышел из землянки.

Стараясь особенно не привлекать ничьего внимания, он направился к землянке, где находились Мустафа и Машенька. Он преодолел уже больше половины пути, когда ему навстречу шагнул до того сидевший в тенечке начальник лагеря.

— Ты куда? — неприязненно спросил тот.

Вымещая свою досаду за непонятное недовольство им инспектора, боевик сейчас с удовольствием отыгрался бы на этом непокорном русском! Лишь одно удерживало его: этот русский зачем-то понадобился все тому же инспектору… Ну да ничего, скоро тот уедет — и вот тогда… Попляшешь ты у меня!..

— Мне нужно срочно поговорить с этим… Как его… Который приехал…

Лицо начальника лагеря, только что напряженно-неприязненное, вдруг поплыло вширь в понимающей злорадной ухмылке. Так вон с чего вдруг всполошился этот гяур! Не зря же говорят, что у него с этой малышкой роман.

Ха-ха, роман!.. Надо ж такое придумать!.. Роман, когда ее чуть не каждый день вся охрана во все, как говорится, места как хочет пялит!..

— Что, поделиться жалко? — заржал боевик. — Да ты не бойся, ничего у нее там не сотрется, и тебе останется…

Он слишком уверовал в свое абсолютное всемогущество. Эти слова стали для него роковыми!

Офицер отпустил манжет, встряхнул рукой и из рукава ему в ладонь выскользнул стальной штырь. На солнце остро сверкнуло отточенное жало острия. Пленный коротко им взмахнул и до самого кулака воткнул сталь снизу вверх в жирное брюхо врагу. Лишь бы сквозь жир до брюшины достать! — мелькнула мысль, — а то если не проткну, все напрасно…

— Вот тебе, гад!..

Раненый не успел еще заорать, как офицер отпрянул назад, выдернув импровизированный клинок из его тела. Напавший рывком подался в сторону, попытался дотянуться до кобуры, висящей на поясе схватившегося обеими руками за рану начальника лагеря… Только завладев оружием пленный получал шанс, пусть даже самый мизерный, вырваться отсюда.

Стоявший на посту у входа в землянку боевик момент удара не заметил, хотя и поглядывал на своего начальника, который пытался остановить этого наглого русского. Толстая туша старшего закрывала от него исхудавшую фигуру пленного. Впрочем, охранник и смотрел-то не слишком внимательно — намного больше его интересовало, что же происходит сейчас в землянке, куда инспектор забрал девчонку…

А потому для часового стало полной неожиданностью, когда толстое тело его начальника вдруг вздрогнуло, как-то неестественно, словно падая на спину, подалось назад… Раздался крик боли… А потом вдруг из-за широкого тела падающего вынырнул пленный и недвусмысленно потянулся к кобуре.

— Стоять! — рявкнул часовой.

Он вскинул висевший на плече стволом вниз автомат, сдернул вниз “флажок” предохранителя и коротко начал на спуск.

Наверное, это был самый неудачный выстрел в его жизни. Потому что в этот миг окончательно потерявший равновесие раненый начальник лагеря и в самом деле начал падать, вновь загородив собой пленного. Единственная вылетевшая из ствола пуля угодила в его жирную спину.

Потерявший от второй раны сознание, боевик рухнул на пленного, сбив его с ног. Тот так и не сумел дотянуться до кобуры и теперь отчаянно барахтался, стараясь высвободиться из-под тяжелой, едва не десятипудовой, туши. А к ним уже со всех сторон бежали охранники… Прогремело еще несколько выстрелов: кто-то стрелял вверх, для острастки и наведения порядка, а кто-то в виновника переполоха — одна пуля раздробила взбунтовавшемуся узнику ступню, другая пробила ему руку, из которой выскользнул теперь уже бесполезный штырь…

Через несколько мгновений пленного подняли. Ему вывернули, заведя за спину, руки, гомонили вокруг…

— Что наделал, шакал!..

— И где только заточку взял?..

— Надо ж, как он его!..

Раненый начальник лагеря лежал на спине, хрипло, с натугой дышал. Он был без сознания. Скрюченными пальцами он по-прежнему зажимал рану на животе, однако крови здесь было совсем немного — наверное, штырь и в самом деле не смог пробить мощный слой жировой клетчатки…

Кто-то из боевиков осторожно повернул начальника на бок, с натугой потянув за камуфляж. Не приходя в себя, раненый застонал громче. Там, где он лежал, на земле виднелось темно-красное пятно. Камуфляж на спине, напротив, стал грязно-серым от налипшей на влажную материю пыли.

— Врач нужен… — сказал боевик.

— А где его взять-то? — отозвался другой.

В лагере своего врача не было — до сих пор в нем ни разу не возникало нужды. Нет, пленные иной раз заболевали, ну да только кто ж с ними будет возиться, в самом деле?.. Вон, овраг не так далеко, окрестные шакалы и коршуны уже хорошо знают, что там для них регулярно появляется новая пища…

Вышедший из землянки Мустафа услышал последние слова. Он повернулся, бросил за спину:

— Эй ты, иди помоги ему!..

Мустафа был раздосадован. Шайтан, как все нелепо получилось! Кто ж мог предположить, что его попытка вербовки закончится таким проколом?.. Нельзя им верить, свиноедам, белолицым дикарям, нельзя! У них мозги иные, чем у правоверных. Нормальный мусульманин принял бы все его условия, выложил бы, как миленький, все, что знает. Да и то, что не знает, тоже выложил бы… А потом, оказавшись у своих, мог бы уже пойти в службу безопасности и признаться в своей слабости. И все бы его поняли!.. Ну зачем, объясните мне, зачем этот русак бросился на охранника? Что он мог бы с голыми руками сделать против двух десятков стволов?..

Неужто все из-за этой девчонки? Неужели все ради того, чтобы помешать ему, Мустафе, воспользоваться ее телом?.. Глупо, ох как все глупо!

Или… Или напротив, возвышенно-романтично?.. Тогда все еще более глупо! Тристан и Изольда, Ромео и Джульетта, Резанов и Кончита, Лейла и Меджнун — это все сказки для романтичных подростков!

Или все-таки нет?.. Глупо, глупо, глупо, шайтан меня побери!

…Машенька, выйдя из полутемной землянки под яркое солнце, на секунду остановилась, прищурилась, пока привыкнут глаза.

— Быстрее, ты!.. — рявкнул на нее Мустафа.

Девушка наконец увидела… И рванулась, метнулась к пленному.

— Митя!..

Мустафа успел поймать ее за волосы.

— Куда бежишь? — со злобой прошипел он на нее. — Вон ему надо помочь!..

Он толкнул девушку по направлению к лежащему боевику. Не устояв на ногах, Маша споткнулась и упала на землю, успев выставить руки.

— Быстрее!

Девушка приподнялась, быстро огляделась по сторонам. Вот он лежит, начальник лагеря, старший этого отряда боевиков. Сколько зла и издевательств она натерпелась от него! Сколько раз она выполняла прихоти его и его друзей, что только ни вытворяли они с ней всем скопом, когда, перепившись, притаскивали ее к себе в землянку!.. И сейчас помочь ему выжить?..

А вон стоит окровавленный, с вывернутыми руками Митя. Это же он меня стремился спасти, — вдруг поняла девушка. У него ведь давно уже припрятана эта заточка, только пустил он ее в ход только сейчас — спасая ее.

Его, Митю, сейчас убьют. А она должна спасать этого кабана?.. Самый близкий для нее человек — и самый ненавистный!..

— Ну что ты телишься?!. — кто-то ткнул ее ботинком в бок.

Нет, Митя, я тебя не предам! Потому, хотя бы, что когда тебя убьют, мне тут все равно жизни не будет!

Машенька приподнялась… Она схватила валяющуюся в пыли заточку и со всей ненавистью, накопившейся в ней за долгие месяцы издевательств, воткнула ее в багровую, со вздувшимися жилами, шею раненого. Тело вздрогнуло, напряглось, но тут же расслабилось. Было слышно, как из горла вылетел последний хрип. По коже обильно потекла кровь…

— Машенька, не надо!.. — с новыми силами забился в руках боевиков подполковник.

Он понял, что сейчас попытается сделать девушка…

Она и в самом деле потянула заточку обратно, но та поддалась не сразу, очевидно, застряла в жилах… Когда девушке удалось таки выдернуть клинок, она попыталась взмахнуть острием еще раз, воткнуть его в себя… Однако было уже поздно. Сильные руки легко перехватили ее тонкой запястье, вырвали из слабой ладони штырь…

И она заплакала. От бессилия, от страха, от безнадежности, от жалости к самой себе, от жалости к любимому, от ужаса перед грядущим…

— Н-да, братья-мусульмане, весело у вас тут, однако, — бесцветно проговорил Мустафа.

Резидент уже взял себя в руки, по-прежнему вел себя как всесильный инспектор. Он наскоро просчитал ситуацию наперед и понял, насколько в сложившейся ситуации выгодна для него смерть этого здоровяка. На него теперь легко и просто свалить весь этот инцидент. Сам развалил дисциплину, у пленных на руках имеется оружие — сам и поплатился… И именно появление в лагере его, Мустафы, помогло избежать если и не восстания пленных, то во всяком случае группового бунта и побега. Аллаху акбар!

…Вдруг раздался звонок сотового телефона. Этот звук настолько не вязался с окружающей действительностью, что все вокруг разом умолкли. И обсуждавшие гибель главаря боевики, и всхлипывающая Маша, и тщетно старавшийся сдерживать стоны боли и бессилия пленный офицер.

В наступившей тишине Мустафа неторопливо достал из кармана аппарат. Включил его.

— На проводе, — произнес он по-арабски.

— Мустафа, — торопливо проговорил голос одного из его помощников. — Ты когда будешь обратно?

Собственно говоря, здесь ему делать больше нечего. Пусть сами разбираются!

— Скоро, — лаконично отозвался резидент. — А что случилось?

— К тебе прибежал хаджи Мансур. Чего-то здорово боится… А что именно случилось, молчит, сказал, что только тебе… Говорит, что у него очень важное дело…

Хаджи Мансур… Мансур — разумный правильный мусульманин, побольше бы таких… Этот зря паниковать не станет. Значит, и в самом деле что-то случилось.

— Хорошо, пусть ждет меня!

Мустафа отключил аппарат, еще раз обвел взглядом всех.

— Кто заместитель этого… — он, кивнув на убитого начальника лагеря, едва удержал готовое сорваться с губ слово «дурака», однако успел поправиться: — правоверного?

— Я, — выступил вперед один из боевиков, своими габаритами, словно близнец, похожий на покойного.

…Что они, из одного инкубатора, что ли?.. Или действительно братья?.. Да какая, по большому счету, ему разница?

— Принимай командование, — распорядился Мустафа. — Девчонку я забираю с собой. С покойным поступить как с правоверным мусульманином, павшим от рук гяуров… Все!

— А как быть с этим? — новоиспеченный командир кивнул через плечо на раненого пленного офицера.

Мустафа ждал этого вопроса. Однако все равно ответил не сразу. Он знал, что своим ответом обречет того на самую мучительную смерть, на которую только способны эти искушенные в умении убивать бандиты. Как человек, как офицер, он мог бы его спасти. Но как мусульманин, вставший на путь джихада, не имел права на жалость. Его бы просто не поняли.

Он взглянул в глаза обреченному. Тот смотрел на него с нескрываемой надеждой — человек всегда надеется на чудо, даже в самой безнадежной ситуации. Мустафа не знал, понял ли пленный его взгляд или нет, но приложил всю свою волю, чтобы пленный воспринял его телепатему: «Дурак ты, батенька, дурак!..».

Наверное, тот понял. Потому что вдруг расслабился, уронил голову и обвис на держащих его руках.

— Делайте с ним что сочтете нужным, — Мустафа постарался произнести эти слова как можно равнодушнее. — Для нас он теперь, — резидент подчеркнул слово «теперь», — интереса не представляет.

Боевики удовлетворенно загомонили.

— Не надо, — взвыла Маша. — Спасите его! Я сделаю все, что захотите, только спасите…

— Ты и так все сделаешь, — брюзгливо заметил Мустафа. — В машину!..

Девушка попыталась рвануться к обреченному, однако ее уже подхватили и потащили к джипу Мустафы. Она пыталась сопротивляться, однако куда ей совладать с лапами боевиков!.. Офицера поволокли в другую сторону, в глубь территории лагеря.

…Казнь началась сразу же, едва автомобиль инспектора скрылся за поворотом дороги. Труп убитого начальника лагеря принесли на носилках и положили рядом с местом экзекуции, словно мертвые глаза могли увидеть, как соратники мстят за него. Сюда же согнали всех остальных пленных — чтобы знали, свиноеды, что будет с каждым, кто осмелится поднять руку на правоверного. Те сбились в кучку, с ужасом глядя на приготовления к казни их товарища.

Пытавшегося взбунтоваться офицера уложили лицом вверх на помост, на котором обычно происходила порка провинившихся. Привязали его, стараясь побольнее дергать за простреленные руку и ногу. Бесцеремонно содрали одежду. Принесли обыкновенную двуручную пилу…

Увидев ее, обреченный понял, что ему предстоит испытать, что процесс его умирания планируется растянуть на возможно более долгое время, забился в веревках.

— Сволочи! — взвыл он. — Убейте сразу, не мучьте!..

— Так бы мы тебя убили в другой раз, — назидательно проговорил пожилой боевик, пробуя ногтем остроту зуба пилы. — А сейчас мы тебя не убиваем, а казним…

— Сволочи! — лежащий на досках человек ревел, будучи не в силах отвести взгляд от жуткого металлического полотна; оно было бурым, только заточенные режущие кромки ярко блестели на солнце. — Всех вас надо убивать!..

— Ну а пока мы убьем тебя, — размеренно ответил все тот же боевик. Он буднично взял пилу за деревянную ручку, протянул другим концом напарнику. — С чего начнем?

— Давай со здоровой ноги, — предложил тот.

— Не надо-о! — с ужасе рвался на помосте обреченный. — Не на-а-а…

— Давай со здоровой, — согласился рассудительный.

Приставив зубчатую кромку к колену, они, приноравливаясь друг к другу, коротко провели зубчатой кромкой полотна по коже. Брызнула кровь. Округа огласилась жутким нечеловеческим криком.

— Нельзя же так! — раздалось из толпы пленных. — Вы же люди!..

— Кто еще пасть раскроет, ляжет сюда следующим! — тут же пресек новоиспеченный начальник лагеря.

Он обратил внимание, что несколько его подчиненных отвернулись и торопливо ушли прочь. Пусть идут, если нет подлинной беспощадности к врагам.

Аллах акбар!

…К вечеру интерьер лагеря дополнился кошмарной «композицией».

— Натюрморт! — громко хохоча, сообщил ее создатель пленным, которым так и не позволили уйти с лобного места.

Большинство боевиков понятия не имели, что такое «натюрморт», однако тоже хохотали, глядя на произведение своего соратника.

В центре лагеря был врыт свежесооруженный крест, к которому палачи прибили растерзанное, расчлененное тело взбунтовавшегося подполковника. По центру огромный штырь удерживал залитый кровью торс с торчащими из него обломками костей и лохмотьями мяса и жил, над ним торчала косо насаженная на заостренный верхний конец креста отпиленная голова с искаженным предсмертной мукой лицом, с перекладины свисали, покачиваясь на ветру, специально небрежно — чтобы болтались — приколоченные отпиленные руки, внизу, у самой земли, были прикреплены отпиленные же ноги… Особый смех у боевиков вызвало то, куда «художник» поместил отрезанные гениталии мужчины: между головой и обезображенным торсом.

— Это ему заместо галстука, — гоготал он.

Возле него оставалось буквально несколько головорезов. Большинство боевиков разошлись, не выдержав зрелища. Начали рассасываться и пленные.

На истерзанное тело уже начали слетаться крупные зеленые мухи. Неподалеку на дереве в ожидании пиршества разместилась крикливая компания ворон.

…Вечером, сидя в своем кабинете и составляя донесение в центр, Мустафа вдруг вспомнил, что так и не узнал фамилию того подполковника. Не знала ее и Маша.

Впрочем, разведчик легко вышел из затруднения: он написал «подполковник Дмитрий». Кто там, среди его руководства, станет разбираться что это — имя или фамилия?

Все, это пройденный этап. Забыто. Нужно думать о завтрашнем дне.

Так что же хотел сообщить ему хаджи Мансур?.. Он не дождался возращения Мустафы и ушел, пообещав прийти прямо с утра. Но помощник утверждал, что хаджи был очень возбужден.

Что ж, подождем до утра.

Чечня. Лагерь подготовки боевиков.

Аргун — Хамид — Мансур — Зульфагар

Оба провинившихся стояли потупившись, опасаясь не только лишний раз взглянуть на Аргуна, но даже присесть. Впрочем, тот стулья им и не предлагал. Он слушал горестный доклад, привычно постукивая карандашом по столешнице и время от времени репликами и вопросами направлял рассказ в нужное русло.

Впрочем, в том, что они что-то недоговаривают или же стараются «подкорректировать» факты в свою пользу, Аргун не сомневался — уж слишком откровенно трусил Хамид. Мансур выглядел немного спокойнее — очевидно, он надеялся на то, что, будучи лицом духовным и хаджи, в руки военному трибуналу, пусть и шариатскому, он не попадет.

Хамид и в самом деле очень боялся. Он не знал, что и в какой степени следует рассказывать Аргуну. И в то же время боялся, причем, куда больше, попасться на лжи и оказаться в руках Абу. Раздираемый этим противоречием, Хамид говорил сбивчиво, часто повторяясь, а то и противореча самому себе.

Как ни говори, в том, что отряд столь бесславно погиб, вина в первую очередь его, командира. И то обстоятельство, что гяуры пощадили именно его, эту вину усугубляет. А тут еще это задание, которое им дал командир подразделения федералов…

С самого начала и до сих пор Хамид не мог для себя определиться, хорошо или плохо, что они попали на отчет именно к Аргуну. С одной стороны, если бы по возвращении на базу они нарвались на людей Хаттаба или кого-нибудь еще из беспощадных, с ними двоими, вполне возможно, разговор не был бы столь спокойным — Аргун известен как человек довольно либеральный. С другой же, теперь придется передавать таинственный пакет из рук в руки непосредственно Аргуну, в то время как они с Мансуром хотели его, несмотря на строгое предупреждение командира гяуров, попросту потихоньку подкинуть адресату, разом избавившись от необходимости давать разъяснения о том, откуда этот проклятый пакет взялся, кому бы то ни было вообще.

— Ну-ну, продолжайте, продолжайте, — ровно, не выдавая своих эмоций, поторопил доклад Аргун. — Сколько ни молчите, а рассказывать все равно придется…

Намек был более чем прозрачен: мол, не расскажете мне — придется-таки рассказать кому-то другому. Кому именно — было понятно: развязывать чужие языки умеют в лагере многие… Тот же Абу, например… Выхода не было. Приходилось говорить все.

Хамид и Мансур в очередной раз переглянулись. Мансур видел, насколько растерян его друг. И решил прийти ему на помощь — хаджи считал, да, пожалуй, и справедливо считал, что, будучи человеком грамотным и начитанным, сможет лучше изложить обстоятельства происшествия.

— Ну, в общем, после того, как все это закончилось, как нас обыскали… В общем, потом… Русские отвели нас за скалу, — начал он; Аргун перевел на него взгляд, которым до того он буравил жалко ежившегося Хамида. — Там находилось несколько человек… Сразу было видно, что это их начальники… И, главное, спокойные такие, будто ничего такого не происходит, будто не в тылу они у нас, будто и не опасаются ничего… Один из них и сказал нам, что не убили нас потому, что мы были им нужны…

— Почему именно вы? — холодно поинтересовался допрашивавший.

— Ну, не именно мы… — пояснил Мансур. — Русским просто нужно было кого-то захватить… Я так понял, что они вообще именно на наш отряд напали случайно: им вообще все равно было, кто персонально попадет им в руки, им просто нужен был кто-то… Так что именно мы остались в живых случайно…

— Потому что шли отдельно от отряда, — не удержался, язвительно подсказал Аргун.

Хамид еще больше съежился. Он признавал, что Аргун прав, именно в этом была самая главная ошибка командира отряда. Даже не ошибка — вина. Указав подчиненным направление похода, он практически самоустранился от руководства подразделением, увлекшись разговором с другом детства… Да и вообще, если отряд попадает в подобную засаду, тут виноват только командир, как не обеспечивший безопасность подчиненных.

Но не должны же за это расстрелять! — в очередной раз пытался убедить себя Хамид. Он ведь не сознательно такое совершил, он и сам жертва происшедшего… Нет, никак не должны! Хотя… Хотя реплика Аргуна показывала, что именно его, Хамида, в данной ситуации вполне могут сделать козлом отпущения.

Однако и Аргун в свою очередь досадливо подумал, что напрасно сбивает доклад этих двоих чудом избежавших смерти счастливчиков. Пусть сначала выскажутся, обрисуют свою версию случившегося, разбор их поведения целесообразнее отложить на потом.

Обладающий более гибким умом, чем его приятель, Мансур сообразил, что разговор приобретает нежелательную направленность, а потому поспешил попытаться вернуть его в нужное русло.

— Мы и в самом деле шли замыкающими, — отрицать этот факт было бессмысленно. — Однако согласись, Аргун, мы же не виноваты, что неверные нас пощадили и взяли в плен. В конце концов даже сам великий Шамиль, оказавшись в безвыходном положении, сдался неверным…

— Ты еще Пророка Магомета вспомни, как ему пришлось из Мекки скрываться!.. — ровным голосом остановил Мансура Аргун. — Ты о деле рассказывай — почему они вас пощадили?

— Так я же и рассказываю… — Мансур был сбит с толку ссылкой на Пророка. — Так вот, за скалой были их командиры. Они не стали нас расспрашивать о том, куда и зачем мы идем, они это знали и сами. Они даже знали, что это отряд Хамида, хотя поначалу и не знали, что захватили именно командира… У них есть тут свой человек, Аргун…

Мансур произнес эти слова с нажимом, полагая, что для их грозного собеседника данный факт станет важным сообщением, который сможет отвлечь того от их персон. Однако Аргун отреагировал на них более чем спокойно.

— Тоже мне, открыл дорогу в Мекку… — хмыкнул он. — Что ж ты думаешь, мы сами этого не знаем? У нас здесь всякой твари по паре — есть и предатели, и дураки, и те, которые и нашим и вашим… Главное, чтобы они к важным секретам не подобрались, а факт, что какой-то мелкий отряд направляется из одного лагеря в другой — такая ерунда… Ну и что же такое важное вам открыли русские? Для чего все это было?

Никто из них не подозревал, что, услышав эти слова, в соседней комнате облегченно вздохнул Муртаз — российский агент с оперативным позывным «Мальчик». Слова Мансура заставили его насторожиться — реакция Аргуна успокоила.

…Между тем, если бы его аппаратура могла фиксировать не только разговор, но и мысли беседующих, вряд ли он чувствовал себя столь уверенно. Уже не в первый раз у Аргуна появляются обоснованные подозрения, что в лагере действует вражеский лазутчик. Причем, судя по всему, не просто лазутчик, а достаточно информированный… И теперь он, не желая дать провинившимся лишний козырь для своей защиты, изобразив, что к подозрению Мансура отнесся спокойно, в то время как для себя в памяти сделал зарубку, что поиски этого агента федералов необходимо максимально активизировать… Пожалуй, стоит дать команду Карле, пусть-ка повнимательнее послушает эфир…

— Так что же русские?

Допрашиваемые вновь, в который уже раз, переглянулись. Они поняли друг друга — в конечном счете, запираться и дальше выйдет себе дороже.

— Командир русских сказал, чтобы мы нашли тебя и передали тебе от них пакет.

Несмотря на всю свою выдержку, Аргун не смог сдержать изумления.

— Мне? — ошеломленно спросил он, уставившись на Мансура. — Пакет?..

Потом он перевел взгляд на Хамида, как будто ожидал от него подтверждения или опровержения слов хаджи.

— Да, именно тебе, — торопливо и подобострастно подтвердил командир погибшего отряда.

— Лично тебе, — повторил и Мансур. — Они так и сказали: передать лично Аргуну в собственные руки.

…Муртаз за стеной даже ладонями прижал к ушам наушники, боясь пропустить хотя бы слово. Всего лишь несколько дней назад он через тайник передал руководству предыдущую информацию и теперь становилось ясно, что, скорее всего, именно она спровоцировала подобные действия…

— Что за пакет? — между тем быстро спросил Аргун.

Он уже взял себя в руки, торопливо соображая, как ему быть дальше.

Понятно, что русские просто так не стали бы выходить на него. Столь же понятно, что информация о передаче русскими ему пакета станет достоянием еще кого-нибудь — эти двое обязательно раззвонят о данном факте. Да даже если и не раззвонят… Если русские начали какую-то комбинацию, то еще неизвестно, против кого она в конечном счете направлена. Во всяком случае, лично он, Аргун, в свое время столько натворил в России, что полагать, будто хоть одно из федеральных силовых ведомств может питать к нему какое-либо иное чувство кроме ненависти, было бы с его стороны наивно… Значит, в пакете может содержаться только какая-нибудь гадость. Какая именно, неведомо. И следовательно во что бы то ни стало необходимо упредить распространение этой информации среди товарищей по борьбе… Ну а когда ознакомимся с содержимым, будет видно, что и как делать дальше.

— Большой пакет, — торопливо продолжал рассказ Мансур. — Запечатанный. В нем, как я понял, видеокассета…

Час от часу не легче!

— И где он? — перебил его Аргун.

Не хватает только, чтобы она попала в руки кому-то постороннему! Ведь неизвестно же, что она содержит! В конце концов, у Аргуна в прошлом тоже были поступки, о которых ему и самому хотелось бы забыть, не говоря уже о том, чтобы их обсуждали соратники по борьбе…

Однако Мансур поспешил его успокоить:

— Мы его надежно спрятали. Где именно — знаем только мы двое.

Это уже лучше, — оценил Аргун. Вот только как использовать это обстоятельство с максимальной отдачей?

— Почему? — поинтересовался он, чтобы выиграть время на размышления.

— Мы не знали заранее, как и когда увидим тебя, — вывернулся Мансур. — Боялись, что если докладывать придется кому-нибудь другому, а не тебе, пакет попадет в руки постороннему и у тебя будут неприятности…

— Гляди-ка, заботливые какие… — криво ухмыльнулся Аргун.

Между тем, подобное объяснение его вполне устроило.

— Но нам-то с тобой ссориться тоже не с руки, — рассудительно заметил Мансур.

И то верно, согласился Аргун, они вполне могли прийти к подобному выводу.

— Вы кому-нибудь про него говорили? — после короткого размышления спросил он.

— Нет, ни одному человеку, — твердо заверил Мансур. — О пакете известно только нам и тебе.

«И мне», — с юношеским самодовольством подумал в соседней комнате Муртаз.

— Хорошо, — кивнул Аргун.

Он принял решение, как действовать дальше.

Хозяин кабинета взял со стола мобильный телефон, быстро по памяти набрал номер.

— Мы его спрятали… — Мансур решил, что настроение допрашивавшего их сотрудника шариатской госбезопасности склонилось в их пользу и торопился закрепить успех.

Однако Аргун жестом показал ему, чтобы он не спешил.

— Я слушаю, — раздался ответ.

— Шани, это я… Ты далеко от моего дома?

— Нет, я в тире, молодежь гоняю.

— Очень хорошо. Срочно зайди ко мне. И не просто срочно, а очень срочно.

— Понял, иду.

Аргун отключил телефон, побарабанил пальцами по столу. Присутствия одного Хамлаева, человека, лично ему подчиненного, при просмотре таинственной кассеты будет недостаточно. Не приведи Аллах, об этом станет известно, кто-нибудь из его недругов сможет обвинить его в том, что он пытался скрыть сам факт существования ее. В случае, если подобный факт станет достоянием гласности, его, Аргуна, вполне смогут обвинить в том, что он имеет несанкционированные контакты с противником. Нет, так примитивно подставляться не стоит… Мансур и Хамид? И этого недостаточно для объективности; тем более, что Хамид вообще дурак и трус, а потому при малейшем давлении со стороны кого угодно, может рассказать неведомо что… Карла? Но с ним в Москве тоже большие дела проворачивали, так что и он человек достаточно субъективный…

Нет, нужно бы еще кого-нибудь пригласить. Причем, это должен быть человек, который, с одной стороны, является настоящим проверенным моджахедом, с другой, он должен быть заинтересован в дружбе Аргуна, а с третьей — его свидетельство должно иметь вес и в стане тех моджахедов, который к Аргуну относятся недоброжелательно. И как все это соотнести?..

По большому счету, идеальным вариантом было бы пригласить на просмотр Мустафу. Он человек опытный, тертый, абсолютно от наших дел независимый, ни в чьей персональной дружбе незаинтересованный — и в то же время нуждающийся в информации и информаторах, а потому ни при каких обстоятельствах не выдавший никому того, что сейчас здесь мог увидеть. Все это так. И вместе с тем не так. Потому что едва не с момента знакомства у Аргуна и Мустафы установилась устойчивая взаимная неприязнь. Несомненно, приглашение этого иностранца сюда сгладило бы эту неприязнь, однако столь же несомненно, что коль уж это чувство возникло на подсознательном уровне, искусственно его не погасишь. Ну и еще одно: очень уж Аргун не хотел становиться агентом разведки иностранного государства, слишком он независим для того, чтобы плясать под чужую дудку. Но если на кассете и в самом деле окажется острый компромат на него, Аргуна, таковым агентом неизбежно придется стать.

Так кого же пригласить еще? Ох, как не хотелось бы посвящать в это сомнительное дело еще кого-то, особенно сейчас, когда ситуация пока еще не вышла из-под контроля… Но надо, раз уж эти двое идиотов в курсе происходящего!

Разве что…

Приняв решение, Аргун слегка поморщился. Так поступать со своими нельзя. И все же это лучше, чем подставляться. К тому же этот дурак сам виноват!

Что ж, похоже, и в самом деле другого выхода нет. В подобных вопросах необходимо прежде всего думать о себе и действовать при этом как можно решительнее.

— Так где пакет? — вернулся он к самому главному для себя вопросу.

— Мы его спрятали… — снова начал Мансур.

— Это я уже слышал, — уже чуть раздраженно повторил вопрос Аргун. — Где?

Друзья в очередной раз переглянулись. Никуда не денешься, надо говорить.

— В заброшенном доме за селом на урус-мартановской трассе, — нехотя проговорил Мансур.

Отлично! Если бы выяснилось, что кассета находится в самом лагере, разрешить проблему было бы сложнее. Хорошо, когда в деле принимают участие такие вот недалекие трусы. Изобретая от страха всевозможные хитроумные, как им кажется, комбинации, они лишь облегчают работу тем, кто эти примитивные головоломки распутывает.

Дверь открылась, в ней показался охранник.

— Полковник, к тебе Зульфагар.

— Да-да, я жду его…

Полковник… Понавешали на себя и друг на друга званий — куда ни плюнь, в бригадного генерала попадешь… Аргун себя полковником никогда не считал и не называл, потому что никогда не служил нигде, где носили бы погоны. Кроме того, наличие звание уже само по себе предполагает существование жесткой подчиненности, а этого Аргун не переносил. Однако его подчиненным льстило, что ими командует не какой-нибудь гражданский чиновник, а полковник шариатской госбезопасности. Ну что ж, пусть будет так, приходится иной раз и подчиненным потрафить… Ему вообще-то хотели сразу бригадного генерала присвоить, да только сам же Аргун уговорил министра этого не делать, объяснив, что в силу своей специфической деятельности должен как можно меньше «светиться» перед спецслужбами федералов. А генералы, как ни говори, а все равно на виду.

Хамлаев вошел, как всегда, во всеоружии. Словно ожидал подобного вызова и готов был отправиться на любое задание немедленно.

— Шани, есть срочное, важное и секретное дело. О нем знаем только мы четверо… Бери вот этого горе-вояку, — кивнул Аргун на Хамида, — отправляйтесь с ним куда он покажет, заберете кассету и возвращайся сюда. Можешь взять мою машину… Только без водителя, сам поведешь. И втихаря, чтобы ни одна живая душа… Все понял?

Он говорил спокойным ровным голосом. И только хорошо знавший шефа Шанияз уловил, что за сказанными словами кроется второй смысл. «Заберете… Возвращайся… Ни одна живая душа». Это были ключевые слова, о которых они в свое время условились с Аргуном на случай, когда в присутствии посторонних необходимо отдать приказ о ликвидации. Значит, поехать они должны вдвоем, а вернуться он должен один, так, что ли?.. А как быть с Хамидом?.. Или… «Ни одна живая душа…». Хамлаев внимательно посмотрел на начальника. Тот медленно, словно устало, прикрыл веки, подтверждая приказ.

Значит, эта таинственная кассета важнее жизни Хамида… Что ж, приказ не обсуждается, приказ выполняется. Да и не бог весть какая потеря для нашего дела, этот Хамид, если откровенно… Всегда был тупым, а сегодня еще и отряд погубил. Причем, вспомнив о Каландаре, Мусе и остальных погибших «мстителях», сам для себя добавил Зульфагар, погубил абсолютно бесполезно…

— Ясно, — коротко сказал он.

— Ну тогда вперед! Мы ждем здесь.

Шанияз с Хамидом вышли. Аргун остался с Мансуром ждать их возвращение.

… — Где этот дом?

— Вон он, — Хамид грязным пальцем ткнул в сторону одинокого строения чуть в стороне от трассы.

В направлении него от шоссе отходила старая, когда-то наезженная, а теперь уже почти неразличимая, дорожка.

Это запустение вызывало тоску. Невольно думалось о том, кто и когда построил этот дом? Почему он находится в стороне от населенного пункта? Почему сейчас заброшен? Где его хозяева?.. И сколько сейчас повсюду разбросано подобных бесхозных домов, в которых когда-то обитали люди, а нынче лишь мыши — в подвале обыкновенные, а под крышей летучие!..

Дом напоминал старого инвалида-бомжа — избитого бродягу с покрытым язвами и кровоподтеками лицом, изодранной одежонке, с несвежим дыханием из гнилого беззубого рта, бродягу, покрытого коростой и до невозможности населенного глистами, вшами и чесоточным клещом… А ведь они оба — и дом, и бродяга — были когда-то юными и красивыми, и не подозревали о такой вот участи…

Хамлаев притормозил, аккуратно съехал с разбитого асфальта и подрулил к разрушенному заборчику. Только здесь остановился. Причем, остановился так, чтобы машина не была видна с трассы — вдруг кто-нибудь обратит на нее внимание и запомнит!.. Когда обнаружится труп Хамида, начнутся разборки… Тут-то кто-нибудь и вспомнит, чью именно машину он тут видел… Нет, уж лучше никому не давать зацепок для подобных воспоминаний!

Всю дорогу он думал о том, как бы половчее снять пистолет с предохранителя и взвести курок. Для этого нужно было хоть на несколько мгновений оказаться в стороне от Хамида. Тот хоть человек туповатый, но боец опытный — щелчок взведенной боевой пружины услышит сразу.

— Куда идти? Показывай…

Наверное, Хамид почувствовал что-то неладное. Он покосился на подручного Аргуна. Тот уже спрыгнул на землю, оглядывался по сторонам. Вел себя естественно и непринужденно, что немного успокоило командира уже несуществующего отряда. Однако чувство тревоги не проходило.

Впрочем, успокаивал себя Хамид, ну что может ему сделать Хамлаев? Убить без суда и следствия, в непосредственной близости от лагеря, не посмеет… Да и зачем? За что? Из-за чего? Из-за этой злосчастной кассеты? Не может быть, чтобы мусульманин мусульманина убил из-за какой-то гяурской кассеты.

Ну а что еще плохое можно предположить?.. Худшее, что может случиться — это попасть в руки Абу. Но для этого нужна санкция кого-то повыше, чем Аргун. Да и за что, опять же? За то, что отряд потерял? Так ведь тот же Хамлаев недавно тоже своих подчиненных потерял, и ничего, ему все сошло с рук, только пожурили…

Нет, не может быть, чтобы против него замышлялось что-то серьезное! Понятно, отвечать за гибель подчиненных придется, но только произойдет это в установленном законом порядке.

— Ну чего ты застрял? — обернулся уже от калитки Шанияз. — Куда идти-то?..

Он едва не положил руку на кобуру, чтобы расстегнуть ее, однако заметил несколько беспокойный взгляд Хамида, который был нацелен на него. И решил, что спешить пока не следует. Если не можешь сам создать выгодную тебе ситуацию, выжди время и воспользуйся моментом!

Словно подслушав его мысли, Хамид тоже спрыгнул на землю, поспешно направился за ним.

— Там, там, в доме, внутри, — показал он. — Ты погоди, я сам схожу…

— Да ладно, пошли вместе, — не согласился Хамлаев. — Ты же слышал, что сказал Аргун — чтобы мы были вместе.

Они вошли внутрь один за другим.

Внутри дом вполне соответствовал своему внешнему обшарпанному виду. Сколько подобных домов им довелось видеть за последнее время! Всюду мусор, стекольное крошево, пустые консервные банки, пластиковые бутылки и яркие жестянки из-под напитков… Сквозь пустые оконные и дверные проемы легко гуляет ветер… В потоке зияет дыра и с чердака слышны какие-то шорохи, оттуда временами мелко сеется-сыпется какая-то труха… Под ногами громко хрустит разномастный хлам.

Мертвый дом.

Сейчас он станет мертвым вдвойне. Потому что Зульфагар воспользовался удачным моментом. Они вошли в полумрак с ярко освещенного двора и пока глаза привыкали, быстро расстегнул кобуру. Тут же, громко грохоча подкованными ботинками и отфутболив подвернувшуюся под ноги банку, под прикрытием этого шума, снял пистолет с предохранителя и взвел курок. Патрон у него всегда был в патроннике.

— Какого шайтана вас занесло именно сюда? — неискренне проворчал Шанияз. — Могли бы это спрятать где-то поближе…

— Мы боялись, — негромко и несколько смущенно признался Хамид.

— Чего?

— Что эта кассета попадет в чужие руки.

— Добоялись… — не сдержавшись, пробурчал Хамлаев.

— Что? — не понял Хамид.

— Да нет, ничего. Это я так… — досадуя на себя, отозвался Шанияз. — А что на кассете?

— Не знаю. Мы же ее не смотрели… Да и вообще мы не знаем, что в пакете. Просто кассета прощупывалась… А может там еще что-нибудь… Мы ее вообще хотели выбросить, а потом побоялись — гяуры ведь тогда и об этом сообщили бы… — неожиданно для самого себя разоткровенничался Хамид.

Так, значит, Аргун приговорил этого дурака, даже не зная из-за чего. Просто из опасения, что пока сам будет разбираться в ситуации, Хамид кому-то расскажет о кассете.

Ай да Аргун! Значит, он легко и просто приказывает избавить себя от соратника из одного лишь подозрения, что тот может причинить ему какие-то неприятности. Не причинил, не уличен в том, что намерен причинить, а лишь может причинить?..

Это тогда получается, сама собой напрашивается мысль, если доведется, он и его, Зульфагара, точно так же прикажет «замочить» «на всякий случай».

Ну уж меня-то не станет, — подумалось. А почему же и нет? — реалистично возразил Хамлаев сам себе. Чем он, по большому счету, так уж отличается от Хамида? Разве тем, что умнее. Ну так ведь от умных избавляются не реже, чем от дураков. А то и чаще…

Так что, Зульфагар, бдительность, бдительность и еще раз бдительность! Ее терять никак нельзя. Не случайно символом, эмблемой Ичкерии является одинокий волк. В волчьей среде, если верить легендам, нередки случаи, когда расправляются со своими — когда от бескормицы, а когда и от того, что более сильный начинает бояться набирающего силу молодого собрата. Значит, сделал для себя вывод Зульфагар, нельзя расслабиться и упустить момент, когда Аргун перестанет в нем нуждаться и почувствует в нем соперника…

Между тем Хамид, а за ним Шанияз прошли в самую дальнюю комнату брошенного дома. Там в углу оказалась груда неопрятного тряпья, к которому было противно даже прикасаться — именно поэтому на него никто не позарился. Обычно на войне из домов — как жилых, так и заброшенных — вытаскивают все. А через эти места в 94-96-м годах война прокатилась не раз…

Хамид разворошил мусор и достал из-под него завернутый в грязную изодранную тряпку предмет.

— Ты бы кассету еще в дерьме спрятал, — раздраженно сказал Шанияз. — Как ее сейчас в руки-то брать…

— Так и бери, — огрызнулся Хамид.

Он размотал тряпку. В ней оказался тщательно затянутый скотчем полиэтиленовый пакет.

— Вот, — показал его Зульфагару.

— Вскрой, — сказал тот, не прикасаясь к предмету.

Хамид грязным ногтем подковырнул уголок скотча, начал разматывать его.

— Ты лучше ножом разрежь, — посоветовал Хамлаев.

Приговоренный, но еще не знающий об этом, боевик послушно потянулся за кинжалом. Момент для выстрела был идеальный. Однако Шанияз его упустил. Ему вдруг стало не по себе — он должен был убить товарища по борьбе. Причем, человека, с которым был знаком лично и достаточно давно.

Русских он убивал. Каландара и его ребят на смерть обрек. Однако своей рукой своих он еще не убивал. Равно как, к слову, женщин и детей. А также пленных — считал это функцией палача, а не истинного моджахеда.

А теперь должен был стать палачом своего же товарища. Пусть даже они не дружили — они вместе воевали.

И ведь выбора нет, вот в чем беда! Аргун приказал — значит, нужно исполнять. Не сомневаться. Вот она, обратная сторона того, что являешься личным доверенным лицом человека, которому руководством даны практически неограниченные полномочия!..

Что ж это за кассета такая, Шайтан ее побери, что из-за нее такие страсти разворачиваются?..

Между тем Хамид послушно достал кинжал, поддел его острием за уголок полиэтилена и вспорол оболочку. В ней и в самом деле оказался большой заклеенный конверт из плотной коричневой бумаги.

— Дай-ка мне его сюда!..

Хамлаев взял конверт в руки. Скорее всего, внутри и в самом деле была видеокассета. Что на ней? По всей видимости, Аргун будет смотреть ее в присутствии Зульфагара. А раз так, в случае, если на пленке содержится и в самом деле компромат, и сам Зульфагар станет нежелательным свидетелем.

Как же быть?

В одном нет ни малейшего сомнения: так или иначе, а Хамида придется казнить. Пощадить его нет возможности — потому что тогда придется его отпустить, о чем Аргун узнает всенепременно. И доказать ему, что своих убивать нехорошо, невозможно. Для Аргуна есть только интересы дела. И для их достижения он не остановится ни перед чем.

— Ну что ж, пошли! — кивнул в сторону двери Хамлаев.

Сам он остался на месте, делая вид, что по-прежнему рассматривает, прощупывает конверт. Хамид чуть помешкал. Ему не хотелось поворачиваться спиной к Зульфагару. Однако и показывать свой страх было стыдно.

Он двинулся к дверному проему. Шанияз осторожно, чтобы не раздалось ни одного лишнего звука, достал из кобуры пистолет. Убийца поднял оружие, направил его в затылок уходившему товарищу — когда не видишь глаза человека, убивать легче; так что мешок на голову казнимому надевают из жалости к палачу, а не жертве…

Прости, Хамид! Прости меня, Милосердный Аллах! Я лишь послушное орудие в твоих руках!..

Опыт — великое дело!.. Хамид рассчитал все точно. Он резко обернулся и увидел, что точно ему в лицо смотрит пистолетное дуло.

Не издав ни звука, он пригнулся и, упав на пол, откатился в сторону. Грохнуло два выстрела подряд — первая пуля прошла в том месте, где только что была голова идущего к выходу Хамида, вторая впилась в пол, куда он упал и с которого успел откатиться. Зульфагар успел выстрелить еще раз, едва не наугад, не зная, куда подевался противник. Ответного выстрела дожидаться не стал. Отшвырнув пакет с кассетой на ту же кучу тряпья, он скакнул к дверному проему и оказался вне комнаты, где не смог застрелить Хамида.

Куда же тот подевался?

Между тем Хамид, откатившись в сторону, нырнул в дыру в стене, которую обнаружил еще утром. Все же опыт у него был немалый — на всякий случай он заблаговременно тщательно осмотрел дом, прежде чем решиться оставить в нем этот проклятый пакет. Теперь — бежать! Бежать!

Любым транспортом выбраться отсюда, а потом обратиться к кому-нибудь из руководителей, из полевых командиров… Поднять шум! Тогда Аргун не посмеет его тронуть! И тогда ему самому, Аргуну, придется отвечать за свои действия в отношение истинного моджахеда! Как и у любого человека, который поднялся высоко по иерархической лестнице, особенно на волне революции, человека, который пользуется покровительством едва ли не первых лиц Ичкерии, человека, который пользуется привилегией сохранять в своей деятельности значительную самостоятельность, у него в стане соратников вполне достаточно завистников и недоброжелателей.

Хамид протиснулся в пролом, хотел было опрометью броситься прямо к двери и попытаться выскочить наружу. Однако удержался — от пули не убежишь! А Зульфагар стрелять умеет — на всех состязаниях он обязательно оказывается в числе призеров… Хамид прокрался к окну, намереваясь выбраться из дома сквозь его проем… Эх, успеть бы добежать до машины!..

Между тем Хамлаев лихорадочно прислушивался к происходящему в доме. Сейчас Хамид должен либо затаиться, либо попытаться из него выбраться. Затаиться — значит сидеть и ждать, пока самому Хамлаеву не надоест стоять у стены и он подставится под пули. Выбраться — значит, где-то должен раздаться хоть какой-то спровоцированный им шум, потому что здесь слишком много хлама.

И такой шум раздался! Откуда-то донеслось легкое звяканье жестянки, которую, очевидно, неосторожно задел Хамид. Значит, у него нервы не выдержали и он попытается незаметно выбраться и бежать. Что ж, тем хуже для него!

Шанияз в два скачка выскочил в коридор, с ходу подпрыгнул, ухватившись за край пролома в потолке. Подтянувшись на пальцах, легко вскарабкался на чердак. Быстро огляделся. В чердачном полу были видны многочисленные щели. С одной стороны это было хорошо — сквозь них можно разглядеть, что происходит внизу. С другой — Хамид тоже ловит ухом каждый звук в доме, а потому непременно услышит, что по чердаку кто-то ходит.

Так, надо сориентироваться. Комната с кассетой находится вон там. Хамид отпрыгнул и откатился вон туда. И там исчез. Наверное, там есть проход в соседнее помещение… Значит, он находится приблизительно вот здесь…

Сейчас бы туда гранатку швырнуть! Да нельзя — на взрыв кто-нибудь обязательно обратит внимание. Это звук пистолетных выстрелов далеко не разносится.

Ну что ж, рискнем! В конце концов, если сейчас упустить Хамида, понимал Хамлаев, за его собственную жизнь нельзя будет дать не только ни пенса — ни копейки!

Зульфагар наметил щель в полу, которая должна была находиться над комнатой, где по его расчетам, оказался Хамид. Он изготовился — и прыгнул вперед.

Натренированное тело оказалось именно там, где нужно. Шанияз приземлился на руки и тотчас припал к щели.

Хамид услышал падение и вскинул лицо вверх. Это все, что он успел сделать. Хамлаев несколько раз подряд выстрелил вниз прямо сквозь доски потолка. В цель попали не все пули, но две или три впились в тело обреченного. Он громко вскрикнул, выронил пистолет, который держал в руке, зажал одну, наверное, самую болезненную, рану и откинулся на спину.

Все! Теперь не убежит!

Шанияз вернулся к дыре и спрыгнул вниз. Уже не скрываясь, безбоязненно отыскал нужную дверь и вошел в комнату, где лежал раненый.

Увидев на пороге помещения своего убийцу, Хамид отнял от раны окровавленную руку и, напрягая свое насыщенное болью тело, попытался дотянуться до оружия.

— Не надо, Хамид, не успеешь, — Хамлаев постарался произнести фразу как можно спокойнее. Хотя удавалось ему это с трудом… — Я все равно выстрелю раньше.

— Знаю, — согласился тот, морщась от боли. — Но я хочу умереть как моджахед, а не как баран.

Зульфагар присел возле него на корточки, поднял с захламленного пола выпавший из руки обреченного пистолет, выщелкнул из него обойму, передернул затворную раму, чтобы избавиться от патрона в патроннике и после этого бросил ставшее безопасным оружие на пол рядом с рукой Хамида.

— Держи…

Тот схватил пистолет с жадностью, словно утопающий вцепился в спасательный круг. Трудно сказать, был ли он истинно верующим в Аллаха или до сегодняшнего дня просто соблюдал общепринятые в его среде ритуалы. Однако сейчас, на краю гибели, понимая, что спасения тела ему ждать неоткуда, очень хотел надеяться на спасение души. Ну а воин джихада непременно попадет в рай — в этом их всех уверили. И оружие в руке Хамид в этот момент воспринимал едва ли не как пропуск в царство вечного блаженства, где его ждут источники вина и толпы красавиц-гурий, которые на рассвете каждого нового дня вновь становятся девственницами.

— Но скажи хоть, за что? — с безнадежной тоской спросил он у Хамлаева.

— Не знаю, — не стал увиливать тот от ответа. — Я выполняю приказ.

— А приказ отдал Аргун?

— Аргун.

Вокруг тела умирающего на глазах все шире растекалась лужа крови. Он заметно слабел.

— Когда-нибудь он и с тобой прикажет поступить так же, — тихо сказал истекающий кровью человек.

Шанияз почувствовал, как у него по спине пробежал озноб, он нежданно для себя поежился. Ему доводилось слышать, что у умирающих нередко появляется дар пророчества, что перед уходящими в мир иной в последние секунды жизни земной нередко открывается будущее… Неужели это произошло и с Хамидом?

И Хамлаеву совершенно неожиданно захотелось оправдаться перед ним.

— Я выполнил приказ, — сказал он. — Если бы я его не выполнил, убили бы меня.

— Еще убьют, — чуть слышно пробормотал обреченный. И добавил с тоской: — Лучше бы меня вчера убили русские, чем свои…

Разговор затягивался, превращая сцену из трагедии в нелепый фарс. Хамлаев поднялся.

— Мне пора идти. Прощай, Хамид!

— До свидания. До скорого свидания, — попытался усмехнуться тот.

И Шанияз выстрелил. Как положено делать последний выстрел киллеру — в голову.

Потом он вернулся в дальнюю комнату. Подобрал оставшийся валяться на куче хлама пакет с видеокассетой. Вышел на улицу. И уехал, бросив тело Хамида в доме.

Какое-то время колебался: может, следовало поджечь дом, чтобы труп обгорел посильнее, до неузнаваемости?.. Потом решил, что правильно сделал, воздержавшись от этого. Зачем привлекать внимание к объекту, куда, кто знает, быть может, долго еще никто не заглянет! Кроме шакалов и бродячих собак, которых в последние годы развелось тут в огромных количествах. Старики говорят, так всегда бывает во время войны.

Сейчас вокруг столько смертей, что по данному случаю, даже если в ближайшее время обнаружится труп, никто глубокое расследование проводить не станет. Кем был покойный? Так, простой недалекий человек, волею судеб вознесшийся на пост командира крохотного отрядика, который был уничтожен в силу бесталанности своего руководителя.

Может, это кто-то из родственников погибших боевиков решил таким образом с ним поквитаться? Почему бы и нет? Во всяком случае на Шанияза, надеялся он, никто не должен подумать.

…Вечером Шанияз Хамлаев, моджахед по кличке Зульфагар сделал пожертвование мечети и попросил муллу помолиться за убиенных правоверных. Ибо сказано:

Свои молитвы строго соблюдайте,

Особо (чтите) Среднюю молитву,

И благоговейно стойте перед Господом (в молитве)[15].

Молиться сам и стоять в молитве ни рика (на коленях), ни тем более суджуд (ниц) Шанияз не слишком-то умел. Тем более сейчас искренне считал, что этот грех не слишком страшен: прежде всего потому, что он лишь выполнял приказ, а потом он сможет смыть его кровью врагов. Тем не менее обратился к мулле с просьбой о молебне по убиенным мусульманам. Тот был доволен: наконец и этот моджахед, столь отважный в бою и в то же время муктасид (верующий мусульманин, но не самозабвенно), кажется, стал более ревностно относиться к соблюдению требований ислама. Да и пожертвование, опять же… Об этом священник с удовольствием сообщил в тот же вечер Мустафе, чьим агентом являлся. Резидент его оптимизма не разделил, хотя и не показал вида. Только задумался… Однако дальнейшие события приняли такой оборот, что резидент вскоре надолго забыл о странном поступке Зульфагара…

Хамида больше не было. Жизнь в лагере продолжала течь своим чередом.

Чечня. Предгорья Кавказа

Калюжный — Ольга — экипаж

Вертолет мчался над темной еще землей навстречу начинающему сереть горизонту. Внизу не было видно ни огонька. Непривычное, в общем-то, зрелище для современности. Обычно во время ночного полета на земле непременно имеются хоть какие-нибудь источники света: залитые электрическим сиянием населенные пункты, цепочки фонарей вдоль автомобильных дорог, некие отдельные горящие пятнышки, невесть что и для кого освещающие, движущиеся лучики фар куда-то спешащих машин и поездов…

А тут, в Чечне, — кромешная тьма. Война 94-96-го годов вдребезги разрушила местную энергосистему, а потом у местных, дорвавшихся до кормушки с деньгами, властей не было ни возможности, ни — главное! — малейшего желания ее восстанавливать. Наверное, такой слепой полет возможен только над самыми необитаемыми участками нашей планеты, например, над пустынями типа Сахары, Гоби или Регистан — потому что даже в выжженных палящим зноем Каракумах, над которыми довелось еще при Советском Союзе полетать Калюжному, нет-нет, да мелькали огоньки: беленькие — где жили люди и красненькие — на нефтяных вышках…

Вертолетчики молчали. Опытный, слетанный экипаж, они понимали друг друга без слов, выполняли свои функции без лишних команд и напоминаний.

Их молчание было вполне естественно. Невыспавшийся человек, как правило, не слишком склонен к разговорам. К тому же сегодня ночью вообще дежурил другой экипаж, а потому подчиненные Калюжного понимали, что экстренному полету они «обязаны» своему командиру. Все же лучший летчик полка… Правда, правый пилот и борттехник, зная, что Константин поехал в город к своей местной подруге Ольге, считали, что их командиру просто приказали лететь — кто ж без приказа выберется из уютной постели ради этого рискованного ночного полета навстречу разгорающейся заре, как бы красиво эта заря ни выглядела…

Если бы они знали, что он, по сути, сам напросился…

Справа — сначала далеко впереди, а потом ближе и ближе, пока эта волна не прокатилась и не ушла за спину, в сторону далекого Черного моря — начали одна за другой вспыхивать алым светом снежные вершины Кавказа. Зрелище настолько прекрасное, что его словами передать просто невозможно — нужно видеть. Непроглядная мгла внизу, усеянная густой россыпью звезд мгла вверху — а между ними словно висят без всякой опоры искрящиеся снежные шапки, уже освещенные еще не поднявшимся над горизонтом солнцем. Далеко впереди пламенеет ледник на хребте Богосском, справа видна блямба ледника, примостившегося на самой границе с Азербайджаном и дающего начало речушке Шароаргун, еще дальше вспыхнуло яркое пятно замерзшей воды близ пограничного с Грузией Верхнего Ларса… Потом вспыхивает гора Тебулосмта — величайшая на этом отрезке Кавказа — 4.493 метра. И над всем этим великолепием высится седой величественный Казбек. Он хорошо виден за добрую сотню километров — правда, не всегда, только в хорошую погоду, да и то в основном по утрам, когда воздух особенно прозрачен. Днем же горный хребет обычно скрыт дымкой, которая скрадывает расстояния и создает обманчивое впечатление близости горизонта.

По мере того, как невидимое еще светило приближается к горизонту, горы освещаются все больше — граница тьмы постепенно опускается все ниже и ниже, оставляя за собой какое феерически-фантастическое сочетание света и теней…

А внизу, под брюхом мчащегося в неизвестность вертолета, по-прежнему царит непроглядная мгла.

Полетное время было поминутно рассчитано таким образом, чтобы машина оказалась в нужном месте с первым лучом солнца. Чтобы садиться в глухом незнакомом месте не вслепую, и в то же время чтобы вероятность нарваться на обстрел свести к минимуму — на рассвете сон самый крепкий, сколько бы ни убеждали муллы, что утренняя молитва в два ракаата (обряда) куда лучше сна…

… — Так кого забирать-то будем? — с хрустом в челюстях зевнув, спросил Евгений.

Вторя ему, громко зевнул и борттехник. Заразная это штука, зевота…

— Я же сказал, что не знаю, — с трудом удерживая челюсти, чтобы не последовать примеру товарищей, откликнулся Константин. — Разведчика, как я понял, какого-то.

— А я думал, что ты, это самое, просто от нас скрываешь…

— Чего б я от вас скрывал… — чувствуя некоторую неловкость перед товарищами за нежданный вылет, Калюжный попытался объяснить им ситуацию. — Знаю только что он каким-то боком с Зульфагаром связан. А Зульфагар — это тот самый урод, который тогда колонну расхреначил.

— Да, я помню.

Они опять замолчали. Вертолет мчался в сторону рассвета. До указанной точки оставалось лететь совсем недолго.

Калюжный невольно отвлекся, вспоминая события этой ночи.

…Константин, вытянувшись во весь рост, лежал с закрытыми глазами на разложенном диване, закинув руки за голову и стараясь заснуть. Однако это у него не получалось — сон не шел. А думал, что после хлопотного дня только доберется до подушки — и провалится в блаженное царство сновидений. Ан нет, не спалось…

Думалось о разном. Мысли скакали с одного предмета на другой, то слегка касаясь той или иной темы, то пытаясь проникнуть в самое ее суть. Единственное, что их, все эти мысли, сейчас объединяло, так это то, что все они так или иначе касались событий последнего времени, где гибель Соломатова и Волкова-старшего, а также расстрел боевиков Каландара занимали доминирующее место.

В частности, думал Константин о душе. Есть она все-таки у человека или нет? Наверное, все же есть. Должна быть. Без нее человек не был бы человеком. Логично. Но с другой стороны, и не совсем. Скажем, у собаки душа имеется? Или у лошади? У ближайшей нашей родственницы из животного мира, у обезьяны?.. Ведь звери сплошь и рядом показывают себя куда более человечными, чем сам человек. Общеизвестно, что ни у одного вида животных не практикуется убийство своих сородичей просто так. Даже в схватках за самку или за добычу несчастные случаи со смертельным исходом происходят исключительно редко. Бывает, конечно, что зимой или в бескормицу озверевшая от голода стая хищников набрасывается на кого-то из своих сородичей и пожирает его. (Озверевшие звери, — усмехнулся про себя Калюжный. Ну и загнул…) Но это необходимо исключительно для сохранения всей стаи, да и жертвует стая самым слабым из своих собратьев. Убийство своего сородича в животном мире — исключение из правил, а никак не закономерность. Человек же всю свою историю фиксирует по войнам, где гибнут самые молодые и сильные мужчины — генофонд человечества… В истории человечества насчитывается пятнадцать тысяч войн, от семидневной до столетней, где в общей сложности уничтожено пять миллиардов человек — и это только официально зафиксированных!

Это ж сколько душ вынуждены были до срока покинуть свои бренные оболочки!..

Однако, если так рассуждать, получается, что именно душа и является носителем, так сказать, «гена убийства»? Бред какой-то! Душа заставляет различать добро и зло, прекрасное и безобразное, благородство и предательство… Но ведь многое из этого различают и животные! Собака, скажем, предает хозяина куда реже, чем человек — своего друга.

Ладно, допустим, пусть будут души и у собак или лошадей… Но тогда она должна быть и у гиены, и у крысы, и у безмозглой курицы! Или душа есть только у животных, которых называют высшими? Но чем отличается животное высшее от невысшего? Где проходит та грань, которая разделяет живых существ на высших и не удостоенных таковой степени на шкале классификации, придуманной, между прочим, человеком? На каком этапе эволюции в теле животного появляется такая новая субстанция, как душа? Казалось бы, только душа способна на такое проявление человечности, как благодарность. Ведь в природе нет и не может быть межвидовой благодарности! Или все же может? Испытывает ли овца благодарность к собаке, которая охраняет ее от волков? Да и вообще, понимает ли овца, что ее охраняют?..

Что ж это за штука такая непонятная, душа? А может и у таракана, и у муравья она тоже есть… Впрочем, у муравья ее скорее всего нет, зато вполне душа может быть у всего муравейника — единая на миллионы муравьев и тогда каждый муравьишка становится отдельной клеточкой единого организма. Или у пчелиного роя… (Кто-то красиво назвал пчел летающей частью цветов, — мимоходом вспомнил Константин).

Ладно, впрочем, о животных, Бог с ними! Пусть над их проблемами ботаники, или эти, как их, зоологи-биологи головы ломают. Тут бы с человеком разобраться…

Но куда все души деваются после смерти живого существа? — вернулся он к мыслям о людях. Умер человек, его убили… Тело превратилось в разлагающуюся протоплазму. А душа? Куда-то же она девается! Но куда? Действительно вселяется в другое, только что народившееся, существо или улетает в какое-то другое измерение, где обитают такие же души? Но если улетает, выходит, что душа всякий раз зарождается вместе с зачатием человека. Значит, душа — производное от материи? Но тогда можно допустить, что и у машины, скажем, у вертолета или у компьютера, тоже может быть душа!.. А почему бы, собственно, и нет?.. Что ж, его родной «Ми-шка», он разве не чувствует настроение своего экипажа?.. Еще как чувствует!

Хотя все же скорее нет, что-то тут не то, — остановил себя Константин. Душа должна вселяться в биологический организм. На каком там месяце, считается, зародыш превращается в человечка, пусть еще не родившегося? Кажется, на седьмой неделе развития. Наверное, именно в этот момент он и обретает душу. Но откуда она берется? Получается, что где-то существует некий склад душ, откуда по мере надобности они вселяются на временное проживание в человеческие тела. И тогда следует, что этих душ имеется некое вполне определенное количество. Ну а если людей расплодится на земле столько, что этих душ на всех не хватит?.. И уж не потому ли у нас ведутся бесконечные войны, чтобы побольше освобождалось оболочек для душ, что этот лимит уже исчерпан? Не потому ли на нас обрушиваются эпидемии СПИДа или лихорадки Эбола, смерчи и всякие торнадо, вспышки на Солнце и другие сердечно-желудочные аномалии?..

Бред какой-то! Этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Зайдем с другого бока. Значит, выходит, что душа тоже рождается из какого-то душиного (душистого?) зародыша? Так что же, в момент соития мужчины и женщины их души тоже зарождают свою, душиную (душистую?) жизнь? И если продолжить этот логический ряд, выходит, что и у души должна быть тоже своя, микро-, субдуша?.. И так до бесконечности?.. Но о такой версии Константину слыхать еще не приходилось, значит вряд ли это может быть так. К тому же тогда придется признать, что души тоже бывают разных полов… Значит, все же переселение душ? Значит, душе предписано (кем?) вечно, покуда существует человечество, кочевать из тела в тело? Или она все же просто растворяется в небытие? Тогда в чем смысл бытия?

…Константин понимал, что задается вопросами, о которых до него размышляли миллиарды людей на Земле (а может и не только людей и не только на Земле) и будут размышлять, сколько будет существовать человечество.

…Скрипнула дверь, послышались легкие шаги. Константин лежал, по-прежнему не открывая глаз. Рядом скрипнули пружины дивана, Калюжный почувствовал, как к нему прижалось приятное прохладное тело.

…Константин испытывал искреннее чувство неловкости перед этими двумя женщинами — Ольгой и Верой. Он сам в собственных глазах смотрелся не слишком красиво, потому что очень не любил обманывать людей. И тем не менее в данном случае обманывал — потому что не видел иного варианта. Хотя, с другой стороны, он их и не обманывал — потому что ничего ни одной из низ не обещал. Любил?.. Да, несомненно. Это сказки, что любить можно только одну и на всю жизнь. Любовь штука коварная, многоплановая…

В свое время Калюжный обжегся на женщине. И с тех пор относился к ним достаточно сдержанно. Поставь перед ним сейчас их обеих — Веру и Ольгу — он не смог бы даже сам для себя решить, кто из них ему дороже. И общаясь с каждой, он испытывал искреннее чувство стыда перед другой — потому что любил каждую из них искренне, самозабвенно…

Ольга каждый день утром и вечером обливалась холодной водой. А еще она занималась йогой. И умела делать массаж. Эти три вещи были непостижимы для Константина. Особенно холодный душ. Одно дело в жаркий день у себя на аэродроме в охотку вылить на свое распаренное тело ведро студеной, чтобы дух захватило, воды. И другое — ежедневно и буднично, летом в душной, а зимой в сырой ванной… Бр-р-р…

Была у Ольги еще одна особенность, от нее совершенно независящая. Ее спина была густо покрыта родинками — большими и совсем меленькими, едва различимыми. Как-то Константин, лаская подругу, решил перецеловать все их, да только очень скоро понял, что эта затея безнадежная — слишком много оказалось на нежной коже этих отметинок.

— У меня спина — как звездное небо, — сказала Ольга, нежась в его объятиях.

— Ты-то откуда знаешь? — Калюжный почувствовал легкий укол ревности.

В самом деле, ну как можно так разглядеть собственную спину, чтобы дать столь образное сравнение!.. Значит, подсказал кто-то, кто вот так же видел и ласкал ее!..

Оказалось, что и в самом деле подсказали.

— Мне мама говорила, когда я еще маленькая была, — было слышно, что женщина улыбается. — Говорила все: тебе бы хотя бы половинку того счастья, что эти родинки сулят!..

Константин почувствовал, что ревность отпустила.

Глупо, конечно, если разобраться. Встречается мужчина со взрослой женщиной, которая когда-то была замужем и у которой двое сыновей. Ну, для любовника ревность к мужу — по меньшей мере глупо! Но ведь мужчина прекрасно понимает, что и до него у нее были любовники! К этой абстрактной констатации факта как таковой ревновать также несерьезно. Но если только узнаешь, что до тебя именно вот этот человек имел именно с этой женщиной интимные отношения, или что кто-то что-то эдакое для нее сделал…

Одно время встречался Калюжный с некой женщиной. И она, его тогдашняя подруга, как-то в приливе откровенности поведала, что у нее некогда давно, когда она была юной женой юного лейтенанта, случился роман с полковником, большим начальником ее мужа. Этот начальник, освобождая себе ложе, взял, да и отправил лейтенанта на какие-то уж очень престижные курсы повышения квалификации, чем тот впоследствии очень гордился: вот, мол, из всей молодежи именно меня выделили, обозначили перспективу роста!.. Так вот Калюжный тогдашнюю свою пассию к тому неведомому полковнику тоже ревновал, хоть и знал, что он у нее был первым, но отнюдь не последним мужчиной на стороне… Просто о других он не знал.

Глупо, конечно. Да только как их обуздаешь, собственные чувства!?. Они ведь, чувства, идут не от ума, из подсознания, над которым эмоции не властны…

— О чем задумался? — спросила Ольга, устраивая поудобнее свою голову на его бицепсе.

— Сплю, — отозвался Константин, вырванный из размышлений ее голосом.

— Не обманывай, — засмеялась женщина. — В такой позе заснуть невозможно.

Калюжный тоже ухмыльнулся:

— Ты йогиня, тебе виднее…

Он выпростал руку из-под головы, обнял Ольгу за худенькое плечо. Однако отвечать на ее вопрос не стал — почему-то было неловко признаваться, в какие заумные сферы занесло его мысли.

— Так о чем ты задумался? — после паузы настойчиво переспросила она.

То, что он не ответил сразу, ее насторожило, в душе шевельнулась ревность. Она уже заметила, что в какой-то момент, особенно после командировки в Москву, Константин немного изменился, стал чаще о чем-то задумываться, что его что-то гложет. Уж не с какой-нибудь женщиной это связано?..

А что? Он ведь тут в командировке! Дадут команду, снимется — и поминай как звали! И не может быть у их романа никакой перспективы — Ольга это прекрасно понимала.

Понимала… Но как же иной раз мечталось о ней, об этой нереальной невероятной перспективе!.. Как бы ей хотелось, чтобы он, этот гуляка Константин, каждый день приходит после полетов сюда, в ее квартиру, чтобы она готовила ему обеды и стирала белье!.. Тогда она не позволила бы ему так шиковать, водить ее в кафе и рестораны и тратить на нее такие деньги, она бы забирала у него получку, он бы сердился и прятал “заначку”… Господи Боже ж ты мой, это ли не счастье для женщины, которая уже столько лет вынуждена жить одна с детьми на одну крохотную провинциальную зарплату госслужащего, довольствуясь эпизодическими микророманчиками, так мало дающими, если говорить откровенно, ее душе!

Вот же выдумала! Прямо тема для диссертации: «Наличие у мужа “заначки”, которую он прячет от супруги и право стирать ему нижнее белье, как символ женского счастья». Смешно, право слово… А впрочем… Впрочем, почему бы и не счастье?

Она уже заранее ревновала его к той женщине, которая будет у него после нее. И не дай Бог узнать, что у него кто-то есть уже сейчас, параллельно с ней!..

— О душе, — почувствовав, что опять уходить от ответа было бы неправильно, признался Константин. — Когда конкретно она в тебя вселяется, где именно она размещается и куда потом девается. Не знаешь?.. Только не надо про рай и ад…

— О, да нас на философию потянуло!.. — облегченно засмеялась Ольга. — Калюжный — философ! — она произнесла это слово на французско-ироничный лад, “филёзофф”, с ударением на последнем слоге. — Никогда бы не могла такое представить!

— Что, туп-с? — такая реакция его слегка кольнула.

— Нет, просто ты слишком приземленный для таких мыслей, хоть и летчик, — пояснила женщина свою мысль. И опять подпустила язвительности: — Душа… Ты случайно в монастырь не собрался?

Ею овладело игривое настроение. Значит, опасаться нечего: когда человек думает о душе, тут соперницей не пахнет.

Тут уже засмеялся и Константин.

— Не дождешься! Разве что в женский начнут в отпуск отправлять, так тогда я с превеликим моим удовольствием…

— Я те дам, в женский!.. Кастрирую!..

— Не кастрируешь! — Константин старался, чтобы его смех был не слишком громким. — Потому что я тебе тогда на фиг буду не нужен.

Сон слетел окончательно. Калюжный открыл глаза. И повернулся, потянулся к женщине. Она с готовностью подалась ему навстречу.

В самом деле, о какой душе можно думать, когда у тебя в объятиях такое чудесное тело?..

Калюжный нежно поцеловал Ольгу, потом чуть отстранился, откровенно любуясь, оглядел ее всю, демонстративно задерживая глаза на самых интимных местах. Женщина, польщенная, этот желанно-бесстыжий взгляд не выдержала, закрылась ладошкой.

— Глаза застегни, кобеляка, — счастливо смеялась она.

— Как же ты хороша! — восхищенно проговорил Константин. — Какое у тебя тельце, какая кожа, какие сисечки!.. Прелесть ты моя прелестная, чудо ты мое чудесное!..

Он опустил голову, нежно забрал губами ее грудь, лаская, теребил языком с готовностью набухший сосочек… Ольга сладостно стонала…

— Знаешь, если бы я был женщиной, точно был бы лесбиянкой, — проговорил мужчина, на миг оторвавшись от столь приятного занятия.

Женщина даже опешила от такого признания.

— У тебя что, не все в порядке с ориентацией? — хохотнула она. — Так я вроде не замечала…

— Да нет, я о том, насколько женское тело прекраснее и совершеннее, чем мужское, — пояснил Константин, продолжая ласкать подругу. — Как вот это все, — он легко и нежно провел ладонью по ее телу от ключиц до колен — докуда рука достала, — можно не любить.

— Не надо, оставайся мужчиной, — она уже мелко вздрагивала от его ласк. — Мне здесь сейчас только еще одной женщины не хватает…

— Нет, я точно лесбиян, — вспомнил расхожую шутку Калюжный. — Вокруг столько красивых мужчин, а меня все на женщин тянет…

— Я тебе дам, на женщин…

Тут-то и зазвенел телефон.

— А, черт!..

Константин высвободился из обнимавших его, ставших вдруг очень цепкими, рук, поднялся, сунул ноги в тапки. Ольга ничего не сказала, только смотрела на его торс с широкими плечами и узкими бедрами. Это ему-то о несовершенстве мужской фигуры говорить, — подумала мимоходом… Естественно, она предпочла бы, чтобы Калюжный трубку вовсе не снимал — мало ли где он может сейчас находиться… Но понимала, что предлагать ему так поступить — бесполезно. Слишком хорошо она его узнала за время знакомства.

— Да, слушаю.

— Костя?

— Ну а кто же еще?

— Да мало ли… Это Игорь.

Какой Игорь? — едва не спросил Калюжный. Однако тут же сообразил: это Бакаев из контрразведки! Но как тот мог узнать, где его отыскать? Впрочем, Моздок город небольшой, авиабаза вообще у всех на виду, все всем про всех известно, так что найти его вряд ли так уж трудно.

— Ну ты, чекист хренов, — хмыкнул Константин. — Как ты меня тут нашел?

— Да о твоем гнездышке весь аэродром знает, — в тон отозвался Бакаев. — Конспиратор из тебя… Слушай, Костя, сюда. Есть одно дело в развитие нашего с тобой разговора. Сообразил?.. Если хочешь слетать, через тридцать минут ты должен быть на КП. Но это не обязательно, на твое усмотрение — может кто-то другой…

— Другой?.. Хрен ему по всей морде! Выезжаю!

— Тогда жду.

Слов нет, ехать не хотелось. Да только не ехать невозможно. Если намечается интересный вылет, да еще, как намекнул Игорь, “в развитие разговора”… Нет, такое Калюжный никому уступать не хотел.

Ребят жалко, придется будить. Ну да только тут уж ничего не поделаешь — не в одиночку же, в самом деле, лететь!.. Правда, им лучше пока не говорить, что это он сам напросился.

…А ведь знал Калюжный, знал старую фронтовую заповедь: сам на боевые не напрашивайся!..

Константин быстро набрал номер.

— Санек, — попросил он дежурного. — Это Калюжный. Поднимай моих орлов, пусть готовят машину. Я выезжаю, скоро буду…

— Все-то тебе неймется, — зевнул в ответ дежурный. — Ни себе, ни другим покоя не даешь…

И вот теперь они мчались в вертолете навстречу разгорающейся заре.

Вершины тянувшегося справа хребта уже вовсю полыхали, освещенные лучами солнца, готового вот-вот подняться из-за горизонта. В долине тоже уже заметно посветлело, все отчетливее стали проступать детали поверхности.

В горах вообще светает быстро. Равно как и темнеет. Здесь не бывает долгих сумерек.

…Калюжный вызвал базу.

— На подлете, — сообщил он.

— Отлично. Вас ждут. Действуйте по плану.

Константин потянул ручку на себя и влево. Вертолет, заложив крутой вираж, пошел в сторону отчетливо проступившей сквозь тьму темного пятна «зеленки». Именно там должен был ждать их разведчик, которого необходимо забрать на борт и вывезти из Чечни. Кто он, когда и как сюда попал, какие документы вез, ничего этого вертолетчики не знали. Как не знали и о том, по какой причине возникла такая спешка с его эвакуацией.

— Где будем садиться? — демонстративно буднично спросил борттехник.

— Там в указанном квадрате уж очень приметная поляна должна быть. На нее, — отозвался Калюжный.

— Поляна… — ворчливо пробурчал правый. — Видно, это самое, светлая голова такое придумала!..

Он был прав. Вертолет, опустившийся на поляне, окруженной лесом, слишком уязвим. Любой, случайно оказавшийся поблизости вооруженный человек, легко и просто может подбить машину, оставаясь практически стопроцентно неуязвимым. По большому счету, в подобных случаях надо бы Калюжного с экипажем страховать парочкой «крокодилов», да только нынче решили, что лучше к данному полету не привлекать излишнего внимания. В самом деле, одно дело, если одиночный многоцелевой Ми-8 мало ли по какой надобности проскочит над территорией мятежной республики, и совсем иное, если он будет лететь в сопровождении откровенно боевых Ми-24.

— Так ведь мы там рассиживаться не собираемся, — тем не менее возразил Калюжный. И впрямь, чего тут мусолить тему, если начальники все решили без них? — Опустимся, заберем человека — и вперед! В смысле назад. Зато этот человек сейчас в лесу в безопасности, а так торчал бы на открытом месте, как кое-что в брачную ночь…

— Заботливый ты наш… — хмыкнул правый.

Константин ничего не ответил. Он понял, на что намекнул товарищ — на ночной внеплановый полет.

Поляна оказалась точно на том месте, где ей и полагалось быть согласно карте и инструкциям. Она и в самом деле была очень приметной, не ошибешься: почти идеально круглой, с пересекающей ее хордой дороги.

— Садимся! — буднично сказал Константин.

… Если бы он знал, что в этот момент происходит на земле!..

Впрочем, если бы мы все знали, что нас поджидает за ближайшим углом!..

— Понято, — отозвался правый.

…Ему тоже в тот момент не дано было знать, что именно он погибнет первым…

Геликоптер завис над лесом и плавно пошел на посадку.

Между тем внизу, в зарослях, шел бой, о котором в спускающемся аппарате не ведали. Разведчик, которого предстояло спасать, отбивался от преследовавших его боевиков, уже не рассчитывая на чью-то помощь…

Ведь и впрямь, почему в самой безнадежной ситуации обреченный отбивается до последнего?.. Впрочем, наверное, это куда понятнее и естественнее, чем иная ситуация: почему обреченный, зная, что его все равно расстреляют, сам роет себе могилу… Разве что для того, чтобы лежать в земле, а не просто так, под открытым небом…

…Когда стало окончательно ясно, что Муртаза нигде в лагере нет, на его поиски по разным направлениям были посланы несколько групп. Одна из них сумела напасть на след сбежавшего разведчика — с одного из постов на дороге часовой увидел и в бинокль опознал в скрывшемся в лесу человеке адъютанта Аргуна. Всю ночь боевики тщательно прочесывали заросли и перед рассветом обнаружили-таки беглеца…

Тот начал отстреливаться, попытался бежать, укрыться, однако что он мог поделать против такого количества преследователей?..

Он еще издалека услышал, что подлетает вертолет. И не имел возможности сообщить экипажу о том, что тут его подстерегла засада. Имевшаяся у него портативная рация не была настроена на волну авиаторов, а до Моздока не доставала — не хватало мощности. Кроме того, лес, горы — все было против Муртаза.

Не знали о том, что должен прилететь вертолет и головорезы из отряда боевиков. Посланные в погоню за беглецом, загнавшие обнаруженного разведчика в густые заросли кустарника, они теперь старались на рожон не лезть, лишь провоцировали жертву на то, чтобы он побольше отстреливался, тратил боеприпасы — когда он их расстреляет, можно будет взять без труда. Лишь бы только не застрелился или не подорвал себя гранатой напоследок — ну да только это уже его личное дело!

…А тут — вертолет!..

— Ну и как мы его будем искать? — желчно спросил борттехник, когда машина мягко коснулась травы, по которой туго бежали серебристо-зеленые волны от винтов.

— Сам появится.

Тут он и появился. Разведчик бежал по поляне, тяжело припадая на правую ногу. Пули пока его щадили, он не был ранен — просто споткнулся о корень, когда бежал, отстреливаясь, по лесу. Он был смуглым, в камуфляже… Через плечо у него была перекинута сумка, в руке он держал пистолет.

Все трое вертолетчиков одновременно подумали об одном и том же: уж очень этот человек походит на чеченского боевика — как бы не оказался каким-нибудь фанатиком, решившим взорвать прилетевший российский вертолет…

— Что за черт? — озабоченно произнес правый.

Словно отвечая на его вопрос, разведчик повернулся и не глядя пальнул из пистолета в сторону леса. Он не мог рассчитывать в кого-нибудь попасть — скорее всего, просто показывал вертолетчикам, что за ним гонятся.

— Засада! — понял Калюжный. — Только его заберем — сразу старт!

Он чуть добавил оборотов и вертолет даже чуть приподнялся, стоял теперь не на земле, а словно бы на разбегающейся серебристо-зеленой траве.

— Понято, — согласился правый.

— А ты прикрой парня, — приказал Константин борттехнику.

Тот молча метнулся в салон. Первым делом он распахнул дверь, вставил в пазы крюки трапа. Лишь тогда схватил автомат.

Разведчик бежал к вертолету со стороны правого борта, где нет двери. Поэтому прапорщик отщелкнул замки иллюминатора, откинул прозрачный диск плексигласа и высунул ствол автомата в образовавшееся отверстие. Разведчик бежал точно с направления, куда намеревался стрелять авиатор.

— Черт бы тебя побрал! — в сердцах воскликнул борттехник. — Взял бы левее!..

Он дал несколько коротких, в три-четыре патрона, очередей — значительно выше бегущего, даже не надеясь хотя бы на случайное попадание в цель. Просто попугать преследователей, заставить их спрятаться от громко щелкающих о стволы деревьев пуль.

Сейчас можно было бы чуть приподнять машину и развернуть ее другим бортом, так, чтобы разведчик с ходу взбежал внутрь по трапу. Однако, мгновение поколебавшись, Константин от этой мысли отказался. Он понимал, что после такой пробежки тот вряд ли сможет с ходу взбежать в салон и борттехник, вполне возможно, будет вынужден ему помогать, а потому лучше их действия прикрыть бортом машины. А потом бегущий от врагов человек может неправильно понять маневр вертолета, если тот оторвется от земли и начнет подниматься — решит еще, что ребята сдрейфили и убегают… Ну а стрелять по лесу просто так, не видя цели, вряд ли целесообразно — неизвестно, где точно находятся преследователи и сколько их. Поэтому это может только отсрочить выполнение задачи — за разведчиком все равно придется садиться, а вот какие силы оправившегося от неожиданного появления вертолета противника к тому времени могут сюда в любой момент подтянуться, трудно представить.

— Да быстрее же ты, мать твою!.. — процедил сквозь зубы правый.

— Как бы он сдуру под хвостовой не подлез, — озабоченно отозвался Калюжный, включая бортовую рацию.

Наверное, никому неведомо, сколько человек погибло по глупости, случайно попав под хвостовой винт вертолетов. Сливающиеся в единый прозрачный круг, его лопасти легко сносят головы неосторожным людям.

— Здесь целое сражение, — коротко доложил Константин на базу. — Кого мы должны забрать, бежит к нам. Забираем его и срочно стартуем обратно.

В этом было единственное спасение — успеть взлететь. После этого стоило лишь развернуться в сторону ощетинившегося огнем леса — и стреляющие тотчас начнут выискивать малейшие ямки, чтобы успеть спрятаться, пока в опушку не вопьются острые рвущиеся стрелы неуправляемых ракет. Нет сомнения, что это понимали и боевики…

— Понял, Костя, — даже в искаженном эфиром голосе дежурного слышалась тревога. — Держитесь там.

— А что нам еще остается…

Разведчик был уже совсем рядом с вертолетом, когда его преследователи показались на опушке. Борттехник дал в их сторону еще одну очередь — опять выше и неприцельно. Он громко матерился от осознания своего бессилия.

Даже сквозь рев двигателей было слышно, как по корпусу горохом простучали пули.

— Похоже, нам хана, — буднично произнес правый.

— Не каркай, — оборвал его Константин. — Полетаем еще.

— Какой, на хрен, полетаем, коли такая мишень…

Перед носовым остеклением тяжело, из последних сил прохромал разведчик. Сейчас он вскарабкается по трапу — и можно будет стартовать!..

— Прорвемся, — сквозь зубы процедил Калюжный.

По корпусу вновь дробно простучали пули.

«Только б в баки не попали!», — успел подумать Калюжный.

И в этот момент правый пилот вдруг громко вскрикнул. Его тело на мгновение напряглось, вытянулось в струнку и в следующий миг расслабилось.

— Женька! — вскрикнул командир.

Однако тот уже ничего не слышал. Он упал лицом на приборную доску. Его подергивающаяся голова громко цепляла шлемом тумблеры, нажимала кнопки, дробила стекло приборов. В работе двигателей мгновенно что-то разладилось, их рев изменился, утратил привычную синхронность. Стрелки на приборах заметались вразнобой, на панели вспыхнуло сразу несколько индикаторов, показывающих, что часть систем вертолета вышла в опасные режимы.

В чем была причина этого — то ли пули таки задели какую жизненно важную систему, то ли правый пилот, рухнув на панель, что-то повредил — разбираться времени не было.

Калюжный протянул руку, откинул тело убитого товарища назад. Обагренный кровью шлем громко стукнулся о заднюю стенку. Правый пилот начал тяжело, медленно сползать с кресла в проход. Возможности разбираться, жив он или уже нет, не было.

— Готово, можно взлетать!.. — просунулся в кабину борттехник.

Он по инерции еще заканчивал фразу, когда увидел падающее между кресел тело. Инстинктивно попытался поддержать его, однако Калюжный уже взял шаг-газ на себя и вертолет резко потянуло вверх. Прапорщик не устоял, инерция повела его назад, в салон. Мертвый правый пилот навалился на Калюжного. Из-под белого, пробитого в двух местах, шлема на комбинезон командира густо закапала темная кровь.

— Ну, уроды!.. Щас я вам!..

Он чувствовал, что вертолет поднимается не так, как следует, что движки не тянут, что машина плохо слушается руля высоты, рыская по курсу и клюя носом по тангажу… Он знал, что необходимо срочно уносить отсюда ноги…

Однако удержаться не смог. Поднявшись метров на десять — точнее определить было трудно, так как высотомер показывал какую-то абсолютную ерунду — Константин развернул машину, чтобы влупить-таки по зарослям НУРами. Вертолет, словно не понимая, чего от него хотят, болтался из стороны в сторону, потому времени на маневр ушло куда больше, чем можно было себе позволить.

— Уходим! — поняв, что хочет сделать командир, взревел сзади прапорщик. — Не до них!..

Калюжный не ответил. Он уже положил палец на боевую кнопку, готовый выпустить по зарослям весь боекомплект…

И в этот миг прямо перед его лицом на остеклении кабины появилось несколько дырочек с мутно потрескавшимися краями. Константин почувствовал глухой удар в голову, от которого отдернулся назад и громко ударился шлемом о заднюю стенку кабины. Крепко сжимавшая рукоять шаг-газа рука рванула машину вверх.

Калюжный от двойного удара — пришедшейся в шлем пули в лоб и затылком о стену — сознания не потерял. Несмотря на контузию, он сразу оценил, что двигатели не работают и что вертолет, заваливаясь на левый борт, начинает падать.

— Отлетался, — негромко проговорил сам себе Константин.

Он как-то разом ухватил события прошедшей ночи. Мысли о том, куда девается душа после смерти; прохладная кожа Ольги; ни к чему не обязывающий, и тем не менее вырвавший его из женских объятий, звонок контрразведчика; откровенное недовольство невыспавшихся товарищей… По сути, он сам угробил своих боевых товарищей. О себе в этот миг не подумалось.

И мысль: нельзя самому напрашиваться на боевые! Нельзя! Старая фронтовая заповедь!..

— Полета-второй! — надрывалась рация. — Что там у вас? Почему не отвечаете? Почему молчите?

— Нам полный звездец, — спокойно доложил Калюжный в микрофон, совсем не будучи уверенным, что его кто-нибудь слышит. — Подбит, падаем. Если уцелеем, попадем в руки бандитам. Прощайте!..

О том, что Евгений уже мертв, решил не говорить. Пусть родные хоть какое-то время думают, что он еще жив. Неведение в таком деле лучше…

— Полета-второй, ты где? Почему молчишь?..

Значит, не слышат! Следовательно, будем числиться в списках без вести пропавших.

И никто не узнает, где могилка моя!..

Земля приближалась медленнее, чем должна была бы. Либо это ему так казалось, либо по инерции продолжал вращаться несущий винт, гася скорость падения. В любом случае, понимал Калюжный, спасения нет. Он был готов умереть.

Чечня. Лагерь подготовки боевиков

Зульфагар — Аргун — Мансур — Муртаз

Хамлаев положил перетянутый скотчем пакет на стол и демонстративно отошел в сторону: мол, я, подобно шекспировскому мавру, свое дело сделал, что нужно принес, теперь могу и удалиться, если мое присутствие при вскрытии пакета необязательно.

— Спасибо, Шани, — небрежно сказал Аргун. — А где наш друг Хамид?

Вопрос был задан специально для Мансура, который все время, пока отсутствовали уехавшие за пакетом, просидел, нахохлившись, мерно перебирая четки, в углу в кресле.

— Он сказал, что устал и я его отпустил отдохнуть, — также небрежно ответил Шанияз. — Или он тут нужен был?

— Да нет, ты правильно сделал.

Они понимали друг друга.

— Там все в порядке?

— Да, в полном, — не вдаваясь в детали ответил Шанияз.

Мансур встревоженно переводил взгляд с одного на другого. За время отсутствия Хамлаева он много чего успел передумать и теперь его мысли скакали вразнобой, сталкиваясь и взаимно исключая друг друга. Происшедшее не вписывалось ни в одну из тех логических схем, которые выстроил в голове хаджи.

Зульфагар никак не должен был отпускать Хамида, пока пленка не будет просмотрена. Более того, он никак не имел права самостоятельно принять подобное решение без распоряжения Аргуна. А Аргун, вместо того, чтобы отчитать подчиненного за подобное самоуправство, спокойно признает правильность такого поступка…

Но тогда что же получается? А то и получается, что Аргун заранее знал, что Шанияз Хамида назад не привезет. Более того, не просто знал, а санкционировал это. Но когда и как, если они разговаривали в присутствии его, Мансура, и ни о чем подобном речь не шла?.. И потом главное: а куда вообще мог деваться Хамид? Просто пойти спать? Этого не может быть! Он не мог отправиться отдыхать так просто, не поговорив с Мансуром. Значит, его сюда не вернули специально!.. Но тогда выходит, что их и разделили специально, чтобы… Чтобы допросить порознь! Но кто тогда сейчас занимается с Хамидом?!.

Мансур почувствовал, что его прошиб холодный пот. Неужто?.. Неужто Хамида отдали на допрос Абу? Ведь могло же быть так, что Хамиду не простили потери отряда, а тут еще эта таинственная история с передачей Аргуну послания… Решили выяснить подробности, как попал сюда этот злосчастный пакет… Неужели сейчас где-то в зиндане садист Абу пытает… Да причем тут пытка?.. Пытать можно кого-то лишь в случае, если у человека хотят выведать что-то секретное, в то время как несчастный командир погибшего отряда говорит все, как на духу. Так что садист Абу не пытает, а просто наслаждается истязанием Хамида?..

Рассматривая пакет, Аргун искоса наблюдал за поведением Мансура. У того на лице не отразилось никаких чувств — сказалось культивирующееся в среде исламских богословов умение скрывать свои эмоции. Однако вдруг густо заблестевший на его лбу пот показывал, насколько тот испугался. И камни на четках стали в заметно подрагивающих пальцах пощелкивать чуть чаще и не столь размеренно, как до сих пор…

Волнуется богослов, волнуется!.. Что ж, пусть поволнуется, ему это полезно… Откровенней будет!

— Шани, будь другом, включи, пожалуйста, «видик», — попросил Аргун. — Посмотрим, что это нам такого интересного передали… Ради чего нужно было перестрелять целое стадо ослов, в хвосте которого плелся баран по имени Хамид…

Мансура он не упомянул. Однако от этих слов тому стало еще страшнее. Какая же злость сейчас кипит в душе Аргуна, если он, всегда сдержанный и подчеркнуто корректный человек, не сдержавшись, своих же погибших соратников по борьбе громогласно обозвал ослами и баранами!..

Между тем Аргун взял в руки пакет, покрутил его. Достал из стола ножницы… Нацелился взрезать плотную бумагу…

И вдруг поймал себя на том, что боится его вскрыть. Причем, боится отнюдь не той информации, которая может оказаться на пленке. В конце концов, ситуацию он контролирует, так что сумеет, если придется, скрыть само существование пленки в секрете. Или же преподать ее соратникам в выгодном для себя свете, быть может даже после исчезновения Мансура. Его, этого хаджи, при необходимости убрать будет куда легче, чем Хамида — он не входит ни в одну официальную структуру лагеря, а потому может сгинуть вообще без следов. Вон хотя бы в подвал-зиндан спустить его потихоньку — и концы в воду.

Впрочем, торопиться в этом деле стоит. Быть может, и не возникнет нужды прибегать к крайним мерам. Священник все-таки, хаджи, личность известная…

Нет, Аргун испугался не той информации, которая могла содержаться на кассете, он испугался совсем другого. Ему вдруг подумалось, что таким образом русские могут попытаться от него избавиться. Сейчас он вскрывает пакет, а он взрывается. Или внутри его все пропитано ядом… Или заминирована и должна взорваться кассета (если, это, конечно, кассета), когда ее вставляешь в гнездо видеомагнитофона…

Слишком много в разное время он наследил по России, так что чего-то подобного от нее вполне можно ожидать.

Что же делать? Вызывать саперов-минеров-взрывотехников? А если там все в порядке, если и в самом деле это обыкновенная кассета, на которой имеется некий компромат на него, Аргуна? Тогда сам факт ее существования станет-таки широко известным, тогда убийство Хамида потеряет всякий смысл, тогда придется-таки давать отчет руководству о происхождении кассеты… Нет, это не дело.

Может быть и в самом деле погорячился, приказав Зульфагару убить Хамида?.. Все же первое принятое решение далеко не всегда самое верное…

Знать бы, о Шайтан, что на этой кассете!

А ну как там и в самом деле бомба? «Фээсбэшники» — те еще ребята, на такие выходки способны!.. И уже сегодня вечером по всем агентствам и телеканалам сообщат: мол, в результате спецоперации убит известный чеченский террорист, невесть с каких пор объявленный в федеральный розыск имярек… Хотя нет, сейчас свое участие они светить перед общественностью не будут — все же Хасав-Юрт уже состоялся, благодарение Аллаху и Лебедю, которые дали моджахедам вожделенную передышку для того, чтобы накопить силы для дальнейшей борьбы… Просто кто-нибудь на Лубянке получит медаль или благодарность в закрытом приказе. Бойцы невидимого фронта, Шайтан их побери!

Но что же делать?..

Аргун поднял глаза и наткнулся на выжидательный взор Мансура.

Ха, так вот же он сидит, выход! Уж его-то, правоверного мусульманина, совершившего хадж, если что, Аллах защитит…

Аргун положил пакет на стол, прошелся, будто в задумчивости, по комнате.

— Значит, Мансур, гяуры сказали передать этот пакет именно мне? Ты ничего не путаешь?

— Да-да, из рук в руки, — хаджи не мог понять, почему Аргун медлит.

Однако тот по-прежнему не спешил.

— Ну что ж, тогда открывай, будем смотреть, что эти гяуры мне передали… И ты сам вместе с нами посмотришь, из-за чего это они вас двоих похищали…

Ничего не понимая в происходящем, Мансур поднялся с кресла, подошел к столу. В нерешительности оглянулся на Аргуна.

— Так что, вскрывать?

— Да-да, конечно. Мне нечего скрывать от своих соратников, — несколько высокопарно отозвался тот. — Я вам доверяю…

А сам подошел к двери, приоткрыл ее. Муртаз поспешно вскочил, смущенно стащил с головы наушники.

— Что слушаешь?

Аргун задал этот вопрос просто так, чтобы хоть как-то объяснить ничего не понимающему Мансуру, по какой причине он выглянул в другую комнату. Не говорить же святоше, что теперь, если у священника в руках сработает взрывное устройство, Аргун от этого пострадает в самой незначительной степени, потому что, по сути, находится в другой комнате.

Однако Муртаз смотрел на него так испуганно, что Аргун не мог не заметить этого.

— Так что?

— Да вот, музыку… — Муртаз ткнул дрожащим пальцем в клавишу магнитолы, выключая ее.

Ничего больше не спрашивая, Аргун подошел, включил ее вновь, поднес наушник к уху… Стоявший ни жив ни мертв Муртаз не мог себе представить, насколько в этот миг ликовал его начальник. Ведь у него появился повод вполне законно и объяснимо покинул взрывоопасное помещение.

— Мансур, включай кассету, я сейчас, — крикнул он, на секунду обернувшись от магнитолы.

В это мгновение Муртаз быстро перещелкнул тумблер. И после этого облегченно вздохнул.

Когда Аргун поднес наушник к уху, из него неслась какая-то забойная, бьющая по ушам современная европейская музыка. И ему стало ясно, чего так испугался Муртаз.

— Еще раз услышу, что ты у меня в доме такое слушаешь, накажу! — пригрозил Аргун. — Понял?

Правоверному мусульманину не полагается слушать подобные мелодии. Ортодоксы-ваххабиты даже на свадьбах запрещают музыку — любую, не говоря уже о гяурской. И если рядовому боевику где-нибудь в другом месте такое еще сошло бы с рук, то непосредственно в доме одного из столпов шариатской безопасности такого допустить было нельзя…

Впрочем, Аргун произнес эти слова не особенно грозно — беспощадный в серьезных вопросах, в мелочах он был довольно либерален. В конце концов, какую музыку слушать, это личное дело каждого — перед Аллахом, говаривал он, каждый будет отвечать за свои грехи…

В соседнем помещении послышался звук включившегося видеомагнитофона.

— Аргун, все готово! — позвал Мансур.

— Иду!

Аргун небрежно бросил наушники на стол и вышел. Муртаз обессилено опустился на стул; его руки крупно дрожали.

Только что он был на грани провала. Потому что он, как это нередко бывает, слушал, что происходит в соседней комнате.

…По большому счету, от него это не требовалось. Более того, с точки зрения классической разведки он не должен был рисковать по мелочам, подставляться, подслушивая, что творится в соседнем помещении. Даже если бы он просто передавал записи, это уже само по себе было бы очень много — слишком ценную информацию он переправлял своему руководству. Однако человеческий фактор сбрасывать со счетов никак нельзя — Муртазу и самому было любопытно послушать, ради чего он рискует своей жизнью. К тому же подобное любопытство приносило вполне реальные плоды: он мог лучше ориентироваться в раскладе сил среди боевиков. Скажем, зная, насколько Аргун выделяет и приближает к себе Зульфагара, Муртаз теперь стремился к тому, чтобы и самому заручиться благорасположением последнего. Пока у него это не слишком хорошо получалось. Ну да только вода камень точит…

Впрочем, сейчас было не до Зульфагара и не до налаживания с ним отношений.

Зачем, почему, на кой черт Аргун вдруг так внезапно вошел к нему в комнату, в которую вообще заглядывает исключительно редко? У него ведь не было хоть какой-нибудь необходимости в подобном действии! Неужели он начал что-то подозревать? На чем он, Муртаз, мог попасться, проколоться, подставиться?

Единственное сомнительное по своей целесообразности действие, которое он совершил за последнее время — это испортил мотоцикл, который зачем-то брали с собой на задание «мстители ислама». Он просто насыпал сахара в бензобак «Ямахи», на которой должен был ехать Арсен во время нападения на злосчастную колонну на перевале Халам-Самбулак. Это было, по большому счету, глупо и непрофессионально, однако разведчик попросту устал от предписанной ему роли пассивного бездействия. Муртаз тогда не смог заранее дознаться, куда и с какой целью отправляются «мстители ислама», однако понял, что дело, на которое они собираются, очень серьезное. И тогда решил, что факт, если мотоцикл неожиданно сломается, быть может хоть это как-то предотвратит вылазку спецназа — во всяком случае, в подобном своем действии разведчик в тот момент видел единственный шанс предотвратить диверсию. Однако это не помогло — генеральскую колонну все равно разгромили…

А он, Муртаз, получил жесткий выговор от своего руководства — нет, не за то, что не смог узнать о замысле операции и тем самым не предотвратил ее, в конце концов начальство понимает, что у любого агента возможности не безграничные… Нет, ему всыпали именно за самодеятельность, которая могла разведчика провалить.

В остальном Муртаз четко придерживался правила: никаких активных действий — его функция состоит исключительно в сборе информации. И все! Раз в сутки он относил очередную кассету и, если возникала нужда, донесение в тайник, забирал оттуда следующую, время от времени какое-то задание или инструкцию, деньги или что-нибудь еще — и все… Неужто кто-то обратил внимание на то, что он обязательно ежедневно отлучается из дома? Но с другой стороны, что в этом такого уж, что может насторожить соглядатаев?

Хотя…

Муртаз хорошо усвоил еще в период обучения в Академии ФСБ: агент чаще всего прокалывается именно в процессе передачи информации, каким бы образом это ни осуществлялось — при личной встрече с резидентом или курьером, или же при использовании тайника. Кто только из известных агентов ни попадался на подобном: и Пеньковский, и Марта Петерсон (это с задержания ее написан эпизод на мосту для фильма «ТАСС уполномочен заявить»), и Адольф Толкачев (он продал американцам информацию, использование которой делало уязвимыми для ПВО противника наши самолеты, которые мы поставляли союзникам, из-за его шпионской «деятельности» этого мерзавца погибло немало летчиков)… Да мало ли еще!

И если вдруг перехватили связного, лихорадочно рассуждал Муртаз, разобрались, что кассета, которую тот несет с собой, не простая, а с секретом — в ее корпусе укрыта тончайшая магнитная проволока, на которую записывается все, о чем говорят в комнате Аргуна — вот тогда подозрение вполне могло пасть и на него. Тогда объясняется и внезапный интерес Аргуна к тому, чем именно занимается Муртаз у себя в комнате во время разборок по поводу гибели отряда Хамида.

Сам по себе обыск, самый тщательный, в кабинете Аргуна ничего дать не может — никаких «жучков» или «клопов» Муртаз там не устанавливал. В этом попросту не было нужды. Дело в том, что организовать прослушивание любого помещения, в котором имеется, скажем, телефон, не так уж сложно. Даже если аппарат пребывает в отключенном состоянии, его мембрана все равно воспринимает звуковые волны и преобразует их в электромагнитные импульсы, пусть и очень слабые. А значит, чувствительная аппаратура, установленная на небольшом удалении от помещения, где тот самый телефон находится, вполне способна их, эти импульсы, уловить. Такой сканирующий прибор в комнате Муртаза был вмонтирован в магнитолу. Что же касается кабинета Аргуна, у него хватало и других пассивных приемников-ретрансляторов: рации, сотовые аппараты…

…Муртаз не мог знать, что вся эта операция с передачей Аргуну кассеты была затеяна для того, чтобы отвлечь внимание от него же, Муртаза. Разумеется, это являлось отнюдь не единственной целью нападения на отряд Хамида, задумывая ее, руководство соответствующего подразделения ФСБ стремилось решить несколько задач. И лишь одной из них, хотя и едва ли не основной, было прикрыть деятельность столь ценного источника информации.

Муртаз был кадровым сотрудником одного из подразделений Департамента по борьбе с терроризмом Федеральной службы безопасности России. Те очень немногочисленные сотрудники, которые знали о его существовании и о том, где именно и каким образом он получает информацию, не могли не понимать, что рано или поздно факт утечки сведений из непосредственного окружения одного из столпов чеченского терроризма перестанет быть большим секретом. Значит, время от времени необходимо проводить операции и комбинации, чтобы отвлечь внимание Аргуна и иже с ним от Муртаза на какой-нибудь, как принято говорить на жаргоне спецслужб, «негодный объект».

Вот и теперь, когда потребовалось подбросить Аргуну кассету, решено было Муртаза для этого не использовать. «Полковник шариатской госбезопасности» должен был, по замыслу аналитиков ФСБ, рассуждать следующим образом. Если бы в его окружении и в самом деле действовал соглядатай «федералов», он бы нашел способ потихоньку, не привлекая ничьего внимания, подбросить пленку своему шефу. А этого не произошло. Более того, целую группу спецназа пришлось забрасывать для этого, целый отряд моджахедов «завалить»… Следовательно, разведывательные позиции ФСБ в лагере, где находится «ставка» Аргуна не столь уж сильны. Кроме того, именно такой, со стрельбой, способ доставки кассеты должен был придать ей большую ценность — но это уже было из дополнительных выгод комбинации в целом, в которой операция прикрытия Мальчика являлась лишь частью.

…Всего этого Муртаз не знал. А потому случайное появление Аргуна в его комнате полностью разрушило эти хитроумные планы. Муртаз, которого, естественно, не посвятили в подробности многоходовой комбинации, из данного незначительного эпизода выводы сделал абсолютно неправильные.

Теперь он попросту не знал, что предпринять. Ответ могла дать лишь дополнительная информация о происходящем. Чуть поколебавшись, разведчик вновь включил аппарат и надел наушники. Главное теперь — внимательно вслушиваться в то, что происходит в соседней комнате и если кто-нибудь поднимется с места, успеть повернуть нужный тумблер.

…Лучше бы он не включался. Потому что в дело вмешалось еще одно невероятное совпадение…

…Когда Аргун вернулся в комнату, там и в самом деле все было готово к просмотру таинственной видеокассеты. На него выжидательно смотрели двое — ничего не понимающий в происходящем Мансур и, похоже, сообразивший что к чему, Шанияз. Перед ним, перед Зульфагаром, Аргун вдруг почувствовал неловкость. Ведь если бы его подозрения оправдались и произошел взрыв, Зульфагар также пострадал бы от него. Его тоже надо было как-то предостеречь… И от того, что Хамлаев все понял, Аргун смутился — разве что не покраснел. Одно дело просто некрасиво поступить — куда неприятнее, когда об этом факте становится известно другим людям, особенно тем, чьим мнением искренне дорожишь!

Аргун прошел на свое место, уселся в кресло, демонстративно подкатился на нем поближе к «видику».

— Давай, включай! — велел Мансуру.

— Да-да, конечно, — опять залебезил тот.

После того, как столь непонятно, даже таинственно, исчез Хамид, хаджи оставила его обычная невозмутимость. Он стал подобострастен, предупредителен, угодлив, суетлив. Исподволь наблюдавший за ним Зульфагар, обративший внимание на эту метаморфозу, испытывал двойственные чувства: с одной стороны, ему нравилось видеть этот страх у человека, который, казалось бы, должен быть абсолютным фаталистом, во всем и полностью полагаясь на волю Аллаха; с другой же, он ощущал нечто схожее с гадливостью.

В момент, когда Мансур нажимал на пульте «ленивчика» кнопку пуска, Аргун непроизвольно напрягся — а вдруг все-таки будет взрыв!.. Подобрался и Зульфагар — он (случайно или намеренно?) полусидел на подоконнике, судя по всему, готовый в случае чего сигануть сквозь стекло на улицу. Оба — профессионалы! — прекрасно понимали, что от взрыва в небольшой замкнутой комнате не спасешься, тем не менее невольно прикидывали, как это можно сделать.

Однако ничего не произошло. Засветился экран, появилась картинка и стало ясно, что кассета самая настоящая, что она не заминирована…

Вернее, не так, очень скоро выяснилось, мина в ней есть, и взрывчатка есть, только они совсем иного свойства: они должны взорвать не конкретный видеомагнитофон или конкретного человека — они покушаются на сферу межличностных, межтейповых, межклановых взаимоотношений в среде боевиков, в результате чего должны пострадать гораздо больше людей, чем от взрыва единичной бомбы.

Качество записи оставляло желать лучшего. Очевидно съемка велась из кустов, потому что перед объективом регулярно появлялась тоненькая веточка с трепещущим зеленым листочком, тогда фокус объектива любительской камеры автоматически менялся и происходящее на заднем плане становилось нечетким, размытым… Однако и этого было вполне достаточно.

На экране было хорошо видно, что здоровенный, увешанный оружием бородач в «камуфляже» делает шаг по направлению к креслу-каталке, в которой сидит изуродованный инвалид, судя по всему, пытающийся защитить молодую девушку, прячущуюся за него. Инвалид достает пистолет, однако здоровяк оказывается более проворным… Потом он тащит девушку за волосы, бросает на валяющийся посреди двора матрас и наваливается на нее…

А параллельно кто-то комментирует происходящее:

— Смотри, Аргун, что делают твои собратья по преступному ремеслу!.. Это Ибрагим, главарь банды из Надтеречного района. Таким образом он собирает средства на борьбу против неверных гяуров… — (голос комментатора был исполнен сарказма). — А этот инвалид — герой войны девяносто четвертого — девяносто шестого, сподвижник Басаева… У этой девушки, а она родная племянница инвалида, в девяносто шестом погибли все родственники, причем двое братьев участвовали в операции по разгрому колонны двести сорок пятого полка на шатойской трассе… Смотри, смотри, Аргун, как твой соратник убивает ветерана!.. А теперь смотри, как он поступает с его племянницей!.. Ты можешь наслаждаться этой бесплатной «порнушкой» и дальше, а пока я тебе скажу главное. Этот ветеран и девушка — того же тейпа, что и ты. Они чинхо. Ну а к какому клану принадлежит Ибрагим, тебе узнать труда не составит. Но на всякий случай, чтобы облегчить тебе поиск, сообщу: он гезлой… Ты скажешь, что это пропаганда. Да, это так. Но только это ведь правда. Только ты не хочешь знать эту правду!.. Смотри, смотри, он уже кончил! Она твоя родственница, Аргун, и не просто родственница, она твоя сестра по тейпу! Ее сейчас, на твоих глазах, изнасиловал вонючий презренный гезлой! У тебя нет желания ему отомстить?.. Вот-вот, смотри еще! Он с ней расплачивается долларами! Причем, фальшивыми долларами… Он ей платит за ее девственность, платит, как обычной шлюхе! Твоя сестра, Аргун, шлюха!.. И кем будешь ты, если его не покараешь, а, Аргун?..

Все трое зрителей смотрели на происходящее на экране по-разному. Мансур лихорадочно пытался просчитать варианты того, как увиденное может повлиять на его личную судьбу. Зульфагар, сообразив, что к нему лично все это не имеет ни малейшего отношения, со спокойным любопытством. Аргун же, на кого в первую очередь и было нацелено зрелище, испытывал сложное, если можно так сказать, чувствосочетание.

По большому счету, он уже давно не испытывал особо трепетного отношения к представителям своего тейпа. Он слишком долго прожил среди русских, где у людей родственные отношения не играют той роли, как у народов малочисленных. Умом Аргун признавал значимость кровной родни, но сердцем, душой был к ним довольно равнодушен. Интересы дела для него были куда выше, чем интересы тейпа… Однако одновременно тем же умом он не мог не осознавать, что обязан отреагировать на происходящее согласно принятым среди горцев правилам. Иначе соратники его не поймут.

Словно в подтверждение его размышлениям, с экрана, на котором бородач уронил на землю перед плачущей девушкой несколько зеленых купюр, продолжал звучать все тот же голос:

— Вполне понятно, что тебя ни в малейшей степени не волнует судьба конкретных людей твоего тейпа. Но ты не можешь не понимать, что если об этом твоем наплевательском отношении к традициям предков узнают твои недоброжелатели, которых немало в ваших рядах, против тебя поднимется слишком крутая волна. Так что мы предъявляем тебе ультиматум: либо ты реагируешь на данную информацию соответствующим для горца образом, либо мы запускаем в действие план «Компрометация». В него входит: распространение копий с этой пленки среди влиятельных представителей твоего тейпа и Чечни в целом, показ ее с соответствующими комментариями по центральному телевидению, обнародование через прессу фактов, порочащих тебя как борца за чистоту ислама и так далее. А фактов у нас хватает. Мы припомним тебе и похищение сына Губермана в девяносто четвертом, и убийство Сулейманова под Москвой, и убийство в Швейцарии дипломата Лосницкого… У нас есть много чего тебе напомнить, Аргун. И если мы запустим таковую информацию, с тобой расправятся твои же соратники!.. Думаю, ты в этом не сомневаешься…

Не сомневаешься… Конечно же, Аргун в этом не сомневался. У каждого человека в биографии есть моменты, предание гласности которых ему было бы нежелательно. У каждого! Не потому ли столь яростно обрушиваются на оступившегося окружающие? Каждый знает, что и сам грешен, причем грешен, что называется, по-крупному, а потому, ату его, попавшегося грешника, ату!.. И не идет ведь им впрок заповедь пророка Исы[16] о человеке, который должен первым бросить в оступившегося камень. Фарисеи! Фарисеи!!!

…Взгляни, человек, самому себе в глаза и скажи сам себе максимально честно: ты сам никого не обманывал? Ты сам кристально честен? У тебя за душой нет ничего такого, что бы ты скрывал не то, чтобы от других — от самого себя? Что тебе самому хотелось бы вычеркнуть из своей памяти? Молчишь?.. Значит, ты признаешь правоту сказанных слов. Или же ты врешь сам себе! Так почему же ты так яростно клеймишь позором других оступившихся? Молчишь? Ну так задумайся в следующий раз, когда придется клеймить ближнего…

Для Аргуна в данной ситуации не было сомнения, что он лично будет вынужден объявить войну тейпу гезлой. В чем будет выражаться эта война — нужно будет подумать дополнительно. Но без нее не обойтись. Тот комментатор, что бубнит с кассеты, все говорит правильно: если он не отреагирует на данный факт, правоверные чеченцы его не поймут.

Да, при определенных обстоятельствах за какое-то другое преступление можно было бы ограничиться наложенным на этого жирного дурака штрафом. За деньги можно простить многое. Почти все. Но только не изнасилование. Тем более, насильственное лишение девственности. Это для горца нечто священное… Дурость, конечно, если разобраться! За убийство можно отделаться наказанием куда более легким, чем за разрыв тоненькой пленочки, именуемой «девственность». Выпустить из человека все пять литров крови обходится значительно дешевле, чем пролить всего лишь несколько капель оной…

И все же, как это ни глупо, теперь придется терять драгоценное время и тратить силы на эти межтейповые разборки. Как будто у него, Аргуна, других забот мало!

…Между тем картинка на экране сменилась. Теперь она шла без комментариев. Словно подсказывая, как следует поступить в дальнейшем, кто-то из русских спецназовцев заснял расстрел отряда Хамида. Продолжая размышлять о том, как ему действовать, Аргун внимательно наблюдал за происходящим. Тут уже съемка была куда качественнее — даже колебание Хамида, когда он запнулся с выполнением требования бросать оружие, было подмечено. Равно как и то, что Хамид, по сути, спас Мансура, сбив его с ног в момент начала боя.

— Это все, Аргун, — сообщил голос из динамика, когда на пленке закончился допрос Хамида и Мансура. — Времени тебе на размышление и начало действовать — трое суток. Если через семьдесят два часа не произойдет ничего, что можно было бы расценить как твою реакцию на оскорбление твоей родственницы, мы начинаем реализацию плана «Компрометация». Аллах акбар! Воистину акбар!

И на эту насмешливую святотатственную фразу все трое отреагировали по-разному. Зульфагар на нее попросту не обратил внимания. Более наблюдательный Аргун на нее чуть усмехнулся. Ну а набожного Мансура от нее передернуло. Невидимый комментатор, обронив эту шуточку, допустил ошибку: по-настоящему верующего мусульманина она не могла не покоробить — более того, она не могла его не оскорбить.

А может, в этом тоже была заложена тонкая провокационная идея: пусть-ка попробует теперь Аргун не предпринять шагов в защиту заповедей предков? Гяуры не могли заранее знать, кто именно вместе с Аргуном будет смотреть эту пленку. Более того, они не могли быть заранее до конца уверены, что еще до Аргуна она не попадет в руки кому-нибудь другому. И если в числе этих зрителей оказался бы, как оно и вышло, истинно верующий, то, проклиная неверных за подобное святотатство, он обязательно рассказывал бы всем и каждому о том, где и при каких обстоятельствах услышал эту фразу. И следовательно весть о происшедшем в станице Хутор-Андреевский разнеслась бы куда шире.

…Нет, хитер был гяуровский комментатор, ох хитер!.. Да и вообще вся эта комбинация, независимо от того, дошла бы кассета до Аргуна или нет, в любом случае она оказывалась бы беспроигрышной…

— Мансур, что, согласно шариата, полагается сделать с человеком, который совершил такое преступление? — кивнув на экран, спросил Аргун.

— Смерть, — твердо ответил хаджи.

— Причем, смерть такая, чтобы этого мерзавца сам Шайтан пожалел, — добавил Хамлаев.

Аргун покосился на него: насколько искренне тот говорит. Похоже, вполне искренне. Значит, и Зульфагар не одобрит, если он не предпримет санкций против этого идиота Ибрагима. А Зульфагар популярен, особенно среди молодежи… Нет, все же придется идти на крайние меры, придется.

Черт бы подрал всю эту хренотень! Сейчас нужно консолидироваться, объединяться для совместного отпора гяурам, а вместо этого приходится между собой устраивать свары. Прихлопнешь этого кретина — весь гезлой и его равнинные союзнички, которые и без того косо смотрят коренных, горских, чеченцев, встанут на дыбы. Не прихлопнешь — коренные вайнахские тейпы ополчатся против тебя! Что так, что этак оказываешься в проигрыше…

Аргун не мог не признать, что ребята из ФСБ подготовили и начали проводить классно задуманную операцию. Мастера, Шайтан забери их души в ад!

И неужто из такой ситуации невозможно выпутаться с минимальными потерями — как времени, так и собственного реноме?.. Нет, тут надо все тщательно взвесить, обдумать! Ни в коем случае нельзя пороть горячку!

Вот, например, почему бы не обратиться в высший шариатский суд?.. Нет, он как-то по-другому называется… Ну, неважно, в конце концов — в этих бесконечных переименованиях всего и вся не мудрено запутаться! Главное, что вроде бы и отреагировал, и в то же время самому не придется принимать решения… Да, но как на такое решение отреагируют ортодоксы ислама? Даже не ислама, а ортодоксы обычаев предков? Как они отреагируют на то, что он освященную вековыми адатами вендетту подменил обращением в судебную инстанцию?.. Вряд ли одобрят. Даже те, кто одобрительно кивнет и похлопает по плечу, за спиной ехидненько похихикает: сдрейфил, мол, Аргун, против целого тейпа выступать, оно и понятно, это тебе не бандитские разборки на территории России устраивать, здесь — чеченцы, пусть и некоренные, а чеченцы, против них идти кишка оказалась тонка!

С другой стороны, идти на поводу у ортодоксов тоже чревато непредсказуемыми последствиями. Все же мы декларируем построение цивилизованного государства, в котором должны действовать четкие законы, и если один из самых ярых сторонников выработки таковых законов опустится до личной мести на уровне вооруженных столкновений, это никак не понравится официальному Грозному.

Задачка…

Сколько обстоятельств приходится учитывать! Сколько времени у него отнимет решение проблем, которые породила и еще породит эта кассета!.. Нужно проконсультироваться с… С кем? С Зульфагаром? С Мансуром?.. Нет, от них мудрого совета не дождешься. Зульфагар — тактик, исполнитель, практик, на стратегию он не способен. Во всяком случае, пока. Мансур вообще не советчик. При таком раскладе от того же Мустафы и то было бы больше пользы — да только у них с Аргуном с первых дней знакомства сложилась такая личная взаимная неприязнь…

Даже с министром, на что уж они старые друзья, пока говорить обо всем этом не стоит… Или напротив, стоит, и именно немедленно? Да еще и показать степень своей растерянности перед подобным «накатом», свою искренность… Кто его знает, может, и впрямь к министру?..

Уже давно Аргун не сталкивался с такой трудной задачей. И ему чем дальше, тем больше становилось очевидно, что ни в коем случае сейчас нельзя сморозить глупость. Ибо такие вот глупости и способны разом разрушить тот авторитет, который формировался долгими годами.

— Значит, так…

Он хотел сказать, что ситуация нуждается в дополнительном осмыслении, однако не успел это сделать.

В дверь кто-то торопливо стукнул и она тотчас же распахнулась. В комнату ворвался Иосиф Карлинберг по прозвищу Карла. Электронщик и компьютерщик от Бога, он с упоением занимался свои делом, работая на Аргуна, куда бы того ни забрасывала судьба, в том числе и здесь, в лагере боевиков. Ему было наплевать, что эти люди, которым он сейчас служит, воюют против его единоверцев-христиан. И на то, что именно евреев моджахеды ненавидят, казнят самым мучительным образом, ему тоже было наплевать. Он просто делал свое дело и получал за это денег. Причем, с большим удовольствием делал и то и другое.

— Аргун, есть срочная тема!

Карла был взъерошенный, словно воробей после купания в пыли. В руке он держал какую-то коробочку с круглой антенной, похожую на пеленгатор, который применяется для “охоты на “лис”.

И тут Аргун совершил поступок, который вызвал обвал событий самых неожиданных, противоречивых, абсолютно непредсказуемых. Он совершил ту самую глупость, которую настолько боялся совершить. Может, потому и сглупил, что настолько этого боялся?.. Все же человеку, даже самому неординарному, не дано предвидеть последствия своих слов в полном объеме.

— Говори! — сказал он.

— Но это… — растерянно оглядел комнату Карла. — Но это не тут…

Аргун был слишком озабочен увиденным на кассете, а потому неправильно понял этот взгляд. «Полковник» решил, что Карла не доверяет кому-то из присутствующих.

— Говори, тут все свои! — расстроенный происходящими событиями, резковато приказал он.

Карла тоже сплоховал. Он не стал настаивать на конфиденциальности беседы. Да и какая тут, к черту, конфиденциальность, право слово…

— Аргун, я четко запеленговал, — невольно понизив голос, сказал он. — Из твоего дома идет непрерывное радиовещание… Все, что говорится в твоем доме, кто-то где-то слушает!

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Аргун смотрел на Карлу, потом медленно перевел взгляд на видеомагнитофон. На аппарат уставились и Зульфагар с Мансуром.

— Так вот оно что… — пробормотал «полковник».

Теперь, по его мнению, все становилось на свои места.

Значит, подброшенная ему кассета содержит не только компрометирующий материал. В ней внутри смонтирована радиостанция, которая сейчас гонит в эфир все, что тут говорится. Даже об элементах питания нет нужды заботиться — эта рация черпает энергию и подзаряжает собственные элементы непосредственно из самого «видика». И расчет, расчет-то прост до примитива: кассету будут просматривать и обсуждать ее содержимое неоднократно, потом на нее еще что-нибудь запишут… И она постоянно будет находиться в помещении кого-нибудь из моджахедов!..

О, гяуры! Как же все здорово продумали!..

А в соседней комнате Муртаз торопливо стащил с головы наушники. Все! Его накрыли! Да, он никаких устройств в кабинете шефа не устанавливал. И тем не менее неожиданное сообщение Карлы автоматически означает провал его, Муртаза. Только что в кабинете шла речь об утечке информации — и тут же выясняется, что из дома идет передача!.. Кто бы ни установил этот «жучок», который запеленговал Карла, для Муртаза значения не имеет — это мог быть и Мустафа, и кто-нибудь из настроенных по отношению к Аргуну враждебно полевых командиров, и сотрудники собственной безопасности шариатской госбезопасности… Неважно!

Сейчас начнется глобальная проверка всей радиоаппаратуры в доме, в его, Муртаза, комнате в магнитоле обнаружат дополнительный блок и неоправданно чувствительную для подобной техники антенну, Аргун тут же вспомнит, что уличил своего «адъютанта» в прослушивании музыки, тут же сообразит, что за «музыка» это была — и все!.. Ну а потом, во время более тщательного обыска опытные люди найдут и другие предметы из арсенала разведки, объяснить наличие которых будет весьма проблематично: ту же кислоту, например, технические средства для подслушивания разговоров на расстоянии, микрофотоаппарат, атрибутику для составления донесений и расшифровки полученных сообщений…

Это провал! Надо спасаться!

О том, что передатчик может быть вмонтирован в видеокассету, он не подумал. А сообщение, в котором руководство предупреждало его об этом, из-за задержки в пути маршрутированного связного еще не попало в тайник и Муртаз его попросту не успел получить. Элементарный временной сбой в информировании агента о подробностях планируемой операции привел к тому, что тот сделал для себя неверные выводы. Да, таких сбоев быть не должно. Однако и стопроцентно избежать их тоже невозможно. Ибо в жизни далеко не все происходит так, как написано в учебниках — слишком много в нашем бытии зависит от непредсказуемых случайностей.

…К повороту событий, которые могут привести разведчика к необходимости спасаться, он всегда должен быть готов…

Первым делом Муртаз выставил все кнопки и регуляторы на магнитоле в строго определенное положение. В эфир ушел сигнал провала. Потом парень быстро снял заднюю панель магнитолы, вынул из-под нее крохотный блок и бросил его в постоянно стоявшую на полке рядом с кассетами баночку с кислотой; жидкость мгновенно вспенилась бурной химической реакцией. Вынул из гнезда и сунул в карман «хитрую» кассету. Все, больше здесь нет ничего, что нужно было бы уничтожить. На все это у него ушло пятнадцать секунд.

…Спалить бы тут вообще все в чертовой матери! Да нельзя, тогда тревога поднимется раньше времени и скрыться будет труднее. А так — неизвестно еще, когда его хватятся. Нет, лучше потихоньку скрыться, это даст ему фору…

Будь у Муртаза чуть побольше опыта, если бы он имел возможность хоть немного подумать в спокойной обстановке, проанализировать ситуацию, он бы непременно понял, что ничего страшного не произошло. Таинственный блок он уничтожил, секрет в аудиокассетах без специальной «наводки» обнаружить невозможно, фотоаппарат абсолютно ничем не отличается от авторучки, реактивы можно быстро слить… В самом худшем случае против него могут возникнуть лишь косвенные подозрения. Появись они — в худшем случае его попросту удалили бы из дома-штаба Аргуна, в который Муртаз с таким трудом и везением был внедрен.

Однако Муртаз попросту распаниковался. Молод, нервы постоянно напряжены… А тут еще совершенно внезапное и необъяснимое появление Аргуна в его комнате…

И возглас Карлы!

Все, нервы не выдержали. Предел прочности достигнут. Ну а когда человеком овладевает паника, разумных поступков от него не жди.

Сколько бы ни смотрели мы сериал про Штирлица, сколько бы ни восхищались его аналитическим умом, сколько бы ни оценивали великолепно исполненные психологические затянутости в фильме, тем не менее работу разведчика в своем воображении рисуем как нечто более динамичное. Образы майора Вихрь, Вайса или Клосса в исполнении Станислава Микульского нам как-то ближе, что ли…

И вот молодой разведчик в течение нескольких месяцев находится под постоянным психологическим давлением и при этом его нервы не имеют ни малейшей возможности это напряжение снимать какими-то физическими действиями. Под жестким гнетом шариатских законов не мог он хоть изредка расслабляться… Добросовестный и исполнительный, он не жаловался своим руководителям на то, насколько его угнетает бездействие… Между тем подспудно Муртаз уже давно вызревал к более активным действиям.

Все это вместе и привело к срыву. Неоправданному, неадекватному происшествию срыву.

…Муртаз рассовал по карманам два пистолета, две горсти снаряженных обойм, несколько гранат. Подхватил автомат с пристегнутым магазином — оружие тут дело привычное… И вышел в боковую дверь, через которую можно было попасть во двор, минуя кабинет Аргуна.

Солнце уже висело над самым горизонтом. Теперь главное — успеть до рассвета до круглой поляны, куда, согласно заранее разработанному плану, должен был прилететь за ним вертолет-“эвакуатор”.

…Муртаз, повторимся, был еще слишком молод, не имел достаточного опыта оперативной работы, а потому допустил еще одну ошибку…

Когда через какое-то время в комнату, из которой он столь поспешно уходил, вошли Аргун с Карлой, последний тотчас обратил внимание на снятую заднюю панель магнитолы.

— Муртаз что, разве кумекает что-то в радиотехнике? — спросил он, без особой, впрочем, настороженности — он разбирался в электронике и умел искать «жучки», в то время как в межчеловеческих взаимоотношениях был куда слабее.

Чего не скажешь об Аргуне. Тот сразу обратил внимание на некоторые признаки поспешности сборов, которые, в совокупности с разобранной магнитолой, уже сами по себе порождали вопросы. А тут и в самом деле вспомнилось замешательство Муртаза, когда он застал его в наушниках…

Аргун повернулся к Хамлаеву.

— Шани, что-то мне тут не нравится… Отправь-ка кого-нибудь найти Муртаза… — Он сделал паузу и потом в раздумье повторил: — Может, тут все в порядке, но… В общем, найди.

— Ладно.

Зульфагар тоже призадумался. Что-то в угодливости и подобострастии Муртаза всегда его настораживало. Однако раньше он приписывал их почтительности и преклонению перед его авторитетом и популярностью. А сейчас подумал, что было похоже на то, что Муртаз в этой угодливости переигрывал.

Он уже было направился к двери, однако Аргун подчиненного остановил:

— Но сам не исчезай, ты мне здесь понадобишься. Надо же еще что-то с пленкой решать.

Всеми забытый Мансур, затаив дыхание, сидел в углу комнаты, стараясь не попасться на глаза грозному Аргуну. Вышел бы тот из комнаты, можно было бы отсюда потихоньку улизнуть. Хаджи понимал, что ему в руки сейчас попало много информации и ее необходимо срочно сообщить Мустафе.

Мансур знал, да это, впрочем, мало для кого было секретом, что под видом ученого богослова-алима по имени Мустафа скрывается эмиссар могущественного исламского общества «Братья-мусульмане», который одновременно являлся кадровым разведчиком какого-то государства — какого именно, он не афишировал, да это было и неважно. Важно было другое: только активными мерами сейчас можно свалить Аргуна. Ибо в противном случае тот с ним, с Мансуром, поступит так же, как поступил с Хамидом… А в том, что с его другом что-то стряслось, хаджи больше не сомневался.

Москва. Клуб ФСБ

Прощание — вдова Соломатова

Телефон прозвенел с характерным призвяком в конце трели.

— «Оса», — с удовольствием оторвавшись от составления на компьютере какой-то официальной бумаги, прокомментировал Анатолий Евгеньевич, тот самый офицер Центра общественных связей ФСБ, который, по просьбе Веры, несколько дней назад провожал Калюжного. — Возьми, пожалуйста, трубку, Настенька!

Анастасия, статная красивая молодая женщина, на которую обратил внимание Калюжный и которой было посвящено искреннее незамысловатое стихотворение, что, мол, она для кого-то счастье, подняла трубку аппарата оперативной связи — ОС, или «осы», как ее именовали между собой сотрудники.

— Да-да, идем… — выслушав, отозвалась она в микрофон и, опустив трубку, сказала: — Идемте, там наши уже в клуб собираются…

Поняв, о чем идет речь, Анатолий Евгеньевич поскучнел. В самом деле, не самое веселое занятие ходить на подобные мероприятия…

В коридоре уже и в самом деле собирались сотрудники ЦОС: и телегруппа, где особенно выделялся вальяжный язвительный бородач, и стайка хорошеньких девушек из аналитической группы, и контрастные кадровики (крупный улыбчивый мужчина-начальник при миниатюрных симпатичных женщинах-подчиненных)…

Привычно переговаривались… В самом деле, привычно уже — сколько за последнее время состоялось подобных церемоний…

— Все собрались?

— Кто хотел и мог — все, наверное…

— Ну, на такие мероприятия нужно всем ходить! Когда-то и ради каждого из нас с работы люди будут срываться.

— Типун тебе!..

— А что, рано или поздно, все там будем…

— Уж лучше бы не торопиться…

— Туда еще никто не опаздывал…

— Ну что, пошли, остальные подтянутся…

Вытянувшись длинной кавалькадой, прошли по выстланному ковровой дорожкой коридору, миновали “рассечку” — охраняемую внутреннюю дверь, которая разъединяла Центр общественных связей и остальные помещения ФСБ, начали спускаться по лестнице. На проходящих строго смотрел бюст Андропова, возле него всегда стоят цветы. На Лубянке вообще к памяти Юрия Владимировича отношение трепетное…

А напротив него в просторном фойе с фотографии на стенде на своих живых товарищей глядел уже покойный Михаил Соломатов.

— Ты знала его? — спросил Анатолий у шедшей рядом Инги.

Вопрос был вполне закономерен: у Инги в Управлении военной контрразведки много знакомых.

— Лично нет, — отозвалась та, непривычно умиротворенная. — Но когда рассказали, как именно он погиб… Про него надо бы куда-нибудь в газету написать…

— Написали уже… — обронил кто-то рядом. — Даже в рифму…

Все поняли, о чем идет речь — только накануне по рукам ходил листок с отпечатанным текстом. Трудно сказать, кого конкретно имел в виду автор, когда писал эти строки. Однако название стихотворения говорит само за себя — “С того света”, что как нельзя более к месту подходило в данный момент.

И, наверное, здорово удивились бы сотрудники, если бы узнали, что и покойный Соломатов в свое время читал стихи Василия Ставицкого.

Уже тело омертвело,

Но душа не улетала,

На погост присела

И на нас с тоской глядела.

С того света — взор печальный,

С того света — глас прощальный.

Еще мучит скорбь печали

Перед бездной вечной дали.

Нукор в прощальном взгляде:

Мы живем в раю, как в аде,

Вместо радости — раздоры,

Не хозяева, а воры…

Вместо доброго согласья

Мы несем одни несчастья.

Ради Дьявола — богатства

Продаем друзей и братство.

И как птицы мы не пели,

И к любимым не летели.

Мы от зависти лишь тлели

И бежали к мертвой цели.

С того света — взор печальный,

С того света — глас прощальный.

Еще мысли в нем земные,

Только горькие, чужие…

Вот только не дано простым смертным услышать этот голос и эти мысли, адресованные им с того света… Ясно только, что те, кто шли сейчас к гробу Михаила, как, впрочем, и сам он, отнюдь не склонились перед властью его величества Золотого тельца. Какой уж тут, право, золотой телец, на этой нищенской получке… И друзей, братство они не продавали. Не оттого ли взор его печален?..

Они все вместе вышли на улицу и сразу разбились на отдельные группки — по отделам. Вся стоянка по Фуркасовскому переулку была плотно забита транспортом, в основном служебным, в том числе и ритуальными автобусами.

— Тягостная процедура, — пробормотал Анатолий.

Ему никто не ответил. Что тут отвечать, в самом деле…

И без того неширокая улица Большая Лубянка на период прощания с погибшим стала еще уже. Тесный тротуар не в силах был вместить огромную, все прибывающую, толпу сотрудников ФСБ, пришедших проститься с погибшим товарищем, а потому часть мостовой отгородили специальными заборчиками. Гроб был по традиции выставлен на специальном постаменте в зале клуба, расположенного здесь. Офицеры и прапорщики охраны, в отличие от остальных сотрудников службы безопасности, были в форме с васильковыми просветами и окантовкой на погонах и фуражках, регулировали проход внутрь. Прощание с погибшим — единственный случай, когда внутрь этого помещения можно попасть, не предъявляя удостоверение; оно и понятно, кто ж из посторонних сюда на такое мероприятие заявится… Хотя, конечно, лучше бы таких случаев было поменьше…

Рядом с входом в клуб раз за разом открывалась дверь в расположенный здесь магазин «Седьмой континент». Магазин богатый, дорогой, пришедшим проститься с товарищем сотрудникам не больно-то по карману… Вот и посматривали они друг на друга неприязненно: толпившиеся перед входом в клуб — и протискивавшиеся с тележками, набитыми деликатесами, к своим припаркованным иномаркам. Извечный антагонизм людей, которые разделились по кардинальному признаку: одни знают, что любой из них, выполняя приказ командования и действуя в интересах государства и народа, легко и просто может оказаться на месте человека, с которым ныне он пришел проститься — другие легко и просто делают деньги, зная, что ни сами, ни их дети никогда в «горячую точку», на которой они эти самые деньги делают, не попадут, и которым эти непонятные люди, которые служат государству, которое их может послать в «горячую точку», сейчас мешают проходу к иномаркам. Вот такая вот сложная словесная эквилибристика.

…Подошла очередь пройти внутрь сотрудникам ЦОС.

В просторном фойе клуба сумрачно и торжественно. С колонны опять смотрит Соломитов. Портрет переснят из личного дела, а потому Михаил совершенно не похож на себя — слишком зажат и напряжен; и почему это на прощальных мероприятиях положено вывешивать такие неестественные статичные фотки… На груди парадного мундира — несколько медалей… Были бы они у него на груди тогда, в тот роковой день, может, и остановили бы, отразили какую-нибудь одну, быть может, самую роковую, пулю… Под портретом сухое описание: «Родился… Закончил… Проявлял… Дисциплинированный и инициативный… Будучи в служебной командировке на Северном Кавказе… Выполняя служебное задание… Проявил отвагу и героизм… Вызвал огонь на себя… Память останется в наших сердцах…».

А над плотной колонной шелестит привычный негромкий гомон.

— А через полгода никто его уже не вспомнит… И-эх, жисть моя жестянка…

— Хватил — через полгода! Через неделю…

— Только семья…

— Кстати, у него дети есть?..

В гробу Мишка выглядел спокойным и умиротворенным. Хотя, кто его знает, может, это косметолог в морге постарался…

Людмила Васильевна, жена, а теперь уже вдова Михаила, сидевшая неподалеку от постамента со стоявшим на нем гробом, смотрела на его профиль словно на некий абстрактный предмет. Умом она понимала, что это он, Миша, ее муж… И ее душа уже приняла факт, что Миши уже нету… И вроде бы смирилась с тем фактом, что больше никогда его не увидит…

И все же… Все как-то ожидалось, что приедет она с этой тягостной церемонии домой, а он уже там… Или позвонит и спросит: где, мол, бродила так долго…

Понимала, что такого не будет. А внутри как будто что-то гнездилось, будто все происходящее — неправда… Как в кино: видишь на экране похороны, попивая чаек, привычно сопереживаешь героям, и в то же время знаешь, что сменится картинка и где-то там, за кадром, последует команда «Стоп! Снято!» — и «покойник», улыбаясь, поднимется из гроба…

Совместная жизнь Соломатовых складывалась отнюдь не безоблачно. Эта его работа, когда ни нормированного дня, ни свободного времени, ни выходных, ни полноценных отпусков… Вечная нехватка денег… Командировки, после которых опять же приходилось платить государству деньги, потому что немыслимо прожить на такие гроши в командировке…

А вокруг жизнь! Москва!! Соблазны!!!

Первым стал богатенький торгаш. Машина, выезды на природу, шампанское, рестораны… Мишке, конечно, доброжелатели сообщили. Ну да только Людмила тогда сумела оправдаться, да притом так, что Мишка сам же начал рты затыкать тем же «доброжелателям»… Так и пошло: Михаил мотался, крутился, служил… Рты, веря жене, затыкал… Понимая, что на государственную зарплату не проживешь, подрабатывал, когда подворачивалась возможность — ну да только какие уж тут особые возможности у офицера безопасности, у которого неограниченный рабочий день, зато более чем ограниченная получка и напрочь отсутствует доступ к материальным благам!..

Что же касается самой Людмилы… Потом у нее был еще один бизнесмен, живший по соседству. Потом еще, живший подальше… Шампанское, поездка на курорт, деньги…

Мишка, конечно, что-то подозревал. И скандалы у них случались, да только они лишь усугубляли ситуацию: мстить ему — ничего, кроме одной звезды на погонах не имевшему, неудачнику — мстить ему было если не приятно, то во всяком случае такие скандалы оправдывали ее поведение в собственных глазах. Себя вообще легче всего оправдывать…

Впрочем, рисовать их жизнь только черной краской было бы неверно. Так ведь нынче многие семьи живут: поругаются — помирятся, разбегутся — сойдутся… Бывали и у Людмилы с Михаилом добрые периоды. Однако потом опять захлестывало. И главная беда — безденежье. От нее свары, скандалы, нервотрепка… И если в такие периоды подворачивался кто-нибудь, Людмила отрывалась на стороне по полной программе.

Михаил ведь далеко не был ангелом, упокой, Господи, его душу!

…И вдруг это!

Что ж теперь делать? Ладно, страховка… Кстати, узнать бы у кого-то нужно, сколько она составляет — погиб-то Миша в бою!.. Потом пенсия… Ну, это вообще гроши — на такую пенсию разве ж проживешь?.. Работать… Одно дело работать как сейчас: лишь бы набирать стаж для далекой пенсии, зная, что муж-добытчик, какой-никакой, имеется. А теперь придется все делать самой. Самой!.. Это ж сколько нужно получать, чтобы одной, штатской, женщине удовлетворять свои и детские элементарные потребности? А прихоти?..

До сих пор Людмила даже не задумывалась о том, как существуют одинокие медички-училки. То есть не то чтобы вообще не задумывалась, задумывалась иной раз, конечно, но примерно так же, как о проблемах голода в Экваториальной Гвинее — жалко, конечно, людей, ну да только меня это не касается.

А вот теперь, похоже-таки, коснулось.

Надо искать, устраиваться на работу… Но где? Куда? Хочется ведь получать побольше. Ну так это ж еще на такую устроиться надо! А после августа 98-го попробуй еще устроиться на нормальную зарплату!.. Может, коллеги Михаила помогут? А что они могут? Взять к себе в систему? Так ведь там вообще копейки!..

Ну а другие знакомые мужчины… Все эти случайные, или даже более или менее длительные, интимные связи — так ведь они и есть не более чем связи! Кто ж из этих, ее любовников, на ней женится?.. Даже если вдруг кто-то из них, ее любовников, и окажется холостым, при их-то достатке, они в жены какую-нибудь модель помоложе возьмут… Ну пусть и не модель, но во всяком случае, не ту, которая изменяла с ним своему мужу… Логика проста: если ты ему изменяла, то значит склонна к этому и кто ж поручится, что не станешь продолжать это занятие?.. Лучше не знать подобного грешного прошлого, тогда и сомнений будет меньше.

Искать нового мужа? Но ведь это ж лотерея! Это с одноразовыми любовниками проще: подвернулся, понравился, сладилось — хорошо; ну а не подвернулся, не понравился, не сладилось — и муж сойдет!.. А если незамужняя, так с такими и мужчины осторожнее — ну, как замуж хочет… Тут уже и замужние подруги начнут сторониться, лишний раз на вечеринку не позовут, опасаясь, как бы благоверный не положил глаз на вдовушку… Да и самой лишний раз не захочешь попадать в компанию, где преобладают семьи — чтобы зависть-тоска не заедала…

Вот тут-то и начнутся те самые длинные холодные осенние вечера, которых так страшатся немолодые одинокие женщины… А годы-то, годы идут, идут, идут… И так уже Людмила все чаще находит у себя на теле новые и новые признаки неумолимо надвигающейся старости: морщины на шее, складки жира под мышками, дряблость на животе… Надвигается старость, надвигается… Скоро сорок, как ни говори, а еще, кажется, и не жила толком…

Однажды подруга, незамужняя соседка, с которой на пару они как-то славно кутнули с двумя приятелями, пока Мишка был в очередном отъезде, да так кутнули, что на следующий день даже на работу не пошли, подвыпив, начала пенять Людмиле на ее поведение.

— Просто ты никогда одна не жила! — с тоской говорила соседка, глядя на полупустую бутылку водки, вокруг которой вились колечки сигаретного дыма. — Потому и ведешь так себя по отношению к мужу… Одна бы пожила, поняла бы, что такое муж…

Сейчас вдова не помнит, что она ответила подруге, как потом разговор пошел… Вспоминается лишь горделиво-снисходительное чувство, которое она испытала в те минуты по отношению к подруге: это ты, милая моя, от зависти ко мне так говоришь, от того, что у тебя жизнь не задалась, а у меня, смотри, все есть — и муж в солидной системе работает, и любовников богатеньких время от времени завожу, и достаток, худо-бедно, но имеется… Могу себе позволить и хвостом покрутить, и того же мужа на голодном пайке подержать, отказывая ему в супружеском интиме…

А сейчас вдруг перед глазами встало иное.

Почему-то вспомнилось, как они служили еще в гарнизоне и у них в городе году примерно в 90-м целый дом отдали семьям военнослужащих, погибших в Афганистане, в Закавказье и в Таджикистане — тогда, на переломе эпох, вдруг сразу очень много появилось таких семей, хотя Чечни еще не было — в смысле чеченской войны… «Вдовий дом» прозвали его тогда. И она, Людмила, бессознательно даже сторонилась его, старалась лишний раз не проходить мимо, словно материализовавшееся горе струилось от того дома. Да и не только она одна старалась бывать возле него как можно реже. Поблизости от того страшного дома даже разговаривать старались потише, будто на погосте. А уж в гости туда ходить!.. Сколько раз Людмила видела, как по утрам женщины в траурных платочках выходили из «вдовьего» дома… Жестокое решение, если разобраться — такие семьи не должны жить вместе, в одном подъезде.

Неужто теперь и ей это предстоит?..

Миша, Миша, зачем ты это наделал? Ну, стерва я, стерва, может быть, согласна, но зачем же ты меня так строго наказываешь?.. Тебе сейчас ТАМ хорошо, покойно и уютно, и на все-то тебе теперь наплевать, а каково мне тут оставаться одной, один на один со всеми проблемами, что обрушились на женские плечи?

Ей вдруг захотелось заплакать. Захотелось, чтобы кто-нибудь прижал ее к себе, пожалел… Чтобы кто-то сказал, что все как-то вдруг само собой образуется и все пойдет по-прежнему…

Однако не плакалось. Она вообще не проронила ни одной слезинки с того момента, как, враз ослабев, осела на пол, услышав от Калюжного страшную весть.

…Когда за Константином громко захлопнулась дверь, Толик, который все слышал, выбежал из комнаты, где он прятался во время визита Калюжного, и бросился к Людмиле. Женщина сидела прямо на полу, прислонившись к стене и бессмысленно смотрела на закрытую дверь. Толик подхватил ее, поднял, повел, непослушно переставляющую ноги, в комнату. Усадил на диван…

— Сволочь… Идиот… Солдафон чертов… Они все кретины, которые при портупее… Разве ж можно так?.. — бормотал любовник про Калюжного.

Он развел ей ворот халата, слегка похлопал по щекам, стараясь вывести ее из шока.

Эта его попытка привела к результату совершенно неожиданному. У Людмилы словно все нервы вдруг провалились вниз, в живот, вызвав резкий горячий призывный спазм… И она, не осознавая, что делает, потянула мужчину на себя…

Ее порыв был настолько жаден, настолько откровенно-похотлив, что любовник, еще мгновение назад не помышлявший о сексе, вдруг почувствовал, что и в нем вскипела страсть…

Вдов утешают в постели — не нами сказано, но зато сказано верно!

Верно ли?

…Горячая волна бурного оргазма сотрясла ее тело буквально мгновенно, едва она почувствовала в себе мужскую плоть. И тут же ее глаза словно открылись — с момента, когда перед ней захлопнулась входная дверь, она была словно сомнамбула — ничего не видела, не замечала, не осознавала.

А тут…

На них со стены смотрели глаза Михаила. Именно глаза, а не фотопортрет, который висел здесь уже давно и на который Людмила уже давно привычно не обращала внимания. А сейчас почти живые глаза, словно бы отдельно от лица, внимательно смотрели на то, что происходит на диване.

— Он сейчас все видит, — спокойно и внятно проговорила Людмила.

— Кто? — возбужденно спросил любовник.

Спросил — а в следующее мгновение и сам понял, кого имеет в виду его пассия. Он резко оттолкнулся от нее, свалившись прямо на пол. И тоже наткнулся на взгляд на портрете.

Какое-то время То лик оторопело смотрел в глаза Михаилу — тоже словно впервые увидев фотографию на стене. Потом неловко поднялся. Смущенно натянул спущенные брюки.

— Извините, — во множественном числе буркнул он.

И вышел. Через несколько секунд громко захлопнулась входная дверь.

Людмила осталась одна. Она, будучи не в силах отвернуться, смотрела на портрет, не замечая даже свою бесстыжую, похотливо приоткрытую наготу.

Она испытывала страх. Только страх. И больше ничего: ни сочувствия к Михаилу, ни сочувствия к себе, ни стыда, ни раскаяния… Только пронизывающий ее до самого потаенного нутра суеверный страх!

А потом приехали сослуживцы мужа и были крайне удивлены, что она уже все знает, и что в глазах у нее нет ни слезинки.

Потом начались похоронные хлопоты, которые тоже взяли на себя сослуживцы мужа.

Потом были ритуальные автобусы, морг, какие-то бумаги, много бумаг, которые приходилось оформлять… Ей принесли какие-то деньги, она подписывала какие-то квитанции, счета, смотрела какие-то списки… Привозили какие-то бутылки, продукты, как-то сами собой разрешались какие-то вопросы… Откуда-то принесли столы для поминок, доски вместо лавок, посуду, у нее в доме постоянно сновали какие-то люди, что-то делали…

А она была в полной прострации, ничего не понимая и ничего не предпринимая, выполняя лишь то, что ей говорили…

И внутри сидел один только мистический страх. Страх перед этими живыми глазами на фотопортрете. Людмила даже хотела снять его, убрать куда-нибудь… Но сначала побоялась это сделать, охватывал ужас от одной только лишь мысли, что можно прикоснуться к рамке, из которой — уже с того света! — смотрят живые глаза. А потом, когда закрутилась предпохоронная кутерьма, ей уже сделать это не позволили, только наискось перетянули угол портрета черной ленточкой.

— Гляди-ка какая карточка: как живой! — сказала какая-то незнакомая женщина.

Потому и страшная, что как живой!

…Только здесь, в клубе, сидя возле открытого гроба, Людмила почувствовала, что страх перед глазами погибшего мужа начал чуть-чуть трансформироваться в страх перед завтрашним днем. Наверное, потому, что она увидела, что его глаза навеки закрыты. И те, на стене, стали лишь частью фотопортрета. А может тут иное: попросту начала отходить от шока, свыкаться с мыслью о смерти мужа… Во всяком случае теперь она даже испытала какое-то странное облегчение: бояться завтрашнего дня было не так страшно, как преследовавших ее глаз.

У гроба, рядом с ней, сидели еще какие-то люди. У постамента стояли военные в почетном карауле. Торжественно звучала похоронная музыка. Мимо текли и текли люди…

И все это словно не с ней…

Нет, с ней. Мишка лежит в гробу. Кто-то говорит ей слова утешения и сочувствия. Кто-то искренне. Кто-то дежурно…

Потом будет кладбище. Похороны, траурные речи… Горсть земли на крышку гроба… Поминки, где все сначала станут говорить тихо и скорбно, рассказывать друг другу о том, каким Мишка был замечательным… Поминки, на которых все постепенно разгорячатся, голоса станут громче, начнут обсуждать служебные проблемы… Ну а в завершение ей порекомендуют крепиться, пообещают не забывать, посоветуют если что обращаться, женщины вымоют тарелки, куда-то унесут столы и посуду…

И потом она останется наедине в фотопортретом. С этими глазами. И опять вернется страх!

…Сотрудники, выходя из клуба, привычно обменивались репликами.

— Которая вдова-то?

— Ближе всех сидела…

— Красивая…

— Красивая, может еще повезет, устроится в жизни…

— Уж она-то точно устроится, — многозначительно обронил мрачный мужчина, обгоняя их и направляясь к входу в здание.

— Куда прешь! — рявкнул на него выходящий из «Седьмого континента» господин в дорогом костюме, за которым работник магазина толкал набитую тележку с покупками. Однако, увидев толпу, понял что к чему. — Осторожнее надо, — сбавив тон, проговорил он, поймав обращенные на него тяжелые взгляды возвращающихся с церемонии прощания с товарищем сотрудников ФСБ.

Северный Кавказ. Чечня

Группа Гайворонского — Калюжный — Муртаз — главарь боевиков

Будить командира было жалко. Да и не хотелось — хотя бы по извечной военной заповеди: лучший начальник это спящий начальник. Впрочем, с другой стороны, просто по-людски, тоже жаль: только намаявшийся человек уснул, а тут…

Однако никуда не денешься. Непреложный закон спецназа: в сложной ситуации каждый вправе, даже обязан, принимать решение максимально самостоятельно, однако только до того момента, когда возникает проблема, которая выходит за рамки твоей личной компетенции. Вот тогда медлить не след — срочно буди командира. К тому же если причина, как в данном случае, не просто неординарная — не терпящая отлагательства, когда последовательное пробуждение начальников по степени возрастания их ранга представлялось не то что неправильным, а излишней тратой драгоценного времени.

Сейчас был именно такой случай. Впрочем, в подобных ситуациях субординация вообще дело более чем относительное.

— Командир, интересное радио, — осторожно тронул Гайворонского за плечо Василий Турчанинов.

Майор Вячеслав Борисович Гайворонский, командир той самой группы спецназа, которая на днях разгромила отряд Хамида и потом обрекла незадачливого главаря банды на смерть, передав через него видеокассету для Аргуна (о смерти которого, Хамида, впрочем, никто из бойцов “Альфы” даже не подозревал; да и наплевать им на него было, по большому счету), открыл глаза легко, будто и не спал мгновение назад. И как будто у него не было до этого бессонных суток, в течение которых они совершили изрядный марш-бросок. Даже тени досады не показал, что подчиненные не дали отдохнуть… Знал, что по пустякам поднимать не станут.

— Что там? — он осторожно, бесшумно зевнул, крепко потянулся, разминая мышцы, не качнув при этом ни единой веточки куста, под которым примостился на отдых, не хрустнув ни одним суставом.

— Где-то неподалеку сбита наша “вертушка”, — Турчанинов старался докладывать четко, кратко, как подобает в подобных случаях опытному спецназовцу. Хотя получалось у него не всегда. Командир это понимал и относился к его некоторому многословию с пониманием — слишком молод подчиненный…

В принципе, заниматься поиском сбитых летательных аппаратов должны специально подготовленные экипажи ПСС — поисково-спасательной службы, которые имеются в каждой авиационной части. Боец не мог этого не знать. Тем не менее разбудил командира… С чего бы это?

— Так, — суховато поинтересовался Гайворонский. — И что?

— Экипаж пытался доложиться об этом на базу, но их там не услышали.

— Ага, значит, экипаж жив? — уточнил командир.

Это несколько меняло дело.

Раскрывать совершающую глубокий рейд в тылу противника группу ради спасения экипажа вертолета и тем самым ставить под вопрос выполнение отрядом основной задачи в целом — на это командир не имел права. Это аксиома… Однако сам по себе экипаж это не некое абстрактное, отвлеченное понятие. Он, экипаж, состоит из конкретных живых людей, с которыми спецназовцы летали на другие задания, которые, нередко рискуя собой, вывозили их из тыла противника после выполнения очередной боевой задачи, с которыми они как в мирной жизни, так и на войне не единожды делили хлеб, воду, а то и спирт… И в подобных ситуациях холодный разум и строгие инструкции вступают в непримиримое противоречие с чувствами, с тем, что есть в душе каждого человека человеческого, с представлениями об офицерской чести, наконец, которая требует элементарного: “Сам погибай, а товарища выручай!..”

— Ну, на данный момент я, конечно, не знаю, — чуть смущенно ответил Турчанинов. — Но они пытались сообщить, что если уцелеют, попадут в руки бандитам, которые сбили “вертушку”. Их там вроде как окружили.

Гайворонский на секунду задумался, соображая, что в этой ситуации следует предпринять. Вертолетчики, попавшие в руки боевикам, обречены на жуткую, мучительную смерть. Жалко ребят.

— Но и это еще не все, — продолжал доклад Василий. — “Вертушка” прилетела сюда, чтобы забрать и вывезти кого-то.

— Что значит “кого-то”? — уже едва заметно раздражился командир. — Что ты, в самом деле, кота за яйца таскаешь… Кого?

— Не знаю, — еще больше стушевался боец. — Но кого-то, как я понял, важного, что аж сюда она залетела. Ее специально за этим человеком сюда прислали… Просто так, за кем попало, не прислали бы…

Логично, — оценил командир.

— Забрала? — уточнил он.

— Забрала. А ее подбили…

Эта информация еще больше меняла ситуацию. В самом деле, похоже, тут проводилась какая-то спецоперация. И сорвалась… А в этом случае он просто обязан принять решение, чтобы оказать помощь. Потому что “вертушку” по какому-нибудь пустяку не могли прислать на такую глубину. Значит, забрать должна была кого-то достаточно важного…

— Понято. Ты откуда все это знаешь?

— Они еще сюда летели, я перехватил их переговоры. Ну и не уходил с волны…

— Молодец. Вызывай Моздок! — и лишь теперь не удержался, посетовал, зевнув: — Черт, опять поспать не удастся…

Разговаривали с базой при помощи кодирующих таблиц — вероятность того, что разговор окажется перехваченным была минимальной, однако лучше не рисковать. Нарушение правил радиообмена вообще слишком часто приводит к разглашению важных секретов… Моздок подтвердил: в таком-то квадрате и в самом деле пропал вертолет, который должен был забрать и вывезти на базу сотрудника ФСБ, выполнявшего некое задание особой важности и при котором должны находиться важные документы, однако экипаж вертолета доложил, что на месте предполагаемой посадки идет бой, после чего связь с вертолетом прервалась.

Группа Гайворонского не подчинялась местному руководству военной контрразведки, поэтому изменить задание Вячеславу Борисовичу оно не могло. Таким образом командир спецназовцев оказался в сложном положении, вынужденный принимать решение самостоятельно.

— Зови Кандакова, Валиуллина, Кариадиса! — приказал Гайворонский Турчанинову.

Приказал четко и уверенно. Не показывая вида, насколько внутри у него все находится в смятении.

Названные офицеры собрались споро — в разведке вообще все делается бесшумно и оперативно. Гайворонский быстро обрисовал ситуацию.

— Мы не знаем, живы ли экипаж и разведчик. Может, их уже захватили и везут в неизвестном направлении. К тому же с нас никто не снимал и не снимет основной задачи. С другой стороны, друзи мои, совсем рядом нуждаются в помощи наши товарищи и никто не в силах им помочь, кроме нас. Один из них наш с вами коллега, с кем-то из нас он, может, учился вместе или работал, и который должен доставить на базу важную информацию… — он сделал мгновенную паузу. — В общем, друзи, нужно решить, что будем делать дальше. И бросать их нельзя. И свою задачу ставить под удар — тем более. Что будем делать?

— А что тут думать? — пожал плечами Кирилл Валиуллин. — Ребят надо спасать. Даже если они погибли, нужно попытаться хотя бы документы отбить — тогда хотя бы их смерть будет не напрасной… Но и основную задачу необходимо выполнять. Значит, нужно разделиться.

— Тогда сил на каждом направлении останется с гулькин хрен, — вполголоса проговорил Кариадис.

— А ты что предлагаешь? — взглянул на него Кирилл.

— Да то же, что и ты, — вздохнул Кариадис. — У нас действительно нет вариантов.

— Что ж, друзи, значит, так тому и быть, — принял решение Гайворонский. — Инициатива, как известно, наказуется исполнением: к вертолету идет Кирилл со своими, остальные — со мной. Встречаемся в районе запасного сбора… Впрочем, если возникнет нужда — действуй самостоятельно, — взглянул он на Валиуллина.

Что за “нужда” могла возникнуть, было очевидно. Вертолетчики или разведчик могли получить ранения, разведчика с информацией придется отправлять в тыл… Да мало ли еще какие неожиданности подстерегали Кирилла с товарищами. Может, Кириллу придется вызывать для эвакуации вертолеты самостоятельно, тогда в район сбора он попасть уже никак не сможет. Тут любая неожиданность могла напрочь перечеркнуть дальнейшие планы.

Да и вообще заблаговременно расписывать скрупулезный план глубокого рейда в тыл противника — дело неблагодарное: слишком много неизвестных пришлось бы учитывать при его составлении.

— А не маловато людей у Кири? — озаботился Кариадис.

— Хватит, — отрезал командир. И — Валиуллину: — Давай, вперед! Времени нет… И за Васей присматривай… Ни пуха!..

— К черту!

Едва ли не единственный случай, когда можно безбоязненно послать начальника… Впрочем, послать не слишком далеко.

…Через несколько минут группа Валиуллина бегом двинулась по склону горы вниз. Их было всего пять человек, один из которых бежал впереди, немного оторвавшись от товарищей, в качестве передового дозора. И в самом деле маловато, прав был извечный скептик Кариадис. Только на большее число людей основную группу и в самом деле ослаблять было нельзя. У нее задачка — не из легких, тоже каждый человек на счету…

Да и вообще — что такое мало и что такое много в подобных условиях? Если напороться на изготовившуюся к бою сильную банду, группа спецназа и вдесятеро более многочисленная может понести большие потери, а то и вовсе погибнуть. Если же пять профессионалов обнаружат противника первыми, нежданно для него нападут и не утратят инициативу, сами смогут нанести противнику огромный урон. Главное — действовать неожиданно, нестандартно и не оказаться в одиночестве одновременно против нескольких врагов, которые вычислили твое местоположение.

Это только “коммандос” Шварценеггер и иже с ним могут в одиночку с шумом и пальбой брать штурмом замки и дворцы с многосотенной охраной, которая его уже обнаружила. Каким бы асом ни был профессионал, если в него стреляет одновременно с десяток автоматчиков, какая-нибудь пуля, выпущенная, скорее всего, самым неопытным из стрелков, гарантированно попадет в цель. Причем, отнюдь не обязательно в мякоть левой руки, как это обычно случается в кино. Есть такое понятие: плотность огня. И этому понятию может противостоять лишь одно-единственное обстоятельство — невероятное везение. А вот уж на него профессионал не станет полагаться никогда. Фортуна — баба капризная. Она еще может иногда, от скуки или ради прикола, помочь дилетанту, профи — навряд ли.

Между тем понимают это не все. Некоторые большие начальники, насмотревшись, очевидно, боевиков, и в самом деле считают, что от лавины пуль можно уклониться. И пытаются использовать элитные подразделения едва ли не в качестве пехоты. Так было, например, под Первомайским. А уж там-то, казалось бы, руководили такие большие генералы, которые должны были бы разбираться, что к чему!.. Впрочем, как они наруководили — общеизвестно: “титановый” главарь банды легко и просто ушел из окружения сквозь брешь в кольце, будто специально для него оставленную…

Другое дело, когда группа, пусть даже весьма немногочисленная, спецназовцев начинает делать свое дело втихую. Вот тут она действительно в состоянии навести шороху.

На это и рассчитывали Кирилл Валиуллин с товарищами. Если моджахеды и в самом деле сбили вертолет и захватили экипаж, помощи для пленных они никак не ожидают. И фактор внезапности должен сыграть решающую роль. Если же бой с экипажем еще продолжается, появление в тылу атакующих спецназа также должен их разогнать…

Таким образом все теперь зависело лишь от одного: сумеют ли бойцы “Альфы” достичь нужного места вовремя и незамеченными. Уж очень время для подобного броска оказалось неудачным: ярило-солнышко уже высоко поднялось над горизонтом, люди просыпаются, отправляются по своим делам… Сейчас напороться на кого-нибудь — дело более чем реальное. Пастух, скажем, или молодой парень, возвращающийся со свиданки… Да мало ли — у мусликов сейчас вообще время утреннего намаза… Даже если какой-нибудь пацан случайно заметит их из кустов, обязательно расскажет отцу-матери — и тогда пиши пропало… Группе гарантированы неприятности по самой высшей расценке. Одно играло на руку Кириллу и его подчиненным: места тут достаточно малонаселенные — этот маршрут специально выбрали для продвижения группы Гайворонского, так как здесь меньше шансов кого-нибудь повстречать…

Спецназовцы выбежали к опушке леса и присели в кустарнике, привычнонастороженно осматривая раскинувшееся перед ними открытое пространство. Валиуллин разложил карту. Быстро сориентировался на местности, определил место нахождения группы. Густая зелень леса здесь выгибалась широкой дугой вправо, словно всасывая в себя длинный язык степи. Он, этот язык открытого пространства, упирался в тянущийся в нужном для “альфовцев” направлении овраг.

— Взяли чуть левее, — определил он. — Черт, время теряем… Прямо нельзя, по открытому, заметят, сволочи, справа овраг… Идем к оврагу. А там — по дну…

Они поднялись, двинулись в указанном направлении.

— Что-то тихо, — проговорил Турчанинов. — Пора бы уже стрельбу услышать.

— Пора бы, — согласился другой боец. — Может, уже и спешить некуда?..

Ему никто не ответил. Ясно было, что товарищ просто высказал мысль вслух, а отнюдь не предлагает не торопиться.

А стрельбы и в самом деле не было слышно. И это не могло не навевать подозрений.

— Но и пожара не видать…

Это тоже было непонятно — когда падает “вертушка”, как правило, пламя бушует очень долго. И дыму тогда от него — на полнеба.

…Край леса круто поворачивал к югу. До места, где должен был совершать посадку вертолет, оставалось совсем недалеко.

— Стоп! — скомандовал Кирилл. — Все ко мне! Турчанинов — дозор.

Он снова разложил карту. Бойцы склонились над ней.

— Сомнений нет, бой закончился. Точной точки посадки и боя мы не знаем — только квадрат. Рыскать по лесу — дело гиблое. Как будем действовать?

Четыре пары глаз изучали разрисованный лист бумаги.

— Что бы ни случилось с экипажем, банда будет отходить по дороге… — высказал мнение один из бойцов.

— А если нет? — усомнился другой.

Командир в обсуждении пока участия не принимал. Внимательно слушал других.

— Скорее всего, все же по дороге. Вроде как задача выполнена, можно расслабиться… Они ведь на своей территории… К тому же они будут тащить с собой дополнительный груз: пленных наших, своих раненых или убитых, если они будут, снятое с вертолета имущество, документы какие-нибудь… Оружие… Нет, они пойдут по дороге!

— А если “вертушка” взорвалась в воздухе, а у них нет ни раненых, ни убитых?..

— Тогда нам вообще сюда не хрен было торопиться! — отрезал первый чуть раздраженно. — Они отходить будут по дороге. Или по хорошей тропе. Девяносто процентов за это. Если будут отходить через лес, мы их вообще найти не сможем… Надо только определить, в какую сторону и по какой дороге…

— В сторону своего лагеря.

— И я так думаю. Значит…

Только теперь в разговор вмешался старший.

— Значит, друзи, действуем так, — решительно сказал Валиуллин. Подчиненные невольно ухмыльнулись, переглядываясь: слово-обращение “друзи” Кирилл перенял у командира, Гайворонского, и теперь, оказавшись в самостоятельном поиске, невольно подражал ему. — Перекрываем вот эту дорогу вот туточки, — ткнул он карандашом в тонкую черную извилистую линию, змеящуюся по зеленой кляксе топографического изображения леса. — А дальше посмотрим.

— А почему именно эту? — не то чтобы с откровенным недоверием, а как бы из интереса спросил первый боец.

— Помните тот случай, когда мы банду положили, а потом наш генерал с захваченным командиром “духов” разговаривал, которого потом отпустили? — напомнил Кирилл.

— Конечно, — подтвердил боец. — Там еще этот, как его, мулла ихний был.

— Так вот, — согласился Валиуллин. — Тех двоих обрезантов отпустили, чтобы они что-то там передали какому-то местному бугру, который сейчас находится именно в этом лагере, в который и ведет эта дорога. Логично предположить, что все эти события связаны между собой.

— Логично. А вдруг тут что-то вне логики?

— Тогда и будем думать. Надо же с чего-то начинать! Не так?.. Тогда вперед!

Группа двинулась дальше. Однако вскоре пришлось остановиться — бежавший впереди Турчанинов присел и поднял руку.

В лесу стояла тишина. Поэтому Валиуллин, выждав несколько секунд, пригнувшись, подбежал к молодому бойцу.

— Что тут? — едва слышно спросил он.

— Вон, — отозвался подчиненный, кивнув вперед.

Теперь и Кирилл увидел, что остановило дозорного. В десятке метров впереди на земле лицом вниз лежал человек. Он был в обычном армейском “камуфляже”, в разгрузочном жилете. Рядом с ним валялся автомат. Из-под ярко-зеленого берета выбивались длинные вьющиеся волосы. Судя по его неестественной позе, он был, скорее всего, мертв. На дереве над ним висела наброшенная на ветку большая белая тряпка. Она в первую очередь и привлекла внимание Василия Турчанинова, а потом уже лежащего под деревом человека.

— Трупик, — удовлетворенно проговорил Валиуллин. — Молодец, Базиль!

— А тряпка зачем? — не понял дозорный.

— Чтобы его не потерять и забрать на обратном пути… Все, решено, ждем здесь!

Он поднял руку и жестом показал: рассредоточиться!

— А если они уйдут и пришлют за жмуриком кого-нибудь уже из лагеря? — высказал сомнение Турчанинов, устраиваясь в кустарнике поудобнее — неизвестно, сколько придется тут лежать.

— Конечно, может быть и такое, — не стал спорить Валиуллин. — Только вряд ли. Подумай сам: самим возвращаться будет далеко, а человек, которого тут не было, сколько ему ни объясняй, может не найти место… А за это время звери погрызут тело… Да и родственники спросят, почему труп в лесу бросили… Нет, скорее всего, основная банда пойдет с пленными, если таковые имеются, а сюда пришлют пару-тройку молодых, чтобы они параллельно забрали своего жмурика.

— А если этот убитый — не “нашей” банды?

Кирилл мелко покивал:

— Если это так, будет очень плохо. Только думаю я, что не так много тут в лесу может валяться покойничков с их обозначением на местности.

Звучало убедительно.

…Ждать пришлось недолго. Примерно через полчаса после того, как спецназовцы организовали засаду, вдали послышались голоса. Пятеро боевиков шли открыто, не скрываясь, громко переговариваясь между собой. Они не ожидали, что возле тела убитого товарища их могут подстерегать.

Самонадеянность всегда дорого обходится! Особенно на войне, пусть и не объявленной…

Они подошли к убитому, окружили тело. Галдели по-своему, очевидно, обсуждая, как и кому нести труп. Более простую групповую мишень придумать просто невозможно.

Дальнейшее произошло быстро и буднично.

Первым выстрелил Валиуллин. Потом щелкнуло еще несколько приглушенных выстрелов. Тела боевиков повалились одно на другое. Кто-то успел вскрикнуть, да только тут же захлебнулся.

Невредимым остался лишь один из боевиков — тот, который находился спиной к стрелявшим. Он среагировал на происходящее, бросился на землю, опытно откатился в сторону, укрывшись за тело только что убитого соратника. Выставил автомат, однако стрелять не спешил — не видел, с какой стороны ведется огонь: раздробленный многочисленным эхом приглушенный звук несся одновременно отовсюду.

— Эй, сдавайся! — громко крикнул Валиуллин. — Мы тебя специально не убили, чтобы поговорить.

— Так убьете потом, — донеслось в ответ.

— Не сдашься — убьем сейчас и непременно… А так у тебя будет шанс. Все равно твое геройство никто не оценит!

Возникшая пауза свидетельствовала, что боевик размышляет. Ну а раз начал размышлять, значит умирать ему не хочется и он сдастся. Сдастся как миленький, что бы сейчас ни говорил и как бы ни ругался.

— Чего вы хотите? — наконец отозвался он.

— Задать тебе несколько вопросов.

— А потом?

— Потом свяжем тебя и оставим здесь. Ваши станут искать труп, придут и освободят тебя… — экспромтом нарисовал Кирилл ему радужную картинку. А потом припугнул: — Если ты откажешься — прямо сейчас по тебе саданем из “подствольника” — и костей никто не сможет собрать. Выбирай!

Опять возникла пауза.

— Эй, у нас нет времени! — поторопил Валиуллин. — Сейчас грохнем — и ты покойник.

В подтверждение своих слов он выстрелил в труп, за которым схоронился боевик.

Было видно, как мертвое тело дернулось, получив еще одну пулю.

— Сдаюсь, — донеслось в ответ обреченное.

Боевик и в самом деле поднялся, демонстративно отбросил в сторону автомат, развел в стороны пустые руки. Шагнул по направлению к Кириллу — определил, с какой стороны доносился голос.

— Повернись! — скомандовал командир группы…

После обыска боевика коротко допросили.

— Что с вертолетом?

— Мы его сбили, — боевик капитулировал, а потому докладывал четко и исчерпывающе.

— Что с экипажем и пассажиром?

— Двое погибли. Один из экипажа цел. И пассажир цел. Они только ушиблись.

Бойцы переглянулись — не зря спешили.

— Где они? Где вся ваша банда?

— Они нас ждут…

— Где?

Боевик взглянул на Кирилла исподлобья.

— Я вам скажу, а вы меня тут же шлепнете, — проговорил он.

— А ты что предлагаешь? — усмехнулся тот.

Тут же убивать бандита он не собирался. Хотя бы уже потому, что тот мог обмануть и указать неправильное место, где посланных ожидает основная банда.

— Я вас сам туда отведу… Только не убивайте меня… Пожалуйста… Я ведь могу вам еще пригодиться…

— Лично мне ты до задницы, — откровенно ответил Кирилл. — Но раз ты так предлагаешь, гарантирую, что мы тебя не убьем. Что сделаем, не знаю. Но только если ты выведешь нас к месту, где находятся наши товарищи, обещаю: мы тебя пальцем не тронем. Мы же не убийцы, в самом деле… Договорились?

Боевик обреченно кивнул. У него не было другого выхода, как только поверить на слово этому человеку.

…К месту, где основная банда поджидала возвращения посланных за телом убитого, группа Валиуллина вышла точно — боевик не обманул.

— Вон там, — указал он в сторону небольшой полянки. — А вон там в кустах сидит часовой.

А сам глядел загнанно, обреченно и в то же время с тоскливой надеждой.

— Давай руки, — обнадежил его Кирилл.

Он усадил пленного возле дерева, крепко стянул руки веревкой вокруг ствола. Залепил рот пластырем. Тот не сопротивлялся, надеясь, что коли связывают, убивать не станут…

Часового сняли легко — не ожидая нападения, тот, расслабившись, сидел под деревом и не слишком внимательно поглядывал по сторонам. После этого осторожно выползли на опушку.

Боевиков было человек десять. Все здоровые, сытые, “камуфлированные”, прекрасно экипированные… Не то что простые чеченцы, которых доводилось видеть спецназовцам в местных полунищих деревнях. Впрочем, это сейчас они полунищие — построенные в советские времена дома были классными, капитальными, не то что в российской глубинке. Тут, на Северном Кавказе люди вообще всегда хорошо жили… Чего ж им сейчас-то не хватает?..

В центре поляны, связанные спина к спине, возле валяющейся здесь высохшей старой суковатой деревянной колоды сидели двое — вертолетчик в синем комбинезоне и облаченный в простой, без “наворотов”, камуфляже совсем еще молодой мужчина. Даже с расстояния было видно, что они избиты — на лицах кровоподтеки, у вертолетчика из носа струится кровь…

Перед ним и стоял один из бандитов.

— Жаль, что у нас с собой кинокамеры нет! — куражился он, носком ботинка слегка постукивая беспомощного Калюжного по ребрам, перемеживая фразы отборным русским матом. — Я бы тебе сейчас голову, как барану отрезал, а ребята на пленку снимали бы… Но ничего, скоро в лагерь придем, а там камера есть. Там и снимем, как ты у меня будешь пощады просить! Это ты сейчас думаешь, что гордый — там, у нас, ты о своей гордости забудешь… Когда я тебе буду кишки вытаскивать, ты не будешь таким грозным, как когда с вертолета по нашим селам стрелял! Ты меня будешь о смерти просить, а я тебя убью только когда мне надоест с тобой возиться. А потом мы эту кассету вашим по телевизору покажем, пусть все твои посмотрят, как против нас воевать!..

Константин молчал. Да и что он мог ответить на подобные обещания?

…Так нередко случается, когда пуля попадает в вертолетчика. Его отшвыривает назад, крепко сжимающая ручку шаг-газа рука отдергивается и машина становится на дыбы.

Тяжелая автоматная пуля всей своей силой в сотни джоулей ударилась в прочный летный шлем и отшвырнула голову пилота назад. Получив второй удар — затылком о заднюю стенку, Калюжный невольно вздернул вертолет вверх. Заклинившие движки уже не тянули и машина начала падать. Высота была не слишком большая, потому перевернуться она не успела. Геликоптер попросту воткнулся хвостовой балкой в землю и, будь балка прочнее, так и остался бы торчать вертикально. Однако она на подобные нагрузки не была рассчитана. Тяжелые двигатели перевесили и, сминая балку и длинный кардан, вертолет начал опрокидываться вверх колесами. В то же время несущий винт еще продолжал медленно проворачиваться. Одна лопасть задела за землю и корпус машины, окончательно отломившись от хвоста, скакнул и грохнулся на колеса. Стойки не выдержали и подломились…

Самое удивительное было в том, что не взорвались баки. Очевидно сказалось то, что двигатели уже не работали, электропроводка была перебита, а пожара на борту не возникло…

Калюжный медленно приходил в себя. Умом он понимал, что нужно достать пистолет и успеть выстрелить себе в висок. Однако руки отказывались повиноваться. Это не был инстинкт самосохранения или банальный страх — с мыслью о том, что он покончит с собой, случись нечто подобное, Константин свыкся давно и не боялся этого. Просто сказывалась контузия, когда тело не слушалось оглушенной головы, в которой гулко пульсировала боль.

Его так и вытащили из кабины — силящегося подтянуть висящую как плеть руку к карману, в котором находилось оружие.

— А, гад! — разноголосо ревели боевики. — Жив еще?! Сейчас мы тебя!..

В салоне уже пинали ногами разведчика, ради которого сюда прилетел вертолет. Впрочем, человек, скорее всего, мало что чувствовал — тоже был в шоке, покувыркавшись в чреве низвергшейся с неба машины.

Земля в проеме двери оказалась непривычно близкой — вертолет сидел (лежал) на брюхе, обломками стоек воткнувшись в каменистый грунт. Оторвавшееся “лысое” колесо (сколько довелось ругаться с зампотылом, чтобы выдал новую резину!) валялось далеко в стороне.

— Вылезай, чего встал? — толкнул его в спину боевик.

А Константин не мог прыгнуть. Он завороженно, с расползающимся по душе ужасом, смотрел себе под ноги. Там из-под корпуса вертолета торчала голова борттехника, тело которого оказалось под брюхом вертолета. Вылезшие из орбит глаза, широко распахнутый, до краев, словно стакан, наполненный еще живой жидкой кровью, рот… Он не то выпал, не то сам выпрыгнул, пытаясь спастись, из обреченной падающей машины. И она грохнулась на него всей своей многотонной тушей.

— Чего уставился? Сейчас и сам трупом станешь! — заржал боевик, сообразив, из-за чего замер Калюжный.

Наконец их обоих — вертолетчика и разведчика — выволокли наружу. Банда — человек пятнадцать — окружила пленных. Их к этому времени уже обыскали, обезоружили, отобрали документы, оружие… Откровенно огорчились, что в карманах оказалось мало денег… Один из боевиков, быстро осмотрев карту, показывал своему командиру дородному бородачу, внешне ничем особенно не отличавшемуся от остальных — обозначенную точку посадки. Другой высыпал из сумки, которая была у разведчика, все, что в ней было, на траву, торопливо перебирал содержимое.

— Ты кто? — в упор глядя разведчику в лицо, спросил командир.

Тот ничего не ответил. Только шмыгнул разбитым в кровь носом.

— Молчишь? Ну, молчи-молчи. С тобой еще будет отдельный разговор — тебя уже ждут в лагере. Все расскажешь. И за то, что убил Магомада, тоже ответишь…

Кто-то из его подчиненных резко, снизу вверх ударил разведчика под подбородок. Было слышно, как громко клацнули его зубы.

— Не надо, — равнодушно проговорил старший. — Его нужно доставить в лагерь живым и невредимым. Ну а там с ним Абу займется — тогда этот шакал все нам выложит!..

Остальные довольно загомонили.

— Ну а с тобой разговор тоже будет особый, — переведя тяжелый взгляд на Константина, зловеще предупредил командир отряда. — Нам от тебя никакой информации не нужно. Но и просто так на тот свет мы тебя не отпустим. Ты нам ответишь за все, что натворили у нас твои друзья. И займемся мы тобой так, что сам Шайтан в аду тебя пожалеет!..

В этом Калюжный не сомневался. Он едва не с ненавистью скосил глаза на свою правую руку, которая в самый ответственный момент его подвела, не смогла вытащить пистолет.

Константин увидел, что тот же боевик, который ударил разведчика, сжимает кулак, готовится врезать и ему. Заметил это и старший.

— Погоди до лагеря, — предотвратил удар старший. — Пусть сам идет, а то еще тащить придется. У тебя ж удар такой, что кого угодно уложит…

Разочарованно нахмурившийся было бандит довольно осклабился.

— Это точно, — подтвердил он и многообещающе взглянул на Константина.

Вертолетчик понял: жить ему осталось только до лагеря. Потом начнется растянутое до бесконечности невероятно болезненное умирание…

Все это произошло всего-то какой-то час назад. И вот привал — несколько молодых боевиков куда-то ушли, а остальные разлеглись на земле, отдыхая от утренней погони.

…Подошедший командир отряда отослал жестокого боевика на пост.

— Иди смени часового. А то не выдержишь, убьешь его раньше времени, — а сам подмигнул, кивком головы отозвав его в сторону. — Мне в этим вертуном поговорить надо, — доверительно понизив голос, сказал он жестокому. — Будто ты злой, а я добрый — постараюсь вызнать, какого шайтана он сюда прилетел…

Жестокий понимающе закивал, глядя на старшего с откровенным уважением: сам бы до такой комбинации он не додумался бы. Впрочем, все же остался при убеждении, что и сам смог бы выколотить из пленного все что нужно. Ну да только командиру виднее… В лагере свое наверстаем.

… — Глянь, — чуть слышно проговорил Турчанинов Валиуллину.

— Вижу.

Боевик, который пинал ногой вертолетчика, теперь направлялся в сторону, где изготовились к бою спецназовцы.

— Часового менять, — понял Кирилл.

Того самого часового, которого уже сняли изготовившиеся к бою спецназовцы.

Какую-либо команду подчиненным давать сейчас было бы излишним — подошедшего уберет боец, который окажется к нему ближе всего. Это лишь на несколько минут отсрочит нападение. И будет на руку изготовившимся к нападению — чем больше врагов будет уничтожено до начала стрельбы, тем будет лучше: все же их всего пятеро, вдвое более многочисленный, расположившийся на отдых отряд, судя по всему, состоял отнюдь не необстрелянных юнцов…

Кирилла, как, впрочем, и его товарищей, беспокоило лишь два обстоятельства: как бы во время намечающейся перестрелки случайно не пострадали пленные, а также то, что где-нибудь в кустах мог оказаться еще один, а то и не один, часовой, которого они не обнаружили и, соответственно, не обезвредили…

Между тем командир отряда боевиков присел возле Калюжного на высохшую колоду.

— Ну что, братцы, хреново? — спросил он простецки, словно бы даже дружелюбно.

Связанные не ответили.

— Конечно хреново, — не дождавшись ответа, да, собственно, и не ожидая его, констатировал главарь. — Ну а что ж вы хотели, братцы?.. Мы вас сюда не звали не при Ермолове, не при Шамиле, не при Дудаеве… Вы сами к нам уже двести лет лезете, хотите у нас навести свои порядки!.. Ну а у нас вы спросили, хотим ли мы жить по вашим порядкам?.. Вот и выходит: за что боролись, на то и напоролись, — он чуть помолчал. На пленных не смотрел, говорил вроде как сам с собой, словно размышлял вслух. Те тоже не отвечали на его сентенции. — Мне жалко вас, братцы, — продолжал командир. По-русски он говорил хорошо, правильно, фразы выстраивал грамотно — чувствовалось, что образование в свое время получил, скорее всего, где-то в России. — Честно говорю: жалко. Вот вы смелые люди, воины, солдаты… А вас уже сегодня к вечеру на свете не будет. И ладно бы просто в бою погибли бы — это для солдата, для воина нормальная смерть. Так нет, вас замучают до полусмерти, а потом головы отрежут… Я тоже воин, а не палач. Но только и помочь вам ничем не смогу. Потому что вы мои враги. Вы враги моего народа. Вы нападаете, мы защищаемся. Ну а там, где война, там жестокость неизбежна…

— Удобная позиция, — процедил сквозь зубы Калюжный. И бросил: — Чистоплюй!

Он надеялся, что старший боевик обидится, ударит, а то и выхватит пистолет и оборвет это мучительное ожидание мучительной смерти. Однако тот на его слова отреагировал спокойно.

— Ну а чем твоя позиция лучше моей? — сказал он. Очевидно, он и сам о подобном думал не раз. — Когда ты стреляешь по поселку, в котором живут простые люди, ты о них, об этих простых людях, не думаешь, ведь правда? Или все же думаешь?.. Да нет, ты сам перед собой разыгрываешь, будто о людях, о простых людях не думаешь. Ты сам себя убеждаешь, что там, внизу, только враги и оборонительные сооружения… А ты знаешь, каково сидеть с детьми, с маленькими детьми в подвале дома и ждать: попадешь ты своей фугаской или ракетой в перекрытие подвала или нет? А потом, после вашего налета, выбираешься наружу и видишь, что все вокруг разрушено, все, что строил ты сам и твои предки — все, все разбито, вдребезги!.. И дети плачут, не понимают, почему ты их бомбишь. Неужели ты никогда не думал о том, что эти дети, в которых ты стрелял, но случайно не попал, никогда не забудут пережитый ими ужас?.. Ушли бы вы отсюда по-хорошему, дали бы нам жить самим — всем от этого только лучше было бы! И вам в том числе, русским!.. Ведь и нам и вам эта война во где сидит, — он рубанул ладонью себя по горлу.

— То-то ж к вам бандиты со всего света съезжаются… — пробурчал разведчик.

И вновь командир отряда ответил с готовностью.

— Так это ж наше дело, кто к нам приезжает. Я бы и сам с этими бандитами хезать на одном поле не сел бы, если бы они не помогали нам бороться с вами. Мне, я уже говорил, не нравится, когда живым людям отрезают головы. Да и неживым тоже… Но мне не нравится и то, что вы уничтожаете у нас все подряд. Ведь бомба не различает, где простой жилой дом, а где бандитский притон, пуле все равно в кого попадать — в ребенка или в палача…

Жестокий бандит уже давно скрылся в кустарнике, а боевик, которого он пошел сменить, назад не появлялся. Командир вдруг обратил на это внимание. Наверное, интуиция подсказала, внутренний голос шепнул, что надвигается опасность.

Он оборвал свою речь на полуслове, приподнялся, тревожно огляделся.

Шахиды вольготно разлеглись на траве, отдыхая после предрассветной гонки по лесу, когда преследовали разведчика. Густо заросшая кустарником кромка леса была непроницаемой.

Командир вдруг вспомнил, что ушедшие за телом убитого боевики давно не дают о себе знать, хотя уже и вернуться им пора бы… А ну как эвакуация этого человека должна была страховаться также и с земли?..

Крикнуть ничего он не успел. Только потянул руку к кобуре.

Валиуллин, внимательно следивший за происходящим на поляне, заметил внезапную настороженность здоровяка, который о чем-то разговаривал с пленными. И понял, что дальше тянуть время нельзя — сейчас поднимется тревога.

— Огонь, — привычно негромко скомандовал он.

Он выстрелил первым. Один из боевиков, дремавших под нежарким еще утренним солнцем, чуть дернулся и замер. Вторя автомату Валиуллина, начали частый перестук стволы остальных спецназовцев.

В ответ прогремели лишь отдельные выстрелы — только трое чеченцев, в том числе и командир, успели укрыться и попытаться дать отпор. Впрочем, находясь на открытом месте, они были обречены. Двое лежали за камнями, однако один удачный выстрел из подствольного гранатомета достал бы каждого из них. Труднее было с главарем (о том, что он и в самом деле главарь, спецназовцы, естественно, не знали, хотя Кирилл и предполагал, что это именно так) — по нему даже стрелять не решались, потому что сразу за ним повалились друг на друга связанные пленные. Естественно, убить его мог бы каждый, но все же лучше было не рисковать — вдруг какая-нибудь случайность, например, неудачный рикошет… Да и “язык” мог при пригодиться… Так почему бы таким “языком” не стать этому бородачу, который залег возле пленных?

Стрельба оборвалась так же внезапно, как и началась. Спецназовцы меняли магазины в автоматах. Командир боевиков торопливо доставал рацию из кармана — необходимо было срочно вызывать подкрепление. Он понимал, что это мало чем поможет ему лично, что они втроем по сути обречены, однако сигнал о нападении давал хоть какой-то, пусть призрачный, шанс на спасение.

— Эй вы! — крикнул из кустов Кирилл. — Сдавайтесь — и мы вас отпустим! Только наших ребят отдайте!..

— А если нет? — громко спросил командир, стараясь выгадать время.

— Мы вас перебьем.

— Не успеете! Мы ваших раньше шлепнем.

— Тогда у вас не будет ни малейшей надежды.

— У нас ее и так нет…

Командир достал-таки рацию, хотя лежа сделать это было несколько неудобно. Он не знал, что снайпер-спецназовец, воспользовавшись этим коротким диалогом, уже перебрался вдоль опушки леса правее, и теперь наблюдает за каждым его действием в окуляр прицела. Более того, под таким углом его огонь больше не был опасен для пленных — разве что все тот же случайный рикошет от камня, ну да только тут уже ничего не попишешь…

Застрелить его сейчас для снайпера не составляло никакого труда. Да только что ж за интерес стрелять в такую крупную мишень!.. Это уже будет обыкновенное убийство, в то время как взятый в плен боевик мог пригодиться — и как “язык”, и как человек, которого можно было бы обменять на кого-нибудь из наших ребят, которые томятся в плену у “чечиков”…

Промаха не случилось. Командир моджахедов не успел включить рацию — мощная пуля вдребезги разбила рацию, раздробила сжимавшую ее кисть левой руки и напоследок расколола небольшой камень, звонко срикошетив в небо. Осколки булыжника брызнули в лицо боевику, иссекли ему лоб и заросшие щеки, один даже пробил насквозь стенку ноздри, застряв в хряще носовой перегородки — однако при этом странным образом пощадили глаза. Бородач взвыл от боли, молнией пронзившей его тело от простреленной кисти.

Увидевший это Валиуллин попытался воспользоваться ситуацией.

— Последний раз предлагаю вам сдаться! — крикнул он. — Иначе открываем огонь на поражение.

Едва не плачущий от пронизывающей все тело боли главарь моджахедов изо всех сил сжимал правой руки запястье левой, словно это могло остановить струящуюся из раны кровь. Он даже приподнялся на локтях, не заботясь о том, что стал еще более заметен для укрывшегося в кустах противника.

— Поползли, пока он о нас не вспомнил… — тихо проговорил более подготовленный к неожиданностям Муртаз растерявшемуся Калюжному.

— Давай попробуем, — согласился тот.

Связанные спина к спине, с началом стрельбы они повалились на бок. Ползти на боку, без помощи рук, когда не можешь координировать свои движения с движениями товарища по несчастью… Ноги в ботинках безрезультатно царапали почву, рукава на их одежде тотчас порвались о мелкую, как наждак, каменную крошку, сквозь которую росла жесткая трава…

— Нет, ничего не получается… — с досадой проговорил Муртаз. — Давай перекатываться.

— Как? — не понял Калюжный.

— Друг через друга…

— Давай попробуем.

Они чуть развернулись. Потом Константин, оттолкнувшись от земли, попытался перевалиться через разведчика. Однако не рассчитал и оказался лежащим на нем. Он смотрел в высокое синее небо и дергался, стараясь перевалиться на другой бок, чувствуя, как под ним трепыхается разведчик. Наконец их усилия увенчались успехом — они опять оказались лежащими на боку, но теперь на полметра дальше от командира боевиков.

— Ну ты бугай, — отплевываясь от набившейся в рот пыли, проговорил разведчик.

Тут-то раненый и вспомнил о них. А может сквозь боль услышал шум и разговоры у себя за спиной.

Он оглянулся.

— Все из-за вас! — прорычал боевик.

Нашарив, он поднял пистолет, который положил на землю перед тем, как начал доставать рацию. Больше он не жалел пленных, он жаждал их убить. В этой своей ослепляющей ярости он даже не подумал, что пробивший ему руку выстрел не мог случайным.

Вскинуть оружие боевик тоже не успел. Со стороны леса вновь громко щелкнул выстрел — снайперская винтовка, в отличие от большинства остальных “стволов” спецназовцев, была без глушителя. Теперь пуля под углом попала в правое плечо, раздробив ключицу и лопатку. Над поляной вновь раздался вопль — теперь уже не столько боли, сколько отчаяния. Бородач лежал на спине на камнях, из его ран текла кровь, тело налилось болью, руки отказывались ему повиноваться.

— Начинаю отсчет! — между тем кричал Кирилл. — Счет “три”… Счет “два”…

— Не надо, я сдаюсь! — раздалось со стороны поляны.

Один из двоих уцелевших бандитов поднял руки с автоматом, демонстративно отбросил его в сторону, начал подниматься.

— Я тоже!

Из-за крупного валуна показался и второй.

Теперь бы только не выяснилось, что где-то из кустов за происходящим наблюдает моджахед, которого мы до сих пор не смогли обнаружить, — рассуждал Кирилл. — А то возьмет, падла, да и саданет из автомата… Нет, самим показываться на открытом месте сейчас пока не следует. Ну а если тот гипотетический моджахед и в самом деле наблюдает за происходящим и вздумает стрелять по сдающимся — туда им и дорога. Лишь бы не вздумал пленных убить — ну да тут теперь вся надежда на его инстинкт самосохранения.

— Теперь тот, который встал первым, пусть отойдет в сторону! — распорядился он. — Второй иди и развяжи пленных… И смотри, без глупостей. Не вздумай прикрываться ими — все равно не уйдешь, а первым мы застрелим твоего приятеля!

Боевики коротко переглянулись между собой. И повиновались.

— А ты внимательно следи за кустами вон с той стороны, — показал Валиуллин Турчанинову. — Если только заметишь хоть что-нибудь подозрительное — сразу мочи. Не раздумывая — наших там быть не может. Очередью… Понял?

— Конечно.

…В кустах в указанном Валиуллиным направлении и в самом деле сидел еще один моджахед из этого отряда. Буквально за несколько минут до нападения он отлучился в лес по физиологической надобности. Когда на поляне густо затрещали выстрелы, он бросился было к своим. Однако увидев, что происходит, в бой вступать не стал. Он пребывал в полнейшей растерянности. Кто это мог напасть на его отряд? Кто пытается отбить пленных? Другой отряд, подчиненный другому полевому командиру? Подразделение шариатской госбезопасности? Очень маловероятно. У полевых командиров между собой в большинстве своем отношения более чем натянутые, однако до открытых столкновений доходит редко. Шариатская госбезопасность сильна как раз опорой на отряды, подобные тому, который сейчас погибал на поляне…

Значит, это федералы?.. Но откуда они тут могли взяться?..

И главное: что теперь делать? Открыть наугад огонь по кустарнику, где оказались невесть как попавшие сюда федералы? Это значит попросту добровольно обречь себя на гибель… Дождаться, пока они выйдут на поляну и открыть огонь после этого? Но один против всех — он опять будет обречен… Добить пленных? Застрелить этих двоих сдающихся?.. Ни один вариант не подходил, потому что успех от его вмешательства в ход событий был бы минимальным, в то время как на кону оказывалась бы его собственная жизнь.

Нет, он не станет стрелять. Он просто за всем внимательно понаблюдает. А потом доложит руководителям, как было дело. Его никто не осудит за то, что он не вмешался в ход боя, когда его исход уже был предрешен и когда на его исход не могла повлиять отвага одинокого героя…

Даже Аллах благословлял действия тех шахидов, которые иногда отступали, чтобы затем вернуться с более сильным отрядом правоверным и отомстить врагу!

Между тем Валиуллин, наблюдая за тем, как пленные моджахеды выполняют его распоряжения, приказал Турчанинову:

— Похоже, все обошлось нормально… Пора вызывать “вертушку”. А то шуму мы подняли много, пора делать ноги. Ну а этих всех нужно отправить в Беслан, Моздок или какой-нибудь Баташ-Юрт… Ну, там, наверху, наши главковерхи пусть сами разбираются — у них головы большие. Главное сейчас — освободиться от обузы.

…Когда Константина освободили от веревок, он первым делом начал растирать пережатые путами запястья. Сколько раз видел подобный жест в кино, считал его кинематографическим штампом и только теперь ощутил, насколько и в самом деле немеют, затекают кисти рук, к которым длительное время не поступает в должном количестве кровь…

Мимо подобострастно суетившегося возле разведчика перерезавшего веревки боевика Калюжный подошел к старшему боевиков, который по-прежнему лежал на земле и протяжно стонал. Они встретились глазами. И столько во взгляде раненого было боли и муки…

— Мне тебя тоже жаль, — искренне, без тени рисовки, издевки или злорадства произнес Калюжный. — Хотя у нас пленных не убивают и головы им не отрезают.

Он наклонился, осторожно приподнял раненого под левую, с раздробленной кистью, руку. Тот еще громче и протяжнее застонал, однако помощь принял. С другой стороны его подхватил, стараясь не слишком беспокоить бессильно висящую руку, разведчик. Так они и пошли по направлению к кустам: раненый командир отряда моджахедов, которому бережно помогали люди, которые еще несколько минут назад были его пленными и которым он предрекал мучительную смерть до наступления вечера. На это с изумлением смотрели все: и спецназовцы, и притаившийся в кустах боевик, и оба боевика, которые предпочли плен у гяуров мусульманскому раю.

Чечня. Надтеречный район

Зульфагар — Ибрагим — месть

Дорога, по которой один за другим ехали два автомобиля, была здорово разбита. И это отнюдь не результат боевых действий — в этих местах войны вообще практически не было. Просто дорожное полотно не ремонтировалось уже много лет, вот оно и испещрено выбоинами да колдобинами…

Зульфагару уже давненько не доводилось бывать в этих краях Ичкерии, а потому он с любопытством осматривался по сторонам, сравнивая свои воспоминания с тем, что видел теперь. Впрочем, главное впечатление оставалось неизменным: насколько же тут, на равнине, все отличается от привычной горной местности, в которой он родился и вырос.

Да и вообще вся территория Чечни довольно четко подразделяется на три ландшафтные зоны — территория республики в ее нынешнем виде складывалась постепенно. Более того, даже в самой истории чеченцев и вайнахов в целом слишком много неясного… По большому счету, никому вообще не ведомо, откуда и каким ветром занесло сюда вайнахов, и какой язык стал прародителем языка чеченского. Преподаватель грозненской школы № 39 Юсуп Сулейманов, например, вообще, ссылаясь на Плиния и Платона, опираясь на авторитет Народной академии ЧРИ, выводит чеченский язык прямиком из маттийн-мотт (языка языков), на котором якобы общались еще кельты и сарматы. Короче, Чечня — прародина праслонов…

Впрочем, древнюю историю даже трогать не стоит — на Северном Кавказе судьбы стольких народов переплелись воедино, что подчас попросту невозможно определить, когда и каким ветром занесло сюда то или иное племя… Исторически так сложилось, что именно Северный Кавказ оказался на перекрестке путей переселения народов как с южносеверных направлениях, так и западно-восточных.

Собственно Чечня еще двести лет назад занимала крохотный кусочек территории в горах. Это и до сих пор считается горской, коренной Чечней, откуда изначально и произошли самые древние, наиболее могущественные и уважаемые роды и тейпы. Именно там и рождались самые отчаянные абреки, самые непокорный сорви-головы, снискавшие чеченцам в глазах соседей сомнительную славу безжалостных бандитов и разбойников. Именно с них само слово “чеченец” стало именем нарицательным для всех головорезов Северного Кавказа…

Постепенно некоторые роды и семьи стали спускаться с отрогов Кавказа и селиться все дальше и дальше от хребта, осваивая территорию, которая сейчас считается Чечней предгорной. Здесь они постепенно все больше и больше становились оседлыми, все активнее занимались сельским хозяйством, смешивались с племенами и народами, которые проживали тут до них… Они уже не были столь воинственными, постепенно приучались жить в мире с соседями, уважать их законы и традиции. Среди них тоже находилось немало удальцов, которые еще в середине девятнадцатого века совершали лихие набеги на казачьи станицы и русские поселения, это в значительной степени против них возводились крепости Грозная, Бурная, Внезапная и другие, а потому абреки уже в большей степени вынуждены были думать не только о себе, но и делать поправку на интересы других народов, населяющих этот благодатный край. Впрочем, историческая доминанта оставалась прежней: чеченцы по-прежнему стремились к лидерству, к подчинению соседей своему влиянию, хотя делали это уже более “мягкими” методами…

И наконец чеченцы равнинные… По большому счету, эти равнинные территории вообще никогда раньше ни в малейшей степени не принадлежали чеченцам. Это были в основном кумыкские земли, причем, более миролюбивые кумыки, немало настрадавшиеся от набегов воинственных горцев, никогда особенно и не возражали, что здесь начали селиться казаки и русские поселенцы, защищавшие их от бандитов… Когда начала складываться система административного деления российского Северного Кавказа, все эти земли органично вошли в Ставропольский край. И только когда среднее течение Терека, низовья Сунжи и Аргуна были заселены и освоены, когда в эти края пришло все то, что ныне именуется культурой и благами цивилизации, сюда постепенно началась тихая экспансия мирных тейпов, как исконно чеченских, так и в значительно большей степени очеченившихся представителей других народов. И Хрущев, вполне справедливо прозванный народом Никитой-чудотворцем, возомнивший о себе, что ему, подобно наследному императору, ниспослано высокое право раздаривать вотчины и произвольно перекраивать границы, невесть чем руководствуясь, взял, да и присоединил потеречные земли — частично к Чечне, а частично к Северной Осетии… И сегодня, когда русские подвыдохлись от долго копившихся и разом обрушившихся на нацию проблем, русские, в свое время принесшие в этот регион покой, письменность, промышленность, построившие здесь все и вся, приобщившие местных жителей к мировой культуре, именно русские вдруг разом стали здесь лишними, всем мешающими людьми… Воистину, что дается даром, никогда и не ценится…

Так было на самом деле. Однако Шанияз Хамлаев, авторитетный чеченский боевик по кличке Зульфагар, глядя из окна машины на проплывающие мимо просторы, думал иначе.

Вот она, моя родная земля, размышлял он. Пусть это не привычные горы — все равно родная. Да, высокомерно замечал про себя Хамлаев, здесь живут ненастоящие чеченцы, чеченцы-полукровки, чеченцы презираемых тейпов, чеченцы, породниться с которыми для истинного чеченца считается недостойным… Но они, хоть и являются чеченцами второго сорта, все равно более достойны считаться людьми, чем любая русская грязная свинья.

Какая красота вокруг! Все эти дома, ирригационные системы, мосты, дороги, все это наше, чеченское! Все это принадлежит нам, чеченцам! Неважно кто их строил — это наше!.. Почему, объясните мне, пожалуйста, в чеченских населенных пунктах, которые по старинке называют станицами, до сих пор еще остались русские?.. Гнать их! Гнать всех подряд! Пусть едут в свою грязную Россию, пусть оставляют свое жилье и скарб для чистых чеченцев!..

Впрочем, великодушно поправил себя Зульфагар, это тоже не совсем правильно, пусть живут! Что ж, мы варвары какие-нибудь, в любой нормальной стране имеют право проживать представители других народов… Другое дело, что они, представители других народов, пусть строжайше соблюдают законы шариата и знают свое место!.. Тогда их никто трогать не будет…

Впрочем, цинично усмехнулся про себя Зульфагар, будем, конечно, трогать, но не всех, а только женщин, да и то возрастом от пятнадцати до сорока…

Размышляя обо всем этом, Шанияз вдруг поймал себя на том, что произносит про себя слова и мысли, которые на самом деле далеко не всегда и все считает приемлемыми. Он сейчас говорил про себя как бы от имени нации… Даже не так, не нации, а наиболее ортодоксальной, максималистической ее части, в первую очередь молодежи… И ему, Шаниязу Хамлаеву, вдруг стало неловко перед самим собой. Потому что уличил себя в том, что из человека, который старался быть индивидуумом, думающим и размышляющим мужчиной, который старается не поддаваться воздействию толпы и имеет собственное мнение, из такого самостоятельного, независимого, или стремящемуся к максимальной независимости в собственных суждениях, из такого человека он вдруг начал превращаться в тупицу, который не в состоянии пошевелить собственной извилиной и подменил цепочку своих умозаключений (да какие тут, впрочем, умозаключения, в самом деле…) комплектом готовых штампов, которые ему навязал некий приезжий дядюшка… Дядюшка, которому его родная Чечня — это не более чем кусочек земной поверхности, на которой он хочет делать денежки… Такая психология годится лишь для тупорылых кретинов. Зульфагар себя к таковым не относил.

…В самом деле, вдруг подумал он в привычном для себя критически-рационализаторском ключе, почему нужно заставлять кого-то жить по своим стандартам?.. Если разобраться, против чего мы, чеченские моджахеды, боремся? Против того, что нас заставляют (пытаются заставить! — высокомерно мимоходом одернул он себя, поправляя на поясе кобуру с пистолетом) жить не так, как хотели бы мы сами. Так посему мы должны принуждать других людей придерживаться наших законов? Разве это правильно? Разве осуществимо? Разве справедливо?..

Так могут думать и поступать ограниченные тупицы типа Мусы, Каландара, Ибрагима, Хамида и им подобных. Умные моджахеды к этому не стремятся. Святой учитель великого Шамиля, имам Гази-Магомед не признавал рабство в любом его проявлении. Сам Шамиль, оказавшись в плену, а потом в почетной ссылке у гяуров, не возражал против того, что его сыновья пошли на военную службу в российскую армию, где, те, кстати, дослужились до генеральских чинов…

Да что там глубокая старина! Достаточно взглянуть на нынешних правителей и тех, кто претендует на такие роли! Ваххабиты начали в Ичкерии насаждать свои порядки! К чему это приведет, ведает лишь единый великий Аллах! Но только вряд ли к чему доброму, потому что своими гонениями на простых людей, заставляя их жить по-своему, ваххабиты уже настроили против себя слишком многих. Хаттаб, Басаевы, Абдуловы… Да мало ли еще! Все они своими действиями приносят простому люду Чечни куда больше вреда, чем сами русские. Им ведь всем, приезжим и находящимся на содержании оных, по большому счету, на судьбы простых чеченцев наплевать. Независимость Чечни для них не некая пусть абстрактная, но хотя бы благородная цель, типа освобождения Гроба Господня для крестоносцев. Для этих отморозков главное — чтобы Чечня стала детонатором для инициирования взрыва всех мусульманских республик России. И при этом им наплевать, что детонатор, провоцируя взрыв, сам неминуемо гибнет! Вот чего не понимают рядовые идиоты и на что наплевать хаттабам, басаевым и иже с ними. Чечня для них — разменная монета, чеченцы — просто мусор. Главное — чтобы война здесь продолжалась и продолжалась. А остальное… Остальное — ерунда.

Но ведь есть и другие, думал Хамлаев. Тот же Аргун, например. Сколько бы ни говорили, что он преступник, готовый переступить через любого, о судьбе чеченского народа он думает. Ради него он и вернулся сюда из России, где имел, по сути, все что хотел, ради него и согласился, пусть и скрепя сердце, (даже не так — скрипя сердцем!), стать полковником. Ведь он мог, при его-то связях, возможностях и деньгах, жить припеваючи где угодно! Нет, вернулся в республику и тянет нелегкую лямку руководителя одного из подразделений шариатской госбезопасности. И это только ради одной-единственной цели: чтобы родному народу жилось хорошо!.. Он не тупой националист, нет, он признает за другими людьми право на права!.. Он столько времени прожил среди русских — и относится к ним нормально, по-человечески, без оголтелого национализма. Да и не только к русским, к любому человеку любой национальности. Тот же Карла — наглядный тому пример. Потому что для Аргуна есть только один критерий оценки поступка или действия: это отвечает интересам дела или же противоречит оному. Все! И то задание, которое едет сейчас выполнять Зульфагар, подтверждает лишь то, что он, Аргун, оказался в безвыходной ситуации.

Черт, привычно, по-русски, чертыхнулся Шанияз, опять мысли не туда занесли. О чем, бишь, я?.. А, вот оно!

Аргун прав, жить надо в мире, жить нужно дружно, независимо от того, какой нации человек. Одно дело, когда незаконно делаешь деньги и получаешь личные блага методами, которые считаются незаконными — и совсем иное, когда провоцируешь, стимулируешь, являешься катализатором процессов, в результате которых массово гибнут твои земляки. Убить одного мерзавца не так преступно, как спровоцировать массовое убийство невиновных людей, становящихся случайными жертвами независящих от них и неведомых им процессов! В этом разница между простыми солдатами и политиками: одни войны ведут, другие их начинают; одни в засаленном камуфляже ползают в грязи и крови, другие в костюмах от Кардена в высоких кабинетах решают, сколько еще и в каких краях первым ползать!..

Впрочем, Аллах с ними, с кабинетами и политиками! У нас, в Ичкерии, нет столь разительной разницы между солдатом и политиком — воюют все. Беда вот только, что многие из наших слишком уверились в своем праве с помощью оружия вершить единоличный суд. А это уже — нарушение законов шариата, посягательство на освященные веками адаты. Это должно караться. Даже знаменитый сподвижник Шамиля Гамзат-бек приговорил своего родственника к смерти за то, что тот нарушил законы газавата… И миссия Зульфагара — не Шанияза Хамлаева, а того самого легендарного меча халифа Али — состоит не только в том, чтобы карать врагов внешних, но и беспощадно изничтожать крамолу внутреннюю. Враг есть враг — причем враг внутренний куда страшнее внешнего!

Во всяком случае, так считает Аргун. И Шанияз с этим полностью согласен со своим шефом.

Если бы было иначе, не пришлось бы выполнять миссию, ради которой он, Шанияз, сейчас едет сюда! В конце концов, человек рождается на свет не для того, чтобы бороться, убивать и в конце концов быть убитым самому. Человек рождается на свет для того, чтобы жить. Ибрагим нарушил эту простую формулу, потому и должен за таковое нарушение поплатиться! Прежде всего, в назидание другим.

Женщина, пусть и является существом, лишенным души, женщина, у которой, согласно Корана, значительно меньше прав, чем у мужчины, женщина, тем не менее, является существом, которое создал Аллах. Насилие в отношение любого живого существа, в том числе и женщины, недопустимо! Даже в отношение женщины другой национальности — не говоря уже о чеченке. Тем более чеченской девушки! Будь она любого тейпа. Любого!.. Но уважаемого и могущественного чинхо!.. Тем более! Во сто крат тем более! Смерть Ибрагиму! Смерть!..

— Зульфагар, нас останавливают… — сообщил водитель.

Шанияз очнулся от своих дум.

В самом деле, чего уж тут ломать голову по поводу неких абстракций, если есть конкретное задание и если ты согласен с тем, что данная карательная акция вполне справедлива?

Впереди на дороге стояли два человека в камуфляжной форме и с автоматами. За их спиной виднелся блокпост, сложенный из бетонных глыб; из амбразуры торчал длинный ствол пулемета, нацеленный в сторону подъезжающих автомобилей. Над ним слабо колыхался под легким ветерком выцветший зеленый с красной полосой ичкрийский флаг. А еще дальше кучерявилось садами селение, которое избрал своей резиденцией злосчастный Ибрагим.

— Остановись, — ровно отозвался Хамлаев. — Это наши люди…

Наши… Какие они, к Иблису, наши!.. Бандиты, которые позорят святое дело джихада!

Сам же Хамлаев включил рацию.

— Арсен! — вызвал он.

— Я, Зульфагар, — подчиненный отозвался мгновенно, очевидно тоже увидел блокпост.

— Будь на связи, действуйте сообразно ситуации…

— Понял.

Не отключив ее, Шанияз положил коробочку радиостанции на полочку перед лобовым стеклом — теперь каждое слово, сказанное здесь, будет слышно и в автомобиле, который следует сзади. Там сидят ребята опытные, на них можно положиться в полной мере, их дополнительно инструктировать нет необходимости… Хамлаев осторожно, стараясь сделать это не слишком громко, дабы не насторожить охранников, приоткрыл дверцу — теперь при необходимости ее можно распахнуть мгновенно.

Остановивший машины человек подчеркнуто бесцеремонно обошел автомобиль, в котором сидел Шанияз. Когда он постучал по скатам, водитель вопросительно взглянул на Хамлаева. Тот лишь усмехнулся. Водитель понял: пусть мальчик потешится — настоящая потеха будет потом!

— Кто такие? — охранник обошел наконец машину и остановился перед дверцей со стороны Хамлаева.

Он вел себя развязно и нагло — чувствовал за спиной мощь в виде блокпоста с пулеметом.

— Представься сначала… — ровно отозвался Хамлаев.

Они приехали в высоком джипе, а потому его лицо оказалось на одном уровне с физиономией охранника. (Называть его часовым Зульфагар не хотел даже мысленно). И это было хорошо — снизу вверх разговаривать с хамами всегда труднее.

— Что? — не понял тот.

Служба на блокпостах приучает к безнаказанности и вседозволенности. На блокпостах не принято представляться, хотя эту процедуру никто и никогда не отменял. Просто жаловаться на тех, кто несет службу на блокпосту, не принято — себе дороже выйдет!

— Не понимаешь по-чеченски? — перешел на русский Хамлаев. — Повторяю: представься!..

— Да кто ты такой!.. — начал наливаться злобой и кровью охранник. — Да я щас!..

Он начал стаскивать с плеча автомат.

— Лучше представься, — посоветовал ему водитель машины Зульфагара. — Он имеет право спрашивать…

Однако было уже поздно!

Охранник сдернул с плеча автомат… Он слишком привык к тому, что ему никто не возражает, что никто ему не сопротивляется — всех и каждого подавляло одно только имя его жестокого командира… А потому автомат он снимал непозволительно долго… Да и стоял слишком близко к машине… В общем, рядовой заурядный тупой боевик, умеющий работать кулаками, да и то лишь против беспомощных жертв!..

Зульфагар резко, рывком, распахнул дверцу. Удар пришелся в туловище охранника, тяжело грохнувшегося на обочину дороги. Выбитый из его рук автомат отлетел в сторону. Одновременно сзади, из второй машины, где ехали сопровождавшие Шанияза “мстители ислама”, громко хлопнул выстрел “подствольника”. Граната взорвалась именно там, где и должна была взорваться — над самой амбразурой, из которой торчал ствол пулемета. Теперь, даже если сам пулемет не поврежден, на какое-то время пулеметчик и, если там таковой есть, его помощник, выведены из строя — они оглушены взрывом… Второй охранник, который во время перепалки Шанияза с его товарищем стоял рядом с сигаретой во рту, лениво положив руки на висящий на шее автомат, уже стоял, обезоруженный, покорно сложив ладони на затылке… А от автомобиля с сопровождавшими Хамлаева “мстителями” уже неслись двое к блокпосту — пока кто-нибудь из находящихся там сторожей не оправился от шока.

В том, что они справятся, Шанияз не сомневался. Потому легко спрыгнул на землю с высокой подножки, ткнул кроссовкой в бок лежащего, со страхом глядящего на него боевика.

— Ну как с вами войну выиграть? — с досадой произнес он. — Ты уж делай что-нибудь одно: или хами, или службу как следует неси!.. Вызывай Ибрагима! И срочно! А то еще раз по сопатке получишь!..

Что такое сопатка, боевик не знал. Но понял, что с этим грозным гостем лучше не спорить.

— Рация у него, — показал он на стоявшего с руками на затылке боевика.

Он по-прежнему лежал, боясь не то что подняться — лишний раз пошевелиться. Хотя очень хотелось погладить ушибленные бок и правую руку.

— Ну тогда ты вызывай!..

Арсен и второй боец уже вели из блокпоста еще троих.

— Как взяли? — коротко спросил Зульфагар.

— И не пикнули, — небрежно махнул рукой Арсен. — Сдались сразу.

Хамлаев почувствовал, что у него внутри схлестнулись два чувства: удовлетворение от выучки его отряда и досада на этих пятерых, которых удалось скрутить настолько легко и просто. Ведь это же свои!..

— Ибрагим!.. — протянул плененный ему рацию.

Он запнулся, не зная, как обратиться к командиру приехавших людей.

— Кому я там нужен? — прорычал из рации привыкший повелевать голос.

— Заткнись, Ибрагим! — оборвал его командир “мстителей”. — Я — капитан шариатской госбезопасности Шанияз Хамлаев. Зульфагар. Слышал, наверное?

Даже рация не была в силах скрасть испуг, мгновенно прорезавшийся в голосе главаря банды. После того происшествия с чеченской девушкой он постоянно пребывал в состоянии предчувствия беды, а потому этот неожиданный визит для его нервов был не таким уж и неожиданным.

Значит, таки, свершилось!.. Неужто эта сучка все-таки настучала в МШГБ? Или это не она? Тут ведь сейчас стукачей развелось… Падлы, только бы узнать, кто это сделал?..

…Не дано было узнать бандитскому главарю, что во всем повинен… он же сам!..

Тогда, в тот злополучный день, швырнув русского пацана по имени Славик за спину, в руки своих головорезов, он тотчас забыл о нем. Ну в самом деле, стоит ли вспоминать о каком-то русском, который попытался вступиться за девушку, которая понравилась ему, всесильному Ибрагиму!.. А стоило бы… Впрочем, не так: хорошо, что не вспомнил!..

Родной брат Славика был уверен, что нукеры Ибрагима убьют юношу. И он решил заснять на пленку безобразия, которые будут чинить эти головорезы, чтобы отдать местному представителю МШГБ — ведь должны же там быть нормальные люди!.. Ну а жили-то они по соседству с домом, где жила Малика с дядей!..

Русский парень ничем не мог помочь Малике, которой откровенно, на потеху всей станице, симпатизировал его младший брат. Но с каким же злорадством он снимал сцену насилия! В этот момент он не думал о том, насколько ей больно и омерзительно, он даже не думал о том, что снимает настоящий половой акт — ничто мужское в нем не шевельнулось в этот момент. Он жаждал одного — отомстить.

Но когда Славик пришел… Когда он рассказал… Когда его дважды вытаскивали из петли, когда он пытался покончить с собой… Когда его на ночь начали пеленать, как маленького, чтобы он ничего не сотворил с собой…

Тогда его брат решил, что отдать такую пленку в МШГБ будет неправильно. И он исхитрился съездить в Моздок, нашел местное управление ФСБ…

Всего этого Ибрагим не знал. А потому торопливо проговорил в микрофон рации:

— Да-да, конечно, я слышал о тебе, Зульфагар… Ты сейчас где?

И в самом деле, по всему видно, он и в самом деле от неожиданности крышей тронулся, что задает такой вопрос! Его ведь горе-стражник вызывает, так где же еще Хамлаеву быть, спрашивается, как не в районе поста?..

— Твои оболтусы на блокпосту посмели мне хамить. Сейчас они все пятеро тут передо мной… — произнес небрежно Шанияз, сделал паузу и только тогда закончил: — …лежат.

Ибрагим тоже сделал паузу. И только потом осторожно спросил:

— Ты их что?.. Того?..

Значит, проняло!

— Этого! — с деланной злостью ответил Хамлаев. — Они дураки, а не враги! И бездельники, которые позволили себя обезоружить!.. За что ж я буду их убивать?.. Это твои подчиненные — сам их и накажешь!.. Я тебя здесь жду, Ибрагим!

И снова зависла пауза. Ибрагим старательно переваривал полученную информацию.

— А почему там, в поле, Зульфагар? — наконец спросил он. — Подъезжай сюда, здесь и поговорим…

— Я не хочу соваться к тебе в логово! Ибрагим, я же сказал, что я тебя жду здесь. Можешь взять сюда хоть всю свою, — Хамлаев удержался от слова “банду”, — ораву, но встретимся и поговорим мы с тобой здесь, не в селе.

— Н-но поч-чему?

— Потому что! Ты меня понял? Надо разгребать ту кучу дерьма, которую ты по своей дури навалил! — последовательно добивал Зульфагар Ибрагима. — Я к тебе от Аргуна. А он родственник Малики. Теперь понял?

Он не понял.

— К-какой М-малики?

— Ты что, не знаешь, что так звали ту девушку из Хутор-Андреевского?

— От Аргуна? — такой безнадежности в голосе собеседника, как сквозила сейчас, Зульфагар услышать никак не рассчитывал.

Значит, здорово испугался, жирная свинья! И значит знаешь, кто такой Аргун!.. Что ж, тем лучше!..

Или хуже?.. Ну, как он теперь решит занять в селе круговую оборону и сопротивляться?.. У него ведь, у этого гезлоя, тоже есть сторонники, союзники, просто те, кто из личных соображений захочет примкнуть к бандиту, чтобы противостоять верховной власти…

О Аллах, может, я неправильно построил поведение, может я неправильно просчитал ситуацию?..

— Так что жми сейчас, будем думать, как исправлять ситуацию, — чуть сбавил напор в голосе Зульфагар. И добавил уж совсем доброжелательно: — В общем, я жду. Отбой!

Хамлаев выключил рацию и изо всех сил грохнул ее об асфальт. Потому что понимал, что Ибрагим сейчас, скорее всего, начнут вызывать блокпост и уговаривать его приехать в село. Единственное, чего опасался Шанияз, что Ибрагим с дуру и с перепугу начнет названивать своим покровителям и докладывать о ситуации. Но с другой стороны, не настолько же он дурак, чтобы рассказывать все! Потому что тогда кто-то от него отвернутся, узнав, что Ибрагим сдуру попер против Аргуна, МШГБ и тейпа чинхо!.. Нет, не станет Ибрагим звонить. Вот со всей кодлой сюда заявится, изображая из себя крутого мафиози, прибывшего на разборку, так это точно!..

Повернулся к плененным. Те сидели все пятеро на земле, держа руки за головой. Поблизости стояли подчиненные Зульфагара; стояли расслабленно, не особенно заботясь о боевиках с блокпоста. В самом деле, куда тем деваться?..

— Опустите руки! — разрешил им Шанияз. — Прогавили ситуацию, так чего уж теперь…

Все пятеро сидели понурившись. Они уже и не знали, чего им больше бояться — гнева Ибрагима или же спокойного равнодушия приехавших…

— Мы сейчас побеседуем с вашим начальником, а потом вы будете свободны, — сообщил им Зульфагар. — Вы мне не нужны. Но не вздумайте дергаться — вам же будет хуже! А теперь марш отсюда!

— Куда?

— Да хоть вон в тот овраг, — махнул рукой Зульфагар в сторону, противоположную селу. — А вы все подойдите ко мне! — махнул он подчиненным.

— А эти как же? — показал Арсен на робко поднимающихся с земли пленных охранников.

— Да ну их! Куда они денутся?

— А сбегут?

— Тем хуже для них же, — громко, чтобы они слышали, ответил Шанияз. — Так я их с рук на руки передам Ибрагиму, а так ему придется их разыскивать… Чувствуешь разницу?

Арсен не чувствовал. Но на всякий случай понимающе кивнул.

— А теперь все ко мне! — повторил Хамлаев.

Когда вся его команда собралась, Шанияз заговорил иначе — жестко, четко, властно… Чтобы всем все было ясно.

— Ибрагим сейчас приедет сюда со всей своей компашкой. У него ума хватит — вдруг задумает подстраховаться, — о том, что тот, недоумок, может попытаться напасть на них, решил подручным не говорить. — Задача: обеспечить полный контроль за территорией, чтобы ни один из полудурков этой банды кретинов не вздумал даже дернуться против нас. Задача ясна?

“Мстители” ответили не сразу, переминались, переглядывались…

— Но что ж нам, стрелять в них?.. — наконец осторожно спросил Арсен.

В этой ситуации среди остальных “мстителей ислама” он чувствовал себя достаточно неуверенно. Он был армянином, добровольно завербовавшимся сюда после Абхазии, где в составе мусульманского отряда воевал против грузин. То есть теоретически Арсен являлся вроде как бы христианином — на деле он не верил ни черта, ни в Бога. Разве что в деньги… Когда приходилось воевать против русских, тут вопросов не возникало. Но сейчас, когда мусульмане сцепились между собой, в глазах обеих сторон он выглядел лишним. И встревать в их внутренние разборки ему вовсе не хотелось… Неизвестно, как завтра повернется ситуация и тогда ему могут все припомнить. И даже то, что он сумел избежать мясорубки, в которую попал в свое время Каландар.

— Стрелять не надо… Во всяком случае, без крайней на то необходимости. Задача в другом: я беседую с Ибрагимом — нам никто не мешает. И все!

— Ясно!

…Ибрагим приехал минут через сорок. Тоже, очевидно, инструктировал подручных… Зульфагар их не боялся. Этот тупой бандит справиться с ним не сможет. Потому что не отважится. Гнев Аргуна заставлял его беспокоиться за свою судьбу куда больше… И все меры безопасности были предприняты им по стародавней привычке никому и никогда не доверять. Особенно в разборках.

Ибрагим со своей командой подъехали на трех машинах. Из них высыпала многочисленная толпа откормленных, увешанных оружием головорезов. По сравнению с ними команда Зульфагара выглядела куда скромнее — всего-то их несколько человек, и комплекция не столь подчеркнуто массивная, да и оружия у каждого поменьше… Здоровяки Ибрагима посматривали на своих визави с нескрываемым высокомерием. Правда, сами по себе понятия “спецназ шариатской безопасности”, “мстители ислама” им были знакомы, да только внешний вид у стоявших перед ними был слишком, по сравнению с ними, неприметный.

Зульфагар и Ибрагим сошлись на полдороги между стоявшими кучками вооруженных подручных.

Прямо как в плохоньком фильме про разборки между “братками”, — поморщился Хамлаев. Ибрагиму напротив, происходящее нравилось. Он тоже подумал про фильм, правда, оценку сцене поставил прямо противоположную: в кино подобные встречи происходят только между солидными авторитетами. Сейчас его вес в собственных глазах, да и в глазах его подручных, значительно возрос — как же, сам Зульфагар встречается с Ибрагимом на равных!

Как и полагается по законам жанра, руки друг другу они не подали. И уж обниматься на кавказский манер тем более не стали.

Ибрагим старался глядеть сурово и грозно. И у него это получилось бы, не бегай так растерянно глазки над налитыми щеками. В отличие от него сухощавый Шанияз был строг и спокоен.

— Прежде, чем мы начнем разговор, Ибрагим, хочу тебя предупредить, чтобы твои дуболомы не вздумали делать глупости, — внушительно проговорил Хамлаев. — Мы вас перебьем, а это не входит в наши планы… Да и не в твоих интересах, — подчеркнул он, — после того, что ты натворил!

Если бы не эта дополнительная оговорка, Ибрагим не стерпел бы и полез в амбиции. Но тут промолчал, только буравил глазками лицо Зульфагара.

— Ну а теперь о главном, — сцена тяготила Хамлаева, а потому он старался ее максимально свернуть. — Ты умудрился убить ветерана и сподвижника Басаева, который пролил кровь в войне с неверными, в то время как ты сам в это время не служил в войсках Ичкерии…

— Я в это время учился, — быстро проговорил Ибрагим, облизнув пухлые губы. — Меня не было здесь…

— Но ты не поторопился вернуться, — небрежно оборвал его Шанияз. — Ты приехал уже после нашей победы, после Хасав-Юрта…

Значит, они изучили мою биографию, — понял Ибрагим. Это плохо, это очень плохо. Потому что это подчеркивает то, что этот чертов Зульфагар приехал и в самом деле подготовленным к разговору. А значит, официально!

— Да и не учился ты особенно, если тебя выгнали из института, в который тебя с таким трудом устроили, выгнали за неуспеваемость, пьянство, рэкет и изнасилование… Скажи еще спасибо, что ты успел ноги унести и спрятаться в Ичкерии!.. — планомерно добивал его Хамлаев. — Так что не спорь и не рассказывай мне басни! Так вот, Ибрагим, тебя Ичкерия спасла от тюрьмы, дала тебе оружие, а ты чем занимаешься?.. Что тебе, баб мало? Так нет же, насилуешь девушку-чеченку, у которой вся родня погибла на войне, у которой два брата были убиты под Зоны, и которая принадлежит к уважаемому тейпу! Она ведь родственница не только Аргуна, но и Гантамирова, братьев Басаевых, да и многих других уважаемых представителей чеченского народа.

Этими последними фамилиями Зульфагар вообще добил Ибрагима.

— Но я согласен понести любое наказание, — заскулил, залебезил последний, хватая за руку Хамлаева и заискивающе заглядывая ему в глаза. — Я готов откупиться…

— Честь тейпа не купишь, — Шанияз постарался стряхнуть вцепившиеся ему в рукав пальцы бандита.

…Присутствующие за происходящим наблюдали с разными чувствами.

Когда после недолгой беседы главарь банды вдруг торопливо шагнул к Зульфагару, “мстители ислама” насторожились, были готовы выхватить готовое к бою оружие. На крыше блокпоста Арсен даже чуть повел на себя палец, лежащий на спусковом крючке снайперской винтовки, окуляр и, соответственно, ствол которой неотступно следил за каждым движением главаря… Однако происшедшее затем успокоило их — было видно, что Ибрагим о чем-то униженно просит их капитана.

Ну а бандиты Ибрагима таращились на сцену с недоумением. Не будучи посвященными в происходящее, они не могли себе представить, что же могло заставить их главаря, человека, который постоянно подчеркивал свое могущество, так себя вести. Каждый из них был уверен, что лишь прикажи Ибрагим — и они легко и просто сметут эту группку приезжих нахалов, которые осмелились обезоружить их соратников…

— Но что же мне делать, Зульфагар? — плаксиво скулил Ибрагим. — Раз ты приехал, что-то еще можно сделать?..

Надо ж, на какой глубокий вывод способны его мозги, — хмыкнул про себя Хамлаев.

А вслух сказал иное:

— Ты прав, можно постараться еще как-то уладить этот конфликт. Аргуну ведь тоже не хочется ссориться с таким авторитетным командиром, как ты, — потрясенный происходящим Ибрагим не заметил откровенной издевки, которую Зульфагар даже не пытался скрыть. — А потому на вот, возьми вот это…

Хамлаев протянул Ибрагиму большую тяжелую металлическую рацию устаревшей модели.

— Она настроена на волну, на которой будет ждать твоего вызова Аргун… — Хамлаев взглянул на часы. — Будет ждать вызов через пятнадцать минут. Сумеешь с ним договориться, твое счастье. Не сумеешь — он тебе четко скажет, когда и куда ты должен будешь явиться на суд шариатского трибунала. И от себя советую: если он скажет тебе явиться на суд, не вздумай скрываться — суд вряд ли приговорит тебя к смерти, а от Аргуна не скроешься. Все понял?..

Ибрагим держал в руке тяжелую облупившуюся рацию, а сам с надеждой смотрел на Хамлаева.

— Так у меня есть шанс договориться? — преданно спросил он.

— Шанс у человека есть всегда, — небрежно обронил Хамлаев. — До вызова осталось всего двенадцать минут… Прощай!

Он повернулся и, махнув рукой, направился к машине. Подручные Ибрагима смотрели на происходящее с нарастающим недоумением… По потухшему лицу их главаря обильно стекали крупные капли пота; из крохотного, абсолютно прозрачного кустика, росшего неподалеку, вдруг, стряхивая с себя листву, появился один человек из приезжих, на плече у которого висело два гранатомета, причем, один из которых был взведен; с крыши блокпоста спрыгнул еще один, со снайперской винтовкой; еще двое, вооруженных автоматами с “подствольниками” спешили от оврага… Только теперь до ни начало доходить, насколько близко они все были от смерти!

…’’Мстители ислама” сноровисто расселись, автомобили развернулись и помчались на юг, в сторону моста.

К Ибрагиму подошли двое его ближайших подручных. Они были едва ли не единственными, кто мог себе позволить приближаться к главарю, когда он бывал в гневе.

— Что случилось, Ибрагим? — спросил один из них. — Что им от тебя было надо?..

Не отвечая, главарь вытер рукавом пот с лоснящегося лица. Взглянул на часы. До назначенного Зульфагаром времени оставалось еще пять минут.

А, Шайтан с ним, подумаешь, пять минут!.. Если Аргун и в самом деле заинтересован в разговоре, отзовется и раньше назначенного им срока.

Ибрагим включил тумблер, поднес аппарат к уху.

— Аргун, алло, Аргун, ты слышишь…

Это были последние слова главаря. Тумблером он включил питание, а голосом замкнул взрыватель…

Момент взрыва видели все. Только что главарь стоял, поднося к уху переговорное устройство. И вдруг — вспышка и грохот… И тело Ибрагима, без головы и руки, брызжа фонтанами крови, катится по пыльному асфальту… А вокруг шлепаются куски рваной плоти…

Стоявшие рядом с ним двое ближайших подручных, оглушенные, тоже рухнули на землю. Один сидел, безостановочно тряс головой, бессмысленно глядя по сторонам. Другой зажимал рукой рану на плече…

Когда стало ясно, что Ибрагим стал жертвой спланированной акции, боевики начали обсуждать сложившуюся ситуацию.

— Догнать! — кипятились одни. — Они не могли далеко уйти! Догнать — и перебить!..

— В суд на этого гада подать! — пытались урезонить более умеренные. — Между своими так нельзя…

— Просто так, без санкции, Ибрагима не убили бы, — возражали третьи. — Он, по большому счету, большим гадом был…

С этим, последним, никто спорить не стал.

— Так что же будем делать?

— Просто доложим о происшедшем — и пусть другие решают, — победила позиция осторожных.

На том и порешили.

… — А жаль, — хмыкнул Зульфагар, наблюдая в бинокль за тем, как все три машины подручных покойного Ибрагима развернулись и поехали в сторону села.

“Мстители ислама”, засев в кустарнике, устроили на случай преследования засаду. Однако теперь было ясно, что погони не будет.

— Ну что ж, поехали! — вздохнул Хамлаев.

Он мог быть доволен: задача, поставленная Аргуном, выполнена, Ибрагим наказан, квисас (по Корану: возмездие за неблаговидный поступок) свершился, поруганная честь девушки-чеченки отомщена…

Однако полного удовлетворения не было.

Зульфагар думал о том, что впервые он своими собственными руками убил своего единоверца, своего земляка. Он еще не знал, что в будущем ему придется такое проделывать неоднократно. Что именно он уже избран руководителями в качестве шиха, который будет творить махаса — очищать ряды правоверных от тех, про кого сказано в Несомненной книге Аль-Коран:

Поистине, кто выгоду нашел во зле

И полностью облекся в грех,

Они все — обитатели Огня

И в нем останутся навечно.

Правда, определять, кто и в какой грех облекся, будет отнюдь не Высший суд, а суд вполне земной. И творить его будут всего несколько человек, да и то знать об этом никто не будет. Ну да только это капитана Шанияза Хамлаева, избравшего себе кличку Зульфагар, будет мало волновать. Ибо он — Меч ислама!

Аллаху акбар!

Северная Осетия. Моздок

Карандышев — Мент — засада

Карандышев кричал специально погромче, чтобы его слышали как можно больше людей вокруг. Может хоть тогда кто-нибудь из присутствующих задумается, что уж где-где, а здесь, на городском переговорном пункте, нужно бы поменьше трепаться языком!..

— Алло! — старательно орал он в глухо молчавшую трубку. — Ты меня слышишь?.. Мама, здравствуй!.. Да-да, не переживай, у меня все нормально, все хорошо… Да погоди ты, мама, я тебе по делу… Мама, по делу, говорю… Да нормально служба, нормально…

Александр сделал вид, что досадует на мать, которая, не слушая его, что-то говорит ему из неведомого далека, отстранил от себя трубку, отвернулся к залу. Так и есть, вон он сидит, человек, ради которого и разыгрывается весь этот спектакль. А вон и страховка: лениво цедящий из бутылки пиво пожилой прапорщик, в котором никак невозможно заподозрить волкодава-оперативника, мрачный тип в какой-то жутко нелепой одежде, да двое солдат в новеньком, необмятом еще камуфляже, которые солидно и свысока посматривали на окружающих. Артисты…

— Послушай, мама! — вернулся он к аппарату, по-прежнему делая вид, что разговаривает с некой Тьмутараканью. — У меня изменился адрес… Адрес, говорю, изменился! Поняла? Так что ты на старый мне пока не пиши… Не пиши, говорю… Да-да, и денег пока не надо… Пока не надо! — подчеркнул он слово “пока”. В зале за спиной, где сидели ожидавшие своей очереди на переговоры люди, пронесся понимающий смешок. — Потом сообщу, куда отправлять… Да не бойся, никуда далеко меня отсюда не отправляют. Меня в штаб переводят, на секретное делопроизводство… Только ты об этом никому, смотри…

Все, главное было сказано. Теперь пора закругляться.

— Ну ладно, ма, пока… Пока говорю. У меня оплаченное время заканчивается… Алло! Алло!..

Карандышев отвернулся от аппарата, выглянул из будочки. Досадливо сказал всем сразу и никому конкретно:

— Вот черт, не дали с мамой поговорить!..

Он поймал косой взгляд, который бросил в его сторону объект. “Казачок” — такую кличку дали ему опера. По “Неуловимым мстителям”: “А казачок-то засланный…” Судя по взгляду, клюнул Казачок, клюнул…

Карандышев направился к выходу с переговорного пункта. Когда он был уже у самой двери ему негромко, но так, чтобы слышали окружающие, буркнул мрачный тип (Владимир Подлипаев, добрейшая душа, которая у него никак не вяжется с внешностью), сидевший у входа:

— Ты бы, салага, поменьше языком ляпал где ни попадя про свою секретность…

Изображая сдрейфившего солдата, Александр, как и было оговорено заранее, заюлил:

— Да я что, я ж ничего… Чего тут такого…

— Ну вот потому и не ляпай, что ничего… — Владимир отвернулся.

Карандышев пулей выскочил на улицу.

Там он остановился, посмотрел в одну сторону, потом в другую. Словно размышлял, в какую сторону теперь податься. Автобус в сторону авиабазы ходит очень редко, да и то не до КПП, а лишь до моста, на такси дорого — у простого солдата таких денег быть не может… Одна надежда: отсюда, от переговорного пункта, на авиабазу часто ходят военные машины, на них можно рассчитывать, они могут и подвезти…

— Слышь, воин, тебе куда? — раздалось сзади.

Александр обернулся. Так и есть!.. Рядом стоял объект. Казачок. Все, как и предвиделось. Профессиональный агент так легко не попадется на столь дешевую удочку. Ну а такие вот, доморощенные…

Переговорный пункт в Моздоке был вообще больным зубом местных правоохранительных органов. Кого из тех, кто был у них “на карандаше” они здесь только не замечали, из тех, о ком было доподлинно известно, что они работают на какую-нибудь иноземную разведку! Преобладали журналисты (или те, кто работал “под крышей” журналистов), которые всякими правдами и неправдами проникали сюда: они сотрудничали со спецслужбами и Америки, и Англии, и Турции, и Грузии, и Исламистана — не говоря уже, естественно, о Чечне. Правда, доказать, что они добывают информацию не для какой-нибудь “Гальюн-таймс”, айв самом деле для ЦРУ, Ми-6 или еще какой-нибудь “дефанзивы”, как правило очень трудно — да только это головная боль не только российских спецслужб, но и аналогичных контрразведывательных структур всего мира: знаешь, что шпионит, гнида, а попробуй докажи!..

Причем, здесь, на Моздокском городском переговорном пункте, не было даже нужды устанавливать какую-нибудь подслушивающую аппаратуру или подкупать работников телефонной станции — достаточно просто сидеть и слушать, о чем говорят военнослужащие со своими родными. Чем и пользовались! Сколько бились чекисты, чтобы были приняты хоть какие-нибудь меры, да только все без толку: у начальства всегда находились дела поважнее, чем какая-то секретность!..

Между тем сделать-то нужно было всего ничего! Например, открыть междугородный переговорный пункт непосредственно на авиабазе. Этим убивалось бы сразу несколько зайцев. Прежде всего, вся та информация, которая сейчас мгновенно становится достоянием гласности на городском телефонном узле, оставались бы в гарнизоне. Меньше бы совершалось “самоволок” со всеми сопутствующими им правонарушениями: возникла у солдата потребность позвонить куда-то по межгороду, сбежал он в город, ну а коль уж сбежал, тут уж включается кураж и ему хочется и “остограммиться”, и на девочек тянет… Тут уж самого дисциплинированного солдата потянет на “подвиги”, если он знает, что его друг регулярно общается с родными, бегая в “самоход”… Нет, уж лучше открыть переговорный пункт в гарнизоне!.. Да только для начальства это — лишние хлопоты, а кому они нужны, эти лишние хлопоты?

Ну и второй вариант — выставить здесь, на городском “переговорнике”, постоянный патруль. И инструктаж ему: кто лишнее по телефону ляпнет — того в “кутузку”! Однако и эта идея не нашла поддержки…

Так и остался переговорный пункт местом перманентной утечки информации. Сотрудники органов безопасности, время от времени поднимая эту тему, по большому счету тоже махнули на нее рукой, видя, что со стороны начальства не встречают поддержки. Да и то: городское управление ФСБ, видя, что аэродромные на таковую утечку не реагируют, тоже перестало обращать на переговорный пункт внимание, ну а у аэродромных и своих хлопот хватает — все их усилия направлены против непосредственно Чечни и ситуации вокруг нее.

Потому-то комбинацию против Казачка и было решено начать именно с переговорного пункта. Это выглядело бы более чем естественно.

… — Так тебе куда, воин?

— Как куда? — пожал плечами Карандышев. — На базу, естественно… А что?

— Да и мне туда же, — в тон ответил Казачок. — А у тебя транспорт есть?

— Да откуда ж у меня транспорт? — Александр в этот момент был вполне искренен — с машинами у чекистов тоже была напряженка. — Не генерал, чать…

— Ну тогда вместе поедем. Не против? — подходы объекта не отличались особой изобретательностью.

— Конечно, не против… Только у меня с “бабками” не очень-то…

— Да откуда ж у тебя-то, у солдата?.. Не переживай, я плачу.

— Ну, если так…

Сейчас он, рассуждал Карандышев, следуя догмам вербовки, должен предложить куда-нибудь зайти. Например, выпить за его счет. Все, как учили в академии на занятиях по оперативной деятельности. Азбука!

— Только я не обедал еще… — словно в ответ на его мысли, продолжал Казачок. — Ты как насчет “Джимары”?

— Ну как… — натурально изобразил растерянность Карандышев. — Я ж говорю…

— Да брось ты, какие счеты… — объект уже махал рукой проезжающему мимо такси.

Нет, явно не профессионал, — в очередной раз понял Александр.

…О том, что из авиагарнизона регулярно происходит утечка информации, было известно уже давно. Вернее, не совсем так, не то чтобы было известно доподлинно — просто косвенные обстоятельства свидетельствовали, что таковая утечка имеет место. Нападение на генеральскую колонну доказало, что таковое предположение — это не плод болезненной шпиономании.

В принципе, при столь огромном скоплении людей, какое образовалось в авиагарнизоне, удивляться наличию информаторов не приходилось. Однако данное обстоятельство не снимало обязанность с контрразведчиков такового выявить.

В поле их зрения попало некоторое количество людей, которые по тем или иным причинам могли бы стать информаторами сепаратистов. Часть из них в результате проверки из категории подозреваемых отсеялась — причем, никто из них даже подумать не мог, что по нему работали сотрудники спецслужб. Часть же так и остались в “зоне риска”.

Объект, которого впоследствии окрестили “Казачком”, поначалу в число подозреваемых не попал. На него вышли совершенно случайно. Впрочем, почему же совершенно случайно? Тут как раз проявилась та самая закономерность, которая укладывается в нехитрую формулу “кто ищет, тот найдет”…

Как-то один из сотрудников Временной оперативной группы Управления военной контрразведки обратил внимание на неприметного мужчину в камуфляже и в то же время, судя по поведению, откровенно невоенного, который стоял в магазине и долго, размеренно цедил из бутылки пиво в гарнизонном магазине. В принципе, само по себе это не было чем-то экстраординарным — в магазине даже специальную стойку приколотили к стене, чтобы желающие тут же могли бы освежиться напитками. Соответственно, и бутылочки, которые можно потом сдать, остаются здесь же… Просто офицеру показалось, что незнакомец прислушивается к тому, о чем разговаривают стоящие рядом молодые офицеры, явно откуда-то приехавшие.

Контрразведчик быстро прикинул варианты: это мог быть просто любопытный человек, который услышал что-то для себя интересное (разве редко случается, что мы вольно или невольно прислушиваемся к тому, что говорится рядом?); это мог быть вообще просто случайно зашедший сюда уставший прохожий, которому нечего делать; это и в самом деле мог быть “послух”… Заповедь сотрудника спецслужб в таких случаях: исходить из худшего варианта.

Пива в бутылке объекта еще оставалось почти половина. Значит, некоторый запас времени еще есть…

— Мне “лампочку”, — сказал он продавщице.

“Лампочками” тогда тут называли бутылки водки, которые продавались из-под полы, когда кончались официальные запасы. Женщины подавали их в бумажных пакетах, чтобы никто не догадался (ага, как же, не догадывался никто!), что внутри содержится. Уловка нехитрая, зато действенная: постоянные обитатели гарнизона могли взять “лампочку” в любое время, тогда как приезжие-проезжие вынуждены были изыскивать другие варианты утолить спиртовую жажду. Например, сходить в общежитие летчиков, где у дежурной всегда был некоторый запас водки и коньяка в поддоне дивана; покупатели так и просили: мне, мол, из дивана…

“Левые” спиртные напитки по баснословно дешевой цене сюда привозили из кабардинского городка Прохладного, где их и производили в немыслимых количествах. Позднее некий приехавший из Ростова большой чин попытался закрыть подобный “бизнес”, да только в результате случилось лишь то, чего и следовало в подобной ситуации ожидать: на спиртное попросту значительно поднялись цены.

…Продавщица офицера знала, а потому тут же достала из-под прилавка заранее укомплектованный пакет. Расплатившись, он вышел в коридор.

Напротив магазина, в том же коридоре, находилась сапожная мастерская. Контрразведчик заглянул туда.

— Каблуки есть? — спросил он у солдата, который помогал работавшему здесь мастеру-обувщику.

У них двоих было своеобразное разделение труда: пожилой смуглолицый мастер выполнял более сложную работу, оставив каблуки, стельки и подметки молодому подсобнику. Тот до армии вообще сапожного инструмента не брал в руки, зато теперь был доволен: приобрел доходную специальность на всю жизнь.

— Каблуки? — переспросил подмастерье. — Есть. Вам на “берцы”?

— Да. Сколько будет стоить их прибить?

— Да сколько? — усмехнулся солдат. — Пачка сигарет.

Монополию на то, чтобы получать от клиентов деньги, мастер-чеботарь оставил за собой. Потому его помощнику приходилось довольствоваться сигаретами, печеньем или лимонадом. Правда, ни для кого не являлось секретом, что когда его учителя на месте не оказывалось, солдат тоже принимал деньги, но все делали вид, что об этом не догадываются. Кроме того, снабжая в достаточном количестве товарищей сигаретами, он всегда был вправе рассчитывать, что будет ими приглашен всякий раз, когда они соберутся пообщаться с “зеленым змием”.

На том, собственно, его в свое время и подловили…

— Ну пойдем, покажешь, какие ты куришь, а то я не курю, а потому в них не разбираюсь, — предложил офицер.

Они вышли в коридор. Контрразведчик протянул солдату заранее припасенную пачку — для “отмазки” своего агента от любопытствующих.

— Вон видишь, того, который у стойки? — показал он из темного коридора в освещенное нутро помещения, в котором располагался магазин. — Узнай, кто это…

— А чего узнавать, — хмыкнул ученик сапожника. — Это экспедитор “Военторга”. Только не знаю, как зовут… Он тут часто ошивается…

Экспедитор “Военторга”?.. Это, несомненно, вполне могло объяснить присутствие его в магазине. Но с другой стороны, экспедитор — это прекрасная “крыша” для шпиона: он вполне легально мог бывать в любой воинской части гарнизона, мог отлучаться без того, чтобы вызвать чье-либо подозрение…

О полученной информации контрразведчик тут же доложил Игорю Бакаеву. Тот — начальнику…

И завертелось…

Очень скоро выяснилось, что объект и в самом деле заслуживает самого пристального внимания. Как стало известно, он регулярно появляется в местах, где тусуются военные: в магазине, в кафе, на том же переговорном пункте… Тогда-то и обзавелся он оперативной кличкой “Казачок”. Потому что сомнений в том, что он занимается отнюдь не только “военторговскими” делами, оставалось все меньше.

Параллельно шла проверка его биографии. Это, как выяснилось, было совсем несложно: Казачок оказался местным. В свое время он служил в милиции, однако его уличили в вымогательстве взяток с торговцев с вещевого рынка, где торговали гардинами — в Моздоке работает единственная оставшаяся в России гардинная фабрика, а потому очень дешевыми тюлями и всевозможными ламбрекенами тут торгуют весьма активно. Причем, делал это настолько нагло, что ему предложили уволиться по-хорошему, дабы не поднимать шума и не выносить сор из избы. Какое-то время перебивался чем придется… А потом устроился в “Военторг”…

— Как же это вы так прошлепали? — попенял сотрудник военной контрразведки своему коллеге из местного управления. — Взяточник и вымогатель — и в “Военторге”…

— А у нас тут сейчас, когда авиабаза развернулась, почитай весь город на вас живет и зарабатывает, — огрызнулся тот. — Где же для вас столько кристальных набрать?..

Тут-то очень вовремя сюда на стажировку прислали слушателя Академии ФСБ Сашу Карандышева. Его и было решено “подвести” к Казачку.

Исходили из того, что соглядатай может знать в лицо местных контрразведчиков, в то время как на молодого, только что прибывшего, парня внимание вряд ли успел обратить.

…’’Джимара” была хорошо знакома всем военным гарнизона, как тем, кто тут служил постоянно, так и тем, которые находились в командировке. Владельцем ее являлся отставной прапорщик, который, оттянув армейскую лямку положенный срок, открыл это кафе. Здесь очень прилично готовили, цены поражали умеренностью, спиртное не разбавлялось… Да и отношение к военным было отменное… Короче, “кто в “Джимаре” не бывал, тот Моздока не видал”.

Сюда и привез Казачок своего подопечного.

— Нам, пожалуйста, два лывжа, — начал заказывать он. — Два олибаха…

— Нет олибаха, — отозвалась симпатичная улыбчивая девушка, стоявшая за стойкой.

— Возьмите цахараджин, очень хорошие сегодня…

— Нет уж, ботву ешьте сами, — усмехнулся Казачок. — Тогда лучше фиджин. Два, разумеется… Ну и водочки, конечно, бутылочку…

Александр с интересом вслушивался в незнакомые названия блюд, от которых так и веяло экзотикой. За те несколько дней, как он прибыл из Москвы, еще нигде не успел побывать и с местной кухней знаком не был.

Они вышли на небольшую веранду, оплетенную густым виноградником. Уселись за столик.

— Красиво тут… — искренне сказал Карандышев.

— А ты что, первый раз сюда приехал?

— Ага. Сами понимаете, солдату не наездиться…

— Понимаю, — согласился Казачок. — Но со мной можешь ничего не бояться. Даже патруля.

— Да? А вы кто?

Вопрос был задан вполне закономерный. В городе всюду было множество людей в военной форме, однако большинство из них на погонах не носили звездочек. Казачок тоже был облачен в обычный здесь “камуфляж”…

На веранде появились и, шумно переговариваясь, расселись за соседним столиком еще несколько человек. Оба собеседника покосились на них, без особой, впрочем, настороженности. Да и в самом деле, чего тут беспокоиться?.. Соглядатай (Казачок, он же Мент) в силу того, что до сих пор у него не было ни малейших оснований для беспокойства, а потому он слишком уверился в собственной безопасности, стажер же заранее знал, кто будет в этой группе. Вновь прибывшие все были в разномастном “камуфляже” — картина привычная для здешних мест в целом и для данного кафе в частности. Спиной к Казачку и Карандышеву уселся Серега Моисеев (для юного Александра, впрочем, он был Сергеем Ивановичем) — супермастер захвата; шпион, в принципе, мог его знать, а потому сотрудник ФСБ уселся так, чтобы как можно реже “светить” тому свое лицо. Зато свой фас Казачку вовсю подставлял Дима Полунин, тот самый ироническим поэт, что регулярно веселил сослуживцев едкими стихами, в задачу которого входило максимально концентрировать на себе внимание всех и вся — даже если Казачок и встречал его раньше, в силу специфики деятельности Дмитрия, соглядатай место работы знать не мог. Кузьмича взяли, чтобы он подыгрывал компании, изображая подвыпившего ветерана и сглаживая неловкие ситуации, буде таковые сложатся. Еще двое офицеров были из группы спецназа Гайворонского — они были откровенно рады этому заданию, которое позволяло немного отвлечься от довольно однообразных будней, которые томительно тянулись между нечастыми выходами “в поле”. Ну а еще двоих взяли для обеспечения прикрытия: один прапорщик служил в вещевой службе, был известен тем, что через “поллитровый” рубль всех подряд снабжал новенькой, со склада, формой, второй, сверхсрочник, работал в системе ГСМ — ни одного из них и близко невозможно было заподозрить в том, что они могут сотрудничать с “органами”; они и не сотрудничали, обоих использовали “втемную”, для отвода глаз, мол, обхаживают офицеры нужных людей, хотят что-то с них поиметь…

Между тем на столике между Казачком и Карандышевым появилась бутылка, рюмки, минеральная вода, дымящийся, источающий аромат нарезанный тонкий пирог.

— Не пробовал? — кивнул на пирог Казачок.

— Нет, — откровенно сглотнул слюну Александр.

— Полжизни потерял! Это и есть фиджин — осетинский пирог с мясным фаршем. Объедение!.. Но я больше люблю олибах — пирог с местным сыром. Тот олибах, что продают на базаре, даже и не пробуй — это не олибах, а пародия, потому что делается с обычном творогом. Настоящий делается со специальным сыром…

— Обязательно попробую, вы так вкусно рассказываете, — засмеялся стажер и потянулся к пирогу вилкой.

— Э, нет, молодой человек! Только ручками, ручками…

Шпион наполнил рюмки. Он держался просто и непринужденно, откровенно предвкушал выпивку и обед… У Александра даже мелькнула мысль о том, что они ошиблись, подозревая этого человека в шпионаже. Однако тут же себя одернул: а с чего бы это он вдруг ни с того ни с сего зазвал его сюда?.. Нет, все правильно, враг это, враг…

У Карандышева от этой мысли чуть дрогнула рука, водка расплескалась на стол.

— Ты чего это? — мгновенно насторожился Казачок.

— Да так, непривычно, — растерянно пробормотал стажер.

— А, боишься вон тех? — кивнув на соседний столик, по-своему понял шпион.

— Конечно, — торопливо согласился Карандышев, понимая, что ведет себя неправильно, допуская ошибку за ошибкой.

— Ничего, с ними я сам все решу, если что, — успокоил его угощающий.

Они чокнулись и выпили. Александр впился зубами в сочную мякоть фиджина. Действительно оказалось очень вкусно.

Ему очень хотелось начать излагать ему свою “легенду”, по которой его перевели работать в секретный отдел штаба Объединенной группировки. Однако он сдерживал себя — было еще рано. Он должен начать “откровенничать” только после третьей-четвертой рюмки, да и то дождавшись наводящих вопросов угощяющего.

— А что вы там еще говорили, что ботву есть не хотите? — это Карандышева и в самом деле интересовало. Ведь по окончании стажировки придется возвращаться в Москву и рассказывать друзьям и подругам о том, что видел, что ел-пил…

— Это, друг мой, речь шла о цахараджине, — вновь наполняя рюмки, ответил Казачок. — Такой же пирог, только с листьями свеклы. Тоже вкусно, но мне не очень… Давай-ка по второй. За знакомство! Тебя как кличут?

— Александр.

— Ну, твое здоровье, Санёк!

Карандышев не успел выпить, как на веранде появился тот самый мрачный тип, который сделал ему замечание в переговорном пункте.

— Ты уже тут? — неприязненно, в упор спросил он у стажера. — И водку пьешь?..

Даже несмотря на то, что Александр прекрасно знал Володю, ему стало неуютно под суровым взглядом взрослого коллеги.

— Да я, это… Я ничего… — забормотал он, начиная подниматься. — Я сейчас…

— Сиди-сиди, — успокаивающе махнул ему рукой Казачок. И перевел взгляд на подошедшего: — Слышь, командир, не шуми, не надо. Ну пообедает парень со мной… На ваших-то харчах, военных, не шибко откормишься… А то давай, к нам подсаживайся!..

Он рассчитал точно: что-то нечленораздельно пробурчав, Володя демонстративно отвернулся и уселся за соседний столик. Тоже спиной к беседующим.

Теперь “засланный казачок”, сам того не подозревая, оказался блокированным с двух сторон. Плюс стена за спиной. И Александр перед ним…

Между тем компания, в которой “гуляли” Полунин, Моисеев, Кузьмич, “тыловики” и “альфовцы”, уже приняв “на грудь” по парочке “стопарей”, вела себя все шумнее.

— Димкин, ну не выдрёпывайся, — сложив доброе лицо в широкую улыбку, напрочь утопив глаза в глубоких морщинах, уговаривал Кузьмич. — Прочитай последнюю “нетленку”!..

Полунин пожеманничал немного, ровно столько, сколько требовалось по заранее расписанному сценарию, потом начал. Поэма “За жизнь” (в смысле “О жизни”) была длинной, как всегда острой, регулярно прерывалась раскатами хохота.

Дело в том, что приехавшим офицерам было предписано жить при своих подразделениях, где бытовые условия оставляли желать лучшего. Количество умывальников, отхожих мест и душевых в большинстве случаев не отвечало никаким уставным требованиям. Поэтому постепенно, декламировал Дмитрий,

…Кто пошустрей, обзавелся хатенкой,

Кто двух, кто трех, а кто даже с бабенкой —

Уж лучше на ночь глядя в дом добираться,

Чем в очереди у “очка ” спросонья жаться.

Другие же

…На обед повадились кататься

По кабачкам, где можно обожраться,

А при желании — и вусмерть поднабраться,

И женщин снять, но если постараться.

…Но отступление про баб, это с тоски.

Уж лучше я опять про кабаки.

На выбор их, как и на вкус и цвет,

В товарищах у нас согласья нет.

Иным прикольно в “Джимаре ”

Хинкали чавкать во дворе,

Потягивая пиво И матерясь ворчливо.

(Хохот, звон рюмок, подначки: “А ведь точно… Здесь классно… Во дает, паразит!”…).

Иным не лень ударить по “Пенькам ”,

Хоть ехать далеко, но зато там,

По ценам, по столичным меркам, неприличным,

Побаловаться шашлычком отличным…

(И снова хохот. “А ведь и в самом деле, в “Пеньках” шашлыки самые классные в городе… Только добираться неудобно…”).

А иногда, когда с деньжатами не бедно,

Можно зайти и ресторанчик “Ретро ”.

Однако, если забрести туда на дню,

С часок-другой прождешь свое меню…

(“Точно, был я там, самое паскудное место… И дорогое, зараза… Ну а Димка-то, Димка откуда все знает? Неужто везде успел побывать?..”).

Зато любимый мой кабак “Фламинго ”,

Пора переиначить в “Обломинго ”.

Как ни приедешь скушать пару эскалопов,

Все места заняты гуртом моздокских остолопов…

(“Ну, про остолопов — это ты напрасно; здесь есть отличные ребята…”).

Чтение поэмы продолжалось. Все собравшиеся слушали Полунина шумно, смеясь, громко перебрасываясь шутками и репликами. Такую компанию и в самом деле невозможно было заподозрить в “подставе”. Ну а то, что один из слушателей вел себя сдержаннее остальных, еще ни о чем не говорило, может, он просто человек более суров… Или хмель его берет не так сильно… Этим единственным был Серега Моисеев, сидевший ближе всех к объекту.

Впрочем, Казачок особого внимания на соседний столик не обращал. Он усердно, даже несколько поспешно, подпаивал Карандышева. Откуда ж ему было знать, что тот перед застольем украдкой проглотил пилюлю антиалколоидина. Так что теперь главной задачей Александра было не переиграть, изображая захмелевшего солдата.

Тут как раз и принесли горячее. На столе перед обедающими возникли два глиняных горшочка, из которых струился густой мясной аромат.

— О, классная вещь! — алчно потер руки Казачок. — Это и есть лыжва. Пробовал?

— Не-а, — чуть неуверенно качнул головой Александр. — А пахнет вкусно.

— Еще бы! Осетинская кухня вообще классная.

— А разве есть невкусные кухни? — спросил Карандышев, берясь за ложку.

— И то верно, — согласился соглядатай. И тут же предложил: — Давай-ка еще дернем, под горячее…

Дернули… Начали хлебать густой мясной, с картошкой и специями, соус. Александр уже и забыл, когда в последний раз сидел в кафе и вот так плотно кушал.

— А главное, Санек, — поднял палец вверх Казачок, — что это все здесь очень дешево. Это по карману практически любому военному…

— Ну, не любому, — с откровенной досадой не согласился с подобным посылом Карандышев, решив, что пришла пора чуть подтолкнуть разговор в нужном направлении. — Это офицерам, да прапорам… Но не солдатам же!

Шпион чуть заметно ухмыльнулся: кажется, рыбка сама плывет в невод!

— Так это ж смотря каким солдатам… — небрежно обронил он. — Тут все зависит от того, как солдат умеет крутиться…

И опять начал наливать. Собеседник казался ему уже хорошо выпившим. Теперь еще немного дожать…

— Да я и рад бы, — подхватил Александр. — Да только что я могу? Я ж не на складе где… Вон у меня земеля в овощехранилище работает — вот это я понимаю, он может себе позволить, у него что-то в кармане всегда есть… Или если бы на ГСМ…

— А ты где работаешь? — как можно небрежнее спросил шпион.

— Я? А-а-а, — солдат хотел махнуть рукой, однако ладонь выписала вместо этого какую-то замысловатую кривую. — Служил в ОБАТО[17]. А сейчас вот в штаб “сушек”[18] перевели…

— И чем теперь будешь заниматься? — еще небрежнее спросил соглядатай, поднимая и слегка чокаясь своей рюмкой о рюмку Карандышева.

Александр какое-то время тупо смотрел на него. Потом поднял палец и, не попадая в такт самому себе, покачал им перед носом.

— Это нельзя… Эт-то секрет…

— Ну, нельзя, так нельзя, — пожал плечами Казачок. — Я ж просто так спросил, для разговора… Лучше выпей!

Александр выпил. Выловил из горшочка здоровый кус отличного, без единой жилочки, великолепно протушенного мяса, засунул его в рот. Кусок едва не выпал обратно и стажер неопрятно подтолкнул его пальцем.

…“Он что, действительно набрался или так здорово играет? — подумал Кузьмич, сидевший за соседним столиком как раз напротив Карандышева. — Если набрался, паразит… Урою!”

Между тем Карандышев, проглотив непрожеванный ком, икнул и, наклонившись к собеседнику-искусителю, громко зашептал:

— Я работаю, это… Только смотрите, никому… Только между нами… Я теперь работаю в штабе “сушек”… В “секретке”… Оформлять буду приказы на вылеты на БШУ[19] или, там, на разведку куда… Ну и донесения всякие подшивать… — Он опять горестно вздохнул и добавил обыкновенным голосом: — Разве ж на этом заработаешь?

По большому счету, последнюю фразу добавлять не следовало. Это Карандышев понимал. Однако он сейчас исходил из того, что Казачок явно не профессиональный агент, достаточной подготовки у него нет… К тому же сам слишком топорно проводит вербовку… Из этого он сделал вывод, что развитие ситуации можно несколько форсировать… Ну а главное, ему уже надоело строго контролировать себя в изображении пьяного и он боялся выдать себя — как переиграв, так и недоиграв…

Все, кто слышал эти его слова, насторожились.

Мент быстро взглянул на собеседника. Инструктировавшие его сотрудники чеченской госбезопасности не раз предупреждали, чтобы он был осторожен, что к нему могут попытаться “подвести” кого-нибудь из контрразведки. И умом шпион понимал, что такое может случиться. Однако был убежден, что сможет того распознать. В самом деле, это ж классика, вариантов тут не так много. К нему подсядет какой-нибудь пьяный офицер и начнет рассказывать, что у него нет денег, что он хочет что-нибудь продать и попросит свести с нужными людьми, потому что у экспедитора “Военторга” обязательно должны быть связи… К нему подойдет веселый бесшабашный парень, предложит выпить и постарается его подпоить… Его попытается “снять” классная дамочка…

Ну а этого-то сопляка он сам сюда пригласил! Не может быть, чтобы в качестве подсадной утки использовали такового вот мозгляка… Что он может сейчас сделать-то?.. Нет, ковать надо ковать нужно железо, не отходя от кассы, ковать сейчас, пока не поздно!

…Опытнейший опер Сергей Моисеев с трудом удержался, чтобы не обернуться и укоризненно посмотреть на этого щенка, который своей спешкой может разом завалить все дело. Если Казачок хоть что-нибудь заподозрит, можно считать, что все к черту пропало: он уйдет в тину и тогда пытаться доказать хоть что-нибудь будет бесполезно… Он, Сергей, изначально был против такой рискованной комбинации, опасаясь, что молодой, совсем еще неопытный слушатель академии может завалить все дело. Похоже, его худшие опасения оправдываются.

…Мрачный Подлипаев тоже хотел обернуться. Однако и он также этого не сделал. Но будь у него возможность все же взглянуть на юного коллегу, он бы подмигнул ему и при этом сделал страшные глаза: мол, не зарывайся, парень, не педалируй ситуацию, понимаю, насколько тебе трудно, но держи себя в руках!

…Вся эта гамма одновременно вскипевших мыслей и чувств мгновенно притихла, когда послышался голос соглядатая:

— Ну, в принципе заработать можно на чем угодно… Хотя на твоей информации и в самом деле, не очень-то… — Казачок сделал небольшую паузу и потом опять спросил, теперь уже опять в той же небрежной манере — усыпляющей бдительность, как он думал: — А в чем заключается твоя работа конкретно?

Карандышев уже совсем “раскис”. Разве что носом не хлюпал.

— Так я ж говорю: бумажки писать и подшивать… Тоска смертная!..

— Ну почему же тоска… Каждая работа по-своему интересна… Вот сегодня, например, что ты сделал?

Это уже был прямой, причем весьма незамысловатый, разведывательный опрос. Александр это оценил и ответил, как было уговорено заранее.

— Ну, как чего? Бодяга!.. Приказ на большой вылет составил… Вчерашний отчеты оформил…

— А что, сегодня ожидаются какие-то вылеты? — несколько более поспешно, чем следовало бы, отреагировал Казачок.

— Ну. Почти весь полк летит, — плел “легенду” Карандышев, сыто ковыряясь ложкой в горшочке. — Я на постановку задачи когда это, заходил, там наш полкан что-то базарил, кого сегодня ночью это, чечиков хреначить будем… Там недавно каких-то генералов раздолбали, так наши вроде выяснили, где сейчас сидят эти чечики… Ну, те, которые хреначили… Вот их сегодня и разнесут к грёбаной матери… Всем полком — сечете?.. А потом туда же охеренный десант высадится, но там я уже не знаю ни хрена, потому что там “вертуны” будут работать… Тоже весь полк… И десантура… Чуть не дивизия высаживается… В общем, в натуре, клевое дело сегодня будет…

Все! Главное сказано! Пора!.. А то молодой парень сейчас, войдя в роль, начнет еще больше псевдоблатными, киношными словечками бросаться…

Громко отшвырнув от себя опрокинувшийся пластмассовый стул, со своего места вскочил мрачный Подлипаев. С перекошенным от злобы лицом он схватил за грудки Карандышева, выдернул его из-за стола.

— Ты что мелешь, скотина?.. Ты что мелешь?..

Среагировав на происходящее, повскакивали и сидевшие за соседним столиком…

Началась всеобщая свара.

— Ты что ляпаешь, гнида?.. — ревел добряк Подлипаев.

— Да я ничего… — вытаращив глаза, забыв о том, что должен изображать пьяного, лепетал и в самом деле перепугавшийся Карандишев. — Я не понимаю…

— Ты щас у меня все поймешь!..

— Отпусти солдата!.. — пытался высвободить Александра из цепких пальцев Владимира Кузьмич.

— Мужики, да успокойтесь вы!.. — пытался воззвать к совести присутствующих Полунин.

Приглашенные для “массовки” тыловики с удовольствием наблюдали скандал.

Мент тоже теперь был заинтересован в том, чтобы скандал закончился поскорее — слишком ошеломляющей была полученная от пьяного солдата информация. Ведь это именно он в свое время информировал Зульфагара о той колонне. И именно в окружении Зульфагара были люди, которые знали о его, Мента, существовании и которые непосредственно выходили с ним на связь. Значит, необходимо срочно, как можно скорее, предупредить Зульфагара о предстоящем налете… Если бы речь шла только о массированном бомбо-штурмовом ударе, было бы полбеды. Но факт, что туда будет высажен еще и десант… Если даже в живых не останется никого из тех, кто о нем знает, если никто из таковых не попадет в плен, там запросто могут остаться бумаги, по которым можно будет вычислить его…

Нет, надо срочно спешить к рации, надо срочно предупредить Зульфагара! Не его, чернозадого, спасать — себя!

…На веранде оказались еще люди. Выскочил сам хозяин, тут же оказались военные, до того момента находившиеся в общем зале, откуда-то возникли какие-то гражданские…

— Успокойтесь!!! — это было доминирующее слово среди всего того гвалта, что царил на веранде…

В конце концов мрачный Подлипаев уволок-таки Карандышева из кафе. Швырнул его в УАЗик, в котором приехал сюда. Скомандовал водителю:

— Вперед!

И только когда машина отъехала от “Джимары”, смущенно повернулся к Александру.

— Ты как?.. — спросил он, имея наконец возможность подмигнуть своему подопечному. — Я тебя не очень?..

Слушатель академии повел головой, будто ему до сих пор жал воротник, за который его тряс оперативник.

— Не очень, — усмехнулся он. — Но знаете, я ведь по-настоящему испугался, когда вы меня схватили…

Мрачный Подлипаев вдруг стал мрачным еще больше.

— Знаешь, Сань, что я тебе скажу… Только не подумай, что это я вдруг заделался ментором, это не для меня… Тебе сейчас нужно определиться в главном: кем ты хочешь быть. Если опером, поверь, ты себя сегодня классно показал, ты прирожденный опер. Такой спектакль разыграть… Класс! Но только, Сань, имей в виду, у опера никакой личной жизни. И засветиться очень даже просто… Или же ты можешь пойти по аналитической линии. Тогда будешь всю жизнь копаться в официальных бумажках, о которых только что рассказывал этому козлу. Но и тогда будешь делать свое дело… Определиться надо, Саня!.. Ты уж извини, что так коряво говорю — я ведь из волкодавов, мне говорить как-то сложно, знаешь ли…

— Я буду опером, — твердо сказал Карандышев. — Мне понравилось.

— Дай бог, чтобы потом не разонравилось… — вполголоса произнес Владимир.

Машина подъезжала к железнодорожному переезду. Когда-то, при советской власти, когда через Моздок следовали поезда в Дагестан и далее в Азербайджан, здесь лежали две колеи. Потом, когда заварилась чеченская каша, нужда в подобной роскоши отпала. И тогда рельсы второго полотна разобрали и перебросили их на ветку, которую срочно строили — напрямую от Астрахани на Кизляр, вдоль Каспия.

Впрочем, ехавшим в машине было не до рельсов. Они думали о тех, кто остался в “Джимаре”.

А там уже все успокоилось. Компания во главе с Кузьмичом продолжала гулеж. На проведение данной операции им не было выделено ни копейки, угощались за свои. Однако по местным ценам это можно было себе позволить…

Между тем Мент еще чуть для приличия посидев, начал собираться. Он вышел из кафе, огляделся — нужно было срочно поймать машину…

В его чуть захмелевшую голову — сам он пил не так уж много, больше подливал солдату, да только совсем уж не употреблять было невозможно — вдруг пришла в голову шальная мысль. А вдруг все это и в самом деле подстава?.. Это невероятно, но вдруг!..

Как это проверить?..

Азбука разведчика: не садись в первое такси!.. Если его и в самом деле пасут, первая же машина, в которую он попытается сесть, должна быть оперативная, которая повезет его, куда он только он скажет! Провериться надо, провериться!..

Он решительно направился к “таблетке”, обшарпанному фургончику УАЗ-452, на котором приехала компания, гулявшая на веранде за соседним столиком.

— Слышь, зёма, — сунулся к водителю Мент. — Подвези до работы… Заплачу…

Если это все подстроено, боец-водитель с радостью ухватится за подобное предложение, чтобы выяснить, куда поедет объект.

— Не могу, — с откровенным сожалением отказал солдат. — Сказали ждать.

— Заплачу! — полез в карман соглядатай.

— Не могу, — уже не с сожалением, а с откровенной тоской повторил водитель.

Так играть невозможно, — подумал Мент. Значит, все это не спектакль! Значит, и в самом деле нужно спешить!

Он, как и положено, пропустил несколько машин, которые проезжали мимо. Некоторые из них специально притормаживали, надеясь подзаработать, но только Мент их игнорировал. Махнул рукой той, которая пыталась проскочить мимо на скорости. Она остановилась…

Знал бы шпион, что ни одна машина не была заряжена на него! Просто оперативники уже вычислили место, куда он мог сейчас поехать.

Он туда и поехал!

— В дачный поселок! — велел агент водителю.

— Но я не туда… — начал тот набивать цену.

— Плачу!

…В своем домике он развернул и включил рацию. Главное, рассуждал Мент, быть в эфире как можно меньше, чтобы не засекли. Он знал, что где-то там, в Чечне, на его волну ориентирован приемник, который круглосуточно записывает любую информацию, которая поступает от него. Теперь осталось только коротко доложить, чтобы его не успели запеленговать…

— Он включил станцию, — сообщил “слухач”.

Любой электронный аппарат с поворотом тумблера включения начинает излучать, пусть самый мизер, фон. Уловить его — не проблема для соответствующей аппаратуры.

— Вперед! — скомандовал командир группы захвата “Альфы”.

…Дальнейшее произошло настолько буднично, что невозможно описать.

В домике, в котором расположился Мент, вдруг одновременно с шумом и грохотом вылетели дверь и окно. Через мгновение шпион уже лежал с заломленными за спину руками…

Серега Моисеев рванул его за волосы вверх:

— Или ты сейчас же рассказываешь мне все и тебе будет снисхождение, либо получишь у меня на полную катушку!..

В сотне километров от этих событий мерно прокручивалась кассета, готовая записать свежую информацию.

— Ну!..

Положение было безвыходное.

— Что я должен сделать? — обреченно спросил агент.

— Сразу бы так… — отпустив его волосы, проворчал Сергей. — Сейчас будешь передавать то, что мы тебе скажем. И попробуй только попытаться что-нибудь махинировать — нам-то ничего, а тебе кранты!

Закладывался фундамент такого расклада ситуации, при которой можно было начинать сложную многоходовую комбинацию с противником.

Чечня.

Лагерь пленных — отряд Гайворонского

Спецназовцы после очередного долгого марш-броска отдыхали, забившись в заросли колючего кустарника. Переговаривались едва слышно, перебрасываясь короткими репликами.

— Черт, в своей стране — а укрываться приходится, будто в чужой…

— А мы и есть в чужой!

— Ну, ты же понял, что я имею в виду не политико-административное или государственное деление… Ходим, будто во вражеском государстве.

— А они, чечики, если разобраться, нашими никогда и не были. Будто волки: всегда в лес смотрели.

— Не скажи! У нас, когда я срочную служил, в части в свое время чечены служили, так я тебе скажу — толковые ребята.

— Ага, толковые… Это когда их два-три на часть. А когда их наберется больше пяти — начинают свои права качать и свои законы устанавливать… У нас их было аж одиннадцать человек, так они такое творили!..

— Ну, может, не знаю… Да вообще, на фиг они нам нужны, а, Сань? Хотят жить самостоятельно, и флаг им в руки, попутный ветер в задницу — только стену вокруг “Чечендии” трехметровую, железную дорогу в обход пустить, шоссе, нефтепровод тоже… И на полное собственное обеспечение посадить, пусть за все платят, да еще по мировым ценам!.. Через месяц сами на коленях приползут и попросятся обратно!..

— Не приползут. Их весь исламский мир поддерживает…

— Так это ж только сейчас, когда они с нами воюют… А когда будут самостоятельные, на фиг они кому нужны, чтобы их даром кормить?.. Работать-то они не желают — гордость не позволяет…

— Об этом пусть политики думают, у них головы большие…

— Ага, они надумают, мать их растак! Они там такого надумают, что нам тут долго кровушкой придется умываться!..

— Ну, тут уж кто на что учился!..

— Отставить разговоры! — пресек спор начавших было горячиться подчиненных командир, Вячеслав Борисович Гайворонский.

Он лежал и тщательно, уже в который раз, изучал карту. Он на нее уже насмотрелся так, что во сне видел… Только раньше он больше смотрел, каким путем незамеченными привести отряд сюда — теперь же пытался определить, с какой стороны удобнее подобраться непосредственно к лагерю.

…Вот он, этот чертов лагерь, который предстоит захватить. Подходы к нему имеются, и неплохие, охрана, судя по сообщениям маршрутировавшихся сюда агентов, ведет себя крайне беспечно, скорее всего, ничего о предполагаемом налете не догадывается, отряд, пусть даже ослабленный отсутствием группы Валиуллина, вполне боеспособен… Проблема только в том, чтобы захват осуществить как можно в более короткий срок, чтобы ни одна гнида не успела вызвать подмогу. Сами-то спецназовцы легко и просто смогут уйти от преследования численно хоть вдесятеро более превосходящих сил, однако в данном случае на такое рассчитывать нельзя — их руки будут связаны освобожденными пленными, ради которых и проводится эта спецоперация.

К тому же тут, в Чечне, всегдашняя трудность состоит в том, что если их увидит хоть какой-нибудь пацан, о появлении русского спецназа тут же станет известно всем и каждому. Поэтому передвигаться приходится крайне осторожно. Хоть и вырабатывали маршрут выдвижения по местам, где населенных пунктов поменьше, где вероятность случайно напороться на кого-нибудь минимальная, ну да тут ведь не угадаешь! Береженого бог бережет, подумала монашка, натягивая на свечку резинку…

Ладно, будем считать, что отдохнули. Пора приступать, чтобы успеть выполнить задачу засветло — иначе придется переносить ее выполнение еще на сутки.

— Старшие групп, ко мне! — наконец сказал он.

Когда вызванные офицеры собрались, Гайворонский начал разъяснять задачу, показывая на карте.

— В общем, так, друзи мои! Вот тут, в этом лагере, содержатся наши военнопленные. Наша задача: захватить лагерь и освободить их. Давайте прикинем, как это сподручнее сделать…

Сама по себе суть предстоящего задания для старших групп большой новостью не была. А потому они и сами размышляли над тем, как более ловко ее выполнить.

— Есть у меня одна задумка… — предложил извечный скептик Кариадис. — На арапа их возьмем…

…Через полчаса отряд двинулся к автодороге. Авантюра, конечно, затевалась отчаянная. Однако именно за счет своей авантюрности она и могла сработать. Во всяком случае затеянное представлялось осуществимым, ничуть не хуже любого другого замысла…

Разместились в зарослях сразу за кюветом.

— Зараза, и лес тут какой-то идиотский… Одни колючки, без тропы и не пройти… — проворчал один из бойцов.

Это был тот же самый, который высказывался за отделение Чечни, а потом критиковал политиков, — отметил про себя Гайворонский. Что-то он слишком много ноет… Слабая психическая устойчивость… Или просто устал парень… Нужно будет поприглядываться к нему повнимательнее. И нашему психологу подсказать, чтобы обратил на него внимание, пусть протестирует его посерьезнее… В конце концов, может у него просто хандра, это у каждого бывает. Может, усталость одолела — уже сколько времени здесь околачиваемся… Или еще что… Всякое может быть. Другое дело, что спецназовец на задании не имеет права на проявление подобных эмоций.

— Зато меньше вероятность, что попадем кому-нибудь на глаза, — рассудительно отозвался другой.

…Нужную машину пришлось какое-то время поджидать. Автомобили хоть и нечасто, но проезжали мимо, однако такой, как наметили для себя “альфовцы”, не было. Наконец она появилась. Это был большой “мерседесовский” микроавтобус с тонированными стеклами.

Конечно, был определенный риск, что внутри, в автобусе, окажутся вооруженные боевики, но тут уж ничего не попишешь. Расчет был на то, что даже в этом случае они не стали бы сразу открывать огонь, а попытаются разобраться, кто и ради чего пытается машину остановить. Ну а если остановятся, тут уж все преимущества окажутся на стороне спецназовцев.

…Когда выбранный микроавтобус появился на дороге, один из бойцов вышел на обочину и повелительно поднял полосатый милицейский жезл. Судя по всему, водитель растерялся — автомобиль сначала чуть было притормозил, а потом как будто даже прибавил скорости, выехав на встречную полосу движения. Боец-спецназовец недвусмысленно повел плечом и рукой, демонстрируя висящий под мышкой автомат.

Риск был большой — если в машине есть еще кто-нибудь, кроме водителя, он мог бы сейчас с перепугу открыть огонь по одинокому “камуфлированному” вооруженному человеку. Однако сотрудники шариатской госбезопасности, в ведении которого состояло ичкерийское ГАИ, тоже ходили в такой же одежде, и они вполне могли остановить автомобиль для проверки документов… Да и кто, кроме них, в самом деле, мог средь бела дня в глубине Чечни останавливать транспорт?.. Так что стоявший на обочине боец хотя и был готов при первом же признаке опасности скатиться в кювет, при этом был уверен, что этого делать не придется.

Да и автомат он специально держал именно так — на правом плече, стволом вниз. Это только непосвященному кажется, что это удобно и грозно — на самом деле именно данное положение автомата является одним из самых нефункциональных. Таким образом, если в машине сидит обыкновенный человек, не разбирающийся в подобных тонкостях, он решит, что его останавливает умелый стрелок; в то время как профессионал примет его за вооруженного лоха… Тоже психология!

…Машина и в самом деле начала притормаживать, аккуратно съезжая на обочину. Сквозь широкое лобовое стекло, которое наискось пересекалось извилистой ветвистой трещиной, стало видно, что водитель в автобусе сидит один. Он смотрел на стоявшего вооруженного человека настороженно, хотя и без особого страха.

— Ас-салам алейкум! — подходя к водительской двери, поздоровался боец. — Куда едем?

Вопрос он задал по-русски — для “силовика” в Чечне в этом ничего настораживающего нет.

— Алейкум ас-салам! — отозвался водитель, открывая дверь и намереваясь выбраться наружу.

— Сиди уж! — махнул ему рукой “альфовец”, подходя вплотную.

Он внимательно следил, чтобы водитель не попытался скрыться, резко нажав на педаль акселератора. Впрочем, судя по тому, что водитель пытался выйти из машины, у него не была включена передача…

Все, самое главное сделано, теперь нет больше нужды скрывать что-либо.

— Тебе придется нас подвести тут недалеко, — сказал боец.

Водитель ничего не успел ответить. Сзади громко откатилась в сторону дверь салона. Задержанный оглянулся. В машину сноровисто, умело, быстро, но без суеты забирались хорошо экипированные вооруженные люди.

— Но я спешу, уважаемый… — растерянно проговорил водитель.

Он ничего не понимал в происходящем. Хотя уже и чувствовал, что вляпался в неприятности.

— Ничего, мы тебе потом расписку дадим, что машина была конфискована для выполнения спецзадания, — ухмыльнулся Гайворонский, усаживаясь на переднее сиденье, рядом с водителем. — Все поместились? — оглянулся он в салон.

— Все… В тесноте, да не в обиде… Как килька в томатном соусе… Не, не в томатном соусе — в собственном соку… Лучше скажи: в собственном поту, — раздалось в ответ.

— Тогда трогай! — велел Вячеслав Борисович.

— Штирлиц потрогал и офонарел, — тут же отреагировал кто-то из подчиненных под общий хохот.

— Куда трогать-то? — обреченно спросил водитель.

По-прежнему ничего не понимая, он уже отдавал себе отчет, что стал разменной пешкой в какой-то чужой опасной игре.

— Пока прямо. А потом я покажу куда сворачивать, — ответил Гайворонский.

Оглянувшись в салон, он кивнул одному из подчиненных.

— Сообщи на базу, что мы начали.

— Понял.

Боец споро включил рацию. Натянул на голову черное эластичное кольцо с наушником и прижавшимся к щеке ларингофоном.

— Шестнадцать, — произнес он. Выждав паузу, повторил: — Шестнадцать…

— Опять спят… — с досадой проворчал Гайворонский. — А ты притормаживай, нам вон на ту дорогу надо свернуть…

Водитель послушно выполнил команду. А сам смотрелся потухше, обреченно…

— Не бзди, парень, — сказал ему Вячеслав Борисович. — Будешь себя хорошо вести, тебя никто не тронет…

— А ты бы сам на моем месте этому поверил бы? — вдруг пробурчал тот.

— Ого! — хмыкнул командир отряда. — Да ты оказывается умеешь шевелить не только руками, но и мозгами… Тебе, парень, ничего не остается, как только поверить мне. А я тебе слово даю, что если будешь паинькой, то никто тебя не тронет и через час будешь свободен, как птица в полете… Ты нам попросту не нужен. Давай-ка теперь поворачивай вон туда…

— Шестнадцать, — еще раз повторил радист.

— Вернемся, ох я им и всыплю! — доверительно сказал Гайворонский водителю. — Правильно?

Тот неопределенно передернул плечами.

— Есть шестнадцать, — наконец отозвался эфир. — Двадцать два.

Свои, оценил радист, пароль назван верно. Шестнадцать плюс двадцать два будет тридцать восемь — на время этой операции назначено именно это число. Назови он, скажем, число восемь, ему должны были бы ответить тридцать…

— Четверка! — сообщил радист.

— Понято, четверка. Удачи!

Не отвечая, боец выключил рацию. И без того он в эфире находился непозволительно долго. Понятно, у чеченов нет какой-то суперсовременной пеленгующей техники, однако чем реже нарушаешь установленные правила, тем меньше вероятность того, что придется за это расплачиваться. Чем меньше времени находишься в эфире, тем меньше шансов “засветиться”. Уже сам по себе факт появления в собственном тылу неизвестной рации может насторожить ичкерийскую службу радиоперехвата.

Тем более, что за последние несколько часов это уже второй выход в эфир: в предыдущий раз спецназовцы выясняли подробности того, что за вертолет был сбит и на выручку экипажа которого отправилась группа Валиуллина.

Между тем дорога начала петлять, поднимаясь все выше в гору. Впрочем, тут еще не горы, только предгорья, прорезанные глубокими ущельями, по дну которых струятся небольшие речушки… Пастбищный хребет, самый северный из Кавказских гор. По прямой до нужного места расстояние отсюда совсем ничего, а по дороге, причудливо приноравливающейся к ландшафту, гак получается изрядным. Впрочем, для спецназовцев в данный момент какой-то запас времени создать было бы нелишне.

— Значит так, парень, — очень серьезно предупредил водителя командир. — Сейчас мы въедем на закрытую территорию. Какое-то время мы там побудем, а потом ты будешь свободен… Так вот имей в виду: если только посмеешь открыть рот или еще что-нибудь сделать без моего разрешения — убью! Понял?

— Да понял, понял… — с тоской отозвался тот.

За одним из поворотов впереди и в самом деле показался шлагбаум, возле которого лениво прохаживался часовой. В обе стороны от шлагбаума тянулся теряющийся в зарослях забор из колючей проволоки.

– “Колючка” ушла в колючки, — не преминул скаламбурить кто-то за спиной.

— Всем внимание, — буднично проговорил Гайворонский. — Кстати, не забудьте включить “глушилку”!..

“Глушилка” — это специальный генератор помех, предназначенный для радиоволн, если кто-то в округе попытается выйти в эфир… Штука достаточно простая, но довольно эффективная — сродни той, которую использовал профессор-лопух из “Операции “Ы””… Беда только, что уже сам по себе факт обнаружения таковой является демаскирующим признаком для группы спецназа…

Авантюра вступала в решающую фазу.

Увидев приближающуюся машину, часовой лениво поднырнул под шлагбаум, вразвалку сделал навстречу ей несколько шагов. Предостерегающе махнул рукой, приказывая остановиться и недвусмысленно поддернул автомат на плече.

— Сбавь скорость и подъезжай к нему аккуратно, — велел Гайворонский водителю.

Сам же выставил руку в открытое окно и приветственно помахал часовому.

Автомобиль остановился рядом с охранявшим ворота боевиком. Тот внимательно, но без особой тревоги смотрел на подъехавших. В принципе, после происшествия с начальником лагеря и казни взбунтовавшегося русского пленного визит командования или сотрудников шариатской госбезопасности вполне можно было ожидать.

…Не знал об этом происшествии Вячеслав Борисович Гайворонский, не знал. Как и его подчиненные тоже не знали. Все можно было бы обыграть намного изящнее — и в самом деле появиться под видом инспекции МШГБ…

Гайворонский нетерпеливо махнул рукой, подзывая часового поближе. Тот приблизился, однако держался на некотором расстоянии. Да и автомат перехватил поудобнее…

— Bonjeur, monsieur! — небрежно проговорил Вячеслав Борисович, стараясь, чтобы его далеко не парижский прононс все же звучал похоже на французский манер. — Ou se trouve votre commandant?

Кто-то из бойцов сзади открыл дверцу салона и выбрался на улицу. Ошарашенный услышанным часовой тупо уставился на него.

— Мсье де Бланшар спрашивает, где мы находить ваш командеман, — изображавший переводчика боец старательно коверкал родной язык.

— Кого находить? — тупо переспросил часовой.

— Вотр командеман… Нашьяльник…

— А, начальника… Он тут, в лагере… Вызвать его сюда?

— Мы самьи ехать… Только доложить ему… Телефоне…

— А, позвонить…

У шлагбаума появился еще один боевик.

— Что там у тебя? — издалека спросил он.

— Да тут какие-то иностранцы, шайтан их забери! — по-чеченски отозвался первый часовой. — Просят доложить командиру.

— А кто они такие?

— Да кто ж их разберет…

Изображавший переводчика боец подчеркнуто неторопливо — чтобы часовые не насторожились! — направился к шлагбауму. Возле первого часового уже стоял другой боец, тоже выбравшийся из машины. Гайворонский, глядя в их сторону, громко шпарил некогда, еще в академии, вызубренный текст “Paris — c’est le grand centre politice et culturel de la France…”[20] Часовой завороженно слушал чужую речь, приоткрыв рот.

Между тем “переводчик” был уже возле шлагбаума. Он тоже говорил, не давая второму часовому опомниться, старательно делая ударение в каждом слове на последней гласной.

— Ми есть ля групп спесьяль де ля Франс, прибиль сюда из Африк, лежьён этранжер… Иностранный лежьён…

— Иностранный легион? — понял часовой. — Так вы значит, с нами?..

Часовых было только двое, — понял “переводчик”. Будь тут третий, он бы уже тоже обозначился. Да и скрыться тут негде…

Он небрежно повел плечом. Это был сигнал.

Дальнейшее произошло синхронно — через мгновение оба боевика уже лежали, скрученные умелыми руками.

— Больно же, — простонал второй часовой.

— Не хрен варежку разевать, — проворчал в ответ “переводчик”. — Тебе лапшу вешают, а ты и веришь… Охрана, называется…

Обоих связанных боевиков отволокли в сторону, бросили в кусты. Даже если сумеют освободиться, помешать развитию ситуации они уже никак не смогут… Да только не сумеют они освободиться без помощи — вязали профессионалы. Так и будут лежать, пока кто-нибудь не обнаружит.

Сами же “альфовцы” подняли шлагбаум, поехали дальше.

— А кто вы? — несмело спросил водитель.

— А тебе-то какая разница? — пожал плечами Гайворонский. — Главное, что мы против этих ублюдков, к кому мы приехали в лагерь.

Водитель не посмел настаивать на более четком ответе.

Полоса леса кончилась и машина выехала на просторную поляну. Поляна была огорожена еще одним забором из колючей проволоки.

— Тоже мне, умники-фортификаторы! — обменивались мнениями бойцы в салоне. — Сами сидят на открытой поляне, а вокруг неконтролируемая “зеленка”…

— Так ведь пленных и надо на открытом месте держать, чтобы охранять удобнее… А что вокруг, так ведь они не думают, что кто-то напасть может… Да и мин там, наверное, что орехов…

— Вот я и говорю: “умники”!..

Во втором периметре ограждения тоже были ворота, однако шлагбаум был поднят и под покосившимся “грибком” возле него вообще никого не было видно. С трех сторон к ограждению вплотную подступали заросли, с четвертой поляна обрывалась в широкий овраг — судя по карте, по его дну течет не то большой ручей, не то крохотная речушка. У самого оврага оказалась еще одна, третья загородка из колючей проволоки. За ней виднелось несколько землянок и барак, возле которых копошились оборванные грязные люди — чем они занимались, от въездного шлагбаума видно не было. Перед проходом на ту территорию высился деревянный крест, к которому было что-то прикреплено — с такого расстояния не разглядеть, что именно. В центре лагеря возвышалась вышка с прожектором и пулеметом, однако на ней никого видно не было. Зато неподалеку от третьего периметра в тенечке еще одного “грибка” на стуле сидел часовой; его автомат стоял рядом, небрежно прислоненный к столбу.

— Н-да, и в самом деле дисциплинка… — пробурчал Гайворонский. — Ну что ж, друзи, приступаем!..

Он вытащил из замка зажигания машины, на которой они приехали, ключи, сунул их себе в карман.

— Чтоб ты глупостей не натворил. Потом отдам, — пообещал водителю офицер. — А ты сиди здесь и не рыпайся.

Тот тоскливо протяжно вздохнул.

Спецназовцы выбирались из машины, разминаясь, начали разбредаться, рассредоточиваться по лагерю. Тут и там стали появляться боевики, которые растерянно пялились на бесцеремонных пришельцев. Пленные за загородкой бросили свои занятия, стояли на солнцепеке, издалека наблюдая за происходящим — в их тусклой жизни это было какое-никакое, а развлечение. Впрочем, от неожиданного прибытия еще одного вооруженного отряда ничего доброго ждать не приходилось. Особенно после последних событий…

Из одной землянки торопливо выскочил дородный бородач, оправляя новенькую форму, поспешил к приехавшим. На его лице читались противоречивые чувства: с одной стороны, новоприбывшие вели себя настолько нагло, как будто имели на это полное право, а с другой, отсутствие информации о том, что кто-то вообще должен приехать, настораживало… Правда, если это и в самом какой-нибудь большой чин из ШГБ, он мог пожаловать и без предупреждения… Но почему эти козлы с первого КПП не предупредили?..

Гайворонский уже не считал необходимым изображать иностранца. Лагерь, по сути уже был захвачен его группой, только сами боевики об этом пока не догадывались.

— Кто вы такие? Что вы тут делаете?.. — еще издалека закричал начальник лагеря.

— Молчать! — рявкнул на него Гайворонский. — Ко мне!

Главарь поперхнулся своим грозным голосом. Он подумал то же, что и часовой у ворот: что это и в самом деле приехала комиссия в связи с бунтом пленного. Поэтому он растерянно оглянулся на своих подручных, которые, сбившись в кучку, глядели на происходящее и, еще раз одернув форму, подошел к прибывшему, стараясь ступать четче, по-военному.

— Что у вас тут за бардак? — грозно уставился на него командир спецназа. — Почему сюда так легко проехать? Почему часовой возле пленных сидит и к тому же без оружия? Почему никого нет на вышке? Что это за зеваки тут собрались?.. — кивнул он на боевиков. И приказал: — Немедленно построить людей! Собрать всех, кроме охраны! И пленных тоже!.. Ясно? И быстро!.. Я вам покажу, что такое служба!..

Растерявшемуся новоиспеченному начальнику лагеря даже не пришлось дублировать эту команду. Его подчиненные уже и сами выравнивались в шеренге. Часовой у третьего периметра, предчувствуя грозящие ему неприятности, пинками и прикладом выгонял из “загона” пленных.

— Сколько человек в лагере? — продолжал нагнетать Гайворонский.

Он понимал, что стоит ему только чуть ослабить натиск, начальник лагеря или кто-то из его более умных подчиненных может обратить внимание на то, что среди приехавших практически все бойцы со славянскими лицами.

— Двадцать два, — четко доложил начальник лагеря.

— Все здесь?

— Двое у ворот, один у штаба, один охраняет пленных… Остальные должны быть здесь.

– “Должны быть…” — передразнил Гайворонский. — Я не спрашиваю, что должно быть! Я спрашиваю, что есть!

— Сейчас проверку проведем!..

— Не надо! — махнул ему рукой офицер.

Он на взгляд оценил, что в строю находится примерно то количество боевиков, которое назвал перепуганный начальник лагеря. Если кто-то где-то спрятался, в одиночку нападать он не станет. Постарается пересидеть налет в укромном уголке. Это же не настоящие моджахеды с зелеными повязками на головах, это просто банда откормившихся вдали от войны бездельников, про которых говорят “молодец против овец…”

Короче говоря, судя по всему, можно было начинать!

— А теперь сдать оружие! — властно приказал Гайворонский.

— Что? — не понял по-прежнему стоявший перед ним навытяжку старший боевик.

— Я говорю: сдать оружие! Это всех касается! — возвысил он голос.

Начавшие отходить от первой неожиданности боевики вдруг увидели, что они находятся под прицелом приехавших, которые стояли теперь широким веером, готовые в несколько секунд расстрелять их, никому не оставив ни малейшего шанса на спасение. Раздался единственный хлопок — это из пистолета бесшумного боя застрелили часового, стоявшего у входа в штабную землянку. Стрелявший боец “Альфы” сразу рванулся внутрь, на случай, если там остался кто-нибудь и попытается по телефону или по рации, а то и через спутник по “интернету”, сообщить на базу о нападении. Однако опасения оказались излишними — в землянке никого не оказалось. На всякий случай боец оборвал телефонные провода, сбросил на пол и разбил ногой рацию… Конечно, нельзя исключить, что где-нибудь в лагере может найтись еще средства связи, ну да только тут уж ничего не попишешь — на тотальный обыск нет ни времени, ни сил… Оставалось надеяться, что сквозь шум “глушилки” не удастся пробиться ни одному сигналу.

“Альфовец” выходить из землянки не стал, остался здесь же, встав с винтовкой у окна, чтобы на всякий случай незамеченным следить за территорией лагеря…

— Ну! Что я сказал!.. — грозно повторил Гайворонский. — Считаю до трех!.. Раз!..

Стоявшие в строю боевики переминались, переглядывались… Никто не решался первым выполнить эту команду.

— Два!..

На землю упал первый автомат. Потом еще, еще… Ремень с кобурой и кинжалом…

— А тебя это не касается? — в упор глядя на главаря, спросил Гайворонский. — Или особого приглашения ждешь?..

Так и не успевший вкусить сладости власти, новоиспеченный начальник лагеря обреченно начал расстегивать портупею…

И тут произошло неожиданное.

За спинами спецназовцев вдруг громко взревел двигатель машины. Большинство невольно оглянулись. Это водитель микроавтобуса, пытаясь сбежать, выдрал из-под панели провода и замкнул их напрямую, без ключа зажигания. И теперь автомобиль, едва не опрокинувшись на крутом вираже, развернулся и рванул по направлению к воротам.

Для боевиков происшедшее тоже было неожиданностью. Правда, они стояли лицом к автомобилю, потому у них оказалось несколько мгновений форы.

Кто-то попытался броситься к брошенному на землю оружию. Кто-то напротив, устремился прочь от этих таинственных людей. Главарь, в руках которого как раз находился только что снятый поясной ремень с кобурой, взмахнул им, пытаясь ударить Гайворонского по голове…

Профессионализм есть профессионализм. “Альфовцы” в своем подмосковном центре подготовки, во время учений, тренировок, боевых выездов постоянно готовятся к любым неожиданностям. Ну а боевики слишком разленились в спокойной жизни лагеря.

…Сухой дробью над поляной рассыпался звук нескольких выстрелов. Микроавтобус швырнуло из стороны в сторону, а в следующее мгновение он взорвался, высоко подпрыгнув в воздух. Вспыхнувший автомобиль еще находился в воздухе, еще не грохнулся на колеса, а из кабины вывалился водитель и упал сразу на четвереньки… Он так и остался лежать на месте, с неестественно вывернутыми от удара о землю суставами на руках и ногах, рядом с жарко полыхающей машиной…

Несколько боевиков упали — кто-то из “альфовцев”, предупреждая бунт, дал короткую очередь над головами стоявших в шеренге боевиков. Это мгновенно отрезвило остальных — как тех, кто бросился наутек, так и тех, кто потянулся к беспорядочно сваленному в кучу оружию… Главарь же с раздробленной головой рухнул, отброшенный назад, на спину — ему разнесла череп пуля, выпущенная оставшимся в штабной землянке бойцом.

Стоявшие чуть поодаль пленные дружно повалились на землю.

“Как бы случайно кто из наших в кого-нибудь из них не попал! — подумал Гайворонский. И тут же сам себя успокоил: — Не попадут, ребята и сами все понимают!..”

А вслух произнес:

— Если еще кому жить надоело, сразу скажите, поможем!

Он переступил через подрагивающий еще труп начальника лагеря и подошел ближе к шеренге боевиков.

— Пять шагов назад! — отвел он их подальше от соблазна еще раз попытаться воспользоваться оружием. — Раздеться! А потом еще пять шагов назад!.. А ты проследи, — бросил он оказавшемуся рядом подчиненному.

— Есть!

Сам же Гайворонский направился к пленным. Вообще-то, с точки зрения словесной казуистики, поскольку в Чечне якобы не война, а черт знает что, находящиеся в плену у боевиков люди считаются не пленными, а “незаконно удерживаемыми лицами”. Но только суть от этого не меняется — плен он и есть плен, как его ни назови.

— Встаньте, друзи! — он постарался, чтобы его привыкший повелевать голос звучал как можно мягче. — Мы сюда пришли, чтобы освободить вас.

Робко поглядывая на него и на происходящее за его спиной, пленные начали подниматься с земли. В столь нежданное освобождение никто из них не смел даже верить… Хотя и мечталось им, чтобы вот так, вдруг, как гром среди ясного неба, ворвались в лагерь люди и сказали: “Вы свободны, товарищи!..” Именно так, именно “товарищи” — в пику “господам”, которые все это затеяли, а теперь бросили людей на произвол судьбы!..

Первой сорвалась, не выдержала одна из женщин — которая приехала разыскивать тело своего сына.

— Родненький ты мой! — заголосила она и бросилась к Гайворонскому. — Спаситель ты наш!..

Это было словно сигналом для всех остальных. Пленные бросились к офицеру, обнимали его, целовали, плакали, смеялись, говорили, кричали перебивая друг друга… Кто не мог к нему пробиться, старался над плечами своих товарищей по несчастью дотянуться и хотя бы прикоснуться издалека… Гайворонский отвечал, старался пожать каждую из тянущихся к нему рук… А сам невпопад подумал о том, что у них у всех, скорее всего, вши и чесотка — ну да только разве ж можно отпихнуть человека в такой момент?..

— А эти-то, сволочи, вон они… — вдруг совсем негромко проговорил мужчина в гражданской одежде с лихорадочно блестящими глазами. — Ну, я вам сейчас, трах-тарарах вас и вашего аллаха мать!..

Эти слова, сказанные тихо, словно про себя, неожиданно услышали все. И пленные вмиг забыли про своего спасителя. Они вдруг все вместе повернулись в сторону полуголых пленных, которые буквально только что были их всемогущими мучителями, а теперь в одночасье утратили свою спесь и со страхом наблюдали за происходящим под дулами автоматов.

Освобожденные пленные, сначала один, потом второй, третий, а потом вдруг все вместе начали вооружаться чем придется: кто-то выдрал из заборчика палку, кто-то поднял камень, у кого-то в руке оказался извлеченный невесть откуда заточенный автоматный шомпол… И они грозной группой двинулись на своих мучителей.

— Эй, эй, — попытался их остановить Гайворонский. — Так нельзя, они нам нужны живые!..

Какое там! Пленные обтекали его с обеих сторон и, вновь объединившись, ощетинившись дрекольем, надвигались на подавшихся назад обезоруженных боевиков.

— Лечь, урюки! — рявкнул на перепуганных, всего полчаса назад всесильных, охранников один из охранявших их “альфовцев”.

Те попадали на землю. А спецназовцы выстроились в шеренгу, преграждая путь разъяренной толпе.

— Пропустите нас! — просили освобожденные. — На что они вам? Мы с ними сами… Вы же не знаете, что они творили!..

— Нельзя! — увещевали их бойцы. — Это же пленные!..

— А что они с нами делали?..

— Но ведь вы же не звери!..

Кто-то из освобожденных первым швырнул через головы спецназовцев камень. И тут же в лежавших новопленных полетело все подряд: камни, куски арматуры, доски с торчащими гвоздями… Бывшие охранники лежали молча, закрывая головы руками, только время от времени кто-то вскрикивал, когда в него попадал удачно брошенный булыжник… Бойцы спецназа теперь для них были сродни ангелам-хранителям.

Впрочем, запал у освобожденных прошел быстро. Да и снарядов для метания у них оказалось не так уж много.

Уловив этот переломный момент, Гайворонский попытался отвлечь внимание людей от полуголых боевиков.

— Скажите, люди, а у вас тут есть такой подполковник из МЧС… Кто это?

Ответом была тишина. Зловещая тишина… Уже предчувствуя ответ, офицер все же с надеждой спросил:

— Его что… Перевели в другое место?

После паузы кто-то ответил:

— Перевели.

— И куда?

— На тот свет, — говоривший указал на крест, на который Гайворонский с самого начала обратил внимание, да только пока не имел возможности осмотреть.

Зрелище было ужасным. Расчлененный труп был уже весь черный, покрытый густым шевелящимся слоем мух, поклеванный крепкими вороньими клювами…

— Когда это произошло? — на что уж Гайворонский был привычен ко всякого рода зрелищам, а тут и он не выдержал, отвернулся.

— Вчера днем. Так что вы, братки, на сутки только опоздали… Даже похоронить его не дали, сволочи… Пусть, говорят, постоит тут для вашего устрашения… А вы за них заступаетесь!..

Откуда-то издалека чуть слышно, а потом все громче, донесся характерный звук летящих вертолетов.

— Это за нами, — сообщил Гайворонский. — Собирайтесь, друзи, для вас этот кошмар уже кончился!..

Сигнал “четверка”, произнесенный по рации перед началом операции, означал, что где-то там, за десятки километров отсюда, пора поднимать вертолеты — к тому времени, как они прилетят, задача будет выполнена.

Командир повернулся к своим подчиненным.

— Ну-ка, хлопцы, дайте-ка мне парочку тех уродов, надо его с креста снять!..

— Слышь, командир, — не отходил от Вячеслава все тот же мужчина в гражданской одежде. — Там еще в овраге несколько наших лежит.

— Где? — не понял Гайворонский. — Кто лежит? В каком овраге?..

— Ну они, эти, чечики, если кто заболеет или кого насмерть запорют, перестараются, так не хоронили, а просто в овраг сбрасывали… Он глубокий, овраг-то… Вот они там и лежат.

— Все слышал? — спросил командир у стоявшего рядом подчиненного.

— Слышал, — глухо отозвался тот.

— Возьми еще парочку уродов — и туда. Только пулей — “вертушка” на подлете…

И в самом деле на посадку уже заходила огромная туша Ми-28, в обиходе называемая “коровой”. Неуклюжая, внешне далекая от элегантности, она обладает невероятной грузоподъемностью и неприхотливостью. Сверху над ней закружили два узких хищных тела Ми-24 — боевого вертолета по прозвищу “крокодил”.

— Быстрее, друзи, нет времени, пока чечики не оправились!..

Когда вертолеты улетали, увозя пленных бывших, пленных нынешних, останки замученных несчастных, спецназовцев, внизу полыхало то, что осталось от лагеря: взорванные землянки, изрезанные палатки, бараки — и все это обильно залитое бензином и соляркой из оказавшегося тут целого штабеля бочек с “самопальным” топливом… И никто из улетевших уже не видел и не слышал, как начали рваться гранаты, мины и ящики с тротилом, которые впопыхах не сумели, да и не особенно старались, найти.

…Когда канонада постепенно заглохла, осторожно зашевелились обугленные доски, оставшиеся на месте сгоревшего строеньица, располагавшегося чуть в стороне от остальных. Сквозь образовавшийся лаз просунулась грязная, мокрая, всклоченная бородатая человеческая голова. Мужчина огляделся по сторонам. Вокруг не было видно ни одной живой души — только догорающие костища, да несколько трупов в стороне.

— О, шайтан! — пробормотал спасшийся.

Он уже энергичнее разбросал кое-где еще дымящиеся доски, выбрался из-под обломков.

— Хорошо, Аллах надоумил, куда спрятаться, — вновь вполголоса, сам себе сказал он.

…И в самом деле, спасся он только чудом.

Когда боевиков собирали на построение, он сидел на задворках лагеря и прожаривал над костром белье — вши замучили. Пока сообразил, что команда касается и его тоже, пока одевался, пока приводил себя в порядок, услышал выстрелы. Выглянул из-за угла барака — и сразу все понял. О том, чтобы вступить в бой и тем самым себя выдать, не могло быть и речи — “моджахед” совсем не значит “камикадзе”. Нужно было спасаться. Но где спрятаться, чтобы не нашли?

Боевик лихорадочно осматривал лагерь. Через открытое пространство к лесу не побежишь. Да колючая проволока там, за ней вокруг мины и “растяжки” понатыканы… Нет, туда нельзя!

Единственно верное решение пришло тут же: только в третьем периметре, где обитали пленные — уж там-то гяуры точно не будут шарить слишком активно. Освобожденным пленным в нем тоже особенно делать нечего — они, скорее всего, постараются туда вообще не заходить, лихорадочно рассуждал охранник, что там делать, если разобраться, коли в загоне проведены долгие месяцы мучений, а имущества не остается никакого?.. И когда обретшие свободу люди толпой двинулись расправляться со своими мучителями, воспользовавшись общей суматохой, он проскользнул в наиболее безопасный, как ему представлялось, уголок.

Ну а здесь куда? В какую-нибудь из землянок?.. Кто-то, несмотря ни на что, может случайно забрести и обнаружить его… Бочка вошебойки, в которую он, паникуя, вздумал было влезть, оказалась горячей… Барак кухни и столовой слишком открыт, да и зайти сюда тоже могут… А больше и спрятаться-то негде!

И боевик укрылся в дырчатой, небрежно сколоченной, уборной.

Сейчас и освободителям, и освобожденным будет не до того, чтобы бегать по нужде, рассудил он — сейчас им нужно немедленно делать отсюда ноги! Даже если кому-то и приспичит по нужде, аж сюда, в самый дальний угол лагеря вряд ли кто побежит, в крайнем случае примостится где-нибудь за любым строением.

…Отсюда, в щелочку, он и наблюдал за всем, что происходило на территории лагеря. Как правоверные по команде гяуров укладывали останки замученных пленных в специальные пластиковые мешки, как грузились в вертолет, как туда охапками закидывали захваченное оружие, как напоследок заложили взрывчатку в землянки, как установили несколько мин-ловушек, как подожгли напоследок деревянные строения, раскатив повсюду обнаруженные бочки с горючим…

Когда “корова” тяжело оторвалась от земли и потянулась в сторону России, боевик хотел покинуть свое убежище. И вдруг понял, что он оказался в западне! Спуститься по отвесному склону в овраг без веревки невозможно. А от спасительного леса его отделяла сплошная стена огня… Причем, разносимое ветром, пламя приближалось к уборной. А потом начали рваться гранаты, бочки с бензином — вокруг громко цокали о камни падающие осколки…

Короче говоря, пришлось прыгать вниз. Потому что там, внизу, в этой жиже, огонь был не так страшен… Стоять пришлось по пояс в зловонных фекалиях, обильно засыпанных хлоркой… Но зато в безопасности!

— Хорошо еще, что этого дерьма так мало, — по старой привычке вслух пробормотал боевик.

Оно и в самом деле, если бы этих пленных гяуров кормили и поили лучше, тут бы сейчас было бы по горло.

Хорошо и другое: опасаясь вспышки какой-нибудь кишечной болезни, холеры, например, или гепатита, все отхожие места тщательно хлорировали — не будь этого, тут бы сейчас все кишело опарышами. И совсем уж отлично, что хлорка успела уже порядком подвыдохнуться — а то вовсе можно было бы задохнуться!

Так думал спрятавшийся охранник до тех пор, пока не вспыхнул сам домик уборной. Когда же сверху заполыхало и вниз начал струиться жар и дым, стали падать горящие головешки, он пожалел, что они так мало давали пленным пить. Тут бы сейчас по горло было бы в самый раз.

И когда он почувствовал, что начали трещать волосы на голове, пришлось нырнуть в вязкую массу…

Выбравшись наружу, избежавший плена охранник бросился из лагеря вон. Он помнил, что гяуры в нескольких местах что-то закапывали в землю — скорее всего, устанавливали мины или какие-то другие взрывоопасные “сюрпризы”. Однако ничего не мог с собой поделать — хотелось побыстрее добежать до ближайшей речушки, раздеться и тщательно отмыться от дерьма. Прежде всего, ему было просто противно ощущать его на себе. А во-вторых, он вдруг подумал, что сюда, скорее всего, уже мчатся сотрудники шариатской госбезопасности, вооруженные отряды полевых командиров, еще кто-нибудь… И если его увидят в таком виде, до самой смерти на нем будет висеть клеймо человека, который прятался от свиноедов в выгребной яме, в которую эти самые свиноеды испражнялись!.. Кличку придумают — вовек не отмоешься… И над детьми, и внуками, Аллах знает на сколько поколений в будущее, будут издеваться… И жена станет презирать…

Не успел!

Едва беглец вышел из-за поворота дороги, за которым уже виднелся мостик через вожделенный ручей, наткнулся на целый отряд боевиков, которые, не зная еще толком, что конкретно произошло в лагере, готовились к проческе леса. Не сообразив, что к чему, он бросился в лес, пытаясь укрыться от позора.

— Стой! — раздалось сзади.

И началась бешенная пальба из двух десятков автоматов. Вокруг о деревья густо защелкали пули.

— Не надо стрелять! — заверещал беглец.

— Выходи! — раздалось в ответ.

Делать было нечего. Он выбрался на опушку леса и оказался под прицелом своих же собратьев по вере.

— Кто такой? — грозно спросил командир.

— Сейчас расскажу, — покорно отозвался беглец.

Он уже понял, что позора и какого-нибудь пожизненного издевательского прозвища ему не избежать.

И через несколько минут всю округу и в самом деле сотрясали раскаты громового хохота.

…Даже Аргун, на что уж был занят в последнее время своими проблемами, а и то не выдержал, расхохотался, когда Шанияз Хамлаев рассказал ему об этом случае.

— Представляешь, как нужно было перепугаться? — довольный произведенным эффектом, давился смехом и сам Зульфагар. — В него постреляли из автоматов, а он из кустов вылезает — с макушек до пяток в дерьме, оно подсохло, шелушится, от тела кусками отваливается, ему от страха пить хочется, так он еще и облизывается! Его для разбирательства забрать надо, а к нему никто прикоснуться не может! Да и как его вообще в машину сажать — в таком-то виде?.. Во где цирк!..

— Цирк-то цирк, Шани, это ты прав, — хитро улыбаясь, сказал, немного подумав, Аргун. — А ты представляешь, насколько удачно получилось сейчас все это! Этот налет, а потом несколько подрывов на минах-ловушках, этот дерьмоносец… Теперь это ЧП затмит наши с тобой проблемы!.. Во всяком случае, хоть немного отвлечет от них внимание! И Мустафе теперь будет не до меня… А это славно, Шани, очень славно!

…Аргун не знал, что примерно в это же время Мансур рассказывал Мустафе об истории с кассетой, об исчезновении Хамида, о непонятной истории с прислужником Аргуна Муртазом… Мустафа слушал внимательно. Он уже был в курсе по поводу непонятным образом перебитого отряда правоверных, которые захватили экипаж сбитого вертолета. Сейчас, после событий вокруг злосчастного лагеря пленных, ему, по большому счету, было не до Аргуна, но на будущее такая информация обязательно пригодится… Что-то происходит тут, происходит…

— А где вы с Хамидом прятали ту кассету? — мимоходом поинтересовался резидент.

— Да там в одном брошенном доме… — махнул рукой в сторону гор Мансур.

— Ты вот что, Мансур, ты бы взял кого-нибудь с собой, да сходил туда, посмотрел что к чему… Может, и нашел бы какие следы Хамида, — посоветовал разведчик.

— И то верно, — согласился хаджи.

Вот о чем совершенно не подумал убивший Хамида Зульфагар: что Мансур, как единственный оставшийся в живых знающий о тайнике человек, может наведаться туда, в дом, где Хамлаев оставил труп непутевого командира разгромленного отряда.

— Ты правильно сделал, Мансур, что пришел ко мне и все рассказал, — серьезно произнес Мустафа. — А теперь прими мой добрый совет: если Хамид в ближайшее время не объявится, сам исчезни куда-нибудь на какое-то время. И да будет с тобой благословение Аллаха!

— Аллаху акбар! — встревоженно отозвался Мансур.

Найдя у столь уважаемого человека подтверждение своим страхам, он тут же решил уехать отсюда, причем, как можно быстрее. Благо, виза в Иорданию у него оставалась открытой…

— А в дом с тайником ты все-таки наведайся! — напомнил ему Мустафа. — И если что-нибудь любопытное там обнаружишь, обязательно сообщи мне.

Ситуацию необходимо было обдумать всесторонне.

Это ж надо, думал разведчик, привычно пощелкивая костяшками четок, если бы гяуры на лагерь напали вчера, или если бы он, Мустафа, отправился туда сегодня, как раз попал бы в эту мясорубку. И оказался бы в плену. И был бы жив тот подполковник, фамилии которого он так и не узнал. И была бы свободна эта девушка…

Насколько в этом бренном мире все зависит от случайности. Которая либо убивает, либо спасает. В этот раз провидение уберегло Мустафу.

Аллаху акбар!

…И кстати, надо бы все-таки навестить медсестричку!.. Как же не хочется выполнять данное сгоряча обещание и отпускать ее! Отпустить, так и не попробовав ее юного, столь удивительно белого тела…

Нет, наверное, наплюем мы на все эти условности, типа слова, данного женщине, и к тому же не мусульманке! Пусть поживет еще немного здесь, поработает на благо исламского мира в лице его, хаджи Мустафы, резидента разведки Светской Республики Исламистан в Ичкерии. Ну а что будет потом — тогда и посмотрим. Глядишь, может, со временем и в самом деле отпущу — хотя бы когда закончится срок командировки и придет пора возвращаться на родину. А то, может, и тогда заберу ее с собой, будет у меня наложницей, будет жить в свое удовольствие, не то, что в своей грязной России…

Посмотрим, посмотрим, на все воля Аллаха!

Чечня.

Аргун — Зульфагар — задание

Охранник молча и приветливо кивнул Зульфагару и жестом показал, что тот может входить. Хамлаев так же молча, кивком, поблагодарил и направился к двери.

Шанияз был тут своим человеком, и охранник знал, что его начальник откровенно покровительствует капитану. Впрочем, признавал он, и было за что. Хоть и ходили неясные слухи о том, что во время налета на генеральскую колонну Хамлаев что-то неправильно сделал, ну да только эти слухи вполне могли распускать и его завистники: прежде всего, шуму тот налет наделал много и имя Зульфагара сразу обрело известность, ну а если тебе к тому же покровительствует сам легендарный Аргун!.. Завидуют, завидуют ему. Потому и исчезновение дурака Хамида приписывают ему же, Шаниязу…

А ведь тут все просто: убоялся Хамид ответственности за то, что погубил своих ребят, сдрейфил предстать перед шариатским трибуналом — вот и сбежал, шакал, благо, сейчас любые документы выправить в Ичкерии не проблема!..

Зульфагар вошел в комнату, служившую Аргуну кабинетом.

— Вызывал?.. — начал было он и умолк, ошеломленный увиденным.

Открывшаяся перед ним картина его настолько поразила, что он на несколько мгновений замер у порога. Никогда раньше он не видел в этой комнате ничего подобного.

Аргун, всегда строгий, подтянутый, невозмутимый, сейчас сидел в кресле, развалившись, до самой нижней пуговицы расстегнув куртку своего камуфляжа и обнажив свой сухой, начавший немного дряблеть, торс. Перед ним на рабочем столе открыто высилась початая бутылка коньяка, рядом теснились три чашки, несколько блюдец с нарезанным лимоном, горочкой очищенных гранатовых зерен, орешками… Тут же исходил паром тефалевый чайник и стояла банка кофе…

— Проходи, Шани, не удивляйся, — неискренне, напряженно ухмыльнулся хозяин кабинета. — Есть повод… — было видно, что он уже слегка захмелел.

Хамлаев аккуратно прикрыл за собой дверь кабинета.

— А не боишься? — осторожно спросил он, кивнув головой за спину. — Не заложат?

— A-а, зубов бояться… Садись! Сейчас еще один товарищ подойдет — тогда и поговорим обстоятельно!.. Ты же знаешь, я всякими травками и порошком не балуюсь, а сегодня по мозгам слегка вдарить, как говорится, сам бог велел…

Шанияз достаточно хорошо знал своего шефа, чтобы не почувствовать в его нынешнем поведение некоторую фальшь, наигранность, браваду… Его, шефа, что-то явно выбило из привычной колеи! И выбило здорово, судя по всему.

— Что случилось? — участливо спросил он, усаживаясь в кресло напротив.

Хозяин с деланной небрежностью махнул рукой:

— Какая разница, Шани, что случилось? Это не главное! Главное — к чему это приведет!

— И к чему же это неглавное приведет? — настойчиво спросил Хамлаев.

— А вот об этом мы и поговорим, когда придет третий… Так что подожди чуток!

Аргун дотянулся до бутылки, налил понемногу коньяку прямо в чашки. Приподнял свою, слегка коснулся краем посудины Зульфагара.

— Давай пока по маленькой… Извини, рюмок нет — шариат-с, батенька, шариат, — и добавил что-то непонятное: — Скоро тебе, насколько я могу судить, придется четко знать, что и из какого фуфыря положено пить!..

Шанияз ничего на это не сказал. Он хорошо помнил тот разговор, когда Аргун намекнул, что скоро ему предстоит некое спецзадание. Судя по всему, этот кто-то, кто должен скоро прийти, и объяснит, в чем его суть.

— Шани, Шани, ну почему же вокруг так много дураков! — выпив, вдруг неожиданно, искренне, тоскливо и трезво произнес Аргун. — Неужели они ничего не понимают, что творят?.. — однако кто и чего не понимает, уточнять не стал.

Зульфагар вновь промолчал. С одной стороны, его настораживало, даже тревожило непривычное состояние начальника. С другой, было любопытно, что же за таинственное задание его ожидает. Интересовало и то, кто же это, столь таинственный, должен появиться… В общем, полная какофония чувств, которые только могут вместиться в душу человека, оказавшегося в подобной нестандартной ситуации.

…Нет сомнения, что они оба крайне удивились бы, подслушав разговор, который в это же время происходил в доме, где проживал Мустафа.

— Идиоты! — процедил сквозь зубы резидент исламистанской разведки, без малейшего уважения стащив с головы непременную чалму и швырнув ее в угол. — Кретины!..

— Это в шифровку?.. — усмехнувшись, начал было его секретарь и наперсник, посвященные во многие секреты своего шефа, а потому позволяющий себе иногда быть фамильярным.

Однако сейчас, напоровшись на яростный взгляд Мустафы, подавился своей шуткой и попытался было боком выскользнуть из комнаты.

— Ну как они не хотят понять, что сейчас все это еще рано? — едва не с отчаянием воскликнул разведчик. — Только все дело загубят!.. А пользы — пшик!..

— Это вы о ком? — осторожно поинтересовался секретарь.

Он не знал, как в такой ситуации правильнее было бы поступить: выйти-таки из помещения, оставив шефа наедине с его яростью, либо же остаться, подвергая себя риску оказаться в роли мальчика для бития.

Он бы здорово удивился, узнай, что Мустафа также в растерянности. Резидент знал, понимал, осознавал, что совершается грандиозная ошибка, что примитивно рушится все тонкое, скрупулезно строившееся дело, ради которого он, Мустафа, тут в забытой Аллахом Чечне, прозябает — и ничего не может поделать, чтобы эту ошибку предотвратить! Несомненная книга четко указывает на то, что Аллах одобряет только оборонительные войны, войны только в защиту исламского мира — читай суру 47, которая так и именуется, “Муххамед”… А эти нахватавшиеся верхушек ислама молокососы пытаются нападать! И снова кровь, кровь, кровь… Снова на мусульман, которые в глазах христиан составляют единое целое, начнутся гонения… Нельзя так, нельзя!

Прав, на сто процентов был прав старый знакомец Мустафы великий умница Туран Язган — Россию нужно не воевать, Россию нужно разлагать изнутри! Благо, внутри нее так много тюркских мусульман! Она постепенно сама развалится, в то время как удары заставят ее лишь сплотиться, собраться, сконцентрироваться.

Рано, рано, рано пытаться ее, Россию, добивать! Сегодня она еще может и огрызнуться!..

Мустафа какое-то время невидящими глазами смотрел на секретаря. Потом двумя руками с силой провел по лицу. Словно стараясь стереть с него гнев.

При необходимости уметь мгновенно обуздать свой гнев — немаловажное качество профессионального разведчика.

— Что Мансур? Не объявлялся? — не отвечая, поинтересовался он.

— Нет… Еще нет, — осторожно отозвался секретарь, не зная, какой ответ предпочел бы услышать шеф.

— Ладно… — устало сказал Мустафа. — Иди! Кто бы у меня ни находился, в любое время суток Мансура ко мне проведешь сразу.

Он вдруг подумал, что, занятый мыслями о разгроме лагеря, допустил ошибку, отпустив Мансура в прошлый раз и не проверив тотчас сигнал о Хамиде. А теперь придется ждать, пока тот объявится сам… А вдруг Мансур испугается, скроется и вообще не объявится?.. Что-то за этой историей стоит… А ведь и в самом деле стоит — до сих пор интуиция его не подводила… Только вот что?

— А вообще-то, лучше сам мне его разыщи! — вдруг решил Мустафа. — Что у него там, в самом деле?..

Естественно, ни Аргун, ни Шанияз об этом эпизоде не знали. Кто его знает, быть может, если бы Мустафа и Аргун могли только предположить, что на ключевой вопрос, по поводу которого они оба настолько расстроились, у них одинаковая точки зрения, они оставили бы вражду, хотя бы на время, и попытались объединить свои усилия? Быть может, если бы они встретились и поговорили, вся ситуация дальше пошла бы развиваться по иному сценарию и тысячи людей остались бы в живых?.. Или их взаимная неприязнь даже в этом случае не позволила бы им вступить в союз, хотя бы кратковременный?..

Впрочем, о чем тут судить, коли ни один ни другой о точке зрения друг друга не знали?..

Человек, которого ждал Аргун, появился скоро. Он решительно, уверенно вошел в дверь, мгновенно охватив взглядом всю открывшуюся перед ним картину.

— Ну-ну, — только и сказал он, чуть ухмыльнувшись, увидев початую бутылку.

Впрочем, ухмылка была понимающая, отнюдь не осуждающая.

Между тем Зульфагар смотрел на вошедшего во все глаза. До сих пор этого человека ему доводилось видеть только на экране телевизора, да фотографиях на газетных полосах. Это был один из первых лиц Ичкерии, герой войны 1994-96 годов, генерал, кавалер ордена Къоман сий (Честь нации), а нынче еще и министр…

— Здравствуй, брат, — министр дружески обнял Аргуна. — Давно не виделись… — Протянул руку для пожатия Зульфагару: — Это и есть твой протеже? — небрежно спросил через плечо.

— Да, — жестом указывая на кресла, отозвался хозяин кабинета.

— Так ты, значит, за него ручаешься? — усаживаясь, спросил генерал, пытливо разглядывая вытянувшегося капитана.

— Да. Полностью, — твердо отозвался Аргун.

— Ну что ж, твое слово дорого стоит…

Несмотря на произведенный появлением министра эффект, Зульфагар сразу уловил некоторую картинность происходящего. Если бы его кандидатура для выполнения некого задания ни была обсуждена заранее, столь высокий гость здесь просто не появился бы. А следовательно весь этот патетический диалог состоялся лишь с целью произвести впечатление на него, Шанияза. Чтобы он, значит, проникся и осознал.

Кто его знает, может министр это и сам понял. Или прочитал легкую усмешку в глазах Хамлаева… Во всяком случае, он резко сменил тему и тональность разговора.

— Ты садись, садись, — махнул он рукой Шаниязу. — Ты еще не знаешь, чем тебе придется заниматься в ближайшее время?

— Нет, — коротко отозвался тот.

— Хорошо, — генерал чуть повернул голову к Аргуну, чуть кивнул головой в сторону бутылки: наливай, мол, чего просто так сидишь… А сам опять уставился на капитана. Смотрел в упор, испытующе, оценивающе. — Так ты себя называешь Зульфагаром?

— Да.

— Не боишься?

— Чего? — искренне удивился Хамлаев.

— Ну как чего? Это же так просто… Имя звонкое, гяуры его легко запомнят, как бы не объявили тебя в федеральный розыск… А то и Интерполу сдадут… С другой стороны, для каждого правоверного мусульманина слово “зульфагар” священное, а потому каждый твой недостойный мусульманина поступок станет широко известным… Не боишься?

Об этой стороне своей известности Шанияз до сих пор не задумывался. В самом деле, в картотеку Интерпола попадать не хотелось. Да и в федеральный розыск тоже, если быть откровенным перед самим собой…

Однако не признаваться же в этом постороннему, пусть даже министру!..

— Значит, нужно не совершать недостойных мусульманина поступков, — нашелся Хамлаев.

Генерал усмехнулся:

— Выкрутился… Ну ладно!

Они выпили. Гость взял горсть гранатовых зерен, бросил в рот, скривился от их кислоты.

И только тогда заговорил:

— Дело вот в чем, капитан. Сегодня произошло событие, которое будет иметь большие и непредсказуемые последствия. Именно непредсказуемые!.. Наши горячие головы приняли сегодня решение, которое кроме как непродуманной авантюрой не назовешь. Хотя можно еще назвать провокацией, выгодной для русских… Да нет, пожалуй, это и русским невыгодно… По большому счету, принятое решение вообще никому невыгодно! Кроме, пожалуй, Америки и Израиля… В общем, не будем говорить о высокой политике, это не наше дело. Надо дело стрелять и убивать. Согласен?

Зульфагар только молча согласно кивнул.

— Тогда так. Наши горячие головы решили начать широкомасштабные боевые действия против России[21].

— Но это невозможно! — не выдержав избранного тона, воскликнул Шанияз. — Ведь это вторая война!.. Мы ее не выдержим!..

— В том-то и дело, — согласно кивнул министр. — Тем не менее, решение принято, начинается подготовка к вторжению. Скоро специально сформированные отряды пересекут границу… Наши “ястребы” обещают, что через своих людей в российском руководстве обеспечат, чтобы граница на выбранном направлении была не прикрыта пограничниками, что ряд русских политиков, как было и в ту кампанию, будут действовать по нашей указке, что в тылу у русских должно произойти восстание наших братьев по вере — ваххабитов… Короче говоря, наобещали золотые горы, и таким образом сумели запудрить мозги и решение уже принято.

Зульфагар торопливо обдумывал ситуацию. Как ни крути, а дело было плохо. Как бы бестолково ни воевали русские, все преимущества на их стороне. В локальных стычках с русскими победу одержать можно. Стратегически же о том, чтобы выиграть войну с ними в целом нечего и мечтать! Во всяком случае, в ближайшее время. И надежды на международную исламскую солидарность возлагать не следует — на открытую конфронтацию с Россией сейчас не пойдет никто. Даже отморозки-талибы столь смело грозят Москве лишь потому, что она слишком далеко…

— О чем задумался? — вкрадчиво спросил министр.

Шанияз слегка передернул плечами.

— Я не знаю, что по этому поводу можно сказать… Я военный человек и мне трудно говорить о политике… Скажу одно: прятаться от войны я не собираюсь…

— Вот это я и хотел от тебя услышать, — удовлетворенно кивнул министр. — Тебе будет особое задание. Использовать тебя на фронте, при твоей-то квалификации, это как ножки у шкафа отпиливать, чтобы придавить таракана… Короче, ты покидаешь территорию Ичкерии, а при необходимости и России, и будешь действовать за ее пределами. Работать станешь по своему родному профилю: теракты и диверсии. Ликвидация врагов… В общем, штучная работа. При этом будем знать, как тебя отыскать, только мы с Аргуном. От нас, и только от нас будешь получать распоряжения о том, где, как и кого грохнуть. Ну и только перед нами, естественно, будешь отчитываться. Вот такое у нас к тебе предложение…

Сказать, что для Зульфагара оно оказалось абсолютной неожиданностью, было бы неверно. В числе других предположений, как его могут использовать в дальнейшем, имело место и такое. Другое дело, что он не смел о нем и мечтать! Самостоятельная работа за границей!.. Сказка!

— Что скажешь?

— А что я могу сказать? — хмыкнул Хамлаев. — Буду бороться, где прикажете.

Похоже, министр ожидал несколько другой реакции.

— Это хорошо, — чуть разочарованно проговорил он. — Подробности тебе расскажет вот он, — министр кивнул на молчавшего Аргуна. — Он в этом деле лучше разбирается. Я же тебе скажу только одно: бойся соблазнов! Там, за границей, ты будешь практически один и у тебя может возникнуть впечатление бесконтрольности. В какие-то периоды времени ты будешь иметь много денег и у тебя непременно возникнет соблазн скрыться с ними и просто зажить в свое удовольствие. В какой-то момент от тебя попытается откупиться человек, которого тебе будет приказано ликвидировать и посулит тебе невероятные деньги за это… Ты будешь брать банки и инкассаторские машины, чтобы финансово обеспечить какой-либо проект… Рано или поздно к тебе могут обратиться какие-нибудь посторонние люди, чтобы ты за хорошее вознаграждение ликвидировал кого-нибудь, чья жизнь не имеет значения для нашего дела… Да, у тебя будет немало искушений!.. За тебя ручается Аргун — его ручательство, повторюсь, дорогого стоит. И он, по сути, остается у нас здесь заложником, аманатом, гарантом твоего исправного поведения. И если ты там, за границей, поведешь себя неправильно, Аргуна могут не спасти его прошлые заслуги или мое заступничество — чем выше человек поднимается, тем больше у него появляется врагов и недоброжелателей, помни об этом, капитан!.. Ну и второе. Поверь только: я тебя не собираюсь запугивать… Просто подумай, Зульфагар, вот о чем: ты знаешь, что если тебе заказать кого-нибудь пришлепнуть, ты это сделаешь рано или поздно. Правда?.. Ну так вот, если что, и для тебя найдется палач. Ты меня понял?..

Что ж тут было не понять? Все было предельно ясно. И произнес свою угрозу министр таким ровным и спокойным голосом, что не могло возникнуть сомнения в том, что если потребуется, он не задумываясь пошлет киллера убрать его.

От таких слов хотелось вскочить, вытянуться по стойке “смирно” и гаркнуть что-нибудь из серии “Не извольте сомневаться, все сделаю, все выполню!..”

Однако Зульфагар остался сидеть. Он спокойно, с достоинством кивнул.

— Да, конечно, я все это понимаю. Об этом можете не беспокоиться: пока не будет признана независимость Ичкерии, я… — он поймал себя на том, что едва не сказал нечто высокопарное, типа “все силы приложу” или “жизни не пожалею”… А потому поправился: — В общем, на меня можете рассчитывать!

— Другого от тебя, Шани, и не ждут, — улыбнулся Аргун.

Министр с удивлением взглянул на него. Голос Аргуна и в самом деле был необычно мягким, когда он произносил эти слова… Впрочем, гость ничего не сказал, вновь повернулся к капитану.

Потому что тот продолжил говорить — и чтобы высказаться, и чтобы заполнить неловкую паузу, возникшую после реплики Аргуна.

— Только у меня имеется одно предварительное условие, — твердо сказал он.

Генерал вытаращил глаза, изумленно уставившись на наглеца-капитана. Ему делается такое предложение — а он говорит о каких-то предварительных условиях! Да большинство его сверстников ухватились бы за одну только возможность уехать из республики, да еще иметь при этом хорошие деньги!..

Впрочем, тут же поправил себя министр, потому и делают такое предложение не тому абсолютному большинству, а именно этому наглецу-капитану! Если у него есть предварительные условия, значит, он не просто уезжает от войны, а в самом деле собирается работать в меру своих сил и возможностей!

— Я слушаю тебя, Зульфагар! — чуть торжественно проговорил могущественный гость.

— Я выполню любое задание, которое вы мне поручите. Только я не буду взрывать жилые дома, в которых находятся простые женщины и дети, которые ни в чем не повинны…

— Но погоди!..

— Нет-нет, секунду, извините, генерал, я еще не закончил, — твердо продолжил Шанияз. — Есть еще второй пункт. Я вообще заранее предупреждаю, что не выполню ни одного задания, если дело будет касаться женщин, детей, случайно оказавшихся поблизости людей… Замочу любого, но не невиновных!

— Но как же…

Министр растерянно оглянулся на Аргуна — он никак не ожидал подобных “предварительных условий”. Однако его старый друг лишь едва заметно, одними уголками губ усмехнулся и чуть обозначил кивок: соглашайся, мол!

Генерал уже давно был в политике, а потому научился делать паузу перед тем, чтобы что-то ответить. И теперь он заговорил не сразу, стараясь соотнести условия этого мальчишки с усмешкой старого друга.

Значит, Зульфагар хочет заранее выговорить себе право не иметь на себе крови невиновных?.. И что же, он свято будет соблюдать это правило?.. Судя по усмешке Аргуна, тот в этом сильно сомневается… А, ну тогда все просто и ясно! Зульфагар, по сути уже решившись стать террористом, пытается в собственных глазах сохранить личное реноме! Он искренне верит, что можно осуществлять теракты и при этом гарантированно знать, что карает лишь людей, лично виновных перед Ичкерией! Ну так пусть верит в это! Когда придет время нажать кнопку на пульте взрывного устройства, он сначала через силу, а потом все спокойнее сделает вид, что не замечает этих случайно оказавшихся в зоне поражения людей… Ну а потом и вовсе перестанет заниматься чистоплюйством!

Ладно, пусть изображает самого себя в собственных глазах того, кем ему хочется казаться — время все расставит на свои места.

— Хорошо, — согласно кивнул министр. — Условие принято. Что еще?

— Еще? Куда и когда мне отправляться?

— Конкретную задачу получишь у Аргуна… Ну давай, хозяин, наливай еще по одной — и я поеду, времени нет.

Когда в чашках вновь плескался коньяк, он пристально, в глаза посмотрел на Шанияза.

— Мы очень надеемся на тебя, — искренне произнес он.

И только в этот момент Зульфагар понял, что в его жизни начинается новая страница.

Примечания

1

У Аллаха в Коране имеется 99 имен, в совокупности они называются «Аль-Асма аль-Хусна» («Самые красивые имена Аллаха»). Мусульманин обязан знать их наизусть и поминать их. Более того, правоверному рекомендуется, хотя и не обязательно, называть своих сыновей одним из них. Аль-Мугизз — одно из таких имен.

2

Коран, сура 8, айят 65. Здесь и далее Коран цитируется по переводу Валерии Пороховой, который несколько отличается от классических переводов выдающихся арабистов Игнатия Крачковского и Гордия Саблукова, как, впрочем, и от некоторых трактовок Владимира Соловьева.

3

Сура 47, айят 17.

4

Следует отметить, что в последовавшую за описываемыми событиями ночь на десантников и в самом деле было совершено нападение со стороны н.п. Белоречье, военнослужащие понесли потери. Как знать, быть может настойчивость Скородумова спасла кого-то из журналистов…

5

И полетел бы, в этом нет сомнения. Полковник Николай Майданов погиб в то время, когда данная книга была в работе — в конце января 2000 года. Он прилетел на помощь пограничникам, оседлавшим Цумандинское ущелье. Там и получил смертельное ранение. Вечная ему память!.. Только здесь мы о нем будем говорить как о живом, пусть простят нам его родные, если тем самым мы бередим их раны.

6

Сура 2, айят 218.

7

Ибрагим весьма вольно трактует соответствующие айяты Корана: текущие "в мусульманском Раю ручьи с вином и священный источник Зем-Зем — не одно и то же. Впрочем, это распространенная ошибка среди тех мусульман, которые плохо знают Коран.

8

Доподлинный факт.

9

— Подлинный факт. Участница «буденновской» вылазки Тамарик Топчаева и в самом деле обращалась за помощью к Шамилю Басаеву, когда ее разорили ваххабиты, однако тот ей в помощи отказал.

10

Такие случаи и в самом деле были очень редки, однако все же случались, Константин просто не знал о них. Например, сотрудниками военной контрразведки были задержаны члены бандформирований русский Александр Набычаев, таджик, называвший себя Ваха Ильясов или Бислан Юнусов, азербайджанец Агашери Алхазов и др.

11

О некоторых эпизодах из прошлого Аргуна рассказывается в романах “Киднэппинг по-русски” и “Гений смерти”.

12

Подлинный факт.

13

Сура 2, айят 78.

14

Сура 2, айят 228.

15

Сура 2, айят 238.

16

Иисуса Христа, которого мусульмане также чтут как пророка, предшествовавшего Магомету.

17

Отдельный батальон аэродромно-технического обеспечения.

18

“Сушка” — самолеты фирмы им. Сухого. В данном случае речь идет о штурмовиках Су-25, которые еще называют “грачами”. Замечательная машина…

19

Бомбо-штурмовые удары.

20

“Париж — большой политический и культурный центр Франции…” (франц.)

21

Напомним, что действия романа происходят накануне вторжения наемных банд на территорию Дагестана в 1999 году.

Content

Николай Стародымов
Зульфагар. Меч калифа

Северный Кавказ. Перевал Халам-Самбулак

Северная Осетия. Моздок. Авиабаза Минобороны России.

Чечня. Станица Хутор-Андреевский

Северный Кавказ. Восточнее перевала Халам-Самбулак

Чечня. Лагерь подготовки боевиков.

Москва. Квартира Соломатова

Чечня. Предгорья Кавказа

Москва

Чечня. Лагерь пленных

Чечня. Лагерь подготовки боевиков.

Чечня. Предгорья Кавказа

Чечня. Лагерь подготовки боевиков

Москва. Клуб ФСБ

Северный Кавказ. Чечня

Чечня. Надтеречный район

Северная Осетия. Моздок

Чечня.

Чечня.

Примечания