Владимир Александрович Кузнецов

Очерки истории алан

От автора

В I в. н. э. на страницах исторических хроник впервые появилось имя народа «аланы». Близ северо-восточных границ Римской империи, на равнинах между Аралом, Дунаем и Кавказским хребтом и там, где испокон веков кочевали скифские и сарматские племена, возникло новое мощное военно-политическое объединение. Имя алан, которых уже римский писатель I в. Лукиан называет «суровыми и вечно воинственными», быстро стало известно на Западе и на Востоке и полторы тысячи лет привлекало внимание древних писателей и историков.

Аланы не раз потрясали своими набегами соседние государства. Этот динамичный средневековый народ, разбросанный ветрами истории по Азии, Европе и Африке, сталкивался и общался с десятками других древних народов и племен то в мирном добрососедстве и союзничестве, то на поле брани. Тем самым история алан переплелась с историей многих народов, в первую очередь, юго-востока Европы. Глубоко прав был Н. Я. Марр, писавший, что «аланы — это уже история не только Кавказа, но и юга России. В них заинтересованы представители различных областей отечественной истории» (1, с. 140).

Трудами многих ученых твердо установлено ираноязычие алан и их генетические связи с сарматами (2, с. 549–576; 3, с. 17–25; 4; 5, с. 87; 6, с. 80–95; 7, с. 12; 8, с. 10–13). Имя алан отчетливо просматривается уже во II–I вв. до н. э. в названии сарматского племени роксоланы («светлые аланы». — В. К.). К середине I в. н. э. аланы появляются повсюду там, где до этого жили сарматы; на Северном Кавказе происходит то же самое: после войны между сарматскими племенами сираков и аорсов в 49 г. здесь появляются аланы, а сираки и аорсы исчезают. Следует полагать, что сираки и аорсы внезапно не исчезли, но оказались покрыты новым этнонимом «аланы», ставшим необычайно популярным и быстро распространившимся на все ираноязычное население (позже в число алан могли входить и племена несарматского происхождения, попавшие под политическую власть алан). На тесную связь алан с сарматами указывают и составные, как бы переходные термины «аланорсы» (алано-аорсы) Птолемея (II в.) и «алан-сармат» Маркиана (IV в.), а также многие археологические материалы. Именно такое понимание термина «аланы», как сначала обозначавшего какую-то этническую или скорее социальную группу внутри аорсов, затем распространившегося на все ираноязычные племена сарматского и сако-массагетского происхождения и еще позже ставшего термином не только этническим, но и политическим, собирательным для крупного племенного объединения, мы и имеем в виду в последующем изложении.

Важен вопрос об этимологии этнонима «алан», «аланы». Были высказаны различные мнения. Так, Г. Ф. Миллер считал, что «имя аланов родилось у греков, и оно происходит от греческого глагола, значащего странствовать или бродить» (9, с. 7). К. Мюлленгоф имя алан производил от названия горного хребта на Алтае (10, с. 99), Г. В. Вернадский — от древнеиранского «елен» — олень (11, с. 82), Л. А. Мацулевич считал, что вопрос о термине «алан» вообще не решен (12, с. 138). Однако в настоящее время в науке признана версия, обоснованная В. И. Абаевым (13, с. 246; 14, с. 47) — термин «алан» является производным от общего наименования древних ариев и иранцев «arya» (15, с. 264, приведена европейская литература; 16, с. 58; 17, с. 755; 18, с. 72 и др.). По Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. В. Иванову (17, с. 755), первоначальное значение этого слова «хозяин», «гость», «товарищ» развивается в отдельных исторических традициях в «товарищ по племени», далее в самоназвание племени (arya) и страны. Данная версия наиболее научно обоснована и убедительна.

Из сказанного вытекает, что история алан — часть кардинальной проблемы древнего иранства на территории нашей страны, история которого начинается задолго до скифов и киммерийцев (19, с. 26–37) и вероятно уходит в недра срубной археологической культуры (20, с. 259–265). Но если северные иранцы древности почти все ушли в небытие, аланы сумели выстоять и сохранить живую этническую и языковую традицию в лице современных осетин, говорящих по сей день на несколько трансформировавшемся аланском языке (5, с. 100; 3, с. 27–58; 13, с. 36–47; 21, с. 33–51 и др.). Это обстоятельство и возможность исторической ретроспективы побуждает считать историю алан особенно интересной, а, язык осетин и очень маленькой группы ягнобцев в горах верховьев р. Зеравшан в Средней Азии представляют живые осколки так называемой «скифской» группы иранских языков (18, с. 333–334; 22. с. 177, что делает эти языки и их носители уникальными для научного изучения. В этом причина неиссякающей привлекательности древней истории осетин и их языка для мировой науки.

История алан непосредственно связана с ранним этапом истории осетинского народа и его этногенезом. В первую очередь, сказанное относится к той части алан, которая в I — начале II тыс. н. э. размещалась в центральной части Северного Кавказа, между верховьями Кубани и Терека. Именно эти аланы-осы, смешавшиеся на очередной территории с более ранним кавказоязычным населением, положили начало современным осетинам, их культуре, языку. Земли между верховьями Кубани и Терека в домонгольское время послужили базой для формирования осетин. В то же время признано, что в качестве одного из компонентов аланы участвовали в формировании карачаевцев, балкарцев и ингушей, что исторически сближает эти народы с осетинами и объясняет часть схождений в их культуре. Это ставит историю алан в ряд не только национальных, но и интернациональных научных проблем Северного Кавказа.

Изучение истории алан началось около двух веков назад. Выросла целая научная литература, среди которой особо отметим обобщающие работы Ю. А. Кулаковского (23) и 3. Н. Ванеева (24), а также монографии Ю. С. Гаглойти (25) и В. В. Ковалевской (26). Однако при всей ценности названных трудов, ни один из них не воссоздает историю алан в достаточно полном объеме, системно и на основе всех или почти всех существующих источников.

Учитывая это, а также глубокий интерес широкой общественности Северной и Южной Осетии, значение аланской проблемы для истории народов Северного Кавказа и Юго-Восточной Европы, я подготовил изданную в 1984 г. книгу «Очерки истории алан». По издательским условиям рукопись была опубликована в неполном объеме, а политические интриги помешали ей дойти до читателя. Сейчас, когда подобные причины отпали (будем надеяться — навсегда), появилась благоприятная возможность переиздать некогда опальную книгу. В меру моих возможностей я ее переработал и расширил, включив ряд новых глав, усилив иллюстративную часть, и представляю на суд читателей фактически почти новый труд. Я не поддался соблазну назвать его «Историей алан», так как не считаю, что мне удалось решить столь грандиозную задачу. Поэтому я сохраняю старое название, тем самым подчеркивая преемственность первого и второго изданий. Конечно, не может быть и речи о том, что все изложенное ниже, решено окончательно и навсегда. Время и новые исследования внесут в историю алан свои коррективы, и в этом вряд ли приходится сомневаться.

Предлагаемые очерки не могут также претендовать на исчерпывающую полноту. Но благодаря значительной библиографии, сопровождающей главы, интересующийся читатель сможет обстоятельнее познакомиться с основными сюжетами аланской истории. Завершает книгу хронологическая таблица.

Я благодарю всех, кто своей активной гражданской позицией содействовал появлению данного труда в обновленном и улучшенном варианте, и надеюсь, что он станет полезным вкладом в раннюю историю осетинского народа и в историю народов всего Северного Кавказа.

Литература

1. Марр Н. Я. О языке и истории абхазов. М. — Л., 1938.

2. Mullenhoff К. Uder die Herkunft und Sprache der pontischen Scythen und Sarmaten. Monatsderichte der Preussischen Akademie der, Wissenschaften, VIII, 1866.

3. Vasmer Max. Die Iranier in Sidrussland. Leipzig, 1923.

4. Harmatta G. Studies in the Language of the Iranian trides in South Russia. Budapest, 1952.

5. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. III. M., 1887.

6. Миллер В. Ф. К иранскому элементу в припонтийских греческих надписях. ИАК, вып. 47, Спб., 1913.

7. Абаев В. И. Скифо-европейские изоглоссы. На стыке Востока и Запада. М., 1965.

8. Абаев В. И. О некоторых лингвистических аспектах скифо-сарматской проблемы. В кн.: Проблемы скифской археологии. М., 1971.

9. Миллер Г. Ф. О народах, издревле в России обитавших. ЦГАДА, ф. 199, № 47, дело 3.

10. Mullenhoff К. Deutsche AJtertumskunde, t. III, Berlin, 1892.

11. Vernadsky G. Sur l'Origine des Alains. Byzantion, t. XVI, I, Boston, 1944.

12. Мацулевич Л. А. Аланская проблема и этногенез Средней Азии. СЭ, VI–VII, 1947.

13. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, Г. М. — Л., 1949.

14. Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка, т. 1. М. — Л., 1958.

15. Zgusta L. Die Personennamen griechischer Stadte der nordlichen Schwarzmeerkuste. Praha, 1955

16. Грантовский Э. А., Раевский Д. С. Об ираноязычном и «индоарийском» населении Северного Причерноморья в античную эпоху. В кн.: Этногенез народов Балкан и Северного Причерноморья. Лингвистика, история, археология. М., «Наука», 1984.

17. Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы, II. Тбилисси, 1984.

18. Оранский И. М. Введение в иранскую филологию. М., «Наука», 1988.

19. Абаев В. И. К вопросу о прародине и древнейших миграциях индоиранских народов. В кн.: Древний Восток и атничный мир. Сб. статей, посвященный проф. В. И. Авдиеву. Изд. МГУ, 1972.

20. Членова Н. Л. О времени появления ираноязычного населения в Северном Причерноморье. В кн.: Этногенез народов Балкан и Северного Причерноморья. Лингвистика, история, археология. М., «Наука», 1984.

21. Dietrich G. Alanen und Osseten. ZDMG, t. 93, Leipzig, 1939.

22. Маллицкий Н. Г. Ягнобцы. В кн.: Известия туркест. отд. Русского географического общества, т. XVII. Ташкент.

23. Кулаковский Ю. А. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899.

24. Ванеев 3. Н. Средневековая Алания. Сталинир, 1959.

25. Гаглойти Ю. С. Аланы и вопросы этногенеза осетин. Тбилиси, 1966.

26. Ковалевская В. Б. Кавказ и аланы. М., «Наука», 1984.

Глава I

Племя аорсов и область Яньцай

От Южной Сибири до Дуная простирается великий пояс степей, представляющий грандиозный природный и исторический коридор между Азией и Европой. С глубокой древности великий пояс степей был населен кочевыми племенами, говорившими на различных наречиях североиранского языка и составлявшими обширный мир древних иранцев. Соприкасаясь с оседло-земледельческими культурами на периферии своего расселения, некоторые племена древних иранцев становились такими же оседлыми земледельцами. Но жители великого пояса степей оставались кочевниками или полукочевниками, воинственными и подвижными. До гуннского вторжения в конце IV века древние иранцы безраздельно господствовали на необозримых степных пространствах Азии и Европы.

Прославленные номады южнорусских степей — скифы, разгромившие киммерийцев, создавшие государственность и в VII в. до н. э. потрясшие своими походами Переднюю Азию, к концу III в. до н. э. были побеждены двинувшимися из-за Волги на запад сарматами. Античный писатель Диодор Сицилийский пишет о савроматах (сарматах. — В. К.): «Эти последние много лет спустя, сделавшись сильнее, опустошили значительную часть Скифии и, поголовно истребляя побежденных, превратили большую часть страны в пустыню» (1, с. 251). Союз сарматских племен ведет борьбу за господство и Северном Причерноморье (2, с. 30–54), а остатки скифов удерживают за собой лишь часть Крыма, где в III в. до н. э. возникает их последняя столица и последний оплот город Неаполь Скифский (на окраине Симферополя). С III в. до н. э. этническое название «сарматы» становится широко известным античному миру.

Миграция сарматов на запад в III–I вв. до н. э. была, по признанию К. Ф. Смирнова, наиболее крупной и связанной с политической активностью племенных союзов во главе с языгами, роксоланами и аорсами. К рубежу нашей эры эта миграция завершается установлением полного господства сарматов в Северном Причерноморье, которое из Скифии римскими писателями переименовывается в Сарматию (3, с. 115–123).

Рис. 1. Расселение сарматских племен (по А. М. Хазанову); 1 — III–II вв. до н. э.; 2 — III–I вв. до н. э.; 3 — II в. до н. э.; 4, 6 — I в. н. э.; 5 — первые века н. э.

Сарматы — это воинственные кочевники, которые, по меткой характеристике Тацита, «живут на повозке и на коне» (4, с. 222) и которых более поздний (V в.) историк Эннодий упоминает как извечных номадов, «переселяющихся с места на место» (5, с. 304). Следует признать, что характеристика Тацита и Эннодия, приложимая к позднесарматским — раннеаланским племенам, исторически вполне реальна: экстенсивная форма кочевого хозяйства, основанная на нерациональной эксплуатации пастбищ, вплоть до их вытаптывания, требовала непрерывного передвижения с места на место, и в поисках пастбищ для своего скота сарматы (а позднее аланы) колесили по степям от Урала до Дуная. Нетрудно представить себе движущуюся по бескрайней равнине кочевую сарматскую вольницу: окутанные тучами пыли стада, охраняющие их дозорами конные воины с длинными мечами и тяжелыми копьями в руках, женщины и дети с их нехитрым скарбом в покрытых шкурами и войлоком повозках на скрипучих деревянных колесах… Эти влекомые волами кибитки в I в. н. э. наблюдал знаменитый римский поэт Овидий Насон, сосланный императором Августом на северо-западный берег Черного моря. «Савроматский (сарматский. — В. К.) волопас уже не гонит скрипучих повозок», — пишет Овидий (6, с. 231), а «отец географии» Страбон (I в.) рисует еще более колоритную картину жизни сарматов: «Их войлочные палатки прикреплены к кибиткам, в которых они живут. Вокруг палаток пасется скот, молоком, сыром и мясом которого они питаются. Они следуют за пастбищами, всегда по очереди выбирая богатые травой места, зимой — на болотах около Меотиды, а летом — на равнинах» (7, с. 281). Так же характеризует быт сарматов Помпоний Мела (8, с. 283).

Рис. 2. Глиняная игрушка, изображающая кочевническую повозку I в. н. э. (Гос. Эрмитаж)

Источники сохранили названия многих сарматских племен — аорсы, сираки, языги, роксоланы и т. д. Для нас сейчас наибольший интерес представляют аорсы.

Страбон свидетельствует, что аорсы и сираки «простираются на юг до Кавказских гор; они частью кочевники, частью живут в шатрах и занимаются земледелием». Далее Страбон дополняет эти скудные сведения: «Эти аорсы и сираки являются, видимо, изгнанниками племен, живущих выше, а аорсы обитают севернее сираков. Абеак, царь сираков, выставил 20 000 всадников, Спадин же, царь аорсов, даже 200 000; однако верхние аорсы выставили еще больше, так как они занимают более обширную область, владея почти что большей частью побережья Каспийского моря. Поэтому они вели караванную торговлю на верблюдах индийскими и вавилонскими товарами, получая их в обмен от армян и индийцев; вследствие своего благосостояния они носили золотые украшения. Аорсы, впрочем, живут по течению Танаиса, а сираки — по течению Ахардея…» (7, с. 480).

Сведения Страбона достаточно достоверны и очень важны. Как видим, племя аорсов он помещает у р. Танаис — Дона, где ранее размещались упоминавшиеся псевдо-Гиппократом и псевдо-Скилаком савроматы (9, с. 96–98). Для правильного понимания дальнейших событий было бы важно определить район обитания сираков, но местоположение р. Ахардей до сих пор остается спорным, его отождествляют с Кубанью, Егорлыком, Манычем (10, с. 337; 11, с. 99; 12, с. 38–50). Более верной нам кажется локализация сираков в Прикубанье (13, с. 41; 3, с. 121); во всяком случае все исследователи размещают их в Предкавказье.

Итак, по Страбону, на рубеже нашей эры аорсы делились на верхних, и нижних. Верхние аорсы, жившие в междуречье Волги и Дона, Северном Прикаспии и Южном Приуралье, ведшие караванную торговлю, были богаче и многочисленнее. Нам известны две попытки подсчитать численность сарматского населения в очерченном регионе, давшие, по существу, противоположные результаты. Согласно В. В. Халдееву, численность сарматов здесь с учетом оседло-земледельческого населения достигала 1 млн. человек (14, с. 231), тогда как, по Б. Ф. Железчикову, в III–II вв. до н. э. — около 20 тыс. человек, а в I в. до н. э. — I в. н. э. — около 5–7 тыс. человек (43, с. 57). Методика демографических реконструкций еще не совершенна, и, видимо, любые подсчеты не могут претендовать на достоверность. Тем не менее, выводы Б. Ф. Железчикова нам кажутся чрезмерно скромными, тогда как выводы В. В. Халдеева явно преувеличены. Видимо, в целом численность верхних аорсов, по Страбону, — 200 тысяч — ближе к истинной численности.

Нижние аорсы, следует полагать, размещались южнее верхних и занимали большую часть равнинного Предкавказья восточнее сираков, включая Ставропольскую возвышенность, Северо-Восточный Кавказ и достигали предгорий Кавказского хребта. Если земли верхних аорсов в значительной части представляли сухие аридные степи (Заволжье, Северный Прикаспий), то земли нижних аорсов были благоприятнее и в изобилии давали корм для скота.

Богатевшая на международной торговле аорсская знать оставила ряд раскопанных археологами ярких погребений конца I тыс. до н. э. — начала I тыс. н. э. Среди них назовем Запорожский курган на Украине (15, с. 178–192) курган 10 на восточной окраине г. Ростова (16, с. 40–49), погребения в урочище Кривая Лука и у с. Косики Астраханской области (17, с. 5–13), курган с женским погребением жрицы (как и в Ростовском кургане 10) у п. Комарово Моздокского района Северо-Осетинской ССР (18, с. 130–137), давший массу золотых ювелирных украшений рубежа н. э. Характерно, что стилистически эти украшения и украшения из Ростовского кургана 10 связываются с ювелирной продукцией городских центров античной Бактрии (16, с. 48). Кажется, тем самым подтверждается свидетельство Страбона о торговле аорсов с Арменией и Мидией, т. е. странами Ближнего Востока.

Долгое время аорсов считали неким единым и монолитным племенем. Но исследования советских археологов показали, что об этом единстве не может быть и речи: одно племя, как бы велико оно ни было, не могло занимать и контролировать такую огромную территорию, и правильнее говорить о крупном племенном объединении, возглавленном аорсами. Судя по археологическим данным, в частности по наличию на территории аорсов различных погребальных обрядов, в состав аорсского объединения входили многие родственные сарматские кочевые племена (19, с. 38–39). Некоторые из них могли войти в состав аорсской конфедерации в результате межплеменных войн, будучи побежденными. Наиболее яркий тому пример — сарматское племя сираков, жившее в северо-западной части Северного Кавказа. О войне сираков и аорсов подробно рассказывает Тацит.

Правивший на Боспоре царь Митридат VIII около середины I в. н. э. решил отложиться от Рима. Но долго вынашиваемые планы Митридата были выданы императору Клавдию братом Митридата Котисом. Тогда римляне низложили Митридата, царем Боспора объявили Котиса, а на Боспор направили легионы под командованием Дидия Галла и Гая Аквилы. Митридат бежал на «азиатскую сторону» Боспора — на Северный Кавказ, к дружественным ему сиракам во главе с царем Зорсином. Римляне переправиться на Северный Кавказ не решились: очевидно, отношение сил было не в их пользу.

Когда основные римские силы были уведены из Пантикапея (совр. Керчь), Митридат и Зорсин начали активные военные действия. Положение римлян и их ставленника Котиса стало критическим. И тут на арену борьбы выступили аорсы.

Видимо, между сираками и аорсами, несмотря на их близость, существовали какие-то трения, о которых мы можем только догадываться. Во всяком случае, когда римские послы прибыли к царю аорсов Эвнону, тот охотно согласился помочь Риму. Как сообщает нам Тацит, «было условлено, что Эвнон будет действовать конницей, а римляне возьмут на себя осаду городов». Объединенное войско римлян и аорсов ведет контрнаступление, отбивает город дандариев Созу (где-то в Нижнем Прикубанье) и затем _ осаждает столицу сираков — город Успу (иран. Ушпа — «husa-ap» — «сухая река»; 20, с. 99), «расположённый на возвышенности и укрепленный стенами и рвами» (21, с. 214). Но укрепления Успы были слабыми — стены ее были не каменными, а из плетней и прутьев с насыпанной между ними землей; следовательно, они не были прочны и высоки. Успа пала. Царь сираков Зорсин капитулировал и дал римлянам заложников. Потерявший же всякие шансы Дальнейшего сопротивления Митридат явился к царю аорсов Эвнону со словами: «Митридат, которого римляне столько лет ищут на суше и на море, является к тебе добровольно. Поступай, как тебе угодно с потомком великого Ахемена; это одно, чего не отняли у меня враги» (21, с. 215).

Эвнон, «тронутый его знаменитостью» и превратностями судьбы, похвалил Митридата за то, что «именно народ аорсов и его, Эвнона, руку избрал он для испрошения себе милости». В Рим, к императору Клавдию, немедля были посланы гонцы аорсов с личным письмом Эвнона, в котором он просил прощения для Митридата. Любопытна реакция Клавдия, описанная тем же Тацитом: император был склонен потребовать выдачи мятежного Митридата оружием, но передумал — «войну пришлось бы вести в местностях бездорожных, на море — без гаваней; к тому же цари там воинственны, пароды кочевые, почва бесплодна… не велика будет слава в случае победы, но велик позор в случае неудачи» (21, с. 215). Клавдий не решился на, войну с аорсами, Митридат был в качестве пленника привезен в Рим.

Описанные события относятся к 49 г. Военно-политическая сила аорсов здесь вырисовывается весьма отчетливо: вступление их в войну определило се исход в пользу Рима. Но дело не только в этом. Важным результатом войны 49 г. было и то, что побежденные сираки с этих пор больше никогда не упоминаются в письменных источниках и фактически сходят с исторической сцены, что, конечно, отнюдь не означает их физического исчезновения. Следует полагать, что, подчинившись победителям, сираки вошли в аорский союз и с этих пор оказались скрытыми для глаз историков античного мира.

Сходные исторические события могли происходить и на востоке страны аорсов. Здесь аорсы соприкасались с сако-массагетским этническим массивом, родственным скифо-сарматски. м племенам по языку и происхождению. Родство кочевников Поволжско-Уральских и Среднеазиатских областей, констатируемое для второй половины I тыс. до н. э., корнями своими уходит еще в эпоху бронзы (22, с. 191); это родство савромато-сарматов и сако-массагетов доказывается многими фактами и может считаться установленным (23, с. 220 и сл.; 24, с. 207–208). В прохоровской археологической культуре Приуралья — Поволжья, принадлежавшей аорсам, К. Ф. Смирнов отмечал сако-массагетские среднеазиатские элементы (22, с. 286), что подтверждают и последующие исследователи 725, с. 106). Какая-то часть аорсов входила в массагетскую конфедерацию (23, с. 244; 26, с. 80–81).

Во всяком случае связи тех и других несомненны. Иначе было бы весьма трудно объяснить, например, факт появления племени саков в Закавказье, где с IV в. до н. э. возникает область Сакасена (к югу от среднего течения Куры, ср. с названием области Сакастан — «страна саков», современный Сейстан в Иране — Афганистане). Следует полагать, что саки в Закавказье попали в период активного савромато-сарматского продвижения в направлении Предкавказья и находясь в составе этой миграционной волны.

Как было сказано, археологи связывают с аорсами так называемую «Прохоровскую археологическую культуру», сложившуюся в IV в. до н. э. в степях Южного Приуралья. По мнению К. Ф. Смирнова, ведущую роль в сложении аорского союза племен сыграли наиболее богатые и могущественные роды бассейна р. Илек (левый приток р. Урал), уже в V в. до н. э. для погребения умерших сородичей использовавшие столь характерные формы могил — катакомбу и подбой, напоминавшие подземные склепы — камеры. В этом древнем кочевом населении К. Ф. Смирнов не без основания усматривает протоаорсов, а для более позднего времени — верхних аорсов Страбона (22, с. 286; 27). Несколько позже, в своей посмертной монографии К. Ф. Смирнов пишет: «Там зарождаются уже в савроматское время главные формы погребальных сооружений и общего погребального обряда сарматов — подбойные и катакомбные могилы и могилы с «заплечиками»; уже довольно широко распространяется южная ориентировка погребенных; впервые возникает тенденция к диагональному расположению покойников» и т. д. (3. с. 17).

Рис. 3. Конный сарматский воин (реконструкция)

Реальное представление о ранних аорсах, их образе жизни и быте мы можем составить на основании археологических материалов, полученных после раскопок нескольких курганных могильников под руководством К. Ф. Смирнова. Могильники Мечетсайский, Увакский, Пятимары, Тара-Бутак дали науке обширный круг разнообразных древностей. Сарматы — аорсы Южного Приуралья (как и Нижнего Поволжья) были конными воинами, вооруженными луками и стрелами с бронзовыми и железными наконечниками, а также железными мечами. Оружие дальнего боя — стрелы — хранили в плоских или цилиндрических колчанах, сделанных из дерева и кожи; число стрел в одном колчане доходило до 185. Следовательно, аорский воин мог на скаку сделать около 200 выстрелов из лука. Учитывая профессиональную тренированность и меткость, присущую всем степным воинам древности, мы поймем, какой грозной силой были эти подвижные и неуловимые конные массы сарматов, засыпавшие врага тучей разящих стрел, а затем бросавшиеся врукопашную и поражавшие неприятеля длинными мечами и копьями.

В женских захоронениях часты находки пряслиц, изготовленных из стенок разбитых глиняных сосудов. Пряли обычно из овечьей шерсти. Часто находят металлические зеркала с боковой ручкой или широким валиком по краю, с выпуклиной в центре. Очень характерен обычай класть в могилу разбитое зеркало, что объясняют религиозно-магической ролью зеркал у сарматов — круглые и блестящие диски, украшенные символическим орнаментом, воспринимались как солнечный диск (28, с. 89–96). В число предметов женского туалета входили многочисленные бусы из цветного стекла, массой поступавшие из городов Северного Причерноморья, браслеты, перстни, височные кольца. Многочисленна керамика, преимущественно лепная. Некоторые сосуды предназначались для изготовления творога и сыра; наряду с мясом основу рациона сарматов составляли молочные продукты и каша (возможно, и хлеб) из проса. Плиний (I в.) по этому поводу сообщает: «Сарматские племена также по большей части питаются этой кашей и даже сырой мукой, примешивая к ней кобылье молоко или кровь из голенных жил» (29, с. 312). Подобная неприхотливость в пище и умение обходиться минимальным вообще характерна для степных номадов; по свидетельству Аммиана Марцеллина, гунны «не употребляют ни огня, ни приготовленной пищи, а питаются кореньями полевых трав и полусырым мясом всякого скота, которое кладут между своими бедрами и лошадиными спинами и скоро нагревают парением» (30, с. 302).

Как и многие сарматские племена, аорсы переживали длительный период «военной демократии» и начального классообразования. В общей массе их погребений выделяются богатые могилы с предметами роскоши (в том числе импортными), но основным богатством, разумеется, был скот. Большие стада требовали больших пастбищ, и каждое родо-племенное образование имело свою территорию кочевания (по К. Ф. Смирнову, она могла иметь протяженность от 100 до 400 км; 31, с. 55). Конечно, эти границы не были стабильными и нередко нарушались соседями, что приводило к вооруженным стычкам и межплеменным войнам. Не удивительно, что у сарматов все мужчины были вооружены. Вооруженными были и многие женщины. Здесь мы должны коснуться интересной и своеобразной черты общественного строя ранних сарматов — так называемой «гинекократии».

В савроматский период истории сарматов погребения женщин-воительниц с оружием встречаются наиболее часто и, по подсчетам специалистов, составляют до 20 % от всех женских захоронений (22, с. 201–204). У археологов нет сомнения в том, что женщины савроматов активно участвовали в бранных делах и были наездницами. Воинственность савромато-сарматских женщин поразила греческих колонистов Северного Причерноморья, непосредственно наблюдавших жизнь и быт окружающих варваров.

Рассказы об этих отважных воительницах дошли до античных писателей и, дополненные и украшенные фантастическими подробностями и поэтическим вымыслом, попали на страницы древних хроник. В древнегреческом фольклоре и историографии сарматские воительницы получили название амазонок. Об амазонках много и красочно писали Геродот, Гиппократ, Лисий, Эфор, Страбон, Диодор Сицилийский, Помпей Трог, Плутарх. Эта литературная традиция была воспринята средневековьем, а на Кавказе держалась до XVII в. (32). В частности, согласно Гиппократу, «их (савроматов. — В. К.) женщины ездят верхом, стреляют из луков и мечут дротики, сидя на конях, и сражаются с врагами, пока они в девушках; а замуж они не выходят, пока не убьют трех неприятелей, и поселяются на жительство с мужьями не прежде, чем совершат жертвоприношения. Та, которая выйдет замуж, перестает ездить верхом, пока не явится необходимость поголовно выступать в поход. У них нет правой груди, ибо еще в раннем детстве матери их, раскалив приготовленный именно с этой целью медный инструмент, прикладывают его к груди и выжигают, так что она теряет способность расти, а вся сила и изобилие соков переходят в правое плечо и руку» (33, с. 295–296). Эта характеристика воинственных сарматок вполне соответствует литературно-фольклорным данным об амазонках.

Были ли подобные женщины-воительницы у аорсов? У многих древних кочевых народов, находившихся в стадии классообразования, военная организация сводилась к организации народа — войска, где каждый способный носить оружие был воином. Такая организация наблюдается у скифов и сарматов; благодаря ей последние были способны выставлять десятки тысяч бойцов. Савроматские традиции были живучи, и оружие часто встречается в женских погребениях IV–II вв. до н. э. (34, с. 67; 3, с. 6). В более позднее время — у алан — женские погребения с оружием не встречаются, и это дало основание А. М. Хазанову сделать вывод, что аланские женщины в войнах не участвовали (35, с. 60). Видимо, в целом это действительно так, но в отдельных случаях сармато-аланские женщины тем не менее выступали как воительницы. Так, сарматская царица Амага совершила блестящий подвиг, победив царя крымских скифов (Полиен, II в. н. э., 36, с. 219), а по свидетельству Флавия Сиракузского, восхваляющего деяния римского императора Аврелиана (215–275 гг.), среди взятых римлянами пленных «были введены также десять женщин, которых он взял в плен, когда они в мужском убранстве сражались среди готов, причем многие другие были перебиты; надпись гласила, что они происходят из рода амазонок» (37, с. 266). В. В. Латышев справедливо видел в них сарматских (аланских) женщин.

Весьма интересные отголоски общественного института дев-воительниц и наездниц сохранились в некоторых вариантах нартских сказаний осетин. В нартских сказаниях «Смерть Бархуна, сына Ноза» и «Смерть Болатборзая» поэтически воспеваются боевые подвиги отважной дочери Даргавсара, собравшей отряд из девушек:

Стрела и меч знакомы девам стали,

Из лука все без промаха стреляли,

Готовились без устали к сраженью,

Их вдохновляло будущее мщенье

(38, с. 40).

Конные воительницы разбивают вражескую рать Бархуна и голову его вешают на склеп. Далее дочь Даргавсара со своим девичьим войском сражается на стороне мужчин-нартов против великанов — уаигов. Любопытно, что девушки-воительницы сражаются в мужской одежде (мы только что привели сообщение Флавия Сиракузского о 10 сарматских женщинах, взятых в плен в «мужском убранстве»), и Болатборзай узнает в бою дочь Даргавсара только потому, что с ее головы упал шлем и золотые волосы рассыпались по плечам.

Амазонские мотивы осетинского нартского эпоса уникальны, что вызывает у некоторых специалистов сомнения в подлинности. Однако существуют черкесские и карачаевские предания о борьбе их предков с легендарными еммеч — женщинами-воительницами, обитавшими на Северном Кавказе (39, с. 515–516; 40, с. 18–34). Существенно то, что женщины-воительницы черкесами и карачаевцами осознаются как представители иного, враждебного им народа, тогда как в эпосе осетин они претерпевают определенную эволюцию — сначала они не женщины нартов, но выступают в боях вместе с нартами, и в конце концов уже считаются нартскими женщинами. Эта сюжетная линия, между прочим, очень близко напоминает известный рассказ Геродота о происхождении савроматов от браков скифов с амазонками, несомненно имеющий фольклорную основу (41, с. 215–216).

Савромато-сарматские женщины были не только воительницами, но и жрицами. Ведущее место в пантеоне савроматов и сарматов занимал культ солнца и огня — священной стихии древних ираноязычных народов. Огонь рассматривается как дитя солнца, как великая очистительная сила и свет, отгоняющий тьму и злых духов. Савроматские женщины в некоторых погребениях сопровождались переносными каменными алтарями на ножках. По этому поводу исследователь савромато-сарматской культуры К. Ф. Смирнов пишет: «Я допускаю, что в семье и родовой общине на них могли зажигать священный огонь — детище солнца, и кроме того, они представляли собой атрибуты культа домашнего очага, отправление которого сосредоточивалось в руках некоторых женщин, своего рода семейно-родовых жриц» (22, с. 252). Выше мы упоминали два богатых погребения жриц из Ростова и п. Комарово.

В принадлежавшей аорсам прохоровской культуре с IV–III вв. до н. э. распространяется иной атрибут солнечно-огненного ритуала — глиняные (реже каменные) курильницы нескольких типов. Переносные алтари на ножках выходят из употребления; видимо, курильницы вытеснили их. Особенно интересны курильницы цилиндрической формы, напоминающие стаканчик с круглым отверстием в стенке или в дне. Внутри курильниц заметны следы нагара. Несомненно, в них сжигали какие-то благовонные травы и масла (42, с. 29). Этот ритуальный обычай заставляет вспомнить описание массагетов Геродотом: «Собравшись толпой в одно место, массагеты зажигают костер и затем усаживаются вокруг и бросают эти плоды в огонь. От запаха сжигаемого плода они приходят в состояние опьянения, подобно тому, как эллины пьянеют от вина. Чем больше плодов они бросают в огонь, тем сильнее их охватывает опьянение; пока наконец они не вскакивают, пускаются в пляс и начинают петь песни» (41, с. 75).

В рассказе Геродота существенно то, что речь идет о ближайших соседях савромато-сарматов и их сородичах по происхождению и языку. Во всяком случае, свидетельство Геродота проливает свет на использование курильниц аорсами. Что это за плоды, которые, сгорая, могли опьянять и приводить людей в экстатическое состояние?

Особым почитанием у древних иранцев и индийцев пользовалась так называемая «Хаума» (по-индийски «Сома», общеарийское «Саума»). Хаума-сома — священный напиток бессмертия, имеющий даже своего бога Хаума-Сома. В древнейшем памятнике индийской литературы — священных гимнах «Ригведа» содержится следующее описание действия сомы: «Буйные ветры понесли меня вверх — ведь я напился сомы; понесли меня вверх сомы и пять народов показались мне пылинкой…, одно мое крыло на небе, другое опустил я вниз — ведь я напился сомы! Я вознесся до облаков — ведь я напился сомы» (44, с. 87). В этом гимне передается состояние человека, выпившего напиток сомы и впавшего в экстаз. Сому не только пили, но и возливали в жертвенный огонь. Опьянение сомой и хаумой в ведийских и авестийских книгах рассматривалось как божественное блаженство, а культ сомы был тесно связан с магическим песнопением.

Отождествление хаумы-сомы с реальным растением вызвало в науке долгие споры, которые, как считают Г. М. Бонгард-Левин и Э. А. Грантовский, «вряд ли увенчаются успехом». Думается, Г. М. Бонгард-Левин и Э. А. Грантовский правы, когда они указывают на обширный ареал обитания древних иранцев и ариев и различие в географических условиях и растительности — в разных географических условиях применялись разные плоды, дававшие необходимый культовый эффект, обладавшие эйфорическими свойствами. Одним из заменителей «настоящей» хаумы могла быть конопля, пыльца которой обладает наркотическими свойствами. В V в. Гесихий Александрийский писал: «Конопля: скифское курение, которое имеет такую силу, что приводит в пот всякого предстоящего» (45, с. 269). Упоминание скифов в это время является архаизмом, и речь может идти о древних иранцах, которые в V в. выступают уже под общим названием алан. Заметим, кстати, что при обследовании аланского Брутского городища в 1969 г, на глубине около 5 м нами был найден черноглиняный горшок первых веков н. э. с зернами конопли в нем (46).

Культ огня и солнца, широкое употребление связанных с этим культом курильниц, применение наркотических веществ — все это мы находим позже у алан Северного Кавказа. Более обстоятельно комплекс этих вопросов будет нами рассмотрен ниже. Сейчас же отметим, что черты сходства и близости с аланами прослеживаются и в других элементах культуры, что наводит на мысль об определенной этнокультурной связи аорсов и алан. Кратко коснемся этого сюжета.

То ближайшее совпадение культов, культовых атрибутов и отправлений, о котором было только что сказано, не может быть случайностью. За подобными совпадениями должна стоять если не прямая генетическая связь, то во всяком случае принадлежность к одной этнической и культурной основе. С другой стороны, археологически на вероятное родство аорсов и алан указывает и распространенный среди средневековых алан катакомбный обряд погребения — К. Ф. Смирновым установлено, что камерные могилы (катакомбы, подбои) наиболее часто, наряду с другими типами захоронений (прямоугольными ямами), встречаются именно в среде аорсов (13, с. 39).

В средневековой аланской среде Северного Кавказа катакомбный обряд погребения расцвел и достиг наиболее развитых и законченных форм. Не будет слишком смелым предположить, что и эта параллель подводит к мысли о вероятном родстве аорсов и алан.

Вернемся к письменным источникам. Ученые давно обратили внимание на составной этноним «аланорсы», употребленный во II в. Птолемеем (47, с. 109; 48, с. 207). Он является переходным так же, как аналогичный состав- ной этноним «алан-сармат», употребленный в IV в. Маркианом (49, е. 279). Существенно и то, что после описывавшейся нами войны 49 г. со страниц исторических хроник исчезло не только имя сираков, но и самих аорсов; в тех местах, где ранее обитали сираки и аорсы, отныне размещаются одни аланы. В науке пока нет единого мнения о причинах этой смены этнических наименований: то ли равнины Предкавказья и междуречья Дона — Волги в середине I в. оказались занятыми новым сарматским племенем алан (50, с. 160–165), то ли смены населения не произошло, а сираки, аорсы и другие сарматские племена слились в одно этнополитическое объединение под новым и общим для всех именем «аланы» (51, с. 89–100). Второе нам представляется; более обоснованным. Эти соображения подкрепляются свидетельством Аммиана Марцеллина (IV в.) о том, что аланы, «постепенно ослабив соседние племена частыми над ними победами, стянули их под одно родовое имя» (52, с. 275). Таким образом, по Аммиану Марцеллину, аланы — общее наименование многих племен, но в то же время допустимо и другое — определенная группа сарматов называлась аланами и, возвысившись над другими сарматскими племенами, объединила их под своим именем. В этом плане становится понятно и социальное значение терминов arya и alani — благородные (53, с. 46), что также подтверждает Аммиан Марцеллин, указывающий, что все аланы одинаково благородного происхождения (30, с. 305). Наименование «аланы» — «благородные», сходное с другим сарматским племенным названием «роксоланы» — «светлые аланы», было призвано подчеркивать особое значение и социальное превосходство носителей этого имени среди окружающих их народов (53, с. 46).

Ведущий советский сарматовед К. Ф. Смирнов неоднократно высказывал мысль о том, что аланы вызревали в недрах аорсской конфедерации сарматских племен (см. напр. 47, с. 108). Близких взглядов придерживается и А. С. Скрипкин (54, с. 112). Если это так, и аланы считали себя благороднее других сарматов, то подобный социальный статус должен был зиждиться на каких-то реальных предпосылках. Дело не только в численности и военно-политическом могуществе, но и в экономических факторах. В этой связи еще раз вернемся к караванной торговле аорсов.

Как заметил В. П. Шилов, аорсы по своему местоположению были включены в трассу международного «Великого шелкового пути», простиравшегося от ханьского Китая на востоке до Римской империи на западе. В результате «в Нижнем Поволжье, Прикамье, Прикубанье и в Боспорском царстве появляются изделия ханьского Китая: шелковые ткани, нефритовые скобы от ножен мечей, зеркала и другие изделия дальневосточного происхождения» (55, с. 34). С середины I тыс. до н. э. функционировал так называемый «степной путь», описанный Геродотом: начинаясь в Танаисе, он шел вверх по Дону, поворачивал к Оренбургу и южнее Уральских гор шел к Алтаю и верховьям Иртыша. Позже, со II в. до н. э. «степной путь» из Китая через Среднюю Азию направлялся в область Яньцай и далее к античным портам Северного Причерноморья. Нетрудно видеть, что северный степной путь пересекал территорию аорсов с запада на восток. Применительно ко II в. н. э. и ссылаясь на Птолемея, Е. И. Лубо-Лесниченко пишет: «Детальное описание прикаспийских и закаспийских стран у Птолемея предполагает наличие активной деятельности на северной дороге в первые века н. э.» (56, с. 93). Таким образом, «благородная» верхушка аорсского общества имела все возможности считать себя таковой не только политически, но и экономически. Оседание богатств, поступавших по «степному пути», дополнялось поступлением ценных товаров из стран Ближнего Востока, о чем уже говорилось выше.

После упомянутой войны 49 г. термин «аланы» теряет свое социальное значение и становится популярным этниконом; очевидно, благодаря подвижному кочевому образу жизни он необычайно быстро распространяется на огромной территории, где ранее находились сарматские и близкие им массагетские племена. Алан фиксируют хронисты Запада и Востока.

В 138–126 гг. до н. э. китайский путешественник Чжан-Цянь совершил далекую и полную опасностей (10 лет он был в плену у гуннов) поездку на запад, в Среднюю Азию. Это путешествие описано современником Чжан-Цяня «китайским Геродотом» Сыма Цянем в его труде «Ши-Цзи» («Исторические мемуары»). Описав кочевое владение Кангюй, Чжан-Цянь сообщает далее об области: «Яньцай лежит почти в 2000 ли от Кангюя на северо-запад. И это кочевое владение; в обыкновениях совершенно сходствует с Кангюем. Войска более 100 000. Лежит при большом озере, которое не имеет высоких берегов. Это есть Северное море» (57, с. 150).

Не менее важное свидетельство об области Яньцай содержится в истории младших хань («Хоу Хань-шу»), относящейся к I в. н. э.: «Владение Яньцай переименовалось в Аланья; состоит в зависимости от Кангюя» (57, с. 229). Кангюй — древнее государственное образование в Средней Азии, существовавшее во II в. до н. э. и в первых веках н. э., подчинившее себе область Яньцай. По С. П. Толстову, Кангюй — это Хорезм (23, с. 20), кангюйцы — сармато-аланские племена Приаралья (58, с. 29–37). Что следует понимать под «Северным морем» Чжан-Цяня? Одни комментаторы отождествляют его с Каспием (57, прим. 6; 47, с. 104; 59, с. 266, прим. 2), другие — с Аралом (60, с. 32). Вопрос о размещении области Яньцай на географической карте важен для нашей темы потому, что, согласно «Хоу Хань-шу», это первое свидетельство об этнической территории алан, названной Аланией, т. е. страной алан. Привязка этой первой в истории Алании к «северному морю» безусловна. Исходя из указания Сыма Цяня о 2 тыс. ли, отделяющих Яньцай от Кангюя, логично под «северным морем» видеть Каспий, а область Яньцай в основном размещать в Северном Прикаспии и междуречье Волги и Дона. Вероятно, в область Яньцай входил и Южный Урал: китайский автор Чень Чжутун пишет о том, что в Китае особенно ценились соболя из страны Янь (Южный Урал и бассейн Камы; 56, с. 93).

Таким образом, область Яньцай, в I в. переименованная в Аланию, может быть локализована на степных пространствах от Дона до Южного Приуралья, что полностью совпадает с территорией верхних аорсов. Относительно торговли мехами, которыми область Яньцай располагать не могла, можно — думать, что меха сюда поступали с Северного Приуралья и Яньцай в меховой торговле выполняла роль посредника.

Если предлагаемые построения верны, этническая связь аорсов и алан получает еще одно подтверждение. Сказанное — не новость. По мнению немецкого востоковеда Ф. Хирта, термин Яньцай представляет китайскую транскрипцию наименования аорсов (61, с. 251). Вывод Ф. Хирта разделяется многими учеными (60, с. 33; 47, с. 104; 51, с. 88). Я склонен согласиться с этими заключениями, вытекающими из совокупности изложенных выше данных, тем более что они опираются на китайские источники: «Во времена римских императоров Китай был гораздо лучше осведомлен о Западной Азии, чем последняя о Китае» (59, с. 279). Но есть и иные точки зрения. Так, А. С. Скрипкин считает, что «Яньцай и Аланья территориально не совсем совпадают. Яньцай — более раннее наименование и, вероятно, связано с деятельностью аорсов в Северном Прикаспии», охватывая ареал Южного Приуралья, Нижнего Поволжья и Подонья (что соответствует нашим вы-водам. — В. К.), наименование же Аланья более позднее и распространяется на Нижнее Поволжье, Подонье и Северный Кавказ (54, с. 111–112). Однако это не вяжется со свидетельством «Хоу Хань-шу» о переименовании одной и той же области; кроме того, у нас нет никаких данных о зависимости Северного Кавказа от Кангюя (очевидны лишь этнические перемещения и связи, о чем — ниже). Поэтому выводы А. С. Скрипкина представляются недостаточно корректными.

Более резко высказался В. П. Шилов, сославшийся на Ф. Теггарта, О. Менчен-Хелфена и К. Эноки: «Последние исследования со всей очевидностью показали полную невозможность филологического и исторического отождествления аорсов и яньцай» (55, с. 40). Категоричность подобных утверждений представляется чрезмерной и может быть принята как один из возможных вариантов решения вопроса, действительно еще слабо разработанного и допускающего различное понимание.

Итак, допустимо думать, что область Яньцай была населена аорсами. Симптоматично то, что область аорсов на востоке переименовалась в Аланию тогда же, когда аорсы и сираки уступили место аланам на западе — в Предкавказье и Подонье. Это не случайность. Кажется, у нас нет больше оснований сомневаться в связи аорсов и алан, и мы можем считать аорсов частью алан, одним из основных компонентов в образовании нового мощного племенного объединения, распространившегося на громадном пространстве степей от Дуная до Арала.

Память об аорсах и области Яньцай сохранилась в раннем средневековье. Средневековые авторы донесли ее до нас. Так, араб Масуди рассказывает, что царское войско у хазар состоит из мусульман, известных как ал-ларисийя, арсийа и переселенных из Хорезма (62, с. 193). Комментировавший этот фрагмент В. Ф. Минорский считал, что речь идет об аланах, живших зa Каспием южнее Аральского моря — аорсах (арсийа) (62, с. 193, прим. 23). О причинах появления этих алан-хорезмийцев в хазарской столице Итиль (па Нижней Волге) Масуди говорит следующее: «В давние времена после возникновения ислама в их стране разразилась война и вспыхнула чума, и они переселились к хазарскому царю», а далее сообщает о социальном положении этих алано-аорских наемников: «Они доблестны и храбры и служат главной опорой царя в его войнах. Они остались в его владениях на определенных условиях, одним из которых было то, что они будут открыто исповедовать свою веру… также, что должность царского вазира будет сохраняться за ними, как и в настоящее время вазиром является один из них, Ахмад бен Куйа… В настоящее время около 7 тыс. из них садятся на коня вместе с царем, вооруженные луками, облаченные в панцири, шлемы и кольчуги. Среди них имеются и копейщики…» (62, с. 194).

То, что в Хорезме в X–XI вв. действительно существовало аланское население, подтверждает знаменитый хорезмский ученый ал-Вируни. В связи с наводнением реки Джейхун часть жителей Хорезма переселилась на побережье Хазарского (Каспийского. — В. К.) моря; «это род аланов и асов, и язык их теперь смешанный из хорезмского и печенежского» (63, с. 194). Кажется, мы вправе задать вопрос — не переселились ли эти алано-асы «по старой памяти» в бывшую область, Яньцай? Археологические материалы указывают на связи алан Северо-Восточного Прикаспия не только с Поволжьем, Кавказом и Боспором, но и с Хорезмом уже во II–III вв. (64, с. 114–140), а истоки этих связей уходят в более отдаленные времена.

Завершая наше изложение об аорсах и области Яньцай, следует отметить интересное свидетельство акад. В. В. Бартольда, основанное на китайских источниках: в эпоху Аттилы, — в V в. — аланы поддерживали торговые связи со своими единоплеменниками, попавшими в Китай. Купцы из страны алан приходили в китайский город Ланьчжоу. «В китайском рассказе об этих сношениях, — пишет В. В. Бартольд, — страна алан, раньше называвшаяся Яньцай и Аланья, упоминается под третьим названием — Судэ; как показывает это слово, к земле или народу алан было применено как название или эпитет то же самое иранское прилагательное Сугда, более известное как название бассейна Зеравшана» (65, с. 814). Аланское название «Согда» сохранилось в названии крымского города Судака. С другой стороны, безусловный интерес представляет сообщение о купцах из страны алан, ведших далекую торговлю с Китаем. Если это не профессиональные купцы-согдийцы, то мы должны вспомнить сообщение Страбона о караванной торговле, которую вели аорсы с Мидией и Арменией по западному берегу Каспийского моря через Дербент или Дарьял. Исторически существование таких купцов или торговцев вполне возможно — в руках аорсов-яньцай-цев находился, как говорилось выше, не только этот, но и другой древний путь, ведший из Северного Причерноморья — Танаиса через Поволжье на восток — в Среднюю Азию и Китай (66, с. 12–20). Как видим, купцы аорсов-алан могли совершать весьма далекие и нелегкие путешествия на восток и юг, в страны Ближнего и Дальнего Востока.

Подводя краткие итоги, мы можем отметить, что сарматское племя аорсов, район расселения которых в китайских источниках II в. до н. э. — I в. н. э. назван Яньцай, а затем Аланья — Алания, стало одной из основ формирования раннесредневековых алан. Но не единственной, ибо в этом процессе приняли участие и древние иранцы Средней Азии.

Литература

1. Диодор Сицилийский. Библиотека. Латышев В. В. Известия древних писателей Скифии и Кавказе. ВДИ, 1947, 4.

2. Мачинский Д. А. О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, вып. 13, 1971.

3. Смирнов К. Ф. Сарматы и утверждение их политического господства и Скифии. М., «Наука», 1984.

4. Тацит. Германия. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 3.

5. Эннодий Магн Феликс. Панегирик, сказанный всемилостивейшему царю Теодерику. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 4.

6. Овидий Публий Насон. Печальные песни. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 1.

7. Страбон. География в 17 книгах. Перев. Г. А. Стратановского. М., «Наука». 1964

8. Мела Помпоний. Землеописание. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 1.

9. Очир-Горяева М. А. О расселении савроматов. Вестник ЛГУ, сер. 2, вып. 3, 1988. 10. Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. М. — Л., 1949.

11. Каменецкий И. С. Ахардей и сираки. Материалы сессии, посвященной итогам археологических и этнографических исследований 1964 г. в СССР (тезисы докладов). Баку, 1965. 12. Виноградов В. Б. Локализация Ахардея и сиракского союза племен. СА, 1966, 4.

13. Смирнов К. Ф. Сарматы Нижнего Поволжья и междуречья Дона и Волги в IV в. до н. э. — II в. н. э. // СА, 1974, 3.

14. Халдеев В. В. Сколько было сарматов? // СА, 1987, 3.

15. Шилов В. П. Запорожский курган (к вопросу о погребениях аорской знати). // СА, 1983, 1.

16. Прохорова Т., Гугуев В. Богатое сарматское погребение в кургане на восточной окраине г. Ростова-на-Дону. В кн.: Известия Ростовского областного музея краеведения, вып. 5, Ростов-на-Дону, 1988.

17. Дворниченко. В. В., Федоров-Давыдов Г. А. Памятники сарматской аристократии в Нижнем Поволжье. В кн.: Сокровища сарматских вождей и древние города Поволжья. М., «Наука», 1989.

18. Гиджрати Н. И., Наглер А. О. Сарматское погребение у сел. Комарове Моздокского района СО АССР. В кн.: Античность и варварский мир. Орджоникидзе, 1985.

19. Смирнов К. Ф. Сарматы Нижнего Поволжья и междуречья Дона и Волги в IV в. до н. э. — II в. н. Э. // СА, 1974, 3.

20. Членова Н. Л. Археологические материалы к вопросу об иранцах доскифской эпохи и индоиранцах. // СА, 1984, 1.

21. Тацит. Летопись, Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 3.

22. Смирнов К. Ф. Савроматы. Ранняя история и культура сарматов. М., 1964.

23. Толстов С. П. Древний Хорезм. М., 1948.

24. Вишневская О. А., Итина М. А. Ранние саки Приаралья. В кн: Проблемы скифской археологии. М., 1971.

25. Мошкова М. Г. Сарматы и Средняя Азия. Тезисы докладов сессии, посвященной итогам полевых археологических исследований 1972 года в СССР. Ташкент, 1973.

26. Tarn W. W. The Greek in Bactria and India. Cambridge, 1951.

27. Смирнов К. Ф. Сарматы на Илеке. М., 1975.

28. Хазанов A. M. Религиозно-магическое понимание зеркал у сарматов. // СЭ, 1964, 3.

29. Плиний Секунд. Естественная история. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 2.

30. Марцеллин Аммиан. История. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 3.

31. Смирнов К. Ф. Производство и характер хозяйства ранних сарматов. // СА, 1964,8.

32. Косвен М. О. Амазонки. История легенды. // СЭ, 1947, 2–3.

33. Гиппократ. О воздухе, водах и местностях. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1947, 2.

34. Хазанов А. М. Очерки военного дела сарматов. М., 1971.

35. Хазанов A. M. Характерные черты сарматского военного искусства. // СА, 1970, 2.

36. Пол иен. Военные хитрости. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1948, 2.

37. Флавий Вописк Сиракузский. Божественный Аврелиан. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 3.

38. Нарты. Эпос осетинского народа. М., 1957.

39. Услар П. К. Древнейшие сказания о Кавказе. ССКГ, вып. X. Тифлис, 1881.

40. Дрягин Н. М. Анализ нескольких карачаевских сказаний о борьбе нартов с еммеч в свете яфетической теории. Яфетический сборник, VI. Л., 1930.

41. Геродот. История. Перев. Г. А. Стратановского. Л., 1972.

42. Мошкова М. Г. Памятники прохоровской культуры. М., 1963.

43. Железчиков В. Ф. Экология и некоторые вопросы хозяйственной деятельности сарматов Южного Приуралья и Заволжья в VI в. до н. э. — I в. н. э. В кн.: История и культура сарматов. Изд. Саратовского университета, 1983.

44. Цит. по: Вонгард-Левин Г. М.,Грантовский Э. А. От Скифии до Индии. М., 1974.

45. Гесихий Александрийский. Лексикон. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1948, 4.

46. Определение зерен произведено в Горском сельскохозяйственном институте, г. Орджоникидзе.

47. Смирнов К. Ф. Сарматские племена Северного Прикаспия. КС ИИМК, вып. XXXIV, 1950.

48. Алексеева Е. П. Памятники меотской и сармато-аланской культуры Карачаево-Черкесии. Труды КЧНИИ, вып. V. Ставрополь, 1966.

49. Маркиан. Объезд внешнего моря. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1948, 3.

50. Виноградов В. Б. Сарматы Северо-Восточного Кавказа. Грозный, 1963.

51. Гаглойти Ю. С. Аланы и вопросы этногенеза осетин. Тбилиси, 1966.

52. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Комментарий Е. Ч. Скржинской. М., 1960.

53. Влаватский В. Д. О скифской и сарматской этнонимике. КС ИА, вып. 143, 1975.

54. СкрипкинА. С. Нижнее Поволжье в первые века нашей эры. Изд. Саратовского университета, 1984.

55. Шилов В. П. Аорсы (историко-археологический очерк). В кн.: История и культура сарматов. Изд. Саратовского университета, 1983.

56. Лубо-Лесниченко Е. И. Великий шелковый путь. // ВИ, 1985, 9.

57. Бичурин Н. Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. П. М. — Л., 1950.

58. Литвинский Б. А. Джунский могильник и некоторые аспекты кангюйской проблемы // СА, 1967, 2.

59. Xенниг Р. Неведомые земли. Т. 1. М., 1961.

60. Бартольд В. В. Соч., т. Ш. М., 1965

61. Hirth P. Oeber Wolga-Hunnen und Hiung-nu. Bd. II, Munchen, 1899

62. M инорский В. Ф. История Ширвана и Дербента X–XI вв. М., 1963.

63. Волин С. К истории древнего Хорезма. ВДИ, 1941, 1.

64. Скалой К. М. О культурных связях Восточного Прикаспия в позднесарматское время. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, вып. 2, 1961.

65. Бартольд В. В. Соч., т. II., ч. 1. М., 1963.

66. Мукашева P. P. К вопросу о торговом пути, проходившем по территории Средней Азии в древности. В кн.: Древний Восток и античный мир. Сб. статей, посвященный проф. В. И. Авдиеву. Изд. МГУ, 1972.

Глава II

Массагеты и Асии

Восточнее и юго-восточнее сарматов-аорсов жили другие ираноязычные племена и народы. Большая часть Средней Азии в древности была занята ими. Во второй половине I тыс. до н. э. основными племенными объединениями древних иранцев здесь были объединения массагетов и саков (некоторые ученые полагают, что массагеты были составной частью сакского племенного объединения). Саки и массагеты были хорошо знакомы писателям древности и сыграли видную роль в древней истории СССР.

Сако-массагетские племена Средней Азии были соседями сарматов, и в эпоху активных сарматских передвижений часть их была втянута в далекие миграции. Оказавшись в ходе этих перемещений на Северном Кавказе, ираноязычные выходцы из Средней Азии приняли активное участие в сложении средневековой народности алан, в которую они вошли в качестве одного из активных компонентов.

Коротко о массагетах. Это — донесенное до нас античными писателями обобщенное наименование группы родственных племен, обитавших восточнее Каспийского моря, главным образом в междуречье Амударьи и Сырдарьи, юго-восточнее сарматов-аорсов. Яркими археологическими памятниками, вероятно, оставленными сако-массагетами VII–V вв. до н. э., являются курганные могильники Тагискен и Уйгарак в низовьях Сырдарьи, обнаруживающие в погребальном обряде и инвентаре связи с савроматской культурой Приуралья и с культурой южных земледельческих районов Средней Азии (1, с. 197–208; 2).

В последующем массагеты были соседями аорсов, и часть аорсов, очевидно, входила в массагетское объединение племен. Это тем более вероятно, что с глубокой древности (с эпохи бронзы) прослеживается заметное сходство в культуре обитателей Поволжско-Приуральских и Среднеазиатских областей. Особенно наглядно этнокультурная близость прослеживается во второй половине I тыс. до н. э. Массагеты и саки, жившие восточнее массагетов, — ближайшие сородичи савромато-сарматов, и эта общность происхождения и языка осознавалась теми и другими. Далекие воспоминания о былой общности происхождения всех ираноязычных народов сохранились и древнем мифе о герое-родоначальнике Траэтаоне, поделившем мир между своими сыновьями: Туром (прародитель туранцев), Сайрима (прародитель сарматов) и Арья (прародитель ариев).

Подобно аорсам массагеты в основном были кочевниками, хотя Страбон к массагетам причисляет и обитателей приаральских болот и островов: «Одни из них обитают в горах, другие — на равнинах, третьи — на болотах, которые образуют реки, четвертые — на островах в болотах» (3, с. 485). Четкого представления о массагетах у Страбона не было, и мы можем в его характеристике, приведенной выше, усматривать свидетельство их культурно-хозяйственной (вероятно, и племенной) неоднородности.

Интересные сведения о массагетах сообщает Геродот. «Эти массагеты, как говорят, многочисленное и храброе племя. Живут они на востоке по направлению к восходу солнца за рекой Араксом (р. Амударья. — В. К.), напротив исседонов. Иные считают их также скифским племенем» (4, с. 75; 5, с. 329). Далее следуют красочные картины жизни и быта массагетов: «Массагеты носят одежду, подобную скифской, и ведут похожий образ жизни. Сражаются они на конях и в пешем строю (и так и этак). Есть у них обычно также луки, копья и боевые секиры. Из золота и меди у них все вещи… Если кто у них доживет до глубокой старости, то все родственники собираются и закалывают старика в жертву… Так умереть — для них величайшее блаженство… Хлеба массагеты не сеют, но живут скотоводством и рыбной ловлей (в реке Аракс чрезвычайное обилие рыбы), а также пьют молоко. Единственный бог, которого они почитают, это — солнце. Солнцу они приносят в жертву коней, полагая смысл этого жертвоприношения в том, что самому быстрому богу нужно приносить в жертву самое быстрое существо на свете» (4, с. 79).

Рассказ Геродота отчасти повторяют и подтверждают Страбон и другие, более поздние античные писатели. «Богом они почитают одно только солнце и ему приносят в жертву коней… Людей, умирающих от болезней, они выбрасывают как нечестивцев… Они прекрасные наездники и пешие воины; вооружены луками, мечами, панцирями и бронзовыми боевыми топорами; в сражениях они носят золотые пояса и головные повязки…, одежде они придают пеструю раскраску, применяя не теряющие свежести краски… У всех такого рода племен находим и некий общий образ жизни, о чем я нередко упоминаю: их погребальные обряды, обычаи и весь быт схожи; это люди самобытные, дикие и воинственные, однако при деловом общении честные и не обманщики», — пишет о массагетах Страбон (3, с. 485). Римский писатель I в. Сенека указывает, что массагеты смешивают в чашах молоко с кровью (6, с. 267) (то же о сарматах сообщал Плиний). Евсевий Иероним и Руфий Авиен называют массагетов (как и сарматов) «свирепыми» (7, с. 228; 8, с. 241). Очевидно, под этим определением следует видеть неустрашимость и беспощадность в бою: не случайно автор V в. Присциан, явно повторяя более ранние сочинения, говорит о жестокости массагетов ко всем пришельцам и их свирепости на войне (9, с. 302).

Жестокое — с нашей точки зрения — отношение массагетов к врагам и своим престарелым сородичам — вполне обычное явление в социальной жизни племен и народов, находящихся на архаичной стадии исторического и культурного развития. Сходные обычаи зафиксированы современной этнографией у отсталых племен Старого и Нового Света. Во всяком случае достоверность основных сведений Геродота не вызывает особых сомнений, ибо источником информации Геродота были эллинские и скифские купцы Ольвии, которую «отец истории» посетил между 454–444 г. до н. э. (10, с. 53, 67; 11, с. 53–57).

Рис. 4. Ираноязычное население Средней Азии во второй половине I тыс. до н. э.

В период наибольшего могущества массагетское племенное объединение столкнулось с ахеменидской Персией. Эти события 530 г. до н. э. подробно описывает Геродот. Желая присоединить к своей державе земли за Лраксом (о смешении Геродотом р. Аракс на Кавказе с Амударьей см.: 10, с. 66; 12, с. 36–41), населенные массагетами и названные Геродотом «безграничной необозримой равниной», царь Персии Кир посватался к царице массагетов Томирис. Томирис поняла истинные цели сватовства и отказала Киру. Тогда Кир пошел войной на массагетов. Через Аракс были наведены понтонные мосты, и армия Кира переправилась в страну массагетов. Заманив хитростью часть массагетов в засаду, персы перебили их и захватили к плен сына Томирис Спаргаписа. В плену Спаргапис покончил с собой.

Вскоре состоялось решительное сражение. Геродот дал ему такую оценку: «Эта битва, как я считаю, была самой жестокой из всех битв между варварами» (4, с. 78–79). Массагеты победили, почти все персидское войско пало, погиб и царь Кир, правивший Персией 29 лет. Средневековый историк Павел Оросий указывает даже количество убитых персов, конечно, преувеличенное — 200 тысяч, причем «в живых не остался ни один, кто мог бы быть вестником столь великого поражения» (13, с. 269).

Начало распада среднеазиатского массагетского племенного объединения относится к концу V в. до н. э., что, по В. И. Пьянкову, было связано с новым массовым передвижением степных кочевников (10, с. 69). Непосредственными преемниками массагетов явились дахи, в IV в. до н. э. вытеснившие массагетов из занимаемых ими областей и также бывшие ираноязычными. Результатом этих перемещений было появление массагетских групп, форсировавших Волгу, на Северо-Восточном Кавказе в первых веках н. э. (10, с. 69). Во всяком случае источниками массагеты зафиксированы в это время в Приморском Дагестане и Северном Азербайджане. Одним из первых их упоминает армянский писатель конца IV в. Фавст Бузанд, называющий массагетов мазкутами. Кавказские массагеты-мазкуты обитали севернее и южнее устья Самура на территории Чор с центром в Дербенте (14, с. 192). Отсюда они в союзе с местными горными племенами, преимущественно дагестанскими, совершили в 30-х годах IV в. вторжение в Армению. Во главе этого похода стоял царь мазкутов Санесан (или Санатрук), поддерживаемый царем Персии Шапуром II (309–379 гг.)

Другой армянский историк Агафангел, писавший в V в., сообщает об области «Масаха-гуннов». Так сказано в греческом переводе труда Агафангела «История Армении». В армянском же оригинале вместо «Масаха-гунны» стоит «Мазкуты» (14, с. 193). Следует думать, что в области «Масаха» нужно видеть уже упоминавшуюся область мазкутов близ границы Дагестана и Азербайджана. Данная локализация области мазкутов-массагетов, между прочим, подтверждается еще одним источником IV–V вв. — Анонимом Равеннским, упоминающим patria Albania и patria Massageton рядом (15, с. 57).

Мазкуты играли активную роль в политических событиях Северо-Восточного Кавказа и Закавказья, особенно Албании (совр. Азербайджан) и Армении, в IV–V вв. Археологически они представлены катакомбным могильником IV–V вв. на возвышенности Паласа-сырт южнее Дербента и в 2 км западнее с. Рубас (16, с. 154–156; 17, с. 268–269). Погребальный обряд и инвентарь этого могильника не местный, но очень близкий аланской культуре Северного Кавказа, что указывает на тесное родство мазкутов и алан. Эти археологические факты находят прямое подтверждение в письменных источниках: в IV в. римский писатель Аммиан Марцеллин, описывая поход знаменитого полководца Гнея Помпея в Закавказье, сообщает, что Помпей достиг албанов и массагетов, которых называют аланами (18, с. 291). На Северном Кавказе Помпей не был, и речь здесь может идти только о мазкутах — массагетах, живших в Южном Дагестане — Северном Азербайджане. Свидетельство Аммиана одновременно дает указание и на время появления массагетов на Кавказе — не позже I в. н. э.

Следы мазкутов в Южном Дагестане сохранялись еще в X в. Арабские писатели в это время отмечают в восточной части Кавказа 11 «царей гор», среди которых значится и Маскат, явно соответствующий стране мазкутов (19, с. 227; 20, с. 110). Наиболее поздние упоминания мазкуто-массагетов в восточной части Кавказа относятся к XI–XIII вв. (15, с. 54–55; 20, с. 137).

К сожалению, источники ничего не говорят о проникновении среднеазиатских массагетов в центральные районы Северного Кавказа, что исторически вполне вероятно. Инфильтрация массагетов в эти районы могла происходить одновременно с их продвижением на Восточный Кавказ — с первых веков н. э. Кажется, указанием на это может служить племенное название «Масака», упоминаемое Плинием (у Агафангела «Масаха», см. выше) в его перечне народов, обитающих от Меотиды до Керавнских гор (21, с. 295, прим. 4). Заметим, что этноним «масака» тождествен названию города Массака, который был центром области Ассакена в Средней Азии и через который прошел на пути из Средней Азии в Индию Александр Македонский (22, с. 130). Тождество этих названий еще раз указывает на среднеазиатские истоки. Если в масаках Плиния видеть массагетов, факт их расселения и в других районах Северного Кавказа получает письменное подтверждение.

Среднеазиатские массагеты, на рубеже н. э. расселившиеся на Северном Кавказе, сыграли важную роль в формировании и этнической истории алан. Есть основания говорить о том, что аланское племенное объединение Кавказа сложилось на основе двух ираноязычных групп — сармато-аорсов Поволжья — Южного Приуралья и массагетов Средней Азии. Несомненно, не без оснований Аммиан Марцеллин и Дион Кассий ставили знак равенства между массагетами и аланами (18, с. 291, 303; 22, с. 277, прим. 1).

Однако роль среднеазиатских племен в этнической истории алан массагетами не ограничивается. Здесь мы должны кратко коснуться еще одного ираноязычного племени — асианов или асиев.

Этноним асии стал широко известным в Средней Азии в античное время. Описывая «скифские» племена Средней Азии, Страбон отмечает, что у каждого из них «есть свое особое имя. Все они в общей массе кочевники. Из этих кочевников в особенности получили известность те, которые отняли у греков Бактриану, именно асии, пасианы, тохары и сакаравлы…» (3, с. 483). Далее Страбон упоминает также апасиаков. Пасиаки и апасиаки — видимо, одно и то же, что, по С. П. Толстову, означает «водные саки» (23, с. 99, 104). Вопроса о тохарах мы коснемся ниже. Что представляли собой асии?

Древнее иранское племя асиев входило в состав массагетского союза племен (24, с. 80–81; 25, с. 244, 245). Многие ученые считают также, что асии-асы идентичны усуням китайских источников (25, с. 245, прим. 2), а по мнению А. Н. Бернштама (которое не всеми разделяется), асии — это древние исседоны, восточная ветвь массагетов (26, с. 43–45). История асиев нам почти не известна, древние писатели о них лишь весьма скупо упоминают, что после Страбона мы обнаруживаем у Птолемея, Стефана Византийского, Помпония Мелы, Юлия Солина, сообщающих различные вариации этого этнонима. Во всех этих вариациях корень этнонима один: асы (27, с. 78). Тюркское «ас», «асы», по разъяснению Э. В. Севортяна (28, с. 115–119); не имеет этнонимического содержания.

Отметив древнейшее местопребывание асиев-асов в Средней Азии в составе массагетского племенного объединения, обратимся к Кавказу.

Когда асии появились в пределах Кавказа, мы достоверно не знаем. Чрезвычайно интересно сообщение Арриана о хорезмийском продвижении но главе с Фарасманом до границ колхов и амазонок в IV в. до н. э. (29, с. 277).

Вполне вероятно, что в свидетельстве Арриана сохранился отзвук реальных исторических событий, связанных с экспансией сармато-массагетов на запад, в том числе и на Кавказ, в IV–III вв. до н. э. Быть может, в числе этих первых среднеазиатских переселенцев были и массагеты, и асы. Но это, конечно, не более чем догадка.

Первое по времени документальное указание на асов кавказских находим в замечательном по своей осведомленности источнике — «Армянской географии» VII в. В новом списке этой географии рядом с аланами упомянуто племя аштигор (30, с. 30). В литературе давно отмечено что этноним аштигор является составным и заключает в себе два элемента: аш ас и тигор дигор (31, с. 445) (дигорцы — современная этнографическая группа осетинского народа, имеющая языковое отличие от другой и более многочисленной группы осетинского народа — иронцев). Тем самым дигорская группа осетин автором «Армянской географии» (им считают Анания Ширакаци) как бы ставится в генетическую связь с племенем асов — среднеазиатских асиев.

Начиная, с IX–X вв., наименование «асы» все чаще появляется в письменных источниках (32, с. 469) обычно рядом с аланами. Постоянное соседство асов и алан на страницах исторических хроник следует оценивать как осознание средневековыми авторами этнической близости тех и других при наличии определенной разницы между ними. Последнее особенно ясно видно из письма неизвестного хазарского еврея X в. В письме говорится, что царь хазар заключил союз с царем алан, так как царство алан было сильнее других народов. Когда «народы поднялись на хазар и пришел воевать царь Асии и турок» (33, с. 116), аланы пришли на помощь хазарам и разгромили их врагов. Как видим, асы и аланы здесь не только противопоставлены друг другу, но и ведут между собой борьбу.

Вместе с тем в ряде других источников между асами и аланами ставится знак равенства, понятия «аланы» и «асы» становятся эквивалентными. Так, Ибн-Русте (X в.) свидетельствует, что кавказские аланы делятся на четыре племени, из которых почет и власть принадлежат племени Дуксас (34, с. 51). В. Ф. Минорский остроумно исправил «Дуксас» на «Рухсас», что означает «светлые асы» (31, с. 445). (Ср. роксоланы — «светлые аланы»). Следовательно, асы не только входят в состав аланского объединения, но и возглавляют его. Приведем еще сообщение довольно позднего (XV в.) автора — генуэзца Иосафата Барбаро, побывавшего на Дону и в Предкавказье и заставшего свежую память об аланах: «Название Алания произошло от племен, именуемых аланами, которые на их собственном языке называются «ас» (35, с. 137). Согласно Барбаро, «ас» — самоназвание алан.

Нам представляется, что аланы и асы были двумя близкородственными этническими подразделениями, почти одновременно расселившимися на Северном Кавказе и составлявшими значительную часть населения известной по письменным источникам средневековья Алании. Намечается и приблизительное территориальное размещение тех и других в рамках Алании: асы (аштигор «Армянской географии») в Западной Алании в верховьях Кубани и части Кабардино-Балкарии, аланы в Восточной Алании, соответствующей части современной Кабардино-Балкарии, Северной Осетии и равнине Чечено-Ингушетии (36, с. 127; 37, с. 55).

Итак, и аланы, и асы по истокам своего происхождения уходят не только и сарматскую, но и в древнюю иранскую среднеазиатскую среду, с которой связаны истинно кровными узами. Среднеазиатские массагеты и асии, видимо, формировании раннесредневековой аланской народности сыграли роль не меньшую, нежели сарматы, сираки и аорсы. С конца I тыс. до н. э. в Средней Азии появляется большое число подбойных и катакомбных погребений, предположительно связываемых с племенами юечжи и усуней (38, с. 97–117; 39, с. 77). Связанные с данным погребальным обрядом могильники известны более чем в 140 пунктах, число изученных курганов с подбоями и катакомбами достигает 1500, причем хронологически эти могильники доходят до V в. — эпохи «великого переселения народов» (40, с. 27–31). Признано, что подбойно-катакомбный обряд захоронения в Среднюю Азию привнесен извне и скорее всего связан генетически с сарматами (40, с. 34).

Среднеазиатские связи алан и их пребывание в глубинах Средней Азии фиксируются не только в античную эпоху, но и в средневековье. Так, С. П. Толстое описывает средневековую крепость Алан-кала в песках Средней Азии, стоящую на большом караванном пути из Хорезма в Восточную Европу и идущем через безводное плато Устюрт. Название крепости он связывает с названием народа алан. Там же С. П. Толстое пишет о роли алан в этногенезе хорезмийцев (23, с. 47, 49). Известно также, что аланы приняли участие в этногенезе туркмен (41, с. 39–40; 42, с. 54). Одно из этнографиче ских подразделений туркмен — «олам» — исследователями прямо связывается с древним аланским ядром (43, с. 334), оламский диалект отличается своеобразными особенностями от диалектов и говоров туркменского языка (43, с. 341). Аналогично участие средневековых ираноязычных асов-азов отмечено и применительно к этногенезу современных узбеков (44, с. 9–10), атакже каракалпаков (45, с. 99–100). Видимо, прав был С. П. Толстов, считавший, что основой этногенеза тюркских народов Средней Азии — туркмен, узбеков, каракалпаков, казахов — являются древние сако-массагетские племена, выступавшие под именами алан, арсиев (аорсов) или асов (46, с. 100).

Здесь кстати сказать и о тохарах. Тохары — кочевой народ индоевропейского происхождения, около середины I тыс. до н. э. переселившийся из Восточной Европы в Среднюю Азию. В 130 г. до н. э. в союзе с некоторыми восточноиранскими племенами тохары разгромили Греко-Бактрийское царство и вторглись в Парфию, но были отбиты. На рубеже нашей эры тохары объединились под властью династии кушан и образовали Кушанское царство. С этих пор тохары более известны в истории как кушаны. Китайцам тохары были известны под именем юэчжи (47, с. 118).

Тохары говорили на языке иранской группы и, несомненно, находились в длительном контакте с сако-массагетскими племенами. Существует даже вполне вероятное предположение о вхождении тохаров в массагетский союз племен (24, с. 81; 25, с. 244). Это позволяет поставить вопрос об участии и тохарских элементов в формировании средневековых алан. В пользу такого не слишком смелого предположения свидетельствуют обнаруженные в осетинском (древнем аланском) языке точные соответствия тохарскому (48, с. 137). Этнические и языковые связи между тохарами и сако-массагетами, отразившиеся в осетинском языке, скорее всего были установлены еще на среднеазиатской почве, хотя имеются следы пребывания тохаров и на Кавказе (они отложились в топонимике Армении; 49, с. 441, 452).

Рис. 5. Размещение основных племен и племенных объединений Северного Причерноморья — Нижнего и Среднего Подунавья в I–II вв. н. э. (по Д. А. Мачинскому)

С другой стороны, небезынтересно отметить, что в некоторых источниках тохары обозначались и как тагоры, тагуры (50, с. 143). Думается, что можно поставить в качестве рабочей гипотезы вопрос об определенной связи этнонима «тохары» в последней из приведенных транскрипций с этнонимом «та-куйры», упомянутым в новом списке «Армянской географии» VII в. (30, с. 30). В таком случае племя такуйры «Армянской географии» — это какая-то тохарская группа, оказавшаяся в раннем средневековье в горах Кавказа. Положение такуйров в этноплеменном списке «Армянской географии» не оставляет в этом сомнений. Можно думать, что с. этнонимом тагуров связана восточная часть Северной Осетии — Тагаурия, но в таком отождествлении кроется много неясностей. Кроме того, в этнонимике Средней Азии зафиксирован дотюркский этноним дюгеры — тохары (51, с. 140), что чисто фонетически ставит вопрос о возможной связи тохаров с дигорской группой осетинского народа. Вопрос нуждается в специальной проработке.

Из всего сказанного выше относительно происхождения алан можно заключить следующее. Раннесредневековые кавказские аланы, которые в дальнейшем будут основным объектом нашего рассмотрения, сложились из различных древних ираноязычных элементов: аорсов, сираков, массагетов и асиев-асов, а также, возможно, какой-то тохарской группы. Представляется, что ведущая роль в формировании кавказских алан принадлежала аорсам и массагетам; есть основания говорить и о значительной роли асов.

Другой аспект рассматриваемого вопроса связан с этнонимом «аланы», и устах античных и средневековых писателей с I в. н. э. покрывшим ирано-язычное население обширного пояса степей от Средней Азии до Дуная. Факты свидетельствуют о том, что аланы в первых веках нашей эры всюду появляются там, где до этого находились сарматские или близкие им североиранские племена. Следовательно (и независимо от того, было ли конкретное племя аланы или не было), уже в I в. н. э. этноним «аланы» становится собирательным, общим для всех или для большинства сарматских и родственных им североиранских племен.

В связи со сказанным у нас нет никаких оснований рассматривать план как некий этнический монолит, занимавший многотысячекилометровые пространства Европы и Азии. Процесс этнической консолидации и тенденция к формированию аланской народности наметились во второй половине I тыс. лишь на Северном Кавказе. Активную и всевозрастающую роль и этом играли аборигенные племена Кавказа, говорившие на иберийско-кавказских языках.

Проникновение массагетских групп на территорию Южного Дагестана в первой половине I тыс. н. э. археологически засвидетельствовано распространением здесь подбойных и катакомбных захоронений, четко отличающихся от местных погребений в каменных погребальных сооружениях (52, с. 52–53). Начинается процесс этнического и культурного взаимодействия и сближения между кочевниками и местным аборигенным населением (53, с. 50) — процесс очень важный для дальнейшей этнической истории края и формирования современных народов Северного Кавказа.

Литература

1. Вишневская О. А., И тина М. А. Ранние саки Приаралья. В кн.: Проблемы скифской археологии. М., 1971.

2. Вишневская О. А. Культура сакских племен низовьев Сырдарьи в VII–V вв. до н. э. М., 1973.

3. Страбон. География в 17 книгах. Перев. Г. А. Стратановского. Л., «Наука», 1964.

4. Геродот. История. Перев. Г. А. Стратановского. Л., «Наука», 1972.

5. Латышев В. В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1949, 2.

6, Сенека Луций Анней. Трагедии. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 1.

7. Иероним Евсевий. Письма. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 4.

8, Авиен Руфий Фе ст. Описание земного круга. Там же.

9. Присциан. Землеописание. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 4.

10. Пьянков И. В. Массагеты Геродота. ВДИ, 1975, 2.

11. Пьянков И. В. Массагеты, соседи индийцев. В кн.: Средняя Азия в древности и средневековье (история и культура). М., 1977.

12. Куклина И. В. Араке Геродота. История вопроса. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, вып. 23, 1983.

13. Оросий Павел. Историй против язычников 7 книг. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 4.

14. Тревер К. В. Очерки по истории и культуре Кавказской Албании. М. — Л., 1959.

15. Еремян СТ. Страна «Махелония» надписи Каба-и-Зардушт. ВДИ, 1967, 4.

16. Котович В. Г. Новые археологические памятники Южного Дагестана. МАД, т. 1. Махачкала, 1959.

17. Кузнецов В. А. Аланы и раннесредневековый Дагестан. МАД, т. II. Махачкала, 1961.

18. Марцеллин Аммиан. История. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 3.

19. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.

20. Минорекий В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI веков. М., 1963.

21. Плиний Секунд. Естественная история. Латыш ев В. В. Известия…, ВДИ, 1949, 2.

22. Кассий Дион. Римская история. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1948, 2.

23. Толстов С. П. По следам древнехорезмийской цивилизации. М. — Л., 1948.

24. Tarn W. W. The Greeks in Bactria and Jndia. Cambridge, 1. 938.

25. Толстов С. П. Древний Хорезм. М., 1948.

26. Бернштам А. Н. К вопросу об усунь кушан и тохарах. СЭ, 1947,3.

27. Гаглойти Ю. С. Этногенез осетин по данным письменных источников. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967.

28. Севортян Э. В. Тюркские ас, аскыр, аст, асы и др. В кн.: Тюркологический сборник. М., 1966.

29. Арриан. Поход Александра Великого. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1948, 1.

30. Из нового списка географии, приписываемой Моисею Хоренскому. Перев. К. Патканова. ЖМНП. ч. CCXXVI, СПб., 1883.

31. Нudud аl AIam. Translated and explained by V. Minorsky. London, 1937.

32. Minns E. N. Alani. Encyclopaedia Britannica, t. I, London, 1911.

33. Коковцев П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932.

34. Караулов Н. А. Сведения арабских географов IX и X вв. по Р. хр. о Кавказе, Армении и итало-русских связей в XV в. Перев. Е. Ч. Скржинской. Л., 1971.

35. Иосафат Барбар о. Путешествие в Тану. Барбаро и Контарини о России. К истории Азербайджана. СМОМПК, вып. XXXII. Тифлис, 1903.

36. Кузнецов В. А. Аланские племена Северного Кавказа. МИА СССР,№ 106, М., 1962.

37. Кузнецов В. А. Некоторые вопросы этногенеза осетин по данным средневековой археологии. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967.

38. Сорокине. С. Среднеазиатские подбойные и катакомбные захоронения. СА, XXVI, 1956. 39. Кожомбердиев И. Катакомбные памятники Таласской долины. В кн.: Археологические памятники Таласской долины. Фрунзе, 1963.

40. 3аднепровский Ю. А. Об этнической принадлежности памятников кочевников Семиречья усуньского периода II в. до н. э. — V в. н. э. В кн.: Страны и народы Востока, вып. X. М., 1971.

41. Бахтиаров А. Осколки «исчезнувших» аланов. Туркменоведение, 1930, № 8–9.

42. Якубовский А. Ю. Вопросы этногенеза туркмен в VIII–X вв. СЭ, 1947, 3.

43. Винников Я. Р. К истории формирования и расселения туркмен — хатаб, мукры, курама и олам, В кн.: История, археология и этнография Средней Азии. М., 1968.

44. Шаниязов К. Древние элементы в этногенезе узбеков. IX Междун. конгресс антропологических и этнографических наук (Чикаго, 1973). Доклады советской делегации. М., 1973.

45. Жданко Т. А. Очерки исторической этнографии каракалпаков. Труды ИЭ АН СССР, т. IX. М. — Л., 1950.

46. Толстов С. П. Города гузов. СЭ, 1947, 3.

47. Рерих Ю. Н. Тохарская проблема. В кн.: Народы Азии и Африки. М., 1963.

48. Абаев В. И. Скифо-европейские изоглоссы. На стыке Востока и Запада. М., 1965.

49. Капанцян Г. Историко-лингвистические работы. К начальной истории армян. Ереван, 1956.

50. Десятчиков Ю. М. Сатархи. ВДИ, 1973, 1.

51. Еремеев Д. Е. К семантике тюркской этнонимики. Сб. «Этнонимы». М., 1970.

52. Гмыря Л. Б. Некоторые особенности погребального обряда населения Восточного Предкавказья в IV–VII вв. н. э. XV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1988.

53. Кудрявцев А. А., Гаджиев М. С. Дагестан и сармато-аланский мир. XV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1988.

Глава III

Первые века на Кавказе

С древнейших времен Кавказ был естественным мостом, соединявшим Европу и Азию, Запад и Восток. Здесь пролегли исторические пути многих древних племен и народов. Но это был и великий естественный рубеж: громады Кавказского хребта отделяли север Кавказа от юга и на обоих его концах упирались в море. Преодолеть эту грандиозную преграду было нелегко.

Кочевые и полукочевые народы евразийских степей давно пытались форсировать Кавказский хребет и выйти в плодородные и богатые земледельческие долины Закавказья и Ближнего Востока. Существует научная гипотеза о передвижении древнеиранских племен из Юго-Восточной Европы через Кавказ в Иран на рубеже II–I тыс. до н. э. (1, с. 39; 2, с. 36–37). Это перемещение крупных масс населения скорее всего могло происходить через Дербентский проход. В VII в. до н. э. на юг Кавказа и в Переднюю Азию устремились другие ираноязычные кочевники Северного Причерноморья — скифы. Изученные в последние годы археологические памятники Ставропольского края, в первую очередь Краснознаменский могильник VII–VI вв. до н. э., свидетельствуют о расселении скифов в степях Ставрополья, где они оставили курганы с каменными панцирями. Погребения в каменных склепах и грунтовых ямах содержали ярко выраженный скифский материал, а под насыпью кургана I обнаружен каменный квадратный храм огня, аналогии коему известны в Иране (3, с. 43–48). Видимо, Краснознаменский могильник оставлен скифами, участвовавшими в походе в Переднюю Азию (4, с. 100–108) и вернувшимися обратно в степи Предкавказья, где оставались их семьи (5, с. 55) — так логичнее всего объяснять появление переднеазиатского храма огня, не свойственного собственно скифской культуре. Известны в степном Предкавказье и скифские каменные изваяния. Как считает М. П. Абрамова, в это время в степях Предкавказья господствуют не савроматы, а скифы (6, с. 47), хотя наблюдается и проникновение савроматских элементов, особенно на Северо-Восточном Кавказе.

В IV–II вв. до н. э. на территории Предкавказья появляются сарматские племена сираков и аорсов. О них мы уже говорили в первой главе. Напомним, что сираки расположились в районе между нижним и средним течением Кубани и Восточным Приазовьем, постепенно продвигаясь к востоку до рек Кума и Терек (6, с. 48); восточнее и северо-восточнее лежали земли аорсов.

Здесь следует кратко коснуться сложного и неоднозначного вопроса о камерных могилах-подбоях и катакомбах (конструктивно они близки и имеют вид подземных сводчатых камер, к которым с поверхности вели шахты или узкие наклонные коридоры — дромосы). Генезис данного могильного сооружения пока не выяснен, но на степных пространствах Северного Кавказа под-курганные катакомбы появились еще во II тыс. до н. э. в недрах так называемой «катакомбной археологической культуры» (7, с. 140–142). Есть попытки связать эту культуру с ариями (8, с. 37–38) или древними иранцами (1, с. 358, 370), но это не более чем самое осторожное предположение. Затем катакомбные могилы мы видим в скифских памятниках Северного Причерноморья, где они, однако, не господствуют, и в савроматской культуре Южного Приуралья (наиболее ранние в районе р. Илек, см. об этом выше в главе I.). Непрерывной и, следовательно, генетической связи скифо-савроматских катакомб с катакомбной культурой эпохи бронзы не прослеживается, и это не позволяет выстраивать их в один эволюционный ряд. Сако-массагетский подбойно-катакомбный обряд погребения, по-видимому, формируется под влиянием савромато-сарматского (9, с. 101–103; 10, с. 34). В целом же складывается впечатление, что подбои и катакомбы в массе своей (хотя не обязательно всегда и везде) приурочены именно к древнеиранским культурам, и возможно, прав Л. С. Клейн, усматривающий подземные погребальные камеры в «земляных домах» для мертвых под «горой», накрывающей смерть, т. е. курганных насыпях «Ригведы» (8, с. 37–38).

Согласно К. Ф. Смирнову, сарматская племенная группа «протоаорсов» из района р. Илек передвигается в Нижнее Поволжье — Подонье в III–II вв. до н. э., где возникает новый сарматский племенной центр в лице носителей прохоровской археологической культуры (11, с. 318). Новейшее исследование 3. А. Барбаруновой подтвердило эти выводы и показало, что центральным сарматским могильником Нижнего Поволжья был Бережновский могильник и другие могильники Бережновской группы. Наиболее яркой особенностью памятников этой группы является господство подбойных захоронений и нетипичность широкой четырехугольной ямы, характерной для других сарматских групп (12, с. 54, 59). Подбойно-катакомбный обряд погребения был с Илека перенесен в район Бережновки — Политотдельского и отсюда, по-видимому, стал продвигаться на юго-запад и юг вместе с сарматским населением. Сарматские подбои и катакомбы появляются в Калмыкии (см. напр. «Три брата», 13, с. 118–152), в III–II вв. до н. э. — на Кубани (14, с. 195), на Боспоре, Нижнем Дону, в Ольвии (6, с. 48). Мы не останавливаемся на отдельных типах катакомб и рассматриваем здесь картину в целом, отвергая построения Л. Г. Нечаевой о принадлежности подбоев гуннам (15, с. 158–159).

На рубеже IV–III вв. до н. э. погребения в подбоях и катакомбах появились в степях Ставрополья; отмечена их близость погребениям раннесармат-ского времени Нижнего Поволжья и Южного Приуралья (16, с. 170 ел.). Во II–I вв. до н. э. интересующий нас погребальный обряд фиксируется уже в зоне предгорий Северного Кавказа: в кургане у с. Чегем II в Кабардино-Балкарии из 135 погребений 56 совершены в катакомбах и 11 в подбоях, т. е. 50 % (17, с. 169). Тогда же возникает позднесарматский — раннеаланский могильник на Нижнем Джулате (18), в I–III вв. н. э. у станции Подкумок в окрестностях Кисловодска (19, с. 60–69; 20). До этого времени сохраняются впускные в курганы эпохи бронзы сармато-аланские захоронения в катакомбах на территории Ставропольского края (21, с. 123–124). В формировании катакомбного обряда погребения и самого раннеаланского населения Центрального Предкавказья могли принять участие сильно к этому времени смешанные потомки скифов Северного Кавказа (6, с. 48–49).

Рис. 6. Алхастинская аланская катакомба II в., раскопки Е. И. Крупнова: 1 — план, 2 — разрез, 3–12 — (находки без масштаба)

Сармато-аланские (раннеаланские) могильники продолжают существовать и в I в. н. э., но начинают исчезать впускные курганные могилы в центральных районах Предкавказья, сохраняясь лишь в Прикубанье и Чечено-Ингушетии, что М. П. Абрамова объясняет активизацией алан и изменением исторической ситуации. Во II в, они исчезают полностью, тогда псе прекращается Чегемский могильник. Оседлое население сокращается. И первой половине III в. прекращают функционировать все известные в настоящее время грунтовые могильники предгорно-равнинной зоны (6, с. 49). Можно полагать, что во II в. — первой половине III в. на северокавказских равнинах происходят какие-то не совсем ясные для нас события, имеющие отношение к новым массовым движениям и миграциям. Весьма характерно, что именно в это время — в течение II — первой половины III. в. — в некрополе Танаиса и других нижнедонских поселений появляются погребения с искусственной деформацией черепов, а филологический анализ имен танаисских надгробий показывает, что число греческих имен уменьшается, число иранских имен увеличивается. Основной исследователь этих памятников Д. Б. Шелов полагает, что во второй половине II в. в население Танаиса влилась новая этническая группа алан, судя по надписям на надгробиях, говоривших на языке, близком к дигорскому диалекту осетинского языка (22, с. 52; 23, с. 249).

Синхронность исторических процессов на Нижнем Дону и Северном Кавказе мы вновь видим в III в.: около середины III в. в ходе нашествия готов погибают нижнедонские поселения во главе с Танаисом (22, с. 53), почти тогда же заглохли раннеаланские могильники Предкавказья. Прекращение последних, разумеется, не связано с вторжением готов, которые на Центральном Кавказе не были. Вероятнее всего думать, что эти события и потрясения были обусловлены передвижением новой мощной группы сармато-алан с севера, что и привело к вооруженной борьбе и победе пришельцев над более ранним сарматским населением, а затем их слиянию. В результате в III–IV вв. происходит новый значительный приток сармато-аланского этноса, археологически представленного обширными курганными могильниками с катакомбным обрядом погребения (6, с. 49).

Примечательным археологическим памятником этого периода является обширное Зилгинское городище у с. Зилги Северо-Осетинской ССР, открытое и впервые обследованное автором этих строк (24, с. 72–104), затем стационарно раскапываемое экспедицией под руководством И. А. Аржанцевой. Первые итоги этих исследований заставляют пересмотреть устоявшиеся взгляды на время возникновения однотипных «земляных» аланских городищ Центрального Кавказа: если раньше мы считали, что система аланских городищ здесь формируется после гуннского нашествия в VI–VII вв., то теперь эту дату приходится отодвинуть в I–II вв. (25, с. 93), связывая появление Зилгинского городища с теми массовыми передвижениями сарматских племен, о которых говорилось выше и которые происходили почти постоянно. Судя по некоторым отрывочным фактам, примерно в то же время — первые века н. э. — начинают формироваться огромное Брутское городище и городище на южной окраине г. Владикавказа (26, с. 65–66). Сейчас трудно сказать что-либо более определенное о происходящих в предгорьях процессах, кроме того, что появление ряда крупных и длительно развивавшихся городищ с мощными рвами может хронологически связываться с новой аланской миграционной волной.

Рис. 7. Киевское городище у г. Моздок. Северный фас

Раскопки И. А, Аржанцевой свидетельствуют, что в культуре Зилгинского городища присутствуют как местные черты, так и среднеазиатские элементы (в строительстве, керамике и т. д., 25, с. 83, 91, 93). В частности кувшины с двумя ручками на корпусе (25, рис. 7) встречены только в Центральном Предкавказье и в низовьях Сырдарьи в Средней Азии (25, с. 83). Не исключено, что тем самым археологически подтверждается изложенная в главе II версия об активном участии массагетских групп в формировании аланской культуры первых веков н. э.

Аланские городища Притеречья первых веков н. э. (догуннского периода) сопровождаются упоминавшимися курганными и бескурганными катакомбными могильниками. Такой могильник есть у Зилгинского городища, у Брутского (27, с. 227–232), близ Киевского и Октябрьского городищ Моздокского района СО ССР (27, с. 213–226), Ногай-мирза юрт (Братское, 28, с. 179 сл.) и Алхан-кала (29, с. 72–74) в ЧИ АССР у Аргуданского городища в КБ АССР (30, с. 118, рис. 1) и т. д. Подкурганные и бескурганные катакомбы сосуществуют и территориально, и хронологически, и это говорит об их принадлежности к одному этносу.

Новые археологические исследования показывают, что с середины III в. начинается массовое распространение катакомбных могил в степном Подонье, напрямую связанном с северокавказской равниной. В Подонье катакомбы III–IV вв. известны и на левом, и на правом берегу Дона, но район наибольшей концентрации катакомб середины III–IV вв. приходится на междуречье Дона и Сала, бассейны Сала и Маныча. Исследователи донских катакомбных могильников подчеркивают, что с середины III в. происходит культурная переориентация кочевников с Танаиса на Центральное Предкавказье: с середины III в. «центральнокавказская керамика безраздельно господствует в донских степях» (31, с. 181). Промежуточным этапом между катакомбами Центрального Предкавказья и степного Подонья являются катакомбные могильники Ставрополья (32, с. 77–80).

Одновременно катакомбные могильники появляются в районе Кавказских Минеральных Вод: на р. Юце близ Пятигорска (33, с. 266–270), у станции Подкумок (20), в Буденновской слободе Кисловодска (33, с. 16), в г. Железноводске (34, с. 218–222) и на Клин-Яре. Если все они бескурганные, то у аула Терезе, в 17 км западнее Кисловодска, известны катакомбы подкурганные, имеющие конструктивные аналогии в подкурганных катакомбах «Золотого кладбища» II–III вв. на Кубани (34, с. 72–99). Разумеется, конструктивная разница между подкурганными и бескурганными, катакомбными погребениями не имеет отношения к этническим различиям: и те, и другие (как и подбойные захоронения) принадлежали древним иранцам — сарматам, подкурганные катакомбы скорее всего указывают на высокое социальное положение погребенных (35, с. 49). Различные же формальные вариации в устройстве катакомб, ориентировке погребенных, других локальных деталях погребального обряда отражают внутреннее многообразие и дисперсность кочевой сарматской (аланской) среды этого времени, когда основные археологические константы аланской культуры еще не выработались. Неустойчивость и значительная вариабельность осложнялись уже отмечавшимися выше включениями позднескифских и среднеазиатских (36, с. 15) этнических элементов.

Относительно генезиса и этнической принадлежности катакомб первых веков н. э. на Северном Кавказе высказывались противоречивые суждения. Сформированная наиболее четко Л. Г. Нечаевой точка зрения о сармато-аланском происхождении катакомб Северного Кавказа (15) разделяется B. А. Кузнецовым (33), В. Б. Ковалевской (37, с. 89), К. Ф. Смирновым (38; 39, с. 77–80), В. Б. Виноградовым и В. А. Петренко (40, с. 103), Б. М. Керефовым (41, с. 48–49), Т. А. Габуевым (42, с, 17–18), Я. Б. Березиным и C. Н. Савенко (43, с. 37–44). Противоположная точка зрения высказана М. П. Абрамовой, считающей, что в формировании катакомбного погребального обряда решающую роль сыграла местная кавказская среда, а не сармато-аланы (18, с. 39; 44, с. 81) или влияние античного Боспора и окружающих его районов, где во второй половине I тыс. до н. э. сложился «мощный массив» земляных склепов, использовавшихся не только ираноязычным населением Воспора, но и синдами, меотами, греками (44, с. 78). Однако специалист по археологии Воспора И. Т. Кругликова, вопреки М. П. Абрамовой, считает, что появление земляных склепов здесь объясняется усилением варварского (сарматского. — В. К.) влияния, выразившемся также в распространении сарматского языка, появлении загадочных сарматских знаков и т. д. (45, с. 153), т. е. влияние было обратным — со стороны сарматского окружения Боспора.

Исходя из своего осмысления катакомбных могильников (соответственно, и представленной в них культуры), М. П. Абрамова предприняла попытку адекватного толкования письменных источников об аланах первых веков н. э.; что привело ее к выводу: источники I–IV вв. не дают сведений о пребывании алан в Центральном Предкавказье, они локализуются в Северном Причерноморье, на Дону и у восточного побережья Азовского моря, а «свидетельства о походах алан в Закавказье не могут рассматриваться в качестве доказательства постоянного обитания аланских племен» близ перевальных путей через Кавказский хребет. Относительно IV–V вв. М. П. Абрамова полагает, что в это время аланы помещались вместе с гуннами на Дунае и что в источниках этого времени нет никаких сведений о пребывании алан на Кавказе (46, с. 42). Тем самым, вольно или невольно, М. П. Абрамова присоединилась к аналогичным построениям историка В. Н. Гамрекели, также отрицавшего присутствие алан на Северном Кавказе в первые века н. э. (47, с. 70).

Версия В. Н. Гамрекели, построенная на письменных источниках, подверглась критике со стороны Ю. С. Гаглоева. Это избавляет нас от необходимости полемизировать с М. П. Абрамовой относительно письменных. источников. Что касается археологических материалов, то изложенные выше и далеко не полные факты дозволяют усомниться в правильности и этих построений. Можно подвергнуть сомнению и статью М. Г. Мошковой, в которой автор, солидаризировавшись с М. П. Абрамовой, пишет: «Катакомбный способ захоронения не является определяющим и обязательным признаком ранних аланов» (48, с. 28). М. Г. Мошкова права: для ранних алан было свойственно многообразие могильных сооружений, и судить об этнической характеристике погребенных нужно с учетом всего комплекса признаков, а не только по погребальному обряду. Но если это справедливо для поволжско-приуральских степей, то на Северном Кавказе картина несколько иная, и в этом — специфика данного региона. Нельзя не признать степное, равнинное происхождение подбоев и катакомб, и пока существует хронологический разрыв между катакомбами сармато-аланского времени и катакомбами эпохи бронзы, нельзя доказать их местный северокавказский генезис. В послегуннский период связь катакомбного обряда погребения с аланами Северного Кавказа общепризнана и не оспаривается самой М. П. Абрамовой. В таком случае, что мешает ретроспективно признать сармато-аланское происхождение катакомб и подбоев предшествующего периода? Признание диагностического значения этих типов погребений тем более вероятно потому, что в VI–XII вв. пространственно-временной континуум катакомбных могильников Северного Кавказа практически полностью совпадает с территорией алан по письменным источникам и исторической топонимии. Мы солидарны с В. Б. Ковалевской в том, что «это, казалось бы, слишком прямолинейное и однозначное сопоставление продолжает, пожалуй, оставаться наиболее правомерным, несмотря на раздающиеся одиночные возражения», и это объясняется «не привычностью подобной точки зрения, а тем, что она получает все большее число подтверждений на массовом материале» (37, с. 89).

Конечно, сказанное не означает, что все погребенные в катакомбах — только аланы и что аланы не могли, наряду с катакомбами, употреблять иные погребальные сооружения. Жизнь сложнее и многообразнее наших археологических схем, которые могут отражать более или менее объективно лишь генеральные направления процессов. Тем более это справедливо по отношению к раннеаланскому периоду, когда аланы представляли «не единое этническое целое, а политическое объединение сарматских ираноязычных кочевников» (49, с. 96), чему и соответствует уже отмеченное нами разнообразие погребальных обрядов.

Археологические памятники свидетельствуют, что аккумуляция ираноязычных кочевников в равнинном и предгорном Предкавказье в начале нашей эры достигает значительных масштабов. Видимо, с этого времени, если не раньше, контроль над благоприятными для кочевого скотоводства и земледелия предкавказскими равнинами надолго — до массового появления тюрок — переходит в руки сармато-алан. На многие столетия они делаются здесь хозяевами положения. Прав был Ю. А. Кулаковский, считавший, что «римляне знали уже алан как народ прикавказский» (50, с. 9).

Судя по некоторым письменным источникам (Иосиф Флавий и др.), и первых веках н. э. аланы довольно значительным массивом заселили равнину между нижним течением Волги и Дона и Приазовье — северное и восточное вплоть до Кубани (46, с. 42; 51, с. 43). Эти аланы-танаиты (по Лммиану Марцеллину), иранские имена которых зафиксированы в надгробиях Танаиса, по версии Б. А. Раева, появились здесь около середины I в. н. э. и оставили богатые погребения в курганах Хохлач, Садовый, Жутов-ский, Сокольский и др. (52, с. 13–15). Культура алан-танаитов обнаруживает связи как с Востоком (звериный стиль в прикладном искусстве, 53, с. 46–55), так и с Римом (52; 54, с. 217), Грецией, кельтами, Закавказьем через Северный Кавказ (55, с. 145–149). Б. А. Раев полагает, что римская металлическая посуда в курган Хохлач могла попасть в результате разграбления «какого-то храма или святилища в Малой Азии, куда аланы предприняли свой первый поход сразу после появления в южнорусских степях», т. е. в начале 70 гг. 1 в. (56, с. 89–93). Но все это не означает, что в этот период сармато-аланские племена еще не продвинулись на юг до предгорий Кавказа, как это кажется некоторым исследователям, и что они не принимали участия в походах алан в Закавказье и Передний Восток.

Наличный археологический материал свидетельствует о том, что инфильтрация сармато-алан в горы в этот ранний период была весьма незначительной. Можно думать, что взаимоотношения сармато-алан и горных аборигенов в последние века до нашей эры — первые века нашей эры были враждебными или напоминали отношения вооруженного нейтралитета (57, с. 25 сл; 58, с. 7–9; 59, с. 57). Конечно, эти предположения археологов гипотетичны, ибо исторические источники по данной теме чрезвычайно скупы. Обратимся к фольклору, нередко содержащему ценную информацию, завуалированную художественно-поэтической оболочкой.

Живые потомки алан — осетины до нашего времени донесли замечательный по архаичности и художественным достоинствам героический эпос, называющийся «нартским» по имени его героев — нартов. Истоки нартского эпоса уходят в 1 тыс. до н. э. (отдельные мотивы и элементы могут быть еще древнее), а окончательное его оформление специалисты датируют XIV в. Следовательно, наиболее важные, оставившие глубокий след в памяти народа события рубежа и первых веков н. э. могли найти отражение в нартском эпосе. Это тем более существенно, что под поэтическим псевдонимом «нарты» (иран. «мужчина», «герой-богатырь» с иран. показателем множественности «та», 60, с. 1047), в осетинском эпосе скрываются сармато-аланы.

Обратим внимание на небольшой цикл осетинских нартских сказаний, связанных с загадочными существами кадзи. Это мифические злые духи, в нартских сказаниях нередко выступающие и как племя, люди, наделенные большой силой и умом и обычно враждебные нартам, строящие против них всяческие козни. Кадзи то хитростью заманивают нарта Батраза в ловушку — глубокую яму и забрасывают ее камнями, то захватывают в плен нартских юношей и девушек и распинают на стене Сослана, то бесчинствуют в нартском селении. Между кадзи и нартами в то же время существуют экзогамные браки — нарты выдают замуж за кадзи старшую дочь колдуньи Кулбадаг. История взаимоотношений нартов и кадзи завершается сказанием «Гибель кадзи». Кадзи вероломно угоняют скот нартов, но сын пастуха Базыг идет по следу, приходит к селению кадзи и здесь видит похищенное стадо. Базыг спешит домой, поднимает тревогу, нарты окружают селение кадзи и громят их.

Известно, что эпические великаны или люди, наделенные злыми качествами и огромной физической силой, обычно ассоциируются с врагами (61, с. 165). То же самое мы видим в нартском эпосе применительно к кадзи — это враги нартов — алан. Образ злокозненных кадзи в осетинский эпос проник из кавказского фольклора; особенно популярны кадзи («каджи») в грузинском фольклоре (62, с. 198, 199, 201–203 и т. д.). Кавказское происхождение образа кадзи может указывать на то, что под этим обобщенным образом в глазах средневековых творцов осетинского нартского эпоса скрываются именно автохтонные кавказские племена, с которыми в первых веках н. э. столкнулись аланы, а еще раньше — сарматы. Это предположение (фольклор — не исторический документ!), но предположение вполне допустимое (63, с. 66–81).

Отправляясь от названных сюжетов осетинского нартского эпоса, мы можем сделать позитивное заключение о том, что нарты и кадзи (степняки и горцы) соседили и что соседство это носило далеко не дружественный характер, хотя враждебные отношения время от времени сменялись мирными, но крайне неустойчивыми. Взаимные стычки, похищения людей и скота, по-видимому, были обычным явлением.

Такими на основании показаний фольклора нам представляются отношения сармато-алан и кавказских аборигенов на первом этапе. В 1 в. н. э. уже намечается некоторый сдвиг, может быть, временный — аланы и горцы выступают вместе. Кратко коснемся этих событий.

Аланское племенное объединение сразу же заявило о себе, как об активной политической силе. Уже в 35–36 гг. аланы участвуют в иберо-парфянской войне на стороне иберов. Вот что свидетельствует по этому поводу Тацит: «Фарасман (царь Иберии — Грузии. — В. К.) присоединяет албанов и призывает сарматов, князьки которых, получив дары с обеих сторон, по обычаю своего племени помогали и тем и другим» (64, с. 211). В сарматах Тацита мы вправе видеть алан. Описывая ту же иберо-парфянскую войну, Иосиф Флавий сообщает, что цари Иберии и Албании «сами не согласились воевать, а направили на Артабана (царя Парфии. — В. К.) скифов, дав им проход через свои земли и открыв Каспийские ворота» (65, с. 275). Как видим, Иосиф Флавий тех же алан именует явно архаическим для этого времени именем скифов (66, с. 71). За соответствующее вознаграждение аланы оказали помощь Иберии, пройдя в Закавказье через «Каспийские ворота» — Дарьяльский проход. «Сарматы» Тацита и «скифы» Иосифа Флавия— это, очевидно, те самые аорсы и сираки, о которых мы имели случай говорить выше как об этнической основе алан.

Видимо, вторжение сарматов — алан в Закавказье в 35–36 гг. произвело сильное впечатление на современников. Вскоре после этих событий царь Армении Тиридат I был вызван в Рим императором Нероном и, вероятно, сообщил ему об аланской опасности, угрожавшей не только Закавказью, но и римским провинциям в Малой Азии и Сирии (67, с. 126). Следствием всех этих событий явилась подготовка Нероном грандиозного похода римских войск против алан. Походу придавалось большое значение: в Италии был произведен набор новобранцев ростом в шесть футов, из которых сформирован новый легион «Фаланга Александра Великого», в 67 г. из Британии был вызван для отправки на восток XIV легион. Но экспедиция против алан не состоялась: в 68 г. Нерон кончил жизнь самоубийством.

Историки до сих пор не пришли к единому мнению о том, против кого был направлен несостоявшийся поход Нерона — против алан или против кавказских албанов (67, с. 125; 68, с. 66–74)? Не пытаясь окончательно решить этот вопрос, укажем, что четкое разъяснение этой путанице, возникшей в древности, дал современник событий Плиний: «Здесь нужно исправить ошибку многих, даже тех, которые в последнее время принимали участие в походах Корбулона в Армению: они называют Каспийскими те ворота в Иберии, которые, как мы сказали, называются Кавказскими; это название стоит и на присланных оттуда ситуационных картах. И угроза императора Нерона относилась будто бы к Каспийским воротам, тогда как в ней разумелись те, которые ведут через Иберию в землю сарматов…» (69, с. 303). Из этого свидетельства Плиния вытекает, что поход Нерона был задуман против алан, представлявших серьезную угрозу восточному флангу империи (50, с. 10; 70, с. 344).

Через четыре года после смерти Нерона разразилась новая катастрофа: аланы вновь вторглись в Закавказье в 72 г.

По-видимому, это нашествие алан было самым опустошительным. Сильнейшему разорению подверглись Армения и северная Мидия — Атропатена, лежавшая юго-восточнее Армении. Предоставим слово уже знакомому нам Иосифу Флавию: «Мы раньше объяснили, что племя аланов есть часть скифов, живущая вокруг Танаиса и Меотийского озера. В это время, замыслив вторгнуться с целью грабежа в Мидию и еще дальше ее, они вступили в переговоры с царем гирканов (Гиркания — Иберия; 71, с. 79–88), ибо он владел проходом, который царь Александр запер железными воротами. И когда тот открыл им доступ, аланы, напав огромной массой на ничего не подозревавших мидян, стали опустошать многолюдную и наполненную всяким скотом страну, причем никто не осмеливался им противиться…» (72, с. 277). Царь Парфии Пакор II бежал от алан «в неприступные места», отступился от своих владений и лишь с трудом выкупил за 100 талантов жену и наложниц, попавших в плен. «И так, производя грабеж с большой легкостью и без сопротивления, они дошли до Армении, все опустошая».

Царем Армении в это время был Тиридат I. Собрав войско, он вышел навстречу аланам, но во время битвы едва не попал в плен: аланы набросили на шею царя аркан, и он спасся лишь чудом, перерубив мечом веревку. Об этом аланском военном приеме позже (в IV в.) сообщает епископ медиоланский (миланский. — В. К.) Амвросий: «… Аланы искусны, и у них в обычае накинуть петлю и опутать врага» (73, с. 234). Это прием, обычный для легковооруженных и подвижных кочевников.

Армянское войско потерпело поражение, а «аланы, еще более рассвирепевшие вследствие битвы, опустошили страну и возвратились домой с большим количеством пленных и другой добычи из обоих царств». Среди этой добычи могли быть римские металлические сосуды из кургана Хохлач у Новочеркасска, о чем писал Б. А. Раев (56, с. 89–93).

В связи с вторжением 72 г. источники проливают свет на вопрос о взаимоотношениях алан с аборигенами Кавказа. Из сообщения Иосифа Флавия видно, что между аланами и царем Иберии существовали дружественные, возможно даже союзнические отношения, ибо не случайно «царь гирканов» открыл аланам проход (несомненно, Дарьяльский), а те, в свою очередь, не тронули Иберию, обрушившись на ее соседей. Вспомним, что и в войне 35–36 гг. аланы помогли иберам. Видимо Иберия, лежавшая в самой «горячей точке» близ Крестового перевала и Дарьяльской теснины, была заинтересована только в дружеских и союзнических отношениях со своими северными соседями, в случае нужды привлекая их как ландскнехтов.

Более того, по сообщению армянского историка Моисея Хоренского, иберы были союзниками алан в этом нашествии. «Аланы, соединившись с горцами и привлекши на свою сторону половину Иберии, огромными массами рассыпались по нашей стране», — пишет Моисей Хоренский (74, с. 98). Итак, половина Иберии выступает с аланами (Г. А. Меликишвили считает, что другая часть Иберии находилась в одном лагере с армянами; 70, с. 347). Весьма важно и другое свидетельство Моисея Хоренского: аланы в этом походе соединились с горцами. Ясно, что это не иберы. Тогда кто же?

Обратимся к известной грузинской хронике «Картлис Цховреба» («Жизнь Грузии»), насыщенной модернизированными этнонимами и интерполяциями, но в целом дающей ценную информацию. Здесь говорится, что цари Грузии Азорк и Армазел, решив вторгнуться в Армению, призвали на помощь осов (алан) и леков (дагестанцев). Осы во главе с братьями Базуком и Амбазуком привели с собой пачаников (печенегов) и джиков (зихов — черкесов). Вместе, с леками пришли другие горские племена — дурдзуки (вайнахи) и дидойцы (одно из дагестанских племен; 75, с. 45). Это пестрое и многоязычное войско и вторглось в Армению.

Сопоставление сведений римских, армянских и грузинских историков делает картину вторжения 72 г. более полной: аланы действовали в союзе с иберами и привлекали к участию в походе некоторые кавказские племе- па. Объединение столь различных по происхождению и языку племен в одну, хотя и временную и непрочную, военную организацию под эгидой план говорит о многом. Прежде всего следует согласиться с К. Цегледи в том, что аланское нашествие 72 г. предполагает возникновение нового крупного племенного союза во главе с аланами (76, с. 129–130). Участие северокавказских горцев во вторжении делает мысль К. Цегледи весьма вероятной. Становится также очевидным (вопреки выводам В. Н. Гамрекели и М. П. Абрамовой), что в 1 в. аланы уже жили, хотя возможно и не сплошным массивом, в равнинно-предгорной части Центрального и Северо-Восточного Кавказа и имели здесь непосредственные контакты с местным населением. Видимо, можно говорить и о некотором сближении алан со своими кавказскими соседями, что весьма существенно, ибо оно кладет начало процессам этнической и культурной интеграции и ассимиляции. Эти процессы получат развитие в последующую эпоху.

Нашествие 72 г. потрясло народы Закавказья. В Армении о нем были сложены песни, возможно вошедшие в эпос и фрагментарно донесенные до нас Моисеем Хоренским, опиравшимся в своем повествовании на них. На это указывает сам писатель: «Деяния последнего Арташеса большею частью известны тебе из песней випасанов (певцы-сказители. — В. К.), которые поются в Гохтне: построение города, свойство (Арташеса) с Аланами, рождение его потомков, страстная любовь (царевны) Сатиник к Драканидам… все это, как мы сказали, известно тебе из песней випасанов» (74, с. 97).

Интересен сюжет, связанный с именем аланской «царевны» Сатиник. Объединенное алано-иберское войско, покинув Армению после описанного выше нашествия, удалилось на северный берег Куры (по Г. А. Меликишвили, в Иберии). Сюда же подходит армянское войско во главе с Арташесом. Сын аланского царя попадает в плен к армянам, и сестра этого юноши, по имени Сатиник, приходит на берег реки и через толмачей обращается к Арташесу с просьбой отпустить брата. Арташес идет к берегу реки, видит прекрасную и мудрую деву и решает взять ее в жены. Аланский царь требует на Сатиник выкуп, получает много красной кожи, бывшей у алан «в большом уважении», и золота, и Сатиник становится «первою между женами Арташеса» (74, с. 98–99). Судя по Моисею Хоренскому, эти романтические события относятся к 72 г., но в других армянских источниках аланская царевна Сатиник выступает в роли покровительницы ее сородичей — алан, прибывших в Армению в количестве 18 человек, принявших здесь христианство и удалившихся на гору Сукав, где через 44 года они были перебиты аланами, присланными царем Гигианосом (77, с. 172–185). Эти события могли иметь место не раньше IV в. — времени принятия христианства Арменией. Очевидно, мы сталкиваемся здесь с обычной фольклорной контаминацией, т. е. совмещением разных по времени событий. Такое совмещение произошло и в личных именах: царь Армении Тиридат I назван Арташесом (70, с. 346).

Аланская царевна Сатиник оказалась настолько яркой фигурой, что вошла не только в армянский фольклор, но и в осетинский нартский эпос под именем Сатаны (78, с. 189). Образ мудрой красавицы, «матери нартов» Сатаны — один из основных в нартском эпосе осетин.

С именем Сатиник связан еще один упомянутый выше интересный эпизод. В земле алан скончался их царь — отец Сатиник. Покойному должен был наследовать брат Сатиник, но «другой, завладев страною Аланов, преследовал брата Сатиник». Можно полагать, что речь здесь идет о феодальных междоусобицах и борьбе за власть, а это, в свою очередь, свидетельствует о довольно позднем времени данного сюжета и вновь — о смешении разновременных событий и лиц. Но важным и не вызывающим сомнений фактом остается факт раннесредневековых связей алан с армянами (79), хотя связи эти во многом остаются еще не ясными. Тут же Моисей Хоренский рассказывает: на помощь брату Сатиник был послан армянский полководец Смбат, опустошивший землю врагов рода Сатиник и приведший множество пленных в Арташат. Пленных алан поселили на юго-восточной стороне Масиса (Арарата. — В. К.) и назвали эту землю Артаз, «потому что земля, откуда переведены были пленные, называется поныне Артазом». Область Артаз знает в VIII в. Гевонд, а в X в. Моисей Каганкатваци; по комментарию К. П. Патканова, она находилась в провинции Васпуракан (74, с. 101; 80, с. 4, 126, прим. 19).

Где находилась «земля Артаз» в стране алан? Убедительный ответ на этот вопрос дал В. Ф. Миллер: «земля Артаз» Моисея Хоренского (и Гевонда. — В. К.) идентична «области Ардоз Кавказских гор», где живут аланы и откуда вытекает река Армна (Терек. — В. К.) нового списка «Армянской географии» VII в. (81, с. 30). Следовательно, по В. Ф. Миллеру (51, с. 107), «земля Артаз» соответствует современной Владикавказской равнине, что уточняет А. В. Гадло, считающий, что Артазом могла именоваться вся северокавказская плоскость, занятая аланами (82, с. 165). Когда центральнокавказская равнина могла получить название «Артаз»? Представляется, что эта номинация значительно древнее VII в. и может восходить к первым векам н. э. — времени сарматизации и аланизации Предкавказья. Здесь нужно учесть, что, согласно автору 1 в. н. э. Плинию, современный Терек носил алано-иранское название Дирикдон (83, с. 160), а по Клавдию Птолемею, во II в. Дирикдон называется уже Алонта (множ. число «аланы», т. е. «река алан», Аландон), а р. Кума — Удон (84, с. 246). Как видим, в I–II вв. крупные реки региона имели уже иранские названия, что, бесспорно, указывает на обитание здесь ираноязычного населения и вновь вступает в противоречие с утверждениями об отсутствии аланского этноса в первых веках н. э. в предгорьях Кавказа.

Новое крупное вторжение алан в, Закавказье состоялось в 135 г. Об этом сообщает Дион Кассий: после окончания иудейской войны новая война «была поднята из земли албанов, по происхождению массагетов, Фарасманом; она сильно потрясла Мидию, коснулась также Армении и Каппадокии, но затем прекратилась вследствие того, что албаны были подкуплены дарами Вологеза (царь Парфии. — В. К.), а с другой стороны побоялись правителя Каппадокии Флавия Арриана» (85, с. 277).

В этом свидетельстве Диона Кассия албаны явно смешаны с аланами, ибо албаны не имели ничего общего по происхождению с массагетами. Кроме того, об этой войне мы имеем авторитетное сообщение упомянутого римского правителя Каппадокии Флавия Арриана. Видимо, готовясь к сражению с северными пришельцами, Арриан составил дошедшую до нас «Диспозицию против аланов» (а не албанов!), в которой перечислены римские войска и их союзники (86, с. 280.). Римлянам было чему поучиться у алан — через год после войны Арриан сообщает, что отныне часть римской конницы «атакует на аланский и савроматский манер…» (86, с. 281).

Подчеркнем, что и это вторжение алан было инспирировано Иберией во главе с иберийским царем Фарасманом II (70, с. 357). Военный союз и связи между двумя соседними народами в I–II вв. вырисовываются отчетливо: во всех крупных военно-политических акциях аланы постоянно поддерживают Иберию. Связи между Грузией и аланами Северного Кавказа итого времени отразились как в археологических памятниках (87), так и в ономастике Иберии — Грузии. В некрополе древнеиберийской столицы Мцхета открыта высеченная на каменной плите эпитафия второй половины II в., содержащая имена Зевах, Иодманган, Хсефарнуг, Фарсман (88, с. 71). Все эти имена, как и имя Аспарук из другой гробницы, этимологизированы И. И. Абаевым с позиций ирано-осетинского языка (88, с. 72; 89, с. 86–87). Причины популярности имен аланского происхождения среди иберо-грузинской знати понятны: союзнические отношения Картли с северокавказским аланским объединением, наличие в царском войске Картли аланских военных отрядов, частые браки представителей царской фамилии и высшей знати Картли с военно-родовой аристократией кавказских горцев и алан (70, с. 471–472). Грузинский язык, по М. К. Андроникашвили, усвоил па алано-осетинского языка более 100 слов; не исключено, что часть этого фонда заимствований в грузинский попала в двух первых веках н. э. Военно-союзнические отношения алан и иберов в I–II вв. являются фактом бесспорным.

Есть некоторые основания полагать, что во вторжении 135 г. участвовали не только северокавказские, но и закаспийские аланы. Венгерский ученый Я. Харматта опубликовал глиняное пряслице с парфянской надписью, найденное в низовьях р. Малый Узень в районе полуострова Мангышлак. Я. Харматта относит малоузеньскую надпись ко II в. с палеографической точки зрения и исторически связывает ее с последствиями аланского похода 135 года. Малоузеньская надпись — «единственный и ценный исторический памятник, свидетельствующий об алано-парфянских сношениях» и говорящий, «что во вторжениях участвовали не только аланы, живущие в районе Кавказа, но и аланские группы, поселившиеся в далеких от Кавказа краях» (90, с. 147). Из этих соображений вытекает, что между аланами Предкавказья, Закаспия и танаитами постоянно поддерживалась связь и в необходимых случаях они приходили друг к другу на помощь.

Мы охарактеризовали отношения алан с аборигенами Северного Кавказа, древними Арменией и Грузией в первые века нашей эры. Обратимся к древней Албании — Азербайджану.

Совершив в 72 г. набег на Атропатену и Армению, аланы и иберы, как сообщает «Картлис Цховреба», возвратились на север, стали лагерем в Камбечовани на р. Иори и здесь начали дележ пленных и добычи (70, с. 348). На северный берег Куры указывает и Моисей Хоренский. Ясно, что в Камбечовани «Картлис Цховреба» следует видеть область Камбисена, упоминаемую Дионом Кассием, Помпонием Мелой и Плинием в Албании и локализуемую на р. Иори (сливающуюся с Алазанью севернее Куры). Существует мнение о том, что Камбисена, как и Сакасена, еще со времен скифских походов стала превращаться в метрополию ираноязычных племен в Закавказье (91, с. 201). Видимо, поэтому отягощенные богатой добычей аланы и устремились сюда.

При работах в зоне строительства Мингечаурских водохранилища и ГЭС азербайджанскими археологами открыт обширный катакомбный могильник, основным полевым исследователем Г. М. Аслановым разделенный на два периода: I–III вв. и IV–VII вв. (92). Исследовано более 200 катакомб, не имеющих генетических истоков в местной предшествующей культуре и для территории Азербайджана являющихся новой формой погребального сооружения, вероятно привнесенной. Некоторые азербайджанские ученые уверенно связывают мингечаурские катакомбные захоронения с аланами и с их походом 72 г., ибо район Мингечаура, судя по всему, входил в пределы Камбисены (91; 93, с. 218–237). Отметим, что катакомбы Мингечаура выявлены именно на левом берегу реки (как об этом и говорит Моисей Хоренский) и появляются они во второй половине I в. — хронологически близко ко времени похода 72 г. Обращает на себя внимание и обычай искусственной деформации головы, представленный в катакомбах Мингечаура и в более ранние эпохи в Закавказье не известный. Конечно, это не этнический признак, как уже говорилось, обычай деформации черепов был распространен на огромной территории и у разных народов древности, но, в частности, для массагетов, сарматов и части алан на раннем этапе их истории этот обычай достаточно типичен. В передаче римского паремиографа Зенобия сохранилась пословица: «Сираки дают царский венец самому рослому или, по словам некоторых, имеющему самую длинную голову» (94, с. 290). Последнее достигалось путем накладывания специальных повязок на голову младенца (95, с. 189).

Все это дает некоторые основания для отождествления мингечаурского катакомбного могильника с осевшими здесь в конце I в. аланами. Однако следует подчеркнуть, что в интересующем нас могильнике мы не имеем чисто сармато-аланского погребального обряда и инвентаря уже на раннем этапе его существования. В катакомбах Мингечаура можно видеть картину культурного синкретизма, когда в не свойственных местной этнической среде камерах и срубах совершались захоронения в скорченном положении, что, напротив, столь обычно для предшествовавшей азербайджанской культуры кувшинных погребений. Чем объясняется этот культурно-этнографический синкретизм, если в мингечаурском могильнике мы имеем дело с аланами, только что откочевавшими е Северного Кавказа? И. Алиев и Г. Асланов не дают ответа на этот вопрос, и мы можем учесть их интерпретацию мингечаурских катакомб как допустимую, но пока еще не доказанную гипотезу.

Осевшие в Камбисене аланы, скорее всего, вторглись в Азербайджан через Иберию. Но мы имеем материалы о продвижении алан и на другом, северо-восточном фланге Албании — вспомним о царстве массагетов-маскутов в Южном Дагестане — Северном Азербайджане, управляемом династами аршакидского происхождения и ликвидированном в начале VI в. сасанидским Ираном. На юге это царство достигало р. Куры, а центр его (по С. Т. Еремину) находился близ города Ширван (96, с. 47–58). С этого плацдарма планы могли легко осуществлять набеги на Мидию — Атропатену, входившую тогда в состав Парфии.

Имеются пока отрывочные факты, определенным образом подтверждающие сказанное. После набега 72 г. Парфия поставила перед римским императором Веспасианом вопрос о защите от алан (70, с. 348). Эта дипломатическая акция Парфии была весьма своевременна, ибо в своем вторжении 72 г. сармато-аланы достигли Северо-Западного Ирана.

В 1960 г. японская археологическая экспедиция под руководством профессора Намио Эгамы открыла катакомбный могильник первых веков и. э. в горной долине Дайламан (у юго-западного побережья Каспийского моря). Катакомбные захоронения для Ирана этой эпохи не характерны; погребенные относились к долихокранному средиземноморскому антропологическому типу и отличались от предшествующего населения эпохи раннего железа, а в погребальном инвентаре присутствуют сарматские металлические зеркала. Об этнической принадлежности дайламанских могильников японские археологи выводов не сделали, но мы имеем некоторые основания присоединиться к заключению советских ученых о том, что они оставлены сармато-аланами, проникшими в Северо-Западный Иран в результате одного из набегов I в. (91, с. 206; 97, с. 79–80;98, с. 133–139). Здесь будет кстати указать и на то, что именно на этом пути — в Ленкорани — зафиксирована река Аланиачай (99, с. 11), а в Мукринском Курдистане и сейчас существует племя и округ «алан» (100, с. 136, прим. 62). Конечно, эти факты не обязательно возводить к походу алан 72 г. и вообще связывать с их возможным продвижением в Северо-Западный Иран. Но их и нельзя не учитывать в контексте событий первых веков н. э. Что касается катакомбного могильника Дайламан, я, вопреки М. П. Абрамовой, не согласной с сармато-аланской его атрибуцией, склонен присоединиться к И. Г. Алиеву и Ю. А. Заднепровскому и признать его сармато-аланским (44, с. 79–80). Аланская инвазия в Северо-Западный Иран исходным плацдармом скорее всего имела царство маскутов в Дагестане — Северном Азербайджане.

Как видим, в догуннский период сармато-аланы достаточно хорошо фиксируются на всем Центральном Кавказе, начиная от Пятигорья, и на Северо-Восточном Кавказе до р. Куры. Не следует воспринимать их расселение как сплошной массив на всей указанной территории, скорее это были более или менее многочисленные и слабо между собой связанные, разные по происхождению группы древних иранцев, переживавших процесс оседания на землю, перехода к земледельческому хозяйству и усиливавшихся контактов с аборигенным кавказским населением. Постоянный приток древнеиранских элементов с севера, из огромных степных резервуаров, спонтанно усиливал позиции иранцев, и римский географ IV в. Касторий на своей известной «Tabula Peitingeriana» имел все основания поместить алан к северу от Кавказского хребта (101, с. 631–634). Более того, уже во II в. Птолемей впервые упоминает горы Алан (102, с. 230), что в V в. подтверждает Стефан Византийский (103, с. 253). Последний прямо указывает: «Алан-гора Сарматии», а поскольку вслед за этим идет упоминание Албании («страна около восточных Иверов»), мы вправе считать, что речь идет о Сарматии Азиатской, где и находился Кавказский хребет. Вряд ли это Донецкий кряж, как это казалось Ю. А. Кулаковскому (104).

Рис. 8. Размещение алан на Tabula Peitingeriana, вторая половина IV в. (по К. Мюллеру)

Выше уже говорилось о связях алан-танаитов с позднеантичными городами Северного Причерноморья и, в первую очередь, — с Боспором. Скрещение традиций боспорского ювелирного производства с применением цветных вставок и восточно-среднеазиатских художественных влияний заложило основы формирования так называемого «полихромного сарматского стиля». Подробнее на нем мы остановимся ниже. Сейчас же укажем, что следствием этих связей стало значительное количество изделий римского производства, осевших в сармато-аланских могильниках Нижнего Подонья и Северного Кавказа. О римских импортах Подонья, по Б. А. Раеву, уже говорилось; они обобщены в его новой монографии (105). Сводка римского материала первых веков н. э., включая территорию Северного Кавказа, опубликована В. В. Кропоткиным. В ней, в частности, помещены бронзовые римские сосуд и ручка от сосуда из Кобани (106, рис. 57, 3; 60, 6). Есть и более новые находки римских импортов в Предкавказье. Все это побуждает думать, что сармато-аланские сношения с Римской империей в I–IV вв. пыли более широкими, чем мы считали до сих пор. В этой связи нужно кратко погнуться очень интересного погребения, открытого археологами Кабардино-Балкарии в кургане 13 у с. Кишпек.

Под насыпью обнаружена большая (4,80х3,55 м) прямоугольная яма ориентированная по линии север — юг, разделенная на две камеры в северной камере находился погребенный, в южной — сопровождающие его вещи (Стены ямы были обложены тесаными бревнами, южная камера ими же перекрыта. Богат и многообразен погребальный инвентарь, в котором местные формы керамики и кувшин из Абхазии сочетаются с предметами италийского и провинциально-римского происхождения: железный канделябр на трех ножках, бронзовые или медные котелки, античный бронзовый ключ-герма крупные золоченые бляхи с сердоликовыми и синими стеклянными вставшими от конской узды, железный шлем из пластин, украшенный четырьмя сердоликовыми вставками в специальные гнезда (107, с 13–20 рис II–VIII). Автор раскопок Р. Ж. Бетрозов датировал комплекс из Кишпека последней четвертью IV — первой Половиной V в. (107, с. 25), т. е временем гуннского нашествия, тогда как в действительности он должен быть отнесен к концу III в. (по А. К. Амброзу, 108, с. 27) или началу IV в. (по В. А. Кузнецову 109, с. 5). Позднеримское происхождение гарнитура инкрустированных блях и уникального офицерского шлема, имеющего почти полную аналогию начала IV в. из Эшкютер в Будапеште (110, с. 247, рис 80; Т. Надь этот шлем помещает между 20–70 гг. IV в., 111, с. 208) не вызывает сомнений.

Следовательно, нет никаких оснований приписывать комплекс из Кишпека гуннам или аланам, подвергшимся тюркизации со стороны гуннов (107, с. 31). Если учесть, что большие могильные ямы с деревянными конструкциями в них практиковались у савроматов и сарматов, а в инвентаре Кишпека присутствуют такие характерные сарматские элементы как разбитое металлическое зеркало и схематичная фигурка из мергеля (107, рис. VII, 3–4), сармато-аланская атрибуция этого комплекса кажется вполне допустимой. Не настаивая на уверенности своих суждений, я предполагаю что захороненный в кургане 13 Кишпека воин мог быть представителем той аланской всаднической аристократии, которая через порты — эмпории Северного Причерноморья получала продукцию римских мастерских и это должно рассматриваться в контексте общих экономических и культурных связей Нижнего Дона — Северного Кавказа с Римской империей. Обилие римских импортов в погребении свидетельствует, что вплоть до появления гуннов в степях Азиатской Сарматии Рим был заинтересован в аланах Опустошительные набеги алан на Закавказье и Ближний Восток в I–II вв. появление сарматских племен роксолан и языгов на восточных границах Империи уже в I в. н. э., безусловно, привлекли внимание римлян, вынужденных считаться с этими воинственными кочевниками.

Теперь обратимся к Северо-Западному Кавказу. Были ли аланы и здесь?

Широко известны факты расселения сарматских этнических групп и Среднем и Нижнем Прикубанье и так называемой «сарматизации» местной культуры меотских племен (38; 112, с. 62–71; 113, с. 205–218). Во всяком случае появление и широкое распространение катакомбных. могильников в Прикубанье на рубеже н. э. и, в первую очередь, катакомб II и III типов (по классификации К. Ф. Смирнова; 39) справедливо связывается с сарматами, хотя процесс генезиса катакомб здесь сложен и включает в себя и иные воздействия и импульсы, идущие от «земляных склепов» античных городов Боспора. Сарматские племена сираков и аорсов принимали деятельное участие в политической жизни Боспора в I в. — об этом мы уже говорили выше. Следовательно, оба эти племени, вошедшие в состав алан, обитали неподалеку от Боспора и Таманского полуострова, иначе такая активность вряд ли была возможна. В частности, в правобережном Прикубанье, Восточном Приазовье и далее на северо-восток, вплоть до р. Маныча и Терека, жили сираки (114, с. 40–41; 115, с. 32) — один из важных компонентов в этногенезе алан.

В 1901–1902 гг. известный археолог профессор Н. И. Веселовский между кубанскими станицами Казанской и Тифлисской раскопал интереснейший могильник первых веков н. э. В литературе он получил название «Золотое кладбище» (116, с. 341–373). Это были курганы, под насыпями которых скрывались катакомбы нескольких типов, наполненные богатым, хотя и ограбленным, погребальным инвентарем. В 1905 г. тот же Н. И. Веселовский исследовал сходные сарматские подкурганные катакомбы у станицы Некрасовской (117, с, 73–75), а сравнительно недавно Е. П. Алексеевой были изучены подкурганные катакомбы у аула Учкекен (Терезе) в Карачаево-Черкесии, во многом тождественные катакомбам «Золотого кладбища» (118, с. 132). Это памятники одного круга.

Этническая принадлежность «Золотого кладбища» остается спорной: Н. В. Анфимов видит в нем местную меотскую основу, К. Ф. Смирнов считает его сармато-аланским памятником, испытавшим сильное воздействие культуры меотов. По мнению последнего, «Золотое кладбище» оставлено аланами — выходцами из прикаспийских степей, частично смешавшимися со старым меото-сиракским населением Прикубанья (38, с. 15–16). Выводы К. Ф. Смирнова поддержаны Л. Г. Нечаевой, выдвинувшей предположение о вытеснении алан со Средней Кубани в ее верховья гуннами (119, с. 138–139) и последним исследователем «Золотого кладбища» А. М. Ждановским (120, с. 38–45), Предположение Л. Г. Нечаевой неприемлемо, так как «Золотое кладбище» не доживает до конца IV в. и прекращает свое существование в III в. — видимо, в связи с теми новыми перемещениями внутри сарматского мира, о которых мы упоминали выше.

Аланская принадлежность «Золотого кладбища» представляется нам более вероятной. Тем самым мы фиксируем пребывание алан на правобережье Средней Кубани в I–III вв.

В 1934–1935 гг. в станице Даховской на Кубани была найдена серебряная чаша с греческой надписью и именем «царя Великой Армении» Пакора (161–163 гг.). Изучавшая эту чашу К. В. Тревер предполагает, что она входила в состав даров, полученных от Пакора одним из аланских вождей или попала в район Майкопа в результате очередного грабительского вторжения алан в Закавказье. Кстати, такое вторжение алан в Армению имело место в 197 г. Не исключено, что именно тогда чаша из Даховской и была захвачена аланами в виде трофея (121, с. 244–245).

Нет сомнения, что какие-то группы алан находились и в районе побережья рядом с Боспором (видимо, на Таманском полуострове). В эпоху римского императора Августа (27 г. до н. э. — 14 г. н. э.) некий боспорец Аспург был послом от Фанагории, состоял «переводчиком сарматов» и умер в Риме (50, с. 6, прим. 3). Судя по иранскому облику имени и знанию языка сарматов, этот боспорец был сарматского происхождения. В начале же III в. на Таманском полуострове существовал целый штат аланских переводчиков. Об этом нам документально повествует уникальная надпись на каменной плите, обнаруженной 12 октября 1910 г. на усадьбе казака Деценко в станице Таманской. В надписи, увенчанной знаком боспорского царя Савромата II, говорится о главном аланском переводчике Ираке (122, с. 112–114). Приведем комментарий автора публикации этого памятника В. Шкорпила: «Раз в городе, находившемся на месте теперешней Тамани, состоял в начале III в. по Р. Хр. целый штат переводчиков с особым начальником во главе, то отсюда можно вывести заключение, что аланы в это время были в самых оживленных сношениях с греческими колониями, расположенными на восточном берегу Боспора Киммерийского и что область, занятая аланами, или была весьма близка к Воспорскому царству, или может быть доходила даже до его пределов».

Рис. 9. Плита с греческой надписью 208 г. н. э., упоминающей главного аланского переводчика Ирака. Найдена в Тамани (по В. Шкорпилу)

Соседство алан с Боспором и включение их в состав оседлого населения азиатской стороны Боспорского царства признано научным фактом в современной литературе (123, с. 346); таким образом, предположения В. Шкорпила оказались весьма близки истине. Они определенно подтверждаются материалами боспорской ономастики (напр. сарматские имена Саваг, Фаиснарт, Сорак в катакомбах Боспора; 125, с. 23; 126, с. 28–31) и осетинского нартского эпоса, в котором часто упоминается Черное море и «Тамани быдыр» — равнина Тамани. В. И. Абаевым раскрыта историческая основа сказания о Хуандон-алдаре, в котором отразились боспоро-сармато-аланские отношения (124, с. 54–61). Сарматизация материальной культуры Боспора хорошо прослеживается на керамике (127, с. 247–255), а И. Т. Кругликова па этом основании пишет: «Наиболее тесные связи Пантикапея с азиатским Боспором, Кубанью и Северным Кавказом сказываются в наличии большого количества одинаковых типов керамики в Пантикапее и у кавказских племен. Это объясняется как торговлей, так и непосредственным проникновением аланских племен в Пантикапей в первые века н. э.» (128, с. 113).

Усиление иранского (сармато-аланского) элемента в этническом составе Боспорского царства признает и Я. Харматта. В этой связи он анализирует рассказ Константина Багрянородного в его труде «Об управлении государством», где сообщается о походе царя Боспора Савромата в конце III в. против римлян. Собрав войско из «припонтийских сарматов», Савромат завоевал страну лазов (Лазика — часть Западной Грузии. — В. К.) и продвинулся до р. Галис в Малой Азии. Император Диоклетиан из-за нехватки сил обратился за помощью к Херсонесу. Херсонесцы захватили Боспор и вынудили Савромата покинуть Малую Азию. Я. Харматта установил, что имя боспорского царя из династии Савроматов — Фофорс («взрослый», 129, с. 204–208). Следует полагать, что упомянутые «припонтийские сарматы» — аланы. Среди них были и аланы из азиатского Воспора, и поскольку Я. Харматта датирует набег Фофорса 90-ми годами III в., возникает вопрос: не имел ли погребенный в кургане 13 Кишпека в начале IV в. сармато-аланский воин какого-то отношения к этому походу в римские владения в Закавказье и Малой Азии, откуда он мог привезти трофейные шлем и убранство, а также типично абхазский кувшин?

На основании рассмотренных выше письменных источников и археологических данных можно сделать вывод, что кочевые и полукочевые сармато-аланские племена в первые четыре столетия нашей эры и вплоть до нашествия гуннов 372 г. составляли часть населения равнинного Предкавказья от южных районов Дагестана на востоке до Тамани и Меотиды на западе. Согласно Равеннскому анониму, аланы размещались и в нынешних Калмыцких степях до низовьев Волги. Есть археологические и письменные источники, указывающие на присутствие сармато-алан и в Северо-Западном Казахстане в районе полуострова Мангышлак и прилегающей к нему с востока территории (90; 130, с. 114–140; 131, с. 196). Мы далеки от мысли утверждать, что население этой огромной территории было сплошь аланским и что племен иной этноязыковой принадлежности здесь быть не могло. Так не могло быть в действительности, и аланы постоянно находились в состоянии регионального контактирования с аборигенными кавказскими племенами, что и объясняет процесс этнокультурной интеграции, начавшийся уже в первые века нашей эры. Сказанное в первую очередь касается предгорной зоны. С другой стороны, плотность аланского населения в разных районах Северного Кавказа была различной и исторически обусловленной конкретными причинами. Охарактеризовать эту картину расселения более детально мы пока не можем. Вновь подчеркнем главное — факт аланской политической доминации на равнинах Северного Кавказа в первых веках нашей эры. Конец ей был положен нашествием гуннов на исходе IV в.

Литература

1. Грантовский Э. А. Ранняя история иранских племен Передней Азии. М., 1970.

2. Абаев В. И. К вопросу о прародине и древнейших миграциях индоиранских народов. В кн.: Древний Восток и античный мир. Сб. статей, посвященный проф. В. И. Авдиеву. Изд. МГУ, 1972.

3. Петренко В. Г. Скифская культура на Северном Кавказе. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, 23, 1983.

4. Артамонов М. И. Киммерийцы и скифы в Азии. В кн.: Первобытная археология Сибири. Л., 1975.

5. Ильинская В. А. Скифы и Кавказ. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, 23, 1983.

6. Абрамова М. П. Кочевые ираноязычные племена Предкавказья по археологическим данным. XV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1988.

7. Попова Т. Е. Племена катакомбной культуры. Северное Причерноморье во втором тысячелетии до нашей эры. М., 1955.

8. Клейн Л. С. Откуда арии пришли в Индию? Вестник ЛГУ, № 20, вып. 4, 1980.

9. Смирнов К. Ф. Сарматские племена Северного Прикаспия. КС ИИМК, вып. XXXIV, 1950.

10. Заднепровский Ю. А. Об этнической принадлежности памятников кочевников Семиречья усуньского периода II в. до н. э. — V в. н. э. В кн.: Страны и народы Востока, вып. X. М., 1971.

11. Смирнов К. Ф. Курганы у сел Иловатка и Политотдельское Сталинградской области. МИА СССР, 60. М., 1959.

12. Барбарунов а 3. А. Некоторые проблемы истории ранних сарматов (по памятникам Южного Приуралья и Нижнего Поволжья). СА, 1989, 3.

13. Рыков П. С. Археологические раскопки курганов в урочище «Три брата» в Калмыцкой области, произведенные в 1933 и 1934 гг. СА, 1, 1936.

14. Игнатов В. Н., Скрипкин А. С. Комплексы сарматского времени из Прикубанья. СА, 1988, 3.

15. Нечаева Л. Г. Об этнической принадлежности подбойных и катакомбных погребений сарматского времени в Нижнем Поволжье и на Северном Кавказе. В кн.: Исследования по археологии СССР. Сб. статей в честь проф. М. И. Артамонова. Л., 1961.

16. Мирошина Т. В. Сарматские погребения, исследованные Ставропольской экспедицией. СА, 1986, 2.

17. Керефов Б. М. Чегемский курган-кладбище сарматского времени. В кн.: Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии, т. 2. Нальчик, 1985.

18. Абрамова М. П. Нижне-Джулатский могильник. Нальчик, 1972.

19. Абрамова М. П. Предварительные итоги исследования Подкумского могильника близ г. Кисловодска. В кн.: История и культура сарматов. Изд. Саратовского университета, 1983.

20. Абрамова М. П. Подкумский могильник. М, 1987.

21. Андреева М. В., Кореневский С. Н. Работы Ставропольской экспедиции. АО 1985 года. М., 1987.

22. Шелов Д. Б. К этнической истории Нижнего Подонья. Изветия СКНЦ ВШ, серия обществ, наук, 1974, 3.

23. Шелов Д. Б. Танаис и Нижний Дон в первые века нашей эры. М., 1972.

24. Кузнецов В. А. Зилгинское городище в Северной Осетии. В кн.: Новые материалы по археологии Центрального Кавказа. Орджоникидзе, 1986.

25. Аржанцева И. А., Деопик Д. В. Зилги — городище 1 тысячелетия н. э на стыке степи и предгорий в Северной Осетии. В кн.: Ученые записки комиссии по изучению памятников цивилизаций древнего и средневекового Востока Всесоюзной ассоциации востоковедов. М., 1989. 26. Кузнецов В. А. Археологические памятники на южной окраине г. Орджоникидзе. В кн.: Вопросы осетинской археологии и этнографии, вып. 1. Орджоникидзе, 1980.

27. Абрамова М. П. Катакомбные погребения IV–V вв. н. э. из Северной Осетии. СА, 1975, 1.

28. Мунчаев Р. М. Новые сарматские памятники Чечено-Ингушетии. СА, 1965, 2.

29. Виноградов В. Б. Сарматы Северо-Восточного Кавказа. Грозный, 1963.

30. Чеченов И. М. Археологические работы на городищах Кабардино-Балкарии в 1965 году. Ученые записки КБ НИИ, т. XXV. Нальчик, 1967.

31. Безуглов С. И., Попы лов В. П. Катакомбные погребения III–IV вв. на Нижнем Дону. СА. 1989,3.

32. Романовская М. А. Аланское погребение из Ставрополья. КСИА, вып. 186, 1986.

33. Кузнецов В. А. Аланские племена Северного Кавказа. МИА СССР № 106. М., 1962.

34. Ждановский A. M. Подкурганные катакомбы Среднего Прикубанья первых веков нашей эры. В кн.: Археолого-этнографические исследования Северного Кавказа. Краснодар, 1984.

35. Абрамова М. П. О подкурганных катакомбах первых веков н. э. на Северном Кавказе. В кн.: Конференция по археологии Северного Кавказа. XII Крупновские чтения Тезисы докладов. М., 1982.

36. Керефов Б. М. К проблеме среднеазиатско-северокавказских этнических связей в сарматское время. XIV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). Орджоникидзе, 1986.

37. Ковалевская В. Б. Кавказ и аланы. М., 1984.

38. Смирнов К. Ф. Основные пути развития меото-сарматской культуры Среднего Прикубанья. КС ИИМК, вып. XLVI, 1952.

39. Смирнов К. Ф. Сарматские катакомбные погребения Южного Приуралья — Поволжья и их отношение к катакомбам Северного Кавказа. С А, 1972, 1.

40. Виноградов В. В., Петренко В. А. Материалы погребальных памятников Среднего Притеречья о роли сарматов в этнокультурной истории Северного Кавказа. В кн.: Кочевники Азово-Каспийского междуморья. Орджоникидзе, 1983.

41. Керефов В. М. Об этнической атрибуции центральнокавказских катакомб последних веков н. э. Конференция по археологии Северного Кавказа. XII Крупновские чтения. Тезисы докладов. М., 1982.

42. Габуев Т. А. О времени прихода алан на Северный Кавказ. XIV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). Орджоникидзе, 1986.

43. Березин. Я. Б., Савенко С. Н. К вопросу о происхождении катакомб сарматского времени на Северном Кавказе. В кн.: Археология и вопросы атеизма. Грозный, 1977.

44. Абрамова М. П. К вопросу об аланской культуре Северного Кавказа. СА, 1978, 1.

45. Кругликова И. Т. Культура Боспора в позднеантичный период. В кн.: Античное общество. М., 1967.

46. Абрамова М. П. Письменные источники о кавказских аланах. IX Крупновские чтения (тезисы докладов). Элиста, 1979.

47. Гамрекели В. Н. Двалы и Двалетия в I–XV вв. н. э. Тбилиси, 1961.

48. Мошкова М. Г. К вопросу о катакомбных погребальных сооружениях как специфическом этническом определителе. В кн.: История и культура сарматов. Изд. Саратовского университета, 1983.

49. Скрипкин А. С. Проблемы расселения и этнической истории сарматов Нижнего Поволжья. В кн.: Древняя и средневековая история Нижнего Поволжья. Изд. Саратовского университета, 1986.

50. Кулаковский Ю. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899.

51. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. III. M., 1887.

52. Раев В. А. Римские импортные изделия в погребениях кочевнической знати I–III вв. н. э. на Нижнем Дону. Автореферат канд. дисс. Л., 1979.

53. Засецкая И. П. Изображение «пантеры» в сарматском искусстве. СА, 1980, 1.

54. Клейн Л. С. О характере римского импорта в богатых курганах сарматского времени на Дону. В. кн: Античный мир и археология. Саратов, 1979.

55. Капошина С. И. Связи сарматских племен Нижнего Подонья со Средиземноморьем в 1 в. до н. э. и в первые века нашей эры. В кн.: Античное общество. М., 1967.

56. Раев Б. А. Металлические сосуды кургана «Хохлач», В кн.: Проблемы археологии. Л., 1978.

57. Виноградов В. Б. Центральный и Северо-Восточный Кавказ в скифское время (VII–IV вв. до н. э.). Грозный, 1972.

58. Виноградов В. Б. К изучению взаимоотношений между аборигенами Центрального Кавказа и ираноязычными степняками в раннем железном веке. Тезисы докладов IV Крупновских чтений по археологии Кавказа. Орджоникидзе, 1974.

59. Керефов Б. М. К вопросу о сарматизации племен центральной части Северного Кавказа (1 этап). В кн.: Археология и вопросы древней истории Кабардино-Балкарии, вып. 1. Нальчик, 1980.

60. Bartolomae Chr. Altiranisches Worterbuch. Strassburg, 1904.

61. Мелетинский Е. М. Происхождение героического эпоса. М., 1963.

62. Руставели Шота. Витязь в тигровой шкуре. Перев. Г. Цагарели. М., 1937.

63. Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетинского народа. Орджоникидзе, 1980.

64. Тацит. Летопись. В. В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1949, 3.

65. Флавий Иосиф. Иудейские древности. В. В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1947, 4.

66. Гаглойти Ю. С. Аланы и вопросы этногенеза осетин. Тбилиси, 1966.

67. Тревер К. В. Очерки по истории и культуре кавказской Албании. М. — Л., 1959.

68. Манандян Я. Цель и направление подготовлявшегося Нероном кавказского похода. ВИ, 1946, 7.

69. Плиний Секунд. Естественная история. В. В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1949, 2.

70. Меликишвили Г. А. К истории древней Грузии. Тбилиси, 1959.

71. Marquart J. Jberer und Hyrcanier. «Caucasica», fasc. 8, 1931.

72. Флавий Иосиф. О войне иудейской. В. В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1947, 4.

73. Амвросий. Объяснение Евангелия от Луки. В. В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1949, 4.

74. Хоренский Моисей. История Армении. Перев. Н. О. Эмина. М., 1893.

75. Картлис Цховреба, т. 1. Под ред. С. Каухчишвили. Тбилиси, 1955 (на груз, яз., цит по Ю. С. Гаглойти, 66, с. 79).

76. Czegledy К. Kaukazusi hunok, kaukazusi avarok. (Huns et Avars du Caucase). Antik Tanulmanyok, II, Budapest, 1955.

77. Памятники армянской атиографии, вып. 1. Перев. К. С. Тер-Давтян. Ереван, 1973.

78. Лавров Д. Заметки об Осетии и осетинах. СМОМПК, вып. III. Тифлис, 1883.

79. Габриелян Р. А. Армяно-аланские отношения (I–X вв.). Ереван, 1989. 80. История халифов вардапета Гевонда. Перев. К. Патканян. Спб., 1862.

81. Из нового списка географии, приписываемой Моисею Хоренскому. Перев. К. Патканова. ЖМНП, ч. CCXXVI, Спб., 1883.

82. Гадло А. В. Этническая история Северного Кавказа IV–X вв. Изд. ЛГУ, 1979.

83. Муравьев С. Н. Заметки по исторической географии Закавказья. Плиний о населении

Кавказа. ВДИ, 1988, 1. 84. Птолемей Клавдий. Географическое руководство. В. В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1948, 2.

85. Кассий Дион. Римская история. В. В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1948, 2.

86. Арриан Флавий. Диспозиция против аланов. В; В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1948, 1.

87. Ломтатидзе Г. А. Некрополь II в. н. э. в Клдеети. Тбилиси, 1957.

88. Апакидзе A. M., Гобеджишвили Г. Ф., Каландадзе А. Н., Ломтатидзе Г. А. Мцхета. Итоги археологических исследований, 1. Тбилиси, 1958.

89. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, 1. М. — Л., 1949.

90. Харматта Я. Из истории алано-парфянских отношений. Acta Antiqua, t. XIII, Budapest, 1965.

91. Алиев Игра р. Сармато-аланы на пути в Иран. В кн.: История иранского государства и культуры. М., 1971.

92. Асланов Г. М. Материальная культура Мингечаура I–VII вв. (на основе археологии катакомбных погребений). Автореферат канд. дисс. Баку, 1963.

93. Алиев И. Г., Асланов Г. М. Племена сармато-массагето-аланского круга в Азербайджане. В кн.: Древний Восток, 2, Ереван, 1976.

94. Зенобий. Сокращение из (сборников) пословиц (Лукилла) Таррейского и Дидима, составленное в алфавитном порядке. В. В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1948, 4.

95. Трофимова Т. А. Изображение эфталитских правителей и обычай искусственной деформации черепа у населения Средней Азии в древности. В кн.: История, археология и этнография Средней Азии. М., 1968.

96. Еремян С. Т. Страна «Махелония» надписи Кааба-и-Зардушт. ВДИ, 1967, 4.

97. Заднепровский Ю. А. Сармато-аланы в Северном Иране в первых веках н. э. IV сессия по Древнему Востоку (тезисы). М., 1968.

98. Заднепровский Ю. А. Находки зеркал сарматского типа в Северном Иране. В кн.: Искусство и археология Ирана. Всесоюзная конференция 1969. М., 1971.

99. Пагирев Д. Д. Алфавитный указатель к пятиверстной карте Кавказского края, издания Кавказского Военно-Топографического отдела. Тифлис, 1913.

100. Вильчевский О. Курды. М. — Л., 1961.

101. Miller Konrad. Jtineraria Romana. Stuttgart, 1916.

102. Птолемей Клавдий. Географическое руководство. В. В. Латышев. Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и Кавказе, т. 1, вып. 1. Спб., 1893.

103. Из описания племен Стефана Византийского. Там же.

104. Кулаковский Ю. Карта Европейской Сарматии по Птолемею. Киев, 1899.

105. Raev Boris A. Roman Imports in the Lower Don Basin. Bar International Series 278, 1986.

106. Кропоткин В. В. Римские импортные изделия в Восточной Европе. САИ, Д1–27. М„1970.

107. Бетрозов Р. Ж. Курганы гуннского времени у селения Кишпек. В кн.: Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии, т. 3. Нальчик, 1987.

108. Амброз А. К. Хронология древностей Северного Кавказа. М., 1989.

109. Кузнецов В. А. Предисловие к кн.: Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии, т. 3. Нальчик, 1987.

110. Археология Венгрии. Конец II тыс. до н. э. — I тыс. н. э. М., 1986.

111. Nagu Т. Romische Prunkwaffen aus Pannonien anlasslich der Rezension eines neuen Buches. Acta Archaeologica, t. 27, Budapest, 1974.

112. Анфимов Н. В. Племена Прикубанья в сарматское время. СА, XXVIII, 1958.

113. Анфимов Н. В. Позднесарматское погребение из Прикубанья. В кн.: Археология и история Боспора. Симферополь, 1952.

114. Смирнов К. Ф. Сарматы Нижнего Поволжья и междуречья Дона и Волги в IV в. до н. э. — II в. н. э. СА,1974, 3.

115. Анфимов Н. В. К вопросу о восточной границе меотских племен и центре сиракского союза в Прикубанье. IX Крупновские чтения (тезисы докладов). Элиста, 1979.

116. Веселовский Н. И. Курганы Кубанской области в период римского владычества на Северном Кавказе. Труды XII Археологического съезда, т. 1. М., 1905.

117. OAK за 1905 г. Спб., 1908.

118. Алексеева Е. П. Памятники меотской и сармато-аланской культуры Карачаево-Черкесии. Труды КЧНИИ, вып. V. Ставрополь, 1966.

119. Нечаев а Л. Г. Могильник Алхан-Кала и катакомбные погребения сарматского времени на Северном Кавказе. Рукопись канд. дисс, архив ИА АН СССР, фонд 2, дело 1338.

1120. Ждановский А. М. Новые данные об этнической принадлежности курганов «Золотого кладбища». В кн.: Археология и вопросы этнической истории Северного Кавказа. Грозный, 1979.

121. Тревер К. В. Очерки по истории культуры древней Армении М. — Л., 1953.

122. Шкорпил В. Боспорские надписи, найденные в 1910 году. ИАК, вып. 40. Спб., 1911.

123. Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. М. — Л., 1949.

124. Абаев В. И. Сармато-боспорские отношения в отражении нартовских сказаний. СА, XXVIII, 1958.

125. Кулаковский Ю. Керченская христианская катакомба 491 года. MAP № 6. Спб., 1891.

126. Кулаковский Ю. Древности Южной России. Две керченские катакомбы с фресками. MAP № 19. Спб., 1896.

127. Кастанаян Е. Г. Сарматские сосуды из Тиритаки с ручками в виде животных. СА, XV, 1951.

128. Кругликова И. Т. О местной керамике Пантикапея и ее значении для изучения состава населения этого города. МИА СССР № 33, 1954.

129. Харматта Я. К истории Херсонеса Таврического и Боспора. В кн.: Античное общество. М., 1967.

130. Скалон К. М. О культурных связях Восточного Прикаспия в позднесарматское время. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, вып. 2. Л., 1961.

131. Калинина Т. М. Сведения ал-Хорезми о Восточной Европе и Средней Азии. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М., 1984.

Глава IV

Через Европу в Африку

Во II–IV вв. в глубинах Азии, восточнее савромато-сарматских и сако-массагетских земель, сформировалось крупное объединение тюркских племен Южной и Западной Сибири и угорских племен Приуралья во главе с тюркоязычными гуннами. В основном это были кочевые племена. Экстенсивная форма кочевого хозяйства, основанная на истощении и вытаптывании табунами пастбищ, требовала почти непрерывного кочевания — сведение пастбищ и прирост стада заставлял искать новые места для выпаса, перемещаясь на сотни километров по «великому поясу степей». Характерно, что во всех известных истории случаях движение кочевников происходило с востока на запад. Встречного движения не было (1, с. 35).

Какая-то группа гуннов, согласно Птолемею (II в. н. э.), отделилась от основного массива гуннов и достигла р. Днепр — видимо, в поисках новых пастбищ. Но массовое движение гуннов и их союзников на запад началось в 70-х годах IV в. Новые и ранее невиданные пришельцы, дикие и необузданные, произвели сильное впечатление на современников. Неустрашимо сражавшиеся на маленьких и выносливых конях, все сокрушавшие на своем пути, эти кочевники ярко описаны римским историком Аммианом Марцеллином (2, с. 301–303) и знаменитым историком готов Иорданом (3). «Превосходящими всякую меру дикости» называет гуннов Аммиан Марцеллин и далее свидетельствует: «У них никто не занимается хлебопашеством и никогда не касается сохи. Все они, не имея ни определенного места жительства, ни домашнего очага, ни законов, ни устойчивого образа жизни, кочуют по разным местам, как будто вечные беглецы, с кибитками, в которых они проводят жизнь».

Тот же Аммиан Марцеллин довольно подробно повествует об аланах. За рекой Танаисом, составляющей границу между Азией и Европой, «тянутся бесконечные степи Скифии (Азиатской Сарматии Птолемея. — В. К.), населенные аланами, получившими свое название от гор, они мало-помалу постоянными победами изнурили соседние народы и распространили на них название своей народности, подобно персам… Разделенные таким образом по обеим частям света, аланы (нет надобности перечислять теперь их разные племена), живя на далеком расстоянии одни от других, как номады, перекочевывают на огромные пространства; однако с течением времени они приняли одно имя, и теперь все вообще называются аланами за свои обычаи и дикий образ жизни и одинаковое вооружение. У них нет никаких шалашей, нет заботы о хлебопашестве, питаются они мясом и в изобилии молоком, живут в кибитках с изогнутыми покрышками из древесной коры и перевозят их по беспредельным степям… Почти все аланы высоки ростом и красивы, с умеренно белокурыми волосами; они страшны сдержанно-грозным взглядом очей, очень подвижны вследствие легкости вооружения и во всем похожи на гуннов, только с более мягким и более культурным образом жизни; с целью грабежа или охоты они доезжают до Меотийского болота и Киммерийского Боспора, даже до Армении и Мидии» (2, с. 303–305).

Рис. 10. Гуннский всадник (китайский рисунок)

Из сообщения Аммиана Марцеллина вытекает, что гунны и аланы были кочевниками, находившимися в IV в. примерно на одном уровне социально-экономического и культурного развития, которое может быть оценено как заключительный этап военной демократии. Сказанное существенно потому, что объясняет ту легкость, с которой часть алан вступила в союз с гуннами и вместе с ними двинулась дальше на запад. Движущие стимулы и цели были одни.

В 372 г. гунны форсировали Волгу и напали на алан-танаитов. «Именно гунны, вторгнувшись в земли тех аланов, которые сопредельны с гревтунгами и обыкновенно называются танаитами, многих перебили и ограбили, а остальных присоединили к себе по условиям мирного договора», — отмечает Марцеллин (2, с. 305). В 375 г. во главе с вождем Баламбером гунны перешли Дон и сокрушили племенное объединение остготов Германариха. После смерти Германариха новый царь остготов Витимир «несколько времени сопротивлялся аланам, полагаясь на других гуннов, которых он деньгами привлек на свою сторону; но после многих поражений потерял жизнь в битве, подавленный силой оружия» (2, с. 305). Остготы и вестготы отступают во Фракию, в 376 г. гунны появились на восточной границе Римской империи.

Есть основания полагать, что в 372 г. гунны разбили и подчинили не только алан-танаитов, но и нанесли удар по аланам Прикубанья и другим равнинным районам Северного Кавказа. Часть гуннской орды вторглась сквозь степи Приазовья на Таманский полуостров, переправилась через Керченский пролив и прошла огнем и мечом через европейскую часть Боспорского царства (4, с. 479), Другая часть гуннов в IV в. оказалась на территории Северного Дагестана и положила начало гуннскому царству (5, с. 181–192). Севернее и северо-западнее Дагестана степи Предкавказья оказались занятыми гуннами-савирами, в VI в. принимавшими активное участие в ирано-византийских войнах в Закавказье (подробнее об этом см. в следующей главе). По мнению И. Маркварта, древние кавказские авары были идентичны «белым» гуннам-эфталитам, с чем не согласен К. Цегледи (6, с. 139). Тем не менее гунны оставили археологические следы своего пребывания и в Центральном Предкавказье: в с. Хабаз Кабардино-Балкарской АССР в каменном склепе в 1981 г. обнаружен типичный гуннский бронзовый котел с двумя ручками (7, с. 256–258). Но характерные для гуннов погребения конца IV–V вв. с кремацией, шкурой коня и пр. в Предкавказье пока не выявлены. Возможно, что на Центральном Кавказе гунны долго не задержались и были увлечены вместе с основной их массой на Запад.

Итак, в 376 г. гунны и их союзники аланы появляются на дунайской границе Римской империи. Новая волна аланских переселенцев соединилась со старым сарматским населением Паннонии — языгами, роксоланами, сарматами — аргарагантами и лимигантами и образовала здесь значительный этнический массив. В 378 г. аланы и гунны были уже на р. Тиса, римский консул Авзоний в своих стихах мечтает о победе над новыми опасными врагами Рима (11, с. 25, прим. 3). Касаясь этих событий, американский историк Г. В. Вернадский отмечает, что аланы в гуннском нашествии играли роль авангарда (8, с. 131). Примерно тогда же на левом берегу Нижнего Дуная, согласно историку начала V в. Орозию, возникает область Алания, что подтверждает Исидор (11, с. 22–23), а р. Прут стала именоваться «Alanus fluvius» — «Аланской рекой» (8, с. 132). Как показал Ю. А. Кулаковский, Алания в этом районе нынешней Молдавии сохранялась на картах до XIII в. (11, с. 24).

Осенью 376 г. остготы и вестготы, толкаемые разразившимся голодом и гуннской опасностью, вторглись во Фракию, грабя все на своем пути. Через год у Маркианополя состоялась битва вестготов с римлянами, вестготы были разбиты и призвали на помощь остготов и алан. Последние на этот раз выступают на стороне своих недавних врагов. Римская армия во главе с императором Валентом (отсюда становится ясным, какое значение в империи придавалось вторжению объединенных сил варваров) двинулась навстречу союзникам. 9 августа 378 г. состоялось решительное сражение под Адрианополем. Римляне потерпели страшное поражение, аланская и остготская конница рассеяла ряды римлян, а вестготы изрубили римскую пехоту. Пало до 40 тысяч римских легионеров, погиб и император Валент. Конная атака план и остготов решила исход битвы, а при описании сражения А. Марцеллин упоминает военных предводителей Алафея и Сафрака, которые позже окажутся в Паннонии («Алатей же и Сафрак с остальными полчищами устремились в Паннонию», — отмечает Иордан (3, с. 94).

Разгром у Адрианополя потряс Римскую империю. Готы и аланы появились у стен Константинополя, с трудом были отбиты и поселены в Иллирии, новый император одряхлевшей империи Феодосии I ведет политику умиротворения варваров и широко привлекает их на военную службу в качестве федератов, обязанных охранять границы придунайских провинций от вторжения. Западный римский император Грациан (375–383 гг.) поселяет часть готов и алан в южной Паннонии, их вождями Иордан называет уже знакомых нам Алафея и Сафрака (3, с. 92, 94). Имя Сафрака Г. В. Вернадский считает иранским (8, с. 131); по заключению Л. Варади, Алафей был готом, Сафрак — аланом, причем последний возглавил гунно-аланскую группировку в Паннонии (9, с. 377). Заметим попутно, что Я. Харматта в своей рецензии на монографию Л. Варади не согласился с его концепцией большой роли гуннов, план и готов в качестве федератов в Паннонии конца IV в. (10, с. 362), но эти сомнения кажутся преувеличенными. Согласно Л. Варади, численно группа Сафрака не уступала группе вестготов и насчитывала до 20 тыс. воинов (9, с. 377).

Упомянутый император Грациан привлек алан к службе в римской армии, сформировал из них гвардейский отряд и включил его в нотиции — списки армии. «Пристрастие императора к этим новым варварам шло так далеко, что он появлялся пред войсками в аланском национальном вооружении и совершал походы в этом наряде. Явное пристрастие императора к своим фаворитам, которых он привлек к себе за большие деньги и всячески отмечал, навлекло на него раздражение в войсках и послужило поводом к его гибели», — пишет по этому поводу Ю. А. Кулаковский (11, с. 26–27). Но и после смерти Грациана аланский конный отряд в составе римской армии уцелел, и в начале V в. он упомянут в Notitia Dignitatum как самостоятельное подразделение при начальнике конницы комите Алан (11, с. 27; 8, с. 132). Не исключено, что эти аланы при императоре Западной Римской империи Стилихоне (395–408 гг.) участвовали в отражении вторжения германских племен в 402 и 405 гг.

Заслуживает быть упомянутой история западноримского императора Максимина, сменившего Грациана. Как отмечает Б. Бахрах, отец Максимина был гот, мать — аланка. Максимин обладал большими способностями, иступил в римскую кавалерию и служил в Британии. При поддержке римских войск в Галлии Максимин после гибели Грациана захватил престол и стал первым императором варварского происхождения (12, с. 13–14; 11, с. 27).

Аланы служили и в Восточной Римской империи. Согласно Зосиму, император Феодосии I открыл широкий доступ в свою армию варварам из-за Истра; хотя Зосим и не конкретизирует понятие этих варваров, Ю. А. Кулаковский был склонен видеть среди них и алан (11, с. 27–28). В панегирике Наката в честь императора Феодосия 391 г. говорится: «Шел под командой римских вождей и под римскими знаменами прежний враг Рима и следовал за значками, против которых прежде стоял, и став сам солдатом, наполонил города Паннонии, которые прежде он разорил вражеским опустошением. Гот, Гунн, Алан стали в ряды войск, сменялись на часах, боялись оказаться неисправными по службе» (11, с. 28; 8, с. 132). Как видим, согласно Пакату, основным районом расселения варваров была Паннония на Среднем Дунае. Придворный римский поэт Клавдий Клавдиан (умер в 404 г.) дал ценные сведения о происхождении наемников-алан: «Спускается сармат, смешавшись с даками, и смелый массагет, который для питья ранит коней с роговыми копытами, и алан, пьющий изрубленную Меотиду» (13, с. 253). Тот же Клавдиан в «Панегирике на четвертое консульство Гонория Августа» прямо говорит об аланах, «перешедших к латинским уставам» (14, с. 255). Следовательно, в представлении Клавдиана аланы, охотно воспринимавшие римский образ жизни («латинские уставы»), происходили из районов, прилегающих к Меотиде — Азовскому морю, что полностью соответствует местоположению алан-танаитов А. Марцеллина, живших по берегам Танаиса — Дона (2, с. 305), а также в северокавказских степях восточнее Меотиды.

После смерти императора Феодосия I империя окончательно разделилась на западную и восточную части. Римские войска фактически были отозваны из Паннонии, остались ограниченные гарнизоны в крепостях вдоль римского лимеса. В состав гарнизонов входило большое число варваров, среди коих могли быть и аланы. Одной из таких паннонских крепостей была Фенекпуста на берегу озера Балатон, исследуемая венгерскими археологами. По мнению К. Шаги, крепости типа Фенекпусты возникают только после 375 г. (15, с. 151). Тем не менее активность варваров в Паннонии возросла, о чем свидетельствует Евсевий Иероним: «Душа ужасается перечислить бедствия наших времен… Скифию, Фракию, Македонию, Дарданию, Фессалию, Ахайю, Эпиры, Далматию и все Паннонии опустошают, тащат, грабят гот, сармат, квад, алан, гунны, вандалы и маркоманны. Ниспровергнуты церкви, у алтарей Христовых поставлены в стойла лошади, останки мучеников вырыты из земли…» (16, с. 228).

Наряду с готами и гуннами особую роль в судьбе западных алан сыграло германское племя вандалов, упомянутое Иеронимом в одном ряду с аланами. В 335 г. вандалы были поселены императором Константином в Паннонии в качестве федератов (17, с. 41). Здесь они вступили в контакт с появившимися вслед за тем аланами. Как считал Ю. А. Кулаковский, под влиянием алан вандалы «в степных пространствах Дакии и Паннонии превратились в конный народ», т. е. стали конными воинами, что не было характерным для германцев (11, с. 32–33). Происходит сближение вандалов и алан, к их возможному союзу присоединяются свевы. В 405–406 гг. разгорается борьба правителя западной части Римской империи Стилихона (вандала по происхождению) с вождями других германских племен Атаульфом и Радагайсом. Стилихон противопоставил Радагайсу римские войска и отряды федератов под командованием Саруса (9, с. 390). Основу федератов Стилихона составляли гунны, но имя Сарус напоминает имя другого военного вождя Саросия, в VI в. возглавлявшего аланское объединение на Северном Кавказе (18, с. 321–322, 383). Б. Бахрах указывает, что вождь Сарус (Саул) был аланского происхождения (12, с. 34).

Под влиянием поражения от Стилихона в 405 г. и напором надвигавшихся с востока гуннов вандалы, аланы и свевы, объединившись, начали движение на запад. Л. Варади отмечает, что к союзникам присоединились и остготы из провинции Паннония 1 (9, с. 391). Варварское объединение, несомненно, представляло значительную массу с крупным военным потенциалом. Численность этой исходной волны переселенцев нам не известна, по Ю. А. Кулаковский уверенно пишет об «огромной массе» алан (11, с. 34) и неясных обстоятельствах разрыва алан с гуннами.

Рис. 11. Путь алан через Европу и в Африку, конец IV–V в.

31 декабря 406 г. вандалы, аланы и свевы по льду перешли Рейн, опрокинули рипуарских франков и вторглись в римскую провинцию Галлию, подвергая ее повальному грабежу. «Это является таким событием, — пишет французский историк Ф. Ло, — за которым следует дезорганизация, обескровливание, окончательная гибель Западной империи» (19, с. 71). Здесь будет кстати привести и точку зрения на описываемые события Г. В. Вернадского. Исходя из своей версии о том, что сармато-аланское племя Рухс-ас было в действительности частью древних русов и что это племя могло участвовать во вторжении в Галлию в составе аланской орды, Г. В. Вернадский писал, что «западная экспансия алан была, таким образом, первым русским вторжением в Европу» (8, с. 132). Подобные утверждения, естественно, вызывают недоумение: в IV в. русских как современной нации еще не существовало.

В Галлии аланы разделились на две части. Часть их во главе с Гоаром перешла на службу к Римской империи и, по свидетельству Олимпиодора, стала союзной бургундам, выступив вместе с королем бургундов Гюнтером в 411 г. в городе Тур (20, с. 228). Другая часть во главе с Респендиалом осталась с германцами и, по сведениям Григория Турского, спасла от окончательного истребления вандалов, потерпевших поражение от франков (11, с. 35). В том же 411 г. аланский вождь Гоар и бургундский король Гюнтер провозглашают галла Иовина императором (3, с. 297–298, прим. 484). Провозглашение состоялось в городе Могунтиаке в Бельгии, но Иовин вскоре погиб. «Дальнейшая судьба Гоара и его орды нам неизвестна», — писал Ю. А. Кулаковский (11, с. 35), но тут же предположил, что именно эта группа алан фигурирует в автобиографии Павлина Пеллы «Эвхаристикос». Павлин был римским префектом города Бордо. В 414 г. вестготы атаковали Бордо и Павлин бежал в город Базас недалеко от Бордо со своей семьей.

Рис. 12. Археологические следы алан в Галлии (по В. Бахраху)

Готы угрожают и Базасу. Павлин обращается за помощью к царю алан, в котором усматривает Гоара не только Ю. А. Кулаковский, но и Г. В. Вернадский (8, с. 132). Аланы приходят на помощь Павлину, их вооруженные воины выходят на городские стены. Готы не решаются вступать в бой и отступают, затем оставляют город и аланы.

Гипотеза Ю. А. Кулаковского и Г. В. Вернадского о Гоаре представляется вполне обоснованной. По выводам Б. Бахраха, Гоар неизменно, в течение около 40 лет, выступал как союзник Рима. Б. Бахрах приводит ранее не известный у нас письменный источник первой трети V в. — поэму «Алеция» Клавдия Мария Виктора из Марселя, упоминающий религиозные верования алан. Клавдий говорит о «примитивных» религиях и отмечает, что жертвоприношения духам предков у алан более примитивны, чем политеизм греков и римлян (12, с. 32). Б. Бахрах думает, что названные факты свидетельствуют о неприятии арианства аланами от германцев. Они хронологически могут иметь отношение к аланской группе Гоара.

После заключения мира с вестготами в 439 г. (последние заняли Южную Галлию в 412 г.) аланы получили от Аэция пустынную область Валентинуа в Нарбоннской Галлии (между городами Нарбонна и Тулуза) и осели здесь во главе с вождем Самбидой (11, с. 38; 12, с. 32). Б. Бахрах допускает, что эта группа алан передвинулась в долину р. Роны из Южной Галлии, где она находилась ранее и занимала земли между Средиземным морем и Тулузой, контролируя Via Domitia — стратегически важную дорогу в Испанию (12, с. 32). В 457 г. император Майориан, по свидетельству Сидония Апполина-рия, сформировал отряд из алан Галлии (Б. Бахрах считает, что это были аланы из Валентинуа, 12, с. 33) и двинул их против вандалов в Испанию. Аланы потерпели поражение от вандалов и под командой своего вождя Беоргора (Беогара, Беорга) двинулись из Галлии в Северную Италию. Направившийся им навстречу император Майориан был убит по пути у Тортоны, аланы вторглись в Северную Италию (12, с. 33). Западная Римская империя оказалась перед лицом серьезной опасности. Император Восточной империи Лев послал своего патриция Анфемия в Рим, «сделав его там принцепсом. Тот, прибыв туда, направил против аланов своего зятя Рекимера, мужа выдающегося и чуть ли не единственного тогда в Италии полководца. В первой же битве он нанес поражение всему множеству аланов и королю их Беоргу, перебив их и уничтожив», — пишет Иордан (3, с, 113). Упомянутая битва у Бергамо состоялась в 464 г. Часть разбитого аланского войска осталась в северной Италии, соединившись с аланами, попавшими на службу Риму в начале V в. (аланы, участвовавшие в борьбе с вандалами в 405–406 гг.).

Рис. 13. Аланские поселения (отмечены треугольником) и топонимика в районе Орлеана — Шартра (по Б. Бахраху)

Аланские поселенцы в Северной Италии, по старой традиции, становились федератами империи, обязанными за земельный надел и жалованье нести военную службу. Аланский полк Comites Alani продолжал нести свою службу в Северной Италии до 487 г., располагаясь в Равенне (12, с. 36). Судя по всему, аланы быстро романизировались, что уже в самом начале V в. было подмечено Клавдианом (аланы, «перешедшие к латинским уставам»). Список военных колоний Северной Италии, содержащийся в Notitia Dignitatum, упоминает в их числе и сарматские. Б. Бахрах обоснованно видит в них именно аланские колонии, где более раннее сарматское население смешалось с аланским (12, с. 37–38). Кроме того, II. Бахрах допускает наличие аланских групп в населении таких городов, как Поленция, Верона, Тортона, Бергамо (12, с. 39). Он же впервые собрал аланскую топонимику Северной Италии, в которой особо отметим город Аллайн — в 5 милях севернее Аосты и на пути к перевалу Сент-Бернар, имевшему большое стратегическое значение (12, с. 39).

Вернемся к аланам в Галлии. В 442 г. Аэций переместил часть алан Гоара и район Орлеана для усиления контроля над багаудами Арморики, незадолго восстававшими под руководством Тибатона (437 г.) и потерпевшими поражение. Гоар расселил алан в Орлеане и вокруг него, сделав Орлеан своей резиденцией.

В 447 г. в Арморике вновь вспыхнуло восстание, причиной чего, по мнению А. Р. Корсунского (23, с. 78), послужило непомерное налоговое бремя. Арморика отложилась от империи. Для подавления восстания Аэций направил алан Гоара, разрешив им в виде компенсации и для наказания армори-канцев подвергнуть их грабежу. Когда Гоар (в некоторых источниках; он назван Эохаром — «свирепым», 11, с. 38) вступил в Арморику, жители ее обратились за помощью к епископу Герману. Епископ вступил в переговоры с Гоаром и получил его согласие воздержаться от экзекуции при условии, что Герман получит отмену приказа Аэция. Герман срочно отправился в Равенну за прощением армориканцам, но прощения не получил, и в 448 г. Арморика была разгромлена аланами (12, с. 64–65).

Около 450 г. в районе Орлеана появляется новый аланский вождь Сангибан, в котором Б. Бахрах видит преемника одряхлевшего Гоара. Сангибан стал известен, главным образом, как активный участник знаменитой «битвы народов» на Каталаунских полях.

К середине V в. вся Паннония фактически находилась в руках гуннов, по свидетельству Иордана, в провинциях Дакии и Паннонии жили тогда гунны и разные подчиненные им племена» (3, с. 111). В Паннонии располагалась ставка гуннского хана Аттилы, ставшего после убийства его соправителя Бледы в 445 г. единоличным правителем. В 451 г. со всеми подвластными племенами, составившими огромную армию, Аттила двинулся на запад, разграбив по пути Страсбург, Мец, Вормс, Майнц. Гунны вступают в Галлию и приближаются к Орлеану, где находилась резиденция Гоара, затем Сангибана. «Сангибан, король аланов, в страхе перед будущими событиями обещает сдаться Аттиле и передать в подчинение ему галльский город Аврелиан, где он тогда стоял», — пишет Иордан (3, с. 104). Король вестготов Теодорид I и Аэций, узнав о готовящейся измене Сангибана, укрепляют город, «стерегут подозрительного Сангибана и располагают его со всем его племенем в середине между своими вспомогательными войсками»(3, с. 104).

Противники встретились на Каталаунских полях 15 июня 451 г., западнее г. Труа. Гуннской армии Аттилы противостояли объединенные силы римлян, вестготов и алан. Битва была чрезвычайно ожесточенной; по свидетельству Иордана, с обеих сторон пало 165 тысяч бойцов. Аланы Сангибана были поставлены в центре союзного войска; в середине гуннской армии «помещался Аттила с храбрейшими воинами» (3, с. 105). Судя по этой дислокации, аланы столкнулись лицом к лицу с отборной гвардией Аттилы. Гунны потерпели поражение и отступили, дальнейшее их движение на запад было остановлено, Аттила вернулся «на свои становища».

На следующий год, по Иордану, «Аттила решил подчинить своей власти ту часть аланов, которая сидела за рекой Лигером (Луара. — В. К.), чтобы, изменив после их (поражения) самый вид войны, угрожать еще ужаснее» (3, с. 111). Пройдя по каким-то иным, чем в первый поход, дорогам, «Аттила двинул войско на аланов». Но новый король вестготов Торисмуд опередил Аттилу: первым явился к аланам, объединился с ними и встретил войска Аттилы. Произошла битва «почти такая же, какая была до того на Каталаунских полях». Аттила вновь потерпел поражение и бежал «к своим местам» (3, с. 111).

Все ли в сообщении Иордана правдиво и соответствует действительности? Заметим, что в историографии высказывались на этот счет довольно скептические оценки. Так, относительно событий, связанных с «битвой народов» на Каталаунских полях, Б. Бахрах пишет: «По-видимому, проготские настроения Иордана воодушевили его сделать вестготов героями за счет враждебных им аланов» — и называет текст Иордана «предвзятым отчетом» (12, с. 66). Предвзятость Иордана американский ученый видит и в том, что в описании Каталаунской битвы Иордан поместил алан в центре союзного войска потому, что римляне и вестготы им не доверяли и боялись предательства алан, тогда как в действительности аланы Сангибана были выдвинуты на самый опасный участок битвы (12, с. 67). Следует признать, что критические замечания Б. Бахраха оправданы.

Рис. 14. Аланские поселения (отмечены треугольником) и топонимика Юго-Западной Галлии (по Б. Бахраху)

Относительно второго похода Аттилы в Галию в 452 г. Ю. А. Кулаковский высказался однозначно: «Этот второй поход Аттилы есть измышление источника Иордана для вящего прославления славы готского имени» (11, с 39, прим. 1). Е. Ч. Скржинская в целом также признает тенденциозность труда Иордана «Гетика», в котором сочетается восхваление готов и их королей с призывом «к подчинению побеждавшей в то время империи» (3, с. 57), но никаких конкретных возражений по упомянутым выше фрагментам Иордана не выдвигает.

Ссылаясь на Григория Турского, Б. Бахрах пишет о нападении вестготов во главе с Торисмудом на алан, в 453 г. Аланы были разбиты и изгнаны из Северной Аквитании, но Орлеан вестготами взят не был (12, с. 68).

В 453 г. могущественный повелитель гуннов Аттила умер.

Рис. 15. Аланские поселения (отмечены треугольником) на швейцарской границе. Точками указаны местонахождения деформированных черепов (по Б. Бахраху)

Начался распад эфемерной империи гуннов. В 454 г. в Паннонии на р. Недао произошла битва между гуннами и их бывшими союзниками гепидами. В этот раз аланы выступили на стороне гуннов, но трудно допустить, что это были аланы из Галлии. Скорее это были какие-то группы алан, оставшихся в Паннонии и на Нижнем Дунае и не ушедшие в 406 г. дальше на запад. Гунны и их союзники были разбиты. В 471 г. гунны покинули Паннонию, освободившиеся земли были переданы новым федератам: скирам, герулам, гепидам, аланам (9, с. 397). Вскоре после битвы при Недао часть алан во главе с Кандаком осела вместе с. германским племенем скиров в Малой Скифии — Добрудже и Нижней Мезии. Е. Ч. Скржинская в своих комментариях к «Гетике» имя Кандак ставит в один ряд с такими аланскими именами, как Аддак, Сафрак, Хернак, Эллак (двое последних — сыновья Аттилы; 3, с. 333, прим. 656, что говорит о популярности ирано-аланской ономастики и, соответственно, о немалой роли алан в бурных событиях V в.). Таким образом, на Балканах и Нижнем Дунае аланы фиксируются до VI в. включительно.

К концу V в. часть алан из района Орлеана стала продвигаться на запад, в бретонские районы, армориканский летописец сообщает, что Аудрен, возглавлявший бретонцев, правил также частью алан (464 г.), а в начале VI в. епископ по имени Аланус служил в городе Ле Ман (12, с. 79). В Арморике остатки алан существовали до VI в., после чего окончательно ассимилировались почти одновременно с группами алан на Нижнем Дунае.

Как было сказано выше, вторгшись в Галлию в 406 г., аланы разделились на две части. Мы еще не касались судьбы той части, которая во главе с Респендиалом осталась союзной германцам-вандалам. После столкновения с франками эта часть алан с вандалами и свевами в 409 г. двинулась через г Пиренеи в Испанию. Как пишет Г. В. Вернадский, «союзники без труда завоевали эту страну, которую в 411 г. поделили между собой» (8, с. 132). Аланам достались Лузитания и Картахена, о чем свидетельствует епископ Галисии Идаций (3, с. 296–297, прим. 473). Как считает Б. Бахрах, поселение алан и вандалов в Испании, вероятно, основывалось на принципе гостеприимства — завоеватели стали гостями римских помещиков, получая значительную часть доходов от их хозяйств. В обмен на это «гости» обязаны были защищать своих «хозяев» от других набегов и грабежей, т. е. положение, напоминающее статус федератов. Аланы и вандалы обратились к римскому императору Гонорию с просьбой о мире, признании их статуса федератов и предлагая своих заложников. Однако империя предпочла не вступать в союзнические отношения с завоевателями Испании, входившей в состав империи, и направила против них старых врагов вандалов — вестготов (12, с. 56). Вторжение вестготов состоялось в 416 г.

В течение двух лет шла ожесточенная борьба, в ходе которой вестготы теснили своих противников. Король вандалов Фредбал погиб. В 418 г. вестготы разгромили алан у Тартеса (совр. Кадис), царь алан Аддак погиб в бою. Остатки алан соединились с вандалами и продолжали борьбу, отступая все дальше на юг Пиренейского полуострова. Цари вандалов Гунерих, Гейзерих и Гелимер отныне носят титул царей вандалов и алан (11, с. 41). Теснимые вестготами вандалы и аланы в 429 г. переправляются через Гибралтарский пролив в Северную Африку. Согласно Ф. Ло, в Африку переправилось до 80 тысяч человек, из них 12–15 тысяч воинов (19, с. 88). Какая-то группа алан, по мнению Р. Груссэ, осталась в Испании, соединилась с вестготами и дала свое имя области «Гото-Алания», или Каталония (21, с. 118, ср. 3., с. 279, прим. 388).

Захватив северо-западную часть Африки (часть совр. Туниса и Алжира), Гейзерих в 435 г. заключил мирный договор с Римом. Аланы в Вандальском королевстве (последнему посвящена монография французского историка Куртуа, 22) продолжали, несмотря на относительную немногочисленность, сохранять этническую индивидуальность, на что обратил внимание Б. Бахрах (12, с. 57). Последнее, в частности, отразилось в сохранении алан в титулатуре вандальских королей «Rex Vandalorum et Alanorum». Королевство вандалов просуществовало в Северной Африке до 533 г., когда оно было завоевано византийским полководцем Велизарием, а Гелимер взят в плен и выселен в Малую Азию.

Как видим, в Африке, как и в Дакии, Галлии, Италии, остатки алан, оторвавшихся от своего основного этнического массива, сошли с исторической арены в VI в., окончательно растворившись среди окружающих и более многочисленных народов.

История алан на Западе, реконструируемая по письменным источникам, не оставляет никаких сомнений в пребывании достаточно значительных масс алан на пространстве от Нижнего Дуная до Пиренейского полуострова. Из приводившихся выше цифр, при всей их предположительности, вытекает, что речь, как правило, идет о различных группах, насчитывавших десятки тысяч человек и обладавших высоким военным потенциалом. Нет сомнений и в том, что исходной территорией движения алан на запад были равнинные пространства между Волгой и Доном и Северного Кавказа, где аланы фиксируются задолго до гуннского вторжения. Это была основная территория расселения алан в Азиатской Сарматии. Отдельные группы алан в догуннский период присутствовали в степях Северного Причерноморья, на Нижнем и Среднем Дунае (языги, роксоланы I в. н. э.). Следует полагать, что и эти группы аланского населения были втянуты в миграционные процессы эпохи «великого переселения».

Естественно думать, что, перемещаясь с гуннами и германскими племенами на запад и будучи составной частью этого потока, аланы сохраняли не только свою этническую индивидуальность, но и культурно-этнографические особенности, отражавшиеся в верованиях, обрядах, обычаях и в материальной культуре. О языческих верованиях галльских алан Гоара, по «Але-ции» Клавдия Мария Виктора, мы уже говорили. Попытаемся коснуться весьма сложного вопроса о тех археологических фактах, которые возможно вычленить из массы вещественного материала конца IV–V вв. на территории Центральной и Западной Европы и предположительно связать их с аланами. Исходные посылки: дата материала — конец IV–V вв., исторически засвидетельствованные районы пребывания алан, северопричерноморские параллели того же и более раннего времени, указывающие на восточное происхождение западных аналогов. При этом необходимо еще раз подчеркнуть огромную трудность именно аланской атрибуции тех или иных археологических материалов ввиду особой подвижности участвовавшей в переселении этнической среды, ее способствовавшей взаимным заимствованиям этно-племенной чересполосицы и мозаичности, наконец — постоянному воздействию местных кочевников. Указанные сложности привели И. Вернера к заключению, что «опыты этнического определения мало перспективны» (24, с. 1). И тем не менее такие опыты предпринимаются.

Первая серьезная попытка выделения древностей, относящихся к вестготам и аланам во время их движения на запад, была предпринята Э. Бенингером (25). Однако основное внимание автора было обращено на выделение древностей готов и рассмотрение их роли в интересующих нас событиях как главной. По мнению Э. Бенингера, аланы оказали незначительное влияние на вестготов (25, с. 120–125), что расходится с оценками, данными М. И. Ростовцевым (26, с. 237) и Б. Бахрахом (12, с. 116–119). Э. Бенингер связывал с аланами отдельные находки керамики из Северной Богемии (напр., из Дура, 25, рис. 31) и погребение в Зиммеринге (Австрия). Нами уже отмечалось некоторое сходство одного из сосудов Дура с определенными формами керамики из позднесарматских памятников Нижнего Поволжья (27, с. 90), но оно чисто формальное. Кроме того, сходные сарматские сосуды не могут быть датированы IV–V вв. и относятся к более раннему времени. Поэтому вопрос об аланской атрибуции сосуда из Дура остается по крайней мере неясным.

Весьма проблематичным остается и вопрос относительно аланской атрибуции погребения в Зиммеринге, о чем писал Э. Бенингер (25, с. 76, рис. 33–38). По предположению последнего, здесь был погребен аланский воин с вестготской керамикой.

Как видно из приведенного выше исторического очерка, большую роль в качестве плацдарма для продвижения алан на запад сыграла Паннония. Ввиду территориальной близости Паннонии к причерноморским степям именно здесь можно ожидать наиболее реальные материальные следы алан; совершенно очевидно, что чем дальше на запад они уходили, тем больше нивелировалась их традиционная культура. Этнической интерпретации археологических материалов гуннского времени Венгрии посвящена основательная монография А. Альфельди (28). Однако А. Альфельди, выделив характерные (по его мнению) черты погребального обряда и материальной культуры гуннов, прочие комплексы этого периода не попытался связать с каким-либо определенным народом, обращая внимание лишь на их кочевнический характер. Заслугой А. Альфельди является признание культуры принесенной гуннами в Паннонию и представленной, в частности, изделиями полихромного стиля, многокомпонентной по происхождению и созданной не только гуннами, но и другими народами — в том числе и аланами.

Разделяя выводы А. Альфельди, Н. Феттих признавал роль алан в оформлении культуры Паннонии периода гуннского нашествия и писал, что «среди археологических памятников мы должны искать следы алан в таких местах, где можно отменить знаки интенсивного персидского влияния» (29, с. 186). Однако попытки выявления таких следов Н. Феттих не предпринял.

В 1950 г. у города Чонград в Юго-Восточной Венгрии был открыт интересный могильник гуннского времени, опубликованный М. Пардуцем. Обряд погребения характеризуется положением стоя, сидя и на корточках, ориентировка — юг-север и запад-восток (30). Сидячие костяки группы II М. Пардуц связывает с кавказским обычаем (30, с. 386), опираясь на грунтовые могильники первых веков н. э. в Тарках и Карабудахкенте (Дагестан), хотя тут же подчеркивает: «Трудным является вопрос, какой народ был носителем этой культуры» (30, с. 389). Тем не менее погребения группы II М. Пардуц ставит в связь с присутствием «элементов из кавказской области», ссылаясь при этом на могильники Усть-Лабинский (по Н. В. Анфимову) и Гилячский (по Т. М. Минаевой). Исследователь полагает, что на старое оседлое сарматское население Венгрии наслоились новые сармато-аланские, вандальские, готские и гепидские племена (30, с. 389). М. Пардуц отмечает, что в Венгрии до сих пор нет нишевых могил, характерных для Южной России и единственным исключением является могила из Кестхей, по-видимому, аланская (30, с. 390). В заключение М. Пардуц приходит к осторожному выводу: при современном состоянии знаний в материале из Чонграда невозможно установить большую массу алан, и их присутствие может быть взвешено на основании упомянутых нишевых могил и деформированных черепов (30, с. 391).

В вещевом материале из Чонграда действительно есть отдельные элементы, демонстрирующие сарматское или сармато-кавказское влияние, например, кинжалы с вырезом у основания рукояти (аналоги концентрируются преимущественно на Северо-Западном Кавказе, например, могильник Дюрсо близ Новороссийска, сам М. Пардуц указывает их в Керчи, Феодосии, Туапсе, 30, с. 349), серьги с многогранником, керамика с зооморфными ручками и вертикальными ручками-сливами типа трубки (30, рис. 8), также возможно происходящая с Северо-Западного Кавказа и Крыма (27, с, 81). Переселение какой-то группы северокавказского населения в конце IV — начале V вв. из Прикубанья в район Чонграда вполне возможно, что исторически может быть связано с движением части гуннской орды через Нижнее Прикубанье и Фанагорию в Крым и далее в степи Северного Причерноморья. Но имеет ли этот материал Чонграда отношение к аланам?

М. Пардуц справедливо выдвинул в качестве критериев выделения аланских древностей Паннонии камерные могилы (катакомбы и подбои) и деформированные черепа, хотя и эти критерии требуют оговорок и должны рассматриваться с учетом комплексов. Кратко остановимся на указанных критериях М. Пардуца.

Насколько нам известно, до сих пор единственным камерным могильником на территории Венгрии остается могильник у города Кестхей, где открыты подбойные могилы V в. (31. с. 185–189; 32, с. 234, 237). К. Шаги отождествил эти захоронения с германцами, находившимися на службе у гуннов, тогда как М. Пардуц считал погребения Кестхея аланскими (30, с. 390). М. Пардуц ближе к истине хотя бы потому, что германцы не практиковали обряд погребения в подбоях, тогда как подбои и катакомбы (камерные могилы) были достаточно распространены у сарматских и сако-массагетских племен Северного Причерноморья, Приуралья, Средней Азии как в догуннскую, так и послегуннскую эпохи (33, с. 195–208; 34, с. 218–227; 35, с. 3–14; 36, с, 29–37; 37, с. 67–69, и т. д.). В то же время погребения в камерах-подбоях не типичны для собственно гуннов, практиковавших погребения с сожжением, конем или шкурой коня (38, с. 94; 39, с. 61–72). Мы, на основании сказанного, склонны разделить выводы М. Пардуца.

Представляется более ясным вопрос об искусственно деформированных черепах. Восточное их происхождение на территории Центральной и Западной Европы несомненно. Возникший в глубине Западной Сибири (40, с. 99–110) этот обычай быстро распространился в Средней Азии и в среде сармат-аланских племен (41, с. 18), считаясь признаком знатности и кpacoты (42, с. 680). Есть мнение о том, что деформация черепа вызывала эпилептоидные припадки с судорогами, ауреами, видениями, галлюцинациями (43, с. 45) — патологическими деформациями психики, имевшими отношение к шаманизму, в Центральной и Западной Европе в рассматриваемое время не известному. Сводки распространения деформированных черепов V в. на западе составлены И. Вернером (24, карта 9) и Т. Сулимирским (44, рис. 70). И. Вернер отмечает, что До 400 г. деформированные черепа в Западной Европе не известны (24, с. 24), и уже отсюда вытекает, что они появились здесь одновременно с движением восточных кочевников гуннов и алан на запад. Картографирование деформированных черепов, более полно выполненное И. Вернером, показывает в целом соответствие их ареала с тем маршрутом, по которому двигались и расселялись в Западной Европе аланы в их разнообразных комбинациях то с гуннами, то с германскими племенами. Первый район большой концентрации деформированных черепов мы видим на территории бывших римских провинций Паннония I, Паннония II и Норик, где пребывание алан засвидетельствовано историческими источниками прочно. За время, прошедшее после публикации труда И. Вернера, число находок увеличилось, и сейчас эта группа еще более представительна. Вторая группа расположена между средним течением Эльбы и верхним течением Везера, что могло бы соответствовать местоположению алан, вандалов и свевов перед их вторжением в Галлию в 406 г., но большинство находок датировано концом V–VI вв. и хронологически с этим вторжением не увязывается. Наконец, третья группа деформированных черепов конца V–VI вв. сосредоточена на левом берегу среднего течения Роны, что соответствует исторически засвидетельствованному поселению алан в долине Роны (область Валентинуа) в 440 г. (12, с. 33).

Характерно, что по мере продвижения на запад находки деформированных черепов становятся все моложе, и если в первой группе черепа времени Аттилы мы видим в 16 пунктах (на карте И. Вернера), то в группе второй — один, а в третьей группе — ни одного. Здесь все черепа происходят из поздних находок. Данное обстоятельство свидетельствует о продвижении носителей этого обычая с востока на запад. Обычай деформации в Западной и Центральной Европе сохраняется до VI в. и исчезает в меровингскую эпоху (25, с. 125; 24, с. 16), т. е. одновременно с. ассимиляцией алан по наблюдениям Б. Бахраха.

Разумеется, обычай искусственной деформации черепа не служит этническим показателем и был распространен у целого ряда древних народов, принимавших участие в «великом переселении». Но он практиковался и у алан, и на рассмотренном выше материале мы можем предполагать аланскую его атрибуцию, особенно применительно к третьей группе Валентинуа.

С конца IV в. на обширной территории, от степей Казахстана до Нормандии, появляются отдельные богатые мужские и женские погребения, одно время считавшиеся кладами. Последняя точка зрения вызвала возражения Г. Ф. Корзухиной, писавшей, что «кочевники никогда не зарывают вещи и виде кладов. Все комплексы, с виду имеющие сходство с кладами, найденные в степях Причерноморья и Средней Азии, при ближайшем рассмотрении оказываются одинокими богатыми кочевническими погребениями» (45, с. 68). В настоящее время принадлежность «кладов» богатым кочевническим могилам сомнений уже не вызывает, а их интерпретация как «княжеских» или погребений федератов признана.

В своей известной сводке материалов гуннской эпохи И. Вернер приводит перечень таких погребений в Западной и Центральной Европе, содержащих в инвентаре вещи северопричерноморских и восточноевропейских типов (металлические зеркала с ушком, серьги калачиковидные и с многогранником, пряжки, фибулы в виде мухи, так называемые «Zikadenfibel» и т. д.). Характерно, что во многих интересующих нас погребениях Центральной Европы найдены разбитые металлические зеркала, что является одним из элементов сармато-аланского погребального ритуала на территории Юго-Восточной Европы — ритуала, зародившегося еще в савроматскую эпоху и дожившего до V в. (46, с. 95). И этот компонент инвентаря может свидетельствовать в пользу аланской атрибуции комплексов, хотя настаивать на ней конечно, трудно. Тем не менее, укажем ряд богатых кочевнических погребений V в. в Центральной и Западной Европе, которые с необходимыми оговорками можно рассматривать как возможные аланские. Среди них знаменитое погребение в Унтерзибенбрунне, близ Вены, с богатым набором роскошных вещей, многие из которых ювелирной работы с инкрустациями (47, с. 32–66). В состав инвентаря входит и разбитое на две части (преднамеренно испорченное) металлическое зеркало, в связи с чем М. И. Ростовцев писал: «Я не вижу ни одной причины, которая бы мешала отнесению погребений Зибенбруннена сарматским женщине и ребенку» (48, с. 53). Однако, как это ни соблазнительно, выводы М. И. Ростовцева нельзя не оценивать как чрезмерно прямолинейные: сложную проблему происхождения и распространения инкрустированных украшений эпохи «великого переселения» на обширном пространстве от Боспора до Северной Африки он свел только к наследию Боспора и аланских переселенцев на запад, что встретило отрицательные оценки со стороны А. К. Амброза (49, с. 17). В европейской научной литературе погребение из Унтерзибенбрунна интерпретируется по-разному: его считают германским (50, с. 29; в полихромной фибуле действительно заметны древнегерманские традиции; кроме того, А. К. Амброз замечает, что «сарматы IV в. вообще не знали двупластинчатых фибул, следовательно и ушедшие на запад аланы не могли ввести эту моду, они лишь спорадически заимствовали ее от других народов», 51, с. 39), оставленным гуннами (24, с. 91) или федератами, разбогатевшими на римской службе в первой половине V в. (52, с. 55–59). Однако Я. Тейрал, возражающий гуннской атрибуции И. Вернера, указывает, что среди римских федератов были и сарматы, а аланы играли важную роль (52, с. 59).

Таким образом, четкого этнического определения могилы V в. в Унтерзибенбрунне достичь не удается, несмотря на длительное изучение этого памятника.

Интересно женское погребение V в. из Регёй в Венгрии, опубликованное Г. Месарошем (53, с. 66–91). В инвентаре две роскошные серебряные фибулы, покрытые золотой пластиной с цветными инкрустациями, прекрасной работы кувшин с горлом в виде головы птицы, позолоченная поясная пряжка, золотые нашивки на платье в виде буквы «М» (такие же в Унтерзибенбрунне), стеклянный кубок с налепами. Череп женщины искусственно деформирован в соответствии с восточным обычаем, но две фибулы на плечах и пряжка на поясе указывают на готские традиции (54, с. 131–165). Г. Месарош погребение в Регёй этнически пытается связывать с племенами, переселившимися в Паннонию с востока, возможно с федератами, среди которых были и аланы Сафрака. Но это лишь осторожное предположение. Ф. Бирбрауер приводит аналогичные готские погребения, в том числе из Суук-Су в Крыму, Хохфельдена в Лотарингии и Дуратона в Испании (54, с. 139, рис. 5). К готским погребениям относят комплекс из Регёй и авторы «Археологии Венгрии», но здесь же отмечают, что аналогичный черно-глиняный кувшин V в. был найден в Озоруково Кабардино-Балкарской ССР — территории, где в то время расселялись аланы (55, с. 294). Я не знаю, какой именно кувшин из Озоруково имеют в виду авторы, но невозможность однозначной этнической атрибуции и в данном случае выступает отчетливо.

Я. Тейрал писал о распространении вещей типа Унтерзибенбрунна по Европе и Северной Африке до Карфагена (52, с. 12). В этой связи возникает частный вопрос о распространении на Западе так называемого «полихромного стиля», связанного с эффектной цветной (чаще красной) инкрустацией по золотому фону. Именно изделия полихромного стиля имел в виду М. И. Ростовцев, когда обосновывал свою теорию «беспороцентризма» и. алан — разносчиков этого стиля по всей Европе. Видимо, под воздействием взглядов М. И. Ростовцева, бывшего тогда одним из крупнейших авторитетов в археологии, О. М. Дальтон сравнивал «готские» древности из Керчи, проданные А. Л. Бертье-Делагардом Британскому музею, с произведениями более позднего меровингского стиля и доказывал их полную тождественность (56, с. 145). На фоне этих построений Г. Кюнн пришел к выводу, что фибулы типа «муха» (или цикада) в Европу были занесены сарматами вместе с готами (57, с. 85–106), чему возражает Б. Аррениус (58, с. 15–16), хотя такая возможность вполне реальна.

Однако О. М. Дальтон не обратил внимания на заключение М. И. Ростовцева о том, что полихромный стиль «стал стилем хозяев, господствующего класса населения, стилем княжеских и королевских дворов, стилем Ген-зериха, Теодориха, Аттилы» (48, с. 65). Тем самым М. И. Ростовцев признал изделия полихромного стиля принадлежащими степной аристократии не только сармато-алан, но также готов и гуннов, что признано и современными исследователями древностей эпохи «великого переселения» (59, с. 53; 60, с. 7). Лишь часть украшений полихромного стиля производилась в мастерских Боспора и отсюда в гуннскую эпоху распространялась на восток и на запад при посредстве постоянно передвигавшихся кочевников (И. Вернер считает даже, что центр гуннских кочевий в начале V в. находился в районе Боспора; 24, с. 95). Среди этих кочевников, безусловно, находились и аланские группы.

Настоящим же центром производства импозантных изделий полихромного стиля стало Среднее Подунавье, где располагалась ставка Аттилы и центр его эфемерного государства. По этому поводу А. К. Амброз писал: «Народы, передвигавшиеся к западу на рубеже IV–V вв., не принесли с собой развитого стиля типа Госпитальной улицы (могильник в г. Керчь. — В. К.) и Унтерзибенбрунна, а только отдельные элементы будущего стиля. На Дунае эти элементы подверглись переработке и постепенно слились в единый сплав новой археологической культуры, принадлежавшей верхушке гуннского объединения. На Боспор, на Волгу, на Кавказ, а также в Западную и Северную Европу этот стиль распространялся из Среднего Подунавья как «гуннская мода» (49, с. 132–133). Отсюда следует вывод, что «нет оснований считать вещи с инкрустацией догуннскими и занесенными на запад беглецами аланами или готами, заимствовавшими их на Боспоре» (49, с. 146).

Трудно полностью согласиться с приведенными выводами А. К. Амброза. Если западноевропейские вещи с инкрустацией (см, напр., 58, 61) действительно не относятся к догуннскому времени и они действительно не были заимствованы аланами и готами на Боспоре, то кто, кроме алан и готов мог занести их в V в. в Западную Европу из Паннонии? «Гуннская мода» стала популярной в период Аттилы, и ее распространение могло не зависеть от массовых миграций, но в первые десятилетия V в. носителями и распространителями полихромного стиля, возникшего задолго до появления гуннов в Северном Причерноморье, равно обычая искусственной деформации черепов и ритуала разбивания погребальных зеркал, были скорее всего аланы и готы. Конечно, вычленить узко аланское наследие здесь невозможно и мы можем говорить только о разноэтничной социальной верхушке этих племен, вторгшихся в Галлию, Северную Италию и Испанию в первой половине V в. В этом я солидарен с И. Вернером (24, с. 91).

Рис. 16. Пленные аланы. Резьба по слоновой кости на консульском диптихе конца IV — начале V в. Гальберштадский собор. Германия (по В. Вегенеру)

В свете сказанного вновь обратим внимание на женское погребение V в. в Эране (Нормандия: 62, с. 78; 63, с. 295–304). Здесь мы видим две богато инкрустированные золотые фибулы типа Унтерзибенбрунна и золотые нашивки на платье в виде буквы «М», что также отмечено в Унтерзибенбрунне и Регёй. Золотые украшения Эрана могли лопасть сюда, по Э. Салену, во время похода алан, вандалов и свевов в 407. Но поскольку Унтерзибенбрунн датируется первыми десятилетиями V в. (52 с. 1»), дату могилы в Эране следует несколько отодвинуть — к середине V в., что соответствует времени появления алан на Бретани и в соседней Нормандии по письменным источникам.

На территории Северной Франции есть и другие находки вещей средне-дунайского происхождения. В частности, это фибула в виде мухи, найденная в Берепере (бассейн Роны), датированная Э. Саленом первой половиной V в и связанная им с аланами (63, с. 307). Выше мы уже отмечали северо-причерноморское происхождение фибул-«мух», поэтому связь данной фибулы с аланами остается вполне вероятной, хотя и не доказанной. Сложный вопрос о пластинчатых фибулах был рассмотрен нами в статье об аланах на Западе (27, с. 92). В 1930 г. Л. Франше сделал попытку отождествить с аланами некоторые бронзовые предметы, в основном пряжки, происходящие из долины Луары. Л. Франше отнес эти предметы к V в. и подчеркнул, что «аланы занимали весь запад старой Орлеанской провинции по правую сторону Луары, немного иногда захватывая левый берег» (64, с. 71). Местонахождение вещей действительно совпадает с ареалом алан и районе Орлеана, и это соблазнило В. Бахраха использовать выводы Л. Франше в своей книге (12, с. 112, рис. 9), но Б. Бахрах не учел возражения Г. Цейсса и Э. Салена: первый датировал вещи VII в. (65, с. 147–148), а иторой установил их местное происхождение (63, с. 312–318). Таким образом, попытка Л. Франше оказалась неудачной. В то же время Э. Сален, касаясь вещей северопричерноморского и паннонского происхождения на территории Франции, ставит их в связь с движением алан в начале V в. из Паннонии через Северную Францию в Испанию (63, с. 295–296; 66, с. 77–78).

Если выявление археологических следов алан на территории Франции чрезвычайно затруднено и не выходит пока за рамки осторожных допущений, то на территории Пиренейского полуострова выявление таких следов еще труднее. Прежде всего это погребение из Бейя в Южной Португалии, давшее науке меч с навершием рукояти с вставкой и две золотые пряжки, инкрустированные гранатовыми вставками (67, с. 206–207). Н. Оберг и К. Раддац (68, с. 150) уверенно приписывают этот комплекс вестготам, могильники которых на Пиренейском полуострове действительно известны (09–70). Но находки в Бейя с не меньшими основаниями можно считать нланскими — аналогичные хоботковые пряжки в конце IV–V вв. были широко распространены в Северном Причерноморье.

В заключение коснемся находок в Северной Африке. Это богатый инвентарь из саркофага в Кудьят-Затер (Карфаген) с золотым колье, двумя пластинчатыми фибулами полихромного стиля, фибулой с подвязной ножкой, тремя перстнями, золотой инкрустированной пряжкой, 169 золотыми бляшками от одежды. Опубликовавший этот материал М. И. Ростовцев датировал его концом IV–V вв., сравнивал с находками из Эрана и Керчи и предложил гипотезу об аланской принадлежности погребения в Кудьят-Затер (48, с. 54–57, рис. 23–24). Присутствие полихромного стиля впечатляет, но датировка комплекса подверглась уточнению. Я. Тейрал покапал, что комплекс из Кудьят-Затер датируется VI в. (52, с. 59).

Не менее осторожно следует подходить и к золотым вещам из языческого храма Тубурбо-Майюс в Карфагене (48, с. 56–57). И здесь возможны некоторые параллели с Северным Причерноморьем, что в свое время побудило автора этих строк и В. К. Пудовина посчитать, что вещи из Тубурбо-Майюс «попали в Северную Африку в связи с переселением туда вандалов и алан из Испании в 429 г.» (27, с. 95). Сейчас я не берусь это утверждать, так как дата комплекса остается неясной и он требует специального изучения.

Причины огромных трудностей, стоящих перед исследователем, понятны. Чем дальше уходили на запад аланы, тем больше утрачивались и нивелировались те специфические черты их материальной культуры, которые могут быть для нас своего рода индикаторами. По Р. Хахманну, никогда не наблюдается полного переноса всего комплекса культуры на новую территорию, и поэтому археологически переселение не может быть доказано, оно может лишь предполагаться (71, с. 84). Поэтому однозначно опознать следы алан в культурах Франции, Испании, Португалии, Африки V–VI вв. мы не можем и пребываем в области более или менее допустимых гипотез.

Обитание наших соотечественников — алан на Западе, их поход через всю Европу в Африку, их военно-политическая активность в тех далеких краях — одна из интересных страниц отечественной историй. На закате Римской империи аланы сыграли немалую роль в ее дальнейшей судьбе, ибо признано, что аланы здесь не только отличились в римских войсках, но и внесли свой вклад в этногенез современного итальянского народа (72, с. 158). Аланские элементы бесспорны в топонимике Франции; будучи на ее территории довольно долгое время, аланы, по признанию Б. Бахраха, оказали положительное влияние на развитие военного дела Западной Европы, особенно на тактику конного боя. Вместе с германскими племенами аланы активно участвовали в распространении по Европе полихромного стиля и «гуннской моды», сформировавшейся в Паннонии, где большие массы алан находились длительное время. Как пишет Б. Бахрах, аланы были единственным негерманским народом, имевшим в эпоху «великого переселения» значительные поселения в Западной Европе. Все это прочно связывает историю алан с европейской и мировой историей.

Литература

1. Нечаева Л. Г. О переселении кочевников из Азии в Юго-Восточную Европу. X Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). М., 1980.

2. Марцеллин Аммиан. Истории. В. В. Латышев. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1949, 3.

3. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960.

4. Гайдукевич В. Ф. Воспорское царство. М. — Л., 1949.

5. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.

6. Czegledy К. Kaukazusi nunok, kaukazusl avarok. Antlk Tanulmanyok II, Budapest, 1955.

7. Ватчаев В. М. Гуннский котел из селения Хабаз. СА, 1984, 1.

8. Vernadsky G е о г g e. Ancient Russia. New Hawen, 1944.

9. Varady Laszlo. Das Letzte Jahrhundert Pannoniens (376–476). Budapest, 1969.

10. Harmatta J. The last century of Pannonia. Acta antiqua, t. XVIII, fasc. 3–4, Budapest, 1970.

11. Кулаковский Ю. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899.

12. Bachrach Bernard S. A History of the Alans in the West. University of Minnesota press. Minneapolis, 1973.

13. Клавдиан Клавдий. На Руфина книга 1. ВДИ, 1949, 4.

14. Клавдиан Клавдий. Панегирик на четвертое консульство Гонория Августа. ВДИ, 1949, 4.

15. Sagi К. Das Problem der pannonischen Romanisation im Spelgel der volkerwanderungs-zeitlichen Geschichte von Fenekpuszta. Acta antiqua, t. XVIII, fasc. 1–2, Budapest, 1970.

16. Иероним Евсевий. Письма. ВДИ, 1949, 4.

17. Diсulescu С. С. Die Wandalen und die Goten in Ungarn und Rumanien. Leipzig, 1923.

18. Византийские историки. Перев. С. Дестуниса. Спб, 1860.

19. Lot F. Les invasions germaniques. Paris, 1935.

20. Gregoire H. Ou en est la question des Nibelungen? Byzantion, t. X, Bruxelles, 1935.

21. Grousset R. L'Empire des Steppes. Paris, 1948.

22. Courtois Chr. Les vandales et I'Afrique. Paris, 1955.

23. Корсунский А. Р. Движение багаудов. ВДИ, 1957,4.

24. Werner G. Beitrage zur Archaologie des Attila-Reich. Munshen, 1956.

25. Beninger E. Die westgotisch-alanische Zug nach Mitteleuropa. Leipzig, 1931.

26. Rostovtzeff M. J. Iranians and Greek in South Russia. Oxford, 1922.

27. Кузнецове. А., Пудовин В. К. Аланы в Западной Европе в эпоху «великого переселения народов». СА, 1961, 2.

28. Аlfоldi A. Funde aus der Hunnenzeit und ihre ethnische Sonderung. Archaeologia Hungarica, t. IX, Budapest, 1932.

29. Fetti ch N. La trouvaille de tombe princiere Hunnique a Szeged-Nagyszeksos. Archaeologia Hungarica, T. XXXII, Budapest, 1953.

30. Parducz M. Archaologische Beitrage zur Geschichte der Hunnenzeit in Ungarn. Acta Archaelogica, t. XI, fasc. 1–4, Budapest, 1959.

31. Sagi K. Hunkori sir Kesthelyen. Archaelogiai Ertesito, t. 82, 2, Budapest, 1955.

32. Harmatta J. Problem de la determination et de I'appreciation historique du material archeologique. Conference archeologique de I'Akademie Hongroise des schiences. Budapest, 1955.

33. Мелюкова А. И. Сарматское погребение из кургана у с. Олонешты. СА, 1962, 1.

34. Железчиков В. Ф., Криге'р В. А. Катакомбные захоронения Уральской области. СА, 1978, 4.

35. Сорокине. С. О датировке и толковании Кенкольского могильника. КС ИИМК, вып. 64, 1956.

36. Литвинский Б. А. Джунский могильник и некоторые аспекты кангюйской проблемы. СА, 1967, 2.

37. Максимов Е. К. Позднейшие сармато-аланские погребения V–VIII вв. на территории Нижнего Поволжья. В кн.: Труды Саратовского обл. музея краеведения, вып. 1. Саратов, 1956.

38. Засецкая И. П. О роли гуннов в формировании культуры южнорусских степей конца IV–V века нашей эры. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, 18, 1977.

39. Засецкая И. П. Особенности погребального обряда гуннской эпохи на территории степей Нижнего Поволжья и Северного Причерноморья. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, 13, 1971.

40. Дремов В. А. Обычай искусственного деформирования головы у древних племен Западной Сибири и его происхождение. Проблемы археологии и этнографии, вып. 1. изд. ЛГУ, 1977.

41. Кузнецов В. А. Очерки истории алан. Орджоникидзе, 1984.

42. Istoria Romaniei, I. Ed. Academiei Republicii Populare Romane, 1960.

43. Бобин В. В. Искусственно деформированные черепа, найденные при раскопках в Крыму. В кн.: Труды кафедр нормальной анатомии и гистологии с эмбриологией Крымского гос. мединститута. Симферополь, 1957.

44. Sulimirski T. The Sarmatians. London, 1970.

45. Корзухина Г. Ф. К истории Среднего Поднепровья. СА, XXII, 1954.

46. Хазанов A. M. Религиозно-магическое понимание зеркал у сарматов. СЭ, 1964, 3.

47. Кubitsсhek W. Grabfunde in Untersiebenbrunn. «Jahrbuch fur Altertumskunde», Bd. V, Heft 1–3, Wien, 1911.

48. Rostovtzeff M. Une trouvaille de I'epoque greco-sarmate de Kertch. Monuments et memoires publies par I'Academie des inscriptions et belles-lettres. Pondation E. Piot, v. 2, Paris, 1923.

49. Амброз А. К. Хронология раннесредневековых древностей Восточной Европы V–IX вв. Докт. дисс. М., 1973, Архив ИА АН СССР, Р-2, дело № 2142.

50. Noll R. Kunst der Romerzeit in Osterreich. Salzburg. 1949.

51. Амброз А. Н. Хронология древностей Северного Кавказа. М., 1989.

52. Теiгаl J. Mahren im 5. Jahrhundert. Die Stellung des Grabes XXXII aus Smolin im Rahmeni der donaulandischen Entwicklung zu Beginn der Volkerwanderungszeit. Praha, 1973.

53. Meszaros G. A regolyi korai nepvandorlaskori fejedelmi sir. Archaelogiai Ertesito, 97, 1970.

54. Bierbrauer V. Zu den Vorkommen ostgotischer Bugelfibeln in Raetia II. Bayerische Vorgeschichtsblatter, 36, Heft I, 1971.

55. Археология Венгрии. Конец II тысячелетия до н. э. — I тысячелетие н. э. М., 1986.

56. Dаltоn О. М. Sarmatian Ornaments fron Kertch in Britisch Museum, compared with Anglo-Saxon and Merovingian ornaments in the same collection. «The Antiquaries Journal», vol. VI, № 3, 1924.

57. Kunn H. Die Zikadenfibeln der Volkerwanderungszeit, JPEK, 10, 1935.

58. Arrenius B. Granatschmick und Gemmen aus nordischen Funden des frihen Mittelalters. Stockholm, 1971.

59. Засецкая И. П. Полихррмные изделия гуннского времени из погребений Нижнего Поволжья. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, 10, 1968.

60. Засецкая И. П. Золотые украшения гуннской эпохи. Л., 1975.

61. Werner J. Eine ostgotische prunkschnale von Koln-Severinstor. «Kolner Jahrbuch fur vorund fruhgeschichte», Bd. 3, Koln, 1958.

62. Salin E. La Haute Moyen-Age en Lorraine. Paris, 1979.

63. Salin E. La civilisation merovingienne d'apres les sepultures, les textes et le laboratoire, t. I, Paris, 1949.

64. Franchet L. Une Colonie Scitho-Alaine en Orleanais au Ve siecle. Les bronzes Caucasiens du Vendomois. Revue Scientifique, № 3–4, 1930.

65. Zeiss H. Die Germanischen Grabfunde der fruhen Mittelalters zwischen mitteler Seine und Loire-Mundung. Berlin, 1942.

66. Salin E. Le Haute Moyen-Age en Lorraine. Paris, 1939.

67. Aberg N. Die Franken und Westgoten in der Volkerwanderungszeit. Uppsala, 1922.

68. Raddatz K. Das Volkerwanderungszeitliche Kriegergrab von Beja, Sudportugal. Jahrbuch des Romisch-Germanischen Zentralmuseums Mainz, 6, Jahrgang, Mainz, 1960.

69. Zeiss H. Die Grabfunde aus dem Spanischen Westgotenreich. Berlin und Leipzig, 1934.

70. Molinero Perez A. La necropolis visigoda de Duraton (Segovia). Madrid, 1948.

71. Щукин М. Б. Современное состояние готской проблемы и Черняховская культура. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, 18, 1977.

72. Вайнштейн О. Этническая основа так называемых государств Одоакра и Теодориха. «Историк-марксист», кн. 6, 1938.

Глава V

Между Ираном и Византией

Пятый век — время «великого переселения» и крупных миграций целых племенных объединений, продолжавшихся и позже, слабо освещен источниками (в том числе и археологическими) и пока остается достаточно «темным» периодом в истории Северного Кавказа. Относительно алан обратим внимание на главное: к V в. они в глазах древних писателей были уже не только народом северокавказским, но и какая-то часть Кавказских гор стала называться горами Алан. В главе III мы касались этого сюжета; здесь напомним, что Ю. А. Кулаковский вряд ли был прав, отождествляя горы Алан Птолемея с Донецким кряжем. Как в свое время отмечал К. Мюлленгофф, многие племенные наименования, локализованные Птолемеем за Доном и Волгой, в действительности относятся к Кавказу (1, с. 97 сл.). Видимо, горы Алан Птолемея следует искать на Северном Кавказе, но вряд ли во II в. это мог быть Кавказский хребет. Скорее всего, птолемеевские горы Алан следует отождествить со Ставропольской возвышенностью.

Более определенно высказывается автор V в. Стефан Византийский: «Алан-гора Сарматии» (2, с. 253). Речь идет, безусловно, о Сарматии Азиатской, ибо здесь же говорится об Албании около восточных Иверов, т. е. о Кавказе. Еще один римский писатель начала V в. Маркиан сообщает любопытные данные, не подвергавшиеся критическому анализу и попытке осмысления: «Река же Рудон течет из Аланской горы; у этой горы и вообще в этой области живет на широком пространстве народ алан-сармат, в земле которых находятся истоки реки Борисфена, впадающей в Понт. Землю по Борисфену за аланами населяют так называемые «европейские хуны» (3, с. 279). «Алан-гора Сарматии» и «Аланская гора» (или горы. — В. К.) Стефана Византийского и Маркиана — это уже явно Кавказские горы в их срединной части. Наиболее ценно и информативно свидетельство Маркиана о реке Рудон, вытекающей из Аланской горы, ибо термин «Рудон» может быть филологически осмыслен как первоначальное «Арудон», с последующим отпадением (в источнике) гласной «а». В таком случае имеем дело с реальной рекой Ардон, действительно вытекающей из глубины Кавказских гор по Алагирскому ущелью и впадающей в Борисфен — Терек, изливающийся не в Понт (Черное море. — В. К.), а в Каспий. Обитание народа алан-сармат на «широком пространстве», прилегающем к Аланским горам, — в Предкавказье — факт установленный, о нем мы говорили в главе III.

Гуннское нашествие конца IV в. имело огромное значение для последующей истории не только Северного Кавказа, но и всей Юго-Восточной Европы. Длившаяся много веков доминация древних иранцев в среднеазиатских, прикаспийских, северокавказских, причерноморских степях закончилась. «Великий пояс степей» перешел в руки кочевников — тюрок. Островки древних иранцев уцелели лишь на периферии этого «великого пояса» в Средней Азии, на севере Поволжья в зоне лесостепи, в южной части Крыма; наиболее значительный их массив сохранился на территории Северного Кавказа, отделенной от степи Кубанью и Тереком. Видимо, сюда был направлен основной аланский миграционный поток с севера, и плотность населения с V — начала VI вв. стала быстро увеличиваться за счет притока алан-танаитов и алан Средней Азии. Смена ареалов обитания и новые природные условия не обеспечивали дальнейшее ведение скотоводческого хозяйства и побуждали вчерашних кочевников оседать на землю и переходить к новой хозяйственной системе, сочетавшей скотоводство с оседлым земледелием (4, с. 61). Археологически эти процессы представлены множеством аланских городищ предгорной равнины, имеющих зачастую мощные культурные слои от первых веков нашей эры до предмонгольского времени. Городища сопровождаются обширными катакомбными и грунтовыми могильниками; после гуннского нашествия погребальный обряд аланского населения стабилизируется и нивелируется, катакомба с дромосом, ориентированным перпендикулярно камере, становится преобладающей и характерной. Сходное нивелирование и стандартизация наблюдаются и в некоторых особенностях материальной культуры (напр. керамики) на всей территории. Все это косвенно свидетельствует о происходящих процессах сближения разных этнокультурных групп — не только сармато-аланских, но и аборигенных.

В закубанских и затеречных степях хозяйничали кочевники — тюрки, оставшиеся на Северном Кавказе после ухода основной массы гуннских орд на Запад. Видимо, за счет притока новых контингентов кочевников с севера и северо-востока в VI в. военно-политический вес ранних тюрок в северокавказских степях сильно возрос, на Северо-Восточном Кавказе наряду с уже упоминавшимся гуннским царством в Дагестане (возможно, оставившим свои следы в местной топонимике, 5, с. 171–176), складывается племенное объединение гуннов-савир, на Северо-Западном — утигуро-болгарское объединение. Оказавшись в непосредственном соседстве, аланы вступают в контакты с болгарами и савирами, начинается период длительного взаимодействия. Чутким индикатором в таких случаях является язык. В осетинском зарегистрированы сотни тюркизмов, «они пронизывают все сферы лексики, начиная от бытовых и хозяйственных понятий…, уже теперь можно сказать, что в заимствованной лексике осетинского языка тюркский элемент занимает первое место» (6, с. 23). Разумеется, подобная картина не случайна, в ней — история вековых связей алан с тюркскими народами, начавшаяся в V–VI вв. Влияния были взаимными: в именник болгарских ханов VII в. проникли такие иранские имена, как Аспарух, Безмер, Гостун, Кардам, Кубрат, Омуртаг, Охшин (7, с. 247). Болгары Северо-Западного Кавказа вошли в осетинский нартский эпос под этнонимом «агуры», причем в эпосе они неизменно изображаются как многочисленное войско врагов (8, с. 103–104).

Объединение гуннов-савиров соседило с восточной частью алан. Римский историк VI в. Прокопий Кесарийский помещает савиров близ алан и около Кавказских гор; «племя это очень многочисленное, разделенное, как полагается, на много самостоятельных колен, их начальники издревле вели дружбу: одни — с императором ромеев, другие — с персидским царем» (9, с. 407). В. В. Бартольд связывал сабиров с более поздними хазарами (10, с. 671), а современный исследователь А. В. Гадло делает вывод о протяженности их этнической территории, которая с одной стороны соприкасалась с владениями Ирана, а с другой — приближалась к областям, связанным с Византией, в то же время находясь в соседстве с территорией алан (11, с. 86–87). О кочевом и воинственном образе жизни савиров, наряду с Прокопием Кесарийским, свидетельствует сирийский автор VI в. Захарий Ритор, перечисляющий 13 народов и среди них — сабир, «живущих в палатках, существующих мясом скота и рыб, дикими зверьми и оружием» (12, с. 165). К сожалению, археологические памятники гуннов-сабиров в степях Предкавказья до сих пор не выделены, и мы затрудняемся объективно судить об их культуре, территории расселения и т. п. В этом отражается не только очень слабая археологическая изученность степей Западного Прикаспия и Ставрополья, но и неудовлетворительная разработка истории ранних тюрок Северного Кавказа вообще (13). В частности, остается не достаточно ясным время наиболее раннего проникновения гуннских групп в Предкавказье: возможно, оно имело место до начала массового вторжения гуннов в Восточную Европу.

В некоторых армянских источниках аланы выступают вместе с гуннами — вероятно, в качестве их союзников. В середине IV в., по сообщению армянского писателя Фавста Бузанда, аланы и гунны участвуют в армии царя Армении Аршака II (345–368 гг.; 14, с. 113). В другом месте своего труда Фавст Бузанд рассказывает о нашествии царя маскутов Санесана на Армению в первой половине IV в. Полководец Великой Армении Ваче под Вагаршапатом настигает и громит разношерстное войско Санесана; армяне «громили войска аланов и мазкутов, и гуннов, и других племен…» (14, с. 16). Как видим, в обоих случаях аланы и гунны источником названы рядом и действуют совместно. Следует полагать, что имеются в виду гунны, представлявшие гуннское царство в Дагестане.

Около 448 г., по свидетельству Приска Панийского, вследствие разразившегося в Скифии (Северном Причерноморье. — В. К.) голода огромные орды гуннов форсировали Кавказский хребет и вторглись в страны Передней Азии. Предводительствовали гуннами Васих и Курсих (15, с. 62). По словам латинского писателя и современника этих событий Иеронима, «от далекого Меотиса, земли ледяного Танаиса и страшного народа массагетов где в Кавказских ущельях Александр дверью запер дикие народы, вырвалась орда гуннов…» (12, с. 40). Гунны захватили огромное число пленных и богатые трофеи; «Аравия, Финикия, Палестина и Египет были пленены страхом». Латинский поэт Клавдий Клавдиан указывает, что гунны «прошли по нежданному пути через Каспийские ворота и армянские снега…» (16, с. 254), то есть Кавказский хребет они пересекли через Дарьяльское ущелье (со времени римских походов Корбулона Дарьяльский проход стали называть Каспийскими воротами, 16, с. 613–614). Это те «ворота алан», через которые гунны прошли в 368–371 гг., призванные на помощь против армян шахиншахом Шапуром II (16, с. 612). Само собой разумеется, что переход через Дарьял в 395 г. для гуннов был невозможен без ведома контролировавших этот проход алан. Вполне возможно, что как военные союзники аланы не только пропустили гуннов через свои земли на юг, но и приняли непосредственное участие во вторжении. Н. В. Пигулевская полагает, что в нашествии гуннов под предводительством Васиха и Курсиха главную роль играли смешанные группы «скифов» и гуннов (17, с. 79).

Таким образом, начатые в I в. н. э. военные походы в богатые оседло-земледельческие страны Закавказья и Переднего Востока с успехом продолжались и позже, судя по всему — в сотрудничестве с тюрколзычными гуннскими племенами, в IV–VI вв. широко расселившимися на Северном Кавказе. Безусловно, эти грабительские вторжения сыграли немалую роль во внутреннем социально-экономическом развитии алан: угон массы пленных, превращаемых в бесплатную рабочую силу в качестве рабов, захват трофеев в виде скота и материальных ценностей должны были стимулировать ускоренную имущественную и социальную дифференциацию, характерную для завершающей стадии эпохи «военной демократии». Эти глубокие для северокавказских обществ последствия их нашествий на юг мы не можем игнорировать.

С другой стороны, столь частые и опустошительные набеги алан и гуннов, потрясавшие ближневосточный мир, со всей остротой ставили перед ним вопрос о необходимости создания эффективной обороны и дипломатических приемов, призванных либо нейтрализовать беспокойных и опасных северных соседей, либо — в случае удачи — использовать их в собственных политических интересах. Наиболее могущественные державы того времени — Византия и Иран — пытались сочетать строительство мощных фортификационных сооружений на своих северокавказских рубежах с дипломатической игрой, в ходе которой широко практиковались богатые подарки и титулы вождям северных племен, щедрые денежные раздачи и т. д. Основные наиболее доступные и стратегически опасные проходы с севера на юг Кавказа начали усиленно укреплять в VI в. Именно тогда, при шахиншахах династии Сасанидов Каваде I и его сыне Хосрове I Ануширване было сооружено могучее Дербентское укрепление, состоявшее из цитадели и двух стен, пересекавших узкую прибрежную полосу от гор до моря и таким образом наглухо заперевшее Дербентский проход (18, с. 77; 19, с. 420).

Были причины обезопасить и Дарьяльский проход. Мы уже упоминали об этих «воротах алан», которыми нередко пользовались степные кочевники. В середине V в. в связи с войной персов с гуннами-эфталитами восстали охранявшие Аланские ворота гарнизоны, состоявшие из армян, иверов и алан (17, с. 80; 20, с. 65). В системе обороны Аланских ворот, несомненно, ключевую роль играла упоминаемая Приском крепость Юройпаах, что соответствует армянскому «Иберийское укрепление» (21, с. 64, прим. 69). Местоположение крепости Юройпаах точно не известно, но достоверно то, что ей отводилась первостепенная стратегическая роль. Ведший войну с гуннами-эфталитами Иран серьезно опасался вторжения северокавказских гуннов и их союзников через кавказские проходы. После восстания охранявших «ворота алан» гарнизонов эта опасность стала особенно реальной, и персы дважды — в 464 и 466 г. — настойчиво просят у византийского правительства денежной субсидии на охрану Юройпаах. Об этом рассказывает Приск Панийский: в Константинополь прибыло персидское посольство с требованием, «чтобы римляне (византийцы. — В. К.) участвовали в поддержании крепости Юройпаах, лежащей при вратах Каспийских, и либо платили за нее деньги, либо посылали гарнизон…, они доказывали, что если персы оставят ее, то не на одну Персию, но и на римские владения легко распространятся опустошения окрестных народов…» (15, с. 89). Византийцы отклонили эти требования, так как крепость Юройпаах была построена персами и ее охрана есть дело персов. Разумеется, греки не были заинтересованы в помощи своим старым соперникам в борьбе за доминацию на Кавказе — персам.

Рис. 17. Бронзовые предметы аланской культуры V–VII вв.: 1–2 — антропоморфные амулеты из могильника у Лермонтовской скалы близ Кисловодска и Гижгида (Кабардино-Балкария); 3 — орлиноголовый амулет из Гижгида; 4 — орлиноголовая фибула из Нальчикского округа (2–4 — из фондов ГИМ)

Взаимоотношения Византии и Ирана были сложны и противоречивы. Сасанидский Иран в VI в. был большим и сильным государством, включавшим в себя нынешние Иран, Афганистан, Ирак, Азербайджан (Кавказскую Албанию), Грузию и Армению. Иран и Византия были ведущими державами того времени; все остальные народы и племена Переднего Востока группировались вокруг них, ориентируясь либо на Византию, либо на Иран. Споры за владычество над этими народами и племенами, особенно над жившими в пограничье обеих держав, были постоянными. Основной причиной раздоров были государства Закавказья. Помимо интересов политических здесь сталкивались и экономические интересы Ирана и Византии: караванные пути из Китая и Индии завершались на средиземноморском и черноморском побережьях. Иран, контролировавший эти пути на значительном отрезке, стремился овладеть выходом к Черному морю. Византия старалась их удержать в своих руках. Это был путь, который в конце XIX в. К. Рихтгофен впервые назвал «Великим шелковым путем». Последний был проложен во II в. до н. э. и соединял Китай с Причерноморьем, имея два направления: южное — из Китая через Афганистан, Иран в Сирию и Византию, северное — через Среднюю Азию, Приуралье до греческих городов Северного Причерноморья (22, с. 89–90). По «шелковому пути» с востока доставлялись различные товары (23), но наиболее ценным и идеально транспортабельным товаром был роскошный и яркий шелк (24), не производившийся на Западе и, в частности, в Византии. Все это и вызывало соперничество Ирана и Византии за обладание «Великим шелковым путем».

В IV в. Армения была разделена на две части — Западную, находившуюся под влиянием Византии и Персидскую, подчиненную Ирану. Тогда же была разделена Грузия: западная часть Грузии — Лазика оказалась в орбите византийской политики, Картли и Албания — подчинены Ирану. Однако обе державы не были довольны разделом Закавказья, и установившиеся в конце IV в. мирные отношения были весьма непрочными.

В самом начале VI в. разразилась ирано-византийская война. Поводом к ней послужил отказ Византии от денежной дотации Ирану в связи с совместной борьбой против вторжений северных варварских племен. Очередное вторжение гуннов с севера Кавказа заставило Иран заключить мир с Византией в 506 г.

Набеги с севера и неустойчивость политической обстановки побудили Иран приступить к укреплению горных кавказских проходов. В хронике «Обращение Грузии» (по Челишскому варианту) говорится, что около 525 г. «персы усилились и захватили область эров и Армению, но в особенности завладели Грузией, вошли в Кавказские горы и построили для себя врата Осетии, а именно: одни большие врата в самой Осетии, двое ворот в Двалии и одни — в Парачване Дурдзукском; поставили тамошних горцев в качестве пограничной охраны, затем назначили одного человека в Цанарском ущелье» (цанары занимали горы южнее Казбека в районе Военно-Грузинской дороги, 25, с. 5–6). Основное время строительства «врат», а фактически целых оборонительных комплексов, относится ко времени Хосрова I Ануширвана (531–579 гг.; 26, с. 711–712).

В 527–532 гг. произошла новая война, завершившаяся «вечным миром» между государствами Юстиниана I и Хосрова I Ануширвана. Границы между ними оставались прежними, а империя обязалась выплатить Ирану 110 тысяч либр золота за оборону Кавказа от нападений кочевников (27, с. 329).

Но и «вечный мир», не разрешив противоречий, оказался недолговечным. Византийская налоговая политика вызвала острое недовольство в Армении и Лазике, и армяне и лазы обратились за помощью к иранскому шаху, прося избавить их от византийского владычества. Воспользовавшись тем, что основные военные силы Византии в это время были заняты в Италии, Хосров I начал еще одну войну против империи. Первый удар им был нанесен по византийской Сирии, а в 541 г. театр военных действий переместился в Лазику.

Учитывая военно-стратегическое положение Лазики, византийцы заранее ввели в нее свои войска и укрепили город Петры — основную военную базу в Лазике. Царь Лазики Губаз, не рассчитывая только на союз с персами, обратился за помощью также к аланам и северокавказским гуннам-савирам. Так сложился антивизантийский союз Ирана, Лазики и части северокавказских племен. Вторгшись в Лазику, Хосров I одержал ряд побед и с помощью лазов овладел Петрой. В 545 г. было заключено перемирие на пять лет.

Однако в Лазике одержали верх сторонники провизантийской ориентации, и в 549 г. лазы вновь отдались под власть Византии. Особенно антииранские настроения усилились и обострились после того, как персы попытались убить царя Губаза. Воспользовавшись случаем, Юстиниан I послал в Лазику семитысячное византийское войско, персидские отряды отсюда были вытеснены, в руках сасанидов осталась лишь осажденная крепость Петра. Вновь разразилась война.

В 550 г. в Лазику вторглась иранская армия под командованием Хориана. Как свидетельствует Прокопий Кесарийский, «за ним в качестве союзников следовало много варваров из племени алан». Здесь же Прокопий следующим образом характеризует алан: «Всю эту страну, которая простирается от пределов Кавказа до Каспийских ворот, занимают аланы; это племя независимое, по большей части оно было союзным с персами и ходило походом на римлян и на других врагов персов» (9, с. 375, 381). Итак, несмотря на подчеркнутую Прокопием независимость, аланы придерживаются проиранской ориентации, что и вытекает из упомянутых выше фактов, относящихся к 541 и 550 г. Следует полагать, что военная помощь алан была не бескорыстной и персы оплачивали ее звонкой монетой.

Объединенное войско персов и алан остановилось лагерем на пра-вом берегу небольшой речки Гиппис. На противоположном берегу остановилось объединенное войско греков и лазов. Разыгралось ожесточенное сражение; персы и аланы, не умея опрокинуть греческую фалангу, обратились к стрелам, полагая, что «благодаря массе стрел они очень легко обратят врагов в бегство». Но этого не случилось, «персы и аланы пускали стрелы в гораздо меньшем числе, чем их противники», к тому же «большинство их попадало в щиты и отскакивало от них» (9, с. 398–399). Военачальник персов Хориан был убит одной из стрел, в рядах персов и алан началась паника, и они стали беспорядочно отступать к своему лагерю, преследуемые — греками и лазами. В этот драматический момент совершил подвиг один из алан: «один из аланов, выдающийся смелостью духа и силою тела и исключительно искусно умеющий посылать стрелы той и другой рукой, стал в самом узком месте прохода в лагерь и оказался, сверх ожидания, непреоборимой преградой для наступающих. Но Иоанн, сын Фомы, подойдя к нему очень близко, внезапно поразил его копьем, и таким образом римляне и лазы овладели лагерем» (9, с. 399). Персы и аланы были разбиты, спасшиеся бежали «в отечественные пределы».

В то же время мы имеем факты, свидетельствующие о союзнических отношениях алан с византийцами. Так, в 549 г. аланы взяли на себя обязательство за 300 фунтов золота изгнать персов из Лазики (28, с. 47). В этой связи Прокопий именует алан «друзьями христиан и ромеев» (29, с. 221). Следует заметить, что все эти события происходил тогда, когда царем алан был Саросий (Сародий), современник императора Юстиниана I. Аланский царь Саросий упоминается византийскими историками VI в. Феофаном и Менандром (30, с. 321–322, 383, 494) неизменно как сторонник Византии. В 558 г. Саросий познакомил только что появившихся на Северном Кавказе новых азиатских тюркоязычных (31, с. 299–300) кочевников аваров с византийским наместником в Лазике Юстином. В итоге аваро-византийских переговоров был заключен союз, и авары должны были «действовать против врагов Византии». Поскольку гунны часто выступали на стороне персов и представляли немалую угрозу для Империи, усилия византийской дипломатии были направлены на натравливание аваров на гуннов. Недаром Прокопий писал о тех выгодах, «которые Империя могла получить, возбуждая столкновения среди соседних варваров». Эта ловкая политика «разделяй и властвуй» дала свои плоды: авары вступили в войну с гуннскими племенами утигуров и салов, а в Предкавказье «сокрушили силы савиров» — тех гуннов, которые, по Прокопию, живут около Кавказских гор и отличаются многочисленностью (9, с. 407). Посодействовав сближению авар и греков, Саросий тем самым оказал услугу Византии. Однако в Предкавказье авары надолго не задержались и под давлением Тюркского каганата вскоре откочевали на Дунай. Как считает Л. Н. Гумилев, другой причиной ухода аваров было то, что «верный союзник Византии аланский князь Саросий» не мог больше оказывать аварам поддержку (32, с. 38).

Как видим, в ходе ирано-византийских войн VI в. аланы выступали то на стороне персов, то на стороне византийцев. Мы не осведомлены достаточно хорошо о всех перипетиях этих войн; иначе, возможно, мы знали бы и случаи одновременного участия алан в обоих враждующих лагерях. Объяснение этому явлению надо искать в экономическом и общественном развитии аланских племен в V–VI вв. Феодальные отношения у них в этот период находились в ранней стадии становления, а основой общественного строя были еще отношения эпохи «военной демократии», с четким разделением на племена и группы племен. Есть некоторые основания думать, что внутренняя этнополитическая структура Алании характеризовалась исторически сложившимся дуализмом, пронизывающим всю историю Алании и отразившимся в современном разделении осетин на западных осетин — дигорцев и восточных осетин — иронцев. Соответственно уже в VI в. могли существовать два крупных объединения аланских племен — западное и восточное, находившихся во взаимодействии (нередко противоречивом). Аланский царь Саросий был вождем западного племенного объединения (33, с. 83). Географическое местоположение западных алан в верховьях Кубани делало их довольно близкими соседями Лазики и Абхазии, находившихся под контролем Византии. Положение восточных алан близ Дарьяльского прохода и других перевальных путей, ведших в зависимую от персов Картли, неизбежно побуждало их ориентироваться на Иран.

В свое время известный армянский историк Н. Адонц, ссылаясь на арабского писателя IX в. Ибн-Хордадбеха (по П. Г. Булгакову, «отличающегося высокой степенью достоверности», 34, с. 127), писал о том, что «Джарби или страны севера составляли четвертую часть Персидской империи под властью спахбеда, который назывался Адарбадкан-спахбед; эта четверть заключала в себе Армению, Азербайджан, Рей…, Аланию и др.» (35, с. 218). Можно было бы усомниться в правильности перевода этого текста и в Алании видеть более вероятную Албанию, но сведения Ибн-Хордадбеха подтверждаются другим источником — «Письмом Тансара», относящимся к VI в. В письме говорится о престолонаследии Ирана: «И никого, кто не из нашего рода, шахом называть не должно, кроме тех, которые являются правителями пограничных областей и аланов, и областей Запада и Хорезма». Речь идет, по комментарию А. И. Колесникова, о марзбанах (к ним следует отнести и правителя аланов) и спахбедах Запада и Востока. В областях севера страна алан составляла меньшую часть, но была важным опорным пунктом против набегов кочевников (36, с. 20). Конечно, не вся страна алан находилась в сфере иранской политики; скорее всего кто была ее восточная часть, а правитель ее имел персидский титул марзбана (правителя окраинных областей. — В. К.). К этому добавим, что в археологической литературе давно подмечено характерное распределение монетных находок сасанидского времени на территории Северного Кавказа — на западе преобладают монеты византийские, в центре и на востоке — иранские (37, с. 27). Собственной монетной системы у алан не было, монеты поступали извне (38, с. 52), употреблялись в качестве украшений, и топография монетных находок может дать многое для понимания основных внешнеполитических связей алан того времени.

Говоря о политической неустойчивости алан, находившихся между Ираном, с одной стороны, и Византией — с другой, мы должны также учитывать тот исторический контекст, который был фоном описываемых событий. Ирано-византийские войны вызывали поляризацию политических сил на Кавказе; в Армении и Иверии существовали и противодействовали феодальные группировки, одни из которых ориентировались на Иран, другие — на Византию. Те же явления могли иметь место и в Алании, хотя по уровню своего социально-экономического развития она, безусловно, уступала Армении и Грузии, и политическая жизнь здесь, надо полагать, еще не имела столь сложных и развитых форм.

Вернемся к событиям в Закавказье. После разгрома персидской армии Хориана византийцы в 551 г. овладели крепостью Петра и срыли ее укрепления для того, чтобы персы вновь не смогли их использовать. Большую роль во взятии Петры сыграла группа гуннов-савиров, явившихся и Лазику за получением денег от византийцев. Подобно аланам, савиры служили и персам, и грекам; по этому поводу Прокопий пишет: «Их начальники издревле вели дружбу: одни с римским императором, другие — с персидским царем. Из этих властителей каждый обычно посылал своим союзникам известную сумму золота, но не каждый сод, а по мере надобности» (9, с. 407). Савиры придумали особый таран, при помощи которого были разрушены стены Петры.

Борьба продолжалась с переменным успехом. Персидскому полководцу Мермерою с помощью лаза Феофобия удалось захватить сильное укрепление Ухимерий, находившееся недалеко от Кутаиса. Взятие Ухимерия (Кутаис персами занят был раньше) утвердило контроль Персии не только над большей частью Лазики, но и над Сванетией. Как свидетельствует Прокопий, «отражать врагов и удерживать их наступление уже не могли ни римляне, ни лазы, так как они не решались ни спуститься с гор, ни выйти из укреплений и сделать на врагов нападение» (9, с. 428). В 552 г. Сванетия подчинилась Ирану. Это было большой неудачей и для Византии, и для алан, о чем мы скажем ниже. Еще более положение осложнилось в 554 г., когда на сторону Ирана перешли мисимиане — древнеабхазское — сванское (39, с. 167–169) племя, жившее в горной части Восточной Абхазии. О причине рассказывает византийский историк Агафий Миринейский, освещающий события с 552 по 558 гг.: византийский военачальник Сотерих прибыл в Лазику для раздачи денежных субсидий варварам. «Эта раздача производилась ежегодно с древних времен», — подчеркивает Агафий. Прибыв в; страну воинственных и независимых горцев — мисимиан, Сотерих повел себя весьма неосторожно, Мисимиане узнали о его намерении передать пограничную с лазами крепость Бухлоон аланам, чтобы «послы более отдаленных народов, собираясь там, получили субсидии и чтобы больше не было необходимости привозящему деньги огибать предгория Кавказских гор и самому идти к ним». Мисимиане послали к Сотериху депутацию с требованием не отдавать Бухлоон аланам, но Сотерих приказал избить послов палками. Это вызвало восстание мисимиан. Сотерих и его свита были перебиты, а мисимиане перешли на сторону персов (40, с. 322–323).

Явившись к персидскому военачальнику Нахогарану, мисимиане рассказали ему о происшедшем и обратили внимание на стратегическое положение своей территории: «У вас будет местность, расположенная внутри самой территории колхов — безопасный операционный базис, весьма удобный для совершения набегов и являющийся как бы бастионом против врагов» (40, с. 341).

Интерпретируя сведения Агафия, мы должны выделить два интересных для нас аспекта. Во-первых, видимо, не случайным было решение Сотериха передать крепость Бухлоон аланам. В самом деле — почему нельзя было раздавать денежные субсидии в крепости мисимиан, которые были такими же союзниками греков, как и аланы? Не скрыт ли в этом решении Сотериха намек на то, что мисимианам византийцы доверяли меньше, чем аланам? Во-вторых, против каких врагов персов может быть использована крепость Бухлоон? Мы не имеем точных данных о местоположении этой крепости (41, с. 19, карта), но само местоположение страны мисимиан указывает на то, что этот район горной Абхазии, лежащий на стыке Лазики, Сванетии и Алании, действительно был выгоден для операций персов во всех названных направлениях. Отсюда вновь со всей очевидностью вытекает, что постоянным союзником Византии в борьбе с Ираном выступала именно Западная Алания, лежавшая в верховьях Кубани.

Весной 555 г. 60-тысячная иранская армия под командованием Нахогарана вторглась в Лазику, но потерпела тяжелое поражение. После того как персы откатились в Иверию, греки получили возможность нанести удар по отложившимся от них мисимианам. В страну мисимиан было направлено четыре тысячи человек пехоты и конницы. Однако узнав, что в Мисимиании находятся персидские войска, подкрепленные гуннами-савирами, византийцы остановили продвижение. С наступлением зимних холодов персы вывели свои войска из Мисимиании.

Византийцы продолжили наступление в глубь страны и после осады взяли главную твердыню мисимиан крепость Тцахар (41, с. 51). После этого мисимиане капитулировали (40, с. 344).

Несмотря на восстановление византийского суверенитета, борьба за обладание Мисимианой и Сванетией продолжалась. Определенное на это указание находим у историка VI в. Менандра Византийца. Сообщаемые Менандром факты важны для понимания как причин упорного соперничества Ирана и Византии за обладание Сванетией и Мисимианой, так и причин особых византийских интересов в Алании.

В 568 г. император Юстиниан направил посольство в Тюркский каганат, по Р. Хеннигу, находившийся на Алтае (42, с. 84). Целью этого и других: посольств к тюркам был антииранский союз. Возглавлял византийское посольство комит Земарх. Посольство достигло ставки тюркского кагана Истеми, было торжественно принято и направилось обратно вместе с тюркскими послами. Но от подвластного тюркам племени угров стало известно, что около реки Кофин (Кубань. — В. К.) византийцев и тюрок ожидает четырехтысячный отряд персов, намеревавшийся захватить их в плен и тем самым сорвать тюрко-византийскую коалицию. С большими опасностями посольство Земарха достигло верховьев Кубани и вступило в Аланию, где было дружелюбно принято уже упоминавшимся выше царем Саросием. «Князь аланский предупредил Земарха, чтобы он не ехал по дороге миндимианов (мисимиан. — В. К.), потому что близ Суании находились в засаде персы. Он советовал римлянам возвратиться домой по дороге, называемой Даринской». Земарх послал по дороге мисимиан 10 носильщиков с шелком, чтобы отвлечь внимание персов, а сам с посольством проехал по Даринской дороге и благополучно прибыл в Апсилию, а затем в Византию (30, с. 383–384). В связи с описанными событиями вновь подчеркнем неизменно провизантийскую ориентацию царя алан Саросия. Узнав о переговорах греков с тюрками Истеми, иранский шах Хосров, попытался подкупить Саросия, чтобы тот перебил византийских послов во главе с Земархом (43, с. 356). Как видим, эти интриги персов не увенчались успехом.

Обладание Сванетией и Мисимианой было важно для обоих враждующих сторон потому, что позволяло не только контролировать Лазику и Абхазию, но и перекрывало основные перевальные пути в этой части Кавказа, а именно по ним шли весьма важные для Византии связи с Востоком (44, с. 13). Более восточные горные проходы находились либо в руках персов, либо в руках союзных с персами восточных алан, и для греков поэтому были недоступны.

Важное значение имели и экономические факторы. До начала ирано-византийских войн через Иран проходил значительный отрезок упоминавшегося «Великого шелкового пути». По этому пути Византия снабжалась великолепным шелком, спрос на который был велик не только на рынках Константинополя, но и во всей Европе (45, с. 184–214). Война заставила изменить трассу «Великого шелкового пути» и направить его в обход Ирана и его сателлитов; ко времени посольства Земарха он из Китая шел в Согдиану, а отсюда через плато Устюрт и Северный Прикаспий выходил на Северный Кавказ. Здесь наиболее надежными союзниками византийцев были аланы, жившие в верховьях Кубани, через их земли пролегал давно известный и проторенный путь к Клухорскому перевалу и далее в Абхазию — к черноморским портам (46, с. 243, 246). Приведенный выше эпизод с посольством Земарха показывает, насколько важное значение для Византии имела Западная Алания, не только поставлявшая грекам свои военные контингента, но и бывшая мостом на самом трудном и чреватом опасностями отрезке «Великого шелкового пути».

Совершенно очевидно, что и аланы извлекали немалые выгоды из функционировавшего на их территории международного торгового пути. Исходя из сведений Менандра, мы можем предполагать существование двух основных перевальных дорог в бассейне Верхней Кубани: той дороги, которую Менандр именует дорогой миндимианов и Даринской дороги. Можно полагать, что дорога миндимианов пролегала через Клухорский перевал и соответствовала маршруту позднейшей Военно-Сухумской дороги; это основная трасса через страну мисимиан, и только здесь засевшие в Сванетии персы могли угрожать византийско-тюркским послам. Даринский путь, как это вытекает из контекста Менандра, находился западнее и по территории мисимиан не проходил. Этот путь мог быть приурочен к легкодоступному Санчарскому перевалу, куда сходятся верховья рек Большой Зеленчук и Большая Лаба, и он мог пролегать по любому из этих ущелий, выводя в Бзыбскую Абхазию.

Контроль над обеими дорогами был в руках алан, и они, пользуясь своим положением, несомненно, взимали с торговых караванов солидную пошлину. Не заплатив ее, иноземные купцы не смогли бы беспрепятственно миновать узкие ущелья и горные перевалы. Пошлина уплачивалась натурой, в которой ведущее место принадлежало шелку. Археологическими исследованиями обнаружено значительное количество шелка в погребениях VII–X вв., концентрирующихся в районе между с. Хасаут на востоке и с. Курджиново (могильник «Мощевая балка» на р. Б. Лаба) на западе — иными словами, на территории западной части Алании. Исследованиями А. А. Иерусалимской установлено китайское, византийское и среднеазиатское происхождение оседавших в Алании шелков, причем около 50 % их было согдийского производства (47, с. 35–39; 48, с. 55–78; 49). Полученные от иноземных купцов куски нарядного и очень дорогого шелка шли на отделку верхней одежды алан, прежде всего местной знати.

Эксплуатация одного из крупнейших международных торговых путей позволяла местной социальной верхушке быстро обогащаться, что в конечном счете вело к ускоренным (сравнительно с восточной частью Алании) темпам социально-экономического развития и форсировало становление феодальных отношений. С другой стороны, этот активно действовавший в VI–IX вв. путь способствовал более быстрому проникновению технических усовершенствований и культурных достижений в Западную Аланию, чем и был исторически подготовлен ее расцвет, который мы наблюдаем в X–XII вв.

Рис. 18. Серебряный сасанидский кубок из Урсдонского ущелья. Сл. находка Д. Черчесова

Восточная часть алан, тяготевшая к Ирану, вероятно, развивалась несколько более замедленными темпами. Судя по некоторым импортным предметам, прежде всего находкам художественного металла, монетам и т. д. (например, сасанидский кубок из Урсдонского ущелья (50, с. 119–130), ближневосточные металлические сосуды — 51, с. 12–13; 52, с. 166, табл. III) Восточная Алания была связана с экономическими и культурными центрами сасанидского Ирана, но размах этой торговли и глубина ее воздействия на внутреннее развитие местного общества, кажется, уступают тому, что происходило в бассейне верхней Кубани.

В 562 г. Византия и Иран, обессиленные длительной войной, заключили мир на 50 лет. Первым пунктом договора значилось: «чтобы Персы не позволяли ни гуннам, ни аланам, ни другим варварам переходить в римские владения ущельем, называемым Хоруцон, и вратами Каспийскими» (30, с. 342). Местоположение ущелья и перевала Хоруцон пока не выяснено: о том, что под Каспийскими воротами следует иметь в виду Дарьял, говорилось выше. Таким образом по условиям мирного договора Иран должен был изолировать два наиболее опасных прохода с севера, Кавказа в Закавказье.

В 572 г. война возобновилась, и вновь гунны-савиры и аланы выступают то на стороне Ирана, то на стороне Византии. Как свидетельствует Феофан Византиец, в том же году колхи, авазги и Сарой (Саросий. — В. К.) царь алан, вместе с армянами помогают византийцам, тогда как персам помогают савиры, дачаны и «народ дилмаинский». В сражении при Нисевии персы терпят жестокое поражение (30, с. 494). В 576 г. византийские войска вторгаются в Восточное Закавказье и захватывают заложников из савиров и «других народов». Вскоре в Византию прибывают посольства от «предавшихся римлянам аланов и савиров», которых кесарь принял благожелательно. Из дальнейшего рассказа Менандра становится ясно, что раньше эти аланы и савиры служили за деньги персам: император дал им сумму вдвое большую, чем они получали от персов (30, с. 415). Как справедливо писал Ю. А. Кулаковский, Византии вновь приходилось перекупать своих союзников (53, с. 7).

В 629 г. длительные и кровопролитные ирано-византийские войны кончились. Ни та, ни другая держава не добилась решающего успеха и не реализовала свои территориальные притязания. По договору 629 г. граница между владениями Ирана и Византии в Закавказье восстанавливалась в рамках договора 591 г. Лазика, Сванетия, Абхазия и значительная часть Иверии осталась под контролем Византии. Важнейшим же последствием ирано-византийских войн было взаимное ослабление Византии и Ирана и их неспособность в дальнейшем оказать успешное сопротивление арабским завоеваниям, захватившим в VIII в. и Кавказ.

Ирано-византийские войны не прошли бесследно и для северокавказских алан, втянутых в них. Выше мы уже говорили о социально-экономических последствиях этих войн и вызванного ими перемещения торговых путей. Наемное союзничество обеспечивало усиленный приток значительных материальных ценностей в Аланию, и не случайно во многих могильниках этого времени мы видим массу дорогих ювелирных изделий, в основном византийского или причерноморского производства (напр., могильники Камунта, Рутха, Кумбулта в Дигории, 54, с. 210–234, 235–253, 293–328). С другой стороны, несомненно, усилились связи с Византией; аланы все более (особенно западные) втягивались в орбиту ее влияния.

Рис. 19. Катакомбное погребение V–VI вв. из Хазнидона, находки: 1 — искусственно деформированный череп, 2 — бронзовая пряжка, 3 — серебряная пряжка

В связи с этими событиями встает еще один интересный вопрос — об усилении связей Алании не только с Византией, но и с Абхазией и Лазикой. Как сообщает А. Бриллиантов, в письме византийца Анастасия, в 662 г. сосланного вместе с Максимом Исповедником в Лазику, упоминается крепость Букулюс. Эта та крепость Бухлоон, которая была известна Агафию в стране мисимиан и которую в 554 г. византийцы хотели передать аланам, что вызвало восстание мисимиан. Из латинского текста письма Анастасия вытекает, что между 662–666 гг. крепость Бухлоон все-таки перешла в руки алан (54, с. 33). Следовательно, она была занята аланским гарнизоном.

Разумеется, факт пребывания военного гарнизона не означает этнической миграции. Но о пребывании групп алан на территории Абхазии в раннем Средневековье мы знаем не только от Анастасия. Аланы заявили только что упоминавшемуся Льву, что они имеют сообщение с авазгами, и их купцы «то и дело отправляются к ним» (55, с. 82). Как видим, постоянные связи с Абхазией для алан VIII в. были уже давно установившимся фактом. Причины этого понятны: уже в I в. н. э. Страбон знает черноморский порт Диоскуриаду (совр. Сухуми. — В. К.) как общий эмпорий для народов, «живущих выше и соседних народностей» (56, с. 472). В числе этих народностей были и аланы. В Цебельде пребывание алан зафиксировано и археологически: найдено около десяти северокавказских лощеных глиняных кружек VI в. как в культурном слое главной крепости Апсилии Цибилиума, так и в захоронениях. Роль Колхиды в качестве промежуточного звена в контактах Алании и Византии подчеркивается Ю. Н. Вороновым и О. X. Бгажба (57, с. 24–25). Сближение алан и авазгов-абхазов было настолько значительным, что, по замечанию византийского писателя XII в. Иоанна Цеца (абхаза по матери), иверы, авазги и аланы составляли даже один народ (58, с. 51). В старой и современной научной литературе признано, что абхазские фамилии Осия, Шармат, Алания связаны с переселением и ассимиляцией групп алано-осетин в Абхазию в далеком прошлом (59, с. 215–225). В лингвистической литературе отмечены языковые контакты алан с мегрелами и сванами (60, с. 193; 61, с. 180–186; 62, с. 32–38), также восходящие к глубокой древности, вероятно, к тому историческому периоду, когда в связи с ирано-византийскими войнами аланы проявляли большую активность в Западном Закавказье.

Усиление алано-абхазских и алано-лазских связей и контактов, стимулированное ирано-византийскими войнами, не оказалось явлением преходящим и получило новый импульс в X в. — в период христианизации Алании византийскими миссионерами. Подробнее эти вопросы будут освещены в последующих главах.

В заключение отметим еще один интересный факт, характеризующий историю алан на всем ее протяжении. Это наемная военная служба, опиравшаяся на доблесть и профессиональное боевое мастерство аланских воинов, продолжавших глубокие военные традиции сарматов (63, с. 48, 55, 128, 253). Можно предположить, что она стала зарождаться во II–III вв. в Иберии-Грузии, где аланские воины не только несли военную службу, но и продвигались в ряды иберийской знати. В V в. мы видим алан в качестве римских федератов в Паннонии, Галлии, Италии. В ходе ирано-византийских войн аланы наиболее четко выступают как платные союзники-наемники и той, и другой воюющей стороны. К ним полностью приложима характеристика гуннов-савиров, данная Агафием: «часто они вступают в битву в союзе то с римлянами, то с персами, когда те воюют между собой, и продают свое наемное содействие то тем, то другим» (64, с. 116–117). В XIII–XIV вв. мы увидим алан как ударную силу Монгольской империи в Китае. Но наиболее длительным и глубоким было союзничество алан с Византийской империей. Оно коснулось не только военного дела, но и многих других сфер жизни аланского общества Северного Кавказа.

Литература

1. Mullenhoff К. Deutsche Altertumskunde, t. III, Berlin, 1892.

2. ЛатышевВ. В. Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и Кавказе, т. 1, вып. 1. Спб., 1893.

З. Маркиан. Объезд внешнего моря. Латышев В. В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1948, 3.

4. Эрдейи И., Гумилев Л. Н. Единство и разнообразие степной культуры Евразии. Archaeologiai Ertesito, vol. 96, 1969.

5. Семенов Н. К вопросу о следах гуннов на Кавказе. Терский сборник, вып. 1. Владикавказ, 1890.

6. Абаев В. И. Тюркские элементы в осетинской антропонимии. В кн.: Теория и практика этимологических исследований. М., 1985.

7. Вешевлиев В. Ирански елементи у първобългарите. В кн.: Античное общество. М., 1967.

8. Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетинского народа. Орджоникидзе, 1980.

9. Прокопий из Кесарии. Война с готами. Перев. СП. Кондратьева. М., 1950.

10. Бартольд В. В. Место Прикаспийских областей в истории мусульманского мира. Соч., т. II, ч. 1. М., 1963.

11. Гадло А. В. Этническая история Северного Кавказа IV–X вв. Изд. ЛГУ, 1979.

12. Пигулевская Н. Сирийские источники по истории народов СССР. М. — Л., 1941.

13. Федоров Я. А., Федоров Г. С. Ранние тюрки на Северном Кавказе. Изд. МГУ, 1978.

14. История Армении Фавстоса Бузанда. Перев. с древнеармянского и комментарий М. А. Геворгяна. Ереван, 1953.

15. Сказание Приска Панийского. Перев. Г. С. Дестуниса. Спб., 1861.

16. Пигулевская Н. В. Сирийская легенда об Александре Македонском. В кн.: Материалы первой Всесоюзной конференции востоковедов в Ташкенте 4–11 июня 1957 г. Ташкент, 1958.

17. Пигулевская Н. Сирийская легенда об Александре Македонском. Палестинский сборник, вып. 3, 1958.

18. Комаров А. В. Укрепление Дербента и Кавказские стены. В кн.: Труды V Археологического съезда в Тифлисе. М., 1887.

19. Бартольд В. В. Дербент. Соч., т. III. M., 1965.

20. Габриелян Р. А. Армяно-аланские отношения (I — Х вв.). Ереван, 1989.

21. Артамонов М. И. История хазар. Д., 1962.

22. Лубо-Лесниченко Е. И. Великий шелковый путь. ВИ, 1985, 9.

23. La Route de la Sole. Paris, 1976.

24. Silk, Carpets and the Silk Road by Gohn Thompson. Published by NHK Cultural Center Tokyo, 1988.

25. Какабадзе С. Н. О племени цанар. Бюллетень КИАИ, № 1–3. Тифлис, 1928.

26. Генко А. Н. Из культурного прошлого ингушей. ЗКВ, V. Л., 1930.

27. История Византии, т. 1. М., 1967.

28. Кулаковский Ю. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899.

29. Прокопия Кесарийского история войн римлян с персами, кн. II. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1880.

30. Византийские историки. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1860.

31. Немет Ю. К вопросу об аварах. В кн.: Turcologica. К семидесятилетию академика А. Н. Кононова. Л., 1976.

32. Гумилев Л. Н. Древние тюрки. М., 1967.

33. Кузнецов В. А. Аланы и тюрки в верховьях Кубани. В кн.: Археолого-этнографический сборник, вып. 1. Нальчик, 1974.

34. Булгаков П. Г. «Книга путей и государств» Ибн Хордадбеха. Палестинский сборник, вып. 3 (66), 1958.

35. Адонц Н. Армения в эпоху Юстиниана. Спб, 1908.

36. Колесников А. И. Иран в начале VII века. Палестинский сборник, вып. 22 (85), 1970.

37. Иессен А. А. Археологические памятники Кабардино-Балкарии. МИА СССР № 3, 1941.

38. Кропоткин В. В. Экономические связи Восточной Европы в I тысячелетии нашей эры. М., 1967.

39. КвицианиИ. Б. Мисимианцы и мисимианская дорога. Труды Тбилисского гос. университета, т. 266, Тбилиси, 1986.

40. Избранные отрывки из «Истории» Агафия Миринейского. Перев. М. В. Левченко. ВВ, т. III, 1950.

41. Анчабадзе 3. В. Из истории средневековой Абхазии (VI–XVII вв.), Сухуми, 1959.

42. Хеннинг Р. Неведомые земли, т. II. М., 1961.

43. Кулаковский Ю. История Византии, т. II. Киев, 1912.

44. Атанелишвили Г. С. Сванетский вопрос в византийско-иранских дипломатических взаимоотношениях (562–590 гг.). Автореферат канд. дисс. Тбилиси, 1961.

45. Пигулевская Н. В. Византийская дипломатия и торговля шелком в V–VII вв. ВВ, т. 1 (XXVI), 1947.

46. Инал-Ипа Ш. Д. Вопросы этнокультурной истории абхазов. Сухуми, 1976.

47. Иерусалимская А. А. К вопросу о торговых связях Северного Кавказа в раннем средневековье. Сообщения Гос. Эрмитажа, вып. 24, 1963.

48. Иерусалимская А. А. О северокавказском «шелковом пути» в раннем средневековье. СА, 1967, 2.

49. Иерусалимская А. А. «Великий шелковый путь» и Северный Кавказ. Л., 1972.

50. Тревер К. В. Сасанидский серебряный кубок из Урсдонского ущелья в Северной Осетии. Труды отдела Востока Рос. Эрмитажа, т. IV, 1947.

51. Кесати Р. Бронзовая фигура орла. Сообщения Гос. Эрмитажа, вып. I, 1940.

52. Дьяконов М. М. Бронзовая пластика первых веков хиджры. Труды отдела Востока Гос. Эрмитажа, т. IV, 1947.

53. Кулаковский Ю. К истории Боспора Киммерийского в конце VI века (по поводу изъяснения надписи Евпатерия). ВВ, т. III, 1896.

54. Бриллиантов А. О месте кончины и погребения св. Максима Исповедника. «Христианский Восток», т. VI, вып. 1, 1917.

55. Зетейшвили С. Г. Сведения об аланах в «Хронографии» Феофана. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М., 1976.

56. Страбон. География в 17 книгах. Перев. Г. А. Стратановского. Л., 1964.

57. Воронов Ю. Н., Бгажба О. X. Аланы в Колхиде (VI–VIII вв. н. э.). XIV «Крупновские чтения» по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). Орджоникидзе, 1986.

58. Трапезундская хроника Михаила Панарета. Изд. А. Хаханов. М., 1905.

59. Инал-Ипа Ш. Д. К абхазо-осетинским этнокультурным связям. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967.

60. Кипшидзе И. Грамматика мингрельского (иверского) языка с хрестоматией и словарем. Спб., 1914.

61. Климов Г. А. О лексике осетинского происхождения в сванском языке. Этимология. М., 1963.

62. Цулая Г. В. О некоторых аланизмах в лексике мегрельского языка. ИСО НИИ, т. XXVII. Орджоникидзе, 1968.

63. Кардини Франко. Истоки средневекового рыцарства. М., 1987.

64. Агафий. О царствовании Юстиниана. Перев. М. В. Левченко. М. — Л., 1953.

Глава VI

Алания и Византия

Шестой век положил начало длительным и глубоким контактам северо-кавказских алан со «вторым Римом» — Византийской империей, возникшей в IV в. в Малой Азии. Наследница Священной Римской империи — Византия в течение многих веков была великой державой, игравшей первостепенную роль в мировой политике, распространявшей христианское вероучение, создавшей высокую и яркую культуру, подготовившую эпоху Возрождения и гуманизма. На протяжении тысячи лет византийская культура проникала в жизнь и быт десятков окружающих империю народов и стала неотъемлемой частью их наследия. «Только великая культура способна оказывать такое длительное и глубокое влияние, и только это влияние позволяет нам безошибочно определить ее место и роль в истории», — писал французский историк Шарль Диль (1, с. 165).

Динамизм византийской политики и дипломатии, направленный прежде всего на обеспечение собственных интересов, побуждал империю к активности в отношении соседей. Одной из постоянных забот Константинополя было, как и в Римской империи, установление более или менее стабильного лимеса вдоль своих границ — буфера из союзных или вассальных государств и народов, которые отделяли бы царство ромеев от беспокойного внешнего мира. Для достижения этой цели были хороши все средства, и Константинополь идет на военно-политические союзы, династические браки, хитроумные интриги, подкупы, идеологическую экспансию при помощи христианства, торговлю, богатые подарки правителям и вождям, раздачу им высоких византийских титулов. «В Византии выработалась целая наука управления варварами. В состав императорской канцелярии входило «ведомство по управлению варварами» (1, с. 130).

Среди окружавших Византию варваров находились и аланы, вместе с гуннами-савирами нависшие над восточным флангом империи (в Закавказье) и контролировавшие два важнейших пути через Крестовый и Мамисонский перевалы. В ходе ирано-византийских войн проявилась как сила этих варваров, так и их потенциальная возможность противостоять двигавшимся с востока степным номадам: гуннам, аварам, хазарам, печенегам, часто угрожавшим Византии. Безусловно, аланский потенциал был оценен византийской дипломатией, что и показали ирано-византийские войны. С этих пор (начала VI в.) аланы Северного Кавказа постоянно находятся и поле зрения Византии. Между аланами и Византией устанавливаются разносторонние связи. Роль этих связей настолько значительна, что некоторые процессы и конкретные факты аланской истории и культуры не осмысливаются вне их контекста.

Внутреннее состояние аланского общества в VI в. достаточно полно и объективно охарактеризовано А. В. Гадло: оно представляло союз этнотерриториальных групп или племен, возглавляемый «царями овсов». Уже в V в. проявляется социальное размежевание, аристократические роды приравнивали себя к представителям царской династии Картли. Из общенародного войска-ополчения выделяется социальная группа знатных воинов-бакатаров, подобная группе профессиональных воинов-тарханов у тюрок. К 60-м годам VI в. политические границы страны овсов раздвигаются, на западе достигая верховьев р. Большая Лаба, на востоке — верховьев Аргуна. Источники с середины VI в. начинают упоминать «басилевса страны», верховного правителя, «сосредоточившего в своих руках все внешние сношения конфедерации». Появление такой фигуры Л. В. Гадло расценивает как свидетельство социального переворота, произошедшего в верхах алано-овсского общества на рубеже 40–50-х годов VI в., и как признак политической консолидации Овсского союза (автор применяет грузинскую этнонимическую терминологию; 2, с. 16). Таким образом, социально-экономическое развитие аланского общества шло по пути классообразования и феодализации, что создавало благоприятную почву для установления прочных связей с Византией.

Согласно Прокопию Кесарийскому, первые контакты алан с римлянами-византийцами были установлены во второй половине V в. при императоре Ромуле Августуле (3, с. 77). Активную роль при этом играли аланы, оказавшиеся в ходе «великого переселения» на Нижнем Дунае и в северной части Балканского полуострова, т. е. в непосредственном соседстве с империей. Интересна история возвышения некоего Аспара и его потомков Аспаридов, не затронутая Ю. А. Кулаковским в его превосходном труде об аланах (4). С начала V в. варваров — гуннов, готов, алан — стали орать в солдаты византийской армии. Некоторые продвигались по службе, нанимая высокие офицерские посты. Одним из них был алан Ардабур, разгромивший персов в 421 г. при осаде города Нисибин на востоке Малой Азии. В 425 г. магистр армии Ардабур и его сын Аспар, начальник конницы, отличились уже на западе, разбив у Равенны (Италия) войско нотария Иоанна, узурпировавшего власть в Западной Римской империи (Г), с. 35). За эти заслуги в 427 г. Ардабур был произведен в консулы. Но наиболее популярным стал Аспар. Относительно происхождения Аспара в литературе существуют противоречивые версии: его считают аланом (5, с. 40; 6, с. 45–50) или готом (7, с. 196), подобно знаменитому историку готов Иордану, имевшему смешанное алано-готское происхождение. Однако явно иранский облик имени отца Аспара Ардабура («рожденный желтым», т. е. блондином — В. К.) и самого Аспара («аспа» — древне-иран. «лошадь»; 8, с. 157) выдают их аланское происхождение.

В 431 г. Аспар возглавил большую византийскую армию, направленную императором Феодосием в Северную Африку против вандалов по просьбе Западной империи. Приближение армии Аспара заставило короля вандалов и алан (об этом см. в главе IV) Гейзериха снять осаду с города Гиппон, но через некоторое время Аспар потерпел жестокое поражение (5, с. 35). В 435 г. он заключил мирный договор с Гейзерихом, и тогда же Валентиниан произвел Аспара в консулы (6, с. 44). Аспар становится во главе византийских войск (7, с. 201), положив начало весьма влиятельному военному клану Аспаридов (9, с. 26). В 447 г. сын Аспара — Ардабур, названный так в честь деда, стал консулом. В 450 г. после смерти императора Феодосия II Аспар, опираясь на свою военную силу, возвел на трон сестру Феодосия II — Пульхерию, сделав ее мужем своего офицера Маркиана, который и стал фактическим правителем (7, с. 196). Маркиан назначил Ардабура-младшего командующим византийскими войсками на востоке и возвел его в патриции. Аспарид Патрикий, по свидетельству Миня, был провозглашен цезарем (9, с. 30).

После смерти Маркиана в 457 г. реальная власть оказалась в руках Аспара, но будучи аланом и арианином по религии он не мог претендовать на императорский трон и провел на него другого своего офицера — фракийца Льва I. Однако Лев I не стал послушным проводником политики Аспара, понимая опасность чрезмерного усиления Аспаридов. Господствующие слои Византии, в том числе и церковь, были встревожены могуществом и ростом влияния Аспаридов в государстве. После 469 г. во Фракии произошли стычки между отрядами Аспара и Льва I, в начале 471 г. по приказу императора и при участии корпуса исавров Аспар, его сын Ардабур и вся их семья и дружина были перебиты (6, с. 48–49; 7, с. 201–203; 9, с. 30–31; 10, с. 115–117). «Падение Аспара и его семейства в Константинополе знаменовало собой конец одного из примечательнейших эпизодов истории алан», — пишет по этому поводу Б. Бахрах (6, с. 52).

Гибель Аспаридов не означала прекращения проникновения отдельных алан или их групп в Византию, ее армию и государственный аппарат, хотя такого высокого положения и влияния, как Аспариды, они уже достичь не смогли. Так, в XI в. Никифор Вриенний упоминает двух алан — Арабата и Хаскариса, вступивших по найму в «отряд благородного Исаака» (11, с. 67), в XII в. Анна Комнина называет алана Иоанна, приближенного к императору Вотаниату; алана с чином магистра, сообщившего о заговоре против Комниных; о «савроматах» Узе и Караце, командовавших союзниками византийцев (12, с. 88, 97, 209, 240, 241, 274).

Но основные связи и контакты ромеев и алан шли через Кавказ. В ходе уже описанных ирано-византийских войн гунн Амвазук, «друг римлян и царя Анастасия», предлагает Анастасию (491–518 гг.) купить у него крепость «Каспийских ворот» — Дарьяла (13, с. 112–113). В литературе давно отмечено, что имя Амвазук имеет иранскую этимологию, что и дает исследователям основание считать Амвазука аланом (8, с. 159; 14, с. 141; 15, с. 51). Следовательно, в конце V — начале VI вв. аланы контролировали Дарьяльское ущелье и владели крепостью — нынешним «замком Тамары» (фольклорное название. — В. К.), в средневековье Дариалан. Об участии алан и гуннов-савиров в ирано-византийских войнах VI в. мы говорили выше. Там же говорилось и об аланском правителе (царе) Саросии, упоминаемом византийскими авторами Менандром и Феофаном в качестве последовательного сторонника и союзника Византии.

Рис. 20. Плита с рельефными изображениями животных с городища Рим-гора: 1 —лицевая сторона (по Н. Е. Макаренко), 2 — оборотная сторона (Пятигорский музей)

Союзнические отношения с VI в. подкреплялись раздачей денежных субсидий аланам со стороны Византии. Писатель VI в. Агафий подчеркивает: «эта раздача производилась ежегодно с древних времен» (16, с. 321). В этой связи наше внимание привлекает рассказ Агафия о миссии византийского военачальника Сотериха, прибывшего в Лазику в 554–556 гг. для раздачи императорских денег «соседним варварам». Второй целью миссии Сотериха была передача аланам крепости Бухлоон (Вухлоон). Когда Сотерих пришел в страну мисимиян, живущих севернее апсилиев (апсуа — абхазы. — В. К.) и несколько восточнее, они были заняты вопросом о «его намерений передать одно из их укреплений, расположенных у самых границ лазов, которое они называют Вухлоон, аланам, чтобы послы более отдаленных народов, собираясь там, получали субсидии и чтобы больше не было необходимости привозящему деньги огибать предгория Кавказских гор и самому итти к ним» (16, с. 322–323). Как считает Ю. Н. Воронов, крепость Бухлоон может быть сопоставлена с с. Паху-лани в ущелье Ингура (17, с. 62; 18, с. 24). По мнению 3. В. Анчабадзе, Бухлоон находился в районе Сакенского озера (19, с. 19, карта), где действительно есть руины мощной крепости. Локализация Бухлоона 3. В. Анчабадзе нам представляется более логичной, ибо из свидетельства Агафия вытекает, что эта крепость располагалась на территории мисимиан и вблизи алан, тогда как Пахулани в низовьях Ингура лежит вне территории мисимиан (о ней см. 20, с. 168) и слишком далеко от территории алан. Кстати заметим, что при впадении р. Сакен в Кодор еще в XIX в. существовало селение Аланда (21) — от иран. «Аланта» — аланы, а корневой элемент гидронима Сакен — сак, саг — иран. «олень» (река оленей).

Независимо от этого возникает вопрос: почему византийцы решили Бухлоон передать аланам, а не мисимианам, на чьей территории находилась крепость? Бухлоон занимал чрезвычайно выгодное стратегическое положение на стыке Алании, Лазики и Сванетии и мог иметь влияние на византийские коммуникации на севере Кавказа. Значение Бухлоона выросло, когда в 552 г. Сванетия подчинилась Ирану. Взяв Бухлоон, персы могли легко перерезать коммуникации на Северный Кавказ (в первую очередь, путь на Клухорский перевал) и оторвать аланских союзников от Византии. С учетом сказанного передача Бухлоона аланам может быть истолкована как выражение политического недоверия мисимианам и напротив — доверия к аланам как более надежным союзникам. Это не удивительно, ибо передача Бухлоона аланам состоялась во время правления верного союзника Византии — аланского царя Саросия (22, с. 41).

Важнейшей услугой Саросия империи было его посредничество в переговорах 558 г. между аварами и Византией. Мы касались этого сюжета в предыдущей главе. В результате основные северокавказские союзники Ирана были разгромлены аварами, а аланское племенное объединение после ухода аваров на запад стало наиболее могущественным на Северном Кавказе. Это обстоятельство должно было еще более стимулировать византийские интересы в Алании.

В 568 г. Саросий вновь оказал помощь византийцам, когда их посольство во главе с Земархом возвращалось из Тюркского каганата в Византию. Персы выслали четырехтысячный отряд на р. Кофин (Кубань? — В. К.), чтобы захватить посольство Земарха и воспрепятствовать союзу Тюркского каганата и Византии, но правитель племени угуров Дизавул предупредил греков о засаде. Миновав ее, последние прибыли в Аланию. «Владетель» этой страны Саросий принял посольство Земарха и сопровождавших его тюрок после того, как те сдали оружие. «Князь аланский предупредил Земарха, чтобы он не ехал по дороге Миндимианов, потому что близ Суании (Свании. — В. К.) находились в засаде персы. Он советовал римлянам возвратиться домой по дороге, называемой Даринской», — рассказывает Менандр (23, с. 383–384). В качестве «отвлекающего маневра» Земарх послал 10 носильщиков с шелком по дороге миндимианов (мисимиан), а сам благополучно прошел по Даринскому пути и прибыл в Рогаторий в Апсилии — Абхазии, а оттуда на корабле в Фазис и далее — в Трапезунд. Р. Хенниг удачно реконструирует маршрут посольства Земарха и одновременно трассу пути, связывавшего Византию с Тюркским каганатом и соответствовавшего трассе «Великого шелкового пути»: от Трапезунда до Фазис (р. Риони. — В. К.), через Кавказский хребет на Кубань, затем вдоль северных берегов Каспийского моря к Аралу, по Сыр-Дарье в Согдиану и далее — на Алтай, (24, с. 91). Видимо, этот путь был традиционным.

Нет сомнения в том, что во всех описанных эпизодах фигурирует та часть алан, которая жила в Верхнем Прикубанье, в верховьях и предгорьях рек Кубань, Теберда, Аксаут, Маруха, Большой Зеленчук, Большая и Малая Лаба, Уруп. Саросий возглавлял именно этих, кубанских алан, имевших прямые выходы в Абхазию и Лазику. Последняя же находилась под византийским протекторатом до середины XI в. (25, с. 47, рис. 3). В сношениях алан с Византией Абхазия и Лазика играли роль промежуточной территории или исходного плацдарма.

Установив к середине VI в. прочные союзнические отношения с аланами Кубани, Константинополь приступил к идеологическому оформлению этих отношений через насаждение христианства. Армянский историк Р. А. Габриелян считает, что первыми алан с христианством познакомили армяне в V–VI вв. и пишет: «Христианская миссия армян на Северном Кавказе продолжалась и в VII в.» (26, с. 60), причем эта религия проникала через Дарьяльский проход (26, с. 62). Основным центром распространения христианства была Армения, а Византия и Грузия в этот процесс включились после VII в. (26, с. 63). Но приводимые Р. А. Габриелян доводы представляются недостаточно убедительными, ибо в указанное время Армения сама находилась под влиянием Византии. Наиболее достоверные сведения о проникновении христианства к аланам относятся к VII в., и они связаны не с Арменией, а с Византией. Имеем в виду события и документы, относящиеся к ссылке на Кавказ Максима Исповедника в 662 г. (27, с. 25–36). Мы подробнее остановимся на этом ниже — в главе о христианстве.

На оформление прочных отношений между аланами и Византией в VII в. указывают некоторые мусульманские источники. Так, Ибн ал-Асир под 662/663 гг. сообщает о столкновении арабов со своими противниками: «Мусульмане совершили поход как против аланов, так и против румов (византийцев. — В. К.), обратили их в страшное бегство и убили несколько их батриков» (патрициев. — В. К., 28, с. 22). Комментируя эти события, А. В. Гадло отмечает: «Несмотря на поражение, аланы продолжали оказывать арабам сопротивление, и Византия по-прежнему рассчитывала на них в своей борьбе с арабами в Закавказье» (15, с. 167).

Гуннам-савирам и Тюркскому каганату наследовали хазары и Хазарский каганат, охвативший северокавказскую степь от Северного Дагестана до Восточного Приазовья и Крыма. Уже в VII в. каганат стал самым мощным государственным образованием в регионе и вступил в союзнические отношения с Константинополем. Безусловно, с самого начала хазарское правительство попыталось вовлечь алан в сферу своего влияния и сделать их вассалами. Однако Византия не желала уступать позиции, завоеванные ею в дохазарское время. До середины VIII в. это удавалось: западные (кубанские) аланы продолжали ориентироваться на империю. Не прекратились денежные субсидии аланам. В начале VIII в., по рассказу Феофана Исповедника, император Юстиниан II послал в Аланию спафария Льва «с деньгами, чтобы поднять аланов против абасгов». В то время в Иберии, Лазике и Абасгии господствовали арабы, и, возможно, абасги попытались их поддерживать против византийцев. В результате интриг деньги у Льва были украдены, но тем не менее «аланы, приняв спафария со всякими почестями и послушавшись его речей, напали на Абасгию и полонили ее». Владетель абасгов, в свою очередь, попытался подкупить алан, чтобы те ныдали Льва, но аланы ответили: «Не ради денег послушались мы спафария, но из любви к василевсу».

Через некоторое время греки и армяне осадили Археополь в Лазике, но при появлении арабского войска отступили. Часть византийского войска численностью 200 человек отстала от главных сил и, спасаясь от арабов, укрылась в горных ущельях. Аланы этот отряд приняли за большое византийское войско и, дав Льву 50 человек сопровождения, на круглых лыжах-снегоходах перешли через Кавказский хребет и разыскали византийцев. На вопрос Льва «Где войско?» те ответили: «После нападения сарацин войско повернуло в Романию (Византию. — В. К.).

Рис. 21. Шелковая ткань из скальных катакомб VIII–IX вв. Хасауата. ГИМ

Поскольку мы не смогли вернуться, в Романию, то пришли в Аланию». Как видим, оказавшись в критическом положении, ромеи ищут спасения в дружественной Алании и находят его. Знают они и дороги в Аланию. В конце концов Лев из Апсилии «спустился к побережью, переправился через море и пришел к Юстиниану» (29, с. 66–67). Мы можем солидаризироваться с И. С. Чичуровым (29, с. 136, прим. 387) и С. Г. Зетейшвили (30, с. 86) в том, что дружественные связи алан с империей в VIII в. не прерывались. Верным представляется и замечание о том, что в начале VIII в. планы еще были свободны от власти хазар (4, с. 51; 29, с. 136, прим. 387; 30, с. 85). Имеется в виду Западная Алания, восточная ее часть находилась в подчинении у хазар и активно участвовала на их стороне и борьбе с арабами. Примерно в середине VIII в. западные аланы также подпали под власть Хазарского каганата, о чем свидетельствуют некоторые археологические материалы верховий Кубани.

В середине VII в. завоевание Закавказья начал Арабский халифат. Арабы вышли на границы Северного Кавказа, и это вызвало их столкновение с хазарами. Перед лицом арабской экспансии Византия, Хазария и Алания выступили единым фронтом. Прорыв арабов на Северный Кавказ мог пресечь «Великий шелковый путь», что было бы тяжелым ударом по экономике не только империи, но и хазар, и алан, получавших спою часть доходов от функционирования «шелкового пути». Кроме того, Византия была сильно ослаблена ожесточенными ирано-византийскими войнами, и ей было трудно бороться с арабами в одиночку. В середине VII в. начались арабо-хазарские войны. Хазары и аланы в них выступили союзниками Византии, не раз «спасавшими последнюю от окончательного разгрома» (31, с. 202). Вряд ли мы ошибемся, предположив, что византийская дипломатия приложила немало усилий для создания антиарабского блока на севере Кавказа. И она в этом преуспела.

В период хазарской доминации упоминания алан в византийских источниках исчезают, что следует объяснить зависимостью алан от хазар (А, с. 49; 29, с. 136, прим. 387; 30, с. 85). В это время алано-византийские отношения нужно рассматривать сквозь призму хазаро-византийских союзнических отношений. В целом в ходе антиарабской войны VIII в. аланы предстают как последовательные сторонники Византии и Хазарии. На фоне совместной борьбы с арабской экспансией алано-византийские связи в VIII–IX вв. упрочились и расширились. Если раньше сторонниками Византии выступали только кубанские аланы, то антиарабская война сделала союзниками ромеев и восточных алан. С этих пор — VIII в. — мы можем предполагать начало процесса политической консолидации внутри Алании и усиления объединяющих, центростремительных тенденций, что в недалеком будущем приведет к глубоким позитивным переменам во внутреннем и внешнеполитическом положении Алании.

Напряженная борьба с арабами подорвала могущество Хазарского каганата, и в IX в. происходит его постепенное ослабление. Изменились отношения Византии с Хазарией: преследование евреев в империи при Василии I (867–886 гг.) сделало эти отношения враждебными, масса евреев мигрировала из Византии в Хазарию с ее иудейскими правительством и религией. Не заинтересованная более в сотрудничестве с хазарами Византия организует ряд антихазарских акций, стараясь противопоставить Хазарии коалицию соседних народов, в том числе Русь. Среди этих народов византийская дипломатия важное место отводит Алании. Хазария же пыла заинтересована в сохранении вассалитета алан, нуждаясь в их военной силе. Как полагал Ю. Д. Бруцкус, «дружба хазар с аланами… составляла главную основу хазарской дипломатии» (32, с. 16). Византийскую оценку дружбы с аланами ярко сформулировал император Константин Багрянородный: «…узы способны воевать с хазарами, поскольку находятся с ними в соседстве, подобно тому, как и эксусиократор Алании… девять Климатов Хазарии прилегают к Алании и может алан, если конечно хочет, грабить их отселе и причинять великий ущерб и бедствия хазарам, поскольку из этих девяти Климатов являлись вся жизнь и изобилие Хазарии…, эксусиократор Алании не живет в мире с хазарами, но более предпочтительной считает дружбу василевса ромеев, и когда хазары не желают хранить дружбу и мир в отношении василевса, он может сильно вредить им, и подстерегая на путях, и нападая на идущих без охраны при переходах к Саркелу, к Климатам и к Херсону. Если этот эксусиократор постарается препятствовать хазарам, то длительным и глубоким пользуются и Херсон, и Климаты, так как хазары, страшась нападения аланов, находят небезопасным поход с войском на Херсон и Климаты и, не имея сил для войны одновременно против тех и других, будут принуждены хранить мир» (33, с. 51, 53).

В наставлениях Константина Багрянородного звучит не только оценка политической роли алан в интересах империи, но и концепция византийской политики по отношению к аланам в первой половине X в. Теперь аланы нужны империи как сила, способная противостоять Хазарии и не допустить хазарских набегов на византийские владения в Крыму. Поэтому византийская дипломатия на этом этапе была кровно заинтересована в сильной Алании и, можно допускать, использовала все свое влияние для достижения данной цели. Алано-византийский союз не только сохранился, пройдя через суровые испытания, но с конца IX— начала X в. получил новые стимулы.

Поражает внимание, уделявшееся аланам двором Константинополя в X в. Об этом повествует другое сочинение Константина Багрянородного «Церемонии византийского двора». Отсюда мы можем видеть, с кем Византия X в. находилась в сношениях и как высоко она ставила правителей соседних стран. «Императорская канцелярия, всегда очень внимательная к формам этикета, с точностью определяла титулы, даваемые государям, с которыми она вступала в сношения, а также стоимость золотой печати, прикрепляемой к письмам, которые посылал им император», — пишет Ш. Диль (1, с. 137). Согласно Константину, аланскому властителю посылались грамоты с золотой печатью достоинством два солида, и он именовался «духовным сыном» императора. Наряду с Аланией таких грамот удостаивались Армения и Болгария, а в списке государств Алания занимает почетное место выше Абхазии, Хазарии и Руси (34, с. 688). Ю. А. Ку-лаковский обратил внимание на то, что, согласно «церемониям», авазги, иверийцы, албанцы и другие властители кавказских народов получают от императора приказы, и «только властитель Алании трактуется как самостоятельный государь» (4, с. 53). В то же время никаких сведений о денежных субсидиях со стороны Византии, как это было раньше, нет, и это может свидетельствовать о существенных изменениях в содержании и форме межгосударственных отношений (хотя обычай военного наемничества сохранялся до XII в).

Рис. 22. Византийский бронзовый крест XI–XII вв. Найден на шахте № 6 Карачаевского района, сл. находка

Особое внимание к аланам в X в. очевидно. Отражало оно реальную силу этого раннефеодального государственного объединения или означало дипломатическую игру, необходимую в борьбе за влияние на алан? Видимо, имело место и то, и другое. Давний и традиционный союзник империи, занимавший стратегически выгодное положение на восточном фланге византийского лимеса, мог угрожать не только хазарам, но и печенегам и гузам. Насколько далеко в X в. простирались византийские интересы, показывает следующий факт. После поражения византийцев от болгар в 917 г. под Анхиалом Константинополь оказался перед угрозой вторжения. В связи с этим патриарх Николай Мистик послал болгарскому царю Симеону письмо, в котором угрожал ему нашествием турок (венгров. — В. К.), печенегов, русов, алан и «других скифских племен» (35, с. 218).

На этом фоне Византия в начале X в. приступила к христианизации алан, что было актом большого государственного значения, ибо принятие «варварской» страной христианской религии означало политическое влияние и культурное воздействие со стороны империи. Массовая христианизация должна была идеологически закрепить и обосновать союз Алании и Византии, сделав обе стороны единоверными. Одновременно христианизация алан означала ухудшение отношений с хазарами.

Миссионерская деятельность греков началась в первое патриаршего Николая Мистика (901–907 гг.) и продолжалась и во второе его патриаршество до 925 г. (36). Судя по письмам патриарха, активное участие в этом принял владетель Абхазии, принявший христианство и VI в. при императоре Юстиниане I. Более обстоятельно мы рассмотрим эти вопросы в специальной главе ниже. Сейчас отметим, что дать процессу христианизации алан однозначную оценку невозможно: с одной стороны, правящие верхи страны и их ближайшее окружение были крещены, учреждена Аланская митрополия, началось церковное строительство, с другой стороны, совершенно очевидно, что внедрение христианства и народных массах встретило сопротивление и не пустило в них глубоких, корней. Традиционное язычество было потеснено, но не побеждено.

Благодаря христианизации и усилению своего влияния, Византии удалось толкнуть Аланию. против хазар. Имеем в виду алано-хазарскую войну 932 г., кратко упомянутую Масуди (37, с. 204) и проигранную аланами. Как свидетельствуют Масуди и «Кембриджский документ» X в., «в дни царя Аарона воевал царь аланский против хазар, потому что подстрекнул его греческий царь» (38, с. 117). Упомянутый «греческий царь» — император Роман Лакапин. После поражения алан в 932 г. Роман Лакапин организует столкновение хазар с Русью, которое имело место в Крыму (32, с. 22–26). Причина этого столкновения, по Ю. Д. Бруцкусу, состоит в том, что после гонений на евреев в Византии хазары начали ответные гонения на христиан. В контексте данных событий делается понятным сообщение Масуди, что после поражения 932 г. аланы «отреклись от христианства и прогнали епископов и священников, которых византийский император раньше им прислал» (37, с. 204). Греческий клир был удален из Алании по требованию хазар.

Но, судя по всему, изгнание христианского духовенства было недолгим. Очень скоро Византия восстановила утраченные позиции. Была восстановлена и церковная организация. На это, в частности, указывает как продолжающееся церковное строительство в прикубанской Алании, так и типикон (устав. — В. К.) патриарха Сисиния II (995–998 гг.) монастырю св. Епифания в Керасунте, по которому этот малоазийский монастырь обязывался доставлять вино и сыр митрополиту Алании во время его поездок в Константинополь (39, с. 92–101). Из этого документа стано- вится ясно, что к концу X в. аланская церковная организация была прочной и в основном состояла из греков.

Известно несколько имен аланских митрополитов: Петр, Николай, Климент, Евстратий, Феодор, Лаврентий, Симеон, Каллист (Ю. А. Кулаковский насчитывал девять митрополитов, 36, с. 13. С. Н. Малахов их число увеличил до 21 (65). Все имена греческие. Конечно, это не означает, что все аланские иерархи были греками. Ю. А. Кулаковский имел основание епископа Феодора считать аланом (36, с. 58; 40, с. 12). Возможно, что были и другие иерархи аланского происхождения, но никаких сведений в источниках об этом нет. Во всяком случае именник аланских митрополитов вновь свидетельствует о прочных греко-византийских связях Аланской епархии.

О том же говорят и сохранившиеся сведения о переписке Константинополя с Аланией. Согласно уже упоминавшимся «Церемониям Византииского двора» аланским властителям посылались грамоты с золотой печатью в два солида. Следовательно, в Алании эти грамоты могли читать и отвечать на них, что предполагает знание греческого языка и наличие переводчиков. Послание аланского епископа Феодора патриарху Герману II дает основание думать, что переписка шла и по конфессиональным каналам и что до нас дошли лишь жалкие обрывки этой переписки.

Значение Алании в системе подчиненных Константинополю епархий отмечено фактами неоднократного присоединения к ней соседних епархий. Так, в нотициях времени Андроника Палеолога говорится, что по хрисовулу императора Алексея Комнина (1180–1183 гг.) и акту Синода Алания была соединена с архиепископством Сотириуполя, но вследствие «смут» они были разъединены. Причина объединения указана в акте 114 Константинопольской патриархии от 1347 г.: Сотириупольская «определена состоять навсегда кафедрой Аланского архиерея, так как митрополия сия не имеет собственной архиерейской кафедры по той причине, что народ ее пастушеский» (41, с. 447). В том же 1347 г. с Аланией была соединена митрополия Вичины — Бичвинты в Абхазии (42, с. 610).

Обратим внимание на то, что несмотря на подчинение Абхазии грузинскому царю Баграту III в 980 г. и утрату политической самостоятельности, христианские кафедры Абхазии остались под юрисдикцией Константинополя. Очевидно, подобное положение объясняется тем, что в сфере церковной жизни Византия полностью сохранила свое влияние, благодаря чему имела возможность по-прежнему осуществлять сношения с аланской церковью. Более того, есть факт, свидетельствующий о некотором упрочении позиций империи в Абхазии около середины XI в. В 1033 г. Византия из рук аланки Альды, жены абхазского владетеля Георгия I, получила в свое владение мощную крепость Анакопию близ Нового Афона, за что император пожаловал чин магистра сыну Альды Дмитрию (43, с. 503). Эти сведения согласуются с византийскими эпиграфическими памятниками из Анакопии (44, с. 17–30). Последние указывают на присутствие здесь греков до середины XI в. и использование Анакопии в качестве их опорного пункта в Абхазии.

В целом же история христианизации алан показывает, что, несмотря па все трудности и поверхностный характер этого процесса, главная цель Византией была достигнута — союзнические отношения с аланами были укреплены и освящены церковью. Греко-византийское православное христианство оставило на территории Алании многочисленные материальные следы (монументальные купольные храмы, небольшие приходские церкви, христианские могильники, грекоязычные надписи, большое количество находок византийских крестов и т. д.), полностью согласующиеся со сведениями письменных источников. Совокупная картина алано-византийских связей настолько широка, что возможно предположение о более или менее постоянном присутствии каких-то групп византийцев среди местного населения.

И в сфере внешнеполитических отношений алано-византийское союзничество имело тенденцию к дальнейшему сближению. К первой половине X в. относится ряд русских походов в Южный Прикаспий (913, 944–945 гг.), направленных против мусульманских государств. Русские походы на Каспий соответствовали политическим интересам, и направляющая роль Византии в них вполне вероятна. Нам представляется сомнительной попытка А. Н. Сахарова видеть в русах основных союзников Византии на Кавказе, хотя византийцы могли их использовать в своих интересах (45, с. 39). Безусловно, такими союзниками были аланы, их роль в X в. не была поколеблена. В походе 944–945 гг., как свидетельствует Бар-Гебрей, «вышли разные народы: аланы, славяне и лезги, проникли до Азербайджана, взяли город Бердау и, убив в нем 20000 человек, ушли назад» (46, с. 515). Многие историки склоняются к тому, что в походе 944–945 гг. русы двигались через Кавказский перешеек по суше (45, с. 43), и в это время они «заключили союз с аланами и другими народами Северного Кавказа» (45, с. 43). В таких политических акциях Византия могла играть роль организатора, содействуя созданию антимусульманского альянса.

Источники XI–XII вв. демонстрируют различные неконфессиональные формы связей Алании с Византией: династические браки, служба отдельных алан при дворе Константинополя и в армии, участие аланских отрядов в войнах империи, раздача богатых подарков и чинов аланской феодальной аристократии. Наиболее ярким примером династических связей является брак императора Михаила Дуки (1071–1078 гг.) и Марии — дочери грузинского царя Баграта IV и его жены — аланки Борены, сестры царя Алании Дургулеля, которого грузинская летопись именует «Великим» (47, с. 192; 48, с. 33). Дочь Дургулеля Ирину Михаил Дука выдал замуж за Исаака Комнина, одного из представителей высшей византийской аристократии. После смещения Михаила Дуки в 1078 г. Мария стала женой императора Никифора Вотаниата (49, с. 897), а на двоюродной сестре Ирины женился в конце XI в. правитель Трапезунда и один из крупнейших феодалов Григорий Гавра (4, с. 55). Все эти браки заключались с далеко идущими политическими целями и расчетами и представляли акции государственного значения для обеих сторон. Они подчеркивают тот интерес, который Византия продолжала питать к Алании в XI в., особенно во время правления царя Дургулеля Великого.

Связи последнего с Византией заслуживают особого внимания, но сведения о них крайне ограничены. Кроме приведенных выше фактов известно, что Михаил Дука посылал Никифора Палеолога к своему родственнику по жене, «правителю Алании», за наемным войском, и Никифор привел из Алании 6 тысяч воинов, но они вскоре почти все ушли, ибо платить было нечем (11, с. 78). «Правитель Алании» — это Дургулель Великий.

Интересные сведения приводит византийский писатель Михаил Пселл. Император Константин Мономах (1042–1055 гг.) после смерти императрицы увлекся дочерью царя Алании, жившей в Константинополе на положении заложницы. Как указывает Пселл, Алания «постоянно предоставляет Ромейской державе залоги верности», в чем можно видеть признак некоторой неустойчивости в союзнических отношениях Византии и Алании в XI в. Впрочем, заложничество в эпоху средневековья практиковалось часто. Судя по хронологии, упомянутая дочь царя Алании могла быть дочерью Дургулеля Великого. Вряд ли это Ирина; скорее всего это ее старшая сестра, Константин дал фаворитке высокий чин севасты, царскую стражу и «излил на нее текущие золотые реки, потоки изобилия и целые моря роскоши». Византийские богатства потекли в Аланию, и «впервые тогда аланская земля наводнилась богатствами из нашего Рима». В Константинополь зачастили аланские делегации, приезжавшие два-три раза в год и получавшие щедрые подарки (47, с. 116–117).

В XI–XII вв. происходит варваризация византийской армии за счет все более широкого привлечения в нее наемников. Среди них постоянно присутствуют аланы. Выше был приведен пример с шеститысячным аланским войском, приглашенным Михаилом Дукой. В походе 1045 г. на Двин (Армения), находившийся в руках эмира Абу-л Асвара, участвовал отряд византийского вассала — магистра Константина Аланского (50, с. 77, 87; 51, с. 170). Неизвестно, был ли отряд сформирован из аланских воинов, но в контексте алано-византийских отношений XI в. такой вариант вполне возможен. В 1071 г. аланы на стороне византийцев участвовали в битве с сельджуками при Манцикерте и потерпели поражение, при императоре Исааке II Ангеле (1185–1195 гг.) они принимают участие в боях у Солуни и Филиппополе, воюют вместе с ромеями в Македонии (52, с. 8, 72; 53, с. 88–89).

Период X–XII вв. представляется как время наиболее глубоких связей Алании с Византией, выразившихся в христианизации социальных верхов и распространении среди них христианской культуры. Относительно последней следует особо подчеркнуть распространение в прикубанской Алании греческой письменности, документированной многими эпиграфическими памятниками, на основе которой в XII в. была сделана попытка создания собственной аланской письменности (Зеленчукская надпись, 54, с. 110–118). Не исключено, что со временем будут выявлены новые памятники аланской письменности на основе греческого алфавита, и тогда мы получим возможность говорить не только о попытке, но. и о факте создания и распространения такой письменности. В такой возможности убеждает авторитетное свидетельство европейского путешественника XIII в. Гильома Рубрука, писавшего, что аланы имеют греческие письмена (55, с. 106).

В то же время в зависимости от обстоятельств характер межгосударственных отношений, очевидно, изменялся. Если в X в. аланский властитель трактовался как самостоятельный государь и именовался «духовным сыном императора» и эксусиократором Алании, то в XI–XII вв. употребления термина «духовный сын» мы уже не встречаем. Приложение титула «духовного сына» к иноземным правителям, таким образом включаемым в официально-«семейные» отношения, исходило из общеполитической установки господства Византийской империи над прочими на-родами. В Византии была разработана своеобразная иерархия, применявшаяся в сфере международно-правовых отношений: во главе ее стоит император — «духовный отец», далее — «братья» императора (почти ему равноправные), после них шли «сыновья», и на низшей ступени иерархии находились «друзья». Как видим, положение «духовных сыновей» достаточно высокое. Относительно Армении К. Н. Юзбашян, подробно рассматривавший этот вопрос, пишет: «Семейные» отношения между византийскими императорами и их армянскими «сыновьями» представляли собой юридическую реальность и фиксировались в специальном договоре — ухт, дашинк. С другой стороны, с помощью этих данных можно установить, что титул духовного сына цари Великой Армении носили с первых лет образования царства и, по крайней мере, до Ашота III (51, с. 82). Аналогично мы можем допустить, что и с властителями Алании заключались такие же договоры, определявшие статус аланских «сыновей». В таком случае вырисовывается следующая картина международно-правовых отношений Византии и Алании: с VI до X в. аланы — «друзья» ромеев (Прокопий Кесарийский), в X в. их правители становятся «сыновьями»: (Константин Багрянородный), в XI в. этот титул исчезает, но поскольку алано-византийские связи при царе Дургулеле были очень глубокими, вопрос для нас остается неясным (не был ли Дургулель Великий объявлен «братом», хотя этому, кажется, противоречит наличие аланской заложницы при дворе); после смерти Дур-гулеля связи с Византией постепенно слабеют, и аланы возвращаются, в разряд «друзей» империи.

Рис. 23. Византийская золотая монета императора Леонтия II (695–698 гг.). Случайная находка в урочище Джанаташи близ г. Черкесска. Карачаево-Черкесский музей; 1 — аверс, 2 — реверс

Византийское влияние в Алании X–XII вв. не следует рассматривать изолированно. Византия продолжала свою юрисдикцию над христианскими кафедрами Абхазии и Черноморского побережья, а также Крыма (42, с. 551, 572 и др.). В эпоху Комнинов византийско-христианское влияние на Северо-Западном Кавказе распространилось на Зихию и Матраху на Таманском полуострове (56, с. 322; 57, с. 55–57; 58, с. 95), что подтверждается не только старыми, но и новыми эпиграфическими находками в Закубанье, свидетельствующими об употреблении греческого письма здесь до XV–XVI вв. (59, с. 156–157).

В 1988 г. опубликована статья В. В. Виноградова, критикующая автора этих строк за преувеличение «политико-конфессиональной доминанты Византии» на Северо-Западном Кавказе и за непризнание влияния Грузии в данном регионе (60, с. 162–169). Однако нетрудно заметить, что тезис о влиянии Грузии навязывается читателю императивно, ибо аргументация фактически сведена к двум монетным находкам грузинского происхождения в Хадыженском и Азове. Обе находки представляют монеты Русудан 1227 г. и объяснимы не устойчивыми и традиционными сношениями Грузии и Западной Алании (как выше мы это проследили по отношению к Византии), а миграциями грузинских беженцев после татаро-монгольского нашествия и вторжения Джелал эд-дина в Грузию (61, с. 114). Факт связей и взаимовлияний с Абхазией и Западной Грузией я отмечал выше неоднократно, эти связи и абхазо-западногрузинские импульсы отразились в христианской архитектуре Западной Алании (62, с. 43, 58–61, 72), но не следует забывать о глубине влияния византийской культуры на саму Западную Грузию и Абхазию, где «ориентация на византийскую культуру была наиболее интенсивной» (63, с. 160), продолжаясь и после вытеснения греческого языка грузинским. Наконец, мы вправе задать В. Б. Виноградову вопрос: чем можно объяснить отсутствие на Северо-Западном Кавказе грузинских эпиграфических памятников и наличие нескольких десятков греко-византийских? Видимо, именно теми причинами, которые сформулированы самим В. Б. Виноградовым: политико-конфессиональной доминантой Византии в указанном регионе.

Выше говорилось, что к началу XII в. аланы вернулись в разряд «друзей» Византийской империи, что означало уменьшение их значения и глазах византийской политики и некоторого ослабления связей. Глубокий внутренний кризис, начавшийся в XII в. на фоне углублявшейся феодализации и первых признаков децентрализации и феодальной раздробленности, ослабил страну и ее международный вес. В 1238–1239 гг. Алания была разгромлена татаро-монголами, после чего большая часть ее территории на востоке вошла в состав Золотой Орды. Катастрофа Алании не могла не отразиться на ее дальшейших связях с империей: после татаро-монгольского нашествия они сохранились преимущественно в конфессиональной сфере.

Проезжавший через Северный Кавказ в 1253 г. монах-минорит Гильом Рубрук отметил, что «аланы — христиане по греческому обряду, имеющие письмена и греческих священников» (55, с. 106), т. е. византийцев. Видимо, завоеватели не тронули аланскую церковь, или же западная часть Алании, где греческие священники преобладали, сдалась на милость победителей и уцелела вместе с церковью. Упоминание «греческого обряда» в устах монаха-католика означает принадлежность алан к византийскому православию.

В конце XIII в. Константинополь произвел объединение трех кафедр: Аланской, Сотириупольской и Зихской, но оно оказалось непрочным. В потициях времени Андроника III (1328–1341 гг.) Алания вновь выступает (самостоятельно, занимая 81-е место (42, с. 551). В акте 109 от 1347 г. упомянут «смиренный митрополит всей Алании и Сотирополя пречестный Лаврентий» (41, с. 472). Интересные факты изложены в акте 152 от I 356 г., где говорится о синодальном низложении аланского митрополита — трапезундского грека Симеона, получившего в Золотой Орде ярлык и незаконно рукоположившего архиереев на Кавказскую митрополию и в Сарай, а также подчинившего себе приход Танаиса (41, с. 449–455). Здесь важно отметить несколько вполне конкретных реалий: выдвижение и митрополиты Алании византийца из Трапезунда, который был ближайшим территориально рынком империи и имел давние традиционные связи с народами Кавказа, отразившиеся и в архитектурных памятниках Алании (62, с. 46–48), благожелательное отношение к аланской христианской кафедре в Золотой Орде, без согласия которой Симеон не мог прибрать к своим рукам приходы Сарая и Танаиса (в числе их прихожан были и аланы, 64, стлб. 10, 15); существование отдельной и несомненно слабой Кавказской митрополии, чисто формальный контроль Константинополя над далекой Аланской кафедрой, иерарх которой делал, что хотел.

Как показал С. Н. Малахов, в конце XI в. резиденция аланских митрополитов из ущелья Большого Зеленчука была перенесена в Сотириуполь в низовьях р. Чорох, а с конца XIV по 60-е годы XV в. она была вновь перенесена в город Трапезунд. Последним митрополитом Алании, жившим в Трапезунде, был Мелетий, умерший в 1447 г., а к 1459 г. относится письмо последнего императора Давида Комнина к герцогу Филиппу Бургундскому, где говорится, что аланы готовы сражаться на его стороне против неверных наряду с «джиками» (черкесами. — В. К.). После захвата Трапезунда турками в 1461 г. центр Аланской кафедры переместился еще западнее — в г. Севастию. Последнее свидетельство об «аланейском» архиепископе относится к 1590 г. (65), т. е. к концу XVI в.; но совершенно очевидно, что к этому времени реальные связи столь удаленной Аланской кафедры со своей паствой ослабели, хотя и не были утрачены полностью (о чем свидетельствует хотя бы упоминавшаяся выше греческая надпись XVI в. из ст. Курджипской (59, с. 156–157).

Ареал византийского влияния в Алании в письменных источниках отражения не получил, и мы можем опираться преимущественно на археологические данные. Наиболее достоверны эпиграфические памятники на греческом языке, хронологически укладывающиеся в пределах X–XVI вв., что полностью соответствует историческим данным. Основная масса сосредоточена в бассейне верхнего течения Кубани; в статье 1985 г. я таких памятников здесь насчитал 89 (22, с. 56), сейчас к ним добавилась надпись из ст. Курджинской, и общее число достигло 90. На территории Кабардино-Балкарии интересующих нас памятников меньше. Некоторые из них имеют греческие надписи (66, табл. XIII), другие представляют каменный крест или плиту с изображением креста (67, с. 330; 68, с. 1–2; 69, с. 199 и т. д.). Типологически последние скорее всего могут быть связаны прямо или косвенно с греко-византийским христианским влиянием. Недавно И. М. Чеченов опубликовал еще 20 каменных крестов в обломках из Жанхотеко (70, с. 77–98, рис. 11–17), но датировка и происхождение этих весьма своеобразных памятников остаются окончательно не установленными.

Таким образом, ареал влияния Византии на территории Алании на основании христианских мегалитических памятников может быть определен как часть Северо-Западного и Центрального Кавказа от района г. Майкопа на западе до района гг. Владикавказ — Беслан (Кантышево) на востоке, где зафиксированы наиболее восточные и наиболее поздние (XVI в.) грекоязычные памятники (71, с. 126–136, табл. LXIII–LXV). Судя по этим реалиям, наиболее активным греко-византийское влияние было в верховьях Кубани, в районе между р. Большая Лаба и Кубань. Данное обстоятельство легко объяснимо тем, что именно здесь, на Нижне-Архызском городище в ущелье Большого Зеленчука, находился центр Аланской епархии X–XI вв. (72, с. 230–247). Здесь пролегали наиболее легкодоступные пути через перевалы на юг, к портам Черноморского побережья, и именно по ним шли караваны восточных и западных купцов в период функционирования «Великого шелкового пути». Здесь должны были находиться резиденции друзей и союзников Византии аланских властителей Саросия, Итаза, Дургулеля Великого. Здесь находился плацдарм, откуда византийское влияние распространялось на прилегающие территории Северного Кавказа.

Многовековые дружественные отношения с Византией, несомненно, сыгра-ли огромную позитивную роль во внутреннем социально-экономическом развитии аланского общества и его культуры. Эти связи с той или иной степенью глубины затрагивают важнейшие сферы исторического развития Алании: классообразование и феодализация, оформление раннефеодальных общественных институтов вплоть до царской власти, становление классовой идеологии, культурный прогресс, активизация политической жизни. «Византийская цивилизация оказала глубокое и нередко устойчивое воздействие на развитие культуры многих стран средневековой Европы. Ареал распространения влияния византийской культуры был весьма обширен: Сицилия, Южная Италия, Далмация, государства Балканского полуострова, Древняя Русь, народы Закавказья, Северного Кавказа и Крыма — все они в той или иной степени соприкасались с византийской образованностью. Наиболее интенсивно византийское культурное влияние, естественно, сказывалось в странах, где утвердилось православие, связанное прочными нитями с Константинопольской церковью» (73, с. 340). Сказанное полностью приложимо к Алании.

В то же время аланы, как мы видели, будучи в течение многих веков друзьями и союзниками ромеев, внесли встречный вклад в историю Византийской империи своим оружием и доблестью, направленными против ее многочисленных врагов.

Литература

1. Диль Ш. Основные проблемы византийской истории. М., 1947.

2. Гадло А. В. Основные этапы и тенденции этносоциального развития этнических общностей Северного Кавказа в период раннего средневековья. Вестник ЛГУ, серия 2, вып. 1, 1986.

3. Прокопий из Кесарии. Война с готами. Перев. С. П. Кондратьева. М., 1950.

4. КулаковскийЮ. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899.

5. Левченко М. В. История Византии. М. — Л., 1940.

6. Bachrach Bernard S. A History of the Alans in the West. University of Minnesota press. Minneapolis, 1973.

7. История Византии, т. 1. M., 1967.

8. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, 1. М. — Л., 1949.

9. Козлов А. С. Основные направления политической оппозиции правительству Византии — в 50 — начале 70-х гг. V в. В кн.: Развитие феодализма в Центральной и Юго-Восточной Европе. Свердловск, 1983.

10. Козлов А. С. Содержание конфликта Аспара и Льва 1. В кн.: Античная древность и средние века, вып. 11, Свердловск, 1975.

11. Исторические записки Никифора Вриенния (976–1087). Византийские историки, переведенные с греческого при С. Петербургской духовной академии. Спб, 1858.

12. КомнинаАнна. Алексиада. Перев. Я. Н. Любарского. М., 1965.

13. Прокопия Кесарийского история войн римлян с персами. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1867. 14. Гаглойти Ю. С. Аланы и вопросы этногенеза осетин. Тбилиси, 1966.

15. Гадло А. В. Этническая история Северного Кавказа IV–X вв. Изд. ЛГУ, 1979. 16. Избранные отрывки из «Истории» Агафия Миринейского. Перев. М. В. Левченко. ВВ, т. III, 1950.

17. Воронов Ю. Н. Из истории византийско-аланских связей в VI–VII вв. В кн.: Конференция по археологии Северного Кавказа. XII Крупновские чтения. Тезисы докладов. М., 1982.

18. Воронов Ю. Н. Западный Кавказ в эпоху Юстиниана (527–565 гг). В кн.: XIII «Крупновские чтения» по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). Майкоп, 1984.

19. Анчабадзе 3. В. Из истории средневековой Абхазии. Сухуми, 1959.

20. Квициани И. Б. Мисимианцы и мисимианская дорога. Труды Тбилисского гос. университета, 266, 1986.

21. Спец. карта Европейской России, изд. Военно-Топ. отдела Генерального штаба, лист 79, 1879.

22. Кузнецов В. А. Алания и Византия. В кн.: Археология и традиционная этнография Северной Осетии. Орджоникидзе, 1985.

23. Византийские историки. Перев. С. Дестуниса. Спб., I860.

24. Xенниг Р. Неведомые земли, т. II. М., 1961.

25. Philippson A. Das Byzantinische Reich als geographische Erscheinung. Leiden, 1939.

26. Габриелян Р. А. Армяно-аланские отношения (I–X вв.). Ереван, 1989.

27. Кузнецов В. А. Христианство в Алании до X в. «Известия» Юго-Осетинского НИИ, вып. XXIII, Тбилиси, 1978.

28. Ибн-ал-Асир. Тарих ал-Камиль. Перев. П. Жузе. Баку, 1940.

29. Чичуров И. С. Византийские исторические сочинения: «Хронография» Феофана и «Бревиарий» Никифора. М., 1980.

30. 3етейшвили С. Г. Сведения об аланах в «Хронографии» Феофана. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М., 1976.

31. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.

32. Бруцкус Ю. Д. Письмо хазарского еврея от X века. Берлин, 1924.

33. Багрянородный Константин. Об управлении империей. Под. ред. Г. Г. Литаврина и А. П. Новосельцева. М., 1989.

34. Constantine Porphyrogenitus. De cerimoniis aulae Byzantinae. Corpus Bonn., t. II ex rec. I. Reiskii. Bonnae, 1829.

35. Дуйчев И. Из письмата на патриарха Николая Мистика. В кн.: Сборник в паметь на проф. Петр Ников. София, 1940.

36. Кулаковский Ю. Христианство у алан. ВВ, т. V, вып. 1–2, Спб., 1898.

37. Минорский В. Ф. Исторя Ширвана и Дербенда X–XI веков. М., 1963.

38. Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932.

39. Ficker I. Das Epiphanios — Kloster und der Metropolit Alaniens. Buzantinisch — Neugriechische Jahrbucher, Bd. Ill, Berlin, 1922.

40. Епископа Феодора «Аланское послание». Перев. Ю. Кулаковского. ЗООИД, т. XXI, Одесса, 1898.

41. Древние акты Константинопольского патриархата, относящиеся к Новороссийскому краю. ЗООИД, т. VI. Одесса, 1867.

42. Gelzer N. Ungedruckte und ungentigend veroffentliche Texte der Notitiae episcoratuum. Miinchen, 1901.

43. Georgius Cedrenus Joannis Scilitzae ope ab. I. Bekkero suppletis emendatus, II, Bonn, 1839.

44. Латышев В. В. К истории христианства на Кавказе. Греческие надписи из Ново-Афонского монастыря. В кн.: Сборник в Честь графа А. А. Бобринского. Спб., 1911.

45. Сахаров А. Н. «Восточный фактор» и зарождение древнерусской дипломатии (IX — первая половина X в.). «История СССР», 1980, 1.

46. Дорн Б. Каспий. О походах древних русских в Табаристан. «Приложение» к XXVI тому «Записок» Имп. Академии наук. Спб. 1875.

47. Пселл Михаил. Хронография. Перев. Я. Н. Любарского. М., «Наука», 1978.

48. Известия грузинских летописей и историков о Северном Кавказе и России. Перев. М. Джанашвили. СМОМПК, вып. XXII, Тифлис, 1897.

49. Хронограф Георгия Амартола. Изд. фон-Муральт. Спб., 1859.

50. Юзбашян К. Н. Скилица о захвате Анийского царства в 1045 г. ВВ, т. 40, 1979.

51. Юзбашян К. Н. Армянские государства эпохи Багратидов и Византия IX–XI вв. М., «Наука», 1988.

52. Никиты Хониата история со времени царствования Иоанна Комнина, т. 2. Перев. Н. В. Чельцова. Спб., 186.

53. Eustazio di Fe jsaloiiica. La Espugnazione di Fessalonica. Festo critico introdurione annotazioni di Stilpon Kiriakidis. Palermo, 1961.

54. Миллер В. Ф. Древнеосетинский памятник из Кубанской области. МАК, вып. III. M.,1893.

55. Рубрук Гильом. Путешествие в восточные страны. М., 1957.

56. Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956.

57. Banesku N. La domination byzantine a Matracha (Tmutorokan), en Zichie, en Khazarie et en 'Russie' аl’ epoqie des Comnenes. Bulletin de la XXII. Bucuresti, 1941.

58. Каждан А. П. Византийский податной сборщик на берегах Киммерийского Воспора в конце XII в. В кн.: Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. М., 1963.

59. Трифонов В. А. Работы разведочного отряда. АО 1985 года. М., «Наука», 1987.

60. Виноградов В. Б. О реальности грузинского влияния на Северо-Западном Кавказе в X–XIII вв. «Мацне». Серия истории, археологии, этнографии и истории искусства. Тбилиси, 1988, 2.

61. История СССР с древнейших времен до конца XVIII века. М., «Высшая школа», 1975.

62. Кузнецов В. А. Зодчество феодальной Алании. Орджоникидзе, 1977.

63. Лордкипанидзе М. Д. О византийско-грузинских культурных взаимоотношениях VII–XIII вв. В кн.: Византийские очерки. М., «Наука», 1982.

64. Памятники древнерусского канонического права, ч. 1, Спб, 1380.

65. Малахов С. Н. К вопросу о локализации епархиального центра Алании в XII–XVI вв. В кн.: Аланы: Западная Европа и Византия. Орджоникидзе, 1992.

66. Guldenstadt I. A. Reisendurch Russland und im Caucasischen Gebiirge, I, Sankt-Petersburg, 1787.

67. Отчет гг. Нарышкиных, совершивших путешествие на Кавказ (Сванетию) с археологической целью в 1867 году. Известия Имп. Русского археологического общества, т. VIII, вып. 4. Спб., 1876.

68. Помяловский И. Сборник греческих и латинских надписей Кавказа. Спб., 1881.

69. Алексеева Е. П. Археологические раскопки в районе села Верхний Чегем в 1959 г. В кн.: Сборник статей по истории Кабардино-Балкарии, вып. IX. Нальчик, 1961.

70. Чеченов И. М. Новые материалы по средневековой археологии Центрального Кавказа. В кн.: Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии, т. 3. Нальчик, 1987.

71. Миллер В. Ф. Отголоски кавказских верований на могильных памятниках. МАК, вып. III. М., 1893.

72. Кузнецов В. А. Нижне-Архызское городище X–XII вв. — раннефеодальный город Алании (историко-географическая характеристика и некоторые итоги исследований). В кн.: Новое в археологии Северного Кавказа. М., «Наука», 1986.

73. История Византии, т. 3. М., «Наука», 1967.

Глава VII

В Северном Причерноморье и Крыму

Кавказское происхождение алан к V в. стало широко известным фактом. Живший в Галлии Гай Соллий Аполлинарий Сидоний (430–480 гг.) намывал алан «рожденными на Кавказе» (1, с. 287). Видимо, значительная часть появившихся в далекой Галлии алан была родом с Кавказа, и Сидоний мог узнать об этом если не из первых рук, то от очевидцев событий, относящихся к недолгому пребыванию алан в Галлии.

Однако, имея метрополию в Предкавказье, аланы в первые века нашей эры (до гуннского нашествия) фиксируются источниками и вне Северного Кавказа — на обширной территории Северного Причерноморья вплоть до Паннонии. Выше были приведены сведения Иосифа Флавия о том, что «племя аланов есть часть скифов, живущая вокруг Танаиса и Меотийского озера» и другие сведения о позднесарматских племенах языгов, роксоланов, танаитов, яксаматов, живших в степях Северного Причерноморья и в начале нашей эры получивших наименование «аланы». Авторитетный автор IV в. Аммиан Марцеллин явно отличает кавказских (азиатских) алан от алан «европейских» и указывает, что они разделены «по обеим частям света» (2, с. 290, 304), т. е. часть алан живет, в соответствии с географическими представлениями того времени, в Европейской Сарматии (Северном Причерноморье. — В. К.), другая часть алан — в Азиатской Сарматии (к востоку и юго-востоку от Дона. — В. К.). Аммиан Марцеллин помещает алан «европейских» в «срединном пространстве лука», т. е. на северном побережье Черного моря, очертания которого напоминали древним форму скифского лука (2, с. 289–290). Шивший на два столетия раньше античный географ Птолемей (II в.) знает и Европейской Сарматии «скифо-алан» (3, с. 230–231), где упоминание скифов является явным анахронизмом, а в аланах можно усматривать европейских алан Марцеллина.

Мы уже отмечали, что в объединенных под именем алан племенах нельзя видеть некий этнический монолит. Это было объединение всех или большинства родственных по языку и культуре позднесарматских племен под общим этническим названием (что напоминает этнополитическую ситуацию Скифии; 4, с. 17). Принятие поздними сарматами общего этнонима, быстрое исчезновение отдельных племенных названий (таких, как аорсы, сираки, роксоланы и т. д.) свидетельствует о возникновении уже в I в. союза сарматских племен, каждое из которых в то же время сохраняло определенную самостоятельность. «Союз предполагает наличие независимых племен, занимающих отдельные территории», — указывают Маркс и Энгельс (5, с. 79). В дальнейшем вопрос об аланах мы будем рассматривать именно с этих позиций, видя в них этнополитическое объединение поздних сарматов — завершающий этап исторического развития древних иранцев на юге СССР.

Как известно, активное продвижение сарматов из Поволжья и Приуралья на запад от Дона, в бескрайние степи Северного Причерноморья, началось в III в. до н. э. в связи с войной сарматов со скифами (6). В последние века до н. э. — первые века н. э. сарматы уже были господствующим населением южно-русских степей, ведшим в основном кочевое скотоводческое хозяйство и как прежде отличавшимся подвижностью и воинственностью. Достаточно примитивные экономика и быт, хотя и несколько утрированно, охарактеризованы у них Аммианом Марцеллином: «Лишь незначительная часть их питается полевыми плодами, все остальные, кочующие по обширным степям, никогда не испытавшим ни сохи, ни посевов, но запущенным и покрытым инеем, питаются отвратительным образом по-звериному. Все их имущество, жилища и бедная утварь сложены на покрытых корой кибитках; они беспрепятственно переезжают, когда вздумается, перевозя, куда заблагорассудится, свои повозки» (2, с. 290).

Описание причерноморских степей Марцеллина живо напоминает нам яркую картину их первобытности, нарисованную Н. В. Гоголем: «Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря было зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений; одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытаптывали их» (7, с. 112). Эти ковыльные, хорошо орошенные степи с лежавшими на приморских берегах портами и богатыми рынками, где кочевник мог приобрести все ему необходимое, стали на несколько столетий прибежищем «европейских» алан.

Одними из первых в северопричерноморские степи проникли роксоланы (осет.: «рухс» — ирон. «рохс» — диг. «светлый», т. е. «светлые аланы»), В начале II в. до н. э. они выступили союзниками крымских скифов во главе с царем Палаком, которые вели войну с Херсонесом. На помощь херсонесцам понтийский царь Митридат II Евпатор направил в 110 г. до н. э. армию во главе с Диофантом. Последний разбил скифов и их союзников — роксолан, что и было зафиксировано благодарными жителями Херсонеса в специальном декрете, высеченном на мраморном пьедестале статуи Диофанта (упомянутые в декрете ревксиналы отождествляются историками с роксоланами, 8, с. 390; 9, с. 302). Правомерность этого отождествления основана на тексте Страбона, где в рассказе о войне с полководцами Митридата Евпатора (имеется в виду Диофант. — В. К.) ревксиналы заменены роксоланами и даже названо имя их предводителя — Тасий, а также указана численность войска роксолан в 50 тыс. человек. Далее Страбон сообщает о роксоланах — «светлых аланах» интересные детали: «У них в ходу шлемы и панцири из сыромятной кожи, они носят плетеные щиты в качестве защитного средства; есть у них также копья, лук и меч. Таково вооружение и большинства прочих варваров». Обитают же роксоланы, по Страбону, «на равнинах между Танаисом и Борисфеном» (10, с. 280–281; Доном и Днепром. — В. К.). Судя по указанному Страбоном количеству воинов (возможно, преувеличенному), роксоланы были весьма многочисленным и сильным племенем, хотя, конечно, страбоновы сведения о роксоланах разновременны: рассказ о войне между скифами и греками восходит ко II в. до н. э., тогда как численность роксолан и описание их вооружения могут скорее всего относиться ко времени самого Страбона, т. е. к началу н. э.

Видимо, тех же «светлых алан» следует видеть в аланах, около середины II в. н. э. угрожавших городу Ольвии и отбитых римскими войсками императора Антонина Пия (138–161 гг.; 11, с. 492). По мнению А. Д. Удальцова, эти аланы жили недалеко от Ольвии (12, с. 47), в Побужье — Приднепровье. И действительно, проникновение сарматов и сарматской материальной культуры в Нижнее Приднепровье во II в. н. э. засвидетельствовано раскопками наиболее хорошо изученного Золотобалковского могильника у с. Золотая Балка (правый берег Днепра; 13). В археологическом материале продвижение сарматов в Северном Причерноморье фиксируется достаточно отчетливо; оно отразилось, в частности, в распространении погребений в так называемых «подбоях» — сводчатых подземных камерах. Широко распространяются такие сарматские черты погребального обряда, как подсыпка из угля и мела, обычай искусственной деформации черепов (14). Со времени расселения сарматов в северопричерноморских степях происходит усиленная варваризация культуры античных городов Северного Причерноморья, которая сопровождается инфильтрацией самих сарматов в местную этническую среду. По археологическим и антропологическим данным прослежено, что сарматы юга Украины переселились сюда из Нижнего Поволжья (15, с. 68). То же самое мы можем сказать и относительно могущественного племени роксолан, передвинувшихся на Украину из Поволжья. Археологически роксоланам некоторое время приписывали так называемые «диагональные погребения» (16, с. 213–218), но сейчас эта точка зрения пересмотрена, и истинные могилы роксолан пока достоверно не выделены. Не исключено, что они отчасти могут быть связаны с уже упоминавшимися сарматскими захоронениями в подбоях, хотя «нельзя каждую определенную форму могилы связать с отдельными племенами» сарматов (17, с. 38). Во всяком случае такие сарматские могильники как Кантемировский, Нижне-Гниловской, Усть-Каменский (18) могли быть оставлены сарматами, имевшими отношение к роксоланам — хронологически и территориально они совпадают.

Разумеется, в причерноморских степях в первые века н. э. кочевали не только роксоланы, но и другие сарматские племена. Плиний Старший, и частности, кроме роксолан указывает здесь сарматское племя гамаксобиев (19, с. 42) или аорсов, языгов и алан (19, с. 95).

В своем движении на запад позднесарматские племена достигают нижнего течения р. Дунай, расселяясь в Днестровско-Дунайском междуречье (современная Молдавия и северо-восточная часть Румынии). В этом ареале и настоящее время известно более 40 сарматских могильников первых веков п. э., в погребальном обряде и инвентаре обнаруживающих связи с более восточными районами Причерноморья и испытывающих сильное воздействие античной и местных культур (20, с. 68–88; 21; 22, с. 195–208; 23, с. 451–167). Исследователями эти могильники отождествляются с роксоланами и аланами, постепенно проникающими в города Западного Причерноморья — Тиру, Томи, Истрию — и влияющими на их культуру.

Рис. 24. Позднесарматские (аланские) памятники Днестровско-Дунайского междуречья (по Э. А Рикману)

В том же ареале начинает выявляться топонимика, связанная с пребыванием сармато-алан, но еще почти не изученная. Так, название с. Олонешты в Молдавии соотносится с этнонимом алан (Аланешты), как и названия села Ясска и города Яссы (ныне в Румынии) с этнонимом асы-ясы (24, с. 355–356). Заметим кстати, что около с. Олонешты А. И. Мелюковой исследован курган с типичным сарматским погребением конного воина II–III вв. А. И. Мелюкова справедливо считает это погребение аланским (22, с. 207–208). Это обстоятельство свидетельствует о реальности именно аланской этимологии топонима Олонешты, а также может в какой-то степени пролить свет на время появления данной номинации. Видимо, то же самое мы можем сказать и относительно топонима Делакеу на берегу р. Днестр, где находится селище первых веков н. э., синхронное погребение из Олонешты (25, с. 60–68). Фонетически Делакеу, на наш взгляд, восходит к осетинскому «Далагкау» — «нижнее село». Следовательно, выше по течению реки должно было располагаться «Уаллагкау» — «верхнее село» того же времени. К сожалению, иранский пласт топонимики Молдавии специально еще не изучался.

Такова общая картина освоения причерноморских степей сарматами в последние века до н. э. — первые века н. э. Успешное продвижение сармато-алан на запад от Дона было обусловлено, с одной стороны, ослаблением и упадком Скифского государства и Боспорского царства в Восточном Крыму, с другой — усилением военно-политического могущества поздних сарматов, особенно рельефного на этом фоне. Проследить все детали постоянных передвижений кочевых племен на столь обширной территории невозможно, и мы и состоянии наметить лишь общие контуры этой пестрой и изменчивой мозаики.

Во II–I вв. до н. э. сарматская инфильтрация захватывает и Крым. С этого времени сарматы четко прослеживаются в некрополе столицы поздних скифов — города Неаполя. Судя по южной ориентировке погребенных, эта волна сарматов проникла в степной Крым из Подонья и украинских степей, т. е. скорее всего через Перекопский перешеек (26, с. 148–149; 27, с. 158). Другая волна сарматов двигалась в восточную часть Крыма через Боспорский пролив из Прикубанья. В III в. до н. э. на территории азиатского Боспора появляются сарматские подбои; несколько позднее они оказываются и и европейской его части. В I в. н. э. сильная инфильтрация сарматов Боспора прослеживается на материалах некрополя Неаполя, и исследователи отмечают наличие сармато-северокавказских элементов в Таврике (26, с. 149–150; 28, с. 147). Таким образом, намечается возможность говорить о двух путях и двух разновременных этапах сарматского заселения Крымского полуострова, причем эти сарматские элементы не идентичны.

Процесс сарматизации Боспора прослеживается не только в археологических (9, с. 324–325; 29, с. 69), но и в ономастических материалах — многие личные имена жителей Боспора имеют иранское происхождение (30, с. 80–95; 31, с. 310, 314, 320, 323–325, 370 и др.), в тоже время происходит встречный процесс эллинизации, и многие сарматы носят греческие имена (32, с. 61–79) и приобщаются к античной культуре.

Сарматская волна, захватившая Таврику, была настолько сильной и активной, что в первые века н. э. здесь возникают города с иранскими наименованиями. На западном побережье Крыма это город Дандака, упоминаемый Птолемеем и Аммианом Марцеллином (3, с. 240; 2, с. 288). Этимология названия «Дандака» явно иранская; по В. И. Абаеву, в основе его лежит иран. danta — зуб, староосетинское dandak, «речь шла, надо думать, о каком-то зубовидном выступе или мысе» (33, с. 161–162). Как писал В. В. Латышев, «Дандака ближайшему отождествлению не поддается» (34, с. 288, прим. 10); однако А. Н. Щеглову на основании анализа письменных сведений и археологического материала удалось убедительно локализовать Дандаку на одном из наиболее крупных городищ Крыма первых веков н. э. — городище Алма-Тамак, в устье реки Альмы, севернее Херсонеса. Это укрепленное рвом и валом городище действительно занимает зубовидный мыс, выступающий в море (35, с. 110–113; 36, с. 130). Согласно А. Н. Щеглову, городище Алма-Тамак до III в. было укрепленным римским лагерем, но его древнеиранское название указывает на наличие очевидной скифо-сарматской этнической основы.

Рис. 25. Расселение алан в Крыму и на Таманском полуострове, III в.

В восточной части Крымского полуострова в тот же период возникает город Ардавда, о котором в V в. сообщает анонимный перипл Понта Эвксинского (Черного моря. — В. К.). Это нынешняя Феодосия: «Ныне же Феодосия на аланском или таврском наречии называется Ардабда, т. е. Семибожный. В этой Феодосии, говорят, жили некогда и изгнанники из Боспора» (37, с. 235). Анонимный автор перипла знал точный перевод названия города, ибо Ардавда по-древнеирански действительно означает «семибожный» (33, с. 155; 38, с. 26) — аланы вполне могли иметь прямое отношение к появлению этого города. В этой связи обратим внимание на свидетельство перипла о том, что в Феодосии «некогда», т. е. для автора V в. давно, жили изгнанники из Боспора. Что это за изгнанники? Некоторые ученые полагают, что' в начале II в. Феодосия подверглась нападению алан, что привело город к временному обезлюдению (9, с. 369). Выше мы отмечали, что одна из волн сарматской миграции в Таврику шла через Боспор. Не были ли аланы, опустошившие Феодосию в начале II в. и давшие ей имя на своем языке, этими сарматскими переселенцами из Боспора? Разумеется, ответ на этот вопрос не может быть однозначным, возможны и иные предположения, но предположение о связи боспорских сарматов с разрушившими Феодосию аланами кажется вполне допустимым.

Тогда же на карте Таврики появляется и город Судак, по церковному преданию, основанный в 212 г. (39, с. 815) и ставший впоследствии одним из важнейших портов Северного Причерноморья. Как показал В. В. Бартольд, современное название Судак восходит к древнему названию Сугдак (XIII в.) — аланский Согд (название бассейна р. Зеравшан в Средней Азии, вариант — Согдиана). «Название этого аланского «Согда» до сих пор сохранилось в крымском городе Судаке», — пишет по этому поводу В. В. Бартольд и тут же отмечает, что уже знакомая нам страна алан Яньцай, или Алания, упоминается под третьим китайским названием Судэ (39, с. 814). По-ирански «сугда» означает «чистый», «святой» (40, с. 56), т. е. функция первоначальных иранских имен Ардавды и Сугда совпадают — они носят культовый характер.

Кем был основан крымский город Сугд — Судак? Были ли это среднеазиатские согдийцы — предприимчивые купцы, деятельность которых вдоль путей морской торговли В. В. Бартольд сравнивал с деятельностью прославленных купцов и мореходов — финикийцев (41, с. 184), или это были сарматы, передвинувшиеся в Крым из приарало-прикаспийской области Яньцай — Судэ? И на этот вопрос мы не можем дать однозначный и обоснованный отпет. Ясно только то, что, как писал Ф. К. Брун, «Судак обязан своим существованием аланам, господствовавшим уже в то время над большей частью Таврического полуострова» (42, с. 122). К XII в. значение Судака настолько усилилось, что византийский писатель Иоанн Цец в своих «Хилиадах» (XIII, 93–95) весь Крымский полуостров называет по имени города Сугдеей (12, с. 122).

Кратко затронем археологические памятники, свидетельствующие расселение сармато-алан в Восточном Крыму в первых веках н. э. Выше мы уже говорили об инфильтрации их в Неаполь и европейский Боспор и, в частности, о появлении там сарматских подбойных могильников. На Боспоре последние встречаются и сосуществуют со средиземноморско-античной традицией погребений в сводчатых подземных склепах с узкими входными коридорами-дромосами (43, с. 44, 93), внешне довольно близко напоминающими обычные грунтовые катакомбы. В стенах камер античных склепов устраивались аркосолии — специальные ниши для захоронений (44, с. 150). каменные склепы нередко внутри штукатурили и расписывали, изображая орнаменты, цветы, мифологические и бытовые сцены. Среди последних особенно для нас интересны росписи I в. н. э. в склепе Анфестерия (45, с. 170–182, табл. 1). Здесь мы видим фигуры двух всадников в одежде кочевников, с длинными сарматскими копьями в руках, и войлочную кочевническую юрту с высоким полуовальным входом. Глядя на эти документальные изображения, нетрудно представить себе облик конных аланских воинов и те их кибитки, которые столь выразительно описал Аммиан Марцеллин.

Стилистический анализ живописи боспорских склепов первых веков н. э. показывает взаимодействие различных культурных традиций — античной, римско-эллинистической и местной, принадлежащей скифо-сарматам и меотам (9, с. 404, 406; 46, с. 167). О том же свидетельствуют личные имена сарматов Сорак, Саваг и Фаиспарт, начертанные на стенах керченских катакомб IV–V вв. и имеющие иранское происхождение (47, с. 22–23; 48, с. 31). К этому времени варваризация греческих городов Боспора зашла настолько далеко, что мы можем уже говорить не столько о греческом, сколько о смешанном населении этих городов с преобладанием «варварского» сармато-аланского элемента. Этот процесс ярко отразился и в керамике столицы Боспорского царства Пантикапея. Анализ местной керамики показывает наиболее тесные связи с азиатским Боспором, Кубанью и Северным Кавказом, «что объясняется как торговлей, так и непосредственным проникновением аланских племен в Пантикапей в первые века н. э» (49, с, 113).

Тот же сложный процесс этнокультурной интеграции прослеживается и в прикладном искусстве позднеантичного Крыма. Крымские города (в первую очередь, Херсонес и Пантикапей — Боспор) были крупнейшими в Северном Причерноморье центрами по производству великолепных ювелирных украшений (50), распространявшихся отсюда по всему степному миру и Северному Кавказу. В первых веках н. э. на Боспоре вырабатывается так называемый «полихромный стиль», о котором мы уже говорили выше и который характеризуется сочетанием золотого фона с многоцветными (преимущественно красными) вставками из пиленых полудрагоценных камней и эмалями. Долгое время этот стиль считали готским, после исследований М. И. Ростовцева его приписали сармато-аланам, но в современной научной литературе принято считать, что полихромный стиль — сложное историко-художественное явление, в создании его участвовали различные культурные традиции и народы, но при активном участии сарматов и алан (51, с. 53; 52).

Таким образом, присутствие сармато-алан на Боспоре в I–IV вв. и воздействие их вкусов и потребностей отразилось на формировании полихромного стиля, в эпоху гуннского нашествия распространившегося до Западной Европы.

Как видим, факты инфильтрации сармато-алан в восточную часть Крыма в первых четырех веках н. э. не вызывают сомнений; сармато-аланский облик культуры позднеантичного Боспора является общепризнанным (9, с. 418–430, 480–481; 53, с. 6–7, 161, прим. 113). Эти выводы имеют существенное значение для понимания роли алан в истории Таврики в последующую эпоху.

Обратимся к западной части Крыма. Судя по археологическим памятникам, здесь основная сарматская миграционная волна захватила юго-западную часть полуострова. Несколько позднесарматских подбойных могильников первых веков н. э. открыто и исследовано в Инкерманской долине близ Севастополя. Это могильники Инкерманский (III–IV вв.), у высоты «Сахарная головка» (IV–VII вв.), Чернореченский (II–IV вв.) (54, с. 219–237; 55, с. 169–190; 56, с. 123) и др. Кроме подбоев, численно преобладающих, во всех названных могильниках встречены и катакомбы, которые крымские археологи называют «земляными склепами». В обряде прослеживаются сарматские черты — такие, как угольная подстилка и мел в камерах, употребление погребальной кошмы и т. д., инвентарь по происхождению неоднородный, отражающий разные культурные традиции. Следует подчеркнуть, что речь здесь идет именно о сарматской (точнее сармато-аланской) волне миграции в Юго-Западный Крым; его более раннее позднескифское население археологически заметно отличается от сарматского, что можно видеть на примере загороднего некрополя Херсонеса римского времени (57, с. 249–263). В целом же, с учетом остатков скифского населения (в состав коего, по Ю. М. Десятчикову, могло входить и скифское племя сатархов, 58) мы, очевидно, можем говорить о постепенной аккумуляции древнеиранского населения в этой части Таврики.

Безусловно, этот процесс захватил и Херсонес, отгороженный от внешнего мира мощными крепостными стенами. Уже в первых веках н. э. сармато-аланские этнические элементы проникают в Херсонес, о чем свидетельствует появление в его некрополе захоронений с деформированными черепами (59, с. 253, рис. 24; 60, с. 142–154). Не делая поспешных выводов, вместе с тем хотелось бы отметить еще одну интересную деталь: в позднеантичном Херсонесе бытуют крупные (до 1.8 м высоты) красноглиняные пифосы с горизонтальными острореберными налепными валиками на тулове (61, с. 99, рис. 13). И очертания этих пифосов, и профиль венчика, и характерный прием украшения налепными острореберными валиками очень близки сходным черно-серым, но меньших размеров пифосам, широко распространенным и раннесредневековой керамике Северного Кавказа, в том числе и в аланской (62, с. 93, рис. 7).

Прилив сармато-аланского населения в наиболее благодатную и плодородную часть Крыма представляется несомненным многим исследователям, считающим это население основным оседло-земледельческим массивом Юго-Западной Таврики (53, с. 9).

Новая волна аланских переселенцев в Крыму связана с появлением на юге России германского племени готов, передвинувшихся сюда с южных берегов Балтики в III в. Первоначально готы, разделившиеся на два крупных племенных объединения: западное (вестготы) и восточное (остготы), находились в причерноморских степях, где вступили в контакты с местными сарматами. Около середины III в. они уже зафиксированы письменными источниками в Крыму; отсюда в 255 г. готы на легких судах-камарах совершают набег на город Питиунт, лежавший на кавказском берегу (63, с. 190–192; 04, с. 265–266) (совр. Пицунда. —В. К). Как считают некоторые ученые, и ходе передвижения в Крым готы увлекли за собой и часть алан, живших и степях (26, с. 151; 65, с. 187–188). Каковы были отношения крымских готов и алан — сказать трудно, как и выделить археологические памятники готов или их антропологический тип. Возможно, готскими являются могильники южного берега Крыма, типа Суук-су и Боспора V–VI вв. с пальчатыми фибулами и орлиноголовыми пряжками на плечах и поясе погребенных, что свойственно готогепидскому женскому наряду (66, с. 20–23). Но нельзя согласиться с Т. И. Алексеевой, приписывающей готам Чернореченский н Инкерманский могильники (67, с. 64), возникшие до появления готов в Крыму, не содержащие в обряде и инвентаре никаких готских элементов и, по признанию самой Т. Н. Алексеевой, дающие антропологический материал, близкий к скифскому.

Численность переселившихся в Крым готов была невелика (по Ф. К. Бруну, несколько тысяч человек, 68, с. 166), но их племенное наименование и язык зафиксированы в горах Таврики до XVI в., что предполагает сохранение готского населения здесь до того же времени.

Наконец, еще один прилив алан в Крым был связан с гуннским нашествием в конце IV в. События эпохи «великого переселения народов», массовые перемещения древнего населения захватили и Крымский полуостров, лежавший рядом с основным путем миграционных потоков — северопричерноморскими степями. Часть гуннов форсировала Керченский пролив и прошла через Крым на запад; после смерти гуннского вождя Аттилы в 453 г. гунны, отошедшие из Паннонии на восток, вторглись в Крым с севера и оттеснили часть готов в район Таманского полуострова (64, с. 309). Именно со всеми этими коллизиями исследователи связывают отлив земледельческого населения крымских равнин в горные районы и появление могильников Инкерман, Мангуш, Сахарная головка, поселений Эски-Кермен, Бакла, Мангуп и др. (65, с. 187–188). К событиям V в., в которых участвовали и аланы, археологи приурочивают ряд выразительных комплексов с вещами полихромного стиля из Центрального и Восточного Крыма (совхоз им. Калинина Красногвардейского района, окрестности Феодосии, пос. Чикаренко (69, с. 187–196; 70, с. 245). По-видимому, с V в. в Крыму получают широкое распространение подвесные бронзовые амулеты в виде человеческой фигурки с ушком на оборотной стороне; особенно много их было найдено при раскопках пантикапейского некрополя в Керчи (71, с. 253–257). Эти амулеты довольно обычны для аланских древностей Северного Кавказа V–VI вв, и их можно считать одним из выразительных компонентов аланской культуры данного времени. Крымские находки свидетельствуют о сказанном выше — не только о распространении вещей, но и о движении самих носителей этой культуры, возможно, и с Северного Кавказа.

Представляется, что оседание новых сармато-аланских групп (о численности которых мы ничего не знаем, но которые вряд ли были очень значительны) в основном и после гуннского нашествия происходило в юго-западной части полуострова и в юго-восточном нагорье от Керчи до Судака — в тех достаточно изолированных от степи районах, где аккумуляция близкородственного сарматского этноса началась задолго до вторжения гуннов. В других районах и в степях Таврики письменные источники более позднего времени алан не локализуют.

Насколько об этом можно судить в настоящее время, иммиграция эпохи гуннского нашествия была последней иммиграцией алан на Крымский полуостров. В последовавший затем длительный период, по крайней мере до X в., средневековые авторы об аланах в Крыму не упоминают, их здесь не знают ни арабы, ни византийцы, что может объясняться не столько слабой осведомленностью наших информаторов, сколько внутренними причинами. В юго-западной части Таврики, прилегающей к району Херсона, раннесредневековое население было сильно смешанным, сармато-аланский пласт, ассимилировавший аборигенных тавроскифов и осложненный включениями в него готских и греческих элементов (53, с. 9; 72, с. 194; 73, с. 193–194; 74, с. 276), в источниках выступает как «варварское» языческое население или как «готы» (75, с. 249), населявшие область Дори (юго-западное нагорье с центром в Доросе-Мангупе; 76, с. 319–333). Характерно, что Прокопий (VI в.) о Боспоре пишет, что «с давних времен этот город стал варварским» (75, с. 249), а по словам сосланного в Таврику смирнского митрополита Митрофана (сер. IX в.), население в районе Херсона — «пришельцы из разных варварских народов», «толпы язычников» (53, с. 194, прим. 91). О значительной роли греков в этом населении уже не может быть речи; в «толпах пришельцев», надо думать, такую роль играли осевшие вокруг Боспора и Херсона и натурализовавшиеся здесь оседло-земледельческие массы скифо-аланского населения.

Рис. 26. Крепость Чуфут-Кале г. Бахчисарая

В связи со сказанным необходимо кратко коснуться одного из замечательных археологических памятников Юго-Западного Крыма — городища Чуфут-Кале, известного также под более древним названием Кыркер, Кыркиер, Кыркор и т. д. Городище находится на отдельно стоящем возвышенном плато в окрестностях г. Бахчисарая и, подобно другим «пещерным городам» Крыма, является прекрасным естественным укреплением благодаря отвесным скальным скатам и крутым склонам. Время возникновения городища до сих пор остается спорным, но есть серьезные основания считать датой его начала VI в. — время строительства ряда фортификационных сооружений в области Дори византийцами при императоре Юстиниане I (77, с 110–114). Археологически городище исследовано еще слабо, и не исключено, что со временем здесь будут найдены отложения не только VI в., но и более ранние. На эту возможность недвусмысленно указывает могильник V–IX вв., расположенный в Иосафатовой долине, недалеко от городища. В состав могильника входят подбои и катакомбы, т. е. виды погребальных сооружений, достаточно широко бытовавших у позднескифских и сармато-аланских племен. Катакомбы (по В. В. Кропоткину, «склепы») численно преобладают (76,9 %), что объясняется затуханием подбойных захоронений до время функционирования могильника. Черепа многих погребенных были искусственно деформированы (в подбоях — все); гончарная керамика имеет аналогии на Северном Кавказе, но не в аланских могильниках.

Основной исследователь Чуфут-Калинского могильника В. В. Кропоткин вначале считал его принадлежащим смешанному алано-готскому населению горного Крыма (78, с. 211), но впоследствии от этого вывода фактически отказался и оставил вопрос открытым (79, с. 115). Кому же мог принадлежать могильник Чуфут-Кале?

Мы не видим достаточных оснований отрицать его принадлежность тому действительно смешанному населению Юго-Восточной Таврики, о котором говорили выше и которое, по А. Л. Якобсону, в рассматриваемый период формируется в раннесредневековую народность на основе процесса феодализации (73, с. 194). Сам В. В. Кропоткин свидетельствует, что «погребальные обряды раннесредневековых некрополей типа Суук-Су и Чуфут-Кале возникают задолго до III в. н. э. и широко представлены в городских погребениях Пантикапея, Херсонеса и Неаполя, в могильниках Инкерманской долины» (80, с. 194) — то, о чем мы уже говорили выше. Еще показательнее выводы антропологов, считающих, что черепа могильника Чуфут-Кале «имеют близкое сходство с черепами из Неаполя Скифского, исследованными Г. Ф. Дебецем, и с черепами из раннесредневековых могильников Крыма: в Инкермане, близ «Сахарной головки» и в районе Бахчисарая, близ с. Баштановки (быв. Пычки)» и что «представленный в Чуфут-Кале антропологический тип является преобладающим типом в могильниках Крыма не только в период раннего средневековья, но он прослеживается и раньше — как в первые века нашей эры, так и до нашей эры, т. е. до прихода в Крым готов» (81, с. 64, 69). На этом основании антрополог К. Ф. Соколова решилась на вывод, от которого воздержался В. В. Кропоткин: «Население раннесредневекового Чуфут-Кале принадлежало к сармато-аланской группе, сходной по морфологическим признакам со скифами, или же к позднескифской группе, усвоившей сарматский обычай деформации черепов, что нам кажется более вероятным» (81, с. 70).

К этому, как нам кажется, справедливому заключению необходимо только добавить, что сармато-аланское или позднескифское население раннесредневекового Чуфут-Кале должно было составлять этническую основу, осложненную иноэтническими включениями (впрочем, не повлиявшими существенно на местный антропологический тип и поэтому малочисленными). Включение Крыма в конце VII в. в сферу политического влияния Хазарского каганата не привело к заметным сдвигам в составе населения Юго-Западной Таврики, и в основе своей оно продолжало оставаться тем же. Более того, как считает А. Л. Якобсон, «расширение старых и возникновение новых поселений в юго-западном нагорье в VIII в…не могли иметь места без притока нового населения. Приток этот направился, как можно думать, именно из Восточного Крыма или смежных районов Приазовья и Северного Кавказа, населенных преимущественно аланами (о которых свидетельствует еще раннесредневековая историческая традиция, как и археологический материал) и болгарскими племенами» (53, с. 49), т. е. можно предполагать вливание аланских групп в местный массив, хотя это положение еще нельзя считать доказанным. Ряд интересных аспектов аланской проблемы возникает при рассмотрении труда византийского императора Константина Багрянородного (905–959 гг.) «Об управлении империей». Как сообщает венценосный писатель, властитель Алании может ходить войной на хазар потому, что «девять Климатов Хазарии прилегают к Алании, и может алан, если конечно хочет, грабить их отселе и причинять великий ущерб и бедствия хазарам, поскольку из этих девяти Климатов являлись вся жизнь и изобилие Хазарии» (82, с. 51). Большинство ученых помещают хазарские «климаты» в Крыму; экономическое значение этой оседло-земледельческой базы каганата было весьма велико, что и подчеркивает Константин Багрянородный. Но где находились те аланы, которые жили рядом с хазарскими климатами («девять климатов Хазарии прилегают к Алании») и если препятствовали хазарам, то Херсон и климаты пользовались «долгим и глубоким миром»?

В одной из наших работ было высказано мнение, что хазарские климаты следует помещать в плодородном Прикубанье, издавна бывшем житницей. Это соответствует тому местоположению Алании на Северном Кавказе, на которое указывает сам Константин Багрянородный («выше же Касахии (касоги — черкесы. — В. К.) находятся Кавказские горы, а за горами земля Аланская», 83, с. 17). В X в. Алания и занятое адыгскими племенами Прикубанье действительно соприкасались, но каким образом северокавказские аланы могли залегать хазарам пути к Саркелу и особенно к Херсону, обеспечивая ему «долгий и глубокий мир»? Ответ на этот вопрос требует дополнительных размышлений. В этой связи напомним рассуждения П. Бурачкова, считавшего, что «под аланами Константин не мог подразумевать жителей Алании Прикавказской» и что «если властодержец Алании мог преграждать хазарам пути, нападая на них внезапно при проезде в Саркел, в Климаты или в Херсон, то значит, он жил с народом своим на берегах Керченского пролива» (84, с. 201, 247).

Нисколько не претендуя на бесспорность предлагаемой интерпретации, попытаемся увязать данный пассаж из Константина Багрянородного с несколько более поздними фактами, сообщенными в первой половине XIII в. епископом Феодором. Посланный в Кавказскую Аланию епископ Феодор со своим отцом (также священником) прибыл морем из Византии в Херсон. Отсюда, спасаясь от чьих-то преследований, Феодор и его спутники бегут к живущим поблизости аланам: «Мы были беглецами в аланском селении неподалеку от Херсона». Но враг Феодора «сделал набег и очутившись в Херсоне, грозил войной малым аланам, если они нас не выдадут. Близ Херсона живут аланы, столько же по своей воле, сколько и по желанию херсонесцев, словно некое ограждение и охрана города» (85, с. 17). «Малые аланы» не выдали епископа и он благополучно добрался до берегов Кавказа.

Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что поскольку «малые аланы» обитают недалеко от Херсона, в «больших аланах» следует видеть алан северокавказских, кавказскую метрополию, которую знает епископ Феодор. Исходя из контекста источника, В. Г. Васильевский пришел к выводу о единоплеменно тех и других (40, с. 48, в чем, напротив, сомневается П. Бурачков, 84, с. 202, прим. 1). Возможность такой интерпретации для нас ценна, ибо епископ Феодор лично был и у алан крымских, и у алан кавказских. Эти сведения достаточно достоверны. Сейчас же мы обращаем внимание на заявление Феодора о том, что «малые аланы» являются «ограждением и охраной» Херсона.

В данной связи возникает вопрос: не одни ли и те же «малые аланы», обитавшие недалеко от Херсона, фигурируют у Константина Багрянородного и у епископа Феодора? И в том, и в другом источнике функции у них одни — защита Херсона от опасности, нередко надвигавшейся со стороны степей — будь то хазары, печенеги или монголы. Это федераты, защищавшие лимес Херсона так же, как ранее сармато-аланские и германские федераты защищали римский лимес в Паннонии.

С этой точки зрения не вызывает особых возражений тезис А. Л. Якобсона о сплошном аланском населении Юго-Западной Таврики — в районе, примыкающем к Херсону (73, с. 193, прим. 87), но с поправкой на сложный состав и значительную смешанность этого населения, в котором позднескифский-сарматский слой был основным. Последнее свидетельствуется, в частности, сохранением термина «аланы» вплоть до татаро-монгольского нашествия, хотя, конечно, в эту довольно позднюю эпоху местный этноним «аланы» мог уже приобрести и собирательное значение — подобно тому, как «готы» и «Готия» известны в Крыму до XVI в., сохраняя значение для обозначения территории.

Имеем в виду не раз приводившееся в литературе свидетельство арабского географа XIV в. Абульфеды о том, что в неприступной крепости К-р-к-р (Кыркер, Чуфут-Кале) обитал народ ас (86, с. 1, 04–105), в котором А. Я. Гаркави не без основания видел ясов русских летописей (87, с. 103). Любопытно, что здесь аланы названы своим вторым этнонимом, представляющим эквивалент наименованию «аланы». Такая же картина наблюдается и на Северном Кавказе, где мусульманские авторы XIII–XIV вв. либо ставят знак равенства между аланами и асами, либо показывают их как два племенных подразделения одного народа. Связь этнонима «асы» с русским «ясы» и грузинским «осы» известна. В данном случае важен сам факт обитания асов на Чуфут-Кале, переданный нам Абульфедой, и однозначное употребление этого этнического наименования наряду с термином «аланы». Нам представляется, что это может свидетельствовать о восприятии населения Чуфут-Кале XIV в. мусульманскими авторами как тождественного алано-асскому населению Северного Кавказа.

Сведения Абульфеды находят подтверждение в одновременном источнике западноевропейского происхождения, который сообщен Ф. К. Вруном, но почему-то остается в тени. Речь идет о письме Марино Санудо к французскому королю Филиппу IV от 13 октября 1334 г., где к народам, зависевшим от татар, отнесены готы с небольшим числом алан в Галгарии — Крыму (42, с. 137). Наконец, поздний турецкий историк Али-эфенди в географическом описании Крыма пишет о Кыркере — Чуфут-Кале: «Кырк-Эр есть крепость из городов асских на севере от Сары-Кермана» (Херсона. — В. К.; 86, с. 54). Позднейшие крымско-татарские историки еще знают асов в Крыму, но имеют о них весьма смутное представление, считая их то монголами, то татарами (86, с. 106). Видимо, к XV–XVI вв. последние остатки крымских алан-асов растворились в новом населении Крыма.

Как видим, историческая традиция настойчиво помещает алан в Юго-Западной Таврике, причем одним из оплотов их здесь выступает Чуфут-Кале. Относительно последнего мы имеем и прямое документальное указание в эпиграфике: Д. А. Хвольсон опубликовал древнееврейские надгробия из Чуфут-Кале, одно из которых датировано 706 г. (что, кстати, подтверждает раннюю дату возникновения городища) и содержащие имена Моисея Алани, сына Иосифа Алани, и Гошла Алани (88, с. 176; 89, с. 342). Д. А. Хвольсон считал, что «эти два лица происходят, вероятно, из страны алан на Кавказе и жили в Крыму». Однако возможна и иная интерпретация; Иосиф и Моисей Алани не являются иммигрантами с Кавказа, их фамилия отражает их этническое окружение в Чуфут-Кале, это первые еврейские поселенцы здесь. Но в любом случае бытование этнонимической фамилии «Алани» именно в районе Чуфут-Кале показательно.

Рис. 27. Кувшин салтово-маяцкой культуры VII–IX вв. из юго-западного Крыма

Наши выводы о Чуфут-Кале, как опорном (возможно и центральном) пункте алан в Юго-Западной Таврике совпадают с выводами Ю. А. Кулаковского, писавшего о том, что поскольку аланы ограждали Херсон, они должны были занимать «сильный пункт» — Чуфут-Кале (90, с. 96). Это положение разделяет А. Л. Якобсон, видящий в Чуфут-Кале центр зарождающегося мелкого феодального княжества, во главе которого стоят отреченные и принявшие христианство аланские князьки (53, с. 81).

Сохранение в погребальном обряде устойчивой традиции подбоев и катакомб, восходящей еще к сарматскому и скифскому периодам, позволяет нам (со всеми необходимыми оговорками) считать, наряду с Чуфут-Кале, аланскими аналогичные могильники Эски-Кермена (91, с. 153–180), Скалистого (53, с. 16), у с. Большое Садовое (92, с. 100–102), в балке Ашлама-Дере и у с. Аромат (93, с. 135–147). Тем самым мы, кажется, получаем возможность соответствующей интерпретации сведений, сообщенных в XV в. венецианцем Иосафатом Барбаро о крымской Алании: «Далее за Каффой (совр. Феодосия. — В. К.), по изгибу берега на Великом море, находится Готия, за ней — Алания, которая тянется по «острову» в направлении к Монкастро». И далее: «Благодаря соседству готов с аланами произошло название гот-аланы. Первыми в этом меете были аланы, затем пришли готы, они завоевали эти страны и (как бы) смешали свое имя с именем аланов. Таким образом, ввиду смешения одного племени с другим, они и называют себя готаланами. И те, и другие следуют обрядам греческой церкви» (94, с. 157).

Смешение наименований двух народов и образование составного этнонима — случаи известные в исторической практике (ср. «аланорсы», «утидорсы», «тавроскифы» и т. д.). В данном случае оно свидетельствует не только о длительном соседстве и смешении алан и готов, но и о возможной их чересполосице. Наиболее интересен первый фрагмент, локализующий Готию за Феодосией, т. е. на южном берегу Крыма, а за Готией — Аланию, тянущуюся по «острову» (т. е. Крымскому полуострову. — В. К.). Трудно представить себе эту крымскую Аланию не в Юго-Западной Таврике, прилегающей и к Херсону, и к Готии и археологически представленной только что перечисленными могильниками и городищем Чуфут-Кале. Дополнительным ориентиром в этом отношении может быть указание Барбаро на то, что территория Алании тянется в направлении Монкастро. Комментаторы этого фрагмента разошлись во мнениях: одни считают, что речь идет о Монкастро в низовьях Днестра (Аккерман. — В. К.; 42, с. 137; 24, с. 359), другие полагают, что Барбаро имел в виду крымский город Маврокастрон (совр. Белогорск. — В. К.; 95, с. 4, 337). Нет единой оценки и в трудах современных исследователей, по-разному относящихся к достоверности сведений Барбаро; так, немецкий ученый Э. Шютц утверждает, что «такое описание и ему подобное, основывающееся на традиции и использовании общепринятого термина, также несущего на себе следы изменявшейся политической обстановки, нельзя брать за точное географическое определение» (96, с. 90). Однако известно, что Иосафат Барбаро долгое время жил в Северном Причерноморье и хорошо знал Крым. На этом основании и на основании более тщательного анализа текста Барбаро, нежели это сделано у Э. Шютца, Е. Ч. Скржинская справедливо считает, что Барбаро свойственна «точность в описаниях географического характера» и на них «можно полагаться». По Е. Ч. Скржинской, Иосафат Барбаро четко определил деление Таврики на три части: «на востоке находилась Газария; далее за Каффой, по побережью Великого (Черного) моря, лежала Готия; за ней, внутри страны, причем в западном направлении, располагалась Алания» (94, с. 180, комм. 127). Именно на западное направление (а не восточное, к Белогорску) указывает в качестве ориентира Монкастро на Днестре. В этом понимании текста Барбаро мы полностью солидарны с Е. Ч. Скржинской.

Второй район длительного обитания алан находился в восточной части Крыма, скорее всего в нагорье между Керчью и Судаком. Выше говорилось, что аккумуляция сармато-аланского населения здесь началась задолго до вторжения готов и гуннов, об этом есть сведения в письменных источниках, но археологически данный район изучен пока слабо. В VIII–IX вв. Восточный Крым, включая и степную зону, оказывается включенным в ареал так называемой салтовской керамики, представленной серыми горшками со сплошным рифлением и многорядной волной, лощеными сосудами, салтовскими амфорами, специфической лепной посудой, котлами с внутренними ушками (53, с. 49 сл.; 97, с. 41–42; 98) и т. д. Основными носителями сал товской культуры считаются алано-болгарские племена, обитавшие на Се верном Кавказе, в Приазовье, Подонье и в период хазарского господства влившиеся в состав населения Крыма. Однако численно среди этих переселенцев преобладать должны были тюркоязычные болгары. Основная территория их — «Великая Болгария» — в VII в. находилась в пределах бывшего азиатского Боспора — в низовьях Кубани и на Таманском полуострове.

Наиболее достоверные сведения об аланах в этой части Крыма (хотя сведения эти очень отрывочны) относятся к довольно позднему времени — XIII–XIV вв. События, описываемые в источниках, прямо и косвенно связаны с татаро-монгольским нашествием XIII в. Так, Ибн-ал-Асир свидетельствует: «Придя к Судаку, татары овладели им, а жители его разбрелись; некоторые из них со своими семействами и своим имуществом. взобрались на горы, а некоторые отправились в море и уехали в страну Румскую…» (99, с. 26). Речь здесь идет о событиях 1222 г. в «Алане и Кипчаке»; считается, что в XII — первой половине XIII в. Судак был кипчакским городом (100, с. 64), но аланы вполне могли быть в числе его жителей. Во всяком случае, в эпоху Золотой Орды город Судак приобретает исключительное торгово-экономическое значение, начало чему было положено еще в XII в. (53, с. 78), а в его торговых операциях не последнее место занимают аланские купцы. Они выступают не только как торговцы, но и как политические посредники и доверенные лица в дипломатических отношениях, завязавшихся между мамлюкскими султанами Египта и золотоордынскими ханами. Ибн Абд Аз-Захир (вторая половина XIII в.) упоминает доверенное лицо «из аланских купцов» (99, с. 55). В 1263 г. египетский султан Бейбарс отправил посольство к хану Золотой Орды Берке; прибывшие в Судак послы были встречены на вершине горы наместником этой области Таю-ком, проводившим их в город Крым (совр. Старый Крым. — В. К.), «который населяют люди разных наций, как то: кипчаки, русские и аланы» (99, с. 63). Оценивая роль аланских купцов во всех этих событиях, известный советский востоковед А. Ю. Якубовский писал: «Образ купца-алана — очень знакомый образ» (100, с. 68).

В конце XIV в. между митрополитами готским и херсонским разгорелся спор, неоднократно фигурирующий в актах. Предметом очередной церковной распри стали те же приморские христианские селения, в числе которых оказалась и Алания. Спорные местности сначала были присуждены готскому митрополиту, но актом 419 от 1390 г. возвращены во владение митрополита Херсона. Теперь их перечисление ведется с востока на запад: Фуна, Алания, Алушта, Лампадо-Партенит и Сикита с Хрихарем (101, с. 468).

Локализация Алушты, Партенитаи Сикиты (совр. с. Никита около Ялты) сомнений не вызывает. Место Хрихар, по мнению Ф. К. Вруна, можно отождествить с Кыркер, т. е. Чуфут-Кале (это спорно. — В. К.), местоположение Фуны и Алании «нам пока неизвестно» (63, с. 229). Ю. А. Кулаковский высказался, однако, более определенно: Алания лежала к востоку от Алушты на побережье (90, с. ПО). Действительно, последовательность перечисления населенных пунктов в актах 368 и 419 позволяет помещать Аланию восточнее Алушты. Интересные суждения высказал А. Л. Бертье-Делагард: «Алания — это название не поселения, а этническое, данное по имени жившего в нем народа», это был стан воинственных алан, ограждавших густо населенную долину Алушты от прорыва через горы, т. е. через Ангарский перевал (ограждение подобно Херсону). Основанием такой локализации Алании А. Л. Бертье-Делагарту послужило то, что в актах Алания указывается рядом с Фуной, помещаемой им у с. Демерджи (102, с. 11–12).

В заключение нашего повествования об аланах Крыма укажем, что их пребывание здесь оставило следы в топонимике. В. Ф. Миллер отмечает, что мыс Криуметопон у Плутарха носит еще туземное название Вриксава — «бараний рог» (осет., 103, с. 7). В XIX в. у крымских татар существовал Асский джемат (община), селение Ас, урочища Биюк-Асс и Кучук-Асс в Евпаторийском уезде, Тенеш-Асс, Тереклы-Асс — там же, Табулды-Асс и Асс-Джаракчи — в Джанкойском уезде, по А. И. Маркевичу, «явно связанные с именем асов или алан» (104, с. 100–110; 105, с. 28).

Подведем краткие итоги. Скифское царство положило начало широкому проникновению древнеиранских племен — скифов, сарматов и алан — в Таврику. Расселение позднесарматских племен шло как с севера, из причерноморских степей, так и с востока — через Керченский пролив с территории Северного Кавказа. Аккумуляция сарматов, смешавшихся с остатками скифов, происходила преимущественно в юго-западной и восточной частях полуострова, что может объясняться экономическим и политическим тяготением к основным портам и рынкам — Херсону и Пантикапею. Сюда же вливаются новые потоки иммиграции, вызванные вторжениями готов в III и гуннов в конце IV в. Обусловленные историческими причинами этнические процессы приводят в Юго-Западной Таврике к сложению смешанного населения с сохранением скифо-сарматской основы, получившей в источниках название «аланы». Историческая судьба группы алан в Восточно-Крымском нагорье прослеживается значительно слабее, в количественном отношении, очевидно, она была малочисленной. В XIV–XV вв. остатки алан были ассимилированы крымско-татарским населением.

К сожалению, более подробных данных по истории крымской Алании в нашем распоряжении нет, и многие вопросы этой истории остаются неясными. Главный позитивный результат — констатация сильно смешанного аланского пласта в Крыму на протяжении около полутора тысяч лет (с первых веков н. э. до XV в.), т. е. времени существования основной, северокавказской Алании. Несомненным фактом является также присутствие групп аланского населения в степях Северного Причерноморья, особенно в Днестровско-Дунайском междуречье, в догуннский период, т: е. до IV в. Неясным остается характер взаимоотношений этих алан с германским племенем готов, появившихся в Северном Причерноморье в III в. В результате нашествия гуннов в 372 г. эти группы степных алан были сметены и ушли с гуннами на запад. Но археологические материалы свидетельствуют, что после гуннской бури какие-то новые группы северокавказского населения, возможно аланского, вновь появляются в припонтийских степях: на это указывают остатки гончарного производства, делавшего типичную северокавказскую керамику (преобладают крупные кувшины и корчаги), не имеющую местных корней и датируемую Т. М. Минаевой широко — от IV до X в. (106), А. Т. Смилен-ко — VII–IX вв. (107, с. 169–171), а, по нашему мнению, относящуюся к VI–VII вв. И Т. М. Минаева, и А. Т. Смиленко связывают это местонахождение в балке Канцирка в Днепровском Надпорожье (Днепропетровская область) с аланами, мигрировавшими сюда с Северного Кавказа. Здесь же были открыты две прямоугольные землянки с очагами и хозяйственными ямами, 10 гончарных печей. Возможно, что этот стационарный гончарный центр обслуживал нужды аланской группы, обитавшей в районе Надпорожья. В VII–IX вв. крымские аланы и их северопричерноморские группы были включены в состав или в сферу влияния сильного Хазарского каганата, сложившегося в степях Северного Кавказа и Нижнего Поволжья.

Литература

1. Сидоний Гай Соллий Аполлинарий. Письма. В. В. Латышев. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1949, 4.

2. МарцеллинАммиан. История. В. В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1949,3.

3. Птолемей Клавдий. Географическое руководство. В. В. Латышев. Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и Кавказе, т. 1, вып. 1, Спб., 1893.

4. Граков Б. Н. Скифы. Изд. МГУ, 1971.

5. Архив Маркса и Энгельса, т. IX, 1941.

6. Смирнов К. Ф. Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии. М., «Наука», 1984.

7. Гоголь Н. В. Тарас Бульба. Соч., М., 1952.

8. Латышев В. В. ПОНТIКА. Спб., 1909.

9. Гайдукевич В. Ф. Воспорское царство. М. — Л., 1949.

10. Страбон. География в 17 книгах. Перев. Г. А. Стратановского. М., «Наука», 1964.

11. Машкин Н. А. История древнего Рима. М., 1950.

12. Удальцов А. Д. Племена Европейской Сарматии II в. н. э. СЭ, 1946, 2.

13. Вязьмитина М. И. Золотобалковский могильник. Киев, 1972.

14. Жиров Е. В. Об искусственной деформации головы. КСИИМК, вып. VIII, 1940,

15. Абрамова М. П. Сарматская культура II в. до н. э. — I в. н. э. СА, 1959, 1.

16. Смирнов К. Ф. О погребениях роксолан. ВДИ, 1948, 1.

17. Смирнов К. Ф. Сарматы Нижнего Поволжья и междуречья Дона и Волги в IV в до н э — II в. н. э. СА, 1974, 3.

18. Махно Е. В. Сарматский могильник у с. Усть-Каменка. КС ИА, вып. 2. Киев, 1953.

19. Скржинская М. В. Северное Причерноморье в описании Плиния Старшего Киев 1977.

20. Рикман Э. А. Поздние сарматы Днестровско-Дунайского междуречья. СЭ, 1966, 1. 2. Рикман Э. А. Этническая история населения Поднестровья и прилегающего Подунавья в первых веках нашей эры. М., 1975.

22. Мелюкова А. И. Сарматское погребение из кургана у с. Олонешты. СА, 1962,1.

23. Моринц Себастьян. Некоторые вопросы сарматского населения в Молдове и Мунтении в связи с фокшанским погребением. Dakla, III, Bucurest, 1959.

24. Брун Ф. Догадки касательно участия русских в делах Болгарии в XIII и XIV столетиях. Черноморье, ч. II, Одесса, 1880.

25. Рикман Э. А. Селища первых веков нашей эры у сел. Загайканы и. Делакеу (Молдавия). КСИА, вып. 90, 1962.

26. Раевский Д. С. Скифы и сарматы в Неаполе. В кн.: Проблемы скифской археологии. М., 1971.

27. Высотская Т. Н. Поздние скифы в Юго-Западном Крыму. В кн.: Проблемы скифской археологии. М., 1971.

28. Арсеньева Т. М. Могильник у деревни Ново-Отрадное. В кн.: Поселения и могильники Керченского полуострова начала н. э. МИА СССР № 155. М., 1970.

29. Десятников Ю. М. Сарматы на Таманском полуострове. СА, 1973.

30. Миллер В. Ф. К иранскому элементу в припонтийских греческих надписях. ИАК, вып. 47. Спб., 1913.

31. Корпус боспорских надписей. М. — Л., 1965.

32. Мацулевич Л. А. Кто был Каллисфен, названный в надписи, открытой в Керчи в 1894 г. СА, VIII, 1941.

33. Абае в В. И. Осетинский язык и фольклор, 1. М. — Л., 1949.

34. ВДИ, 1949,3.

35. Щеглов А. Н. Заметки по древней географии и топографии Сарматии и Тавриды. ВДИ, 1965,2.

36. Щеглов А. Н. Северо-Западный Крым в античную эпоху. Л., 1978.

37. Псевдо-Арриан. Объезд Эвксинского Понта. В. В. Латышев. Известия…, ВДИ, 1948,4.

38. Vasmer M. Die Jranier in Sudrussland. Leipzig, 1923.

39. Бартольд В. В. Арабские известия о русах. Соч., т. II, ч. 1. М., 1963.

40. Васильевский В. Г. Введение в житие св. Стефана Сурожского. Труды, т. III. Петроград, 1915.

41. Бартольд В. В. История культурной жизни Туркестана. Соч., т. II, ч. 1. М., 1963.

42. Брун Ф. Материалы для истории Сугдеи. Черноморье, ч. II. Одесса, 1880.

43. Монгайт А. Л. Археология Западной Европы. Бронзовый и железный века. М., 1974.

44. Анфимов Н. В. Земляные склепы сарматского времени в грунтовых могильниках Прикубанья. КСИИМК, вып. XVI, 1947.

45. Ростовцев М. И. Античная декоративная живопись на юге России. Спб., 1913.

46. Шелов Д. Б. Античный мир в Северном Причерноморье. М., 1956.

47. КулаковскийЮ. Керченская христианская катакомба 491 года. MAP № 6, Спб., 1891.

48. Кулаковский Ю. Две керченские катакомбы с фресками. MAP № 19, Спб. 1896.

49. Кругликова И. Т. О местной керамике Пантикапея и ее значении для изучения состава населения этого города. МИА СССР № 33, 1954.

50. Пятышева Н. В. Ювелирные изделия Херсонеса. М., 1956.

51. Засецкая И. П. Полихромные изделия гуннского времени из погребений Нижнего Поволжья. Археологический сборник Гос. Эрмитажа, вып. 10. Л., 1968.

52. Засецкая И. Н. Золотые украшения гуннской эпохи. Л., 1975.

53. Якобсон А. Л. Средневековый Крым. М. — Л., 1964.

54. Веймарн Е. В. Раскопки Инкерманского могильника в 1948 г. В кн.: История и археология древнего Крыма. Киев, 1957.

55. Борисова В. В. Могильник у высоты «Сахарная. головка». Херсонесский сборник, вып. V. Симферополь, 1959.

56. Бабенчиков В. П. Чернореченский могильник. Археологiчнi пам'ятки УРСР, т. XIII, Киiв, 1963.

57. Пятышева Н. В. Скифы и Херсонес. В кн.: История и археология древнего Крыма, Киев, 1957.

58. Десятчиков Ю. М. Сатархи. ВДИ, 1973, 1.

59. Белов Г. Д. Западная оборонительная стена и некрополь возле нее. МИА СССР № 34, 1953.

60. Зиневич Г. П. Антропологические материалы средневековых могильников Юго-Западного Крыма. Киев, 1973.

61. Кадеев В. И. Очерки истории экономики Херсонеса в I–IV вв. н. э. Харьков, 1970.

62. Кузнецов В. А. Раскопки Змейского поселения VIII–X веков. МАДИСО, т. II Орджоникидзе. 1969.

63. Врун Ф. Черноморские готы и следы их долгого пребывания в Южной России. Черноморье, ч. Н, Одесса, 1880.

64. Васильев А. А. Готы в Крыму. ИРАИМК, т. 1. Л., 1921.

65. Высотская Т. Н. Поздние скифы в Юго-Западном Крыму. Киев, 1972.

66. Амброз А. К. Дунайские элементы в раннесредневековой культуре Крыма (VI–VII. вв.). КСИА, вып. 113, 1968.

67. Алексеева Т. И. Славяне и германцы в свете антропологических данных. ВИ, 1974,3.

68. Врун Ф. Судьбы местности, занимаемой Одессою. Черноморье, ч. 1. Одесса, 1879.

69. Высотская Т. Н., Черепанова Е. Н. Находки из погребений IV–V вв. в Крыму. СА, 1966,3.

70. Баранов И. А. Погребение V в. н. э. в Северо-Восточном Крыму. СА, 1973,3.

71. Кругликова И. Т. Погребение IV–V вв. н. э. в дер. Айвазовское. СА, 1957,2.

72. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.

73. Якобсон А. Л. Раннесредневековые сельские поселения Юго-Западной Таврики. МИА СССР № 168, 1970.

74. Гадло А. В. Рец. на книгу А. Л. Якобсона «Раннесредневековые сельские поселения Юго-Западной Таврики». ВВ, 34, 1973.

75. Прокопий. О постройках. Перев. СП. Кондратьева. ВДИ, 1939,4.

76. Тиханова М. А. Дорос-Феодоро в истории средневекового Крыма. МИА СССР № 34, 1953.

77. Якобсон А. Л. О раннесредневековых крепостных стенах Чуфут-Кале. КСИА, вып. 140, 1974.

78. Кропоткин В. В. Из истории средневекового Крыма. СА, XXVIII, 1958.

79. Кропоткин В. В. Могильник Чуфут-Кале в Крыму. КСИА, вып. 100, 1965.

80. Кропоткин В. В. Могильник Суук-Су и его историко-археологическое значение. СА, 1959,1.

81. Соколова К. Ф. Антропологические материалы из раннесредневековых могильников Крыма. В кн.: История и археология средневекового Крыма. М., 1958.

82. Багрянородный Константин. Об управлении империей. Под ред. Г. Г. Литаврина и А. П. Новосельцева, М., «Наука», 1989.

83. Кузнецов В. А. Алания в X–XIII вв. Орджоникидзе, 1971.

84. Бурачков П. О записке готского топарха. ЖМНП, ч. СХСН, август 1877.

85. Епископа Феодора «Аланское послание». Перев. Ю. Кулаковского. ЗООИД, т. XXI. Одесса, 1898.

86. Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты до начала XVIII века. Спб., 1887.

87. Гаркави А. По вопросу о иудейских древностях, найденных Фирковичем в Крыму. ЖМНП, ч. СХСП, июль 1877.

88. Xвольсон Д. А. Восемнадцать еврейских надгробных надписей из Крыма. Спб, 1866.

89. Хвольсон Д. А. Сборник еврейских надгробных надписей из Крыма от IX–XV столетий. Спб., 1884.

90. Кулаковский Ю. Прошлое Тавриды. Киев, 1906.

91. Репников Н. И. Раскопки Эски-Керменского могильника в 1928 и 1929 гг. ИГАИМ К, т. XII, вып. 1–8, 1930.

92. Лобода И. И., Чореф М. Я. Вновь открытый в Бельбекской долине раннесредневековый могильник. КСИА, вып. 140, 1974.

93. Лобода И. И. Новые раннесредневековые могильники в юго-западном Крыму. СА, 1976, 2.

94. Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в. Перев. и комментарий Е. Ч. Скржинской. Л, 1971.

95. Кеппен П. И. О древностях южного берега Крыма и гор Таврических. В кн.: Крымский сборник. Спб., 1837.

96. Schutz E. The Tat People in the Crimea. Acta Orientalia, t. XXXI, fasc. 1, Budapest, 1977.

97. Гайдукевич В. Ф. Боспорские города в свете археологических исследований последних двух десятилетий. В кн.: Археология и история Боспора. Симферополь, 1952.

98. Баранов И. А. Ранние болгары в Крыму (локальный вариант салтово-маяцкой культуры). Автореф. канд. дисс. Киев, 1977.

99. Тизенгаузен В. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, т. 1. Спб., 1884.

100. Якубовский А. Рассказ Ибн-ал-Биби о походе малоазийских турок на Судак, половцев и русских в начале XIII в. ВВ, т. XXV, 1928.

101. Древние акты Константинопольского патриархата, относящиеся к Новороссийскому краю. ЗООИД, т. VI. Одесса, 1867.

102. Бертье-Делагард А. Л. Исследование некоторых недоуменных вопросов средневековья в Тавриде. ИТУАК, № 57. Симферополь, 1920.

103. Миллер В. Ф. Археологические разведки в Алуште и ее окрестностях в 1886 году. «Древности», т. XII. М., 1888.

104. Лашков Ф. Ф. Исторический очерк крымско-татарского землевладения. ИТУАК, № 23. Симферополь, 1895.

105. Маркевич А. И. Географическая номенклатура Крыма как исторический материал. ИТОИАЭ, т. II (59). Симферополь, 1928.

106. Минаева Т. М. Керамика балки Канцирка в свiтi археолопчных дослиджень на швшчному Кавказе «Археология», т. XIII. Киев, 1962.

107. Смиленко А. Т. Раскопки на балке Канцерке. В кн.: Археологические исследования на Украине в 1965–1966 гг. Киев, 1967.

Глава VIII

Союзники и данники хазар

Длительное господство сармато-алан в южнорусских степях было прервано опустошительным гуннским нашествием, последовавшим в 70-х годах IV в. Нашествие азиатских кочевников — гуннов не только разметало аланские племена, изменив этногеографию Северного Причерноморья, но и открыло широкую дорогу сюда тюркоязычным народам. Историческое значение гуннского нашествия состоит в том, что им был положен конец доминации древних иранцев на юго-востоке Европы; остатки их были оттеснены на периферию, а место иранцев отныне прочно заняли тюрки. Правда, наиболее ранние исторические свидетельства о племени хуны (гунны), живущем в Европе между бастарнами и роксоланами, сообщены нам Клавдием — Птолемеем (II в., 1, с. 238), однако достоверность этих сведений вызывает сомнения. Во всяком случае, у нас нет достаточных оснований утверждать широкое расселение тюрок в Восточной Европе до нашествия гуннов.

Гуннская держава Аттилы распалась после его смерти в 453 г., а через сто лет в недрах Центральной Азии возникло новое объединение тюркских племен — Тюркский каганат. Вскоре тюрки появляются в Восточной Европе: в 576 г. они взяли Боспор (Керчь), в 581 г. осадили Херсонес. В конце VI в. каганат распался на две враждующие части — западнотюркский каганат, располагавшийся в Средней Азии, и восточнотюркский каганат. История хазар тесно связана с западнотюркским каганатом — хазары, появившиеся в Юго-Восточной Европе в эпоху гуннского нашествия, в середине VI в. были включены в состав Тюркского каганата и после его распада выступили как его преемники. К середине VII в. на территории Нижнего Поволжья и восточной части Северного Кавказа (включая часть приморского Дагестана) сложилось сильное государственное объединение раннефеодального типа — Хазарский каганат, возглавляемый господствовавшей и в Тюркском каганате тюркской династией Ашина. Степи Северо-Западного Прикаспия и Нижнего Поволжья, сейчас почти безводные, в ту эпоху были гораздо лучше орошены, отличались хорошим травостоем и в экологическом отношении были благоприятны для ведения кочевого хозяйства. Они были достаточно густо населены — это доказано археологическими исследованиями (2, с. 3–13; 3, с. 248–250), причем огромное количество курганов указывает на обитание здесь именно кочевников. Эти степи и равнина Северного Дагестана стали исходной базой Хазарского каганата, а в северной части Дагестана до середины VII в. находилась столица Хазарии — город Семендер, после похода арабского полководца Салмана ибн Раби ал-Бахили ставший затем центром царства Кайтаг, или Джидан (4, с. 152).

Хазария стала одним из наиболее близких и могущественных соседей кавказских алан («больших алан» по контексту упоминавшегося выше епископа Феодора). Более того — этническая история алан и хазар уже на раннем этапе их взаимоотношений оказалась связанной довольно тесными узами. По сведениям сирийского историка Иоанна Эфесского (VI в.), дошедшим до нас в передаче Бар-Гебрея (XIII в.), болгары заселили страну алан Барсалию и город Каспий, который болгары и фанагоры (пугуры) называли «вратами тюрок» и которая позже стала называться Хазарией (5, с. 15, 56, 485). Известно, что болгары в составе Хазарского каганата были одним из главных этнических компонентов: расселение их в стране алан и дальнейшее формирование хазар на территории Барсалии — «страны алан» — подразумевает не только этнические и культурные связи алан Барсалии с хазарами, но и их вероятное участие в сложении хазар в качестве одного из составных элементов.

Где лежала страна алан Барсалия? По И. Маркварту, она на юге доходила до Дербента, на севере — до долин Сулака и Терека (5, с. 489), что вполне вероятно (6, с. 130; 7, с. 15). Соглашаясь с названной локализацией Барсалии (в другой транскрипции Барсилии), Н. В. Пигулевская с уверенностью писала: «В этой области несомненно жили аланы, которых и потеснили группы гуннских племен, принявших затем христианство»…(8, с. 108). Нетрудно заметить, что страна Барсалия (А. В. Гадло считает барсилов племенем иранского происхождения; 4, с. 63–68) частично совпадает с той территорией, на которой в более раннее время источники помещали мазкутов прикаспийского Дагестана — ираноязычное племя массагетов, в первых веках нашей эры передвинувшееся сюда из Закаспия (об этом см. выше). На это справедливо обращал внимание еще И. Маркварт, указавший на то, что появление барсилов на месте массагетов-алан свидетельствует, что «часть древней аланской области позже была занята гуннскими «барчол» под именем бар-силы» (9, с. 94). Армянские историки Фавст Бузанд и Агафангел не случайно на месте мазкутов помещают гуннов — эти свидетельства отражают реальное положение вещей. Речь идет, разумеется, не только о мазкутах-массагетах, но и о более ранних этнических элементах сарматского круга, скорее всего относящихся к аорсам и представленных отчасти материалами известных смешанных по культуре Таркинского и Карабудахкентского могильников первых веков н. э. (10, с. 226–272; 11, с. 218–219), благодаря чему в северной части приморского Дагестана мы имеем непрерывную (вплоть до времени Хазарского каганата) этнокультурную древнеиранскую традицию.

Из контекста рассмотренных выше событий мы можем сделать вывод о значительной этнической неоднородности и пестроте населения Хазарии на раннем этапе ее существования и позже, причем этническая неоднородность и раздробленность в равной мере была характерна как для местных аборигенных племен, так и для оседавших на землю ираноязычных и тюркоязычных кочевников. Мысль эта не нова, об этом писал А. Ю. Якубовский, считавший хазар «конгломератом этнически разных кочевых племен» (12, с. 461), а в последнее время — С. А. Плетнева (7, с. 22), Я. А. Федоров и Г. С. Федоров (13, с. 111–112). Из приведенных выше данных видно, что аланский этнический элемент Северного Дагестана должен был войти в состав хазар и занять свое место в хазарском «конгломерате» на раннем этапе его существования.

Здесь мы не можем не коснуться такого важного и проблемного археологического памятника, как Верхнечирюртовский могильник, бывший объектом раскопок И. П. Костюченко, Н. Д. Путинцевой и М. Г. Магомедова. К сожалению, материалы И. П. Костюченко утрачены, а материалы Н. Д. Путинцевой и М. Г. Магомедова изданы неполностью, что ограничивает возможность интерпретации. Известно, что окружающие Верхнечирюртовское городище (предполагаемый М. Г. Магомедовым хазарский город Беленджер) кладбища состоят из трех основных видов погребений: грунтовых захоронений в ямах, бескурганных катакомб и подкурганных катакомб. Встречено также несколько подбоев. Раскопками И. П. Костюченко и Н. Д. Путинцевой вскрыто более 150 могил, большая часть которых представлена бескурганными катакомбами, относимыми к VII–VIII вв. (14, с. 248–264; 15, с. 79), т. е. ко времени существования Хазарского каганата. Кроме того, М. Г. Магомедовым исследована группа курганов к востоку от оборонительных стен городища. Под курганными насыпями оказались также камерные могилы с двускатными сводами, по форме напоминающие кочевническую кибитку и содержащие погребения с более богатым инвентарем, чем в прочих могилах.

Связь всех этих захоронений с Хазарским каганатом ни у кого сомнений не вызывает. Не вызывает возражений и тезис об этнической неоднородности населения Верхнего Чирюрта — Беленджера, документируемый сосуществованием на одной территории и в одно время разных погребальных обрядов (16, с. 52–53). Основные расхождения наметились в этнической интерпретации катакомбных захоронений Верхнего Чирюрта. Н. Д. Путницева от каких-либо определений воздержалась. В. А. Кузнецов связал катакомбы Верхнечирюртовского могильника, исследованные И. П. Костюченко и Н. Д. Путинцевой, с группой алан, расселившихся в Северном Дагестане вплоть до р. Сулак, хотя и подчеркивал своеобразие материальной культуры, «во многих деталях известное в аланских могильниках Центрального Кавказа», возможно свидетельствующее об этническом смешении населения (17, с. 267). Эти выводы встретили возражения дагестанских археологов, попытавшихся связать рассматриваемые захоронения с гуннами-савирами (18, с. 358), но данная точка зрения оказалась еще более недоказанной и не получила признания. М. Г. Магомедов, не рассматривая специально бескурганные катакомбы из раскопок Костюченко и Путинцевой, исследованные им большие кибиткообразные катакомбы под курганными насыпями (на восточном могильнике) связывает с местной хазарской знатью (19, с. 202; 20, с. 52–53) и в то же время считает, что «особенности конструкции верхнечирюртовских катакомб и специфика выявленного в них инвентаря исключают возможность для их сопоставления с аланами» (21, с. 23) (в данном случае имеются в виду все катакомбы Верхнего Чирюрта). Однако в последнее время этническая интерпретация бескурганных катакомб Верхнего Чирюрта, высказанная автором этих строк, была поддержана Я. А. Федоровым и Г. С. Федоровым (13, с. 86, 92) и нашла полное соответствие в оценке С. А. Плетневой, писавшей: «Три типа погребальных сооружений вокруг Чир-Юрта принадлежат, по-видимому, трем разным этническим группам, представители которых заселяли город: катакомбы — аланам, ямные погребения — болгарам и, наконец, подкурганные катакомбы — очевидно, господствующему народу — хазарам» (7, с. 28).

Рис. 28. Бронзовые амулеты из катакомбного могильника № 3 около Кисловодского озера. Справа — возможное изображение Уастырджи. Кисловодский музей

Есть достаточно оснований согласиться с приведенным заключением С. А. Плетневой, но с оговоркой, что принадлежность подкурганных катакомб Верхнего Чирюрта этническим хазарам остается еще проблематичной. Она требует более глубокого обоснования.

Следует отметить, что подкурганные катакомбные могильники известны не только в Дагестане, но по всему Северному Кавказу (напр. «Золотое кладбище» на Кубани, Терезе близ г. Кисловодска, у сел. Брут в Северной Осетии, Братское в Чечено-Ингушетии и т. д), причем, как правило, они относятся к дохазарскому времени — I–V вв. Таким образом. ни территориально, ни хронологически они не увязываются с хазарами, а утверждение М. Г. Магомедова, что подкурганные катакомбы «не характерны для аланских погребений» (22, с. 93) является недоразумением. Кибиткообразная форма камер также не может быть чисто хазарской чертой, ибо встречается вне Хазарии как в дохазарское, так и в послехазарское время (23, с. 180, рис. 5; 24, рис. 10, 15; 25, рис. 3) и, подобно Верхнему Чирюрту, сопутствует обычным катакомбам со сферическим сводом. Не исключено, что последние по форме также связаны с кочевническими жилищами, что не обязательно свидетельствует об их хазарском происхождении. Наконец, пытаясь противопоставить материальную культуру аланских катакомбных могильников и подкурганных катакомб В. Чирюрта, М. Г. Магомедов использует для этого найденные в верхнечирюртовских катакомбах VII–VIII вв. изогнутые сабли и пишет: «Сопоставление верхнечирюртовской культуры, в том числе и сабель, с культурой алан противоречит характеру археологических материалов, ведь в самой Алании в это время сабля не встречается» (26. с. 34). В действительности здесь противоречия нет, ибо слабо изогнутые сабли и палаши в VII–VIII вв. уже бытуют в аланских катакомбных могильниках (27, с. 138, рис. 3, с. 149). М. П. Абрамова, специально занимавшаяся подкурганными катакомбными могильниками Северного Кавказа, восточную их группу на территории Притеречья связывает с сармато-аланами (28, с. 32), что полностью соответствует и нашим представлениям.

Этническая интерпретация трех основных погребальных обрядов Верхнечирюртовских могильников, предложенная С. А. Плетневой, Я. А. Федоровым и Г. С. Федоровым, соответствует исторической действительности, известной нам по письменным источникам. В частности, заселение болгарами страны алан Барсалии в VI в. при такой интерпретации Верхнечирюртовских могильников получает наглядное воплощение в конкретном археологическом материале. Этот материал подтверждает факты пребывания довольно значительной группы аланского населения, возможно, продвинувшегося из Притеречья, в Северном Дагестане в раннехазарский период, расселения в долине Сулака древних болгар и совместного обитания (вероятно и смешения) тех и других в ходе сложения хазарской государственности. Оседание на землю и переход к оседлому земледельческо-скотоводческому хозяйству, наследование богатых местных производственных традиций, политическое объединение перед лицом опасности способствовали процессу этнической консолидации и, весьма вероятно, постепенной ассимиляции алан на территории Северного Дагестана — Хазарии. Однако, со временем растворившись среди местных и тюркских племен, прикаспийские аланы оставили ощутимый след в раннесредневековой культуре Дагестана: по признанию дагестанских лингвистов, целый ряд бытующих в дагестанских языках культурных терминов имеет североиранское — аланское — происхождение (29, с. 344–347; 30, с. 333–338), а по К. Ш. Микаилову, можно говорить о «широком потоке североиранского (в нашем случае — аланского) языкового материала» в дагестанские языки, причем в настоящее время известно не менее 100 аланизмов, затрагивающих все слои дагестанской лексики (31, с. 132–133). Та же картина былых алано-дагестанских культурных контактов в течение безусловно длительного времени намечается и в фольклорных материалах: установлено, что Дагестан был периферией ареала нартовского эпоса, заимствованного дагестанцами у алан (32, с. 154–174). Вряд ли столь серьезное влияние на язык и фольклор народов Дагестана было возможно только путем заимствования; не исключая такого пути маргинального контактирования, основным путем проникновения аланизмов в языки и фольклор Дагестана мы считаем контакты региональные, связанные с длительным обитанием группы аланского населения в приморской части Дагестана. Это население находилось здесь как в дохазарский, так и в хазарский периоды.

Глубокие этнокультурные связи алан и хазар на почве Дагестана нам кажутся достаточно определенными. С первых дней существования Хазарского каганата прикаспийские аланы выступают вместе с хазарами как их составная часть и, приняв политическое господство хазар, в течение почти всего времени существования каганата (до русских походов X–XI вв.) покрываются общим наименованием «хазары».

В противоположной Дагестану оконечности Кавказского перешейка — в районе нижнего течения Кубани и Восточном Приазовье — сложилась сходная этнополитическая ситуация. После нашествия гуннов здесь возник центр сильного объединения болгарских племен, описанный хронистом Феофаном и константинопольским патриархом Никифором: «Около Майотидского озера по реке Кофине (Кубань. — В. К.) была расположена издревле известная великая Болгария»… (33, с. 66). Следует полагать, что Никифор не случайно отметил известность приазовской Болгарии «издревле» — видимо, она существовала и в VI в. При болгарском хане Кубрате (584–642 гг.), завершившем объединение болгарских племен, Великая Болгария достигла своего зенита (34, с. 92), но ненадолго. После смерти Кубрата начался быстрый распад этого непрочного объединения: сыновья Кубрата (очевидно, вследствие междоусобиц) разделились и начали расселяться, уводя с собой и массы зависимого от них населения. Большая болгарская орда во главе с Аспарухом перешла реки Днепр и Дунай в 679 г. и положила начало Дунайской Болгарии; вторая орда во главе с Котрагом переселилась на Дон, войдя затем в состав салтово-маяцкой археологической культуры (35, с. 24) (о ней мы будем говорить ниже), третья часть болгар во главе со старшим братом Баяном осталась, по Никифору, «согласно приказу отца на родной земле по сю пору» (36, с. 363). Уход большей части болгарских племен из Приазовья сделал невозможным сопротивление оставшейся орды Баяна хазарам. Вскоре болгары Приазовья были покорены, племя хазар, «пройдя все области, лежащие за Понтом Эвксинским, проникло через все земли до моря. И вслед за тем подчинило Ваяна (Баяна) и заставило произвести уплату дани» (36, с. 363).

Итак, если в Северном Дагестане хазары, по выражению Д. Данлопа, захватили страну алан и поселились в ней (37, с. 5), в Восточном Приазовье — Нижнем Прикубанье хазары подчинили себе остатки болгарских племен, сначала сделав их данниками, а затем — включив их в состав Хазарии. Хазарские владения вплотную приблизились к стране алан с востока и запада.

Здесь будет кстати отметить, что соседство с болгарами Приазовья — Прикубанья и частые стычки с ними нашли исключительно интересное отражение в осетинском нартском эпосе. Во многих нартских сказаниях упоминается многочисленный и сильный народ агуры; враждебный нартам. «Агуровское войско» эпоса является синонимом «несметных полчищ» (38, с. 36–37). Нартский этноним агуры имеет многочисленные фонетические соответствия в древнеболгарской этнонимике (кутургуры, оногуры, гунугуры, утигуры, сарагуры), оканчивающиеся однотипным этническим формантом «гур» (6, с. 85, прим. 34). По А. Н. Бернштаму, появившиеся в Восточной Европе после гуннского нашествия разновидности «гуров» — тюркские племена из конфедерации гао-гюй (39, с. 373). Еще более близкую параллель нартским агурам находим у сирийского автора VI в. Захария Ритора и византийца Менандра, писавшего также в VI в.: первый из них называет на Северном Кавказе народ аунгур (8, с. 165), второй — народ угуры, жившие где-то близ Кубани (40, с. 382). Кажется вполне возможным нартских врагов агуров отождествить скорее всего именно с угурами Менандра. При этом существенно отметить то, что эпические агуры в эпосе обычно локализуются за рекой Уарп, которая соответствует р. Уруп (41, с. 84–85), т. е. в Среднем и Нижнем Прикубанье — там, где действительно обитали болгарские племена.

Рис. 29. Предметы кобанской и аланской археологических культур из Джейрахского ущелья. Раскопки В. И. Долбежева, 1890 г.

В центральной части Предкавказья картина менее ясна: об этой территории письменные источники почти молчат. Определенно можно говорить лишь о том, что степи Предкавказья к северу — северо-востоку от среднего течения р. Терек (от урочища Бештамак при повороте Терека на восток и до впадения в него Сунжи) принадлежали с VII в. хазарам. Можно предполагать, что цепь аланских городищ с мощными культурными слоями, протянувшаяся по правому берегу Терека (Нижний Джулат, Терское, Хамидия, Курпское, Раздольное, Киевское, Октябрьское, Гвардейское и т. д.) и укрепленная могучими рвами, была пограничьем с его постоянно тревожной жизнью — по ту сторону Терека лежала хазарская степь, «хызы быдыр» осетинского нартского эпоса (42, с. 185, 267) («равнина хызов»). Система правобережных аланских городищ Терека (правый берег возвышен и очень удобен для фортификации) по существу представляет собой систему небольших городков-крепостей, расположенных с интервалом 5–6 км и близко напоминающих аналогичные древнерусские крепости по возвышенным берегам рек Десна, Сула, Трубеж, Стугна (43, с. 37, 48–50) — крепости, предназначенные для защиты Киевской Руси от печенегов. Эти городки-крепости, судя по последним данным, возникшие еще в первые века н. э., со временем разрастались, укрепленные рвами цитадели окружались неукрепленными посадами, населенными простым людом. Широкий и глубокий Терек, отвесный двадцатиметровой высоты его правый берег и густая сеть крепостей делали этот рубеж для кочевников труднопреодолимым.

Вопрос о южной — юго-западной границе Хазарского каганата, весьма существенный для нашей темы, уже обсуждался в научной литературе. Единственным географическим ориентиром для ее определения, сообщаемым в письменных источниках, является река Уг-ру письма хазарского царя Иосифа (X в.). Описывая границы своей страны, он указывает: «В южную сторону на 30 фарсахов пути до большой реки по имени «Уг-ру»…» (44, с. 103). Аланы были непосредственным юго-западным соседом Хазарии, поэтому локализация реки Уг-ру может помочь наметить линию разграничения Хазарии и Алании не только в X в., но и в более раннее время. Однако локализация реки Уг-ру встречает большие трудности, так как нам не известна точка отсчета, от которой отправлялся в своих вычислениях царь Иосиф; в связи с этим определение может быть лишь приблизительным.

П. К. Коковцев (44, с. 103, прим. 49), Б. А. Рыбаков (45, с. 141) и С. А. Плетнева (7, с. 48) отождествляют реку Уг-ру с Кумо-Манычской речной системой, вероятно, гораздо более полноводной, чем сейчас. Я. А. Федоров, посвятивший специальную статью южной границе Хазарии, вопроса о местонахождении р. Уг-ру не коснулся 13, с. (140–178). Наконец, М. И. Артамонов и Л. Н. Гумилев предложили вполне, на наш взгляд, приемлемую точку зрения об отождествлении р. Уг-ру с. р. Терек (6, с. 390; 46, с, 78–88). Принимая ее в целом, отметим особую позицию Л. Н. Гумилева, преувеличенно считавшего всю долину Терека (не только нижнего, но и среднего) хазарской и реконструировавшего «Терскую Хазарию». Л. Н. Гумилев пишет: «Хазарские поселения должны были располагаться по среднему течению Терека…» (46, с. 79). Зная вышеперечисленные городища среднего правобережья Терека, в это трудно поверить: отсутствие салтово-маяцкой керамики, непрерывность многометровых культурных отложений, типичная картина прочной оседлой жизни; наличие основных аланских форм керамики, сопровождающие городища подкурганные катакомбные могильники — все это делает аланскую принадлежность правобережных городищ наиболее вероятной. Говорить столь безоговорочно о сплошном хазарском населении долины Терека в его среднем течении, по крайней мере, преждевременно. Хазарам должно было принадлежать левобережье, что и видно на примере хазарской (по Л. Н. Гумилеву) крепости у станицы Шелковской (47, с. 83). Всего в 20 км к югу от Шелковской находится исследованное.

A. В. Гадло городище Казаркала, которое сам Л. Н. Гумилев хазарским, уже не считает и приписывает его к числу сторожевых пунктов страны Сарир (48, с. 140–153). Впрочем, мы вновь должны возразить Гумилеву: этнополитическая ситуация в этом районе Предкавказья должна была заметно отличаться от ситуации в районе Среднего Терека, и городище Казаркала, судя по его названию и характеру керамики, скорее всего в VIII–IX вв. было действительно хазарским, как и крупное Андрейаульское городище на берегу р. Акташ (49, с. 121–139).

Итак, мы склонны считать, что река Уг-ру хазарского царя Иосифа могла соответствовать Тереку и граница между хазарами и аланами проходила по этой реке в ее среднем течении (ориентировочно — до слияния Терека с Сунжей). В прилегающей к Дагестану Ичкерии, возможно, находилась контактная зона между аланами, хазарами и Сариром, ибо здесь известно несколько аланских катакомбных могильников (50, с. 39–40; 51, с. 89–91).

К западу от излучины Терека алано-хазарская граница намечается также гипотетично. Представляется весьма вероятным, что Ставропольская возвышенность в VII–IX вв. была занята хазарами. Анонимный источник X в. «Худуд-ал-Алам» указывает на западе Хазарии Хазарские горы (52, с. 161); если это не Донецкий кряж, то скорее всего Ставропольская возвышенность. К сожалению, опубликованная Т. М. Минаевой керамика городищ Ставропольской возвышенности происходит из поверхностных сборов и достоверно не датирована; значительная ее часть может относиться к дохазарскому времени (53, с. 125–163). Более ясная и обоснованная картина начала вырисовываться после разведок, проведенных в последние годы А. В. Гадло и Н. А. Охонько. Как выясняется, вся Ставропольская возвышенность (на юге до горы Бештау) с конца VII по конец IX в. была покрыта сетью небольших неукрепленных поселений, дающих керамику, типичную для южно-степного варианта салтово-маяцкой культуры Нижнего Подонья, Приазовья, Восточного Крыма и Таманского полуострова. А. В. Гадло связывает эти поселения с болгарским населением Хазарского каганата; интересно отметить, что в долине р. Кумы салтово-маяцкая керамика им не выявлена, здесь господствует керамика аланского облика, и это дает возможность А. B. Гадло предположить, что здесь проходила соответственно граница между хазарами и аланами (54, с. 74–78; 55, с. 243–291), (что весьма близко к границе, намеченной нами).

Мы видим, что владения Хазарии подступили вплотную к Алании не только с востока и запада, но и с севера. Этнические и культурные контакты в таких условиях должны были быть глубокими и интенсивными, ибо соседство продолжалось более 300 лет. Безусловно, имели место и факты взаимной инфильтрации населения. Кратко остановимся на одном из них.

В авторитетном источнике VII в. — новом, списке «Армянской географии» сказано, что на территории Азиатской Сарматии «живут народы турков (тюрок. — В. К.) и болгар, которые именуются по названиям рек: Купи-булгар, Дучи-булгар, Огхондор блкар — пришельцы, Чдар-болкар» (56, с. 29). Наиболее поддается локализации племя Купи-булгар, судя по названию, сидевшее на реке Куфис — Кубани (34, с. 105; 5, с. 57). Все эти болгарские племена остались на Северо-Западном Кавказе после распада объединения Кубрата во главе с его старшим сыном Баяном. Мы уже говорили об этом выше и отмечали следы болгар-агуров в осетинском нартском эпосе. Прикубанские болгары были подчинены хазарами и вошли в состав каганата, а в VIII в. они (очевидно, не без ведома хазар) передвинулись в бассейн Верхней Кубани и район Кисловодска, где появились поселения с керамикой салтово-маяцкого типа и многочисленными подвесными глиняными котлами с внутренними ушками (57, с. 34–39). Одним из таких поселений открытого типа является поселение Кольцогора у г. Кисловодска, обследованное нами в 1959 г.

Появление этих археологических памятников, впоследствии подтвержденных руническими древнетюркскими надписями на Хумаре, означало расселение части тюркоязычных болгар Хазарского каганата на территории Алании и в самых ее недрах. Нет сомнения в том, что переселившееся болгарское население попало здесь в окружение алан и вступило с ними в длительные этнические и культурные контакты, отразившиеся на этногенезе современных тюрок Северного Кавказа — карачаевцев и балкарцев. Эти связи ярко воплотились в словарном фонде осетинского языка, насыщенном тюркизмами (58, с. 34–35, 276–284). Значительная часть их могла попасть в язык алан именно в хазарскую эпоху.

Как складывались на этом фоне политические взаимоотношения алан и хазар? М. И. Артамонов, посвятивший этому вопросу специальную главу своего капитального труда, осветил его схематично и неполностью. Однако совершенно справедливо он указывал, что через страну алан проходили основные пути, связывающие степи Северного Кавказа с Закавказьем и Причерноморьем, что и определило особо важное значение алан в международных отношениях и стремление Ирана, Византии и хазар «держать их под своим влиянием или властью» (6, с. 360). С этих позиций мы и рассматриваем историю алан и алано-хазарских отношений в VIII–IX вв., полагая, что вскоре после возникновения Хазарского каганата аланы подпали под политическую зависимость от хазар, хотя и сохранили свою территориальную целостность (за исключением внедрения части болгар, о чем мы только что говорили). Как пишет А. П. Новосельцев, «аланы были той силой, с помощью которой хазары вышли победителями в сложной борьбе за гегемонию на Северном Кавказе. Аланское объединение и после этого сохранилось как самостоятельная политическая единица со своим правителем (шахом, маликом), хотя его реальная роль была сложной и не всегда одинаковой…, аланы всегда выглядят как самостоятельный субъект политики, то выступая в союзе с хазарами (чаще), то склоняясь на сторону Византии или Халифата. Последнее наблюдалось крайне редко, хотя такие случаи были, например, в 103 г. х. (721–722 гг.)» (58а, с. 105–106).

Прямое указание на эту зависимость находим в письме хазарского царя Иосифа, посланном около середины X в. испанскому сановнику Хасдаю Ибн-Шафруту: «Все аланы до границ Аф-кана (Абхазии. — В. К.) … платят мне дань» (44, с. 101–102). Мы не знаем, в чем выражалась и как долго продолжалась выплата дани хазарам, но сам факт особых сомнений не вызывает. С другой стороны, примечательно, что этноним «аланы» в VII–IX вв. в письменных источниках употребляется все реже и реже, на первое место в этнонимике Северного Кавказа выходят хазары, а в восточных источниках аланы почти всегда поставлены в связь с хазарами (59, с. 49, 51). Надо полагать, что и в данном случае мы имеем дело с отражением реального положения — временной политической зависимости алан от хазар. Более того: арабский автор VIII в. ал-Фазари, по интерпретации М. И. Артамонова, сообщал, что «хазары и аланы образовывали одно царство» (6, с. 360); мы такого толкования не придерживаемся, ибо в действительности ал-Фазари дает лишь обобщенные размеры «владения хазар и алан»: 700х500 фарсахов (60, с. 9). Однако то, что ал-Фазари владения хазар и алан рассматривает совокупно, в контексте говорит о многом.

В некоторых восточных источниках (Ибн-Русте, Гардизи) повествуется о том, что Хазария «одной стороной» прилегает к высоким горам, простирающимся до Тифлиса (61, с. 16; 62, с. 120); речь явно идет о Кавказском хребте, а Алания здесь полностью поглощена Хазарией. Эти сведения мы не можем считать достоверными: арабы вряд ли имели достаточную информацию о соотношении Алании и Хазарии, а гораздо более осведомленный автор «Хронографии» Феофан (VIII в.) рисует перед нами картину политической самостоятельности алан Верхнего Прикубанья, действующих независимо от хазар (хотя и в русле политики хазаро-византийского союза) (63, с. 81–84). Вероятно, С. Г. Зетейшвили прав: усиление каганата особенно сказалось на восточных аланах, попавших в сильную зависимость от хазар (63, с. 85). Причины этого понять нетрудно — восточные аланы располагались близ Дарьяльского прохода, имевшего очень большое стратегическое значение в период арабо-хазарских войн. Контроль этого и других горных проходов в захваченную арабами Грузию для хазар был жизненно необходим.

В середине VII в. начались арабо-хазарские войны в связи с экспансией Арабского халифата на Кавказе. Хазары и аланы в них выступали как верные союзники Византии, «спасавшие последнюю от окончательного разгрома» (6, с. 202). Традиционные дружественные отношения алан с Византией, определившиеся еще в ходе ирано-византийских войн VI в., направленный против арабов хазаро-византийский союз и политическая зависимость от хазар сделали участие алан в арабо-хазарских войнах неизбежным. Хазары, co своей стороны, были безусловно заинтересованы в привлечении алан к участию в этих войнах, стоивших хазарам (как и византийцам) крайнего напряжения сил. Серьезный военный потенциал, которым обладали аланы, их размещение близ важнейших горных проходов должны были быть поставлены на службу интересам Хазарии и Византии. И эта цель союзниками была достигнута.

Первое совместное военное предприятие хазар и алан относится к середине VII в., когда, согласно сообщению ал-Баладзори, византийский правитель фемы Армениякос (в восточной части Малой Азии) собрал «против мусульман большие войска и к нему присоединились вспомогательные отряды жителей Аллана, Афхаза и Самандара из хазар» (64, с. 8). В 651 г. арабы на берегах Евфрата разбивают объединенное войско алан, хазар и абхазов (65, с. 53). Вероятно, в обоих источниках — арабском и византийском — речь идет об одном походе против арабов. Первое совместное выступление окончилось неудачей.

Как свидетельствует в своей «Тарих-ал-камиль» араб Ибн ал-Асир, в 662 г. «мусульмане совершили поход как против аланов, так и против румов (византийцев. — В. К.), обратили их в страшное бегство и убили несколько, их батриков» (князьков). Можно думать, что это было ответное военное предприятие арабов, своего рода «карательная экспедиция» против «неверных».

Основные события относятся к VIII в. В 713–714 гг. хазары отразили нашествие арабского полководца Масламы, взявшего Дербент, а затем сами вторглись в Северный Азербайджан, ставший яблоком раздора между арабами и хазарами. Об участии алан в этих событиях источники молчат. В 721–722 гг., по сообщению Ибн ал-Асира, «тюрки (хазары. — В. К.) напали на аланов», причины столкновения неизвестны. Можно предполагать, что какая-то часть алан пыталась не подчиниться хазарскому диктату и это вызвало ответные действия хазар. Во всяком случае в контексте данный факт указывает на трения хазар и алан и открытое сопротивление последних. Возможно, в связи с этими событиями следует оценивать и последующие: в 723 г. мусульманская армия во главе с Сабитом ан-Нахарани «вступила в страну хазар со стороны Армении», т. е. через Дарьял и, следовательно, через Аланию. Хазары наголову разбили арабов в местности «Луг камней» (66, с. 22–23).

В те же годы арабский полководец и наместник Армении Джаррах предпринял опустошительный поход в страну хазар через Дербент. После ожесточенного сражения штурмом был взят хазарский город Беленджер (локализуемый М. Г. Магомедовым у с. Верхний Чирюрт), множество хазар бежало на север.

В 724 г. Джаррах вновь предпринял поход на север, но на этот раз втор жение арабов своим острием было направлено против алан. «И совершил ал-Джаррах ибн-Абуллах ал-Хаками поход против ворот Аллана и прошел через ал-Баб» (Дербент. — В. К.) — свидетельствует Якуби; «совершил ал-Джаррах ал-Хаками поход в страну алланов и прошел до некоторых городов и замков за Баланджаром», захватив большую добычу, — подтверждает Ибн ал-Асир (67, с. 6; 66, с. 25). Отсюда вытекает, что, разорив в предыдущем походе основные центры хазар в Дагестане, Джаррах на этот раз поставил своей задачей нанести удар по союзникам хазар аланам и, пройдя Дарьяльское ущелье, вышел на аланские равнины.

Обратный путь арабы проделали через Северо-Восточный Кавказ и Дербент, вновь опустошив дагестанскую Хазарию. В 725 г., согласно Якуби, Джаррах опять «совершил поход в Аллан» (67, с. 7). Аланы были обложены подушной податью. Комментируя эти события, М. И. Артамонов пишет: «Походы против алан, вероятно, имели целью предотвратить возможность хазарских набегов через Дарьяльский проход, который находился во владениях алан» (6, с. 209).

Рис. 30. Арабо-хазарские войны VIII в. и миграция части алан в верховья Дона и Донца

Нам представляется возможной несколько иная интерпретация — наказание алан за их активное участие в войне на стороне хазар. Аланская конница должна была играть немаловажную роль в хазарской, военной организации, арабы стремились эту военную силу нейтрализовать. Обложение аланского населения податью говорит о том, что на какое-то время (судя по всему, непродолжительное) часть алан, живших в сфере действий экспедиционного корпуса Джарраха, оказалась под властью арабов.

В 726 г. Джаррах халифом Хишамом был отстранен и заменен выдающимся арабским полководцем Масламой. В 728–729 гг. Маслама через Дарьяльский проход вторгся в Аланию и Хазарию, но решающего сражения между противниками не состоялось: месяц лили проливные дожди, стояла распутица. Основным результатом этого похода было то, что арабы, по свидетельству Якуби, захватили у хазар «ворота Аллан» (67, с. 7; 66, с. 26) — мощную крепость, руины коей и сейчас хорошо видны в Дарьяльском ущелье при слиянии Терека с р. Кистинкой (в обиходе ее именуют «замком царицы Тамары»; 68, с. 246–249). В крепости арабы оставили свой гарнизон. Об этом рассказывает Масуди: «Когда Маслама бен Абд ал-Малик бен Марван пришел в эту страну и подчинил ее народ, он поселил несколько арабов в этом замке, и до наших дней они стерегут это место; запасы провианта время от времени доставляются из благотворительных (сборов) из тифлисского пограничья. Между Тифлисом и этим замком пять дней пути среди неверных» (69, с. 205).

Отступление Масламы фактически означало его поражение. Поэтому халиф Хишам отстранил Масламу и снова назначил на этот ответственный пост Джарраха. Сразу после своего назначения Джаррах, по данным Ибн ал-Асира, из Тифлиса, т. е. через Аланию, вторгся в Хазарию, дошел до города ал-Бейда в низовьях Волги и благополучно вернулся обратно. Сведения Ибн ал-Асира (66, с. 26) верны, ибо подтверждены Моисеем Каганкатваци (70, с. 261), — восточные аланы вновь получили сильный удар с юга.

В 730 г. огромное войско хазар вторглось в Азербайджан. Во главе хазарской армии стоял сын кагана Барджиль. Знаменательно, что по Табари и Ибн ал-Асиру, хазары в этот поход выступили из страны алан (66, с. 26). Отсюда можно считать, что территория Восточной Алании стала операционной базой и исходным плацдармом, где концентрировались войска хазар и их союзников. Трудно допустить, что аланы не участвовали в походе 730 г.; то, что войско хазар имело своим плацдармом именно восточную часть Алании, вытекает из направления хазарских ударов — хазары развернули наступление одновременно и через Дербентский, и через Дарьяльский проходы (71, с. 110–111). Вторгшись в Азербайджан, хазары разбили войско арабов, Джаррах был убит в бою. Поражение арабов было полным.

Рис. 31. Арабские серебряные монеты начала IX в. из могильника «Галфандаг», Касарское ущелье Северной Осетии: 1 — город Медный Заранг, 799–800 гг.; 2 — город Маадин Баджанис, 806–808 гг.

В последующем борьба продолжалась с переменным успехом. В 733 г. арабским наместником Закавказья стал двоюродный брат халифа Хишама Мерван по прозвищу «кру» (груз, «глухой»). Для хазар и алан настали трудные времена. В 735 г. Мерван, по Ибн ал-Асиру, предпринял поход в Аланию, где овладел тремя крепостями. Цели этого вторжения не ясны, но можно предполагать, что взятые мусульманами крепости находились в районе Дарьяльского прохода, необходимого арабам для подготавливаемого ими еще более крупного вторжения. Если это так, то поход 735 г. мог преследовать задачи улучшения стратегического положения мусульманских войск.

Основное военное мероприятие Мервана состоялось в 737 г. Целью его было завоевание Хазарии, следовательно, и Алании. Чтобы ввести хазар в заблуждение, Мерван направил к хазарам специального посла, который уверил кагана, что военные приготовления ведутся не против хазар, а против алан. Затем — внезапно для хазар — армия арабов и их союзников численностью 150 тыс. человек вторглась на Северный Кавказ сразу по двум направлениям — через Дарьял и через Дербент. Основные силы во главе с Мерваном шли через Дарьял. Как сообщает в «Истории царей» Табари, Мерван «велел созвать войско, взял его и пришел в ущелье, называемое Баб аль-Алан, все убивая, пока не пришел он в Самандар…» (72, с. 87; 60, с. 76–77). Таким образом, Мерван огнем и мечом прошел от Дарьяла до Семендера в Северном Дагестане, т. е. через всю восточную часть Алании. Нетрудно представить себе последствия этого нашествия.

В Семендере войска арабов объединились и победным маршем прошли через всю Хазарию, через Байду до страны буртасов. Хазарское войско было разбито, каган бежал и запросил мира.

Опустошительный поход Мервана был последним крупным военным мероприятием арабов. Как пишет М. И. Артамонов, «Хазария стояла на краю гибели и спаслась благодаря недостатку сил у арабов. Не будь этого, история — Восточной Европы сложилась б совсем иначе, чем мы ее знаем» (6, с. 224). Вместе с хазарами арабскую экспансию на север остановили и аланы — этот вывод следует бесспорно из приводившихся выше фактов.

Оправившись после сокрушительного поражения 737 г., хазары начали восстанавливать позиции. Имеются сведения, что в 763 г. они овладели областями Хамзин, Лакз в Дагестане и областью Алан, вероятно находившимися под властью арабов после нашествия Мервана. Алания вновь вернулась в лоно Хазарского каганата. В 764 г. хазарское войско, словно возродившийся из пепла феникс, появляется в Закавказье через Дербент и грабит Азербайджан, Армению и Грузию (73, с. 75–88). Во главе хазарской армии стоял, по Табари, хорезмиец Астархан. Здесь мы должны коснуться еще одного аспекта алано-хазарских отношений.

Установлено, что имя Астархан является не личным именем, а титулом. «тархан асов» (6, с. 285; 69, с. 194, прим. 23). О каких асах, отдельных от алан, может здесь идти речь? Ответ на этот вопрос находим у Масуди. Описывая волжскую столицу Хазарии город Итиль, он отмечает: «Большинство в этом городе составляют мусульмане, так как из них состоит царское войско. Они известны в городе как ал-ларисийа (арсийа, арисийа) и они являются переселенцами из окрестностей Хорезма. В давние времена после возникновения ислама в их стране разразилась война и вспыхнула чума, и они переселились к хазарскому царю» (69, с. 193–194). Итак, из асов — арсиев состояла личная гвардия хазарского царя в количестве 7 тыс. человек. По мнению В. Ф. Минорского, пока не подвергнутому сомнению, в ал-ларисийа следует видеть алан, живших за Каспием на юг от Аральского моря; В. Ф. Минорский обращает внимание на фонетическую близость арсийа с этнонимом аорси (69, прим. 23). Указание на переселение арсийа из окрестностей Хорезма, где ранее находилась область Яньцай — Аланья, увеличивает вероятность выводов В. Ф. Минорского. Не будем останавливаться на этих фактах далее, ибо мы уже касались их выше. Нам важно отметить то, что целый контингент алано-асов среднеазиатского происхождения во главе со своим тарханом находился на службе в столице Хазарского каганата и играл здесь не последнюю роль.

Однако, по мнению М. И. Артамонова, в походе 764 г. хазарское войско не мог возглавлять тархан царской гвардии, ибо, по свидетельству Масуди (69, с. 194), мусульмане не могли воевать против единоверцев-арабов. Заметим попутно, что название современного города Астрахань явно этимологически связано с тем же титулом Ас-тархан при наличии звуковой инверсии в элементе «тархан» и, по-видимому, историческое объяснение состоит в том, что город Астрахань возник там, где находилась резиденция Ас-тарханов, алано-асских воевод. В таком случае, следуя Масуди, мы должны полагать, что столица Хазарии Итиль располагалась там, где сейчас находится Астрахань (ср.: 74, с. 56–58).

М. И. Артамонов считал, что асы во главе с Астарханом были асами-ясами русских летописей, жившими на Донце (6, с. 246). Донские аланы-ясы, их история тесно связаны с историей хазар, и мы кратко коснемся этого вопроса.

В VIII–IX вв. в Подонье и Приазовье сложилась яркая салтово-маяцкая археологическая культура, наиболее приметным признаком которой служит высококачественная керамика — гончарная и лепная. Как говорилось выше, в VIII–IX вв. салтово-маяцкая керамика распространилась и в степной части Предкавказья. Возникшая в период оседания на землю и оформления раннефеодальных отношений у кочевников, входивших в состав Хазарского каганата, салтово-маяцкая культура представлена сейчас более чем 200 археологическими памятниками: городищами, поселениями, остатками кочевий, замками, могильниками. Не останавливаясь на более детальной характеристике, отсылаем к обобщающим монографиям С. А. Плетневой (75), Г. Е. Афанасьева (76) и В. К. Михеева (77), представляющим сейчас основные труды о салтово-маяцкой культуре. Исследованиями советских археологов И. И. Ляпушкина (78), Н. Я. Мерперта (35), С. А. Плетневой (75) установлено, что салтово-маяцкая культура подразделяется на два варианта: лесостепной аланский и степной болгарский. Аланский вариант характеризуется земледельческой основой хозяйства и оседлым образом жизни в постоянных укрепленных поселениях и каменных крепостях, катакомбным обрядом погребения с обильным погребальным инвентарем (76). Болгарский вариант салтово-маяцкой культуры бытовал в степной зоне и характеризуется временными стоянками-кочевьями и полукочевьями, открытыми (неукрепленными) поселениями и ямными погребениями со скромным инвентарем. Ближайшее территориальное соседство алан и болгар, их культурную близость (при наличии и четких различий) и факты взаимопроникновения в хазарское время мы уже отмечали выше. Сейчас наше внимание привлекает аланский вариант салтово-маяцкой культуры.

Археологические памятники этого варианта стали широко известны в 1900 г., когда учитель Верхне-Салтовской (близ г. Харькова) школы В. А. Бабенко начал раскопки катакомб на правом берегу Северского Донца, близ большого селища, увенчанного белокаменной крепостью. Катакомбы оказались наполненными богатым набором вещей и сразу привлекли внимание ученых. Арабские диргемы VIII–IX вв. дали возможность аргументированно установить время функционирования могильника. Возник вопрос — кому могла принадлежать эта культура?

Мнения разошлись: Д. Я. Самоквасов (79, с. 234), Д. И. Багалей (80, с. 66), В. А. Бабенко (81, с. 230–231) посчитали, что столь высокая культура могла принадлежать только господствовавшим в ту эпоху хазарам. С этими выводами не согласились А. А. Спицын и Ю. В. Готье: как погребальный обряд, так и материальная культура верхне-салтовских катакомб имели ближайшие аналогии в уже известных в то время аланских катакомбных могильниках Северного Кавказа, в связи с чем Спицын и Готье связали Верхнее Салтово с аланами (82, с. 67–79; 83, с. 65–80). В настоящее время эта точка зрения в науке преобладает, а автор этих строк ее разделяет.

Каким образом довольно значительная группа аланского населения оказалась в верховьях Дона и Северского Донца? Однозначный ответ на этот вопрос дать трудно. Н. Я. Мерперт попытался доказать, что салтово-маяцкая культура является результатом длительного развития местной сармато-аланской культуры, результатом медленной эволюции (84, с. 14–30). Наличие сармато-аланского населения в интересующем нас районе дохазарского времени не исключено, и оно могло сыграть свою роль в сложении культуры Верхнего Салтова, но не это кажется главным. Главное — ближайшее сходство Верхнего Салтова и других катакомбных могильников салтово-маяцкой культуры (напр. Дмитриевский могильник, раскопки С. А. Плетневой, 85) с синхронными катакомбными могильниками Северного Кавказа. Сходство бьет в глаза и не может игнорироваться.

Рис. 32. Оборонительная стена Маяцкого городища VIII–IX вв. Воронежская область. Раскопки Г. Б. Афанасьева

По убедительному мнению Ю. В. Готье, И. И. Ляпушкина, С. А. Плетневой, В. К. Михеева, эти факты указывают на переселение в VIII в. части алан Северного Кавказа в верховьях Дона — Донца. В частности, С. А. Плетнева пишет: «Катакомбные могильники в Подонье принадлежали выходцам из северокавказских областей — аланам, вынужденным покинуть насиженные предгорья на рубеже VII–VIII вв. особенно много племенных групп ушло из центральных областей Северного Кавказа (из района современного Пятигорска) и с побережья Каспийского моря»! Не вдаваясь в сравнительный анализ археологических материалов Верхнего Салтова и Северного Кавказа, что может стать предметом специального исследования, обратим внимание на указание Ю. Клапрота о переселении алан-ясов на Дон с Кавказа (86, с. 330); при этом Ю. Клапрот ссылается на предания и грузинскую хронику, но не указывает источники. Поэтому проверить их мы не можем. Но забытые сведения Ю. Клапрота для нашей темы чрезвычайно интересны, тем более, что они не зависят от археологического материала — во времена Клапрота ни салтово-маяцкая культура вообще, ни Верхнее Салтово в частности не были известны. Сведения Ю. Клапрота подтверждают приведенную версию о переселении части алан с Кавказа на Дон. Из какой части Северного Кавказа и почему эти аланы выселились на Дон и Донец? О предположениях С. А. Плетневой только что было сказано; мною высказано предположение о том, что исходным районом аланского переселения на север был район г. Кисловодска, где аланы могли быть вытеснены болгарами (87, с. 76). Однако вопрос нельзя считать решенным окончательно, так как в катакомбах салтово-маяцкой Культуры есть некоторые вещи, типичные для Северо-Восточного Кавказа (75, с. 163; рис. 44, 65–66). Для Северо-Восточного и Центрального Кавказа характерны жилища типа небольшой квадратной полуземлянки (в частности, Зилгинское городище и линия городищ по правому берегу Терека). Такого типа жилища были распространены и в лесостепном (аланском) варианте салтово-маяцкой культуры. Г. Е. Афанасьев считает, что они «уходят корнями в домостроительную традицию северокавказской аланской историко-культурной общности» (76, с. 75).

Причиной миграции на север С. А. Плетнева считает арабские нашествия первой половины VIII в., в результате чего аланское население из «средней части Северного Предкавказья» ушло (75, с. 184). Действительно, походы арабов через Дарьял в 723–724, 725, 728–729, 735 и 737 гг. обрушивали удар за ударом на тех алан, которые жили как на территории современной Северной Осетии, так и на территории Чечено-Ингушетии (особенно поход Мервана в 737 г.). Казалось бы, эти грозные события прежде всего должны были коснуться алан, находившихся на трассе Дарьяльского прохода и при выходе Терека на равнину — в окрестностях нынешнего г. Владикавказа. Однако в археологических памятниках этих мест мы картины катастрофы и ухода населения пока не наблюдаем — об этом свидетельствуют аланские катакомбные могильники Чми, Балта, Гоуст, Тарское, Камбилеевский и на южной окраине г. Владикавказа (87, с. 19–24; 88), дающие непрерывные материалы VIII–IX вв. Видимо, говорить о массовой миграции алан с этой территории преждевременно, вопрос требует дополнительного изучения, а придарьяльские аланы во времена арабских вторжений легко могли находить надежное убежище в близлежащих горах, а затем возвращаться на свои старые места.

Во всяком случае салтовские аланы были многочисленны (по расчетам Д. Т. Березовца, на Салтовском могильнике размещалось до 30 тыс. катакомб; 75, с. 88) и отлично вооружены: их конница и пешее ополчение должны были представлять грозную силу. Включение их в систему Хазарского каганата и подчинение хазарам признано (82, с. 72–73; 6, с. 357) и вряд ли может оспариваться. Поэтому мы можем полагать, что в структуре хазарской армии салтовским аланам принадлежало не последнее место и, в частности, в набеге 764 г. на Закавказье они во главе с Астарханом («тарханом асов») могли принимать самое активное участие.

Почти одновременно с передвижением салтовских алан с юга на север произошло встречное перемещение значительной массы тюркоязычного болгарского населения с севера на юг, в бассейн Верхней Кубани. Кратко об этом уже говорилось. Наряду с керамикой салтово-маяцкого типа и впервые открытыми В. Б. Ковалевской следами кочевнических юрт в долине р. Эшкакон (89, с. 126) (городище «Указатель»), важным аргументом в пользу сказанного являются древнетюркские рунические надписи, открытые на Хумаринском городище (в 11 км к северу от г. Карачаевска) и опубликованные нами и А. М. Щербаком (90, с. 298–305). Тюркский язык надписей и их датировка VIII–X вв. особых сомнений не вызывают; аланы, как известно, в верховьях Кубани пользовались греческим письмом, о чем имеются указания более поздних письменных источников и свидетельствуют памятники эпиграфики (Зеленчукская надпись XI в.). Поэтому хумаринские руны не могут быть аланскими. Чьи же они?

А. М. Щербак связывает надписи Хумары (и другие восточноевропейские руны) с печенегами. Нам такая идентификация представляется мало-вероятной. Надписи Хумары в общем историческом контексте ситуации, сложившейся в VIII–IX вв. на юго-востоке Европы, скорее всего могут быть признаны болгарскими, принадлежащими болгарам, входившим в Хазарский каганат. М. И. Артамонов аналогичные надписи на камнях Маяцкого городища и на новочеркасских баклажках также считает болгарскими или хазарскими (91, с. 263). Рассматривая последнюю находку рунической письменности с Маяцкого городища, С. Г. Кляшторный пишет: «Теперь уже не вызывает сомнений, что памятники ВЕР (восточно-европейской разновидности рунического письма. — В. К.) были созданы в хазарскую эпоху и по большей части на территории Хазарского каганата…» и что связывать их нужно скорее всего с болгарами, преобладавшими в Хазарском каганате (92, с. 274).

Как видим, есть немало доводов считать надписи Хумаринского городища болгаро-хазарскими. Новейшие раскопки этого интереснейшего памятника дают материалы, вводящие его в круг проблем «этнокультурной и политической взаимосвязи предгорий Северного Кавказа, степи и лесостепенного Подонья в эпоху Хазарского каганата» (93, с. 48).

Появление в верховьях Кубани памятников типа Хумары означает, следует полагать, миграцию группы болгаро-хазарского населения в глубь Западной Алании. События эти происходят во время арабо-хазарских войн и на фоне связанных с ними политических коллизий, но истинные причины миграции пока не ясны. В одной из своих статей я предложил гипотезу о том, что освоение болгаро-хазарами Верхней Кубани и сооружение мощной Хумаринской крепости (более неприступной, чем Саркел) было связано со вторым походом Джарраха в Хазарию через территорию Абхазии (по Моисею Каганкатваци, 94, с. 92). Сейчас я не могу настаивать на такой интерпретации, ибо Моисей Каганкатваци Абхазией мог именовать не только собственно Абхазию, но и Грузию, а у мусульманских авторов указаний на Абхазию нет. Но ориентация Хумаринской крепости на защиту и контроль очень важного пути через Клухорский перевал совершенно очевидна; быть может, этот путь был основным каналом связей с союзной хазарам Византией, в период арабо-хазарских войн значение этого пути особенно возросло, и хазарское правительство именно поэтому решило усилить свой контроль над этим стратегически важным районом. Собственно, аналогичные функции контроля над стратегически важным районом выполняла и хазарская крепость Саркел у станицы Цымлянской (95, с. 50). Могучие оборонительные стены Хумары были рассчитаны на весьма вероятные осады и, конечно, выдерживали их не раз. В то же время Хумаринская крепость, нам кажется, могла быть резиденцией хазарского наместника-тудуна в Алании, собиравшего с аланского населения дань и осуществлявшего политический контроль над этой частью страны.

Рис. 33. Реконструкция убора лошади из Галиатского склепа VIII в. (по И. Эрдели)

Судя по косвенным данным, расселение болгаро-хазар на территории Верхнекубанской Алании происходило мирно и в условиях добрососедства, что объяснимо характером алано-хазарских отношений VIII–IX вв. и дружественными связями западных алан с Византией. Внедрение значительной массы болгаро-хазар в аланское окружение и их длительное обитание здесь усилили и углубили алано-тюркские этнокультурные контакты и наметили в основных чертах перспективу этногенеза современных тюркоязычных народов Северного Кавказа — карачаевцев и балкарцев.

На волне оживленных алано-хазарских контактов и в связи с хазарским влиянием в Аланию проникает хазарская титулатура, которой стала широко пользоваться аланская социальная верхушка. Так, известно, что некоторые хазарские каганы носили тюркский титул Багатур (96, с. 90–95) (богатырь), связанный с военной системой. Как правило, им пользовались военные вожди. В начале X в. аналогичное положение мы видим у алан: по свидетельству Ибн-Русте, «царь алан называется Б. гайр (Багатар), каковое имя прилагается к каждому из их царей» (69, с. 221). Тот же титул в приложении к аланскому царю находим и в «Картлис Цховреба» (97, с. 20) Тюркохазарский термин «богатур», «богатыр», между прочим, получил распространение не только в Алании: в раннем Болгарском государстве военачальники назывались «багатур» (98, с. 780), этот термин проник и в русский язык и употребляется до сих пор.

Рис. 34. Находки из Галиатского склепа. VIII в., раскопки Е. И. Крупнова (по И. Эрдели). Предметы из дерева

Рис. 35. Находки из Галиатского склепа. VIII в., раскопки Е. И. Крупнова (по И. Эрдели). Железо, бронза

В употреблении у алан был и другой заимствованный от хазар социальный термин «керкундедж». Об этом пишет Масуди: царь алан «называется К. рк-ндадж, что является общим именем для всех их царей» (69, с. 204). Хазарские аналогии указаны В. Ф. Минорским (69, с. 204, прим. 73). Совершенно очевидно, что аланские властители подражали хазарскому двору во внешнем оформлении своей власти. Известно, что аланская правящая династия была в родстве с хазарской (99, с. 102), поэтому факты подобных заимствований исторически реальны.

К концу существования Хазарии этнокультурные связи между аланами и хазарами стали настолько зримыми, что Табари засвидетельствовал: «Жители этих стран все неверные, из хазар, рус и алан, они смешались с тюрками и взаимно соединились с ними посредством бракосочетания» (100, с. 384). При наличии известного преувеличения роль экзогамных браков в данном случае подчеркнута вполне справедливо.

В начале IX в. хазары приняли иудейскую религию. Этот вопрос тесно связан с вопросом о расселении евреев в Хазарии. Евреи давно жили в некоторых районах Северного Кавказа, вошедших затем в каганат (напр. в Фанагории и в Дагестане). Много евреев в связи с гонениями на них и попытками насильственной христианизации бежало в Хазарию из Византии. Еврейская диаспора в каганате настолько усилилась, что еще при хазарах началось проникновение евреев в Аланию. Ранее мы упоминали Моисея Аланского, умершего в начале VIII в. в Чуфут-Кале — возможно, это эмигрант из Алании в Крым. Но наиболее достоверное указание мы имеем у еврейского путешественника XII в. Вениамина Тудельского: он прямо говорит об обитании евреев в «землях Алании, окруженной горами и не имеющей другого выхода, кроме железных ворот, построенных Александром Македонским, жители которой называются аланами» (101, с. 80–82). Еврейские колонисты в Алании, как и в Хазарии, в основном занимались торговлей. Любопытные в этом отношении наблюдения сделаны В. И. Абаевым на языковых материалах: этноним «хазар» в осетинский и кабардинский языки вошел в значении «скупой», «дорогой», «торгаш» (102, с. 216). Это народная оценка, данная не столько собственно хазарам-скотоводам и полукочевникам, сколько оборотистым хазарским евреям, оседавшим в городах Хазарии и подчиненных ей стран.

Что дало аланам их длительное общение с хазарами? В сфере культурного развития мы уже отмечали сильное влияние тюркских языков на осетинский. Немалая часть этих влияний должна приходиться на хазарский период. Таким же образом на хазарский период может приходиться часть тюркизмов осетинского нартского эпоса. Это наиболее заметные последствия общения хазар и алан, дошедшие до нас в культуре потомков алан — осетин. Но подлинную глубину и значение взаимодействия тех и других, конечно, нельзя свести только к этим лежащим на поверхности фактам. Кажется несомненным, что пребывание в сфере Хазарского каганата в целом сказалось положительно на экономическом и социальном развитии Алании, ибо именно в этот период в предгорьях Северного Кавказа окончательно формируются густая сеть городищ и оседлое земледельческое население, происходят интенсивные процессы феодализации и классообразования, при посредстве Хазарии устанавливаются широкие внешние связи с окружающими странами. Прав был Е. И. Крупнов, писавший: «С включением Северного Кавказа в орбиту влияния Хазарии (с VII века) создавались благоприятные условия для участия в широком обмене материальными и культурными ценностями…» (103, с. 127). В VIII–IX вв., несмотря на арабо-хазарские войны, продолжает активно функционировать «шелковый путь», соединявший Китай и Среднюю Азию с Византией. Минуя страны Арабского халифата, он неизбежно проходил через Хазарию и Аланию, о чем документально свидетельствуют клад куфических монет VIII–IX вв., обнаруженный в 1956 г. у с. Петровское Ставропольского края (теперь — Светлоград; 104, с. 28–29), и обрывки шелковых тканей этого времени из Нижнего Архыза.

Рис. 36. Кукольная одежда VII–IX вв., могильник «Мощевая Балка» (по А. А. Иерусалимской)

Разумеется, историческое взаимодействие Алании и Хазарии нельзя рассматривать односторонне и не видеть некоторых негативных для алан последствий. Совершенно очевидно, что участие в кровавых арабо-хазарских войнах и неоднократные вторжения арабов стоили аланам недешево. С другой стороны, не вызывает сомнений и то, что в течение длительного времени аланы были данниками хазар (44, с. 101–102; 105, с. 25). В чем заключалась эта дань конкретно — мы не знаем, но надо полагать, что как и всюду, она тяжелым бременем лежала на экономике Алании.

К концу IX в. Хазария ослабела настолько, что аланы сумели вернуть себе политический суверенитет. Обстоятельства этих событий неизвестны, и мы можем лишь констатировать факт. О благотворных для Алании последствиях освобождения от политической и экономической зависимости мы будем говорить ниже. Сейчас же важно указать, что на этом заключительном этапе алано-хазарских отношений, ознаменованном резким ухудшением отношений между Византией и Хазарией, развернулась борьба этих двух государств за влияние на Аланию. Долгое время почти не проявлявшие себя как военно-политическая сила аланы в конце IX в. — начале X в. быстро вышли на международную арену и в изменившейся ситуации приобрели значительный вес в глазах как византийской, так и хазарской дипломатии. Особую активность проявили византийцы, сумевшие в начале X в. обратить в христианство феодальную верхушку западных алан и начавшие среди них упорную миссионерскую деятельность. Ясно, что за этим крылись далеко идущие политические расчеты, главным из которых было стремление прочно привязать Аланию к византийской политике на Кавказе и в Северном Причерноморье, сделать ее противовесом хазарам и печенегам, угрожавшим империи. Византийское влияние в Алании резко возросло, но еще не стало доминирующим, о чем свидетельствует анонимный «Кембриджский документ» X в.: «(но во дни царя Вениамина) поднялись все народы на (хазар) и стеснили их (по совету) царя македонского (византийского. — В. К.). И пришли воевать царь Асии и тур(ок)… и Пайнила и Македона; только царь алан был подмогою (для хазар, так как) часть их (тоже) соблюдала иудейский закон. Эти цари (все) воевали против страны хазар, а аланский царь пошел на их землю и нанес им (поражение), от которого нет поправления, и ниспроверг их господь пред царем Вениамином» (44, с. 116–117). Согласно М. И. Артамонову, время правления Вениамина приходится на начало X в., а время описанной войны — 913–914 гг. (6, с. 358), хотя эти даты нельзя считать окончательными. Следовательно, в начале X в. алано-хазарский союз был еще в силе, а часть алан исповедовала иудейскую религию, несмотря на начавшееся проникновение христианства. Интересно и другое: аланы в числе прочих врагов хазар разбивают и «царя Асии», т. е. асов — единоплеменников самих алан. Под названием «Асия» Маркварт, Коковцев, Шехтер и Бруцкус имели в виду племя ясов, степных алан (106, с. 15), а по М. И. Артамонову, именно в результате этой войны погибла салтово-маяцкая культура, в составе которой — как мы видели выше — аланы (или асы) играли не последнюю роль.

Однако вскоре вспыхнула новая война. На этот раз против хазар выступили их вчерашние союзники аланы. «Также и во дни царя Аарона воевал царь аланский против хазар, потому что подстрекнул его греческий царь. Но Аарон нанял против него турок, так как тот был (с ним дружен), и низвергся царь аланский перед Аароном, и тот взял его живым в плен» (44, с. 117), — сообщается в «Кембриджском документе». Время этой неудачной для алан войны устанавливается при помощи Масуди, который свидетельствует: «При появлении ислама и при Аббасидах цари Алана приняли христианство, тогда как до этого они были язычниками. После 320/932 года они отреклись от христианства и прогнали епископов и священников, которых византийский император (Роман Лакапин. — В. К.) раньше им прислал» (69, с. 204). Внутренняя связь всех этих событий очевидна и уже отмечалась в литературе (106, с. 18; 107, с. 265; 6, с. 364, 373) — греко-византийская христианская агентура была изгнана из Алании в итоге поражения в войне с хазарами и, надо полагать, по требованию хазар.

Но победители хазары вынуждены полностью считаться с аланским царем, воздавая ему почести и в положении побежденного. «Кембриджский документ» не оставляет в этом сомнений, сообщая о пленном аланском царе: «И оказал ему (царь большой) почет и взял дочь его в жены своему сыну Иосифу. Тогда (обязался) ему аланский царь в верности и отпустил его царь Аарон (в свою землю)» (44, с. 117). Следует признать, что в данном случае аланский царь не выглядит вассалом хазар, более того — царь Хазарии ищет путей к упрочению дружбы с владетелем Алании.

В дальнейшем, как показывают источники, влияние Византии в Алании восстановилось и христианство в ней продолжало делать успехи, несмотря на сопротивление хазар. Говоря об этом, мы, возможно, должны иметь в виду то, что могло иметь место разделение сфер влияния: западная часть Алании традиционно продолжала оставаться в русле византийской ориентации, в восточной — сохраняли свои позиции хазары.

Последней совместной акцией хазар и алан было столкновение их с русским князем Святославом, в 965 г. совершившим поход против Хазарии. В борьбе со Святославом аланы и адыги поддержали хазар, что указывает на продолжающиеся союзнические отношения и, в частности, на хазарское влияние в Прикубанье, где жили адыгские племена. В этой связи напомним важное свидетельство Леонти Мровели, называющего Кубань (в отличие от Волги) «малой рекой Хазарети» (105, с. 22); видимо, богатое и плодородное Прикубанье (имеем в виду его нижнюю и среднюю части. — В. К.) входило в состав тех девяти «климатов» Хазарии, откуда, по Константину Багрянородному, шли «вся жизнь и изобилие Хазарии» (108, с. 53) и которые прилегали к Алании. В свете этих фактов уместно напомнить об исследовании А. В. Гадло, в котором он на основании изучения кабардино-черкесских родословных установил, что в хазарское время в Прикубанье существовал наместник кагана, имевший высокий титул ябгу (109, с. 25–33). Назначение специального наместника в адыгские земли не случайно, оно подчеркивает их важное значение в системе Хазарского каганата.

Русская летопись «Повесть временных лет» говорит о походе Святослава очень кратко: «И град их и Белу Вежю взя и ясы победи и касоги» (110, с. 66). Эти скудные сведения дополняются Ибн-Хаукалем, писавшим в 70-х годах X в. — сразу после событий. Согласно Ибн-Хаукалю, русы напали на хазарский город Семендер в Дагестане, разгромили его, после чего отправились «в Рум и Андалус», т. е. на запад (60, с. 218–220). Видимо, вовремя этого движения войск Святослава из Северного Дагестана по Предкавказью произошло столкновение с аланами-ясами и адыгами-касогами (6, с. 424, карта). Экономическая база Хазарии («климаты») была подорвана, Хазария была сокрушена и прекратила свое существование.

Судя по всему, столкновение с русскими в 965 г. для алан не имело сколько-нибудь губительных последствий. Основным результатом восточного похода Святослава некоторые историки считают не только гибель Хазарии, но и возникновение в конце X в. русского Тмутараканского княжества на Таманском полуострове. Алания территориально была на значительном удалении от Тмутаракани и не находилась в зависимости от нее. Но разгром Хазарии русскими имел большое позитивное значение для внутреннего развития Алании и подъема ее внешнеполитического авторитета в X–XI веках, ставших «золотой страницей» ее истории. Алания как сильное суверенное государственное образование X–XI вв. окончательно сложилась на развалинах некогда могущественного Хазарского каганата, от которого заимствовала «авторитет и значение Хазарии в зоне степи» (4, с. 212).

Литература

1. Птолемей Клавдий. Географическое руководство. В. В. Латышев. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1948,2.

2. Крупное Е. И. За экономическое возрождение районов Прикаспия. СА. 1961. 3.

3. Лаврентьев А. И. Курганы и речная сеть юго-запада Прикаспийской низменности. СА. 1968. 3.

4. Гадло А. В. Этническая история Северного Кавказа IV — Х, вв. Изд. ЛГУ, 1979.

5. Marquart I. Osteuropaische und ostasiatische Streifzuge Leipzig, 1903.

6. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.

7. Плетнева С. А. Хазары. М., 1976.

8. Пигулевская Н. В. Сирийские источники по истории народов СССР. М. — Л., 1941.

9. Marquart I. Die Uhronologie der altturkischen Inschriften. Leipzig, 1898.

10. Смирнов К. Ф. Археологические исследования в районе дагестанского селения Тарки в 1948–1949 гг. МИА СССР № 23, 1951.

11. Смирнов К. Ф. Грунтовые могильники албано-сарматского времени у селения Карабудахкент. МАД, т. II. Махачкала, 1961.

12. Якубовский А. Ю. О русско-хазарских и русско-кавказских отношениях в IX–X вв. «Известия» АН СССР, серия истории и философии, т. III, № 5, 1946.

13. Федоров Я. А., Федоров Г. С. Ранние тюрки на Северном Кавказе. Изд. МГУ, 1978.

14. Путинцева Н. Д. Верхнечирюртовский могильник (предварительное сообщение). МАД, Т. П. Махачкала, 1961.

15. Ковалевская В. В. Древние болгары на Северном Кавказе. В кн.: Пятые Крупновские чтения по археологии Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1975.

16. Гмыря Л. Б. Некоторые особенности погребального обряда населения Восточного Предкавказья в IV–VII вв. н. э. В кн.: XV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1988.

17. Кузнецов В. А. Аланы и раннесредневековый Дагестан. МАД, т. П. Махачкала, 1961.

18. Котович В. Г., Шейхов Н. Б. Археологическое изучение Дагестана за 40 лет. Ученые записки ИИЯЛ Дагест. филиала АН СССР, т. VIII. Махачкала, 1961.

19. Магомедов М. Г. Хазарские поселения в Дагестане. СА, 1975,2.

20. Магомедов М. Г. К вопросу о происхождении культуры Верхнечирюртовского курганного могильника. В кн.: Археологические памятники раннесредневекового Дагестана. Махачкала, 1977.

21. Магомедов М. Г. Хазария и Северный Кавказ. В кн.: VIII Крупновские чтения (тезисы докладов). Нальчик, 1978.

22. Магомедов М. Г. О дагестанском варианте хазарской культуры. В кн.: Пятые Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Махачкала, 1975.

23. Мунчаев P. M. Новые сарматские памятники Чечено-Ингушетии. СА, 1965,2.

24. Абрамова М. П. Нижне-Джулатский могильник. Нальчик, 1972.

25. Рунич А. П. Катакомбы Рим-горы. СА, 1970,2.

26. Магомедов М. Г. Происхождение сабель Верхнечирюртовского курганного могильника. В кн.: Археология Северного Кавказа. VI Крупновские чтения в Краснодаре. (Тезисы докладов). М., 1976.

27. Рунич А. П. Аланский могильник в «Мокрой Валке» у города Кисловодска. МАДИСО, т. III. Орджоникидзе, 1975.

28. Абрамова М. П. Центральное Предкавказье в сарматское время (III в. до н. э. — IV в н. э.). Автореферат докт. дис. М., 1989.

29. Абдуллаев И. Х. К истории названий пророка в дагестанских языках. В кн.: Этимология. М., 1972.

30. Микаилов К. Ш. Еще несколько дагестанских аланизмов. В кн.: Этимология. М., 1972.

31. Микаилов К. Ш. Аланский вклад в аварскую антропонимию. В кн.:-Материалы пятой региональной научной сессии по историко-сравнительному изучению иберийско-кавказских языков. Орджоникидзе, 1977.

32. Далгат У. Б. К вопросу о нартском эпосе у народов Дагестана. В кн.: Нартский эпос. Орджоникидзе, 1957.

33. Чичуров И. С. Экскурс Феофана о протоболгарах. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М., «Наука», 1976.

34. Златарски В. Н. История на Българската държава презъ средните векове, т. 1, ч. 1. София, 1918.

35. Мерперт Н. Я. К вопросу о древнейших болгарских племенах. Казань, 1957.

36. Никифора патриарха Константинопольского краткая история со времени после царствования Маврикия. Перев. Е. Э. Липшиц. ВВ, III, 1950.

37. Dunlop D. M. The history of the iwish Khazars. New lersey, 1954.

3. А баев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка, т. 1. М. — Л., 1958.

39. Бернштам А. Н. Основные этапы истории культуры Семиречья и Тянь-Шаня. СА, XI, 1949.

40. Менандр Византиец. Продолжение истории Агифиевой. Византийские историки. Спб., 1860.

41. Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетинского народа. Орджоникидзе, 1980.

42. Осетинские нартские сказания. Дзауджикау, 1948.

43. Рыбаков Б. А. Первые века русской истории. М., 1964.

44. Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932.

45. Рыбаков Б. А. К вопросу о роли Хазарского каганата в истории Руси. СА, XVIII, 1953.

46. Гумилев Л. Н. Хазария и Терек (ландшафт и этнос). Вестник ЛГУ, № 24, вып. 4, 1964.

47. Gumilev L. N. New data on the History of the Khazars. Acta Archaeologica, 19, Budapest, E 1967.

48. Гадло А. В. Новые материалы к этнической истории Восточного Предкавказья. В кн.: Древности Дагестана. Махачкала, 1974.

49. Атаев Д. М., Магомедов М. Г. Андрейаульское городище. В кн.: Древности Дагестана. Махачкала, 1974.

50. Мамаев X. М. Новые аланские могильники в плоскостной и предгорной Чечено-Ингушетии. В кн.: Тезисы докладов IV Крупновских чтений по археологии Кавказа. Орджоникидзе, 1974.

51. Мамаев X. М. Из истории связей раннесредневековой Ичкерии с Дагестаном. В кн.: Пятые Крупновские чтения по археологии Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1975.

52. Hudud al — Alam. Translated and explained by W. Minorsky. London, 1937.

53. Минаева Т. М. Памятники эпохи раннего средневековья на Ставропольской возвышенности. МИСК, вып. 1. Ставрополь, 1949.

54. Гадло А. В. Памятники салтово-маяцкой культуры в Центральном Предкавказье. В кн.: Пятые Крупновские чтения по археологии Кавказа. Махачкала, 1975.

55. Охонько Н. А. Археологические памятники Ставропольской возвышенности и вопросы заселения Центрального Предкавказья в древности и средневековье. МИСК, вып. 15–16. Ставрополь, 1988.

56. Из нового списка географии, приписываемой Моисею Хоренскому. Перев. К. Патканова. ЖМНП, ч. CCXXVI, Спб, 1883.

57. Кузнецов В. А. Глиняные котлы Северного Кавказа. КСИА, вып. 99, 1964.

58. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, 1. М. — Л., 1949.

58а. Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., «Наука», 1990.

59. Кулаковский Ю. Аланы подведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899.

60. Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. Спб., 1870.

61. ХвольсонД. А. Известия о хазарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и руссах Абу-Али-Ахмеда бен Омар Ибн-Даста. Спб., 1869.

62. Бартольд В. В. Отчет о поездке в Среднюю Азию с научной целью в 1893–1894 гг. Записки Имп. Академии наук по историко-филологическому отделению, т. 1, № 4. Спб., 1897.

63. Зетейшвили С. Г. Сведения об аланах в «Хронографии» Феофана. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М., 1976.

64. Валадзори. Книга завоевания стран. Перев. П. К. Жузе. Баку, 1927.

65. Григорьев В. В. Обзор политической истории хазаров. В кн.: Россия и Азия. Спб., 1876.

66. Ибн ал-Асир. Тарих-ал-камиль. Перев. П. Жузе. Баку, 1940.

67. Якуб и. История. Перев. П. К. Жузе. Баку, 1927.

68. Круглов А. П. Археологические работы на реке Терек. СА, III, 1937.

69. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI веков. М., 1963.

70. История агван Моисея Каганкатваци, писателя X века. Перев. К. Патканян. Спб., 1861.

71. Буниятов Зия. Азербайджан в VII–IX вв. Баку, 1965.

72. Дорн Б. Известия о хазарах восточного историка Табари. Перев. П. Тяжелова. ЖМНП, август 1844. Спб, 1844.

73. Цегледи К. Вторжения арабов в Транскавказию в 762–764 гг. Acta Orientalia, t. XI. Budapest, 1960.

74. Гумилев Л. Н. Хазарское погребение и место, где стоял Итиль. СГЭ, XXII, 1962.

75. Плетнева С. А. От кочевий к городам. М., «Наука», 1976.

76. Афанасьев Г. Е. Население лесостепной зоны бассейна Среднего Дона в VIII–X вв. (аланский вариант салтово-маяцкой культуры). В кн.: Археологические открытия на но востройках, вып. 2. М., «Наука», 1987.

77. Михеев В. К. Подонье в составе Хазарского каганата. Харьков, 1985.

78. Ляпушкин И. И. Памятники салтово-маяцкой культуры в бассейне р. Дона. МИА СССР № 62, 1958.

79. Само квасов Д. Я. Могилы русской земли. М., 1908.

80. Вагалей Д. И. Русская история, ч. 1. Харьков, 1909.

81. Бабенко В. Новые систематические исследования Верхне-Салтовского катакомбного могильника 1908 года. Труды XIV АС в Чернигове, т. III. M., 1911.

82. Спицы н А. Историко-археологические разыскания. 1. Исконные обитатели Дона и Донца. ЖМНП, новая серия, ч. XIX, январь 1909 г. 83. Готье Ю. В. Кто были обитатели Верхнего Салтова? ИГАИМК, т. V, 1927. 84: Мерперт Н. Я. О генезисе салтовской культуры. КС ИИМК, вып. XXXVI, 1951.

85. Плетнева С. А. На салтово-хазарском пограничье. Дмитриевский археологический комплекс. М., «Наука», 1989.

86. К1аргоth. Note sur l'identite des Ossetes avec les Allains. В кн.: Potocki J. V ay ages dans les steps d'Astrakhan et du Caucase. Paris, 1829.

87. Кузнецов В. А. Аланские племена Северного Кавказа. МИА СССР № 106, 1962

88. Кореняко В. А. Аланские могилы VIII–IX вв. в Северной Осетии. СА, 1976,2.

89. Ковалевская В. Б. Раскопки аланской крепости в Карачаево-Черкесии. АО 1975 года. М., «Наука», 1976.

90. Кузнецов. В. А. Надписи Хумаринского городища. СА, 1963,1.

91. Артамонов М. И. Надписи на баклажках Новочеркасского музея и на камнях Маяцкого городища. СА, XIX, 1954.

92. Кляшторный С. Г. Хазарская надпись на амфоре с городища Маяки. СА, 1979. 1.

93. Биджиев Х. Х., Гадло А. В. Раскопки Хумаринского городища. В кн.: Археология и этнография Карачаево-Черкесии. Черкесск, 1979.

94. Кузнецов В. А. Аланы и тюрки в верховьях Кубани. В кн.: Археолого-этнографиче ский сборник, вып. 1. Нальчик, 1974.

95. Артамонов М. И. Саркел-Белая Вежа. МИА СССР № 62, 1958.

96. Татаринцев Б. И. Этимология тюркского названия богатыря. Советская тюркология, 1987, 4.

97. Джанашвили М. Известия грузинских летописей и историков о Северном Кавказе и России. СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897.

98. Труды VII Междун. конгресса антропологических и этнографических наук, т. 5. М., 1970.

99. Берлин И. Исторические судьбы еврейского народа на территории Русского государства. Петербург, 1919.

100. Куник А. Начались ли русские торговые сношения и походы по Черному и Каспийскому морям во времена Мухаммеда или при Рюрике? «Приложение» к XXVI тому «Записок» Имп. Академии наук. Спб., 1875.

101. Три еврейских путешественника XI и XII ст.: Эльдад Данит, Вениамин Тудельский и Петахий Регенсбургский. Перев. II. Марголина. Спб., 1881.

102. Абаев В. И. Этноним «хазар» в языках Кавказа. ИСО НИИ, т. XXVII. Орджоникидзе, 1968.

103. Крупнов Е. И. К вопросу о культурных связях населения Северного Кавказа по археологическим данным. УЗ КНИИ, т. II. Нальчик, 1947.

104. Пахомов Е. А. Монетные клады Азербайджана и других республик, краев и областей Кавказа, вып. VIII. Баку, 1959.

105. Мровели Леонти. Жизнь картлийских царей. Перев. Г. В. Цулая. М., «Наука», 1979.

106. Бруцкус Ю. Д. Письмо хазарского еврея от X века. Берлин, 1924.

107. Горянов В. Т. Византия и хазары. «Исторические записки», 15, 1945.

108. Багрянородный Константин. Об управлении Империей. Перев. Г. Г. Литаврина. М., «Наука», 1989.

109. Гадло А. В. Князь Инал адыго-кабардинских родословных. В кн.: Из истории феодальной России. Изд. ЛГУ, 1978.

110. ПСРЛ, т. 1, вып. 1. Л., 1926.

Глава IX

Аланы-овсы и Грузия

Аланы, расселившиеся в первых веках нашей эры в предгорьях Центрального Кавказа и на основных перевальных путях в Закавказье, стали с этого времени непосредственными северными соседями древней Грузии — Иберии. Грандиозная естественная преграда — Кавказский хребет, отделявший кочевые народы северных степей от земледельческих цивилизаций Закавказья, Европу от Азии, никогда не был непроницаемым барьером для общения и взаимопроникновения этносов и культур. В длинном ряду таких взаимопроникновений мы видим движение то с юга на север (например, носители куро-аракской культуры эпохи ранней бронзы или блестящего прикладного искусства кобанской культуры начала I тыс. до н. э.), то с севера на юг. Яркие примеры последнего дают древнеиранские племена Северного Кавказа и Северного Причерноморья.

Первое проникновение древних иранцев с севера в Закавказье связано с киммерийцами и скифами. Киммерийцы вторглись в Закавказье, Переднюю и Малую Азию в конце VIII в. до н. э. и образовали страну Гамирр в Каппадокии (восточная часть соврем. Турции). В середине VII в. до н. э. за ними с севера последовали скифы, согласно Геродоту, господствовавшие в Азии 28 лет (1, с. 55–75). Как писал Е. И. Крупнов, «мощное движение киммерийцев и скифов в Малую Азию нашло себе блестящее подтверждение в размещении соответствующих памятников материальной культуры, в топографии находок вещей скифского типа на Кавказе» (1, с. 74). Е. И. Крупнов, в частности, указывал на массовые археологические материалы скифского облика из Прикубанья и Абхазии (в последней наиболее ярким памятником «скифоидной» культуры является исследованный М. М. Трапшем могильник VII–VI вв. до н. э. у с. Куланурхва, 2), Северной Осетии и Грузии (здесь указываются могильники Самтавро и Дванский, Цицамури, Бешташени; (1, с. 63–65). Позже вопрос о скифах в Закавказье был на основании данных Леонти Мровели рассмотрен В. Б. Ковалевской (3), более обстоятельно и с привлечением широкого круга письменных и археологических источников (в частности, из могильника Тли в Южной Осетии Б. В. Теховым (4). Последними по времени исследованиями, связанными с темой скифов в Закавказье, являются монографии М. Н. Погребовой (5), С. А. Есаян и М. Н. Погребовой (6). Если многие исследователи предполагаемое «скифское царство» помещают на территории Закавказья в районе Мильской степи и междуречье Куры и Аракса (7, с. 250–251; 8, с. 226 и др.), С. А. Есаян и М. Н. Погребова возражают против такой локализации, считая, что скифские материалы «не могут быть использованы для локализации где бы то ни было на территории этого региона раннего «скифского царства» и что «археологическая ситуация наносит этой концепции ощутимый удар» (6, с. 136–137). Но массовое распространение предметов скифской культуры в Закавказье и Грузию не вызывает никаких сомнений: С. А. Есаян и М. Н. Погребова приводят 74 пункта Закавказья, где выявлены элементы скифской культуры (6, с. 139–141, таблица). Из них 5 местонахождений приходятся на Южную Осетию (6, с. 34–35), а Б. В. Техов на основании скифских находок из с. Тли поставил вопрос о возможном пребывании небольших групп скифов в горных ущельях Южной Осетии после прохода скифских отрядов с севера на юг Кавказа (4, с. 84).

Безусловно, в этих вторжениях скифов в Закавказье в VII в. до н. э. активно участвовали группы скифов, расселившихся в указанное время в степях Предкавказья. На присутствие скифов на Северном Кавказе, вопреки возражениям некоторых скифологов, неоднократно указывал Е. И. Крупнов (1, с. 138, 165, 171–172 и др.), а В. Г. Петренко многие годы исследует скифские археологические памятники на территории Ставропольского края, в том числе такой яркий памятник скифской культуры VII в. до н. э., как курганный Краснознаменский могильник (9, с. 43–48). Степи Предкавказья входят в ареал бытования и скифской монументальной скульптуры (10, с. 38–40). М. П. Абрамова подчеркивает, что на Центральном Предкавказье господствовали именно скифские, а не савроматские племена (11, с. 47), занимавшие преимущественно Северо-Восточный Кавказ с V в. до н. э. Одновременно с нигилистическим отрицанием роли скифов на Северном Кавказе среди части кавказоведов появилась тенденция к преувеличенному пониманию этой роли (12, с. 285–288). Главное для нас сейчас состоит в том, что скифы реально присутствуют в Предкавказье с VII по V в. до н. э., с них начинается процесс постепенной аккумуляции ираноязычного населения в этом регионе, и они, несомненно, участвовали в скифских походах в Закавказье, где часть скифов оставалась довольно длительное время. Общение и контакты древних северных иранцев и закавказских племен, в том числе картвельских, таким образом, начались с VII в. до н. э., и в них участвовали скифы Северного Кавказа, знавшие перевалы и пути с севера на юг. Е. И. Крупновым и В. Б. Виноградовым показана возможность использования скифами в их движении на юг не только дорог по побережьям Черного и Каспийского морей, но и перевалов Крестового и Мамисонского. Движение части скифов в Грузию через Дарьяльский проход подтверждается находкой здесь бронзовых наконечников скифских стрел (13, с. 13).

Контакты продолжались в позднеантичную эпоху. В этой связи можно назвать могильник II в. н. э. в Клдеети (близ г. Зестафони), опубликованный Г. А. Ломтатидзе. «Сравнительный анализ погребального обряда и инвентаря выявляет ряд значительных совпадений с северокавказскими, крымскими, сарматскими древностями позднеантичной эпохи. Особенно много насчитывается параллелей в Северной Осетии через промежуточные материалы из северных областей Грузии — Рачи, Юго-Осетии», — пишет исследователь, хотя истоки погребального обряда и инвентаря Клдеети считает местными, грузинскими (14, с. 203–204). Однако общеисторическая обстановка в Иберии позднеантичной эпохи позволяет, как нам кажется, осмыслить некрополь Клдеети несколько иначе. Как свидетельствует Г. А. Меликишвили, в военной политике картлийских царей выдающуюся роль «играли союзнические отношения с северокавказскими аланскими объединениями», а в постоянном войске Картли «нужно предполагать, очевидно, наличие аланских воинских отрядов…» (14, с. 471). Наличие отмеченных Г. А. Ломтатидзе сармато-аланских параллелей в погребальном обряде и инвентаре Клдеети позволяет (в рамках публикации этого памятника) ставить вопрос о временном присутствии в Клдеети сармато-аланского этнического элемента.

Ко времени функционирования некрополя Клдеети — II–III вв. — относится и богатый могильник у древней столицы Иберии города Мцхета с погребениями высшей знати — питиахшей в монументальных каменных гробницах. При раскопках могильника обнаружена каменная стела с надписью на двух языках: греческом и арамейском. Надпись датируется второй половиной II в. н. э. и представляет эпитафию следующего содержания: «Я — Серафита, дочь Зеваха, младшего питиахша царя Фарсмана, жена Иодмангана-победоносца (военачальника) и много побед одержавшего (сделавшего) двороуправителя царя Хсефарнуга — сына Агриппы, двороуправителя царя Фарсмана. Горе, Горе тебе, которая была молодая…». Как разъясняет тут же В. И. Абаев, имена Фарсман, Зевах, Хсефарнуг имеют иранские этимологии: «Зевах» — ленивый, «Хсефарнуг» — наделенный фарном. Иранское происхождение имеет и имя Аспарук из другой гробницы в Мцхета (15, с. 71–72). Это то имя, которое в VI в. мы встретим у одного из болгарских ханов — Аспарух («аспа» — конь, «рухс» — светлый, «светлоконный»). Оценивая эти факты, Г. А. Меликишвили пишет: «Несомненно, очень частыми были браки между представителями царской фамилии и высшей знати Картли, с одной стороны, и военно-родовой аристократии кавказских горцев и алано-сарматских объединений, с другой…» Обилие сармато-аланских имен среди картлийской знати следует рассматривать как результат интенсивных контактов с сармато-аланским миром (кроме упоминавшихся выше приведены имена Саурмаг, Картам, Иодманган, Шарагас, Карпан; 4, с. 471–472).

На фоне приведенных археологических памятников и данных ономастики Г. А. Меликишвили делает вполне однозначный вывод: аланы и представители других северных племен в это время (II–III вв.) «в значительном количестве привлекались, вероятно, иберийскими царями для участия в их постоянных воинских отрядах. Некоторые из них, надо думать, успешно прокладывали себе дорогу в иберийскую знать» (14, с. 355–356).

Разумеется (и Г. А. Меликишвили это отмечает), и появление сармато-аланских этнических групп, в первую очередь дружин, и наличие северных компонентов в материальной культуре Картли, и распространившуюся со II в. моду на североиранские-сарматские имена следует связывать с общеисторическим контекстом Закавказья первых веков н. э., аланскими набегами 72 и 135 гг. и сложением военно-политического союза Иберии и ее северных соседей по ту сторону Кавказского хребта. Мы уже касались данных вопросов в главе III.

Рис. 37. Зарамагский утес — ключ к Мамисонскому и Рокскому перевалам

Инфильтрация алан, в грузинских источниках получивших название овсов (от их самоназвания «ас», «асы»; 16, с. 106–107), продолжалась в Грузии и в последующем. Видимо, к V–VI вв. относятся находки искусственно деформированных черепов, имевших широкое распространение в это время на Северном Кавказе. Первая такая находка на территории Южной Осетии сделана в погребении 65 Стырфазского могильника, причем она сопровождалась кувшином аланского облика того же времени (17, с. 79, табл. XLIX, 8). В 1984 г. раскопками Р. Г. Дзаттиаты на могильнике городища «Царциаты калак» у сел. Едыс в верховьях Большой Лиахви обнаружены деформированные черепа и некоторые вещи «аланского мира» (18, с. 19). Эти любопытные находки приурочены к пути, шедшему с севера через Рокский перевал, и, вероятно, констатируют продвижение каких-то аланских групп вниз по ущелью р. Большой Лиахви, что в свою очередь ставит вопрос о времени освоения аланами-овсами территории Двалети в верховьях р. Ар-дон, ибо рассматриваемое аланское продвижение на юг не могло миновать Двалети-Туалгом. На этом мы остановимся ниже.

Видимо, к V в. непрочные союзнические отношения алан и Картли прервались, объяснение чему, возможно, следует усматривать в резком изменении этнополитической ситуации в Восточной Европе и на Северном Кавказе. Начавшееся в 70-х годах IV в. нашествие гуннов и «переселение народов» вовлекли в эти события и алан, с V в. ставших непосредственными соседями гуннов-савиров, занявших степи Предкавказья. Видимо, к этому времени — V–VI вв. — относится интересная этнонимическая инверсия: оттесненные из степи к горным ущельям аланы в устах закавказских соседей сванов получают название «савиар», прикрепленное и к осетинам (16, с. 109; 19, с. 181), а впоследствии, по вытеснении и ассимиляции алан тюрками на нынешней территории Балкарии и Карачая, перенесенное с осетин на тюркоязычных карачаевцев и балкарцев (19, с. 181). Как видно, здесь мы имеем дело с двойной этнонимической инверсией. Кстати, уместно заметить, что сходное явление мы наблюдаем и в перенесении этнонимов «алан» и «ас» на карачаевцев и балкарцев, употребляемого ими самими как обращение: «Эй, алан! Эй, алани!» (16, с. 108). Факты подобных этнонимических инверсий отнюдь не ограничены Кавказом (дунайские болгары как славянское население, получившее этноним от более ранних тюрок-болгар, галльское население Франции, покрытое этнонимом франков и т. д). Данное явление, которое я называю этнонимической инверсией, применительно к балкарцам и карачаевцам уже получило разъяснение (20, с. 7; 21, с. 18; 22, с. 108; 16, с. 94 и др.), но в настоящее время спекулятивно используется И. М. Мизиевым в его настойчивых попытках интерпретировать историю балкарцев и карачаевцев как историю алан (23, с. 87, 94; 24, с. 93–94). И. М. Мизиев при этом лукавит, ибо «сохранившееся у балкарцев слово алан вовсе нельзя толковать как этническое название, это самая обыкновенная кличка, как наш «товарищ», «господин», «друг» или, наконец, «эй» (21, с. 18).

Вернемся к нашей теме. По свидетельству хроники «Мокцевай Картлисай», во второй половине V в. овсы (аланы. — В. К.) по дербентскому пути вторглись в Картли, опустошили ряд районов и возвратились обратно тем же путем, ибо дербентцы открыли им дорогу (25, с. 155). О гуннах-савирах ничего не сказано, но вряд ли они могли оказаться в стороне от такого вторжения в Грузию, тем более что в приморском Дагестане гунны уже в VI в. создали свое «царство». Не исключено, что упомянутое вторжение алан-овсов увязывается с набегом гуннов на Северный Иран в 452 г., произошедшим также через Дербент (26, с. 58). Таким образом, в этом эпизоде аланы совершают набег на своих бывших союзников.

Грузинская летопись «Картлис Цховреба» под 87–103 гг. н. э. сообщает, что цари Грузии Азорк и Армазел пригласили на помощь против армянского царя Арташана горцев Северного Кавказа. «С этой целью прибыли в Грузию цари Овсетии — два брата Базук и Анбазук с войсками овсетскими, джикетскими и пачаникскими…». Союзники вступили в Армению, но были разбиты, Базук и Анбазук погибли. «Грузины и овсы второй раз опять соединились и пошли против армян, победили армянского царевича Зарена и взяли его в плен. Овсы хотели его убить, но грузины спасли Зарена, заточив его в крепости Дариала» (26, с. 16; 49, с. 33–34). Несмотря на явную путаницу и модернизацию этнических наименований (таких, как джики-зихи, пачаники-печенеги), в основе рассказа лежат подлинные исторические факты, подтверждаемые византийским писателем VI в. Прокопием Кесарийским. Последний свидетельствует, что «Каспийские ворота» — Дарьяльский проход — занимает гунн Амбазук, «друг римлян и царя Анастасия» (27, с. 46–47). Имя Амбазук алано-осетинского происхождения («равноплечий», 28, с. 209). Амбазук назван другом византийского императора Анастасия I, правившего с 491 по 518 г. и ведшего войну с персами в 502–505 гг. Следовательно, деятельность Амбазука нужно относить не к концу I — началу II вв., а к началу VI в. В данном эпизоде аланы вновь выступают в качестве союзников грузин, оказывающих грузинским царям военную помощь.

Приведенные факты показывают неустойчивость политической ориентации северокавказских алан в V–VI вв., что мы уже видели при освещении хода ирано-византийских войн VI в., хотя нельзя сбрасывать со счетов и то, что разные группы алан могли и в отношениях с Грузией придерживаться разной ориентации: когда одни предпринимали набеги с целью грабежа, другие становились союзниками Грузии, помогая ей. Противоречия здесь кажущиеся, объясняемые уровнем экономического и социального развития аланских племен, не создавших в V–VI вв. единых политических структур и раздробленных.

В конце V — начале VI в. царем Грузии был Вахтанг Горгасал (умер в 502 г.), известный своей борьбой за независимость Картли и переносом столицы из Мцхета в Тифлис. Царствование Вахтанга I Горгасала ознаменовалось новым крупным столкновением с алано-овсами. Об этом подробно сообщает Джуаншер Джуаншериани. Причина похода против овсов указана там же: Вахтанг отправил гонца к своему дяде Вараз-Бакуру просить помощи, «ибо страна его также разорялась овсами» — аланы продолжали свои разорительные набеги. Во главе огромного войска (100 тыс. всадников и 60 тыс. пеших) Вахтанг выступил из Мцхета. В Тианети к нему примкнули «все цари кавкасианов — пятьдесят тысяч конников». Кавкасианы здесь — кавказские горцы — автохтоны, которые Джуаншером отделяются от алан-овсов. Пройдя Врата Дариалана, Вахтанг вступил в Овсети.

Цари овсетские «собрали своих воинов, призвали силы из Хазарии (видимо, подразумеваются гунны-савиры, ибо хазар в это время еще не было) и встретили грузин у реки, что проходит через Дариалан», т. е. на берегу Терека при его выходе на равнину. После богатырских поединков, в одном из которых участвовал овс Бакатар, состоялось генеральное сражение, овсы потерпели поражение и бежали. Грузины «вторглись в Овсети, сокрушили там города, захватили огромную добычу и увели большой полон». Назад войско Вахтанга I вернулось по «Абхазской дороге» (29, с. 63–67; 49, с. 85). Следует полагать, что аланам был нанесен сильный удар. Описание похода Вахтанга Горгасала в «Овсети» свидетельствует о том, что к концу V в. аланы уже. прочно освоили всю предгорную равнину между Тереком и Кубанью и в политическом отношении были здесь господствующей силой, ибо одновременно имели и крепости в горах, куда скрылись после поражения (29, с. 66).

В ходе разразившихся в VI в. ирано-византийских войн аланы принимали в них активное участие то на стороне персов, то на стороне греков. Театром военных действий-преимущественно была Грузия и алано-овские отряды, несомненно, нередко бывали на ее территории. Мы ничего не знаем об оседании каких-то аланских групп в Грузии в это время по письменным источникам, но их дополняют археологические материалы. В настоящее время аланские могильники VI–VII вв. на территории Грузии обобщены усилиями Р. Г. Дзаттиаты и указаны им в Мцхета, Жинвали, Агаяни и Едысе, причем замечено тяготение этих могильников к важным торговым путям и их затухание одновременно с падением сасанидского влияния на Кавказе. Это справедливо позволило Р. Г. Дзаттиаты поставить вопрос о том, что аланские группы были воинскими наемными гарнизонами, несшими для персов охранную службу (18, с. 20; 30, с. 46–47). И здесь мы вновь сталкиваемся с привычным для алан наемничеством в качестве федератов — охранителей границ, дорог, крепостей. Так было в Западной Европе и Паннонии, так было в Крыму, так было в Грузии.

Рис. 38. Предметы сармато-аланской археологической культуры из фондов Юго-Осетинского краеведческого музея

Чрезвычайно существенно, что на Жинвальском могильнике, лежащем в ущелье р. Арагви на трассе Военно-Грузинской дороги, грузинскими археологами открыты катакомбы, идентичные северокавказским и датируемые VI–VIII вв. (31, с. 169). Точное их число неизвестно, так как камеры многих катакомб были разрушены и приняты за грунтовые захоронения, но в 1977 г. найдена целая катакомба со сводчатой камерой и входом с востока. Последний вел в вертикальную шахту глубиной до 2.50 м и был закрыт несколькими камнями, в камере находилось несколько костяков (32, с. 177). Видимо, из тех же разрушенных и не опознанных археологами катакомб Жинвали происходят распространенные на Северном Кавказе и в Причерноморье поясные пряжки с хоботковыми иглами, украшения полихромного стиля (33, с. 36, табл XIV, 1–4). Катакомбный могильник в Жинвали, для грузинской средневековой культуры чуждый, дает документальную возможность говорить о присутствии здесь аланского этноса, придерживавшегося своих привычных традиций. Если до VI в. мы можем говорить о контактах, военно-политическом сотрудничестве и временном пребывании сармато-аланских военных отрядов в Картли и проникновении отдельных представителей алан в высшую картлийскую знать, то с VI в., видимо, можно свидетельствовать о постоянном жительстве здесь групп аланских федератов, размещенных в стратегически и политически важных районах. Вопрос о постоянном присутствии алано-овского населения и его хронологическом начале еще слабо изучен и спорен (34, с. 109–121), и я не берусь предрешать его, но в настоящее время указанная выше дата представляется вполне реальной (хотя о массовом заселении в это время говорить не приходится).

Здесь кстати коснуться не менее сложного и спорного вопроса о появлении алано-овсов в исторической области Двалети (осет. Туалгом) в районе Наро-Мамисонской высокогорной (1700–1750 м над уровнем моря) котловины в верховьях р. Ардон и прилегающей к ней с юга горной территории. Двалети, через которую пролегали исключительно важные пути в Шида Картли через Рокский перевал и в Западную Грузию через Мамисонский перевал, была для северных народов стратегическим ключом к Грузии, и последняя хорошо это осознавала. Согласно грузинской хронике при Хосрове Ануширване (531–579 гг.) персы «вошли в Кавказские горы и построили для себя врата Осетии, а именно: одни большие врата в самой Осетии, двое ворот — в Двалии и одни врата — в Парачване Дурдзукском, поставили тамошних горцев в качестве пограничной охраны» (35, с. 706, прим. 3). Укрепления, воздвигнутые сасанидами, продолжали достраиваться и укрепляться и в последующие эпохи, сохраняя свое значение в течение веков (одно из них — оборонительный комплекс в Касарской теснине в 4 км ниже с. Нижний Зарамаг).

Судя по упоминавшимся выше отдельным находкам и деформированным черепам из ущелья Большой Лиахви (Едыс, Стырфаз), в V–VI вв. инфильтрация аланского этноса в это ущелье уже происходила. Исходной территорией этой инфильтрации с севера на юг могла быть только Двалети, ибо прежде чем появиться в Долине Большой Лиахви алано-овсы должны были появиться в Наро-Мамисонской котловине. Однако из-за неизученности археологических памятников Двалети мы здесь вступаем в область довольно отвлеченных предположений и допущений. Единственное более или менее известное нам поселение в с. Цми дает в разрушаемом культурном слое материал от куро-аракской культуры эпохи бронзы до эпохи Золотой Орды, а радиоуглеродный анализ древесного угля С–14 1988 г. дал дату IV в. н. э., но она пока не соотносится с археологическим материалом поселения. В Цми нужны стационарные раскопки, без чего любые рассуждения будут преждевременными.

Рис. 39. Местоположение двалов, овсуров и кудетов по «Ашхарацуйц»-у, VII в., (выкопировка из карты С. Т. Еремяна, 1961 г.)

Предположение о проникновении алан через Двалети — Туалгом на южный склон Кавказского хребта и в ущелье Б. Лиахви с V–VI вв. находит косвенное подтверждение в «Армянской географии» VII в. — «Ашхарацуиц». Имеем в виду новый перевод и реконструкцию II главы, посвященной народам Северного Кавказа, выполненный С. Т. Еремяном (36, с. 51–52; 37, с 238–252). В этом источнике, по С. Т. Еремяну, появляется принципиально важный этноним «овсуры»: «В тех же (Кавказских) горах, после народа Ардоз, проживают племена Рачан, (Пиндж), Двалов, (Хонов), Цхумов, Овсуров Цанаров, у которых аланские ворота и другие ворота, называемые Целкан» (38 с 17). Как видим, согласно «Ашхарацуйцу», близ народа Ардоз — жителей северокавказской предгорной равнины (по А. В. Гадло) или более узко Владикавказской равнины (по В. Ф. Миллеру), в которых мы можем усматривать восточную часть алан, обитают племена Рачи, Двалы, Цхумы, Овсуры, Цанары. Локализация их в горах несомненна, как и близкое соседство: на это указывает местоположение рачинцев, двалов и цанаров, «у которых аланские ворота», т. е. Дарьяльский проход и Крестовый перевал. Упоминание овсуров рядом с цанарами, сидевшими на трассе Военно-Грузинской дороги (39, с. 5–6), позволяет искать их местоположение между двалами, рачинцами и цанарами — в ущелье Большой Лиахви. Там и помещает их С. Т. Еремян, считающий, что именно от этнонима этого племени в грузинской историографии возникает наименование «оси», «овси» (40, с. 32). Там же, южнее Двалети, овсуры помещены на исторической карте «Ашхарацуйца», изданной С. Т. Еремяном (41).

Этническая принадлежность овсуров не представляет загадки. Этно-нимический корень «овс» указывает на алан-овсов, а грузинский суффикс «ури» свидетельствует о том, что данный этноним попал в «Армянскую географию» от грузин и, следовательно, в VII в. последние уже хорошо знали своих соседей. Допустимо думать, что под именем овсуров в «Ашхарацуйце» скрывается та группа алано-овсов северокавказского происхождения, которая представлена в памятниках Едыса и Стырфаза. В таком случае, начало освоения осетинами долины Большой Лиахви можно было бы относить к V–VI вв. Миграции алано-овсского населения на территорию Двалети зафиксированы в грузинском источнике «Памятник эриставов» и позже: в IX в. «была великая смута в стране Осетской, и обильно проливалась кровь царей осов. Оказались победителями сыновья старшего брата и перевели через гору Захскую (Закки. — В. К.) детей младшего — Ростома, Бибилу, Цитлосана и сыновей их с семьюдесятью добрыми рабами и привели в страну Двалетскую» (41а, с. 21). Прибывшие получили имя Бибилури и постепенно стали, укрепившись, владетелями Двалети. Утверждение Г. Р. Лазарашвили, что до XIII в. в долине Лиахви постоянного осетинского населения не было, надо считать нуждающимся в коррективах (42, с. 102). Как видим, при всей ограниченности источников намечается возможность поставить вопрос о постоянном присутствии групп алано-овсов не только в качестве федератов в отдельных пунктах Грузии, но и в качестве нового пласта населения в ущелье Большой Лиахви с V–VI вв.

В контексте рассматриваемых проблем важен вопрос о двалах и их этнической принадлежности. Если мы констатируем в соответствии с выводами С. Т. Еремяна наличие овсуров в верховьях Большой Лиахви, то наличие алан-овсов на территории Двалети становится самим собой разумеющимся. Очевидно, и здесь инвазию овсов следует относить к V–VI вв., полагая эту дату начальной отправной точкой длительного процесса осетинизации местного автохтонного племени двалов.

Относительно двалов в литературе высказаны противоречивые мнения, что объясняется как слабостью источниковой базы, так и исходными политическими позициями авторов, преследующими защиту «национальных интересов» в истории. Д. В. Гвритишвили не отождествляет двалов и осетин и считает их разными этносами, но кто были двалы, не говорит (34). Более определенно высказался В. Н. Гамрекели: «В двальском языке следует видеть «некий обособленный язык» (43, с. 138), а именно близкий к вайнахским языкам. Этнически двалы ближе всего к вайнахским племенам, хотя и не полностью им тождественны, ибо по источникам представляли обособленную этническую единицу (43, с. 144). Неопределенную позицию занял Г. Р. Лазарашвили: «Двалы — важнейшая составная часть той конкретной этнокультурной среды, на основе которой в процессе исторического развития сформировался осетинский народ», двалы и овсы — предки осетинского народа и соотношение между ними такое, как между частью и целым (42, с. 102–103), хотя ниже замечает, что в верховьях Лиахви— Магран Двалети — предки осетин двалы жили с древнейших времен (42, с. 104; отсюда как будто вытекает, что двалы «с древнейших времен» были ираноязычны, хотя в этногенезе осетин субстратные горнокавказские племена-неиранцы также играют роль предков). Г. А. Меликишвили без оговорок племя туали, упоминаемое Тиглатпаласаром I при перечислении стран Наири, сопоставляет с названием вайнахского племени двалов (44, с. 62).

Другая группа ученых этноним «туал» — двал, «тулас» напрямую связывает с южными осетинами, не вдаваясь в аргументацию (45, с. 457; 22, с. 110), хотя у Ибн Русте скорее всего речь идет не о туалта, а о племенном подразделении алан «дулас» — алано-асах Дуло. Это тема особого разговора, и мы не будем в ней останавливаться. Г. С. Ахвледиани двалов считал «первым потоком» движения осетин на южную сторону Кавказского хребта, т. е. осетинами (46, с. 57, 65–79). Также однозначно высказался Ю. С. Гаглойти: туалы-двалы — это южные осетины (47, с. 93–96).

В пылу полемики забывают, что история этнонима и история народа — не одно и то же и они нередко не совпадают. Выше были отмечены факты переноса древнего этнонима на новое население в случае его смены. Аналогичный факт этнонимической инверсии мы имеем с туалами-двалами: древний этноним, восходящий к эпохе Наири-Урарту, когда осетин и алан еще не существовало, первоначально был привязан к какому-то автохтонному кавказскому племени. Его принадлежность к протовайнахо-дагестанскому кругу населения Кавказа I тыс. до н. э. — первой половины I тыс. н. э. совершенно не исключена. В горах Северной и Южной Осетии встречаются топонимы вайнахского происхождения: Цей (в Чечено-Ингушетии Цой), Лиа: дон (приток Ардона, Туалгом) и Лиа-хи (Лиахви). Тщательная проработка микрото-понимии данного района могла бы дать дополнительный материал и подкрепить соображения, высказанные В. Н. Гамрекели. В таком случае нетрудно заметить, что стертое с карты Кавказа древнее племя двалы (туалы), занимавшее территорию как на юге, так и на севере Кавказского хребта, скорее всего могло быть носителем кобанской культуры I тыс. до н. э. и тем этническим субстратом, который сыграл огромную роль в формировании осетинского народа (в последнем нужно полностью разделить мысли Г. Р. Лазарашвили).

С IV–V вв. (мы об этом говорили выше) начинается освоение Наро-Мамисонской котловины и долины Большой Лиахви алано-овсами, происходит смешение и ассимиляция двалов, и на этой основе складывается этническое новообразование осетин — туальцев, говорящих на победившем осетинском языке. Процесс осетинизации, очевидно, закончился в позднеаланский период X–XII вв., ибо в начале XIV в. мы имеем автограф художника Вола Тлиага, оставленный им на стене Нузальской церкви (48, с. 119). Осетинское оформление фамилии «Тлиаг» не оставляет сомнений в его именно осетинском происхождении, а с. Тли действительно находилось в Мамисонском ущелье на исторической территории Двалети. Одновременно завершился процесс этнонимической инверсии, древний неиранский этноним «двал», «туал» оказался закреплен за фактически новым населением. Таким в самых общих чертах представляется нам процесс освоения Двалети алано-овсами, происходивший в течение длительного времени. Если все это так, и наши предположения в дальнейшем подтвердятся, Алагирское ущелье может оказаться первым по времени его заселения осетинами. Причина именно этой направленности движения алан в глубь горных ущелий нам видится одна: овладение двумя главными для вторжений в Закавказье перевалами — Рокским и Мамисонским — и Двалетией как ключом к этим перевалам и исходным плацдармом набегов. В этой связи укажем, что для нас остается неясным отождествление упомянутой Джуаншером «Абхазской дороги» (29, с. 67). Г. В. Цулая в своем комментарии отождествляет ее с путем через Клухорский перевал в верховья Кубани (29, с. 119, прим. 65), я же теперь допускаю, что «Абхазская дорога» шла через Наро-Мамисонскую котловину и Мамисонский перевал в Рачу и далее к Кутаиси, т. е. в Западную Грузию, называвшуюся долгое время «Абхазией». Путь же через Рокский или Зекарский перевал в ущелье Большой Лиахви в грузинских хрониках носит наименование «Двалетской дороги» (49, с. 30, 71; 50, с. 49, 84; 52, с. 39). Узел обеих дорог находится в Двалети-Туалгоме близ Зарамагского утеса.

В середине VII в. начались арабо-хазарские войны. Яблоком раздора стало Закавказье, на обладание которым претендовали обе стороны, но фактическими хозяевами положения стали арабы — в 652 г. Албания, Грузия и Армения признали их власть (51, с. 466). Тифлис становится резиденцией арабских наместников. Аланы последовательно выступали в этих войнах на стороне хазар, ожесточенная борьба Хазарии и халифата прервала связи алан-овсов с Картли. Вновь они восстанавливаются около середины IX в. и связаны с именем арабского полководца Буги, которого грузинские источники называют «турк». Буга прибыл в Грузию в 852 г. и сразился с «царем абхазов» Феодосием (Деметре II), потерпевшим поражение. Как сообщает «Картлис Цховреба», Феодосии бежал по Двалетской дороге (50, с. 49), т. е. в Двалети и Аланию. В этом факте, видимо, отразились антиарабские настроения, продолжавшие существовать в Алании после окончания арабо-хазарских войн. Тем не менее вскоре после этого (в 50-х годах IX в) Буга «через Дарьялан вывел сто домов овсов и поселил их в Дманиси, а летом намеревался вступить в Овсети» (49, с. 30). Поскольку сведений о походе в Аланию нет, можно думать, что упомянутые 100 семей овсов были переселены в Дманиси добровольно на тех же правах федератов, а не военнопленных. Однако алано-грузинские отношения и позже остаются неоднозначными и противоречивыми: во второй половине IX в. происходит столкновение картлийского царя Адарнасе с абхазами у реки Мтквари, на стороне абхазов выступал Бакатар «мтавар овсов и эристав абхазов» (49, с. 32), погибший в бою. Это второй овсский воин, военный предводитель, известный в грузинских источниках под титулом бакатар — «богатырь». Поскольку он назван и «мтаваром овсов и эриставом абхазов», ясно, что это лицо было не только крупной военной, но и крупной политической фигурой.

Есть сведения о том, что овсы, вероятно, попадавшие в плен во время бранных столкновений с грузинами, становились их рабами. Так, овсов-рабов имел царь ранов и кахов Квирике, по хронологии Вахушти царствовавший в 1010–1039 гг. (49, с. 82, прим. 191). По данным «Картлис Цховреба», царь Квирике был убит во время охоты «неким рабом-овсом за то, что царь Квирике убил в сражении овсского царя Урдуре» (49, с. 48). Этот факт может свидетельствовать о существовании у алан обычая кровной мести, что в ретроспективно-историческом плане весьма вероятно.

В X–XI вв. Алания достигла зенита своего военно-политического могущества и стала вновь желанным союзником для феодальной Грузии, также вступавшей в эпоху расцвета феодальной государственности. В XI в. происходит сближение между правящими группами Грузии и Алании, внешним проявлением чего стали династические браки. Пример подал царь Георгий I (1014–1027 гг.), первым браком женатый на грузинке Мириам, вторым — на дочери овсского царя Альде, после смерти мужа передавшей в 1033 г. крепость Анакопию в Абхазии византийцам. Сын Георгия I и Мириам Баг-рат IV (1027–1072 гг.) последовал примеру отца: «женился царь Баграт на царевне Борене, дочери царя овсов, сестре Дорголели», — сообщает летопись (49, с. 47). Возникает вопрос: не были ли Борена и Дорголели (вар. Дургулель. — В. К.) детьми только что упомянутого царя овсов Урдуре? Хронология, кажется, вполне соответствует такому допущению, а политическая ситуация предполагает желание грузинского двора замять неприятную историю с гибелью Урдура и Квирике. Во всяком случае Баграт IV в лице своего зятя Дургулеля получил очень серьезного союзника, и ближайшие события это подтвердили.

С юных лет Баграт IV вел борьбу с мусульманским эмиром Аррана (соврем. Азербайджан) Падлоном, «враждебно действовавшим и пренебрегавшим всеми, стоящими во главе грузинского царства» (49, с. 47). В этой борьбе аланы выступают соратниками грузинского царя. В 1062 и 1065 гг. они вторгаются через Дарьяльский проход в Арран и опустошают его, «захватив много исламских земель» (53, с. 75, 145). Возможно, что аланы появились в Арране одновременно с союзным войском византийцев и грузин, возглавляемых Багратом IV, в их походе против турок Бахрама Ильмиана и Ганджи, о чем свидетельствует «Матиане Картлиса» (49, с. 52). Это не удивительно: царь алан Дургулель был родственником не только грузинского царя, но и византийского императора (54, с. 162). После этих вторжений город Ганджа был окружен стеной (53, с. 161, прим. 150). В. Ф. Минорский считает, что оба вторжения алан в Арран были инспирированы грузинами (55, с. 75), т. е. Багратом IV, и с этим можно согласиться. Окончательную ясность в эту историю вносит та же «Матиане Картлиса»: «Вывел Баграт Дорголела, царя овсов, с сорокатысячным овсским войском, поставил во главе их сына своего куропалата Гиорги, разорил Гандзу и забрал бесчисленное множество пленных и добычи и отправил в царство свое» (49, с. 58; 50, с. 76). После этой победы, состоявшейся в 1065 г. (54, с. 162), Дургулель пожелал навестить Баграта IV и «отправился вместе со всеми овсскими тавадами, перешел по абхазской дороге и прибыл в Кутатис», где встретился с Бореной и ее сыном куропалатом Георгием. Затем аланская делегация направилась в Картли, где Баграт IV «с большим торжеством и почетом» встретил ее в Надарбазеви (недалеко от Гори. — В. К.). Здесь был устроен феодально-рыцарский пир, растянувшийся на 12 дней. По причине приближения зимы (закрывались перевалы) овсы заторопились и покинули Баграта IV, наградившего подарками их царя и «всех дидебулов Овсети» (49, с. 58).

Рис. 40. Фрагменты каменной алтарной преграды из зальной церкви Ильичевского городища на р. Уруп, XII в. Раскопки Н. В. Анфимова и М. Н. Ложкина

Военно-политическое сотрудничество Грузии и Алании в описанных выше событиях XI в. получило наиболее яркое воплощение, с этого времени дружеские отношения двух соседних стран делаются особенно интенсивными (56, с. 9). Опасность мусульманского окружения с востока и запада побуждает молодое грузинское государство искать себе союзников-единоверцев, и оно находит их в лице алан, подвергшихся христианизации со стороны Византии еще в начале X в. Сознавая важность христианизации алано-овсов и других горцев Северного Кавказа, представлявших не только резервуар пополнения военных сил, но и убежище в случае опасности (Двалети не раз укрывала у себя спасавшихся грузинских феодалов), грузинское правительство предпринимало большие усилия для насаждения христианства у горцев Северного Кавказа. В первой половине XI в. сооружаются небольшие зальные однонефные церкви типичной грузинской архитектуры в Двалети (в с. Тли, Хозитикау, Регахе, возможно, в Наре), области Дидо (Датунская базилика), несколько позже — в Ингушетии (Тха-ба-Ерды, Алби-Ерды, Таргим; 57, с. 167–170; 58, с. 302–306; 59, с. 275–280). Эти храмы, грузинские христианские надписи XI–XII вв. и каменные надгробия и кресты, христианские могильники этого времени отчетливо показывают старания и успехи грузинской дипломатии и церкви в обращении двалов, дурдзуков (вайнахов) и дидойцев (аварцев) в христианство и превращения их в своих союзников и, по возможности, в вассалов. Особенно подробно применительно к Двалети этот вопрос разработан В. Н. Гамрекели (43, с. 70–99, табл. I–VII), Г. Г. Гамбашидзе (60, с. 72–78; 61) и к Дидо— Г. Г. Гамбашидзе (61 и др.). Безусловно, с XI в. влияние Грузии и грузинской культуры в трех названных районах было очень значительным, наиболее долго удерживаясь в Двалети. Безусловно также и то, что связи с ними у Грузии существовали и до XI в., но материально они пока не документируются. В грузинской историографии существуют весьма преувеличенные представления о вассалитете северокавказских народов по отношению к Грузии эпохи развитого феодализма и о так называемой «зоне грузинского политического и культурного влияния на Северный Кавказ». Так, Г. Д. Тогошвили полагал, что со времени царя Давида Строителя (1089–1125 гг.) Осетия в политическом и культурном отношении полностью зависит от Грузии (56, с. 9), а в эпоху Тамары, по утверждению авторов школьного учебника истории, «зависимыми от Грузии были весь Северный Кавказ, Восточное Закавказье, Южный или Иранский Азербайджан, вся Армения и Трапезундское царство» (62, с. 113). Там же черкесы, осетины и вайнахи названы вассалами грузинского царя. Этими идеями пестрит работа Д. К. Степнадзе: влияние Грузии в XII в. распространилось на весь Кавказ, а союз Осетии и Грузии был не равноправным военным союзом (как считал Г. Д. Тогошвили), а союзом, основанным на вассальной зависимости Осетии от Грузии (63, с. 131–132, 142).

Источники негрузинского происхождения не подтверждают подобные далеко идущие построения; они не находят себе подтверждения и в известных нам археологических материалах с территории Северного Кавказа. Исключение здесь составляют упоминавшиеся Двалети, Дзурдзукети и Дидо, образовавшие после длительных усилий грузинского правительства как бы охранительный, буферный пояс на северной границе Грузии, долженствующий ограждать ее безопасность с этого направления и поставлять свои военные контингента за плату. Иначе говоря, Грузия создала на северных рубежах своего рода лимес, а двалы-овсы, вайнахи и аварцы стали ее федератами (64, с. 97). Этим наши представления принципиально отличаются от представлений 3. Ш. Дидебулидзе, которая попыталась распространить грузинское влияние на весь Центральный (включая Аланию) и Северо-Западный Кавказ, существенно сместив акценты и исказив историческую перспективу (65).

Грузинские цари и патриархи могли после очередной успешной акции объявлять любой народ Северного Кавказа своим вассалом и включать его в свою титулатуру, но подобные амбиции не отражали истинного положения дел. Отделенные от Грузии Кавказским хребтом, проницаемым, но труднодоступным, находясь в подоблачных горных твердынях, северокавказские народы фактически сохраняли независимость, продолжая в то же время взаимовыгодные контакты с сильным грузинским государством. Традиционно таким видом контактов было военное наемничество, продолжавшееся и в XII в. Армянский историк Маттеос Урхаеци под 1111 г. сообщает о продолжающейся войне грузин с мусульманским Арраном. Царь Грузии Давид III Строитель «поспешил против тюрок с 40 тысячами мужей, сильных и храбрых, сведущих в деле войны. Имел и другие войска: 15 тысяч храбрых и избранных воинов от царя кипчаков и 500 мужей из племени аланов…» (66, с. 50). Факт военного наемничества налицо.

Около середины XI в. в степях Причерноморья и Северного Кавказа появились тюркоязычные кочевники половцы, или кипчаки. Наряду с горцами Кавказа, взоры грузинского двора теперь обращаются и в северные степи, к половцам. События 1111 г. показали большие возможности кочевников, несмотря на то, что именно в это время Степь вела напряженную борьбу с Русью, шедшую с переменным успехом. Давид III решает максимально привлечь половцев Северного Кавказа — Подонья для борьбы с мусульманскими соседями, и с этим связан еще один интересный эпизод из истории алано-грузинских отношений. Подобно Баграту IV, женившемуся на аланской царевне Борене, Давид III женился на дочери «главаря» — хана кипчаков Шарукана Гурандухте. И этот брак, естественно, имел далеко идущие политические расчеты. Вскоре Давид III приглашает своего тестя помочь ему против тюрок-сельджуков. Половцы согласились, но потребовали, чтобы «овсы дали им дорогу». Следует полагать, что отношения между половцами и аланами в это. время были еще враждебными, и этим объясняется нежелание алан-овсов пропускать степняков через свои земли. Нет сомнения, что аланы, знали, куда и зачем должны проследовать половцы, и тем не менее их не пустили. Вряд ли такое поведение было бы возможно, если бы аланы действительно являлись вассалами грузинского царя!

Давиду III самому пришлось отправиться в Овсетию договариваться со своими «вассалами». «Овсы и кипчаки, по предложению царя Давида, отдали друг другу заложников, учинили друг с другом обоюдное согласие, утвердили между собою мир и любовь. Давид открыл крепости Дариальские и все врата Овсетии и Кавказа и по этой безопасной дороге провел великое множество воинства» (26, с. 36) — всего 40 тысяч воинов кипчаков. Как считают грузинские историки, это произошло в 1118 г. (67, с. 117).

Миссия Давида III Строителя в Аланию имела большое позитивное значение для алан, так как положила начало союзническим отношениям половцев и алан, существовавшим до XIII в. После этого передвижение половецких групп в Грузию было упорядочено, и в царствование Тамары (1184–1213 гг.) «Картлис Цховреба» упоминает при ее дворе «новых половцев». Неоднократно упоминаются в грузинском войске и осетинские отряды. И те, и другие предназначались не только для внешних войн, но и для подавления феодальных выступлений, например, восстания царевича Демны 1178 г., после чего половец Кубасар стал амирспасаларом (главнокомандующим) Грузии (68, с. 152).

Продолжаются династические браки. Царь Грузии Георгий III (1156–1184 гг.) был женат на Бурдухан — дочери овсского царя Худдана Бурдухан — мать знаменитой Тамары, полуосетинки по крови. По словам «Картлис Цховреба», Бурдухан «превосходила всех женщин своей добротою, мудростью, разумом, красотою и миловидностью; подобную ей невесту Грузия никогда еще не видывала… От нее только и могла родиться такая женщина, как Тамара» (26, с. 38). При Георгии III и Тамаре алано-грузинские контакты стали особенно активными. Из данных «Картлис Цховреба» вытекает, что Георгий III временами охотился в стране алан (26, с. 38), вероятно, пользуясь дружбой и расположением своего зятя Худдана, а при дворе Георгия и Тамары «с давнего времени» жила ее тетка (следовательно, сестра Бурдухан или Георгия) Русудан, «вдова овсского князя» Джадарона (26, с. 38). С нею вместе жил осетинский царевич Сослан, в летописи названный Багратионом и получивший христианское имя Давид (Давид Сослан). Русудан, будучи бездетной, воспитывала Давида Сослана, усыновив его. «Давид был юноша красивый, хорошо сложенный, широкоплечий, имел лицо красивое и умеренное телосложение; по своему происхождению он вполне был достоин быть царем; он был хорошо воспитан и выдержан, был проворен и силен и превосходил всех своей отвагой и умением стрелять из лука, верховой ездой и гарцованием, ученостью и добротой» (26, с. 38–39). После первого неудачного брака с русским князем Георгием царица Тамара в 1189 г. вышла замуж за Давида Сослана, тем самым вновь закрепив дружественные связи с Осетией. Царствование Тамары и Давида ознаменовалось расцветом грузинской феодальной государственности, расширением ее границ и рядом блестящих побед над внешними врагами, подъемом просвещения и культуры, широким строительством. В военных успехах Грузии Давид Сослан сыграл выдающуюся роль как полководец (69, с. 120–127) и соправитель Тамары: на некоторые документы царицы Давид Сослан накладывал свои «резолюции»; на грамоте Гелатскому монастырю 1193 г. написано: «Сие повеление Тамар, я волией божией эристав Давит свидетельствую и утверждаю», на грамоте Шио Мгуимскому монастырю 1201 г.: «Я, царь Давит, также утверждаю твердо (это) волей божией» (70, с. 58, 62–63). Время Тамары и Давида Сослана, несомненно, одна из наиболее ярких страниц грузино-осетинских отношений.

После смерти Тамары в 1213 г. на грузинский престол взошел сын ее и Давида Сослана Георгий Лаша. При нем в 1221 г. впервые на территории Грузии появились грозные завоеватели татаро-монголы, дошедшие до Самшвилде и отсюда повернувшие через Дербент на Северный Кавказ, где в упорном сражении они одолели соединенное войско алан и половцев. Для народов Кавказа началась самая драматическая эпоха их средневековой истории, связанная с целой серией нашествий завоевателей. После упомянутого первого вторжения монголов 1221 г. в 1225 г. в Грузию вторгся персидский шах Джелал ад-Дин, разгромил объединенное грузино-армянское войско, а в 1226 г. захватил Тифлис, разорив всю Грузию.

Вслед за Джелал ад-Дином в 1236 г. вновь последовали татаро-монголы. Страны Закавказья были завоеваны монгольской армией под водительством Чармагана, обессиленная Грузия при царице Русудан попала под монгольское иго, в стране начались междоусобицы (71, с. 162–163). Боровшаяся против монголов грузинская феодальная знать, не желая подчиняться завоевателям, укрывалась в надежных горных ущельях Центрального Кавказа, в том числе и в Осетии (25, с. 163). Здесь же укрывались и драгоценности.

После распада Монгольской империи на части территория Грузии оказалась под владычеством правителя третьего улуса монголов Хулагу, включившего в свои владения Иран, Ирак, Афганистан. Примерно с этого времени в истории грузино-алано-овсских отношений начинается новый этап.

То, что мы видели до сих пор относительно продвижения алан-овсов в Грузию, до 40-х годов XIII в. было появлением отдельных отрядов алан по найму и в силу союзнических отношений, поселением таких отрядов с семьями в стратегически важных районах и на путях, осетинизацией Двалети и Магран Двалети с V–VI вв. н. э. и постепенным просачиванием групп овсов вниз по ущелью Большой Лиахви. С IX в. начинается освоение алано- овсами Ксанского ущелья, хотя это положение оспаривается грузинскими историками (25, с. 169–171). Все это факты, связанные с этнической инфильтрацией алано-овсов в картвельскую среду и постепенной аккумуляцией ираноязычного элемента в тех горных районах Грузии, которые прилетали к Алании-Овсетии с юга.

В результате татаро-монгольского нашествия 1238–1239 гг. равнинно — предгорная часть Алании оказалась разоренной и захваченной завоевателями. Аланское население, жившее на равнине довольно плотным массивом, было частично перебито или переселено монголами на восток, в значительной же части отодвинулось в глубь горных ущелий. Последнее привело к перенаселенности (что хорошо показали раскопки пещерного склепа XIII–XIV вв. с 235 черепами в с. Дзивгис) и острому демографическому кризису, связанному с невозможностью прокормить избыточное население в условиях высокогорья. Поставленное на грань катастрофы аланское население большой массой мигрирует на южные склоны Кавказского хребта, осваивая ущелье Большой Лиахви и прилегающие районы с востока и запада — почва для этой миграционной волны была подготовлена в предшествующий период. Как отмечал Г. Р. Лазарашвили, после XIII в. «все новые и новые волны осетин перекатываются через горы и разливаются по Грузии» (42, с. 104). Если первая такая волна прокатилась в конце 30-х — начале 40-х годов XIII в., то вторую волну следует отнести к 60-м годам XIII в., на что обратил внимание Г. Р. Лазарашвили: после поражения армии Хулагидов на Тереке в 1263 г. от Золотой Орды по политическим мотивам бежали в Грузию многие осетины и их князья, принятые царем Давидом Улу (42, с. 104). С другой стороны, в монгольских войсках находились пришедшие через Дербент осетинские и кипчакские ополчения. Предводители осетин, поддерживаемые монгольскими ильханами, «начали изгонять азнауров (дворян. — В. К.) из их вотчин» (25, с. 165). Третья волна алано-овсской миграции в Грузию (Г. С. Ахвледиани их насчитывал всего две, 46, с. 60–61) может предполагаться после взятия объединенным войском монголов и русских князей города Дедякова в 1278 г., хотя прямых сведений об этом в источниках нет. Наконец, четвертая миграционная волна несомненно имела место в конце XIV в. и была связана с вторжением Тамерлана.

Согласно «Российской родословной», известные грузинские князья Церетели осетинского происхождения, предки их были в Осетии владетелями округа Цадаари («цад» осет. «озеро». — В. К.) и бежали от Тамерлана в Имеретию в 1395 г. (72, с. 476). Следует полагать, что князья бежали в Грузию не одни, а в сопровождении своих людей и что вторжение Тамерлана заставило мигрировать в Грузию не только предков Церетели.

Неоднократные массовые миграции овсов на юг подтверждает грузинский историк XVIII в. Вахушти. Он пишет: «Во время нашествия чингисха-новых татар, особенно же при вторжении Батыя и Орхана, были разорены и опустошены города овсов и строения их, и царство овсов превратилось в княжество; овсы скрылись в горах Кавказа… После же нашествия Тамерлана и особенно по взятии Константинополя турками стали теснить овсов с той стороны крымские ханы и с этой (со стороны Грузии) татарские улусы, и потому овсы вступили в Кавказские горы и покорили кавказцев и двальцев» (73, с. 65). Как видно, Вахушти выделял две миграции осетин на юг: после нашествия «чингисхановых татар» в конце 30-х годов XIII в. и после нашествия Тамерлана в конце XIV в., т. е. дает неполную картину истории расселения осетин в Картли.

Несомненно, расселение осетин на предгорной равнине сопровождалось вооруженной борьбой с местным населением. В этой борьбе осетины имели успехи. Наибольшие из них связаны с именами предводителей овсских дружин Фареджана и его брата Ос-Багатара, жившего и действовавшего в Грузии во второй половине XIII — начале XIV в. Как сообщает «Картлис Цховреба», от монгольского (золотоордынского) полководца Берке спаслись бегством (как полагают некоторые историки, после поражения хулагидского войска в 1263 г. на Тереке) две женщины из Овсетии — Лим и Ачав; с ними были дети одной из них Фареджан и Бакатар из рода Ахсарпакайан (видимо, из рода Ахсарата) и «также множество князей», что говорит о знатности и весьма высоком положении овескйх беженок. Через Дербент они прибыли в Грузию и были приняты царем Давидом Улу, расселившим алан-овсов в Тифлисе, Дманиси и Жинвали (26, с. 45), в тех местах, где аланы поселялись издавна. И вновь овсы были обязаны нести военно-охранную службу.

В. Н. Гамрекели военные силы осетин в Грузии этого времени делит на две части: «сидящие в Гори» и отряд Фареджана-Бакатара. Первый отряд в 1268–1269 гг. был направлен в Гори для отражения нападений из Западной Грузии (74, с. 196), после чего осетины из Гори были выведены, нов 1292 г. они вновь заняли Гори с помощью монголов. Грузинское войско во главе с эриставом Амадой Бечадзе осадило город. Овсы обратились за помощью к монголам, те пришли из Мухнари и помирили овсов и грузин. «С этого времени начинается неприязнь между грузинами и овсами» (26, с. 46). Рассказ «Картлис Цховреба» повторяет анонимный «Хронограф» XIV в. (75, с. 202).

Второй овсский отряд во главе с «царевичем овсским» Фареджаном вместе с грузинским войском в это время участвовал в осаде города Тунгузало в Малой Азии (26, с. 45). Захват Гори и опустошение Карталинии осетинами «Картлис Цховреба» косвенно связывает с отсутствием Фареджана, что может свидетельствовать о его верховной власти над осетинами Картли.

«Неприязнь» между грузинами и осетинами, несомненно, была вызвана стремлением последних расширить свою территорию на юге Кавказского хребта и (как часть этой политики) захватом Гори. В царствование Давида VIII (1292–1310 гг.) столкновения продолжались. «Хронограф» сообщает: «Хотя мтавар овсов Фареджан добром служил царю, но была вражда меж картлийцами и овсами и взаимно столь непримиримы, что каждый из них в силу возможности убивал другого» (75, с. 202). Напряженность и враждебность грузино-овсских отношений в конце XIII — начале XIV в. не вызывает сомнений, хотя Фареджан и пытался сглаживать эту враждебность и был сторонником царя Давида VIII (последний занял престол во многом благодаря поддержке Фареджана; 75, с. 207, прим. 55). Можно допускать, что Фареджан старался сдерживать овсов от территориальных захватов.

В первой половине 90-х годов XIII в. Фареджан исчезает, и на сцене появляется «мтавар Бакатар» — явно тот легендарный Ос-Багатар, который воспет в осетинском фольклоре и который стал национальным героем Осетии.

Этот упоминавшийся выше Бакатар — брат Фареджана, и, по-видимому, младший. Будучи царевичем, он унаследовал положение Фареджана и его верховную власть над овсами Картли. Я предполагаю, что братья Фареджан и Бакатар происходили из аланского царского рода Царазонта, управлявшего до монгольского нашествия Восточной Аланией. Этому посвящено наше отдельное исследование «Реком, Нузал и Царазонта».

Впервые в грузинских летописях Ос-Багатар как самостоятельная политическая фигура появляется в связи с междоусобной борьбой монгольских войонов Газана и Тукала. Победил в 1295 г. Газан. После этого он выступил против Давида VIII, опустошив Карталинию и Тианетию. Давид VIII бежал в Осетию, где укрылся в крепости Хада в верховьях Арагви (41-а, с. 42, прим. 26), затем в Цискари. Монголы вступили в горы, осадили Степанцминду (совр. Казбеги. — В. К.), но неудачно и отступили. Проводниками монголов в горах были Шалва Квенипневели и «мтавар Овсетии Бакатар» (26, с. 47). Как видим, вопреки своему предшественнику Фареджану Бакатар сразу стал в оппозицию — против царя Давида VIII.

Это становится особенно ясным после того, как монголы и Вахтанг III разбили Давида VIII. Пользуясь ослаблением Давида, Ос-Багатар «стал опустошать Грузию» (26, с. 47). Вот что свидетельствует по этому поводу «Хронограф»: «Разлагалась страна Картлийская, да мтавар Бакатар усилился и разорял Картли, Триалети, сгонял с вотчин азнауров, и были беды великие среди жителей картлийских». Узнав, что «Давид бежал, Бакатар стал нещаднее разорять Картли, и царь Давид не противостоял… А Бакатар разорял земли, истреблял жителей, хотя Ахмад Сурамели и Рати упорно сопротивлялись. Тогда Бакатар отвоевал у Гамрекели, сына Каха, крепость Дзами. Узнав об этом, Бека выступил против (Бакатара) с большим войском. Но Бакатар, выйдя из крепости, стал перед авангардом (войска) Бека. Вспыхнул жаркий бой, и в первой же схватке бежал Бакатар и скрылся в крепости. Отправился Бека (вслед) и упорно осадил крепость. И как ожесточилась (осада), просили овсы милостью божьей пощады и обещали не вредить; с тем и явился Бакатар пред Бека и затем помер» (75, с. 202–203). В. Н. Гамрекели эти события датирует 1304–1306 гг. (74, с. 197).

Крепость Гори осетины и после гибели Ос-Багатара удерживали до 1326 г. (74, с. 197) и были выбиты оттуда Георгием V. Судя по всем перечисленным фактам, осетины на предгорной равнине Картли продвинулись довольно далеко и овладели территорией почти в границах нынешней Юго-Осетии. Тем самым благодаря массовой миграции овсов после монгольского нашествия XIII в. и активной военно-политической деятельности Ос-Багатара осетинам на юге была обеспечена экологическая ниша, сделавшая возможным их существование здесь на протяжении более 700 лет. Для формирующегося осетинского народа, в середине XIII в. оказавшегося на грани этнической катастрофы, это было спасение. И в этом есть большая заслуга Ос-Багатара. По оценке самих грузинских исследователей Ос-Багатар успешно воевал против четырех грузинских княжеств: Кахети, Картли, Имерети, Самцхе-Сатабаго, был прославлен и «его рука доставала почти всего Кавказа» (76, с. 53; 25, с. 165).

Такой и в самых, конечно, общих чертах представляется нам история, алано-овсо-грузинских отношений и контактов с первых веков н. э. до XIV в.

Как видим, эти отношения характеризуются то длительным сотрудничеством и союзничеством, особенно в военно-политической сфере, когда военные отряды алано-овсов выступают на стороне Грузии против ее врагов, то периодами враждебности, сопровождаемыми вторжениями алан в Картли и вооруженными столкновениями. Ведущей линией алано-овсо-грузинских отношений все же необходимо считать отношения сотрудничества, выражавшиеся в лужбе алан в качестве охранителей-федератов и постепенной аккумуляции северных ираноязычных элементов в различных районах Грузии, начавшейся со времени скифских походов VII в. до н. э. Упомянутая аккумуляция и длительные дружественные связи с Грузией сыграли решающую роль в направлении массовых миграций осетин на юг в XIII–XIV вв., после гибели аланского государственного объединения. Выдающуюся' роль в обеспечении этих миграций землей сыграл Ос-Багатар, раздвинувший новую этническую территорию силой оружия. Так было положено начало Южной Осетии в нынешних ее границах.

Мы мало касались истории алано-грузинских связей и взаимовлияний в области языка и культуры, а они очень глубоки во времени и значительны по объему. О распространении христианства из Грузии на Северный Кавказ и в Аланию выше уже говорилось. Это влияние не следует преувеличивать, что давно отмечалось Л. И. Лавровым (77, с. 175), и тем не менее тенденция преувеличения продолжает сохраняться (65, с. 42–48; 78, с. 25–32; 79, с. 162–169). Сказанное, конечно, не означает не меньшей опасности отрицания фактов, если они есть. Влияние шло не односторонне, из Грузии на север, но и наоборот — с севера в Грузию. Так, М. К. Андроникашвили проанализировала 108 слов, заимствованных грузинским языком из осетино-аланского (80). Ш. Дзидзигури выявил отголоски осетинского нартского эпоса в фольклоре Горной Рачи (циклы Урузмага и Сатаны, Сослана, Батраза) и в языке; интересно, что в рачинском тексте «Джуджеби, Темирбий и Шибижи» упоминается «дальняя крепость Татартупи» (81, с. 70), т. е. городище Верхний Джулат близ Эльхотово.

Здесь нет возможности приводить все факты алано-овсо-грузинских взаимосвязей. Позволю себе остановиться на двух сюжетах, не получивших должного отражения в научной литературе и показывающих глубину и значение влияния высокой культуры феодальной Грузии на культуру Алании XII–XIII вв.

Выше упоминалась Борена — сестра Дургулеля Великого и жена Баграта IV. Г. В. Цулая отметил, что «царица Борена, осетинка по «крови», внесла свою лепту в историю грузинской словесности: сохранилось одно ее стихотворение духовного характера» (82, с. 204, прим. 57). О чем идет речь?

В сванском селении Ленджери, в древней церкви Спаса, в конце XIX в. была обнаружена икона Божией Матери в золотом окладе. На оборотной стороне оказалась грузинская надпись, прочитанная и опубликованная А. С. Хахановым. В ней много страдавшая Борена, обращаясь к Богородице, сказавшей архангелу Гавриилу, что она раба Господня, просит спасения. В своем комментарии к этому короткому тексту А. С. Хаханов пишет: «Быть может, названная здесь Борена супруга царя грузинского Баграта IV (1027–1072), дочь осетинского правителя» (83, с. 38).

В современной грузинской историографии отождествление упомянутой Борены с аланской царевной сомнению не подвергается. Так ее и рассматривает Г. В. Цулая, К. С. Кекелидзе, С. И. Кубанейшвили.

Известный грузинский филолог К. С. Кекелидзе впоследствии вернулся к надписи Борены на иконе и придал ей вид стихотворения из шести строк, включив его в свой труд по истории грузинской литературы (84, о. 543). Затем стихотворение Борены было включено в хрестоматию С. И. Кубанейшвили (85, с. 351). Приводим текст стихотворения в переводе Л. Н. Итриевой:

Я, которая отдала долг Гавриилу,

Я почитательница Господа,

Я, как гостья, скитавшаяся по свету,

Пала ниц, опьяненная юной кровью,

Дева, спаси Борену многогрешную!

Так стихотворное произведение Борены получило права гражданства в истории грузинской литературы. Однако в работах по истории осетинской литературы стихотворение Борены не фигурирует. Тот факт, что оно создано на грузинском языке, не лишает его права на место в истории литературы Осетии, ибо это первое по времени (вт. пол. XI в.) литературное произведение алано-овсского происхождения.

Стихотворение Борены свидетельствует о тесных узах, связывавших средневековые Осетию и Грузию и об активном воздействии грузинской культуры, образованности, письменности на тех представителей феодальных кругов Алании, которые волею судьбы оказывались в Грузии. В этой связи укажем, что в другой сванской церкви Архангелов сел. Пхотрери имелась небольшая, сильно поврежденная икона с грузинской надписью, содержащей имя Бурдухан — дочери аланского царя Худдана, супруги царя Грузии Георгия III и матери царицы Тамары (83, с. 39–40). Как видим, текст Борены не является чем-то исключительным (86, с. 117–118).

Второй интересующий нас сюжет связан с Алагирским ущельем и селением Нузал, по фольклорным данным принадлежавшим некогда богатой феодальной фамилии Царазонта. В. И. Абаев высказал остроумное предположение о том, что фамильное имя «Царазонта» представляет искаженный римский титул «цезарь» (87, с. 117–118). Высокое социальное положение рода Царазонта не вызывает сомнений: не случайно на их родовых землях расположены такие ключевые памятники, как святилище Реком и Нузальская церковь.

Уникальность Нузальской церкви заключена в ее фресковых росписях. Последние сильно пострадали, большие участки живописи сбиты явно преднамеренно, но тем не менее высокие профессиональные достоинства нузальских фресок очевидны (86, с. 119; 88, с. 3; 89, с. 145–146). Не вызывает никаких сомнений и то, что живопись Нузала целиком находится в русле традиций грузинской фресковой живописи. Кто был безвестный художник, расписавший Нузальскую церковь?

После очистки и консервации фресок в 1973 г. на левой от входа стене, под лошадью св. Евстафия, выявилась неизвестная грузинская надпись, выполненная скорописью «мхедрули». При содействии Г. Д. Тогошвили надпись была прочитана специалистом по древнему грузинскому письму В. Силогава (Институт рукописей АН ГССР). Оказалось, что это — имя «Тлиаг Вола». По палеографическим особенностям она может быть датирована XIV в. (86, с. 119).

Допустимо думать, что Вола Тлиаг — создатель нузальских фресок, а упомянутая надпись — это его автограф. В таком случае грузинское происхождение фресок подтверждено грузинским автографом художника. Но в то же время ясно, что он был осетином. На это указывает его фамилия (скорее прозвище) «Тлиаг», где суффикс «аг» означает «признак лица или предмета по происхождению его местности, государства, населенного пункта, народности» (89, с. 196). Следовательно, это «Вола Тлийский», Вола из Тли. Существуют два Тли — в Южной Осетии (в боковом ответвлении ущелья Б. Лиахвы) и в Северной Осетии (в Мамисонском ущелье, правый берег р. Мамисондон.). Последнее расположено недалеко от Нузала, на одной с ним территории Двалети, и поэтому происхождение Вола Тлиага из североосетинского Тли кажется более предпочтительным. Естественно, что роспись церкви в Нузале была поручена родом Царазонта своему земляку. Кроме того, в Тли Мамисонском христианство в его грузинской форме существовало уже в XI в., о чем документально свидетельствуют руины храма XI в. (90, с. 767–773). В этой связи нельзя не указать, что из Цея в Двалети происходил известный по письменным источникам мученик Николай Двали и плеяда литераторов и художников XIV в (91, с. 49–50; 65–67), что хронологически соответствует времени Вола Тлиага — рубеж XIII–XIV вв. (88, с. 3; 57, с. 145–146). Это тот исторический «фон», на котором появление художника-осетина из Двалети не представляет чего-либо неожиданного.

Выявление автографа Вола Тлиага на фресках Нузальской церкви вновь подчеркивает глубину грузино-осетинских культурных связей, ибо совершенно очевидно, что осетин Вола Тлиаг из Мамисонского ущелья прошел профессиональную выучку в Грузии и был представителем грузинского искусства. Даже в такое тяжелое для Грузии и Осетии время, как XIII–XIV вв., эти связи не прерывались. Вместе с тем, установление авторства нузальских фресок открывает новую страницу в истории осетинского изобразительного искусства. Если стихотворение Борены, при всей его скромности, может оцениваться как наиболее раннее осетинское литературное произведение, то живопись Вола Тлиага может быть признана наиболее ранним творением профессионального художника-осетина. В этом исключительный интерес обоих упомянутых произведений для истории осетинской культуры, а питательной почвой для них послужила грузинская культура.

Подводя итоги, мы можем сделать общий вывод о древности, устойчивости и глубине алано-грузинских контактов и взаимосвязей, оказавших глубокое воздействие на обе стороны. Несмотря на отдельные военные конфликты и столкновения, тенденция дружественных отношений преобладала, что и было четко сформулировано в «Картлис Цховреба»: «Отныне стали друзьями армяне, картлийцы и овсы. Заодно сражались против общего врага…» (52, с. 35). Алано-овсы поставили свои военные контингента на службу грузинским царям вплоть до XII в. — до появления на грузинской военной службе половцев. Начавшаяся со времени скифских походов постепенная и, разумеется, неоднозначная в разные периоды аккумуляция ираноязычных этнических элементов в Картли содействовала взаимному сотрудничеству и сближению. Примерно с IV–V вв. начинается продвижение алано-овсов в глубь Алагирского ущелья и освоение ими территории Двалети-Туалгома, сопровождаемое вытеснением и ассимиляцией местного племени двалов. Судя по некоторым, пока ограниченным фактам, тогда же алано-овсы переваливают на южные склоны Кавказского хребта и начинают расселяться по ущелью Большой Лиахви, что в VII в. отражено в «Армянской географии» в форме грузинизованного этнонима «овсуры». Несколько позже овсы появляются в Ксанском ущелье. Но окончательно эта территория гор и прилегающая часть предгорной равнины становится этнической территорией алано-овсов в конце XIII–XIV в. в результате массовой миграции овсов с севера после опустошительного татаро-монгольского нашествия и вторжения Тамерлана. В отвоевании территории нынешней Южной Осетии активную роль сыграл Ос-Багатар — реальное историческое лицо конца XIII— начала XIV в.

Литература

1. Крупное Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960.

2. Трапш М. М. Памятники колхидской и скифской культур в селе Куланурхва Абхазской АССР. Сухуми, 1962.

3. Ковалевская В. В. Скифы, Мидия, Иран во взаимоотношениях с Закавказьем по данным Леонти Мровели. «Мацне». Серия истории, археологии, этнографии и истории искусства, 1975, 3.

4. Техов Б. В. Скифы и Центральный Кавказ в VII–VI вв. до н. э. М., 1980.

5. Погребова М. Н. Закавказье и его связи с Передней Азией в скифское время. М., 1984.

6. Есаян С. А., Погребова М. Н. Скифские памятники Закавказья. М., 1985.

7. Дьяконов И. М. История Мидии. М. — Л., 1956.

8. Алиев Игра р. История Мидии. Баку, 1960.

9. Петренко В. Г. Скифская культура на Северном Кавказе. Археологический сборник ГЭ, 23, 1983.

10. Петренко В. Г. О скифской монументальной скульптуре на территории Предкавказья. В кн.: Конференция по археологии Северного Кавказа. XII Крупновские чтения. Тезисы докладов. М., 1982.

11. Абрамова М. П. Кочевые ираноязычные племена Предкавказья по археологическим данным. В кн.: XV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1988.

12. Виноградов В. Б. Центральный и Северо-Восточный Кавказ в скифское время. Грозный, 1972.

13. Цитланадзе Л. Г. Культура племен горной части Центрального Кавказа в VI–I веках до н. э. по археологическим памятникам. Автореф. канд. дисс, Тбилиси, 1967.

14. Меликишвили Г. А. К истории древней Грузии. Тбилиси, 1959.

15. Апакидзе A. M., Гобедшишвили Г. Ф., Каландадзе А. Н., Ломтатидзе Г. А. «Мцхета». Итоги археологических исследований 1. Тбилиси, 1958.

16. Волкова Н. Г. Этнонимы и племенные названия Северного Кавказа. М., 1973.

17. Гаглоев Р. X. Исследование позднеантичных могильников на территории Юго-Осетии. В кн.: Полевые археологические исследования в 1975 году (краткие сообщения). Тбилиси, 1979.

18. Дзаттиаты Р. Г. К проблеме алан в Закавказье. В кн.: XIV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). Орджоникидзе, 1986.

19. Климов Г. А. О лексике осетинского происхождения в сванском языке. В кн.: Этимология. М., 1963.

20. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. III M., 1887.

21. Кокиев Г. Очерки по истории Осетии, ч. 1. Владикавказ, 1926.

22. Namltok A. Origines des circassiens. Paris, 1939.

23. Мизиев И. М. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа. Нальчик, 1986.

24. Мизиев И. М. История рядом. Нальчик, 1990.

25. Думбадзе М. К., Ломинадзе Б. Р., Лордкипанидзе М. Д. К истории нагорной Картли в V–XVII веках. В кн.: Особенности социально-экономического развития горных регионов феодальной Грузии. Тбилиси, 1983.

26. Джанашвили М. Известия грузинских летописей и историков о Северном Кавказе и России. СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897.

27. Прокопий Кесарийский. История войн римлян с персами. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1880.

28. Налбандян Г. М. Армянские личные имена скифо-алано-осетинского происхождения. В кн.: Вопросы иранской и общей филологии. Тбилиси, 1977.

29. Джуаншериани Джуаншер. Жизнь Вахтанга Горгасала. Перев. Г. В. Цулая. Тбилиси. 1986.

30. Дзаттиаты Р. Г. Алано-сасанидские отношения по данным археологии. В кн.: Кавказ и цивилизации древнего Востока (материалы всесоюзной научной конференции). Орджоникидзе, 1989.

31. Николайшвили В. В., Чихладзе В. В. Жинвальский могильник (по материалам 1974 г.). В кн.: Жинвальская экспедиция (материалы второй научной сессии). Тбилиси, 1980.

32. Рамишвили Р., Джорбенадзе В., Маргвелашвили М., Рчеулишвили Г., ГогелияД., Глонти М., Чихладзе В., РобакидзеЦ., Церетели К., Ц и к лаури И., Циклаури Дж., Мухигулашвили Н. Археологические исследования в Арагвском ущелье. В кн.: Полевые археологические исследования в 1977 году (краткие сообщения). Тбилиси, 1980.

33. Рамишвили P. M., Джорбенадзе В. А. Археологические исследования в зоне строительства Жинвальского гидротехнического комплекса. В кн.: Археологические исследования на новостройках Грузинской ССР. Тбилиси. 1976.

34. Гвритишвили Д. В. К вопросу об этнической принадлежности «двалов» и переселении осетин в Картли. «Мимомхилвели», 1. Тбилиси, 1949 (на груз. яз).

35. Генко А. Н. Из культурного прошлого ингушей. ЗКВ, V. Л., 1930.

36. Еремян С. Т. Реконструкция карты Средней Азии по «Ашхарацуйцу» (Армянской географии VII в.). В кн.: Конференция «Культурные взаимосвязи народов Средней Азии и Кавказа с окружающим миром в древности и средневековье». Тезисы докладов. М., 1981.

37. Еремян С. Т. Опыт восстановления первоначального текста «Ашхарацуйца». Историко-филологический журнал АН Арм. ССР, 1972, 4 и 1973, 1.

38. Армянские источники об аланах, вып. II. Сост. сборника и автор комментариев Р. А. Габриелян. Ереван, 1985.

39. Какабадзе С. Н. О племени цанар. Бюллетень КИАИ, № 1–3. Тифлис, 1928.

40. Габриелян Р. А. Армяно-аланские отношения (I–X вв.). Ереван, 1989.

41. Армения по «Ашхарацуйцу» (Армянской географии VII века). Опыт реконструкции армянской карты VII века на современной картографической основе. Автор карты С. Т. Еремян. Ереван, 1961.

41-а. Памятник эриставов. Перев., исследование и примечания С. С. Какабадзе. Тбилиси, 1979.

42. Л азарашвили Г. Р. О времени переселения осетин в Грузию. СЭ, 1966, 2.

43. Гамрекели В. Н. Двалы и Двалетия в I–XV вв. н. э. Тбилиси, 1961.

44. Меликишвили Г. А. К изучению древней восточномалоазийской этнонимики. ВДИ, 1962,1.

45. Hudud al-Alam. Translated and explained by V. Minorsky. London, 1937. 46. Ахвледиани Г. Сборник избранных работ по осетинскому языку, кн. 1. Тбилиси, 1960.

47. Гаглоев Ю. Об этнической принадлежности племени тулас. «Фидиог», 1959,11.

48. Кузнецов В. А. Алания и Грузия: две страницы истории. «Литературная Осетия», 68, 1986.

49. Матиане Картлиса. Перев., введение и примечания М. Д. Лордкипанидзе, Тбилиси, 1976.

50. Летопись Картли. Перев., введение и примечания Г. В. Цулая. Тбилиси, 1989.

51. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.

52. Мровели Леонти. Жизнь картлийских царей. Перев., предисловие и комментарии Г. В. Цулая. М., 1979.

53. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI веков. М., 1963.

54. Кузнецов В. А. Очерки истории алан. Орджоникидзе, 1984.

55. Minorsky V. Studies in Caucasian history. Cambridge Oriental, series, № 6, London, 1953.

56. Тогошвили Г. Д. Из истории грузино-осетинских взаимоотношений (с древнейших-времен до конца XIV века). Автореф. канд. дисс. Тбилиси, 1959.

57. Кузнецов В. А. Зодчество феодальной Алании. Орджоникидзе, 1977. |

58. Семенов Л. П. К вопросу о культурных связях Грузии и народов Северного Кавказа. МИА СССР № 23, 1951.

59. Мужухоев М. В. Храм Алби-Ерды. СА, 1979,1.

60. «Сабчота Хеловнеба», 3. Тбилиси, 1976. (на груз, языке).

61. Гамбашидзе Г и в и. К вопросу о культурно-исторических связях средневековой Грузии с народами Северного Кавказа. II Междун. симпозиум по грузинскому искусству. Тбилиси, 1977.

62. История Грузии. Учебник для VIII–X классов средней школы. Тбилиси, 1960.

63. Степнадзе Д. К. Политические взаимоотношения Грузии с народами Кавказа в XII в. Тбилиси, 1974.

64. Кузнецов В. А. Рец. на книгу 3. Ш. Дидебулидзе. Культурные взаимосвязи народов Грузии и Центрального Предкавказья в X–XII веках. Тбилиси, 1983. «Известия» СКНЦ ВШ, общ. науки, 1, 1985.

65. Дидебулидзе 3. Ш. Культурные взаимосвязи народов Грузии и Центрального Предкавказья в X–XII веках, Тбилиси, 1983.

66. Урхаеци Маттеос. История. Перев. М. Дарбинян. Архив СО НИИ ИФЭ, фонд 1, дело 137а.

67. Анчабадзе 3. В. Кипчаки Северного Кавказа по данным грузинских летописей XI–XIV веков. В кн.: О происхождении балкарцев и карачаевцев. Нальчик, 1960.

68. Меликишвили Г. А. Политическое объединение феодальной Грузии и некоторые вопросы развития феодальных отношений в Грузии. Тбилиси, 1973.

69. Гаглойти Ю. С. Средневековые летописи о Давиде Сослане. «Литературная Осетия», 33, 1969.

70. Грузинские документы IX–XV вв. в собрании Ленинградского отделения Института востоковедения АН СССР. Перев. и комментарий С. С. Какабадзе. М., 1982.

71. Галстян А. Завоевание Армении монгольскими войсками. В кн.: Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1970.

72. Долгоруков Петр. Российская родословная книга, ч. 3. Спб. 1856.

73. Вахушти. География Грузии. СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897.

74. Гамрекели В. Н. К истории Грузии рубежа XIII–XIV вв. «Мравалтави». Историко-филологические разыскания, V. Тбилиси, 1975.

75. Цулая Г. В. Грузинский «Хронограф» XIV в. о народах Кавказа. КЭС, УП. М., 1980.

76. Ониани Ш. Эпитафия Нузальской церкви. В кн.: Вопросы древнегрузинской литературы и руставелологии, IV. Тбилиси, 1973.

77. Лавров Л. Рец. на работу Л. П. Семенова «Из истории работы музея краеведения Северо-Осетинской АССР по изучению памятников материальной культуры». СЭ, 1954, 3.

78. Дидебулидзе З. Ш. К вопросу об исторической интерпретации Верхнеджулатской церкви. В кн.: Из истории украинско-грузинских связей, III. Тбилиси, 1975.

79. Виноградов В. В. О реальности грузинского влияния на Северо-Западном Кавказе в X–XIII вв. «Мацне», серия истории, археологии, этнографии и истории искусства. Тбилиси, 2, 1988.

80. Андроникашвили М. К. Очерки по иранско-грузинским языковым взаимоотношениям, 1. Тбилиси, 1966.

81. Дзидзигури Шота. Грузинские варианты нартского эпоса. Тбилиси, «Мерани», 1971.

82. Цулая Г. В. Отрок Шарукан-Атрака Шараганисдзе. КЭС, VIII. М., «Наука», 1984.

83. Материалы по археологии Кавказа, вып. X, М., 1904.

84. Кекелидзе К. С. История грузинской литературы, т. 1. Тбилиси, 1941.

85. Хрестоматия по древнегрузинской литературе, 1. Сост. С. И. Кубанейшвили. Тбилиси, 1946.

86. Кузнецов В. А. Алания и Грузия: две страницы истории. «Литературная Осетия», 68, 1986.

87. Абаев В. И. Происхождение осетинских фамильных имен Царазонта и Агузатз. «Литературная Осетия», 60, 1982.

88. Кузнецов В. А. Нузальская церковь — памятник грузинского искусства в Северной Осетии. II Междун. симпозиум по грузинскому искусству. Тбилиси, 1977.

89. Багаев Н. К. Современный осетинский язык, ч. 1. Орджоникидзе, 1965.

90. Долидзе О. В. Архитектурный памятник Тли — новый документ культурных взаимоотношений Грузии с Двалети. «Сообщения» АН ГССР. т. XXI, № 6. Тбилиси, 1958.

91. Кипшидзе Д. А. Житие Прохора, мученика Луки и мученика Николая Двали. «Известия» КИАИ. т. II. Л., 1927.

Глава X

Аланы и русы

Поход русского князя Святослава, положивший в 965 г. конец хазарскому господству в Юго-Восточной Европе и окончательно освободивший алан от хазарской зависимости, был не первым контактом между аланами и крепнущей Русью. В течение второй половины I тыс. н. э. по обширным степям Северного Причерноморья продолжали кочевать или переходить к оседлости довольно значительные группы алан. В упоминавшейся выше балке Канцерка (нижнее течение Днепра) украинским археологом В. А. Гринченко открыты остатки гончарного производства VIII–IX вв. и связанного с ним поселения, судя по выразительной керамике, принадлежавших аланским переселенцам с Северного Кавказа (1. 2). Нижнее Приднепровье — район, где контакты славяно-русских и алан в VIII–X вв. были вполне возможны, и в этом свете для нас по новому звучит письмо константинопольского патриарха Николая Мистика, направленное им в 922 г. болгарскому царю Симеону. В связи с недавним (917) поражением византийских войск под Анхиалом патриарх Николай угрожает Симеону нашествием «турок (венгров, — В. К.), печенегов, русов, алан и других скифских племен» (3, с. 149–150). Вряд ли здесь речь идет о северокавказских аланах, тем более что они помещены рядом с русами; скорее всего это северопричерноморские аланы, действительно соприкасавшиеся с древнерусскими племенами и находившиеся сравнительно недалеко от Болгарии.

Не вызывают особых сомнений контакты древнерусских племен с аланами и в более восточных районах, лежащих по верхнему течению Дона и Донца. Здесь, в основном в пределах Харьковской, Белгородской и Воронежской областей в VII — начале X в. бытовала уже упоминавшаяся нами салтово-маяцкая археологическая культура, в создании которой активную роль сыграли переселившиеся (по мнению многих археологов) с Северного Кавказа аланы. Современный ведущий исследователь салтово-маяцкой культуры С. А. Плетнева по этому поводу пишет: «Катакомбные могильники в Подонье принадлежали выходцам из северокавказских областей — аланам, вынужденным покинуть насиженные предгорья на рубеже VII и VIII вв. Гипотеза эта имеет достаточно веские доказательства» (4. с. 91). Мы вновь присоединяемся к этой гипотезе. Близкое соседство салтовских алан — ясов (в русских летописях) с восточнославянскими племенами является реальным фактом; касаясь этих сюжетов, Ю. В. Готье отмечал: «С самого начала русской исторической жизни до Батыева погрома Ясы жили рядом с русскими и среди них и должны были вносить в русскую жизнь что-то свое» (5. с. 46).

Войдя в VIII в. в состав Хазарского каганата, салтовские аланы — многочисленные и хорошо вооруженные — стали, по оценке А. А. Спицына, его «главною силою» (6, с. 70). В свете интересующих нас алано-русских отношений это весьма важно потому, что многие восточнославянские племена в VIII–IX вв. находились под властью хазар и платили им дань. Политические взаимоотношения хазар и славяно-русских племен должны были содействовать контактам последних с аланами; возможно, именно к этому периоду относится появление в восточнославянском пантеоне солнечного божества Хорса, а также Симаргла, имеющих иранское происхождение (7. с. 56; 8, с. 115–117; 9, с. 616), иранских имен в дружине киевских князей X в., «особых типологических сходств в русском былинном эпосе и древних иранских сказаниях, выходящих за рамки всемирных литературных параллелизмов, гидронимике южнорусских степей и лесостепи» (10, с. 20), хотя часть этих иранизмов, конечно, может восходить и к скифо-сарматской эпохе. Это тем более вероятно на фоне фактов этнической интеграции, отмеченных археологией: на аланском Дмитриевском катакомбном могильнике VIII–IX вв. обнаружены трупосожжения, характерные для пеньковской археологической культуры лесостепной зоны УССР, в состав которой входили славяне (11. с. 112–118; 12, с. 173). Со своей стороны аланы-салтовцы могли нередко бывать в соседних русских землях.

Как и аланы, восточные славяне служили в хазарском войске. Масуди свидетельствует о том, что в столице Хазарии Итиле была славяно-русская купеческая колония, имевшая назначаемого каганом судью, а «русы (норманны? — В. К.) и саклабы (славяне — В. К.) …служат в войске хазарского царя и являются его слугами» (13, с. 194). Как уже говорилось в главе VII, значительная часть Северного Кавказа в VIII–IX вв. находилась в сфере политического влияния Хазарии, платила ей дань (в том числе и Алания), а Нижнее и Среднее Прикубанье, населяемые адыгами, входили в 9 хазарских «климатов», составлявших основу экономической базы каганата (14, с. 26). Входившая в состав хазарского войска славяно-русская дружина, с учетом этих политических обстоятельств, могла бывать на Северном Кавказе и вступать в контакты с местным населением так же, как салтовские аланы, в свою очередь, могли бывать в славяно-русских землях. Но это, конечно, предположения, прямых сведений в нашем распоряжении нет.

Установление ранних контактов славяно-русских племен Восточной Европы с Кавказом необходимо рассматривать на фоне общего движения Руси на юг и юго-восток и борьбы за выход к Черному и Каспийскому морям, что диктовалось не только политическими, но и экономическими причинами (15, с. 104–108). Особое значение в этом движении Руси на юго-восток принадлежало Волге, дававшей выход в Каспий. Ясное указание на это дает «Повесть временных лет»: «Днепр бо потече из Оковского леса… ис того же леса потече Волга на восток и втечеть семьюдесять жерел в море Хвалисьское. Тем же и из Руси может ити… в Болгары и в Хвалисы, и на востоке доити в жребий Симов…» (7, с. 11–12). По разъяснению Б. Н. Заходера, «Жребий Симов» — Восток, а в Хвалисах следует видеть Хазарию (16, с. 157–159). Основные торговые интересы Руси через Поволжье были направлены в Хорезм, где находился рынок по сбыту мехов, и в область Джурджан с портом Абаскун в юго-восточной части Каспийского побережья, Джурджан и Абаскун играли первостепенную роль в каспийской торговле того времени и, как отмечал Б. Н. Заходер, «не случайно в Джурджан были направлены самые ранние каспийские походы русов 880 и 909 гг.» (17. с. 115). Однако реальность указанных русских походов на Каспий не установлена и в исторической науке оспаривается. Более достоверным представляется поход русов в 913 г., состоявшийся на 500 судах (18, с. 531). Нашествие описано Масуди: «Русы прошли с разрешения хазарского кагана Керченский пролив, поднялись вверх по Дону до переволоки и, минуя столицу Хазарии Итиль, вышли в Каспийское море. Нападению русов подверглись Гилян, Дейлем, Табаристан, Абаскун и Апшеронский полуостров с городом Баку. Награбив большие богатства, русы двинулись вверх по Волге в обратный путь, но были перехвачены хазарами и почти полностью перебиты» (13. с. 199–201).

Грабительский характер похода 913 г. очевиден. Народы Северного Кавказа он не затронул, но для дальнейшего развития русско-кавказских отношений это военное мероприятие Руси имело значение, ибо «трагический конец похода не мог не вызвать ухудшений в отношениях между Русью и Хазарией» (13. с. 199–201), что в конечном счете привело к знаменитому походу Святослава.

В 944–945 гг. состоялся новый поход русских на Каспий. Подробный рассказ о нем сохранил Ибн-Мискавейх, анализу этого рассказа посвящены обстоятельные статьи А. В. Флоровского (19. с. 175–186) и А. Ю. Якубовского (20). Дополнительную информацию о походе 944–945 гг. находим у сирийского автора XIII в. Бар-Гебрея и армянского историка X в. Мовсеса-Каганкатваци. На основании названных источников вырисовывается следующая картина этого крупного военного предприятия.

Русы прошли на Каспий тем же путем, что и в 913 г. Б. А. Дорн и А. Н. Насонов полагали, что русские прошли к Каспию по суше вдоль Кавказского хребта (18. с. 9; 21. с. 85), но эта реконструкция встретила обоснованные возражения А. В. Флоровского, М. И. Артамонова, В. Ф. Минорского и Н. Я. Полового (19, с. 182–183; 22, с. 377–381; 13, с. 150; 23, с. 90–105). Русы скорее всего следовали по Дону до переволоки и выходили на Каспий по Волге. В пользу этого пути свидетельствует контекст сообщения Бар-Гебрея: «В тот год, когда он (Мусафирид Марзубан. — В. К.) начал царствовать, вышли разные народы: аланы, славяне и лезги, проникли до Азербайджана, взяли город Бердау и, убив в нем 20 000 человек, ушли назад» (18, с. 515).

Соединение русов с аланами и лезгами (лезгинами. — В. К.) указывает на вероятную остановку русов в Дагестане, где и могло иметь место это историческое событие, ознаменовавшее союзнические отношения русов и северокавказцев. Выше мы уже говорили об обитании групп аланского населения в приморском Дагестане и об области Маскат к югу от Дербента, населенной аланами-маскутами. В этой же части Дагестана по сей день живут лезгины. Возможно, что соединение союзных войск произошло в Дербенте, где имеется хорошая гавань. Кстати, остановку русов в Дербенте упоминает Низами (18. с. 498), сведения которого, однако, требуют большой осторожности.

Из района Дербента союзное войско двинулось в Азербайджан и захватило город Бердаа на р. Куре. Здесь русы попытались, покорив местное население, прочно обосноваться (20, с. 65–66). Н. Я. Половой считает даже, что русские проводили политику создания независимого русского княжества с центром в Бердаа и что хазар и алан сблизило с русскими стремление разгромить мусульманские государства Прикаспия (23, с. 97, 101). Однако местное население оказало завоевателям упорное сопротивление, и русам пришлось зимовать в Бердаа. Об этих событиях свидетельствует Моисей Каганкатваци: «В то же время с севера грянул народ дикий и чуждый, рузики; не более как в три раза они подобно вихрю распространились по всему Каспийскому морю до столицы агванской Партава (Бердаа. — В. К.). Не было возможности сопротивляться им. Они предали город лезвию меча и завладели всем имуществом жителей. Тот же Салар осадил их, но не мог нанести им никакого вреда, ибо они были непобедимой силой. Женщины города, прибегнув к коварству, стали отравлять рузов, но те, узнав об этой измене, безжалостно истребили женщин и детей их и, пробыв в городе 6 месяцев, совершенно опустошили его» (24, с. 275–276). Весной русы ушли обратно «в страну свою с несметной добычей». С ними, следует думать, находились и их северокавказские союзники.

Поход 944–945 гг. был первым совместным выступлением русов и алан, свидетельствующим не только о контактах, но и о более тесном их сближении и сотрудничестве.

Через 20 лет состоялся поход Святослава, нанесший удар по ясам-аланам и касогам. Поход Святослава показал отсутствие стабильных связей между Русью и Аланией и непрочность их сознических отношений, определившихся в 40-х годах X в. и, наверное, не вышедших на уровень отношений государственных. На походе Святослава мы специально не останавливаемся, так как его касались в главе VII. Вновь подчеркнем, что разгром Хазарии Святославом имел большое позитивное значение для Алании, получившей возможность более ускоренного развития.

Одним из возможных последствий победоносного похода Святослава было возникновение русского Тмутараканского княжества на Таманском полуострове. По археологическим материалам, тщательно проанализированным И. И. Ляпушкиным и А. В. Гадло, появление русского населения в Южном Приазовье можно относить к концу X в. (25, с. 232–233; 26, с. 65; 27, с. 73–89; 28, с. 56–58). Тогда же и одновременно с Корсунским походом князя Владимира 988 г. в Крым Тмутаракань впервые упоминается в русской летописи; первым русским князем здесь стал Мстислав Храбрый (7, с. 83). Молодое русское княжество с первых же дней своего существования вступило в сложные отношения с окружающим его населением, преимущественно адыгским. Часть адыгов подпала под власть русских князей Тмутаракани и стала выплачивать им дань («Ростиславу седящу в Тмутаракани и емлющи дань в Гасог и в ыных странах»), а также участвовать в их военно-политических мероприятиях. Однако не следует преувеличивать ни территорию, ни сферу культурно-политического влияния Тмутаракани — восточная ее граница простиралась во время наибольшего подъема не далее среднего течения Кубани (29, с. 58). Как видим, аланы в территорию Тмутараканского княжества не входили, но их довольно близкое соседство с русскими стало реальностью.

Рис. 41. Древнерусские кресты-энколпионы из церкви Нижне-Архызского городища X–XII вв. Раскопки В. А. Кузнецова

Видимо, этим соседством нужно объяснять усиление связей западной части Алании с Русью, отразившееся в археологическом материале. Не будем ссылаться на ставшие в археологической литературе традиционными находки многочисленных янтарных бус и подвесок, производившиеся на Руси из днепровского янтаря. На Северном Кавказе их немало. Но еще более ярким свидетельством алано-русских связей служат два бронзовых литых креста-складня, так называемых энколпиона, найденные автором этих строк при раскопках одной из небольших христианских церквей Нижне-Архызского городища X–XII вв. В центре одного из крестов помещена фигура Богородицы — Одигитрии с младенцем на руках, по бокам — апостолы Павел и Петр, в центре другого — Христос с Евангелием в руках, окруженный тремя фигурами по пояс, составляющими так называемую деисусную композицию (30, с. 80–86). Оба нижне-архызских энколпиона имеют абсолютные аналогии в русских древностях: первый — в Херсонесе (31, с. 44, рис. 26) (оба отлиты в одной литейной форме), второй — на городище Княжа гора в Киевской области (32, табл. XXVI, 297).

Нижне-Архызские энколпионы были датированы мной второй половиной XII в., что встретило возражения М. Д. Полубояриновой, отнесшей наши находки к первой половине XIII в. (33, с. 168). С точки зрения исторической интерпретации, исправление не существенное, ибо в любом случае русские энколпионы Нижнего Архыза относятся к домонгольскому времени, когда и функционировало Нижне-Архызское городище. С русскими пленниками татар их связывать нельзя; следовательно, речь может идти либо о связях Западной Алании с Русью, либо о пребывании русских людей в Нижнем Архызе в конце XII — начале XIII в. Первое кажется более предпочтительным, так как иных и более представительных следов пребывания русских в Нижнем Архызе не обнаружено. Время для этого было крайне неподходящим: в конце XI в. Тмутараканское русское княжество, видимо, прекратило свое существование, очаг русской культуры на северо-западе Кавказа угас, а Северный Кавказ оказался надолго отрезанным от Руси половцами, завладевшими южно-русскими и северокавказскими степями.

Рис. 42. Крест с древнерусской надписью первой половины XI в. из с. Преградное. Ставропольский краевой музей

Еще более ярким и более точно датируемым документом русского влияния, возможно, шедшего из Тмутаракани и приходящегося на время возвышения русского княжества, является уникальный памятник древнерусской эпиграфики, хранящийся в Ставропольском музее краеведения. Это большой каменный крест, стоящий на берегу р. Большой Егорлык около с. Преградное (Красногвардейский район Ставропольского края). Русская надпись на кресте «Помяни господи душу раба своего» и сам крест опубликованы П. С. Палласом, П. Г. Бутковым и И. И. Помяловским (34, с, 440; 35, с. 60, прим. 49; 36, с. 3–4), в 1955 г. на месте обследован Е. Г. Пчелиной (37, с. 300–302), а в 1975 г. вновь опубликован мной и А. А. Медынцевой (38, с. 11–17). Согласно П. Г. Буткову, в конце XVIII в. на кресте еще читалось имя «Аорус» и дата 1041 г. В настоящее время они утрачены, но палеография надписи позволяет датировать ее первой половиной XI в. (38, с. 16), что соответствует дате П. Г. Буткова.

В последнее время стали намечаться признаки встречного влияния — из Алании в Тмутаракань, хотя они пока представлены слабо. Имеем в виду бронзовую личину от конского начельника из Тмутаракани, типа начельника из катакомбы 14 Змейского могильника в Северной Осетии. На этом основании опубликовавшая личину С. А. Плетнева делает вывод о связях Тмутаракани с Аланией, причем по керамическим материалам аланское присутствие в Тмутаракании фиксируется вплоть до середины XI в. Как считает С. А. Плетнева, крупные феодальные владетели аланского государства посещали столицу русского Тмутараканского княжества (39, с. 261). Это не исключено, но лишь в виде самого осторожного предположения — одной бронзовой личины для выводов недостаточно.

Как видим, Преградненский крест действительно относится ко времени существования Тмутаракани и может быть с нею связан, хотя территориально он лежит вне русского княжества и вне Алании. Не исключено, что Преградненский крест имеет отношение к одному из русских военных предприятий на Каспий в XI в., а исходной базой этих предприятий была Тмутаракань.

Как считает В. Ф. Минорский, вслед за походом Святослава отдельные группы русов проникли в северо-западный угол Каспия, возможно к устью Терека (13, с. 152, прим. 125). Присоединяясь к предположению В. Ф. Минорского, добавим, что продвижение групп русского населения в Предкавказье (Преградненский крест может рассматриваться и в этом аспекте) следует рассматривать на общем фоне усиления славяно-русской колонизации юго-востока Европы после похода Святослава и крушения Хазарии, в частности с появлением славяно-русских поселений на Нижнем Дону, прежде всего в Саркеле. Возникновение славяно-русских постоянных поселений на Тамани и Нижнем Дону, появление каких-то, еще не совсем ясных, русских форпостов в Северо-Западном Прикаспии создавало благоприятную почву для новых военно-политических-акций Руси на Кавказе и Каспии, хотя они, конечно, были чрезвычайно осложнены напряженной борьбой Руси с половцами, захватившими степи Северного Причерноморья, Подонья и Северного Кавказа. Здесь мы подходим к теме встреч и контактов донских алан-ясов XI–XII вв. с русскими во время их походов в степь половецкую.

До недавнего времени эта тема оставалась мало изученной. «В IX–XIII вв. ясы еще существовали по окраинам русского мира», — писал Ю. В. Готье (5, с. 46). М. И. Артамонов этих поздних донских алан считал потомками алан — носителей салтово-маяцкой культуры VIII–X вв., a ynoминаемые в летописях половецкие города на Донце Сугров, Шарукань и Балин связывал с упомянутыми поздними донскими аланами (22, с. 356). Сейчас вопрос о донских-донецких аланах стал более ясным благодаря статье А. Н. Карсанова, обобщившей все летописные данные. Автор приводит аргументы в пользу алано-иранской этимологии названий городов Сугров (Сурх-кау, по В. Ф. Миллеру), Шарукань (поселение на холме, укрепленном стеной и рвом) и делает вывод, что в результате русских походов 1111 и 1116 гг. «половцы и аланы потерпели ряд поражений, были взяты и разорены аланские города на Северном Донце, аланское княжество было ликвидировано и аланы были переселены на Русь» (40, с. 71). Последнее соображение А. Н. Карсанова намечает интересные перспективы для исследователей (12, с. 283).

Сведения о русских предприятиях в Прикаспии времени после Святослава содержатся в опубликованном В. Ф. Минорским арабоязычном сочинении «Тарих Баб ал-абваб», написанном в XI в. и дошедшем до нас в передаче турецкого историка XVII в. Мюнеджжим-баши. Согласно «Тарих Баб ал-абваб» в 987 г. эмир Дербента Маймун бен Ахмад, ведший борьбу с местными раисами, попросил помощь у русов и они прибыли на 18 судах (приблизительно 1800 человек; 13, с. 153). Явившись в Дербент, русы послали в город один корабль, но «народ ал-Баба (Дербента. — В. К.) соединенными усилиями перебил их до единого», после чего русы поплыли в Маскат и ограбили его, а оттуда двинулись в Ширван и Муган — по замечанию В. Ф. Минорского, «не для морской прогулки» (13. с. 68, 153). Отметим, что русы грабят аланскую область Маскат к югу от Дербента, хотя в конце X в. аланское население здесь, очевидно, было уже сильно смешанным.

В 1030 г. русы на 38 судах появились в Ширване и помогли правителю Аррана Фадлуб Мухаммаду взять Байлакан, после чего удалились на запад. В 1031 г. русы вновь прибыли в Ширван, но были разбиты Мусой бен Фадлом (13. с. 154, прим. 133). В 1032 г. состоялся новый набег русов на Ширван, который был разрушен и ограблен. На обратном пути по суше русы были встречены эмиром Дербента Мансуром и перебиты, «так что спаслись немногие». Как свидетельствует «Тарих Баб ал-абваб», на следующий год «русы и аланы вознамерились отомстить». Заметим, что до сих пор в событиях конца X — первой трети XI в. участвовали только русы; указание на алан свидетельствует о каких-то не известных нам и довольно близких союзнических отношениях между русскими и аланами, сложившихся в 1033 г. — возможно при участии Тмутаракани. О дагестанских аланах Маската в данном случае вряд ли приходится говорить, ибо они сравнительно недавно были разорены русами. Скорее всего мы должны подразумевать алан, живших в их «метрополии» на Центральном и Северо-Восточном Кавказе.

Русы и аланы «собрались вместе и выступили по направлению ал-Баба и пограничных областей» (на этот раз сушей), но под ал-Карахом были разбиты мусульманами, «властитель аланов был силой отражен от ворот Караха и навсегда были прекращены притязания неверных на эти исламские «центры». Карах — современный аул Уркарах в 60 км к западу от Дербента. Интерпретируя поход русов и алан 1033 г., В. Ф. Минорский пишет: «Вероятен сговор всех антимусульманских групп» (13. с. 101). Возможность такой интерпретации подтверждается тем, что в рассматриваемое время и русские, и аланы были уже «неверными» христианами и это могло быть дополнительным объединяющим их фактором. Интересно и то, что в источнике упоминается «властитель аланов», видимо, это была организованная дружина во главе с одним из аланских феодальных князьков, сидевших где-то на восточных окраинах Алании.

Рис. 43. Древнерусский бронзовый крест-энколпион начала XIII в. из Кудинетово. Сл. находка

О дальнейшем существовании русско-аланских контактов в рамках военно-политического союза на территории Северного Кавказа мы ничего не знаем: источников нет. Единственное сообщение, относящееся к 70-м годам XII в., принадлежит поэту Хакани, описавшему в одной из своих од поражение дербентских войск, в состав которых входили русы, аланы и хазары (13, с. 186). Но в данном случае мы имеем дело с недостаточно надежным источником, хотя В. Ф. Минорский использовал его без оговорок. Можно полагать, что в связи с упоминавшимися выше событиями — переходом степей в руки кочевников половцев и их борьбой с Русью — устойчивые связи и совместные акции оказались невозможными, и в русско-аланских отношениях с середины XI в. наступил спад. Однако контакты продолжались: немногочисленные пока. находки энколпионов и иных предметов древнерусского происхождения на территории Алании свидетельствуют об их торговом (хотя возможно, и опосредствованном) направлении, но особенно интересны связи династические, заключавшиеся в течение XII в. между представителями феодальной элиты Руси, Алании и Грузии (41, с. 317–329). С аланами-ясами прочно был связан двор князя Северо-Восточной Руси Андрея Боголюбского (1157–1174 гг.), в юности прославившего себя воинскими подвигами на юге. Одним из близких людей князя Андрея был яс по имени Амбал (осет. «товарищ»; 42, с. 42), ключник князя. Впоследствии Андрей Боголюбский женился на сестре Амбала — ясыне.

Несмотря на родственную связь, Амбал вошел в круг бояр, составивших заговор против Андрея и недовольных его отношением к боярству. 29 июня 1174 г. заговорщики (в их числе и Амбал) ночью, ворвавшись в спальню Андрея Боголюбского, убили его. На следующий день после убийства князя горожане Владимира, Боголюбова и крестьяне окрестных сел подняли восстание против княжеской администрации и многих из них перебили. Сын Андрея Георгий в это время княжил в Новгороде. После убийства отца (и, вероятно, в связи с каким-то участием в этом убийстве его матери-ясыни) Георгий Андреевич был изгнан из Новгорода и удалился к родственникам своей матери (41, с. 329), вскоре появившись на р. Сунже в Предкавказье (43, с. 40). Отсюда вытекает, что мать Георгия происходила из северокавказских алан.

Кроме Андрея Боголюбского, на ясынях были женаты и другие русские князья XII в. Сын Владимира Мономаха Ярополк, совершивший в 1116 г. поход на Дон и Донец, полонил дочь ясского князя. Об этом событии летопись повествует: «…Взяша три грады: Сугров, Шарукан, Балин. Тогда же Ярополк приведе собе жену красну велми, ясьскаго князя дщерь полонив» (44, с. 280). В замужестве она была названа Еленой и под этим именем проходит в летописи еще раз: «В то же лето перенесе блговерная княгиня Елена Яска князя своего Ярополка из гробницы в церковь стго (святого. — В. К.) Андрея» (44, с. 314). Великий князь владимирский и суздальский Всеволод III Большое Гнездо (1176–1212 гг.) был женат на ясыне — великой княжне Марии, сестра которой была замужем за князем черниговским Мстиславом Святославичем. Упомянутая великая княжна Мария приходилась бабушкой по мужской линии прославленному русскому полководцу XIII в. Александру Невскому (в специальной статье о происхождении Александра Невского В. А. Кучкин этот вопрос не рассмотрел; 45). Судя по всему, большая часть этих династических связей приходилась на донских алан-ясов. Об этом свидетельствует пример с ясыней — женой Ярополка Владимировича. Донские ясы, в условиях половецкого окружения сохранившие известную самостоятельность и имевшие князей, о чем идет речь в упоминавшемся исследовании А. Н. Карсанова, были гораздо ближе к Руси. Версия А. Н. Карсанова о переселении остатков донских алан на Русь наилучшим образом объясняет часть тех алано-русских браков, которые известны нам по летописям.

Безусловно, династические браки отражали политическую ориентацию в восточной политике Древней Руси, где ясам Подонья и единоверным аланам Северного Кавказа, принявшим христианство в начале X в., отводилось заметное место. Связи и влияния были взаимными и коснулись даже языков (46. с. 37–42; 42, с. 69, 84), но, к сожалению, культурные импульсы, шедшие с Кавказа на Русь, выявлены и изучены очень слабо (47. с. 441, прим. 27).

Подведем итоги. Историю алано-русских отношений можно разделить на три этапа: 1) этап первых контактов, начавшийся в VIII–IX вв. в степях Северного Причерноморья и в ареале салтово-маяцкой культуры и закончившийся в конце X в., характеризующийся неустойчивостью, а в 965 г. военным столкновением; 2) этап славяно-русской колонизации, начавшийся в конце X в., завершившийся к середине XII в. и характеризующийся расселением русского населения на Таманском полуострове и Нижнем Дону и установлением более прочных политических, экономических и культурных связей Древней Руси с Аланией, ярко выразившихся в совместных военных походах на Каспий; 3) этап ослабления связей Руси и Алании, объясняемый экспансией половцев в южнорусские и северокавказские степи и изоляцией Алании от Руси; этот этап, относящийся к XII в., характеризуется династическими браками русских князей и аланок-ясынь, нередко происходящих из числа донских ясов. Несмотря на очевидную непрочность алано-русских связей, бывших составной частью русско-кавказских отношений, они сыграли большую положительную роль, положив начало последующему сближению русского и осетинского народов.

Литература

1. Минаева Т. М. Керамика балки Канцирка в cвiтi археологiчных дослиджень на пiвнiчному Навказ I. Археология, т. XIII, 1962.

2. Смиленко А. Т. Раскопки на балке Канцерке. В кн.: Археологические раскопки на Украине 1965–1966 гг. Киев, 1967.

3. Златарски В. Н. Писмата на цариградския патриарх Николая Мистика до българския царь Симеона. Сб. за народни умотворения, наука и книжнина, кн. XII, София, 1895.

4. Плетнева С. А. От кочевий к городам. М., «Наука», 1967.

5. Готье Ю. В. Ясы-аланы в ранней русской истории. ИТОИАЭ, т. 1, Симферополь, 1927.

6. Спицин А. Историко-археологические разыскания. 1. Исконные обитатели Дона и Донца. ЖМНП, нов. сер. ч. XIX, 1909, январь.

7. Повесть временных лет, ч. 1. М. — Л., 1950.

8. Абаев В. И. Скифо-европейские изоглоссы. На стыке Востока и Запада. М., 1965.

9. Якобсон Р. Роль лингвистических показаний в сравнительной мифологии. В кн.: Труды VII Междун. конгресса антропологических и этнографических наук, т. 5. М., 1970.

10. Лелеков Л. А. Иран и Восточная Европа в VIII–X веках. Тезисы докладов II Всесоюзной конференции по искусству и археологии Ирана на тему «Проблема периодизации искусства Ирана и его взаимосвязь с искусством других народов в средние века». М., 1973.

11. Плетнева С. А. Об этнической неоднородности населения северо-западного хазарского пограничья. В кн.: Новое в археологии. Сб. статей, посвященный 70-летию А. В. Арциховского. М., 1972.

12. Плетнева С. А. На славяно-хазарском пограничье. Дмитриевский археологический комплекс. М., «Наука», 1989.

13. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI веков. М., 1963.

14. Кузнецов В. А. Алания в X–XIII вв. Орджоникидзе, 1971.

15. Новосельцев А. П., Пашуто В. Т. Внешняя торговля древней Руси (до середины XIII в.). «История СССР», 1967, 3.

16. Заход ер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе, II. М., 1967.

17. 3аходер Б. Н. Из истории волжско-каспийских связей древней Руси. «Советское востоковедение», 1959,3.

18. Дорн Б. А. О походах древних русских в Табаристан, с дополнительными сведениями о других набегах их на прибрежья Каспийского моря. «Приложение» к XXVI тому «Записок». Имп. Академии наук. Спб., 1875.

19. Флоровский А. В. Известие о древней Руси арабского писателя Мискавейхи X–XI вв. и его продолжателя. Seminarium Kondakovianum, I, Prague, 1927.

20. Якубовский А. Ю. Ибн-Мискавейх о походе русов в Берда в 332 г. (943–944). ВВ, т. XXIV, 1926.

21. Насонов А. Н. Тмутаракань в истории Восточной Европы X века. «Исторические записки», 1940, 6.

22. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.

23. Половой Н. Я. О маршруте похода русских на Бердаа и русско-хазарских отношениях в 943 г. ВВ, т. XX. 1961.

24. История агван Моисея Каганкатваци, писателя X века. Перев. К. Патканьян. Спб. 1861.

25. Ляпушкин И. И. Славяно-русские поселения IX–XII ст. на Дону и Тамани по археологическим памятникам. МИА СССР, № 6, 1941.

26. Гадло А. В. Проблема Приазовской Руси и современные археологические данные о южном Приазовье VIII–X вв. Вестник ЛГУ, № 14, вып. 3, 1968.

27. Гадло А. В. О начале славяно-русской миграции в Приазовье и Таврику. В кн.: Славянорусская этнография. Л., 1973.

28. Гадло А. В. Восточные славяне, Русь и неславянские племена Восточной Европы. В кн.: Советская историография Киевской Руси. Л., 1978.

29. Монгайт А. Л. О границах Тмутараканского княжества в XI в. В кн.: Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. М., 1963.

30. Кузнецов В. А. Энколпионы Северного Кавказа. В кн.: Славяне и Русь. М., 1968.

31. Кондаков Н. Русские клады, т. 1. Спб., 1896.

32. Ханенко Б. И. и В. Н. Древности русские. Кресты и образки. Вып. 2. Киев, 1899.

33. Полубояринова М. Д. Русские вещи на территории Золотой Орды. СА. 1972. 3.

34. Pallas P. S. Bemerkungen auf elner Reise In die siidlichen Statthalterschaften des Rus slschen Reichs. Bd. I, Leipzig, 1799.

35. Бутков П. Г. Нечто к «Слову о полку Игоря». «Вестник Европы», ч. CXXI. Спб., 1821, ноябрь.

36. Помяловский И. Сборник греческих и латинских надписей Кавказа. Спб., 1881.

37. Пчел и на Е. Г. Греко-славянские эпиграфические памятники на Северном Кавказе. В кн.: Археологический ежегодник АН СССР за 1959 г. М., 1960.

38. Кузнецов В. А., Медынцева А. А. Славяно-русская надпись XI в. из с. Преградного на Северном Кавказе. КС ИА, вып. 144, 1975.

39. Плетнева С. А. Глиняный ритон из Корчева и бронзовая личина из Тмутаракани. СА, 1987, 1.

40. Карсанов А. Н. Донецкие аланы на рубеже XI–XII вв. В кн.: Методика исследования и интерпретация археологических материалов Северного Кавказа, Орджоникидзе, 1988.

41. Бутков П. О браках князей русских с грузинками и ясынями в XII в. «Северный архив», 1825, IV.

42. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, 1. М. — Л., 1949.

43. История и восхваление венценосцев. Тбилиси, 1954.

44. ПСРЛ. т. II, вып. 1, II, 1923

45. Кучкин В. А. К биографии Александра Невского. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М., «Наука», 1986.

46. Добро домов И. Г. Об аланизмах в русском языке. В кн.: Осетинская филология (межвузовский сборник статей), вып. 2. Орджоникидзе, 1981.

47. Репников Н. И. О древностях Тмутаракани. ТСА РАНИОН. т. IV. 1929.

Глава XI

Кавказская Алания

Выше мы почти не касались социально-экономической истории алан, изученной еще не достаточно и весьма не равномерно. Не говоря вновь о кочевых и полукочевых племенах сираков, аорсов, языгов, роксолан и других поздних сарматов, переживавших период разложения родового строя, обратимся к внутренней истории алан Северного Кавказа — основной их территории после гуннского нашествия. Рассматривать все существующие материалы по этой обширной теме здесь нет возможности, и мы остановимся лишь на некоторых ее аспектах, дающих общее и в то же время достаточно конкретное представление о северокавказской Алании и ее структуре.

Прежде всего коснемся вопроса о границах Алании. Он сложен, ибо территория аланского этноса и территория политического объединения Алания не совпадали, они были подвижны, политически не стабильны и менялись во времени в зависимости от обстоятельств. Источники чрезвычайно скупы и. позволяют в комплексе с археологическими памятниками и пока еще очень слабо изученной топонимикой (а она имеет существенное значение) наметить лишь приблизительную схему пространственного размещения Алании.

Наиболее ранний источник по интересующему нас вопросу — авторитетный византийский историк VI в. Прокопий Кесарийский так характеризует пределы страны алан: «Всю эту страну, которая простирается от Кавказа до Каспийских ворот, занимают аланы» (1, с. 381). Сведения Прокопия достаточно туманны. В самом деле, если «Каспийские ворота» Прокопия — это Дарьяльский проход (2, с. 10, 46), то что следует понимать под «Кавказом», от которого он начинает свой отсчет? «В приведенном определении Прокопия территории алан нет указания на ее размеры, так как указан собственно только один географический пункт, наиболее известный в области, которую занимали аланы», — пишет по этому поводу Ю. А. Кулаковский (2, с. 46–47). Ю. С. Гаглойти в «Кавказе» Прокопия видит Эльбрус (3, с. 136.), но это отождествление возможно, но не доказуемо. Спорной нам кажется и вторая географическая веха Прокопия — «Каспийские ворота». Отсюда вытекает, что к востоку от Дарьяльского прохода алан не было. Этому, однако, противоречит другой автор VI в. сириец Захария Ритор, помещающий алан к северу от Каспийских ворот — Дербента (4, с. 83) рядом с болгарами: «За воротами (живут) булгары со (своим) языком, народ языческий и варварский, у них есть города, и аланы, у них пять городов» (5, с. 165). В этой связи будет уместно напомнить рассказ Иоанна Эфесского (VI в.) о заселении болгарами страны алан Барсалии и города Каспий, что мы упоминали выше. Обитание алан к востоку от Дарьяльского прохода в VI–XII вв. нам представляется несомненным. Мы еще вернемся к этому вопросу.

В других местах своих сочинений Прокопий несколько уточнил месторасположение алан: «За пределами абасгов до Кавказского хребта живут брухи, находясь между абазгов и аланов. По берегу же Понтийского моря живут зехи» (1, с. 383). И далее, согласно Прокопию, по соседству с аланами живут зихи, а за ними — гунны-сабиры (6, с. 221–222). Зихи — крупное раннесредневековое адыгское племя, жившее по Черноморскому побережью Кавказа вплоть до устья р. Нечепсухо и, возможно, занимавшее часть Нижнего Прикубанья. Бесспорно указание Прокопия на соседство алан с Абхазией. Имя брухов, отделявших алан от абасгов, отложилось в названии реки Брухонта, упомянутой Псевдо-Аррианом и отождествляемой современными исследователями с р. Мзымта (7, с. 213). Тем самым намечается некоторая возможность локализации брухов в горной полосе западной части Абхазии (по 3. В. Анчабадзе — в верховьях Большой Лабы и Мзымты; 8, с. 34). Что касается гуннов-сабиров, их можно поместить в основном на Северо-Восточном и Центральном Кавказе и прилегающей части Предкавказья (4, с. 71, карта).

Как видим, Прокопий помещает алан в средней части Северного Кавказа — от верховьев Терека до верховьев Кубани и Большой Лабы, где намечается их стык с горным племенем брухов. Указание Прокопия на соседство алан с зихами свидетельствует и о более западном обитании алан, возможно, до Нижнего Прикубанья.

Византийские авторы VI в. Агафий и Менандр и автор VIII в. Феофан в своих сообщениях об аланах продолжают локализовать их в районах Северного Кавказа, прилегающих к Абхазии и Сванетии (9, с. 322–323; 10, с. 321–322; 11, с. 82), т. е. там, где размещает их Прокопий. Туже картину расположения аланских племен находим в новом списке «Армянской географии» VII в.: на Северо-Западном Кавказе — агваны, далее к востоку — племя Аштигор, в названии коего В. Ф. Минорский справедливо усмотрел армянскую передачу составного этнонима «Ас-дигор» (12, с. 445), а «за Дигорами в области Ардоз Кацказских гор живут Аланы, откуда течет река Армна…» (13, с. 30; Терек. — В. К.). Область Ардоз (Артаз Моисея Хоренского и Гевонда) В. Ф. Миллер убедительно отождествил с Владикавказской равниной (14, с. 107), а А. В. Гадло — с равниной Предкавказья (15, с. 165). Следовательно, новый список «Армянской географии» помещает алан в центральной части Предкавказья, близ Дарьяльского прохода и восточнее родственного аланам племени ас-дигор (16, с. 72–73), занимающего верховья Кубани и нынешнюю Кабардино-Балкарию. Новый список «Армянской географии» — единственный письменный источник, упоминающий дигоров, т. е. предков современных дигорцев, в целом же мы видим устойчивое размещение аланских племен на очерченной выше территории.

Ряд указаний на пределы страны алан мы имеем в источниках X–XIII вв. Византийский император Константин VII Багрянородный (913–959 гг.) в своем сочинении «Об управлении Империей» помещает алан восточнее Касахии (17, с. 175) — страны адыгов-кашаков (так осетины сейчас называют кабардинцев). Следовательно, западная граница Алании находилась восточнее Нижнего и Среднего Прикубанья, занятых адыгским этническим массивом. Где именно? Сейчас есть некоторая возможность ответить на этот вопрос. Аланские катакомбные могильники, высеченные в скалах, на западе доходят до р. Большая Лаба (с. Первомайское; 18, с. 54–55). За Большой Лабой они не известны, но здесь необходимо отметить, что раннесредневековые археологические памятники Краснодарского края изучены слабо и будущее может несколько изменить наши представления. В археологической литературе уже указывалось на Большую Лабу как вероятную границу между аланами и адыгами (19, с. 25; 20, с. 181–182; 21, с. 11); определенное подтверждение этому мы видим в осетинском нартском эпосе, где рубежом между нартами и агурами названа река Уарп — Уруп (22, с. 167, 206). К аналогичным выводам на основании ираноязычной топонимики верховьев Кубани подошел В. Ф. Миллер (14, с. 7–9).

Достаточно полное совпадение показаний письменных источников (хотя и мало конкретных), археологических данных, сведений фольклора и топонимики убеждает нас в том, что западная граница Алании намечается удовлетворительно. Она должна была проходить, скорее всего, по долине Большой Лабы.

Важные сведения, подтверждающие указанное выше географическое положение Алании, сообщает Масуди (X в.). В сочинении «Книга предупреждения и пересмотра» он называет восемь стран и народов Кавказа: аланы, Сарир (Авария в Дагестане), хазары, Гурзан (Грузия), абхазцы, цанары (горцы, обитавшие близ Дарьяльского прохода) и кашаки (адыги; 23, с. 175). Здесь названы буквально все народы, окружавшие алан во времена Масуди. В другом своем труде — «Луга золота и рудники драгоценных камней» — Масуди помещает алан между Сариром на востоке и кашаками на западе — в указанных выше пределах (24, с. 204–206).

Укажем еще один заслуживающий внимания источник. В 1131 г. на Каспийском побережье, в Дербенте и на Волге побывал арабский путешественник Абу Хамид ал-Гарнати. В сочинении «Туфхат ал-албаб» ал-Гарнати указывает расстояние от Ширвана до страны алан— 100 фарсахов (25, с. 218). Фарсах равен 5–6 км. Следовательно, от Ширвана до Алании в XII в. было 500–600 км; отложив это расстояние по карте через Дербент, мы получаем конечную точку в пределах Владикавказской равнины — «области Ардоз Кавказских гор» нового списка «Армянской географии», заселенной аланами.

Несколько слов о возможной восточной границе алан. Указанное выше соседство с Сариром подкрепляется свидетельством Масуди о браке царя Алании на сестре царя Сарира, а также его же сообщение о том, что жители дагестанского владения Гумик (Кумух, населенный лакцами, — В. К.) «живут в мире с царством Алан» (24, с. 203–204). Надо думать, что в этих фактах отражено самое непосредственное территориальное соседство не только в X в., но и в хазарское время VIII–IX вв., что археологически хорошо подкрепляется топографией аланских катакомбных могильников в Ичкерии (26, с. 39–40). Видимо, Ичкерия была зоной этнического стыка и контактов между Сариром, Аланией и Хазарией, вдобавок осложненной наличием здесь и автохтонных горных племен вайнахского происхождения, в Аланию не входивших.

Территориальная близость Алании и Сарира подтверждается рассказом арабоязычного перса Ибн-Русте (X в.): «Ты выходишь налево (на запад) от царства Сарир и пройдя три дня пути среди гор и лугов прибываешь в царство ал-Лан (Алан). Аланский царь — христианин в сердце, но весь народ его царства — язычники, поклоняющиеся идолам. Затем ты переходишь расстояние в десять дней пути среди рек и лесов и достигаешь замка, называемого «Ворота аланов». Он стоит на вершине горы, а под горой проходит дорога. Замок окружен высокими горами, и повседневно его стены охраняет тысяча людей из его обитателей, стоящих на посту день и ночь» (24, с. 221).

Вряд ли в действительности на маршрут из Сарира в Аланию требовалось три дня пути, как на маршрут из царства Алан до «Ворот алан», т. е. Дарьяльской крепости, десять дней. Указанные Ибн-Русте расстояния явно преувеличены, как явно преувеличена и численность гарнизона, охранявшего Дарьяльскую крепость. Достаточно побывать в этой крепости, чтобы убедиться в невероятности цифры, названной Ибн-Русте. В указаниях Ибн-Русте важно иное: Алания находится недалеко от Сарира, а местоположение «Ворот алан» в глубине Дарьяльского ущелья показывает, что южным естественным рубежом Алании был Кавказский хребет — «горы ал-Лан», по ат-Табари (27, с. 73).

Заканчивая рассмотрение восточной границы Алании, отметим, что, по мнению А. В. Гадло, она проходила в начале Терско-Сулакской низменности; таким образом предгорная равнина современной Чечено-Ингушетии им включается в территорию Алании (15, с. 173). «Заселение овсами-аланами предгорий современной Чечено-Ингушетии и продвижение их в горы в районе Дарьяльского ущелья привело к тому, что в местной восточнокав-казской этнонимике за ними закрепился этноним хрий-хириол, ставший самоназванием восточной группы осетин-йрон. За освоенной ими страной удержалось наименование Хиран-Ихран-Ирхан, превратившееся в собственно овсской среде в Ирае-Иристон», — пишет этот исследователь (28, с. 252–253) Согласно довольно убедительной версии А. В. Гадло, эта восточная часть Алании, простиравшейся от р. Урух до р. Сулак, была этнической территорией современной иронской группы осетин. В таком случае земли западнее р. Урух до верховьев Большой Лабы, в византийских источниках именуемые Аланией, были зоной расселения аш-тигор — прямых предков современной дигорской группы осетинского народа. Такая дифференциация полностью соответствует нашим представлениям о дуализме этно-территориальной и этнополитической структуры Алании, состоявшей из двух взаимодействовавших частей, возглавлявшихся двумя царствующими династиями в эпоху феодализма (29, с. 76–91).

Наметив западную, восточную и южную (по Кавказскому хребту в междуречье Терека и Большой Лабы) границы Алании, мы должны признать, что наиболее неуловимой является северная граница. Я полагаю, что этим естественно-географическим рубежом мы можем считать р. Терек в ее среднем (от излучины в районе г. Майский) и нижнем течении, где возвышенный правый берег укреплён системой земляных крепостей — городищ Хамидие, Терское, Нижний Джулат, Курпское, Раздольненское, Виноградное, Киевское, Октябрьское, Гвардейское, Алхан-кала и др. К северо-западу от излучины Терека пограничный рубеж, представленный аланскими городищами (28, с. 289) и катакомбными могильниками, обследованными в последние годы, ставропольским археологом А. Б. Белинским (не опубликованы), намечается по долине р. Кумы. Проработанная мной в свое время керамика городищ этого района, хранящаяся в фондах Пятигорского музея краеведения, типично аланская. Севернее и северо-западнее — цепи прикумских городищ, на Ставропольской возвышенности примерно с VI–VII вв. господствовали племена с другой культурой, типа болгарского варианта салтово-маяцкой культуры. Эти земли аланскими не были.

Северная граница Алании была наиболее неустойчивой, опасной и проницаемой, особенно на отрезке между излучинами Терека и Кубани. Падение системы прикумских городищ открывало северным кочевникам путь в густонаселенный район Кавказских минеральных вод, что и происходило в действительности: в начале VIII в. большая группа тюрок-болгар прорвалась со Ставропольской возвышенности на юг, в район Пятигорья, Кисловодска и вышла отсюда на правый берег Верхней Кубани и в западную часть нынешней Кабардино-Балкарии. Аланское население было оттеснено или ассимилировано, западная группа алан, живших между Кубанью и Большой Лабой, оказалась на длительное время изолированной от восточных сородичей. Внедрение массы тюрок в глубь Алании и этническое смешение их с аланами положило начало процессу этногенеза балкарцев и карачаевцев.

На этой обширной территории, получившей в литературе наименование «Алания», жило многочисленное и неоднородное в этноязыковом отношении население. Судя по названию самой страны, доминирующим слоем был аланский, сформировавшийся на основе включения разновременных ираноязычных этнических элементов в аборигенную среду и процесса их этнокультурной интеграции и ассимиляции. Сам по себе аланский этнический массив также был неоднороден: мы уже говорили о том, что в новом списке «Армянской географии» указаны ас-дигоры и собственно аланы, в которых соответственно можно видеть прямых предков современных дигорцев и иронцев (30, с. 55–56, 61–65). По более позднему свидетельству Ибн-Русте (X в.), аланы состояли из четырех племен, главным из коих было племя Д. хсас.

Археологически аланское население представлено — насколько об этом можно судить в настоящее время — массой равнинно-предгорных городищ и поселений, укрепленных могучими рвами, глинобитными стенами (например, городища Зилгинское, Октябрьское, Терское, Киевское, Заманкульское, «Каууат», Верхний Джулат, Змейское, Дур-Дурская система городищ в СО ССР, Теркское, Хамидие, Нижний Джулат, Аргудан, Старый Лескен, Баксанская группа в КБ ССР, Гвардейское, Сурхохи и Алхан-Кала в ЧИ ССР), имеющими мощные культурные напластования с первых веков н. э. и связанные с этими городищами и поселениями катакомбными могильниками (например, Байтал-Чапкан, Рим-гора, Хасаут, Песчанка, Нижний Джулат, Змейская, Зилги, Брут, Беслан. Орджоникидзе. Чми, Балта, Кобан, Архон, Верхний Алкун, Сурхохи, Алхан-Кала, Мартанчу), также имеющими длительное функционирование (16, с. 123–131; 31, с. 60–73). Несмотря на возражения М. П. Абрамовой (32, с. 81–82), именно эти памятники мы считаем аланскими. Кроме прочих аргументов в пользу такой этнической атрибуции здесь следует указать на то, что все известные раннесредневековые катакомбные могильники Северного Кавказа укладываются в географические рамки Алании, намеченные выше по письменным источникам.

Судя по массе столь крупных и длительно функционирующих археологических памятников, аланское население Центрального Кавказа I — начала II тыс. было оседло-земледельческим и плотным. В настоящее время в результате раскопок Зилгинского городища И. А. Аржанцевой создается впечатление, что массовое освоение аланами равнинно-предгорной полосы Центрального Кавказа началось и активно протекало со II–III вв. н. э., когда строятся эти городища со рвами шириной до 40 м и до 10 м глубиной. Подобные земляные работы требовали массы рабочих рук, и они находились.

Рассматривая одновременную и родственную аланской салтово-маяцкую культуру Дона и Донца, С. А. Плетнева обрисовала важнейший процесс постепенного оседания кочевников на землю, их перехода к земледельческо- скотоводческому хозяйству и развития на этой базе феодальных отношений (33). От кочевий к городам — таков стержень социально-экономического развития «салтовцев». Думается, что он в значительной степени приложим и к аланскому обществу Северного Кавказа, хотя в деталях здесь далеко не все ясно. Возникновение сети больших аланских городищ с мощными культурными слоями — результат как местного имманентного развития, так и активного прилива кочевого или полукочевого населения извне, его оседания и смешения, с местными аборигенами. Прилив кочевого населения мог идти из района между Волгой и Доном (аланы-танаиты Аммиана Марцеллина) и из степного Предкавказья, где находились древние сарматские земли, подвергавшиеся постоянной опасности. Северокавказская плодородная равнина была значительно безопаснее.

Переход к земледельческой основе хозяйства, надо полагать, был ускорен воздействием на алан местного населения, издавна бывшего оседло-земледельческим (34, с. 316; 21, с. 49–50). Происходит хозяйственная адаптация к новым естественно-географическим и социально-экономическим условиям; быстрый рост населения в свою очередь форсирует развитие производительных сил и позволяет осваивать новые территории, вовлекая их в хозяйственный оборот. Аланские поселения и катакомбные могильники появляются там, где раньше их не было — в горных ущельях, подчас близ Главного Кавказского хребта (например, в Кобани, Архоне, Лаце, Камунте). Так складывается та реально существовавшая система аланских поселений, которую столь образно характеризовал Масуди: «Когда утром запоют (где-нибудь) петухи, ответ им доносится из других частей царства ввиду чересполосицы и смежности селений» (24, с. 205).

Нарисованная выше картина демографического состояния Алании I— начала II тыс. расходится с сообщением Макдиси (X в.) о том, что таинственное племя валадж и аланы немногочисленны (35, с. 309). Макдиси-компилятор, опиравшийся на недошедший до нас труд Джайхани; но независимо от первоисточника эти сведения следует считать неточными. Нет сомнения в том, что ираноязычное население Алании было очень значительным, вполне способным выставить то тридцатитысячное войско, о котором свидетельствует Масуди.

Вторым крупным этническим пластом Алании было местное аборигенное население, жившее здесь с глубокой древности. Это был тот этнический и культурный субстрат, с которым аланы находились в состоянии теснейших и длительных контактов и который — по мере течения времени — оказывал все возрастающее воздействие на антропологический тип, язык, культуру алан. В осетинском нартском эпосе аборигены получили условно-обобщенное имя «кадзи»; судя по материалам эпоса, отношения алан и аборигенов долгое время были сложными и противоречивыми, практиковались взаимные набеги, угон скота, захват людей, вооруженные стычки. Но в то же время эпос рисует и иную, конструктивную линию развития алано-кавказских отношений: экзогамные браки и постепенное сближение, в археологических материалах выражающиеся в интеграции аборигенных и аланских культурных элементов (36, с. 93–94), в антропологических — в брахикранизации черепных показателей (37, с. 198–199). Иными словами, узколицые и долихокранные аланы с течением времени под влиянием новых естественно-климатических и социально-биологических факторов становятся все более широколицыми и круглоголовыми, в конце концов в лице осетин представляя в наше время образец так называемого «кавкасионского» антропологического типа. «За время своего пребывания на Кавказе и, в частности, в Северной Осетии аланы включили в свой состав значительный процент местного, доаланского, населения», — пишут по этому поводу антропологи В. П. Алексеев и К. X. Беслекоева (36, с. 120). Археологически эта субстратная этническая среда представлена материальной культурой горного Кавказа, которая применительно к раннему Средневековью расчленена нами на три локальных варианта, соответствующих трем большим группам памятников (16). Разумеется, это лишь первый шаг на пути дифференциации раннесредневековой культуры горного Кавказа: накопление материала в будущем покажет нам еще большую дробность горнокавказского этноса.

Письменные источники неоднократно указывают на племенную пестроту и чересполосицу Кавказа. Арабы Масуди, ал-Факих, Истахри, армянский автор X в. Фома Арцруни насчитывают в горах Кавказа 72 разноязычных племени, а Ибн-Хаукаль, говоря о Кавказе, добавляет: «…На нем 360 языков; я раньше отрицал это, пока не видел сам много городов и в каждом городе есть свой язык, помимо азербайджанского и персидского» (39, с. 97). Преувеличение здесь несомненно, но несомненна и правдивость этнической мозаичности Кавказа.

Об автохтонных племенах, с которыми близко соприкасались аланы, мы знаем очень мало. Основной источник — новый список «Армянской географии», свидетельствующий, что вместе с ас-дигорами живут «Xe6ypы, Кутеты, Аргвелы, Маруйлы, Такуйры» (13. с. 30). Надо признать, что этноязыковая характеристика этих племен (или более мелких этнографических групп) до сих пор остается неясной; можно лишь высказать не более, чем догадку о возможной связи такуйров с позднейшими тагаурцами и высказать несколько соображений о племени аргвелов.

Локализация этого племени в долине р. Арагви маловероятна, так как аргвелы помещены рядом с дигорами и аланами, т. е. на Северном Кавказе. В топонимике Центрального Кавказа сохранился ряд наименований с основой «арг»: река и село Аргудан в Кабардино-Балкарии, река Аргун в Чечено-Ингушетии, урочище «Арджи нараг» («теснина аргов») в Северной Осетии близ с. Эльхотово. В осетинском фольклоре есть пословицы, едко высмеивающие каких-то аргов, которые, судя по этому, вряд ли были осетинами. Нам кажется, что между племенем аргвелы «Армянской географии», топонимикой с этническим корнем «арг» и аргами осетинского фольклора имеется определенная связь — все это звенья одной исторической цепи. Интересно, что в «Армянскую географию» этноним аргвелы попал в явно грузинской передаче: топообразующий формант «ели» в грузинском указывает на место обитания или происхождения (ср. Руставели — «из Рустави», Тбилели — «из Тбилиси» и т. д.; 40, с. 49).

Рис. 44. Размещение алан, аш-тигор и области Ардоз по «Армянской географии» VII в.

Судя по топонимике, племя аргов занимало довольно значительную территорию предгорий Чечено-Ингушетии, Северной Осетии и Кабардино-Балкарии — от Аргуна до Аргудана. Может быть, оно распространялось и в горы. Кто были арги в этноязыковом отношении — сказать трудно, но возможно это было одно из древних вайнахских племен. В пользу того, что этнический субстрат был вайнахоязычным, свидетельствует древнейший на данной территории пласт местной топонимики, а сам этноним «арг» может представлять собой усеченную форму хорошо известного древнего этнонима «гарг» — «гаргары», «гаргареи» — племя вайнахского этноязыкового круга (34, с. 70–75; 41, с. 64–70). Думается, что аланы, вступив в тесные контакты с (г)аргами, быстро инкорпорировали их, в результате чего последние сыграли свою роль в сложении осетинского народа и его кавказской по облику культуры в качестве этнолингвистического субстрата.

Третьим компонентом в населении Алании была значительная группа тюркского происхождения, болгаро-хазары, в VIII–IX вв. расселившаяся по правому берегу Верхней Кубани и далее на восток до Кабардино-Балкарии. О ней мы уже говорили. Кроме того, естественно, на территории Алании могли находиться и иные более мелкие этнические группы. В крупных городищах, имевших тенденцию превращения в раннефеодальные города — центры ремесла и торговли, существовали небольшие общины торговцев-евреев, что отложилось в осетинском языке в значении «торгаш» («газар» — производное от этнонима хазар, поскольку еврейские купцы преобладали в Хазарском каганате; 42. с. 216–218). В Западной Алании, несомненно, были этнические вкрапления византийских греков, особенно в X–XII вв., что было связано с долгими и устойчивыми алано-византийскими отношениями и образованием христианской епархии, распространением греческого церковного клира и греческого языка, засвидетельствованного десятками грекоязычных эпиграфических памятников (43, с. 54–58).

Наконец мы остановимся на интересных данных, еще не подвергшихся анализу с позиций алановедения. В труде арабского писателя IX в. ал-Балазури «Книга завоевания стран» содержится рассказ о вторжении арабского полководца Мервана в 737 г. в Хазарию в ходе арабо-хазарских войн. Мерван «вступил в землю хазар со стороны Алланских ворот, а Асиду ибн Зафиру сулямиту и Абу Язиду с бывшими с ним царями гор он приказал вступить со стороны ал-Баб-у-ал-абуаба (Дербента. — В. К.). Мерван набросился на находившихся в земле хазар славян и взял в плен двадцать тысяч семейств, которые поселил в Хахите» (44, с. 18). Что это за славяне?

А. Я. Гаркави полагал, что арабское войско, очевидно, имело дело с дружинами славян, служивших в хазарском войске, но число их у ал-Балазури сильно преувеличено (44а, с. 42–43). Однако в «Истории царей» ат-Табари тот же эпизод изложен иначе: Мерван дошел до Семендера, «где живет царь Хазарский». Каган бежал, и Мерван «отправился дальше, оставив город позади себя», т. е. вверх по течению Волги. Достигнув Славянской реки, он «напал на жилища неверных, убил их всех и разрушил 20 000 домов» (44а, с. 75–76).

К сожалению, в новейшей публикации ат-Табари, выполненной А. Р. Шихсаидовым (27), интересующий нас фрагмент не переведен и не комментирован. В связи с этим я склонен присоединиться к пониманию текста ал-Балазури М. И. Артамоновым: погнавшись за отступающим хазарским каганом вверх по правому берегу Волги, Мерван пришел в страну буртасов, которых арабы называли сакалибами — славянами, а их реку Славянской. «Однако сакалибами арабы называли не только славян, и поэтому нет оснований сомневаться в известиях, согласно которым пленники Мервана были буртасы» (4, с. 220).

Этническая принадлежность буртасов остается предметом научных дискуссий. В последнее время интересную версию выдвинул Г. Е. Афанасьев: жившие на правом берегу Волги между Хазарским каганатом и Волжской Булгарией буртасы были аланами, политически подчиненными хазарам и археологически представленными катакомбным вариантом салтово-маяцкой культуры VIII–IX вв. (45, с. 28–41; 46, с. 85–93; 47, с. 157–167). Эти выводы не разделяет А. П. Новосельцев.

Не вдаваясь в оценку основных положений версии Г. Е. Афанасьева, отметим, что изложенный выше пассаж из ал-Балазури и его понимание М. И. Артамоновым не нашли отражения в специальной монографии Г. Е. Афанасьева (47). Если буртасы — часть алан, то для аланской истории рассказ ал-Балазури представляет большой интерес. Куда были насильственно переселены, в таком случае, аланы-буртасы арабами?

Источники свидетельствуют, что переселенцы были направлены в Хахит. Вряд ли это Кахетия, как думали А. Я. Гаркави и И. Маркварт. Переселение, видимо, состоялось в том же 737 г., но грузинские источники по этому поводу молчат, несмотря на очевидную неординарность события. Поэтому я предлагаю иную гипотезу: Хахит — горная часть нынешней Северной Осетии, где множество горных вершин в своем названии имеет приставку «Хох» (осет. — гора). Позволю себе напомнить, что, по мнению В. Томашека, на которое ссылается И. Маркварт (23, с. 168), аланы называли горную страну близ Казбека Ахохией, по поводу чего Маркварт пишет: «Ахохия же производится от Хох, как осетины называют все горные вершины от Казбека до Касары». Не известно, откуда В. Томашек почерпнул эти важные сведения, но они выглядят правдоподобно и могут быть приняты во внимание. Хахит ал-Балазури — это Ахохия В. Томашека не только по ее географическим реалиям (названиям гор), но и потому, что это название дожило до XVIII в. — грузинский географ Вахушти широко употреблял именно для горной Осетии понятие «Хохский Кавказ» (48, с. 143–148).

Возможное внедрение значительной группы (хотя численность в 20 тыс. человек кажется преувеличенной) алано-салтовского населения в район, непосредственно прилегающий к Дарьяльскому проходу и располагающий другим стратегическим путем на юг — Мамисонским, вероятно, было вызвано военно-политическими обстоятельствами, связанными с борьбой арабов с хазарами. В начале VIII в. по приглашению хазар крупный массив алан Северного Кавказа был перемещен на северо-западные рубежи каганата и здесь выполнял традиционные для алан функции федератов. В 737 г. арабы часть этого контингента вернули обратно, но сделав мигрантов своими федератами против хазар. Такова возможная политическая подоплека этих событий.

Интересную дополнительную информацию можно получить в связи с этимологией этнонима «буртас». Г. Е. Афанасьев (к нему присоединяется филолог И. Г. Добродомов) разделяет этимологию американского тюрколога О. Притцака: «furt-as» — речные асы (принимается за основу древнеиранское «река» — «фурд», 47, с. 167). Нам представляется более вероятной другая этимология, восходящая к основе «бур», «бор» — осет. желтый; та ким образом, мы имеем этноним, связанный с цветовым признаком: «буртас» — «желтый ас», «желтые асы», где суффикс — т- представляет показатель множественного числа. Название «желтые асы», возможно, должно было отличать их от иных групп алан-асов и объяснялось тем, что среди салтовских алан преобладали блондины.

В этой связи перед исследователем открываются интересные перспективы. В ходе раскопок Архонского катакомбного могильника VII–IX вв. (дата суммарная и еще не уточненная; 16, с. 20), т. е. относящегося к интересующему нас времени, Е. Г. Пчелина, по ее свидетельству, обнаружила захоронение с остатками белокурых волос. И именно в этом горном селении Ар-хон, по словам местного уроженца Т. Т. Худалова, до недавнего времени существовал квартал, населенный «бурсарта» — желтоголовыми блондинами. По свидетельству В. Б. Пфафа, местные жители Куртатинского ущелья рассказывали ему, что очень давно в этих местах жило другое племя осетин по имени Бурдуртас и что оно потом выселилось за Казбек, в направлении к Трусовскому ущелью (49, с. 79). Судя по всему, желтоволосые блондины в средневековой Осетии были популярны: один из трех нартских родов — Бората, известны имена алано-овсских царевен Борены и Бурдухан, явно бывших блондинками (50, с. 132–133; 51, с. 204, прим. 57).

Наше объяснение тем более вероятно потому, что «белые», «светлые» аланы и асы в древнеиранской этнонимике традиционны и известны с поздне-сарматского времени (роксоланы — «светлые аланы», аланское племя рухсас — 24, с. 221; аорсы — «белые», отложилось в названии р. Ворскла — 52, с. 17). Этноним «буртас» мне представляется возможной и поздней калькой этих более ранних сарматских этнонимов.

Приведенные факты, безусловно, гипотетичны, но интересны тем, что они могут свидетельствовать о массовых перемещениях аланского населения с юга на север и с севера на юг в VIII в., что не могло не играть свою роль в динамике демографической картины, тесно связанной с политическими факторами, в данном случае с арабо-хазарскими войнами.

Как видим, течение этнических процессов в Алании послегуннской эпохи было сложным и неоднозначным. Главным направлением, можно полагать, было взаимопроникновение и смешение разных элементов, прежде всего ираноязычных алан и кавказских аборигенов, в результате чего формировалось этническое новообразование с чертами как тех, так и других. Сказанное предполагает длительный период билингвизма (двуязычия), из которого на территории Осетии победителем вышел аланский язык. Оценивая результаты этнического развития на территории Алании, А. В. Гадло делает вывод: «Уровень этнической консолидации в Алании можно характеризовать как уровень, свойственный средневековой народности» (15, с. 201).

Этническая неоднородность дополнялась социально-экономической многоукладностью. Основным производительным районом Алании была плодородная и обильно орошенная реками, обладающая хорошими почвами предгорная равнина. Она была наиболее обжита. Главным занятием населения было экстенсивное пахотное земледелие, основанное на залежно-переложной системе (21, с. 68). В ходе археологических раскопок неоднократно были обнаружены зерна проса, мягкой пшеницы, ячменя. Ведущими зерновыми культурами были просо и пшеница: они встречаются чаще и в больших количествах, чем другие культуры. Найден и сельскохозяйственный инвентарь: лемехи плугов, чересла, сошники, серпы, наконечники мотыги, но особенно обильно по всей Алании представлены орудия переработки — плоские каменные зернотерки, каменные ступки и песты-толкачи, круглые мельничные жернова. На городищах Чечено-Ингушетии, Северной Осетии и Кабардино-Балкарии в огромном количестве встречаются вырытые в земле зерновые ямы, внутри обмазанные глиной (53, с. 198, рис. 3). Просушенное зерно насыпали в яму, закрывали каменной крышкой ее устье, щели замазывали глиной, и зерно надежно «консервировалось» на длительное хранение. Огромное число зерновых ям на городищах и поселениях свидетельствуют о значительном количестве зерна, получаемого в аланских равнинно-предгорных хозяйствах. Видимо, венецианский историк XIII в. Мартин Канале имел основание писать о том, что в числе других народов аланы дали венецианцам хлеб после засухи 1268 г. (54, с. 50).

Земля и развитое земледельческое хозяйство, дававшие не только необходимый, но и прибавочный продукт, в равнинно-предгорных районах Алании стали той материальной основой, на которой развивались феодальные отношения. Это дает возможность считать, что базой становления феодализма в Алании было равнинное Предкавказье, развивавшееся сравнительно высокими темпами. К сожалению, письменные источники не позволяют нам судить о характере и особенностях земельной собственности и земельных отношений в аланском обществе и мы в состоянии обрисовать лишь самую общую и, надо признать, довольно схематичную картину.

Несколько иной представляется основная линия социально-экономического развития в горах. Основой экономики здесь испокон веков было скотоводство, базирующееся на эксплуатации тучных высокогорных пастбищ. Если на равнинах преобладал крупный рогатый скот и лошадь, то в горах доминировал мелкий рогатый скот, и прежде всего овцы В кавказоведческой литературе принято считать, что с глубокой древности скотоводство было отгонным (34, с. 307), когда зимой скот находился на стойловом содержании, а летом отгонялся на альпийские пастбища. Как эта хозяйственная система увязывается с конкретной социальной структурой горских обществ эпохи раннего средневековья — сказать трудно из-за отсутствия документальных данных, но в целом представляется вероятным что классообразование и формирование феодальных отношений в горах шли замедленным темпом, приобретая специфические формы (55, с. 19; 56, с. 120).

Вертикально-зональная неравномерность развития, находящаяся в тесной зависимости от естественно-географических условий, дополнялась некоторой неравномерностью социально-экономического развития западной и восточной частей Алании. Последнее находилось в связи с конкретно-историческими причинами, среди которых прежде всего укажем длительное время функционировавший «Великий шелковый путь», несомненно способствовавший оседанию и накоплению крупных материальных ценностей в руках местной социальной верхушки и ее феодализации, а также то, что Западная Алания не подверглась опустошительным вторжениям арабов и — надо полагать — сохранила в целости свою хозяйственную базу, тогда как Восточная Алания неоднократно испытала вражеские нашествия. Об их разрушительности ярко повествуют письменные источники.

Рис. 45. Природные ресурсы Алании. Кружками отмечены месторождения железа, ромбами — меди, пунктиром — граница тучного чернозема (по С. В. Калеснику)

Наличие упомянутой многоукладности во всех этих хозяйственно-культурных областях Алании не вызывает особых сомнений, элементы вызревающих раннефеодальных отношений повсюду переплетались с очень сильными институтами родового строя (например, общественное собрание «ныхас», в этнографии осетин дожившее почти до современности — 57; 58). Эта картина, вполне обычная для раннефеодальных обществ, дополняется еще господствующим натуральным хозяйством, вооруженным примитивной сельскохозяйственной техникой.

Однако, несмотря на многоукладность, архаичный во многих отношениях общественный быт и доминацию натурального хозяйства, несмотря на слабость экономических связей, мы все же наблюдаем общий подъем хозяйственной жизни Алании, начавшийся в послегуннскую эпоху и активизировавшийся при хазарах. Наряду с пахотным земледелием высокого уровня достигло ремесленное производство, в частности обработка черных и цветных металлов, питавшаяся местными рудными месторождениями. Здесь особо следует отметить аланских кузнецов, персонифицированных в образе волшебного кузнеца нартов Курдалагона (по В. И. Абаеву — «Кузнец аланский Варгон», 59, с. 610). Аланские кузнецы и кузницы функционировали всюду: на множестве городищ и поселений VI–XII вв. обнаружены тяжелые железные шлаки с характерной ноздреватой поверхностью. Они документально свидетельствуют о сыродутном способе выплавки железа (когда в горн нагнетается «сырой» — неподогретый — воздух). Неоднократно были найдены и железные заготовки — крицы весом до 4 кг (60, с. 236). Сыродутный способ был технически несовершенным, около 50 % металла уходило в шлак, но тем не менее железа производилось много: об этом можно судить по большому количеству различных железных изделий, обнаруживаемых при раскопках.

Большим достижением аланских кузнецов, преемственно связанным с предшествующим периодом, было производство стали и стальных предметов, главным образом оружия. Металлографическими анализами установлено, что аланские сабли VIII–XII вв. имели стальные наварные клинки, имевшие структуру мелкоигольчатого мартенсита (61, с. 212–216). Стальные накладки на саблях, наварка твердых стальных лезвий на гибкую железную основу — обычные приемы при производстве аланского оружия; любопытно, что в иранских языках существует специальный термин для подобных стальных частей оружия (в осет. «андон», 62, с. 207), а в осетинском нартском эпосе упоминание стального оружия, испускающего синий цвет, — обычное дело. «Стальнорожденным» называет эпос одного из своих выдающихся героев Батраза.

Анализ продукции аланского кузнечного производства приводит к заключению о весьма широком ассортименте изделий и о профессионализме мастеров. Более того — есть возможность ставить вопрос о специализации и простейшей кооперации кузнечного производства, складывавшихся в крупных производственных центрах городского типа (21, с. 100–101).

Высокого уровня достигла обработка цветных металлов при помощи литья, ковки, чеканки, тиснения и опиравшаяся на богатейшие местные традиции, корнями своими уходящие в недра, кобанской культуры 1 тыс. до н. э. Изделиями из цветных металлов и прежде всего бронзы аланские могильники буквально наводнены. Цветная металлургия базировалась на местных рудных месторождениях, сосредоточенных в горах (63); не исключено, что уже в эту эпоху эксплуатировалось богатое Садонское месторождение (64, с. 81). Освоение передовой технологии (золочение, паяние, зернение, цветные вставки и т. д.) обусловило развитие собственного ювелирного дела, представленного прекрасными произведениями. И здесь мы вправе говорить о профессионализме и специализации мастеров-литейщиков и ювелиров.

Мы не будем останавливаться на прочих отраслях ремесленного производства — гончарном, камнеобрабатывающем, деревообрабатывающем (с применением токарного станка), кожевенном и т. д., ибо их обзор опубликован в нашей книге «Алания в X–XIII вв.».

Отделение ремесла от земледелия, весьма вероятное появление ремесленных мастерских, их ориентация на рынок, специализация и кооперация требовали сосредоточения ремесленного производства в пунктах, расположенных выгодно в географическом и экономическом отношениях и способных к превращению в местные рынки обмена. Мы уже говорили о плотной сети городищ в предгорно-равнинной зоне. Замечено, что наиболее крупные городища, подчас окруженные более мелкими, располагаются на стыке предгорной равнины гор и при выходе из ущелий, т. е. на пересечении путей и в зоне контакта между двумя вертикально-зональными хозяйственными регионами (21, с. 90). Видимо, эти крупные городища играли роль посредников в товарном обмене между горами и равниной, они же были носителями тенденции превращения в раннесредневековые города.

Рис. 46. Аланские города (1 — Нижний Архыз, 2 — Рим-гора, 3 — Нижний Джулат, 4 — Верхний Джулат, 5 — Алхан-Кала) и основные пути (показаны пунктиром) в VI–XII вв.

Проблема возникновения городов в Алании освещена очень слабо, в чем сказывается прежде всего недостаточная археологическая изученность городов. Многое здесь до сих пор остается неясным и спорным, но несколько наиболее крупных городищ, по-видимому, можно считать развивающимися городами. Это — городища Нижне-Архызское, Рим-горское, Нижне-Джулатское. Верхне-Джулатское, Ермоловское, занимающие большие площади при относительно высокой плотности застройки, хорошо укрепленные, стоящие На больших путях и окруженные богатыми могильниками. Безусловно, все они были еще слабо развитыми, но в то же время мы видим в их планировке четко выраженную социальную топографию: цитадель местного феодала, детинец его ближайшего окружения и обширный неукрепленный посад, где жил простой, феодально зависимый люд. Судя по имеющимся археологическим данным, особенно активным рост городских поселений в Алании был в X–XII вв. — почти одновременно с Русью, Византией и Западной Европой (65, с. 99). Сведений о континуитете (непрерывности) городской жизни с более раннего времени у нас нет. Аланские раннефеодальные города в основном вырастали из крупных родовых поселков, и лишь очень значительное по размерам Нижне-Архызское городище X–XII вв. в ущелье р. Большой Зеленчук, бывшее центром Аланской христианской епархии, могло сложиться вокруг религиозно-административного центра.

Рис. 47. План Кызбурунского городища в Кабардино-Балкарии, (по К. Э. Гриневичу)

Аланские города, насколько можно об этом судить в настоящее время по ограниченным археологическим материалам, вплоть до татаро-монгольского нашествия оставались полуаграрными и сохранившими прочные связи с сельским хозяйством. Длительное сохранение этого полуаграрного характера аланских городов-эмбрионов следует связывать с длительным сохранением институтов патриархально-родовых отношений в Алании, хотя в разных местах и в зависимости от конкретно-исторических условий процесс развития городов протекал различно.

Средневековые города представляли крупные населенные пункты, часть жителей которых была связана с ремесленным производством и торговлей. О ремесле уже говорилось; что касается торговли, то, несмотря на отсутствие собственной денежно-монетной системы (возможно, в качестве монеты выступало что-то иное как средство обращения и мерило стоимости? — В. К.), свидетельствующей о неразвитости товарно-денежных отношений, факт широких торговых связей Алании вплоть до XIII–XIV вв. документируется как обширными археологическими материалами, так и рядом письменных источников. Так, византийский писатель Феофан в VIII в., рассказывая о приключениях протоспафария Льва (Исавра) на Кавказе, свидетельствует о том, что аланы соседят с авазгами и поэтому их «купцы то и дело отправляются к ним» (11, с. 82). Интересные данные находим у армянского автора IX в. Шапуха Багратуни, который, характеризуя Аланию и оценивая ее «со стороны», пишет: «Эта страна, полная всяческих благ, есть в ней много полота и великолепных одеяний, благородных коней и стального оружия, накаленного кровью пресмыкающихся, кольчуг и благородных камений» (66, с. 43).

Свидетельство Шапуха Багратуни доносит до нас восприятие Алании глазами современников — армян и, вероятно, цанаров, обитавших в горах южнее Дарьяльского ущелья. Наше внимание привлекает не только описание богатства Алании, но и то обстоятельство, что близкие соседи нередко посещали ее. Надо думать, что торговые интересы стояли при этом не на последнем месте.

Упомянутые Шапухом Багратуни «великолепные одеяния» в Алании действительно существовали: остатки богатых, расшитых золочеными кожаными аппликациями одежд найдены в ходе наших раскопок Змейского ка-такомбного могильника XI–XII вв. в Северной Осетии, но еще более значительные образцы происходят из разграбленного скального могильника «Мощевая Балка» близ п. Курджиново, в верховьях Большой Лабы. Здесь найдены уникальной сохранности комплекты мужской, женской и детской одежды и обуви, обшивавшейся по вороту, полам, рукавам, подолам импортными (преимущественно согдийскими) шелками. Найден и целый шелковый кафтан, украшенный изображениями полиморфных чудовищ-сенмурвов. Пет сомнения в том, что район Мощевой Балки в VII–IX вв. оказался на трассе «Великого шелкового пути», шедшего из Китая через Согд в Византию; благодаря этому пути Западная Алания втянулась в сферу мировой торговли. Более того, в Мощевой Балке осел целый комплекс китайских вещей VIII в., в том числе обрывки танской картины на шелке и листок бумаги с обрывком приходно-расходных записей: «… 100 монет… 10-й месяц, 4-й день… продал». А. А. Иерусалимская предполагает, что в могильнике был захоронен китайский купец (67, с. 14).

Ряд упоминаний аланских купцов содержится в источниках XIII–XIV вв. Так известно, что египетский султан Эльмелик Бейбарс в 1262 г. направил письмо хану Золотой Орды Берке; письмо в Орду отвез аланский (крымский? — В. К.) купец, бывший у султана доверенным лицом (68, с. 55). А. Ю. Якубовский писал: «Образ купца-алана очень знакомый образ XIII в.» (69, с. 68).

Мы не знаем, чем, кроме продуктов земледелия и скотоводства, торговали аланские купцы и что, кроме тканей и драгоценностей, они ввозили в свою страну, не ясно и многое другое (в том числе и национальный состав, ибо среди аланских купцов могли быть и евреи — выходцы из Алании), но само существование этой социальной прослойки в Алании не вызывает особых сомнений.

Итак, при всей ограниченности исходных данных мы можем в общих чертах реконструировать социальную структуру феодальной Алании следующим образом: основу ее населения и главный производящий класс составляло феодально зависимое крестьянство, экономически связанное с натуральным хозяйством, социально — с территориально-родовой общиной и патронимией; вторым производящим классом были выделившиеся из крестьянства ремесленники, достигшие высокой степени профессионализма и начавшие концентрироваться в возникающих городах; развитие производительных сил и рост внутренних и внешних экономических связей приводят к формированию социальной прослойки купцов, действовавших как на внутреннем, так и на внешнем рынках; наконец, на верхушке аланской социальной пирамиды находится феодальная элита, формировавшаяся из старой родоплеменной знати и военных вождей-алдаров (70, с. 23–27) и опиравшаяся на хорошо вооруженные конные дружины профессиональных воинов. Как видим, и мелкое крестьянское хозяйство, и независимое ремесленное производство, по К. Марксу, образующие «базис феодального способа производства» (71, с. 346, прим. 24), здесь налицо.

Господствующая феодальная верхушка была наиболее заметна средневековым авторам, писавшим об Алании и аланах. Наиболее ранние упоминания «царей овсов» (алан. — В. К.) содержатся в хронике грузинского историка XI в. Леонти Мровели (72. с. 30). По принятой исследователями хронологии эти события с участием «царей овсов» относятся к первым векам нашей эры, но реальное существование института царской власти в Алании в это время сомнительно, тем более, что эта власть была феодальной. О последнем говорить не приходится, алано-овсские «цари» первых веков н. э. скорее всего были в действительности крупными племенными вождями, может быть, предводителями объединений аланских племен Северного Кавказа.

Смутные сведения о междоусобицах и борьбе за власть в стране алан находим в армянском агиографическом источнике «Житие Сукиасянцев», упоминающем аланского царя Гигианоса (73. с. 176–179). По мнению армянских исследователей, «Житие Сукиасянцев» относится к V в. и имеет фольклорную основу (73, с. 167), принимать и эти данные как достоверные факты V в. мы не можем, хотя внутренние междоусобицы весьма вероятны.

Рис. 48. Глиняный (вверху) и стеклянный (внизу) сосуды из катакомбного могильника Мартанчу в Чечено-Ингушетии

Источники VI в. называют имя аланского царя Саросия. Менандр связывает с ним два события: появление в 558 г. на Северном Кавказе аваров и их просьбу к Саросию о его посредничестве в переговорах между аварами и византийцами и эпизод, имевший место при возвращении византийского посла Земарха из Западно-Тюркского каганата, когда Саросий предупредил Земарха о засаде персов близ Суании (Сванетии. — В. К.; 74, с. 321, 383). Еще раз Менандр упоминает Саросия — «царя аланов» — в связи с византийско-персидскими войнами: Саросий вместе с армянами выступает на стороне византийцев в битве при Нисевии (572 г.; 74, с. 494). Контекст источника позволяет заключить, что Саросий был вождем западных алан, занимавших верховья Кубани, и придерживался твердой провизантийской политической ориентации. Но подлинный социальный статус Саросия нам не ясен из-за скудности проводимых Менандром сведений: он с одинаковым успехом мог быть и родоплеменным вождем, и феодальным (или скорее полуфеодальным) князем. Последнее для VI в. вполне допустимо.

Не менее социально не ясна фигура «владыки алан» Итакси (Итаксиса в транскрипции Ю. А. Кулаковского; 2, с. 50), фигурирующего в рассказе Феофана о пребывании Льва Исавра на Кавказе (11, с. 83). Совершенно очевидно лишь то, что Итаксис, как и Саросий, был верным союзником Византии, а местом его действий была Верхняя Кубань. Социальный статус Итаксиса нашел противоречивую оценку у исследователей: И. Маркварт рассматривал его как титул, соответствующий понятию «маркграф» — порубежный, пограничный граф (23, с. 168). По интерпретации Ю. А. Кулаковского, «аланы в ту пору (в VIII в. — В. К.) жили под управлением национальных царей и принимали участие в международных отношениях вполне независимо от хазарского каганата» (2, с. 51). Маркграф или царь? По Феофану, Итаксис действительно выступает самостоятельным и независимым от хазар властителем, но это еще не дает права считать его царем в аспекте социальном, а источник именует его неопределенно «владыкой». О версии И. Маркварта говорить еще затруднительнее, ибо «Итаксис» в научной литературе имеет и иную этимологию (осет. «вдовец», 59, с. 539); возможно, это не титул, а прозвище.

Более определенно о появлении института аланских царей, как о верховных сюзеренах и властителях, стоящих на верхней ступени феодальной иерархии, мы можем говорить лишь с X в. К концу IX в. Хазария ослабла, и аланы освободились от хазарской зависимости, восстановив свой политический суверенитет (75. с. 322, 339). Ослабление влияния хазар создавало благоприятные предпосылки для экономического развития Алании — закончились затрагивавшие алан арабо-хазарские войны, прекратились даннические отношения, значительная часть степей к северу от Терека и Кубани на некоторое время перешла в руки алан (15, с. 208, 212; 76, с. 866), что стимулировало скотоводство. Все это положительным образом должно было отразиться как на хозяйстве Алании, так и на ее политической и общественной жизни.

Десятый век стал «золотым веком» в истории Алании, временем ее наибольшего военно-политического могущества, четко зафиксированного в исторических источниках. Разноязычные и не зависящие друг от друга авторы единодушны в своих высказываниях. Так, араб Масуди пишет: «Аланский царь выступает (в походах) с 30 тыс. всадников. Он могуществен, мужествен, очень силен и ведет твердую политику среди царей», добавляя при этом, что «аланы более мощны, чем кашаки» (24, с. 205–206). В еврейско-хазарском Кембриджском анониме признается: «Царство алан сильнее и крепче всех народов, которые (жили) вокруг нас» (77. с. 116). Византийский император Константин VII Багрянородный прямо указывает что хазары боятся алан: если властитель алан будет препятствовать хазарам, «то длительным и глубоким миром пользуются и Херсон, и Климаты, так как хазары, страшась нападения аланов, находят безопасным поход с войском на Херсон»… (17. с. 53). Согласно другому сочинению Константина Багрянородного «Церемонии византийского двора», аланскому властителю посылались грамоты с золотой печатью достоинством в два соли-да, и он именовался «духовным сыном императора». Золотой печати в два со-лида Алания удостаивалась наряду с Русью, Болгарией, Абхазией, а в списке государств Алания занимает почетное место вслед за Арменией и Иверией и выше Абхазии, Хазарии и Руси (78, с. 688).

И достоинство печати, и формула обращения, и место в списке государств не присваивались случайно. Все это в Византийской империи строго регламентировалось, и положение в «табели о рангах» зависело от реального политического значения государства и отводимого ему места в византийской дипломатии. В этой связи не лишне напомнить слова Ю. А. Кулаковского о том, что «властители всех кавказских народов, как то: авазги, иверийцы, албанцы и еще семь других, которые названы у Константина, получают «приказ» от императора, и только властитель Алании трактуется как самостоятельный государь. Отсюда мы вправе сделать заключение, что аланы в X веке представляли значительную политическую силу…» (2. с. 53).

На фоне приведенных выше извлечений из других источников выводы Ю. А. Кулаковского кажутся убедительными. В X в. аланы действительно представляли собой большую политическую силу, с которой были вынуждены считаться соседние народы и государства, в том числе могущественная Византийская империя. Последняя, несомненно, искала в лице алан военных союзников, которые могли бы заменить одряхлевшую Хазарию и прикрыть северо-восточный фланг империи от возможных вторжений и, кроме того, могли бы противостоять самой Хазарии, отношения с которой стали весьма неровными. Прямые указания на этот счет содержатся в приведенном выше отрывке из сочинения Константина Багрянородного: аланы могут закрывать дорогу к хазарским «климатам» и тем самым оказывать давление на хазар.

Одновременно аланы занимали особое место в политических расчетах хазарской дипломатии. Как справедливо отмечал Ю. Д. Бруцкус, «дружба хазар с аланами… составляла главную основу хазарской дипломатии» как в царствование Вениамина, так и в царствование Аарона (79, с. 16).

Рис. 49. Детали аланских сабель XI–XII вв. из Змейского катакомбного могильника (серебро, позолота, чернь)

Столь быстрое возвышение Алании, до конца IX в. незаметной на политических горизонтах, можно объяснить не только освобождением от хазарской зависимости и улучшением экономического положения Алании, но и глубокими внутренними процессами, заметными средневековым авторам лишь с внешней стороны. Это был тот этап классообразования и становления феодального общества, когда тенденция развития по пути централизации оказывается основной, а на основе этой тенденции складывается государственность реннефеодального типа с институтом царской власти во главе. Могущественные аланские цари, проводящие «твердую политику среди царей», располагающие организованным (по А. В. Гадло, даже регулярным; 28, с. 278) войском в 30 тыс. всадников (к этому надо добавить и пешее ополчение. — В. К.), играющие заметную роль в международной политической жизни, не могли исторически появиться ни раньше, ни позже. Они должны были появиться в условиях внутренней политической и этнической консолидации, упрочения внутриэкономических связей и федеративного объединения всех земель Алании в условиях постоянной внешней опасности. Предпосылки этих, несомненно, прогрессивных процессов были заложены в предшествующий период — во второй половине I тыс., когда на территории центрального Предкавказья сложился сильный союз аланских племен, переживавший переходное состояние от строя «военной демократии» к феодализму.

В письменных источниках нет прямых указаний на существование ранней государственности у алан, но этот вывод вытекает из всего вышесказанного (во всяком случае ничто этому выводу не противоречит). Интересные дополнительные сведения об аланских царях сообщает авторитетный Масуди: «Затем следует царство Алан (Ал-Лан), царь которого называется К. рк. ндадж, что является общим именем для всех их царей, подобно тому как Филаншах — имя всех царей Сарира. Столица Алана называется Магас, что означает «Муха». Помимо этого города царь владеет замками и местами отдохновения и (время от времени) переезжает туда на жительство» (24, с. 204). Как видим, аланский царь носит наследственный (общий для всех царей) титул керкундедж — вероятно, хазарского происхождения (24, прим. 73) — имеет свою столицу Магас и владеет загородными резиденциями— замками и «местами отдохновения». Нет никакого сомнения в том, что перед нами — крупнейший аланский феодал.

Одновременно с Масуди другой арабоязычный автор X в. Ибн-Русте свидетельствует, что «царь аланов называется Б. гайр, каковое (имя) прилагается к каждому из царей» (24. с. 221), т. е. и в этом случае речь идет о постоянном, наследственном титуле, как одной из инсигний царской власти. И. Маркварт и В. Ф. Минорский убедительно исправляют Б. гайр на Багатар (23, с. 168; 24. с. 221) (в значении «богатырь»), что зафиксировано также в грузинской хронике «Картлис Цховреба» в форме Ос-Багатар (80, с. 20; «Осетинский богатырь»). Каково было соотношение этих двух одновременно существовавших титулов — неясно. В этой связи напомним указание Ибн-Русте о том, что «аланы состоят из четырех племен, но почет и царство принадлежат у них племени, называемому Д. хсас (что В. Ф. Минорский исправляет на Рухс-Ас — «светлые аланы» (24, с. 221). Не исключено, что одновременное существование двух разных царских титулов объясняется этой племенной раздробленностью алан: вожди одних племен могли именоваться титулом «керкундедж», вожди других — титулом «багатар», а источники Масуди и Ибн-Русте были различными. Но при таком объяснении Ибн-Русте не оставляет места для сомнений в том, что в его время в Алании происходила политическая централизация, ибо «почет и царство» (т. е. власть — В. К.) принадлежат племени Д. хсас во главе с его царем Багатаром.

Что представляла собой столица Алании город Магас и где она находилась, неизвестно. Этимология названия аланской столицы окончательно не выяснена: по Н. А. Караулову, это «благочестие», по В. Ф. Минорскому, «Муха» — с чем справедливо не согласился А. П. Новосельцев, пишущий, что объяснение В. Ф. Минорского сомнительно «прежде всего потому, что невозможно объяснить, почему город в Центральном Кавказе носит столь странное, да еще персидское название» (81, с. 133). Сам А. П. Новосельцев предлагает в качестве гипотезы иную, и надо признать, интересную интерпретацию: название аланской столицы происходит либо от венгерского «магаш» — «высокий», либо от скифо-аланского «маз(а)» — «большой», «высокий». Наиболее убедительной нам представляется последняя этимология. Наконец отметим, что И. Маркварт попытался название города Магас (вар. Маас) связать с названием главного аланского племени Д. хсас (по Ибн-Русте), так как в обоих случаях мы имеем этнический формант «ас» (23, с. 167). Мысль И. Маркварта заслуживает внимания хотя бы потому, что главный город Алании должен был скорее всего находиться на территории главного и политически доминирующего аланского племени, из среды которого происходил и сам царь алан. Таким племенем было племя Рухс-ас (по конъектуре В. Ф. Минорского).

Местоположение аланской столицы сколько-нибудь надежно не установлено, и любая из выдвинутых версий не обставлена достаточными аргументами, в том числе и версия Н. А. Караулова и В. Ф. Минорского о локализации города Магас в плоскостной части Чечено-Ингушетии или в районе г. Владикавказа (82, с. 73, прим. 101; 24, с. 145). Здесь предстоит, дальнейшая исследовательская работа.

Одним из наиболее крупных аланских царей был Дургулель «Великий», сведения о котором сохранились в «Картлис Цховреба». Дургулель имел широкие династические связи, характеризующие его политическое значение в международных делах XI в.: сестра Дургулеля Борена была замужем за грузинским царем Багратом IV (80, с. 32), а византийский император Михаил Дука был женат на дочери Баграта IV и Борены — Марии, которую Зонара называет Марией из алан, Анна Комнина — Марией Аланской (82, с. 119). Как видим, Мария Аланская была племянницей Дургулеля. Восторженное описание красоты Марии приводит Анна Комнина, заключающая: «Ни Апеллес, ни Фидий, ни какой-либо другой скульптор никогда не создавали подобных статуй». Не скупится на комплименты и Михаил; Пселл: «Не стану воздавать царице хвалу за ее род, богатством и древностью превосходящий любой царский, хватит с нее нрава несравненного и красоты неподражаемой» (83, с. 192). Вторично Мария Аланская вышла замуж за императора Никифора III Вотаниата (1078–1081 гг.; 84, с. 290). Благодаря этим бракам Дургулель вступил в родственные отношения с правящими домами Грузии и Византии — наиболее значительных христианских государств, лежащих недалеко от Алании, принявшей христианство в начале X в. Эти отношения отразились в ряде совместных военных выступлений, о которых мы упоминали выше в главе IX.

Во время правления Баграта IV (1027–1072 гг.), а именно в 1062 и 1065 гг., аланы дважды через Дарьяльский проход вторглись в Арран и опустошили его, «захватив много исламских земель» (24, с. 75, 145). Согласно «Картлис Цховреба», в ходе борьбы с мусульманским эмиром Падлоном Баграт IV призвал царя овсов Дургулеля с сорока тысячами овсов и «под водительством сына своего Георгия куропалата опустошил Гандзу, полонил и захватил добычи несметно…». Затем по приглашению Баграта IV «царь овсов с радостью отправился со всеми своими главарями и, пройдя дорогу Абхазскую, пришел в Кутатиси». Отсюда овсские гости прибыли в Картли, где у Надарбазеви (недалеко от Гори — В. К.) их ждал Баграт IV. «Собрались совместно в Казуне. И была радость и раздавались громогласные и высокие звуки литавр и труб. И прибывали совместно дней двенадцать в покое и радости всеобщей. Но по причине зимы заторопились (овсы) и одарил (Баграт) царя овсов и всех его вельмож дарами. Проводили их и те удалились радостные» (86, с. 76).

Роскошный феодально-рыцарский пир, типичный для аристократического быта той эпохи, несомненно, знаменовал успешные военные акции алан и грузин 1062–1065 гг. против соседнего мусульманского Аррана. Оценивая внутреннее положение Алании в свете изложенных фактов, мы должны обратить внимание на то, что Дургулель одинаково свободно пользуется как Дарьяльским проходом, так и перевалами в районе верховьев Кубани, ибо в Кутаис он прибывает через Абхазию (87, с. 81). В этом можно видеть косвенное свидетельство известной политической монолитности Алании во второй половине XI в. и наличия в ней института сильной царской власти. Для нас интересно и то, что царь Дургулель прибыл в Грузию в окружении «всех вельмож». Это крайне скупое свидетельство «Картлис Цховреба» приоткрывает завесу, скрывающую от нас детали социальной структуры аланского общества X–XI вв., и мы со всей очевидностью видим его яркий феодальный облик. Не менее активное участие Дургулель принимал и в византийских делах. Уже в 1071 г., когда Михаил VII Дука вступил на престол и женился на красавице Марии Аланской, аланы появляются в составе византийской армии и участвуют в сражении с сельджукским султаном Алп-Арсланом при Манцикерте (84, с. 286). В правление императора Михаила VII Дуки (1071–1078 гг.) произошло крупное антиправительственное восстание во главе с франком Урзелием. В связи с этим Никифор Вриенний сообщает, что император послал Никифора Палеолога к «правителю Алании» за помощью. Никифор Палеолог привел из Алании 6 тыс. воинов, но платить было нечем, и почти все аланы ушли (88, с. 78). Вриенний не называет имени аланского правителя, но хронология событий свидетельствует, что это мог быть Дургулель.

Дургулель Великий — наиболее заметная фигура на политическом горизонте Алании XI в., но она не могла вырасти без предшествующей традиции. Узы связей между феодальными классами Алании, Грузии и Византии мы наблюдаем и в период до правления Дургулеля. Выше говорилось об алан-ских «царях» Саросии и Итаксисе, бывших верными союзниками византийцев. К ним следует добавить мало известную в литературе фигуру Константина Аланского. Хронологически он непосредственно предшествует Дургулелю (первая половина — середина XI в), невероятно, его деятельность протекала не в Алании, а в Византии. Известия о Константине Аланском очень скупы. Мы знаем лишь, что, по данным византийского писателя Кедрина, при императоре Константине IX Мономахе (1042–1055 гг.) некоему Константину Аланскому был пожалован чин магистра (89, с. 153) и что отряд Константина Аланского в составе объединенного армяно-византийского войска в 1045 г. участвовал в походе на Двин (90. с. 170). В. Г. Васильевский пишет о Константине Аланском как вассале Византии (91. с. 266), а это, как и близкие контакты с византийским правительством, дает нам повод подумать о возможной родственной связи Константина Аланского с еще одной юной и привлекательной аланкой, находившейся в 40-50-х годах XI в. в Константинополе в качестве заложницы. Имя ее неизвестно. После смерти императрицы Зои Константин IX Мономах приблизил аланку к себе и сделал ее своей фавориткой, удостоив высокого звания севасты. Как рассказывает Михаил Пселл, он «определил ей царскую стражу, распахнул настежь двери ее желаний и излил на нее текущие золотые реки, потоки изобилия и целые моря роскоши». Многое «отправилось к варварам, и впервые тогда аланская земля наводнилась богатствами из нашего Рима, ибо один за другим непрерывно приходили и уходили груженые суда, увозя ценности, коими издавна вызывало к себе зависть Ромейское царство…, дважды, а то и трижды в год, когда к юной севасте приезжали из Алании слуги ее отца, самодержец публично показывал им ее, провозглашал ее своей супругой, именовал царицей» (83, с. 116–117).

После смерти Константина IX Мономаха фортуна отвернулась от аланской фаворитки — она вновь стала обычной заложницей. Но нас в данном случае интересует иное: Константин Аланский — вассал Византии (чего нельзя сказать о Дургулеле. — В. К.), как вассал он должен был давать заложников в Константинополь, и неизвестная по имени аланская заложница могла быть его дочерью или близкой родственницей, о чем свидетельствуют весьма частые визиты наезжавших из Алании «слуг ее отца».

Интересно свидетельство Пселла о вывозе массы товаров византийского производства в Аланию при Константине Мономахе. «Аланская земля наводнилась и тогда богатствами», среди которых видное место должны были занимать прекрасные византийские ткани, образцы которых открыты нами в известном катакомбном могильнике XI–XII вв. у станицы Змейской Северо-Осетинской ССР. Фрагементы аналогичных тканей обнаружены также в катакомбном могильнике X–XII вв. Рим-горы близ Кисловодска. Много тканей шелковых, некогда красного цвета и обильно украшенных аппликациями из золоченой кожи; кожа расшивалась волоченым золотом в виде тонкой нити (92, с. 53). Это византийские импорты, попавшие в аланские катакомбы в XI в. — возможно, на фоне тех оживившихся экономических связей, о которых пишет Михаил Пселл.

В том же X в. в византийских источниках появляется титул эксусиократор, прилагаемый к царям Алании. Впервые он употреблен Константаном VII Багрянородным в «Об управлении Империей» (17. с. 51, 53) и в «Церемониях византийского двора» (78, с. 688). Буквальный перевод с греческого — «обладатель власти». Как отмечает Г. Г. Литаврин, титул эксусиократор был одним из византийских наименований правителя иноземного народа, а «сходный термин эксусиаст употреблялся применительно как к могущественным Фатимидам, так и к аланам и авазгам — вассалам Византии» (17, с. 332, прим. 2). Касаясь данного вопроса, К. Н. Юзбашян пишет: «И архонт архонтов Великой Армении, и эксусиократор Алании были духовными сыновьями византийского императора, но различия в титулатуре другой системы обусловливали разницу в их положении также и в правовом аспекте» (90, с. 90). Если это так, положение аланского царя было особым и потребовало употребления термина, который, по любезному разъяснению С. Н. Малахова, прилагался только к правителю Алании. В чем состояло это особое положение царей Алании? Исходя из посылки А. П. Каждана о том, что экскуссия — пожалование податных привилегий (93, с. 83), я посчитал, что царь Алании приравнивался по своей юрисдикции к императорам Византии (87, с. 79). Сейчас это недоразумение, основанное на фонетическом сходстве понятий «эксусиаст» и «экскуссия», следует устранить: ни один иноземный правитель, в том числе и Алании, не мог быть приравнен к императору, тем более, что последний для всех окрестных властителей признавался «духовным отцом». Истинное значение особого статуса аланских царей X–XII вв. как эксусиократоров для нас пока остается неясным; можно лишь предположить, что оно было связано с военно-политическим потенциалом и стратегическим положением Алании, ее политической независимостью и суверенитетом ее царей. В этом смысле не вызывает удивления применение византийского термина «василисса» к Ирине Аланской, о чем М. В. Бибиков пишет: «Речь идет о самостоятельном государстве, равноправном с Империей ромеев: византийскому василевсу (императору. — В. К.) соответствует аланская василисса» (94, с. 143).

Рис. 50. Печать Гавриила, эксусиократора Алании (по Г. Шлюмберже)

Появившись в первой половине X в., титул эксусиократор был в употреблении до XII в. В 1884 г. известный французский византинист Г. Шлюмберже опубликовал приобретенную им в Константинополе византийскую печать с изображением Богоматери и надписью, содержащей титул «Гавриил эксусиократор Алании» (95, с. 430). Г. Шлюмберже указывает, что впервые на византийской печати обнаружен этот титул и «имя княжества Алании, расположенного на северном склоне Кавказа». Эксусиократор Алании и Абазгии, по Г. Шлюмберже, «были в своих странах подлинными суверенами, которых с Византией связывали только отдаленные вассальные связи». Интересны дальнейшие соображения Г. Шлюмберже: «Титул эксусиократор, который наделен императорской властью и величием, как представляется, специально был предназначен для князя Алании», Наряду с именем ранее нам не известного правителя Алании Гавриила, Г. Шлюмберже называет имя другого алана — эксусиократора Росмика, упоминаемого Анной Комниной (82, с. 353, с. 600, прим. 1333). Время печати Гавриила, по Г. Шлюмберже, — X в. (95, с. 431), т. е. время Константина VII Багрянородного. Эксусиократор Алании Росмик жил в конце XI — начале XII в. и, вероятно, (если он не пребывал постоянно в Византии) сменил Дургулеля, который также, наверное, имел титул эксусиократора. После Росмика титул эксусиократора больше не встречается, что можно поставить в связь с определенным ослаблением Алании, наступившем в XII в. по причине начавшейся феодальной раздробленности.

Введение византийской дипломатией специального титула эксусиократора для аланских царей свидетельствует о том, что в X–XII вв. Алания действительно представляла сильное государственное объединение, наделенное авторитетной центральной властью. У нас есть основания считать, что в X–XI вв. эта власть аланских царей распространялась на всю территорию Алании от ее западных границ до восточных (87, с. 79). В то же время можно полагать, что в это время в Алании существовали две властвующие династии, одна из которых (политически более влиятельная) возглавляла Верхнекубанскую Аланию, другая локализуется в восточной части Алании — Ирхане (96, с. 123; 87, с. 77–80). В целом X–XI вв. представляются нам периодом подъема Алании, обусловленного как фактическим освобождением от хазарской зависимости, так и активным процессом феодализации, на данном этапе сопровождавшимся усилением хозяйственных, этнических и политических связей, преобладанием тенденции централизации и оформлением раннесредневековой государственности с выраженным институтом царской власти во главе.

Конечно, нет никакой необходимости идеализировать этот «золотой век» истории Алании и впадать в преувеличения: Аланская государственность была неразвитой, типичной для многих раннефеодальных обществ, когда элементы догосударственной системы управления (старая родоплеменная знать, народное собрание, адаты и т. д.) переплетались с элементами государства. Это было племенное объединение с чертами государственности. Отсутствие разветвленного государственного аппарата, вероятно, и регулярного войска (при наличии феодальных дружин), своей монетной системы, общегосударственной письменности свидетельствует о «варварском» характере этого непрочного политического образования. Многоукладность, экономическая и этноплеменная пестрота не были преодолены и в период наибольшего подъема Алании, а дальнейшее углубление феодализационного процесса постепенно усиливало крупных феодалов на местах и форсировало тенденции партикуляризма и децентрализации.

В следующем — XII столетии — мы наблюдаем уже иную картину. А. П. Новосельцев правильно отметил, что если источники XI в. говорят об аланском царстве наряду с Сариром, как крупнейшем объединении на Северном Кавказе, то в XII в. положение изменилось, что было связано «как с какими-то изменениями внутри аланского общества, так и с усилением Грузии и экспансией кипчаков (половцев) из Подонья на Северный Кавказ». Очевидно, с ослаблением Алании и потерей части восточных областей, отторгнутых кипчаками, можно связать и сообщение Йакута (первая треть XIII в.) о том, что у алан нет известного большого города (81, с. 134). Царей XII в. мы знаем только по «Картлис Цховреба», но они уже не выглядят так внушительно, как Дургулель. Существенно, что уже в начале XII в. грузинская хроника говорит о «царях» Осетии (Алании) во множественном числе. Царь Грузии Давид III Строитель (1089–1125 гг.), занятый борьбой с сельджуками и нуждавшийся в военной помощи, обращается за ней к кипчакам, к концу XI — началу XII в. наводнившим степи Предкавказья. Весьма в этой связи характерно, что Давид III не обращается за помощью к аланам, хотя в войне 1111 г. с — султаном Ганджи Меликом на стороне Давида, по свидетельству Маттеоса Урхаеци, выступало 500 аланских воинов (тогда как кипчаков 15 тысяч!) (97, с. 54). Однако аланы были еще сильны, ибо кипчаки боятся сами идти через аланские земли в Грузию. «По этой причине сам царь Давид отправился в Осетию, взяв с собой главного секретаря Георгия Чкондидели, человека весьма, опытного и мудрого. Когда царь прибыл в Осетию, то все цари овсов и все «мтавары» их предстали перед ним». Овсы и кипчаки отдали друг другу заложников, «утвердили между собой мир и любовь», царь Давид «открыл крепости Дариальские и все врата Овсетии и Кавказа» и перевел в Грузию 40 тыс. воинов вместе с их семьями (80, с. 36).

Ориентация Грузии на новую политическую силу — кипчаков — сказалась и в браке Давида III с дочерью половецкого хана Шарукана Гурандухт (80, с. 35). Изменение политической ориентации грузинского двора в пользу кипчаков можно расценивать как ослабление Алании после смерти Дургулеля (видимо, в 80-х годах XI в.), а указание «Картлис Цховреба» на «царей овсов» надо понимать как первые признаки начинающейся феодальной раздробленности и политического распада недавно единой и сильной Алании. Отметим, что описанные выше события, относящиеся к переселению кипчаков в Грузию, датируются 1118 г. (98, с. 194).

Ко второй половине XI в. относится сообщение «Картлис Цховреба» о браке грузинского царя Георгия III (1156–1184 гг.) и Бурдухан — дочери «овсского царя Худдана». Этот брак свидетельствует о еще продолжавшемся интересе Грузии к союзу с аланами и о сохранении ими значительного влияния, несмотря на только что отмеченные обстоятельства. По словам грузинской хроники, Бурдухан «превосходила всех женщин своей добротой, мудростью, разумом, красотой и миловидностью; подобную ей невесту Грузия никогда еще не видывала… От нее только и могла родиться такая женщина, как Тамара…» — будущая царица Грузии. Отношения между Георгием III и Худданом были настолько близкими, что, согласно той же «Картлис Цховреба», Георгий III по временам приезжал в страну алан (редкое для грузинских хроник употребление «аланы», а не «овсы». — В. К.) на охоту (80, с. 38).

Еще при жизни (в 1178 г.) Георгий III возвел на престол свою единственную дочь Тамару — полуаланку по крови, ставшую легендарной исторической личностью. Во время Тамары (ум. в 1213 г.) грузинское царство добилось военно-политических успехов, широко раздвинув свои границы и включив в сферу своего влияния Трапезундскую империю и северокавказских горцев. В 1185 г. Тамара вышла замуж за сына русского князя Андрея Боголюбского Юрия (в Грузии названного Георгием), но через два года с ним разошлась и в 1189 г. вышла замуж вторично — за «сына царя овсов» Давида Сослана, происходившего из осетинского ответвления грузинского царского рода Багратиони. Давид Сослан воспитывался при грузинском дворе бездетной «вдовой овсского князя» — теткой Тамары Русудан. Летопись рисует весьма привлекательный образ Давида Сослана: «Давид был юноша красивый, хорошо сложенный, широкоплечий, имел лицо красивое и умеренное телосложение; по своему происхождению он вполне был достоин быть царем; он был хорошо воспитан и выдержан, был проворен и силен и превосходил всех своей отвагой и умением стрелять из лука, верховой ездой и гарцованием, ученостью и добротой» (80, с. 38–39).

Будучи мужем и соправителем Тамары, Давид Сослан принимал активное участие в государственных делах и руководил многими военными операциями, принесшими славу грузинскому оружию. При его личном участии было подавлено крупное восстание феодалов в 1191 г. во главе с первым мужем Тамары Юрием, в 1195 г. в битве при Шамхоре были разгромлены войска сельджукских султанов во главе с Абубекиром, в 1204 г. взята турецкая крепость Каре, в 1205 г. в Басианском сражении разбиты войска западно-турецких правителей во главе с султаном Рукн ад-Дином. «Шамхорская и Басианская битвы во многом способствовали превращению Грузии в одно из могущественных государств Ближнего Востока», — пишет по этому поводу Ю. С. Гаглойти (99, с. 120–121).

Как видим, феодально-династические связи между Аланией и Грузией в конце XII — начале XIII в. были активными и плодотворными, содействовавшими высшему военно-политическому и культурному подъему грузинского государства эпохи Шота Руставели. В истории дружественных алано-осетино-грузинских отношений эти годы — одни из самых ярких.

Однако процесс политической децентрализации внутри Алании продолжался независимо от успехов представителей алано-овсских феодальных кругов в Грузии. Определенные указания на это содержатся в поэтическом «Диване» Хакани, говорящем о нападении дербентских войск на Ширван в 1173 г. В составе дербентских войск были аланы, русы и хазары (24, с. 186). Необходимо учесть, что в это время Ширван установил тесные брачные связи с Грузией и пользовался поддержкой грузинского царя Георгия III, женатого на дочери аланского царя Худдана Бурдухан. В свете этих фактов трудно допустить, что Худдан инспирировал нападение своих подчиненных на союзников и друзей зятя — Георгия III. Скорее здесь следует видеть сепаратное выступление одного из феодальных князей Восточной Алании, соседившей с Дагестаном. То, что вряд ли было возможным еще сто лет назад при Дургулеле, стало возможным при Худдане.

В первой половине XIII в. феодальная раздробленность Алании стала настолько типичным явлением, что, прямо или косвенно, фиксировалась современниками. Наиболее ярко этот «удельный период» описал лично побывавший в Алании в 1236 г. доминиканский монах — венгр Юлиан. Как свидетельствует Юлиан, в Алании «сколько селений, столько и вождей, и ни один из них не имеет подчиненного отношения к другому. Там постоянно идет война вождя против вождя, села против села. Во время пахоты все люди одного селения при оружии вместе идут на поле, вместе также и жнут и так делают по всему пространству той земли; и если есть у них какая-либо надобность вне селения, добыча ли леса и другая работа, то они равным образом идут все при оружии… у них человекоубийство не считается ни за что» (100, с. 78–79). О том же почти одновременно с Юлианом пишет аланский епископ Феодор: «… Отличия моих пасомых — убийства прежде всего и прочие виды смертей» (101, с. 27).

Политический распад недостаточно прочного государственного объединения, усиление феодалов на местах привели к тому, что центральная власть в стране стала фикцией, ослабли и без того непрочные экономические связи между различными районами Алании, оказался разрушенным наметившийся прогрессивный процесс этнической консолидации племен и сложения аланской феодальной народности. Страна была раздираема междоусобицами, помноженными на пережитки патриархально-родовых отношений. Источники XIII в. аланских царей уже не знают. Ко времени татаро-монгольского нашествия Алания распалась на ряд более или менее крупных феодальных владений, враждующих между собой. Все это, вызванное далеко зашедшей феодализацией, облегчило татаро-монголам завоевание Алании и обусловило ее катастрофу, о чем мы будем говорить дальше.

Литература

1. Прокопий из Кесарии. Война с готами. Перев. С. П. Кондратьева. М., 1950.

2. КулаковскийЮ. А. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899.

3. Таглойти Ю. С. Аланы и вопросы этногенеза осетин. Тбилиси, 1966.

4. Артамонов М. И. История хазар. Л, 1962.

5. Пигулевская Н. В. Сирийские источники по истории народов СССР. М. -Л, 1941.

6. Прокопий Кесарийский. История войн римлян с персами. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1880.

7. Инал-Ипа Ш. Д. Вопросы этнокультурной истории абхазов. Сухуми. «Алашара», 1976.

8. Анбачадзе 3. В. Из истории средневековой Абхазии (VI–XVII вв.). Сухуми, 1959.

9. Избранные отрывки из «Истории» Агафия Миринейского. Перев. М. В. Левченко. ВВ, т. III, 1950.

10. Византийские историки. Перев. С. Дестуниса. — Спб., 1860.

11. Зетейшвили С. Г. Сведения об аланах в «Хронографии» Феофана. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М, 1976.

12. Hudud al-Alam. Translated and explained by V. Minorski. London, 1937.

13. Из нового списка географии, приписываемой Моисею Хоренскому. Перев. К. Патканова. ЖМНП. 1883. март.

14. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. III, M, 1887.

15. Гадло А. В. Этническая история Северного Кавказа IV–X вв. Изд. ЛГУ, 1979.

16. Кузнецов В. А. Аланские племена Северного Кавказа. МИА СССР № 106. М. 1962.

17. Багрянородный Константин. Об управлении Империей. М, «Наука», 1989.

18. Каминская И. В., Каминский В. Н. Исследования Первомайского городища в долине реки Большой Лабы. В кн.: XIV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). Орджоникидзе, 1986.

19. Алексеева Е. П. О чем рассказывают археологические памятники Карачаево-Черкесии. Черкесск, 1960.

20. Минаева Т. М. К истории алан Верхнего Прикубанья по археологическим данным. Ставрополь, 1971.

21. Кузнецов В. А. Алания в X–XIII вв. Орджоникидзе, «Ир», 1971. 22. Нарты. Эпос осетинского народа. М., 1957.

23. Marqart J. Osteuropaische und ostasiatische Streifzuge. Leipzig, 1903.

24. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI веков. М, 1963.

25. Ferrand J. Ze Tufhat al-albab de Abu Hamid al-Andalusi al-Jarnati. JA, CCVII, Paris, 1925.

26. Мамаев X. M. Новые аланские могильники в плоскостной и предгорной Чечено-Ингушетии. В кн.: Тезисы докладов IV Крупновских чтений по археологии Кавказа. Орджоникидзе, 1974.

27. Шихсаидов А. Р. Книга ат-Табари «История посланников и царей» о народах Северного Кавказа. В кн.: Памятники истории и литературы Востока. М., 1986.

28. Гадло А. В. Северный Кавказ в IV–X веках (проблемы этнической истории). Л., 1984 (рукопись докт. дис).

29. Кузнецов В. А. Дургулель Великий и Нижний Архыз. В кн.: Методика исследования и интерпретация археологических материалов Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1988.

30. Кузнецов В. А. Некоторые вопросы этногенеза осетин по данным средневековой археологии. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967.

31. Кузнецов В. А. Аланская культура Центрального Кавказа и ее локальные варианты в V–XIII вв. СА. 1973. 2.

32. Абрамова М. П. К вопросу об аланской культуре Северного Кавказа. СА. 1978, 1.

33. Плетнева С. А. От кочевий к городам. М., 1967.

34. Крупное Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960.

35. Бейлис В. М. Народы Восточной Европы в кратком описании Мутаххара ал-Макдиси (X в.) В кн.: Восточные источники по истории народов Юго-Восточной и Центральной Европы, II, М., 1969.

36. Абрамова М. П. Исследование Нижне-Джулатского могильника в 1967 г. КСИА. вып. 124, 1970.

37. Алексеев В. П. Происхождение народов Кавказа. М, «Наука», 1974.

38. Алексеев В. П., Беслекоева К. X. Краниологическая характеристика средневекового населения Осетии. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 114, 1963.

39. Ибн-Хаукаль. Из книги путей и царств. Перев. Н. А. Караулова. СМОМПК. вып. XXXVIII, Тифлис, 1908.

40. Кузнецов В. А. Путешествие в древний Иристон. М. «Искусство», 1974.

41. Виноградов В. В., Чокаев К. 3. Древние свидетельства о названиях и размещении нахских племен. В кн.: Археолого-этнографический сборник. Грозный, 1966.

42. Абаев В. И. Этноним «хазар» в языках Кавказа. ИСОНИИ, т. XXVII. Языкознание. Орджоникидзе, 1968.

43. Кузнецов В. А. Алания и Византия. В кн.: Археология и традиционная этнография Северной Осетии. Орджоникидзе, 1985.

44. Баладзори. Книга завоевания стран. Перев. П. К. Жузе. Баку, 1927.

44-а. Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. Спб., 1870.

45. Афанасьев Г. Е. Этническая территория буртасов во второй половине VIII — начале X в. СЭ. 1984. 4.

46. Афанасьев Г. Е. Исчезнувшие народы. Буртасы. «Природа», 1985. 2.

47. Афанасьев Г. Е. Население лесостепной зоны бассейна Среднего Дона в VIII–X вв. (аланский вариант салтово-маяцкой культуры). Археологические открытия на новостройках, вып. 2, М., «Наука», 1987.

48. Вахушти. География Грузии. Перев. М. Г. Джанашвили. ЗКОИРГО. кн. XXIV, вып. 5. Тифлис, 1904.

49. Пфаф В. Б. Материалы для истории осетин. ССКГ. вып. V. Тифлис, 1871.

50. Андрон икашвили М. К. Очерки по ирано-грузинским языковым взаимоотношениям, I. Тбилиси, 1966.

51. Цулая Г. В. Отрок Шарукан-Атрака Шараганисдзе. КЭС, VIII. М., «Наука», 1984.

52. Добродомов И. Г. Из аланских следов в топонимике Европейской части СССР. В кн.: Имя — этнос — история. М, 1989.

53. Чеченов И. М. Раскопки городища Нижний Джулат в 1966 году. УЗКБНИИ, т. XXV, Нальчик, 1967.

54. Венецианская хроника Мартина Канале с основания города до 1275 года. Перев. Е. С. Зевакина. Архив СОНИИИФЭ. фонд 4, дело № 2.

55. Робакидзе А. И. Некоторые черты горского феодализма на Кавказе, СЭ, 1978, 2.

56. Гутнов Ф. X. К вопросу об общественном строе Алагирского общества (XIV–XVIII вв.). В кн.: Археология и традиционная этнография Северной Осетии. Орджоникидзе 1985.

57. Чиковани Г. Д. Из общественного строя осетин-ныхас. Автореферат канд. дис. Тбилиси, 1973.

58. Чочиев А. Р. Пережитки военно-демократического уклада в общественном быту осетин в прошлом. Автореферат канд. дис. Тбилиси, 1979.

59. Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка, т. I. М. — Л., 1958.

60. Археологические исследования в РСФСР 1934–1936 гг. М. — Л., 1941.

61. Кузнецов В. А. К вопросу о производстве стали в Алании. В кн.: Кавказ и Восточная Европа в древности. М., «Наука», 1973.

62. Абаев В. И. Об иранских названиях стали. В кн.: Иранский сборник. К семидесятилетию проф. И. И. Зарубина. М., 1963.

63. Иессен А. А. К вопросу о древнейшей металлургии меди на Кавказе. ИГАИМК, вып. 120. 1935.

64. Щастливцев С. Садонский рудник. ССК, т. II. Тифлис, 1872.

65. Ястребицкая А. Л. Западноевропейский город в средние века. ВИ. 1978, 4.

66. Армянские источники об аланах, сост. Р. А. Габриелян. Вып. II. Ереван, 1985.

67. Иерусалимская А. А. «Великий шелковый путь» и Северный Кавказ. Л., 1972.

68. Тизенгаузен В. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. т. I. Спб., 1884.

69. Якубовский А. Рассказ Ибн ал-Виби о походе малоазиатских турок на Судак, половцев и русских в начале XIII в. ВВ. т. XXV, 1928.

70. Абаев В. И. Осетинский социальный термин алдар. ИСОНИИ, т. XXVII, языкознание. Орджоникидзе, 1968.

71. Маркс К., Энгельс Ф., соч., т. 23.

72. Мровели Леонти. Жизнь картлийских царей. Перев. Г. В. Цулая. М., «Наука», 1979.

73. Памятники армянской агиографии, вып. 1. Перев. К. С. Тер-Давтян. Ереван, 1973.

74. Менандр Византиец. Продолжение истории Агафиевой. Византийские историки. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1860.

75. Иловайский Д. Разыскания о начале Руси. М., 1882.

76. Вартольд В. В. Аланы. Соч., т. II, ч. I. M., 1963.

77. Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л, 1932.

78. Constantine Porphyrogehitus. De cerimoniis aulae Byzantinae. Bonnae, II, 1829.

79. Вруцкус Ю. Д. Письмо хазарского еврея от X века. Берлин, 1924.

80. Джанашвили М. Г. Известия грузинских летописей и историков о Северном Кавказе и России. СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897.

81. Новосельцев А. П. К истории аланских городов. МАДИСО, т. II, Орджоникидзе, 1969.

82. Комнина Анна. Алексиада. Перев. Я. Н. Любарского. М., «Наука», 1965.

83. Пселл Михаил. Хронография. Перев. Я. Н. Любарского. М., «Наука», 1978.

84. История Византии, т. 2. М., «Наука», 1967.

85. Minorsky V. Studies in Caucasian history. Camdridge Oriental series, № 6, London, 1953.

86. Летопись Картли. Перев. Г. В. Цулая. Тбилиси, «Мецниереба», 1982.

87. Кузнецов В. А. Дургулель Великий и Нижний Архыз. В кн.: Методика исследования и интерпретация археологических материалов Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1988.

88. Исторические записки Никифора Вриенния. Византийские историки. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1858.

89. Скабаланович Н. Византийское государство и церковь в XI веке. Спб., 1884.

90. Юзбашян К. Н. Армянские государства эпохи Багратидов и Византия IX–XI вв. М., «Наука», 1988.

91. Васильевский В. Г. История Византии и период Комнинов. Спб., 1884–1885.

92. Соболев Н. Н. Очерки по истории украшений тканей. М. — Л., 1934.

93. Каждан А. П. Византийская культура (X–XII вв.). М., «Наука», 1968.

94. Бибиков М. В. Византийские источники по истории Руси, народов Северного Причерноморья и Северного Кавказа (XII–XIII вв.) В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М, «Наука», 1981.

95. Schlumberger J. Sidillographie de Г empire Byzantin. Paris, 1884.

96. Абаев В. И. Происхождение осетинских фамильных имен Царазонта и Агузата. «Литературная Осетия», 60, 1982.

97. Урхаеци Маттеос. История. Перев. М. Дарбинян. Архив СОНИИ ИФЭ, ф. I., д. № 137-а.

98. Вердзенишвили Н., Джавахишвили И., Д ж анаши я С. История Грузии, ч. I. Тбилиси, 1946.

99. Гаглойти Ю. С. Средневековые летописи о Давиде Сослане. «Литературная Осетия»,33, 1969.

100. Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII–XIV вв. о татарах и Восточной Европе. «Исторический архив», III, 1940.

101. Епископа Феодора «Аланское послание». Перев. Ю. Кулаковского. ЗООИД, т. XXI, Одесса, 1898.

Глава XII

Культура и быт

Истоки аланской культуры, материальной и духовной, своими корнями уходят в предшествующую сарматскую культуру, осложненную в условиях Кавказа влиянием местного этнокультурного субстрата и внешними культурными импульсами. «Основным содержанием истории какой-нибудь страны является степень ее участия в мировом культурном общении», — писал В. В. Бартольд (I, с. 653), и без учета такого общения многие явления аланской культуры могут быть непонятыми. Само собой разумеется, аланская культура — сложное историческое явление, неоднозначное в разных ареалах, членящееся на ряд локальных групп, или вариантов, и динамично развивающееся и меняющееся во времени. Последнее особенно относится к аланской культуре Северного Кавказа, где диахронный разрез позволяет проследить, пока в самых общих чертах, динамику культурного развития и его местную специфику. Все эти проблемы, нами осознаваемые, представляются в то же время очень сложными, требующими специальных разработок. Настоящий очерк не может претендовать на подобную роль и преследует более скромные цели — дать общую картину культурной истории северокавказских алан. При этом мы выделяем в развитии аланской культуры три последовательных этапа: раннеаланский — I–V вв. (причем V в., соответствующий эпохе «переселения народов», имеет особую окраску и является переходным к следующему этапу), среднеаланский — VI–IX вв. — и позднеаланский — X–XII вв., захватывающий начало XIII в. (до монгольского нашествия).

Выше уже говорилось о культуре и быте алан в первых веках н. э. когда они, будучи типичными кочевниками-скотоводами, передвигались со своими стадами по бескрайним степям от Урала до Дуная. Такие авторитетные авторы, как Страбон и Тацит, свидетельствуют о жизни алан постоянно на колесах и в седле. Но наиболее обстоятельный рассказ об образе жизни, быте и даже внешнем виде алан принадлежит Аммиану Марцеллину: «аланы (нет надобности перечислять теперь их разные племена), живя на далеком расстоянии одни от других, как номады, перекочевывают на огромные пространства; однако с течением времени они приняли одно имя и теперь все вообще называются аланами за свои обычаи и дикий образ жизни и одинаковое вооружение. У них нет никаких шалашей, нет заботы о хлебопашестве, питаются они мясом и в изобилии молоком, живут в кибитках с изогнутыми покрышками из древесной коры и перевозят их по беспредельным степям… Почти все аланы высоки ростом и красивы, с умеренно белокурыми волосами; они страшны сдержанно-грозным взглядом своих очей, очень подвижны вследствии легкости вооружения и во всем похожи на гуннов, только с более мягким и более культурным образом жизни… Они не имели никакого понятия о рабстве, будучи все одинаково благородного происхождения» (2, с. 304–305).

Это — живое и чрезвычайно ценное свидетельство современника, отражающее уровень науки того времени, хотя как представитель римской цивилизации Аммиан к так называемым «варварским» народам относился с явным пренебрежением (3, с. 57). Тем не менее из рассказа Аммиана вытекает, что в его время (IV в.) аланы еще вели кочевой образ жизни, отличавшийся неприхотливостью и суровостью быта и нравов, имели одинаковое («легкое», по Аммиану) вооружение и, можно думать, достаточно однородную материальную культуру, похожую на гуннскую, но отличающуюся от нее более высоким уровнем. Последнее может объясняться длительными контактами и воздействием культуры позднеантичных городов Северного Причерноморья, приливом ираноязычного аланского населения в некоторые причерноморские города, в первую очередь, в Танаис, с середины II в., что надежно документируется аланской ономастикой в надписях (4, с. 80–93). С другой стороны, прилив сармато-аланского населения наблюдается в Таврике, особенно в Пантикапее, где археологически также установлено наличие аланской ономастики (5, с. 23; 6, с. 28, 31). Расселившиеся в северопричерноморских городах аланы активно приобщались к культурным достижениям эллинистической эпохи и служили посредниками в культурном обмене с кочевыми аланами, имевшими традиционные зимовья вокруг Меотиды, т. е. в непосредственном соседстве с Танаисом и Таврикой. Это была лишь часть тех внешних культурных импульсов, о коих упоминалось выше.

Ярким показателем культурного влияния позднеантичных городов могут служить изделия полихромного стиля, о котором мы упоминали выше. Ювелирное искусство полихромного стиля эпохи «великого переселения» в северопричерноморских степях представляет собой развитие греческого ювелирного искусства Боспора, постоянно испытывавшего воздействие вкусов варварских племен сарматов, алан, гуннов. Полихромные изделия городских ювелирных мастерских в IV–V вв. распространялись по всей северопричерноморской степи и Северному Кавказу, сделавшись одним из элементов материальной культуры и алан этого времени. Но аланы не были пассивными потребителями весьма импозантных и (эффектных, бьющих в глаза украшений (7, табл. CI, СП и др.); по И. П. Засецкой, сарматы и аланы оказали большое влияние на формирование полихромного стиля, а искусству их также не чужда многоцветность (8, с. 53,). Зона боспорского культурного влияния до середины III в. (готских вторжений) очерчена А. К. Амброзом: Восточный Крым, Северный Кавказ, Волга от низовьев до среднего течения, Нижний и Средний Дон (9, с. 145). Как видим, это территории, в догуннский период занятые преимущественно сармато-аланами.

Полихромный стиль, характеризующийся обильным применением цветных вставок в золотой фон, конечно, не был общедоступен. Эти дорогие ювелирные украшения были атрибутом моды, распространенной среди социальной верхушки, и особенностью аристократического быта того времени.

Кочевое скотоводческое хозяйство, кочевой быт и присущая ему культура четко отразились в структуре осетинского языка. В. И. Абаев по этому поводу пишет: «Материалы языка подтверждают другие исторические свидетельства, из которых видно, что осетины появились на арене истории как народ-скотовод и кочевник. Скотоводческая терминология выступает в языке компактной цельной массой, с печатью большой древности и единого, именно иранского происхождения» (10, с. 56). Далее В. И. Абаев приводит многочисленные лингвистические примеры, характеризующие древнее скотоводческое хозяйство, среди которых есть и основные мясо-молочные продукты (в том числе и «физонаг» — шашлык, «едва ли не древнейший кулинарный термин в осетинском»).

Аланские археологические памятники догуннского, раннеаланского периода на Северном Кавказе немногочисленны. Это прежде всего большие и богатые катакомбные могильники у с. Алхан-Кала в Чечено-Ингушетии и «Золотое кладбище» у станиц Казанской и Тифлисской на Средней Кубани. Огромный могильник Алхан-Кала исследован лишь незначительно (11, с. 246 ел.; 12, с. 72–74): материалы из него монографически изучены Л. Г. Нечаевой, установившей время функционирования могильника от II до V–VI вв. и «даже позднее» и обнаружившей значительное сходство между инвентарем Алхан-Калы и из других районов Северного Причерноморья. Локальные культурные черты сказываются, главным образом, в керамике с поддонами (13, с. 96). Алхан-Калинские катакомбы дали немало золотых ювелирных украшений (подвески, пронизи, бляшки и т. д.), скарабеи из египетской пасты, фибулы, бусы, пряжки, украшения конской сбруи, железные мечи. Эти находки рисуют нам картину материальной культуры алан, переходящих к земледельческо-скотоводческому хозяйству и оседлому образу жизни. Основное направление культурных связей алан того времени ориентировано на Северное Причерноморье и Нижнее Поволжье, но уже появляются вещи, указывающие на. установление и южных связей — с Закавказьем (14, с. 257–258). В этой связи вспомним о походах алан в Закавказье в первых веках н. э. и о той роли, которую они играли в политической жизни и административной структуре Иберии того времени.

Алхан-Кала уже в догуннский период становится крупным аланским центром на Северо-Восточном Кавказе, видимо, сохраняя это значение и в последующем.

Хронологически и культурно к Алхан-Калинскому могильнику примыкают не менее некогда богатые, но почти сплошь ограбленные под-курганные аланские катакомбы II–III вв. у с. Братское (б. Ногай-мирза-юрт) на правом берегу Терека и впускные грунтовые захоронения в курганах эпохи бронзы у с. Бамут в Чечено-Ингушетии (12, с. 45, 82; 15). В катакомбах Братского отмечены остатки камышовой подстилки на полу, найдена характерная сарматская посуда (миски серо-черного цвета) и остатки золотых ювелирных украшений с вставками из сердолика и граната. В Бамутских курганах упоминания заслуживает короткий (59 см) железный меч с прямым перекрестием и кольцевидным навершием (15, с. 178, рис. 4). Он типичен для сарматского вооружения I в до н. э. — I в. н. э.

Важным источником по аланской культуре догуннского периода является группа погребений I–III вв. (76 могил) Нижне-Джулатского могильника в Кабардино-Балкарии, исследованных М. П. Абрамовой (16, с. 5–40). Характерными формами могильных сооружений и здесь были грунтовые ямы и катакомбы, составляющие до 50 % могил. М. П. Абрамова указывает на черты сходства Нижне-Джулатских катакомб с так называемыми «земляными склепами» Крыма и Тамани и отмечает большую насыщенность катакомб инвентарем. В последнем преобладает керамика местных форм, железные втульчатые наконечники стрел, разных типов привески, булавки, гривны, металлические зеркала и браслеты, фибулы, разнообразные бусы, ножи, удила, копья, мечи. Анализируя материальную культуру Нижне-Джулатского могильника, М. П. Абрамова делает вывод о том, что «жизнь этих племен не была замкнутой», культура Нижнего Джулата имеет много общего с культурой других районов Северного Кавказа и с Северным Причерноморьем (16, с. 38). Продвижение аланских племен в предгорья Кавказского хребта в I в. н. э. достаточно ощутимо отразилось и на культуре горных аборигенов: именно с I в. происходят значительные изменения в местной материальной культуре, характеризуемые широким распространением новых форм инвентаря и усилением связей с Северным Причерноморьем и Прикубаньем (17, с. 27). Судя по этим фактам, появление алан на Центральном Кавказе и вплотную к горам привело к новым творческим импульсам, затронувшим культуру местных автохтонных племен.

Богатый и разнообразный инвентарь дали и подкурганные катакомбы «Золотого кладбища» в Прикубанье (само его название говорит о многом). Могильник действительно содержал много золотых ювелирных изделий и импортных вещей (в том числе краснолаковой глиняной и стеклянной посуды), оружие, керамику местного производства и т. д. (18, с. 66–86; 19, с. 341–373). Материалы этого могильника характеризуют культуру другой группы аланского населения, осевшего по правобережью Кубани на самой границе с меото-адыгским этническим массивом и вступившего с ним в тесные хозяйственные и культурные контакты. Не исключено, что в Среднем и Нижнем Прикубанье, как и в долинах Сунжи и Терека, находились зимники алан — малоснежные зимы и частые оттепели позволяли пасти здесь лошадей и овец. Археологические материалы «Золотого кладбища» позволяют нам представить облик алан первых трех веков нашей эры, живших в Прикубанье и вокруг Меотиды. Мужчины — это конные, хорошо вооруженные воины с луком, мечом и длинным копьем, продолжающие традицию сарматских катафрактариев, защищенных панцирями, кольчугами и остроконечными шлемами. В быту они носили короткие рубахи, пояса, штаны, заправленные в мягкие сапоги, длинные плащи, застегивавшиеся на плече фибулой. По свидетельству Лукиана Самосатского (II в.), одежда и язык алан одинаковы со скифами, но «аланы не носят таких длинных волос, как скифы», научившись их стричь (20, с. 312). Женщины были одеты в длинные одежды, также скреплявшиеся фибулой, знатные носили одежды из дорогих привозных тканей, обшитые золотыми, бляшками. Для туалетных целей женщинами употреблялись металлические зеркала, румяна из красной краски (найдены М. П. Абрамовой в Нижне-Джулатском могильнике), щеточки, духи или благовония в металлических подвесных флакончиках, традиция которых сохранялась в аланской культуре вплоть до XII в. (21,с. 83, рис. 184; 22, с. 138, рис. 13, 2). Жилища алан рассматриваемого времени, вероятно, были различными в зависимости от социально-экономического уклада и местных условий: в районах с оседло-земледельческим населением это могли быть глинобитные хижины-полуземлянки, в районах с преобладанием кочевого или полукочевого населения это были войлочные юрты с деревянным каркасом, реалистическое изображение подобной юрты имеется в настенных росписях склепа Анфестерия в Керчи (I в.; 23, табл. 1).

«Золотому кладбищу» на Кубани хронологически близка II группа погребений Чегемского кургана-кладбища, исследованного Б. М. Керефовым и датированного I–II вв. н. э. К этой группе относятся 59 погребений, в том числе 34 катакомбы и подбоя (24, с. 184). Керамика — как лепная, так и изготовленная на гончарном круге, среди сосудов эндемичными формами представляются миски-триподы с днищами, снабженными тремя выступами (24, рис. 24, 33; рис. 28, 5; рис. 29, 14). Присутствует группа ритуальных глиняных сосудов. Из предметов вооружения отметим втульчатые и черешковые наконечники стрел, железные колчанные крючки. Найдены также ножи и каменные оселки для их заточки, железные пряжки, бронзовые фибулы, булавки, бронзовые браслеты, подвески, бусы цветные стеклянные и каменные, металлические зеркала северокавказского происхождения. Б. М. Керефов отмечает в этот период уменьшение ярко выраженных степных элементов (24, с. 219), что, очевидно, нужно ставить в связь с оседанием ранних алан и их аккультуризацией местной этнокультурной средой.

Конечно, быт ранних алан, с нашей точки зрения, был примитивен, а эллинам и римлянам он представлялся варварским. Именно так его изобразил Аммиан Марцеллин. Но он был совершенно закономерным для рассматриваемой стадии общественного развития и в принципе мало чем отличался от быта позднейших кочевников Евразии, вошедших с этим бытом в новую историю (25). В то же время нельзя не заметить, что характеристика алан IV в., данная им Аммианом Марцеллином, далеко не во всем соответствует исторической действительности и не может быть приложима ко всем аланам, значительная часть которых в это время уже вела полукочевой образ жизни и переходила к оседло-земледельческому хозяйству (как мы это видели на примере Чегема), занимаясь земледелием и ремеслами, т. е. имела комплексную экономическую основу. Не совсем точна и социальная характеристика алан как одинаково «благородных» — в IV в. у них (во всяком случае, в Предкавказье) уже наметилось начало процесса классообразования, шедшего» по пути феодализации.

Оценивая уровень культурного развития алан догуннского периода, не следует забывать о том, что они не только заимствовали культурные достижения у своих соседей, но и оказывали встречное воздействие на них. Прежде всего это касалось вооружения и способов ведения войны, в чем сармато-аланы преуспели и о чем свидетельствовал во II в. Арриан. Римляне и особенно более близкие к аланам боспорцы заимствуют у алан их оружие и некоторые принципы военной организации (26, с. 410–413; 27, с. 89, 93). Вступив в контакт с готами после возникновения остготского племенного объединения в Северном Причерноморье в III в., аланы на некоторое время оказались соседями готов. Касаясь культурных и языковых взаимодействий готов и алан, даже такой современный историк-германофил, как Франц Альтхейм, пишет о том, что «готы обязаны иранцам рядом важнейших культурных благ» (28, с. 65). Подобные примеры можно продолжать.

Совершенно новый материал для суждений о культуре и быте ранних алан Предкавказья первых трех веков н. э. дают исследования обширного Зилгинского городища близ г. Беслан в Северной Осетии. Городище существовало и после гуннского нашествия, но основное его время, судя по имеющимся данным — II–III вв. Открытое автором этих строк (29, с. 72— 100), Зилгинское городище сейчас систематически исследуется И. А. Аржанцевой, получившей интересные результаты, опубликованные пока в предварительном виде (30, с. 75–107; 30-а, с. 66–68). Обычная для аланских городищ многочастная планировка с цитаделью, наличие жилищ с глинобитными полами и турлучными стенами, многочисленных хозяйственных ям, разнообразной серо-черной керамики с включением в нее обломков импортных светлоглиняных амфор II–III вв. н. э. дополняется большим катакомбным могильником и поражающей воображение картиной оборонительных сооружений — рвов. Последние рылись длительное время, эскарпировались и достигали в глубину 6 м и до 15 м ширины по верхним краям (30-а, с. 67). Одновременно в профиле рвам придавалась ступенчатая конфигурация, что делало их буквально неприступными. Перед нами настоящая земляная крепость, и как бы долго она ни сооружалась, трудно ответить на вопрос: какая общественная структура была в состоянии освоить такой огромный объем тяжелых земляных работ при отсутствии техники?

Гуннское нашествие в конце IV в. привело к большим сдвигам на юго-востоке Европы. Об отрицательных последствиях этого завоевания говорить не приходится, они общеизвестны. Подрыв производительных сил, нарушение сложившихся экономических, культурных и этнических связей, ликвидация ряда политических образований и замена их новыми (прежде всего кочевой империей Аттилы), изменения в размещении и соотношении этносов и культур — немалый перечень тех исторически негативных явлений, которые мы наблюдаем в результате нашествия гуннов. Но то или иное действительно разрушительное нашествие варваров и последующие за ним процессы, вызванные или стимулированные этим нашествием, — явления не однозначные, требующие конкретно-исторического анализа и оценки. Сказанное относится и к истории и культуре алан.

Выше говорилось о том, что после гуннского нашествия (с V–VI вв.) заметно возрастает число аланских катакомбных могильников на Северном Кавказе. Причины этого допустимо видеть в отливе степного алан-ского населения, сдвинутого гуннами из междуречья Волги и Дона и Приазовья на южную периферию степей, далеко в сторону от проторенных дорог кочевников, где было безопаснее. Эта вынужденная миграция массы аланского населения в предгорья Кавказа означала коренную ломку хозяйства: прежнее экстенсивное скотоводство не имело здесь даже минимальной базы, а степь прочно перешла в руки новых кочевников — тюрок. Единственный путь к выживанию лежал через оседание на землю и переход к новой хозяйственной системе, основанной на преимущественной роли земледелия в комплексе с отгонным скотоводством и ремеслом. Археологические материалы свидетельствуют, что аланы стали именно на этот путь седентаризации и аккультурации — приобщения к более высокой, традиционно земледельческой культуре автохтонного населения Кавказа. Сплав аланских и кавказских традиций оказался плодотворным и вызвал к жизни ту яркую материальную и духовную культуру, которую мы применительно ко второй половине I — началу II тыс. обычно называем аланской. Так потрясения и негативные факторы гуннского нашествия привели в действие силы «обратного действия», в последующем подготовившие становление и подъем северокавказской Алании и ее культуры.

Культура алан V в. представлена разрушенным могильником Верхняя Рутха у с. Кумбулта и катакомбным могильником у с. Брут в Северной Осетии, раскопанным М. П. Абрамовой (31, с. 227–231). Наиболее многочисленна керамика, сделанная на гончарном круге' и с применением гончарного клейма (погр. 2). Употребление гончарного круга, основанного на ротационном вращении инструмента, является большим техническим и культурным достижением (не исключено, что тогда же мог появиться и токарный станок для обработки дерева, также основанный на принципе вращения). Сохранились также остатки мечей, ножей, пряжки, бляшки, бусы, привеска с четырнадцатигранником, но все это — лишь незначительная часть былого погребального инвентаря, унесенного кладоискателями. И в V в. погребения аланской знати сопровождались золотыми вещами (образом, украшениями), уже в древности привлекавшими грабителей, опустошавших большинство захоронений. О подлинном составе погребального инвентаря Брутских катакомб некоторое представление дают золотые изделия (пряжка, язычок от пряжки, тисненые круглые и треугольные бляшки, зигзагообразные нашивки платья), украшенные зернью и инкрустированные камнями вишневого цвета (32, с. 185). Это изделия уже не раз нами упоминавшегося полихромного стиля, достигшего расцвета в гуннское время. Подчеркнем, что Брутский могильник V в. оставлен не гуннами, а именно местным аланским населением (33, с. 85).

Еще один выразительный комплекс V в. исследован Т. М. Минаевой на могильнике городища Гиляч в верховьях Кубани (34, с. 226–233). В него входят: круглое металлическое зеркало, глиняные сосуды (один с налепными сосками), бусы, стеклянный сосуд с темно-зелеными налепами на корпусе, две золотые серьги, золотая бляха с перегородчатой инкрустацией, три пластинчатых фибулы, из них одна — обтянутая золотым листком и инкрустированная цветными камнями и стеклами. На том же могильнике вокруг гилячского святилища Т. М. Минаевой исследовано еще 5 могил того же времени с характерными стеклянными сосудами V в, имеющими цветные круглые налепы (35, с. 85–100).

Золотая фибула с инкрустацией и такая же бляха вновь возвращают нас к проблеме полихромного стиля. Гилячская фибула имеет ближайшие аналогии в материалах V в. из катакомб Керчи (36, рис. 32). Следует думать, что она боспорского производства, как, вероятно, и инкрустиро-ванная двупластинчатая бляха, что подтверждается аналогичной золотой фибулой полихромного стиля из Рутхи в Северной Осетии (7, табл. С1). Стеклянные сосуды с цветными налепами, по Н. П. Сорокиной, являются ближневосточными импортами, попавшими на Северный Кавказ через порты Восточного Причерноморья (35, с. 100). Как видим, несмотря на гуннское нашествие и его отрицательные последствия, культурные и экономические связи алан предгорий Кавказа (судя по Бруту и Гилячу) продолжали существовать и сохраняли свое значение. Возможно, эта группа алан не подверглась разгрому гуннами, сохранила свою этническую и культурную самостоятельность и в V в. оказалась втянутой в ареал моды на изделия полихромного стиля, центр которой, согласно А. К. Амброзу, находился в гуннскую эпоху на Среднем Дунае (37, с. 20; 33, с. 85).

Новый археологический комплекс V в. на территории исторической Алании недавно опубликован И. М. Чеченовым и происходит из с. Хабаз в Кабардино-Балкарской ССР. В состав комплекса из подземных склепов входит типичный гуннский бронзовый котел V в. (38, с. 256–258), стеклянные и глиняные (местной работы) сосуды, два небольших бронзовых котла, металлические заркала, обломки железного меча (39, с. 41–54, рис. 1–2). Позднеантичные причерноморские культурные импульсы в инвентаре хабазских склепов просматриваются довольно отчетливо, при появлении элементов грузинского происхождения в керамике Хабаза (40, с. 6–7), тогда как гуннский котел указывает на наличие каких-то контактов местного населения с кочевниками-гуннами, побывавшими в V в. в северокавказских степях. Нашествие гуннов и принесенная ими культура наложили свой отпечаток на культуру алан, включив в нее ряд восточных элементов. Распространившийся у алан (а через них у аборигенов Кавказа) обычай искусственной деформации головы, впервые появившийся в III в. н. э. (41, с. 255), некоторые типы металлических зеркал, однолезвийные мечи — палаши (предтеча сабли), луки с костяными обкладками, седла жесткой конструкции с передней и задней луками — принесены и распространены в степях Юго-Восточной Европы гуннами (42,с. 90; 43, с. 92–100; 44, с. 19; 45, с. 25).

Местная культурная струя наилучше представлена в керамике. Так, в гилячских и хабазских погребениях V в. почти вся керамика является местной, а очень характерные для IV–VI вв. глиняные (обычно серо-черные) сосуды с налепными сосками на тулове восходят к традициям керамики кобанского времени. Тем самым подчеркивается воздействие культуры аборигенного населения Северного Кавказа на культуру алан: это воздействие, начавшееся вскоре после появления алан на Кавказе, шло по восходящей и со временем приобретало все более активные формы.

С VI в. аланская материальная культура предстает перед нами уже в сложившемся «классическом» виде. Этот период — с VI по IX вв. — можно назвать среднеаланским. Независимо от спорного вопроса о сарматском или несарматском (по М. П. Абрамовой, кавказском; 46, с. 64–71) — (происхождении катакомб, именно катакомбные могильники и связанные с ними городища, по нашему мнению, являются основными археологическими памятниками алан на Северном Кавказе. Разумеется, в носителях этой археологической культуры нельзя видеть «чистых» ираноязычных алан. Как справедливо отметил В. И. Абаев, история не знает химически «чистых» народов (47, с. 18–19), тем более это замечание справедливо для такого сложного и этнически пестрого региона, каким был и остается по сей день Кавказ, и для столь бурной эпохи, какой была эпоха «переселения народов» с ее многочисленными миграциями. В катакомбных могильниках по тем или иным причинам могли быть погребены и не аланы, в частности, представители местного, автохтонного населения (например, в результате экзогамных брачных связей) или иных этнических групп, входивших в аланское племенное объединение. В свою очередь, иноязычные аланы могли, особенно в условиях горного Кавказа и в процессе адаптации к местным условиям, значительно видоизменить свой традиционный погребальный обряд и перейти к употреблению каменных ящиков и склепов, типичных для горнокавказской среды. Но мы не в состоянии уловить все эти достаточно деликатные нюансы, хотя в их реальности трудно сомневаться. Археологу пока приходится оперировать широкими понятиями в рамках более или менее приближенных к исторической действительности схем. Именно с таких позиций мы и рассматриваем катакомбные могильники и связанные с ними городища второй половины I — начала II тыс. как основные археологические памятники алан Северного Кавказа.

Здесь нет ни возможности, ни необходимости перечислять и описывать известные в настоящее время памятники аланской археологической культуры Северного Кавказа — их множество. Общий их обзор, широкая картина исторического развития аланской культуры даны в специальной научной литературе (48; 49 и др.), и мы не будем говорить об этом подробно. При всей кажущейся однородности основных черт погребального обряда и материальной культуры VI–IX вв., объясняющейся подъемом ремесленного производства на рынок, расширением и укреплением внутриэкономических и межплеменных этнических связей и начавшимся процессом политической и этнической консолидации, она не может быть признана действительно однородной во всех районах Алании и уже сейчас делится на несколько локальных вариантов, отражающих сложность ее этнокультурной среды. Нет сомнения в том, что в ходе дальнейшего изучения удастся выделить более мелкие локальные группы, отличные друг от друга в деталях погребального обряда и культуры. Разумеется, не все локальные особенности нужно сводить к этническим различиям — нередко они могут объясняться господствующим в том или ином районе устойчивым культурным влиянием извне или даже временным импульсом, придающим местной культуре своеобразный оттенок. В целом же аланская культура Северного Кавказа, повторяем, представляется нам весьма сложным и многокомпонентным явлением, изученным еще недостаточно, несмотря на несколько поспешный вывод М. И. Артамонова о том, что «аланская культура Северного Кавказа принадлежит к числу лучше всего изученных культур СССР» (50, с. 361). Для подобного оптимизма мы не имеем достаточных оснований, хотя следует согласиться с М. И. Артамоновым в том, что «в комплексах всех этих родственных культур (аланской, салтово-маяцкой, культуре волжских и дунайских болгар, Крыма и т. д. — В К) наряду с привозными, иной раз очень отдаленного происхождения вещами, остальной инвентарь произведен на месте, что свидетельствует о высоком уровне развития ремесла» (50, с. 362).

Рис. 51. Луки деревянного седла из катакомбы 31 Рим-горского могильника X–XII вв. Раскопки А. П. Рунича

Материальная культура алан весьма ярко и полно представлена в таких катакомбных могильниках второй половины I тыс. как у быв. станицы Фельдмаршальской и Гоуст в Чечено-Ингушетии, Балта, Чми, Кобан и Архон в Северной Осетии, Песчанка в Кабардино-Балкарии, «Мокрая балка» и ряд других могильников в районе Кисловодска. Предметы вооружения и снаряжения конного воина-дружинника в хорошо развитом и сложившемся виде представлены в могильниках Фельдмаршальской и Галиате: в первом это слегка изогнутые однолезвийные сабли с перекрестьем, железные удила, стремена с широкой подножкой, бронзовые золоченые сердцевидной формы бляхи и цилиндрические начельники, украшавшие голову боевого коня (51, с. 129 cл.); во втором — великолепные деревянные седла и такая же слабо изогнутая сабля VIII в. (52, с. 144, рис. 6, 7). Ранее остатки деревянных седел с передней и задней луками были найдены Д. Я. Самоквасовым в катакомбах Чми, К. И. Ольшевским в Камунте и Е. Г. Пчелиной в катакомбах Архона. Очень интересен вопрос о происхождении сабли — одни исследователи связывают ее распространение с культурой степных номадов гуннского и постгуннского времени, другие считают первые сабли достоянием оседло-земледельческих народов. Если переходной формой от меча к сабле считать прямой однолезвийный палаш, такая форма у алан зафиксирована в комплексах VII в. «Мокрой балки», тогда как в VIII в… в Галиате мы имеем уже саблю. При всей относительной достоверности эти факты показывают, что на вооружение алан сабля поступила где-то на рубеже VII–VIII вв. (33, с. 36). Появление в культуре алан седел жесткой конструкции, железных стремян с широкой подножкой и изогнутых сабель означало подлинный переворот в вооружении и военном деле — тяжеловооруженные сарматские и раннеаланские катафрактарии уступили место подвижной и легковооруженной коннице, имеющей в своем распоряжении более эффективную в сравнении с мечом саблю. Седло жесткой конструкции и опора на широкие стремена придавали всаднику необходимую устойчивость и маневренность, очень важные в рукопашном бою, давали возможность нанесения рубяще-секущего удара. По словам Н. Я. Мерперта, «сабля характерна для кавалерии, но рубят ею не только пехоту. Рубка в конном строю стала более распространенной и сложной, она соответствует стремительному темпу кавалерийского боя» (53, с. 154). И на юге, и на севере аланам приходилось сталкиваться с противниками, главной ударной силой которых была конница (арабы, персы, хазары, печенеги и т. д.). Противопоставить ей можно было только такую же маневренную и хорошо вооруженную конницу. Археологические факты свидетельствуют, что эта задача была успешно решена, и вооружение (следовательно, и тактика боя) аланской конницы было приведено в соответствие с требованиями времени.

Рис. 52. Рукоять золоченой орнаментированной сабли из катакомбы 14 Змейского могильника. Раскопки В. А. Кузнецова

Большую роль в вооружении, наряду с саблей, несомненно, играли лук и стрелы. Железные черешковые наконечники стрел и сохраняющиеся иногда длинные древки свидетельствуют о существовании сложного составного лука, с гуннского времени снабжавшегося костяными накладками и весьма эффективного. Сейчас об аланском луке мы можем судить конкретно: А. А. Иерусалимской и Е. А. Миловановым, а затем В. Н. Каминским опубликованы уникальные по своей сохранности луки VIII–IX вв. из могильника «Мощевая Балка» в Карачаево-Черкесии (54, с. 40–43). Луки делались, по Иерусалимской — Милованову, из одного куска дерева (кизила), но тем не менее они были сложными, ибо снабжены дополнительными костяными накладками и подвязками из сухожилий и снаружи оклеены берестой. Общая длина лука 140 см. Как пишут авторы публикации, «лук из Мощевой Балки отвечал всем требованиям, предъявленным к этому виду оружия: предварительное напряжение придавало ему дальнобойность, массивные рога, гасившие вибрацию, придавали меткость; два ушка, снимавшие лишнее напряжение, также способствовали точности стрельбы». Изображение аналогичных луков мы можем видеть на стенах «царского» дольменообразного склепа на р. Кривой.

Из прочих видов аланского оружия укажем копья с железными наконечниками, ножи и железные боевые секиры на длинных деревянных рукоятях. Несомненно, аланская конница широко практиковала и набрасывающиеся на противника арканы; в археологических раскопках они не сохранились, но упоминаются в письменных источниках и в существовании их вряд ли приходится сомневаться (27, с. 50).

Оборонительные доспехи алан представлены кольчугами, но чаще частью кольчуги (видимо, стоившей дорого и не всем доступной) в виде кольчужного нагрудника или насердечника (55, с. 179–180). Употреблялись, но редко, железные шлемы типа шишака (Архон, Рим-гора) — возможно, они связаны со снаряжением дружинников, уже ставших профессиональными воинами. Никаких признаков щитов в археологических материалах нет, но щиты были — об этом свидетельствует одно из изображений на стене «царского» дольменообразного склепа на р. Кривой (56, с. 113). Может быть, они были деревянными или комбинированными из дерева и кожи. Деревянными, обтянутыми кожей, были колчаны для стрел.

По словам Арриана (II в.), аланское войско имело специальные боевые отличительные знаки: «скифские (аланские. — В. К.) военные значки представляют собой драконов, развевающихся на шестах соразмерной длины. Они сшиваются из цветных лоскутьев, причем головы и все тело, вплоть до хвостов, делаются наподобие змеиных, как только можно представить страшнее. Выдумка состоит в следующем. Когда кони стоят смирно, видишь только разноцветные лоскутья, свешивающиеся вниз, но при движении они от ветра надуваются так, что делаются очень похожими на названных животных и при быстром движении даже издают свист от сильного дуновения, проходящего сквозь них. Эти значки не только своим видом причиняют удовольствие или ужас, но полезны и для различения атаки и для того, чтобы разные отряды не нападали один на другой» (57, с. 281). Отсюда мы можем заключить, что организация войска алан была продуманной и подчинялась определенным принципам: по-видимому, основой его структуры было деление на отдельные отряды по родоплеменным (или каким-то иным) признакам, и каждый отряд имел своего командира и свой особый значок. Между прочим, интересно отметить, что аналогичного устройства значки-знамена «лем» (в виде фигуры льва, наполнявшегося воздухом на скаку) до последнего времени сохранялись у сванов и зафиксированы этнографами (58, с. 37, табл. 1). Были у алан и настоящие знамена в виде полотнищ — два таких знамени с выступом внизу и с разрезом на длинных древках, изображены в руках воинов на стенах «царского» дольменообразного склепа на р. Кривой (56, с. 113, рис. 43, 2, 3).

Рис. 53. Кафтан из «Мощевой Балки». Шелк, мех

В осетинском нартском эпосе нередки упоминания оружия нартов, в жажде боя испускающего синий свет. Оружие и воинское снаряжение в эпосе имеют собственные имена: шлем Бидаса, панцирь Церека, Бабийский чепрак. Хахийская харх — уздечка, свидетельствующие об особом пиетете оружия в аланском обществе. Может быть, мы вправе поставить вопрос о существовании у алан своеобразного культа оружия, игравшего огромную общественную роль (вспомним аланский культ меча, описанный Аммианом Марцеллином). Это тем более вероятно, что А. Р. Чочиевым убедительно охарактеризован культ великих воинов, запечатленный в нартском эпосе (59, с. 179–182).

В эпоху средневековья военное дело, его уровень ярко отражали не только состояние производительных сил, но и уровень социального и культурного развития. Мы видим, что военное дело у алан находилось в соответствии с требованиями того времени.

Несколько слов об одежде. Применительно ко второй половине I тыс. о ней известно очень мало, в основном наши знания основываются на замечательных коллекциях из уже упоминавшегося могильника VIII–IX вв. «Мощевая Балка», который его исследователь А. А. Иерусалимская считает алано-адыгским. Благодаря сухости пещер в «Мощевой Балке» удивительно сохранились ткани, позволяющие восстановить покрой платья (из 363 находок треть составляют целые экземпляры). Удивителен и состав тканей; А. А. Иерусалимская по этому поводу пишет: «…Знаменитейшие в истории раннесредневекового искусства драгоценные ткани, немногие из сохранившихся образцов которых украшают в Европе алтари богатых соборов или раки самых почитаемых святых, или погребения лиц королевского достоинства — эти самые ткани мы находим в изобилии (и в очень разнообразном «ассортименте») в затерянных высоко в горах Северного Кавказа могильниках» (60, с. 151). Прежде всего назовем великолепный мужской кафтан, которому исследователь посвятила специальную статью (61, с. 183–211). Кафтан сшит из иранского шелка, с внутренней стороны обшит каймой из согдийской шелковой ткани, под воротом спереди вставлен прямоугольник из византийского шелка со сценой охоты Бахрама Гура; галуны кафтана сделаны из узорной китайской саржи. Экономические и культурные связи западных алан словно сфокусировались в этом предмете! Кафтан длиннополый, с боковыми разрезами внизу и отрезной в талии, застегивался справа налево в верхней части, оставаясь распахнутым внизу, т. е. был приспособлен к верховой езде. Кафтан явно принадлежал представителю местных социальных верхов: одежда бедняков резко отлична, она из домотканой холстины и покрыта заплатками (60, рис. 13).

Из могильника VII–IX вв. «Мощевая Балка» происходят также уникальные предметы одежды, обнаруженные учителем Курджиновской средней школы Е. А. Миловановым и хранившиеся в школьном музее с. Курджиново. Копии с рисунков Е. А. Милованова любезно предоставлены мне М. Н. Ложкиным (к сожалению, рисунки без масштаба и без подробного описания материала). Один из предметов — нижняя сорочка (женская?), сшитая, по-видимому, из домотканой некрашенной холстины и по вороту и краям коротких рукавов отделанная шелковыми полосами; на груди большой накладной карман и матерчатый амулет. Внизу сорочка имеет два разреза. Второй предмет — теплая шуба такого же широкого, свободного покроя, как и сорочка. Из чего изготовлен верх шубы, не указано, изнутри шуба подбита овчиной. Короткий ворот и края рукавов также отделаны шелковыми полосами. Эти предметы, как и знаменитый кафтан, дают документальное представление об одежде и ее покрое в VII–IX вв.

Кроме того, в «Мощевой Балке» отмечены длинные мужские халаты с боковыми разрезами внизу (влияние ближневосточной моды), «туника» с запазушным карманом и шелковыми декоративными нашивками (50, рис. 11), шлемовидный головной убор также из шелка (61, табл. III, 5), набор кукольной одежды, показывающей приемы покроя (60, рис. 11). Обувью служили сшитые из сыромятной кожи и дожившие в горском быту до позднего времени (XIX в.) «арчита» и мягкие сапоги из кожи улучшенной выделки, с высокими голенищами. Один такой целый сапог замечательно чистой и мастерской работы и с применением сложной фигурной выкройки оказался в Хасаутском скальном могильнике. Швы его имеют столь мелкую и регулярную строчку, что она близко напоминает машинную (62, с. 174, рис. 6). Является ли этот сапог предметом местного производства — не ясно; возможно, это восточный импорт, ибо сапог аналогичного фигурного покроя мы видим на иранском серебряном блюде, изображающем охотника с соколом (50, с. 261).

Рис. 54. Кожаный сапог из скальных катакомб Хасаута, VII–IX вв.

Наконец важным атрибутом мужского костюма был пояс, символизировавший социальный статус. Чем выше последний, тем богаче и пояс и разнообразнее его украшения; особенно это касается воинских поясов, принадлежавших дружинникам. Аланские воинские пояса принципиально не отличались от наборных поясов, широко распространившихся в Евразии с гуннского времени; они были подвержены влиянию евразийской моды. В VI–VII вв. были распространены поясные наборы с прорезной орнаментацией (63, с. 5), в VIII–IX вв. поясной набор меняется, появляются поясные украшения салтовского типа (64, с. 199, рис. 1). Отличившиеся воины, занимавшие видное общественное положение, носили пояса, украшенные десятками орнаментированных (часто серебряных) бляшек, накладок, наконечников.

Рис. 55. Остатки шелковой одежды XII в., покрытой аппликациями из золоченой кожи (залиты тушью), с бронзовыми золочеными бубенчиками и застежками (заштрихованы). Змейский могильник

В целом же, по наблюдениям А. А. Иерусалимской, при наличии некоторых региональных особенностей выявляется значительная общность разных типов костюма на Северо-Западном и Центральном Кавказе. Выясняется, что женский костюм включал три разных типа одежды (в разной степени утепленной), нательное платье, исподнее (панталоны и чулки или ноговицы), мягкую обувь двух типов и три типа головных уборов для разных возрастных и социальных групп. Женский костюм резко отличался от мужского (65, с. 66–67).

В женских захоронениях наиболее частыми находками являются разнообразные украшения: бусы преимущественно импортного происхождения (хотя встречаются и местные; 66, 67); бронзовые браслеты, перстни цельнометаллические и со вставками из цветного стекла и камней, серьги многих типов, которые еще не изучены; в богатых погребениях они бывают золотыми и тонкой ювелирной работы. В качестве особо интересных укажем массивные золотые серьги в виде опрокинутой пирамидки с зернью и золотые калачиковидные с зернью, подвесные цепочки, золотой цилиндрик с зернью (видимо, ручка туалетной кисточки), золотые бляшки из высокогорного катакомбного могильника VII–IX вв. Камунта (Дигория; 68, с. 117–119; 7, табл. CXXIV) и, несомненно, связанные с византийским импортом. Скопление такого количества привозных дорогих украшений в Дигорском ущелье пока не объяснено. В VIII–IX вв. появляются серьги салтовского типа, с длинной колонкой на подвижном шарнире (например, в Октябрьском катакомбном могильнике недалеко от Владикавказа). Продолжают широко бытовать круглые металлические зеркала, лившиеся из светлой высокооловянистой бронзы; в некоторые хорошо сохранившиеся можно смотреться и сейчас. Получают распространение маленькие бронзовые ложечки с отверстиями; назначение их до конца не выяснено, многие исследователи их называют ложечками-цедилками (наподобие современных ситечек для чая) для каких-то туалетных целей. Популярными в V–VII вв. становятся круглые подвесные бляхи-амулеты или броши с птичьими головами по кругу; в этот период полихромный стиль угасает (44, с. 29), но на некоторых украшениях инкрустация еще встречается (например, в той же Камунте). Видимо, к концу VII — началу VIII в. появляются круглые штампованные пуговицы-бубенчики (9, с. 314), служившие не только утилитарным, но и декоративным целям: золоченые, сверкающие на солнце пуговицы на фоне цветных тканей смотрелись эффектно. Их широко стали употреблять как женщины, так и мужчины, в X–XII вв. ими обшивались борта и полы верхней одежды, края головных уборов, ноговицы и т. д. (69, с. 116).

Рис. 56. Орнаментированная одежда из катакомбы 14 Змейского могильника. ГИМ, раскопки В. А. Кузнецова

Оценивая культуру среднеаланского периода (здесь не было возможности подробно говорить о керамике и других формах материальной культуры), следует признать, что она в целом была достаточно высокой и, несмотря на широкие внешние связи и влияния — самобытной и яркой. Весьма выгодное географическое положение Алании на стыке Европы и Азии, на важных транзитных путях, первым из которых должен быть назван «Великий шелковый путь», между Черным и Каспийским морями и близ таких передовых в культурном отношении стран, как Византия, Иран и Грузия — все это способствовало не только приобщению алан к культурным достижениям соседей, но и накоплению в стране значительных материальных ценностей, оседавших в руках социальной верхушки и способствовавших прогрессивному процессу феодализации. Арабо-хазарские войны ослабили, но не ликвидировали полностью восточные связи аланской культуры, которые в период войн изменили свое направление. Сводку ирано-сасанидских и постсасанидских элементов в материальной культуре алан недавно в одном из зарубежных изданий опубликовала А. А. Иерусалимская (70, с. 897–916). Среди этих элементов бронзовые антропоморфные амулеты, копоушки, поясные бляшки с мотивами иранского происхождения, серебряный кубок из Урсдонского ущелья, серебряные диргемы из Камунты и Рекома. А. А. Иерусалимская отмечает, что иранская культура проникла на север Кавказа не только через Крестовый, но и через Клухорский перевалы.

Материальная культура алан следующего — позднеаланского периода X — начала XIII в. генетически связана с культурой предшествующего периода и продолжает ее традиции. Основа ее остается местной и самобытной' при сохранении живых связей и контактов с соседними, а порой и отдаленными культурами. В то же время продолжается процесс интеграции с древней культурой горно-кавказских племен, происходит нивелирование культур, и аланская культура приобретает все большее количество кавказских черт. Надо полагать, этот процесс был тесно связан с глубинными процессами этнической ассимиляции и сложения в центральной части Кавказа сильно смешанного населения, положившего начало ряду современных народов, и в первую очередь осетин. Как уже говорилось выше, культурная интеграция началась с появлением алан на Кавказе, продолжалась все последующее время и в X–XII вв. достигла наибольшей глубины, о чем свидетельствует брахикранизация черепных показателей (например, в катакомбах Змейской).

С другой стороны, о том же, видимо, свидетельствует уменьшение количества традиционных для алан катакомбных могильников в X–XII вв. Судя по существующим данным, апогей катакомбных могильников приходится на VI–IX вв.; после IX в. число их резко сокращается. В настоящее время нам известны аланские катакомбные могильники X–XII вв. в Мартанчу (Чечено-Ингушетия, поздняя часть могильника), Змейской (Северная Осетия), Рим-гора и мебельная фабрика № 1 у Кисловодска. Это крупные объекты, давшие богатые комплексы, но, как видим, они немногочисленны. Однако сокращение числа катакомбных могильников не означает столь заметного сокращения аланского населения, для подобных выводов у нас нет никаких оснований. Письменные источники свидетельствуют об обратном: так, Масуди (X в.) говорит о 30-тысячном аланском войске и рисует перед нами картину густого оседло-земледельческого населения Алании (71, с. 205), в достоверности чего не возникает особых сомнений. Причину этого кажущегося противоречия следует видеть, конечно, не в резких демографических изменениях, а в указанных выше процессах культурной интеграции и этнической ассимиляции. Интенсивность их в позднеаланский период такова, что происходит переход части аланского населения к традиционно местному, кавказскому, погребальному обряду в каменных ящиках и склепах, а количество традиционно аланских катакомб заметно уменьшается. В качестве возможного примера подобной трансформации назовем склеповый могильник X–XII вв. на горе Дардон в Карачаевске и Нижне-Архызские могильники X–XII вв. в ущелье Большого Зеленчука. Они принадлежат сильно смешанному аланскому населению верховьев Кубани — Западной Алании.

Долгое время после авторитетных исследований Е. И. Крупнова считалось, что позднеаланская культура X–XII вв. беднеет и «затухает» (72, с. 42). Последующие археологические исследования опровергли подобные представления. Здесь прежде всего следует сказать о замечательном катакомбном могильнике X–XII вв. у станицы Змейской, исследованном С. С. Куссаевой и автором этих строк в 1953–1959 гг. (73, 74, 69).

Нами вскрыто 88 катакомб, давших около 300 комплексов захоронений. Таким образом, материал из Змейской массовый и вполне достаточный для обоснованных суждений. Ограничимся краткой характеристикой культуры, открытой в змейских катакомбах.

Мужские захоронения четко подразделяются на захоронения конных дружинников и захоронения рядовых общинников. Погребения дружинников обозначены саблями и (но не всегда) предметами конского убора.

Рис. 57. Кожаная сумочка из катакомбы 14, Змейский могильник. Раскопки В. А. Кузнецова

Всего нами найдено 26 сабель уже упоминавшегося «хазарского» типа, возникшего в предшествующий период. Сабли длинные (до 1 м), однолезвийные, слабо изогнутые, рукояти изогнуты в сторону лезвия. Металлографический анализ такой сабли из Нижне-Архызского городища X–XII вв. показал ее сложную структуру из комбинации твердой, закаленной стали (лезвие) с пластичным железом (полоса; 76, с. 212–216). Следует полагать, что и змейские сабли изготовлены по той же технологической схеме. Археологический материал указывает на имущественную дифференциацию (надо полагать, и на социальную неоднородность) внутри дружины — на фоне вполне «рядовых» дружинных погребений резко выделяется несколько захоронений очень богатых, с многообразным и пышным инвентарем (катакомбы № 3, 9, 14, 15, 36). Хорошим индикатором социального статуса погребенных являются сабли. Очень эффектна сабля из катакомбы № 9: убранство ножен и рукояти выполнено из серебра с чеканным орнаментом с применением черни. Для орнамента характерна спиральная плетенка. Но особенно роскошная сабля была найдена в катакомбе № 14. Перекрестье, две обкладки ножен с петлями и наконечник ножен сделаны из позолоченного серебра, с лицевой стороны сплошь покрытого рельефным штампованным (может быть, точнее тисненым) орнаментом. В перекрестье вставлен камень вишневого цвета — рубин или альмандин, выше в рукояти сохранилось гнездо для второго камня. В сложном орнаменте преобладают элементы плетенки, сочетающиеся с растительными мотивами — переплетающимися стеблям», остролистны ми цветами и пальметками. Сабля из катакомбы № 14 принадлежит к лучшим образцам раннесредневекового оружия Восточной Европы, но вопрос о месте производства ее пока остается открытым.

Катакомба № 14 принадлежала семье местного феодального князя. Об этом говорит и остальной погребальный инвентарь: плоский деревянный колчан — горит, обтянутый кожей и украшенный орнаментом в виде звезды с отходящими от нее стеблями, деревянное составное седло с золочеными накладными пластинками, украшенными изображениями животных и птиц (весьма своеобразные и отдаленные реминисценции «звериного» стиля), фрагменты кожаной попоны, расшитой крученой серебряной нитью (на одном фрагменте вышит сложный геометрический, с включением плетенки, орнамент, на другом — два павлина (?), сидящих у «древа жизни» и клюющих плоды; 74, рис. 9–10), конская сбруя из сыромятной кожи, отделанная множеством золоченых бляшек, уникальный и единственный в своем роде начельник, изображающий женщину, держащую в протянутых руках чашу с питьем; ворот платья и край головного убора покрыты орнаментом, к вороту подвешена большая лунница. По поводу этого шедевра средневековой торевтики писатель Олжас Сулейменов высказывает мнение, что он «может обернуться для истории алан близким знакомством с культом богини воскрешения с солнечной чашей» (77, с. 278), но подлинное значение женской фигурки из катакомбы № 14 еще не раскрыто.

Рис. 59. Стеклянный сосуд из Змейского катакомбного могильника X–XII вв.

Кроме перечисленных вещей в этом погребении найдена кожаная треугольная сумочка с вышитым серебряной крученой нитью изображением полиморфного и птицеголового животного, близко напоминающего образ иранского Сэнмурва (78); этот предмет также уникален; около седла оказался обрывок тонкой шелковой ткани с вышитой золотой нитью арабской куфической надписью: «Во имя Аллаха всемилостивого Благодать…» К кому относится это пожелание благодати — неизвестно, имя не уцелело.

С феодальным владетелем — князем были погребены его жена и сын. Жену сопровождал набор золоченых туалетных принадлежностей (копоушка, ногтечистки, флакончик для благовоний с крышечкой), княжич лежал в окружении конского снаряжения и обычного оружия — сабли, копья, колчана со стрелами, лук. Видимо, он не успел отличиться в сражениях и входил в состав княжеской дружины.

Наконец, нельзя не сказать и о драгоценных тканях из погребения аланского феодала. Его скелет был покрыт коричневой тканью от плеч до стоп; весьма вероятно, что первоначально ткань была красной. Ее украшало настоящее «узорочье» — аппликации из золоченой кожи, образующие сложный орнамент, особенно на груди и плечах. Нетрудно представить себе это красно-пурпурное платье типа длинного плаща, покрытое золотым блистающим узором! В этой связи невольно вспоминаются пурпурные одежды и обувь византийских императоров, служившие инсигнией царской власти. Византийское происхождение змейского «узорочья» вполне возможно, и в таком случае мы имели бы редчайшее и документально достоверное свидетельство тех политических и культурных связей между Константинополем и Аланией, о которых неоднократно сообщают древние авторы. Возможно и иное — византийские ткани из Змейской были поистине царским подарком князю алан, владевшему землями близ знаменитого Дарьяльского прохода. Здесь уместно напомнить уже приводившийся рассказ Михаила Пселла о связи императора Константина IX Мономаха с юной аланской заложницей, находившейся в Константинополе, и о том, что благодаря этой связи «впервые тогда аланская земля наводнилась богатствами из нашего Рима», которые вывозились на кораблях (79, с. 116–117). Кстати, время описываемых Пселлом событий и время, захоронений в катакомбе № 14 близко совпадают.

Менее богатые, также украшенные золочеными аппликациями ткани и были обнаружены и в катакомбе № 15. Здесь же был найден хорошо сохранившийся головной убор из золоченой кожи, на фоне которой серебряным бисером вышита орнаментальная плетенка. Верх головного убора венчало навершие из золоченой бронзы с четырьмя золочеными бубенчиками (69, табл. XIV, 5). Наконец отметим, что в катакомбе. № 7 удалось найти лоскут такой же материи с остатком золоченой аппликации. Одежды он не составлял и, видимо, был лишь декоративной нашивкой на верхнее платье подобно тому, как это делалось в «Мощевой Балке».

Аланская одежда X–XII вв. рассмотрена в специальной статье Т. Д. Равдоникас (80, с. 198–208). Место основного источника в ней занимают остатки одежды из Змейского могильника, на основании которых автор выделяет нижние рубахи, жилеты, кафтаны и халаты. Обувь — кожаные ноговицы, головные уборы нескольких видов, в том числе шлемовидные и конусообразные типа колпаков (подобные войлочные шапки «наподобие конуса современного кавказского башлыка» были отмечены Е. Г. Пчелиной в катакомбе № 5 Архонского могильника). Некоторые платья имели подкладку. Основой мужской верхней одежды был кафтан с отрезной талией и складчатым подолом, удобный для верховой езды (80, с. 203). Т. Д. Равдоникас делает вывод о том, что аланская мужская и женская одежда была одинаковой (что опровергнуто А. А. Иерусалимской), носила отпечаток иранского и византийского влияния и была подвержена социальным различиям — низшие слои общества носили национальные формы одежды из домотканых материалов, тогда как феодальная знать употребляла платье из дорогих материалов и покроя, находившегося под византийским влиянием (катакомба № 14 Змейского могильника; 80, с. 206, 208).

В целом, судя по всему, аланская одежда X–XII вв. продолжала тра диции предшествующего периода, на чем мы останавливались выше. К этому добавим весьма интересный комплекс одежды, обнаруженный А. Н. Дьячковым-Тарасовым в 1927 г. в пещере с «очень древними погребениями, характера во многом аналогичного погребениям в окрестностях Сентййского храма и в Хумаре» (т. е. X–XII вв. — В. К.) в ущелье р. Амхаты, левого притока р. Теберды. А. Н. Дьячков-Тарасов свидетельствует: «Найдена замечательно хорошо сохранившаяся одежда из волокон конопли — рубахи, штаны, замшевая обувь с длинным носком, остатки шуб, сукна…» (81, с. 83). К сожалению, этот уникальный материал остался неопубликованным, а его дальнейшая судьба нам не известна.

Рис. 59. Стеклянный сосуд из Змейского катакомбного могильника X–XII вв.

Выразительные археологические материалы, демонстрирующие культуру Алании X–XII вв., происходят из катакомб Рим-горы близ Кисловодска. Материальная культура Рим-горы очень близка культуре Змейской, но имеет свои локальные особенности и окрашена византийскими импортами, оседавшими здесь благодаря местоположению городища Рим-гора на трассе крупного торгового пути (82, с. 154–155). Катакомбные могильники Рим-горы изучались А. П. Руничем; материальная культура представлена, как и в Змейской, керамикой высокого качества и сработанной на гончарном круге, но в сравнении со Змейской малочисленной и более бедной по ассортименту (в частности, на Рим-горе нет стройных лощеных кувшинов с носиком-сливом, характерным для Змейской). Зато чаще встречается деревянная посуда — резная и точеная на станке (одно такое блюдо было раскрашено красками, по-видимому, масляными (83, рис. 21, 8). Интереснейшая находка — трехногий деревянный столик круглой формы (84), рис. 6, 1), представляющий прообраз позднейшего осетинского столика — «фынга». Вооружение, — железные, слабо изогнутые сабли типа змейских, секиры на длинных ручках, луки и стрелы, ножи, плоский колчан. — горит (84, рис. 7, 23); предметы конского снаряжения — седла, стремена уже знакомых нам видов. Как видим, по вооружению аланы окрестностей Кисловодска ничем не отличались от алан Змейской. Много совпадений и в женском инвентаре: одинаковые стеклянные цветные браслеты, бронзовые перстни, каменные и стеклянные бусы, туалетные шкатулки из дерева и туалетные наборы (копоушки, ногтечистки, ложечки), бляшки. Специфическим украшением! Рим-горы должны быть признаны крестообразной формы серьги, распространенные в X–XII вв. в верховьях Кубани и характерные только для этого района (84, рис. 8, 3); в Змейской их нет совершенно и здесь наиболее употребительными были проволочные височные кольца. В орнаменте и здесь преобладает плетенка — мотив, в средневековье распространенный на огромной территории вплоть до Африки, встречается и шитье крученой серебряной нитью. Много штампованных пуговиц-бубенчиков, одинаковых со змейскими.

Специально отметим открытое в катакомбе № 48 погребальное покрывало, накрывавшее женский костяк и описанное Н. Н. Михайловым: «Сверху — шерстяное покрывало ручной художественной работы. Отчетливо видны орнаменты, рисунок из квадратов, треугольников, кругов бордового и серого цветов. Все это разукрашено мережкой. Края покрывала обшиты бронзовыми бляшками четырехугольной формы в виде листов клевера» (85). Этот уникальный предмет не сохранился.

Не менее уникальной была явно привозная (византийская?) мраморная овальная вазочка с боковыми ручками и отломленной нижней частью — дар инженера Трубецкого Кавказскому музею (86, с. 160). Вазочка не сохранилась, фотография ее имелась в архиве Н. М. Егорова, но после его кончины она исчезла вместе с другими материалами. Происходит с Рим-горы. Наконец, говоря о женском погребальном инвентаре, нельзя не отметить еще одну интересную деталь: в другом катакомбном могильнике X–XII вв. — у мебельной фабрики № 1 г. Кисловодска — найдены, пожалуй, древнейшие на Северном Кавказе швейные иглы с ушком, отличающиеся от современных только более крупными размерами и сделанные из бронзы (хранятся в Пятигорском музее).

Чрезвычайно интересен катакомбный могильник Мартан-чу в Чечено-Ингушетии, исследованный недавно В. Б. Виноградовым, X. М. Мамаевым и В. А. Петренко. Расположенный сравнительно недалеко от крупного Алханкалинского городища, он мог быть (по В. Б. Виноградову) некрополем этого городища (87, с. 47). К сожалению, материалы из Мартан-чу еще полностью научно не опубликованы, и мы можем сказать о них весьма не много. Судя по всему, могильник крупный и долговременный, время его функционирования исследователи определяют как VIII–XI вв. (88, с. 63–67; 89, с. 62–86). По богатству и разнообразию инвентаря и здесь на первом месте погребения феодально-дружинной знати. О прекрасной сабле из Мартан-чу мы уже говорили; богатые поясные наборы с орнаментированными бляшками, железные боевые топоры-секиры, ножи, металлические зеркала, туалетные наборы, перстни с вставками, браслеты (в том числе стеклянные), украшения головных уборов, бусы, стеклянная и глиняная посуда — таков неполный ассортимент погребального инвентаря, демонстрирующего высокий уровень местной культуры.

Специальный интерес представляют некоторые расписные глиняные кувшины из Мартан-чу. Один из них, опубликованный В. Б. Виноградовым, был покрыт орнаментом из цветной глазури (87, фото). Кувшин уникален. В. Б. Виноградов уверенно считает его византийским, но такая атрибуция нам кажется преждевременной. По своим формам и пропорциям кувшин идентичен кувшинам X–XII вв. из катакомб Змейской, где их множество. В Змейской известны и кувшины с боковыми «ушками» на венчике, подобными «ушкам» кувшина из Мартан-чу. Вероятно, кувшин — дело рук местного аланского гончара, работавшего в духе устоявшихся традиций. Но характер орнамента и техника цветной глазури действительно необычны для аланской керамики и представляются чужеродными. Возможно предположение о том, что сосуд вышел из местной гончарной мастерской, в которой работал заезжий мастер по росписи глазурью. Он и придал необычный вид некоторым сосудам из Мартан-чу. Может быть, он действительно был мастером византийским, но уверенности в этом нет.

Такова материальная культура алан, описанная нами схематично и неполно (обстоятельное рассмотрение этого вопроса может быть предметом специальной монографии). Уровень ее вполне соответствует приводившейся характеристике Шапуха Багратуни. Но мы не должны забывать известного положения В. И. Ленина о двух культурах в любой национальной культуре — народной демократической культуре и культуре господствующего класса (90, с. 120–121), в данном случае феодального. Феодалы были потребителями лучших достижений материальной культуры, весьма рельефно представленных во многих аланских могильниках, а уровень культуры феодального класса — это не уровень культуры народных масс, демонстрируемый в сотнях «рядовых» погребений, гораздо более бедных.

В X–XII вв. в связи с христианизацией в Аланию широко проникает христианская культура. Ее очагами были Византия, Абхазия и Грузия. Основное влияние христианской культуры шло через территорию Абхазии из Византии. На прилегающей к Абхазии территории Западной Алании в X в. сооружаются монументальные трехапсидные храмы крестовокупольной композиции на Зеленчуке и Щране, строится одноапсидный крестообразный в плане Сентинский храм в ущелье р. Теберды (91). Храмы Западной Алании — наиболее ранние памятники культовой архитектуры в РСФСР и наиболее крупные и значительные на Северном Кавказе; поражает их прочность — храмы стоят в целости тысячелетие! Воздвигавшие храмы зодчие были квалифицированными профессионалами, приехавшими в Аланию из восточновизантийских провинций и Трапезунда, но непосредственными исполнителями, надо полагать, являлись местные жители, умевшие хорошо обрабатывать камень. Верхнекубанские храмы воплотили в себе многие достижения строительной культуры того времени: применение прекрасного вяжущего раствора с включением в него клейких органических компонентов, черепица и кирпич-плинфа, наиболее ранние для Алании, оштукатуривание стен в интерьере, употребление оконного стекла и т. д. Опыт строительства крупных христианских храмов X в. оказал влияние на последующую гражданскую строительную культуру западных алан: известковый раствор, штукатурка, черепица, оконное стекло начали употребляться и в сооружении жилых зданий XI–XII вв. (например, в Адиюх и Нижнем Архызе, хотя и в ограниченных масштабах).

Христианские храмы и монастыри были средоточием культурных достижений и культурной жизни средневековья. Эти впечатляющие произведения архитектуры украшались в интерьере живописью и шедеврами прикладного искусства, составлявшими церковный инвентарь, драгоценными камнями, обладали рукописными книгами богослужебного содержания, в них звучала церковная музыка. Все это, несомненно, было и в храмах Алании. От церковного инвентаря сохранились только жалкие остатки — бронзовый «честной» крест с греческой надписью 1067 г. (92, с. 113–12В), осколки стеклянной посуды из северного Зеленчукского храма, фрагмент стенки резного костяного ларца византийской (видимо, константинопольской) работы (93, с. 82, рис. 63), костяная византийская икона из старых раскопок братьев Нарышкиных. Несколько лучше сохранились остатки былой фресковой живописи в Сентинском (94), северном и среднем Зеленчукском храмах (хотя они очень сильно пострадали). По содержанию фрески церковно-канонические, иногда сопровождавшиеся греческими надписями, по технике исполнения — безусловно, профессиональные, отличающиеся прекрасным рисунком (кистью по сырой штукатурке) и сдержанным, неярким колоритом с применением трех-четырех главных тонов. Расписывавшие верхнекубанские храмы художники также, скорее всего, были византийцами, но в росписях просматриваются и отдельные элементы восточного, может быть, местного происхождения, особенно в орнаменте. К сожалению, фрески аланских храмов еще не стали объектом специального искусственного исследования, и наши знания о них ограничены.

Христианская культура наложила свой отпечаток на культуру и быт алан, прежде всего западных. В аланских могилах начинают встречаться христианские кресты-тельники, энколпионы (95, с. 80–86), кресты высекаются на стенах некоторых катакомб, на больших придорожных и надмогильных каменных плитах (96, с. 17), прибиваются к крышкам деревянных гробов (Рим-гора, 84, с. 206) и т. д. Подлинно уникальным памятником аланского искусства должен быть признан монументальный дольмено-образный склеп с реки Кривой (Зеленчукский район Карачаево-Черкесской АО) который служил «царским» мавзолеем (во всяком случае принадлежал представителю элиты феодального общества). Девять составляющих его стены песчаниковых плит сплошь покрыты рельефными изображениями, образующими сюжетные сцены из реальной жизни, но с включением мифических образов (например, чудовищный монстр с длинным хвостом и раскрытой пастью) и элементов христианской символики (кресты; 56, рис. 41–43). Сцены на стенах «царского» мавзолея — это сцены обычного для средневековья феодально-аристократического быта: возлияния и пирушки, танцы, охота, благочестивое поклонение кресту, боевые эпизоды, столкновения с какими-то фантастическими существами и т. д. Не все они поддаются дешифровке, а подлинный смысл некоторых фигур и сюжетов еще не ясен. Идеологический синкретизм изображений дополняется синкретизмом стилистическим: если пять фигур собак выполнены в традициях древнего кобанского искусства (97, с. 321), то значительная часть других изображений имеет очевидное сходство с рельефными фигурами на штампованной керамике Закавказья XI–XIII вв. Случайно ли это сходство — сказать трудно; можно допустить предположение о том, что в исполнении рельефов «царского» мавзолея участвовал мастер, хорошо знакомый с графическим искусством Закавказья и работавший в его русле.

С проникновением и распространением христианства и христианской культуры в Аланию связан важный вопрос о существовании письменности у алан. Ясно, что для определения уровня культурного развития этот вопрос имеет принципиальное значение: письменность — основа цивилизации. Наиболее ранние сведения о письменности алан содержатся в сирийских источниках. Так в «Книге о народах и областях» Андроника (V–VI вв.) и в приписке к ней VIII–IX вв. в числе народов, имеющих письмо, наряду с греками, римлянами, армянами, грузинами, персами, арабами названы и аланы. В Другом сирийском источнике IX в. сообщается: «Есть пятнадцать языков, знающих письмо, шесть (языков) Иафета: греки, иверы, римляне, армяне, мидяне, аланы…» (98, с. 338–339). К сожалению, эти сведения не имеют подтверждения в других древних источниках; мы не знаем также, как выглядела письменность алан указанного времени, если она действительно существовала (и если сирийцы, как это бывало, не путали алан и албан. — В. К.) Настойчивые попытки выявить древнеаланскую письменность на основании археологических материалов Юго-Восточной Европы предпринимает Г. Ф. Турчанинов (99, с. 66–89), в частности, аланской он считает рунику салтово-маяцкой культуры (100) VIII. — IX вв. Но дешифровки Г. Ф. Турчанинова сомнительны и не приняты большинством исследователей; поэтому оперировать этими материалами мы не можем.

Рис. 60. Зеленчукская аланская надпись XI–XII вв. (по Д. М. Струкову)

Единственный до сих пор реальный памятник аланской письменности — известная надпись на большой каменной плите, обнаруженной Д. М. Струковым в 1888 г. в верховьях Большого Зеленчука. Надпись выполнена греческими буквами, но не на греческом языке. Первое исследование и дешифровку Зеленчукской надписи выполнил В. Ф. Миллер, показавший ее аланское (древнеосетинское) происхождение (101, с. 110–118). Чтение В. Ф. Миллера принято в науке; в дальнейшем в него были внесены лишь некоторые уточнения (10, с. 260–270 и др.), а Г. Ф. Турчанинов попытался обосновать датировку надписи 941 г. (102, с. 81). В надписи перечисляются имена нескольких человек и четыре раза повторяется осетинское слово «фурт» — сын; первоначально плита лежала в ограде небольшого кладбища, где действительно было погребено несколько человек (103, с. 196).

Оценивая значение этой находки, В. Ф. Миллер писал: «Четыре раза явственно читающееся осетинское слово и два употребительных у осетин личных имени несомненно свидетельствуют о том, что перед нами древняя осетинская надпись, представляющая попытку выразить греческими буквами осетинские слова. Мало того, интерес памятника повышается местом его нахождения и христианской эмблемой. Он найден в местности, где указываются развалины, и в недалеком расстоянии от обширных развалин древнего христианского города, который, судя по числу церквей, мог быть центром Аланской епархии (митрополии), упоминаемой византийскими писателями» (101, с. 117–118). В наше время версия В. Ф. Миллера блестяще подтвердилась: Нижне-Архызское городище X–XII вв. в ущелье Большого Зеленчука, которое имеет в виду В. Ф. Миллер, действительно было центром Аланской епархии (91, с. 196) и, следовательно, крупным культурным центром Алании. Здесь находился важнейший очаг византийско-христианской культуры, под непосредственным влиянием которого (Зеленчукская надпись найдена всего в 30 км от Нижнего Архыза) верхнекубанские аланы и предпринимают в XI в. — во время высокого подъема Алании — попытку создания своей письменности на греческой графической основе. Вряд ли Зеленчукская надпись была единственной. Можно думать, что остальные аланские надписи X — ХII вв. не дошли до нас или ждут своего открытия (103, рис. 5–6). Их графическая основа должна быть греческой или близкой к ней, о чем свидетельствует и Зеленчукская надпись XI в. и Гильом Рубрук, писавший в середине XIII в. о том, что аланы имеют греческие письмена (104, с. 106).

Однако за последние 30 лет развернулась дискуссия по поводу языка и этнической принадлежности Зеленчукской надписи. С ревизией чтения ее В. Ф. Миллером и В. И. Абаевым выступил А. Ж. Кафоев, предложивший адыгский (кабардинский) вариант дешифровки текста (105, с. 8–28), а за ним М. Кудаев, прочитавший надпись по-балкарски, т. е. на основе тюркских языков (106). Чтение М. Кудаева поддержал И. М. Мизиев (107, с. 113–116). Наконец, появилась статья Я. С. Вагапова, где был предложен еще один вариант чтения Зеленчукской надписи с позиций нахских языков (108, с. 100–117). Таким образом, один памятник предлагалось читать на основе иранских, адыгских, тюркских и нахских языков, принадлежащих к разным (!) языковым семьям. С научной точки зрения ситуация, безусловно, невероятная.

Ясность в эти споры, достаточно удаленные от науки, внесла изданная в Вене монография американского ученого Л. Згусты: Зеленчукская надпись выполнена на аланском-осетинском языке и датируется XI–XII вв. (109, с. 19). Зеленчукская надпись указывает, что «долину Архыза в эпоху создания надписи населяли осетины» (109, с. 60). Интерпретация и выводы Л. Згусты согласуются с этнокультурной ситуацией в верховьях Кубани X–XII вв.

Нет никакого сомнения в том, что Аланская епархия пользовалась и собственно греческим письмом и имела переписку с Константинополем. Об этом говорит ряд фактов, но наиболее ярко — так называемое «Аланское послание» епископа Феодора, посланное в первой половине XIII в. константинопольскому патриарху Герману II. Следует обратить внимание на фигуру самого епископа Феодора, который, по мнению Ю. А. Кулаковского, был аланом. Если это так, то в лице епископа Феодора мы можем видеть представителя аланской феодальной знати, получившего (как и его отец, тоже священник) хорошее образование в Византии и прочно приобщившегося к византийской культуре. В восточной части Алании, где христианское влияние шло из Грузии, подобные связи могли быть с грузинским католикосатом, но мы о них ничего не знаем. Памятниками культурных связей с соседней Грузией и христианского влияния Грузии в XI в. служат развалины двух небольших зальных церквей грузинского происхождения в Зруге и Тли (110; 111), но, судя по всему, зона активного грузинского культурного влияния была незначительной и охватывала преимущественно горную часть Северной Осетии и Кабардино-Балкарии, прежде всего верховья р. Ардон.

Рис. 61. Остатки жилого дома XI–XII вв. Нижне-Архызское городище. Раскопки В. А. Кузнецова

Бытовой уклад аланского населения в X–XII вв. во многом зависел как от локальных этнографических особенностей и традиций, так и от специфики естественно-географической среды. Он мало чем отличался от быта предшествующего периода. В западной части Алании и в горах преобладали каменные жилые и хозяйственные постройки; в восточной части и на предгорных равнинах господствующим был турлучный (плетеный и обмазанный глиной) дом типа полуземлянки с открытым очагом и глинобитным полом. Видимо, о таких домах писал в X в. Мукаддаси, характеризовавший хазарский город Семендер: «Жилища семендерцев из дерева, переплетенного камышом, крыши у них остроконечные…» (112, с. 5). Жизнь в этих домах была скученной и неблагоустроенной, мебель — деревянная, освещение — от очага и лучины. Картина эта обычна для раннесредневекового быта не только Алании, но любой европейской страны. Антисанитария, лечение знахарями, масса суеверий и предрассудков, опутывавших сознание, вредные обычаи — все это заметно отражалось на сравнительно невысокой продолжительности жизни. К этому добавим частые войны и межродовые распри, неурожаи и падежи скота, вызывавшие голод и болезни. Средняя продолжительность жизни поколения в эпоху средневековья, по подсчетам В. П. Алексеева, — 40 лет, причем продолжительность жизни женщины была меньше, чем мужчин, что объясняется антисанитарными условиями быта (113, с. 17, 19). Примерно такое же положение было зафиксировано антропологом Т. С. Кондукторовой при исследовании черепов из Змейского катакомбного могильника: в большинстве случаев возраст погребенных взрослых не превышал 35–40 лет; лишь некоторые мужчины достигали возраста 50 лет и, наверное, считались стариками, занимая соответствующее почетное положение в обществе. Но наиболее высокой была детская смертность. На 294 погребения Змейского могильника приходится 65 детских захоронений, что составляет более четверти от общего количества (причем не все детские костяки, вследствие очень плохой сохранности, удавалось опознать). Эти цифры ярко свидетельствуют о тяжелой жизни наших далеких предков, насыщенной не только внешними опасностями, но и повседневной борьбой за существование. Ни о какой идиллической картине прошлого «золотого века» Алании не может быть и речи!

Страшным бедствием средневековья были эпидемии, косившие население целых стран. Так Никифор — константинопольский патриарх — сообщает об ужасной эпидемии, видимо, чумы, поразившей Византию и бушевавшей в 746 г. (114, с. 376). Вряд ли она не коснулась Северного Кавказа. «Эти явления — обычный фон тогдашней жизни», — отмечает по этому поводу советский исследователь В. В. Самаркин (115, с. 71). Разумеется, эпидемия середины VIII в. не была единственной — о других мы просто не знаем.

Нам остается также кратко остановиться на некоторых вопросах духовной культуры алан. Это прежде всего фольклор: различные легенды, предания, обрядовая и трудовая поэзия, эпос. О них мы можем судить по осетинскому фольклору, впитавшему в себя массу архаичного устнопоэтического материала, безусловно, уходящего в седую древность. Л. С. Толстова права: «Особенно долго фольклорная традиция живет в специфических условиях своеобразного этнографического заповедника, например, в горах Кавказа…» (116, с. 22). Законсервировавшись в горных ущельях, древние жанры фольклора обнаружили удивительную устойчивость во времени, просуществовав вплоть до XX в.

Рис. 62. Аланские жилища, городище Адиюх: 1–2 — с круглым очагом в центре или близко к нему; 3–6 — с четырехугольными очагами в углах (по Т. М. Минаевой)

Самым монументальным и популярным жанром древнего фольклора является нартский эпос. Мы не можем касаться здесь проблем нартского эпоса и нартоведения, так как это — особая и обширная тема, вокруг которой уже сложилась целая научная литература, в том числе зарубежная. В наиболее развитом и архаичном виде он бытует у осетин, адыгов и абхазов. Национальные и более молодые варианты нартского эпоса сложились у тюркских (балкарцы, карачаевцы) и вайнахских народов (чеченцы, ингуши). Элементы нартского эпоса проникли даже в Грузию (Рача) и Дагестан. Мы здесь ведем речь только об осетинском варианте нартского эпоса, ибо именно он имеет прямое отношение к духовной культуре аланского общества: осетинский нартский эпос генетически уходит в недра этого общества, и значительный этап его формирования приходится на I — начало II тыс. н. э. (117, с. 371; 118, с. 163; 119, с. 134–135; 120, с. 12). «Аланы были тем этносом, чья немалая роль в распространении нартского эпоса не вызывает сомнения», — отмечает Л. С. Толстова (116, с. 25). В пользу алано-осетинского происхождения нартского эпоса однозначно высказался и Ж. Дюмезиль (121, с. 161). Таким образом, нартский эпос, представляющий «памятник мирового значения» (122, с. 395), воплощает вершину духовной культуры средневековой Алании, по своим художественным и идейным качествам не уступающий знаменитым западным и восточным эпосам. Культура, черты быта, общественные отношения, специфика эпохи отразились в сказаниях о героях-нартах необычайно выпукло и ярко и могут быть предметом отдельной монографии. Эпос впитал в себя сведения о, казалось бы, даже незначительных деталях архаичного быта, но в действительности народная память отфильтровала все малозначительное, оставляя лишь социально-значимое. Таким социально-значимым было, например, трехчастное деление нартского общества на три квартала (верхний, средний, нижний), три рода (воины Ахсартагката, жрецы Алагата, земледельцы и богатые скотоводы Бората), подтверждающее сакральное значение цифры 3 у алан: из трех слезинок Бога образовались три всеосетинских святилища — Реком, Мыкалгабыр и Таранжелос, а три жертвенных пирога на осетинских кувдах подают до сих пор.

Рис. 63. Каменные ступки из городища Адиюх, раскопки Т. М. Минаевой. Ставропольский край

Говоря об отражении в фольклоре быта населения Алании, обратим внимание на вопрос, который еще не привлекал специалистов. Употребление соли в пищу аланами не вызывает сомнений. Но где брали соли? Ни один письменный источник не отвечает на этот вопрос, хотя он важен. Ответ находим в преданиях: конечной целью некоторых набегов-балцев нартов был захват соли. Согласно В. Ф. Миллеру, возвращавшихся с солью приветствовали словами: «От соли иди здоровым» (123, с. 117). Соль добывали в местности Хариес, где были соляные копи. Судя по тексту, записанному в Стур Дигоре, местность Хариес находилась в Дигорском ущелье, а «ангел плоскости имел намерение похитить оттуда соль» (124, с. 242). Копи охранял сам Уастырджи с сыном, что подчеркивает большое значение соли в представлении создателей преданий. Интересно, что «ангел плоскости» обернулся собакой, пробежал в Хариес и похитил соль, а Уастырджи его преследовал. В глазах современного историка это означает, что за обладание месторождением соли велась борьба, что подтверждают и упоминавшиеся набеги-балцы. Нет сомнения, что соль ценилась очень высоко.

Подводя краткие итоги вышеизложенному, мы должны отметить неуклонный прогресс аланской культуры во второй половине I — начале II тыс. н. э., развивавшейся на самостоятельной основе и под четко обозначенным воздействием культурной интеграции с местным кавказским населением. Уровень аланской материальной культуры был достаточно высоким для своего времени и вполне соответствовавшим уровню общественного развития, о чем свидетельствует, например, попытка создания своей письменности в X в. — почти одновременно с созданием письменности в Хазарии и на Руси. Аланская культура находилась в постоянном общении с культурой соседних кавказских народов; будучи на стыке Востока и Запада, она имела связи и с отдаленными культурами. Ложное представление о замкнутости и культурной отсталости древних племен Северного Кавказа (125, с. 111–113) должно быть решительно отвергнуто. Наш короткий очерк культурного развития алан лишний раз подтверждает сказанное.

Литература

1. Бартольд В. В. Место Прикаспийских областей в истории мусульманского мира. Соч., т. II, ч. I, M., 1963.

2. Марцеллин Аммиан. Истории. Латышев В. В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1949, 3.

3. Удальцова З. В. Мировоззрение Аммиана Марцеллина. ВВ, т. XXVIII, 1968.

4. Шелов Д. Б. Некоторые вопросы этнической истории Приазовья II–III вв. н. э. по данным танаисской ономастики. ВДИ, 1974, 1.

5. Кулаковский Ю. Керченская христианская катакомба 491 года. MAP № 6, Спб., 1891.

6. Кулаковский Ю. Две керченские катакомбы с фресками. MAP № 19, Спб., 1896.

7. Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа. МАК, вып. VIII, М., 1900.

8. Засецкая И. П. Полихромные изделия гуннского времени из погребений Нижнего Поволжья. АСГЭ, вып. 10, 1968.

9. Амброз А. К. Хронология раннесредневековых древностей Восточной Европы V–IX вв, Докт. дисс, рукопись. М., 1973.

10. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, I, М. — Л., 1949.

11. OAK за 1882–1888 гг. Спб., 1891.

12. Виноградов В. Б. Сарматы Северо-Восточного Кавказа. Грозный, 1963.

13. Нечаева Л. Г. Могильник Алхан-Кала и катакомбные погребения сарматского времени на Северном Кавказе. Канд. дисс, рукопись. Архив ИА АН СССР, фонд 2, дело № 1338.

14. Мамаев X. М., Петренко В. А. Стеклянный сосуд из окрестностей Алхан-Калинского городища. СА, 1974, 2.

15. Мунчаев Р. М. Новые сарматские памятники Чечено-Ингушетии. СА, 1965, 2.

16. Абрамова М. П. Нижне-Джулатский могильник. Нальчик, 1972.

17. Абрамова М. П. Памятники горных районов Центрального Кавказа рубежа и первых веков нашей эры (по материалам Северной Осетии и Кабардино-Балкарии). В кн.: Археологические исследования на юге Восточной Европы. М., 1974.

18. OAK за 1901 г. Спб., 1903.

19. Веселовский Н. И. Курганы Кубанской области в период римского владычества на Северном Кавказе. Труды XII АС, т. I, M., 1905

20. Самосатский Лукиан. Токсарис или дружба. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1948, 1.

21. OAK за 1902 г. Спб., 1904.

22. Скалой К. М. О культурных связях Восточного Прикаспия в позднесарматское время. АСГЭ, вып. 2, 1961.

23. Ростовцев М. И. Античная декоративная живопись на юге России. Спб., 1913.

24. Керефов Б. М. Чегемский курган-кладбище сарматского времени. В кн.: Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии, т. 2, Нальчик, «Эльбрус», 1985.

25. М арков Г. Е. Кочевники Азии. М., 1976.

26. Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. М. — Л., 1949.

27. Хазанов А. М. Очерки военного дела сарматов. М., 1971.

28. Altheim F. Attila und die Hunnen. Baden-Baden, 1951.

29. Кузнецов В. А. Зилгинское городище в Северной Осетии. В кн.: Новые материалы по археологии Центрального Кавказа. Орджоникидзе. 1986.

30. Аржанцева И. А., Деопик Д. В. Зилги — городище начала 1 тыс. н. э. на стыке степи и предгорий в Северной Осетии. В кн.: Ученые записки комиссии по изучению памятников цивилизаций древнего и средневекового Востока. М., «Наука», 1989.

30-а Аржанцева И. А., Деопик Д. В. Зилгинское городище в Северной Осетии. Исследования последних лет. В кн.: XVI Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). Ставрополь, 1990.

31. Абрамова М. П. Катакомбные погребения IV–V вв. н. э. из Северной Осетии. СА, 1975, 1.

32. Куссаева С. С. Археологические находки последних лет в Северной Осетии. ИСОНИИ. т. XIX. Орджоникидзе, 1957.

33. Амброз А. К. Хронология древностей Северного Кавказа V–VII вв. М., «Наука», 1989.

34. Минаева Т. М. Раскопки святилища и могильника возле городища Гиляч в 1965 г. В кн.: Древности эпохи великого переселения народов V–VIII вв. М., 1982.

35. Сорокина Н. П. О стеклянных сосудах с каплями синего стекла из Причерноморья. СА, 1971, 4.

З6. Спицын А. Вещи с инкрустацией из керченских катакомб 1904 г. ИАК, вып. 17, Спб., 1905.

37. Амброз А. К. Дунайские элементы в раннесредневековой культуре Крыма (VI–VII вв.). КСИА, вып. ИЗ, 1968.

38. Батчаев В. М. Гуннский котел из селения Хабаз. СА, 1984, 1.

39. Чеченов И. М. Новые материалы и исследования по средневековой археологии Центрального Кавказа. В кн.: Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии, т. 3, Нальчик, «Эльбрус», 1987.

40. Кузнецов В. А. Предисловие к кн.: Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии, т. 3, Нальчик, «Эльбрус», 1987.

41. Кузнецов В. А. Погребения III в. из Кисловодска. СА, 1990, 2.

42. Werner I. Beitrage zur Archaologie des Attila — Reiches. Munchen, 1956.

43. Засецкая И. П. О роли гуннов в формировании культуры южно-русских степей конца IV–V века нашей эры. АСГЭ, 18, 1977.

44. Засецкая И. П. Золотые украшения гуннской эпохи. Л., 1975.

45. Кызласов И. Л. О происхождении стремян. СА, 1973, 3.

46. Абрамова М. П. К вопросу о раннеаланских катакомбных погребениях Центрального Предкавказья. В кн.: Вопросы древней и средневековой археологии Восточной Европы. М., 1978.

47. Абаев В. И. Этногенез осетин по данным языка. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967.

48. Кузнецов В. А. Алаиекие племена Северного Кавказа. МИА СССР № 106, 1962.

49. Кузнецов В. А. Аланская культура Центрального Кавказа и ее локальные варианты в V–XIII вв. СА, 1973. 2.

50. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.

51. Захаров А. А. Древности из Ассинского ущелья. ИИНИИ, т. IV, вып. 2. Орджоникидзе, 1934.

52. Крупнов Е. И. Из итогов археологических работ. ИСОНИИ, т. IX, Орджоникидзе, 1940.

53. Мерперт Н. Я. Из истории оружия племен Восточной Европы в раннем средневековье. СА, XXIII, 1955.

54. Милованов Е., Иерусалимская А. Лук из Мощевой Балки. СГЭ, XLI, 1976.

55. Самоквасов Д. Я. Могилы русской земли. М., 1908.

56. Кузнецов В. А. Средневековые дольменообразные склепы Верхнего Прикубанья. КСИА, вып. 85, 1961.

57. Арриан Флавий. Диспозиция против аланов. Латышев В. В. Известия…, ВДИ, 1948, 1.

58. Бардавелидзе В. В. По этапам развития древнейших религиозных верований и обрядовое графическое искусство грузинских племен. Тбилиси, 1957.

59. Чочиев А. Р. Отголоски культа вождей и великих воинов у осетин. ИЮОНИИ, вып. XXIII, Тбилиси, 1978.

60. ИерусалимскаяА. А. Аланский мир на «шелковом пути». В кн.: Культура Востока. Древность и раннее средневековье. Л., 1978.

61. Jeroussalimskaja A. Le cafetan aux simourgs du tombeau de Mochtchevaja Balka (Caucase Septentrional). 'Studia Jranica', t. 7, fasc. 2, Leiden, 1978.

62. Рунич А. П. Скальные захоронения в окрестностях Кисловодска. СА, 1971, 2.

63. Ковалевская В. Б. Поясные наборы Евразии IV–IX вв. Пряжки. САИ, Е— 1–2. М„1979.

64. КузнецовВ. А., Рунич А. П. Погребение аланского дружинника IX в. СА, 1974, 3.

65. Иерусалимская А. А. Раннесредневековый костюм Северного Кавказа в системе других археологических источников. В кн.: XV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1988.

66. Ковалевская В. Б. Классификация бус Северного Кавказа IV–V вв. СА, 1959, 3.

67. Ковалевская В. Б. Классификация бус Юго-Восточной Европы VI–IX вв. СА, 1961, 3.

68. Толстой И., Кондаков Н. Русские древности в памятниках искусства, вып. III, Спб., 1890.

69. Кузнецов В. А. Змейский катакомбный могильник (по раскопкам 1957 г.). МАДИСО, т. I. Орджоникидзе, 1961.

70. Jегоussаlimskaja Anna. A propos de l'influence sassanide sur l'Art des tribus Alains une trouvaille an Caucase du Nord. Archaeologia Jranica et Drientalis, II, Gent, 1989.

71. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI веков. М., 1963.

72. Крупнов Е. И. Археологические памятники верховьев р. Терека и бассейна р. Сунжи. ТГИМ, вып. XVII, М., 1948.

73. Куссаева С. С. Аланский катакомбный могильник XI–XII вв. у станицы Змейской. МАДИСО, т., Орджоникидзе, 1961.

74. Кузнецов В. А. К вопросу о позднеаланской культуре Северного Кавказа. СА, 1959, 2.

75. Кузнецов В. А. Исследования Змейского катакомбного могильника в 1958 г. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 114, 1963.

76. Кузнецове. А. К вопросу о производстве стали в Алании. В кн.: Кавказ и Восточная Европа в древности. М., «Наука», 1973.

77. Сулейменов Олжас. Аз и я. Книга благонамеренного читателя. Алма-Ата, 1975.

78. Тревер К. В. Сэнмурв-Паскудж. Собака-птица. Л., 1937.

79. Пселл Михаил. Хронография. Перев. Я. Н. Любарского. М., «Наука», 1978.

80. Равдоникас Т. Д. О некоторых типах аланской одежды X–XII вв. КЭС, V. М., «Наука», 1972.

81. Дьячков-Тарасов А. Н. Археологические разведки в Карачае в 1927 г. Бюллетень Северо-Кавказского научно-исследовательского института, № 2–4, Ростов-Дон, 1927.

82. Дьячков-Тарасов А. Н. Неизвестный древний торговый путь из Хорезма в Византию через Кавказ. «Новый Восток», кн. 28, 1930.

83. Кузнецов В. А. Алания в X–XIII вв. Орджоникидзе, 1971.

84. Рунич А. П. Катакомбы Рим-горы. СА, 1970, 2.

85. Михайлов Н, Н. Интересные находки. Газ. «Ставропольская правда» от 16 августа 1966 г.

86. Коллекции Кавказского музея, т. V. Тифлис, 1902.

87. Виноградов В. Некрополь столицы аланов? «Вокруг света», 1978, № 5.

88. Виноградов В. В., Мамаев X. М. Некоторые вопросы раннесредневековой истории и культуры Чечено-Ингушетии. В кн.: Археология и вопросы этнической истории Северного Кавказа. Грозный, 1979.

89. Виноградов В. В., Мамаев X. М. Аланский могильник у сел. Мартан-чу в Чечне (материалы 1970–1976 гг.). В кн.: Вопросы археологии и этнографии Северной Осетии. Орджоникидзе, 1984.

90. Ленин В. И. ПСС, т. 24.

91. Кузнецов В. А. Зодчество феодальной Алании. Орджоникидзе, 1977.

92. Скржинская Е. Ч. Греческая надпись из средневековой Алании. ВВ, т. XXI, 1962.

93. Банк А. В. Прикладное искусство Византии IX–XII вв. М., «Наука», 1978.

94. Владимиров И. А. Древний христианский храм близ аула Сенты в Кубанской области. ИАК, вып. 4, Спб., 1902.

95. Кузнецов В. А. Энколпионы Северного Кавказа. В кн.: Славяне и Русь. Сб. статей в честь 60-летия академ. Б. А. Рыбакова. М., «Наука», 1968.

96. Лавров Л. И. Эпиграфические памятники Северного Кавказа, ч. I, M., «Наука», 1966.

97. Миллер А. А. Изображения собаки в древностях Кавказа. ИРАИМК, т. II, 1922.

98. Пигулевская Н. В. К вопросу о «письменных» народах древности. В кн.: Древний мир. Сб. статей, посвященных акад. В. В. Струве. М., 1962.

99. Турчанинов Г. Ф. Памятники письма и языка народов Кавказа и Восточной Европы. Л., 1971.

100. Турчанинов Г. Ф. О языке надписей на камнях Маяцкого городища и флягах Новочеркасского музея. С А, 1964, 1.

101. Миллер В. Ф. Древнеосетинский памятник из Кубанской области. МАК, вып. III, М., 1893.

102. Турчанинов Г. Ф. К датировке древнеосетинской Зеленчукской надписи. «Известия» АН СССР, отд. литературы и языка, т. VII, вып. 1, 1948.

103. Кузнецов В. А. Новые данные о Зеленчукской надписи X века. ИСОНИИ, т. XXVII. Орджоникидзе, 1968.

104. Рубрук Гильом. Путешествие в восточные страны. М., 1957.

105. Кафоев А. Ж. Адыгские памятники. Нальчик, 1963.

106. Кудаев М. Зеленчук джазыуну малкъар тилни мурдорунда окъуб кёрюу. Газ. «Коммунизмге джол», 1965, № 31 (6574) от 14 февраля (на балк. языке).

107. Мизиев И. М. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа. Нальчик, «Эльбрус», 1986.

108. ВагаповЯ. С. О языке Зеленчукской надписи. В кн.: Вопросы вайнахской лексики. Грозный, 1980.

109. Zgusta Ladislav. The old Ossetic Inscription from the River Zelencuk. Wien, 1987.

110. Долидзе В. О. «Хозита-Маирам» — документ культурных связей Грузии с народами Северного Кавказа. «Сообщения» АН ГССР, т. XV, № 2, 1954.

111. Долидзе В. О. Архитектурный памятник Тли — новый документ культурных взаимоотношений Грузии с Двалети. «Сообщения». АН ГССР, т. XXI, № б, 1958.

112. Ал-Мукаддаси. Лучшее из деяний для познания климатов. Перев. Н. А. Караулова. СМОМПК, вып. XXXVIII. Тифлис, 1908.

113. Алексеев В. П. Палеодемография СССР. СА, 1972, 1.

114. Никифора патриарха Константинопольского краткая история со времени после царствования Маврикия. Перев. Е. Э. Липшиц, ВВ, III, 1950.

115. Самаркин В. В. «Черная смерть» по данным современной зарубежной литературы. Вестник МГУ, серия IX, история, № 3, 1976.

116. Толстова Л. С. Исторические предания Южного Приаралья. М., «Наука», 1984.

117. Туганов М. С. Кто такие нарты? Известия ОНИИК, вып. I. Владикавказ, 1925.

118. Мелетинский Е. М. Происхождение героического эпоса. М., 1963.

119. Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетинского народа. Орджоникидзе, «Ир», 1980.

120. А бае в В. И. Нартовский эпос осетин. В кн.: Нарты. Осетинский героический эпос, кн. 1. М., 1990.

121. Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., 1976.

122. Пропп В. Я. Нарты. Эпос осетинского народа. Изд. АН СССР, 1957 (рец.). В кн.: Русский фольклор, III. M. — Л., 1958.

123. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. I, M., 1881.

124. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. II, М., 1882.

125. Миллер В. Ф. Терская область. Археологические экскурсии. МАК, вып. 1, М., 1888.

Глава XIII

Аланское язычество

Многим свойственно романтическое восприятие далекой истории предков, якобы живших лучше нас. Но, касаясь сурового быта средневековья в предшествующей главе, мы уже отмечали, что никакого «золотого» века в истории Алании, разумеется, не было. Д. Д. Фрэзер в своей знаменитой «Золотой ветви» пишет о неразвитом и косном состоянии, «которое демагоги и мечтатели позднейших времен прославляли как Золотой век и идеальное состояние человечества» (1, с. 59). Справедливость резкой оценки Д. Д. Фрэзера становится особенно очевидной применительно к аланскому обществу при рассмотрении пока слабо изученного аланского язычества. Погружаясь в этот далекий мир, тени которого еще витают над нами в наш атомно-компьютерный век, мы наряду с явным экономическим и социальным прогрессом отчетливо видим картину искаженного, ненаучного восприятия мира при полном господстве массы суеверий, предрассудков и вообще той системы религиозных взглядов, которая в науке отождествляется с понятием «язычество» — политеистической религией дохристианской эпохи.

Языческая идеология аланского общества — довольно сложная система верований, обычаев и обрядов, динамически развивавшаяся во времени и локально в пространстве. Восстановить эту систему во всех ее звеньях вряд ли возможно — письменные источники исключительно скупы, а археологические материалы далеко не всегда поддаются обоснованной дешифровке. Но в самом общем виде картина вырисовывается Достаточно отчетливо: до X в. в Алании почти безраздельно господствует язычество, после чего и в связи с христианизацией складывается своеобразный христианскоязыческий идеологический комплекс, где элементы христианства и язычества сосуществуют, взаимодействуют и взаимопроникают. Изучение этого сложного комплекса — дело будущего. Здесь мы коснемся лишь его основных составных частей — сначала традиционного политеистического язычества, а в следующей главе — христианства, проникшего к аланам в период развития у них феодальных отношений и оформления классового общества.

Аланские языческие культы можно дифференцировать на общеаланские, племенные, общинные и семейно-родовые; в этом делении в какой-то степени отражается общественная структура Алании эпохи разложения родового строя и классообразования. Однако на деле указанная дифференциация аланских культов очень осложнена как недостаточностью материала, так и проницаемостью культов. Культы низшего уровня (общинные и семейно-родовые) археологически слабо выражены и слишком плохо изучены. Поэтому мы остановимся только на наиболее крупных и ярко выраженных археологических языческих культах, получивших в Алании широкое распространение.

Культ животворящего солнца и огня — один из основных в пантеоне древнеиранских народов. Имя бога огня Агни открывает первый гимн Ригведы: «К Агни я обращаюсь, богом назначенному жрецу для жертвоприношений». В широком плане проблемой занимались Э. Тэйлор (2), Г. Вильке (3), К. Эрдманн (4), К. Шипман (5) и другие ученые. Особо отметим важные работы К. Ф. Смирнова, посвященные огненному культу у савроматов и сарматов — непосредственных предшественников алан.

В. И. Абаев в аланском языческом пантеоне выделяет особый культ семи богов, «занимавший важное место в их (алан. — В. К.) религии» (6, с. 9). В этом семибожном культе В. И. Абаев справедливо выдвигает на первый план культ солнца и связанного с ним огня. Основанием для выделения культа солнца и огня ему послужили свидетельства Геродота о предках алан — массагетах, для которых «единственный бог, которого они (массагеты) почитают, — это солнце. Солнцу они приносят в жертву коней, полагая смысл этого жертвоприношения в том, что самому быстрому богу нужно приносить в жертву самое быстрое существо на свете» (7, с. 79), а также армянского поэта XIII в. Фрика, для которого культ солнца был характерным признаком алан: «…другой — алан, что солнце чтит» (8, с. 181). В. И. Абаев указывает, что в осетинском языке наряду с обычным названием солнца «хур» сохранилось его культовое наименование «хурзарин» — «солнце золотое», а также «хурты хурзарин» — «солнце солнц». Сохранилось и культовое название огня «артхурон» — «огонь-солнцевич», т. е. огонь сын солнца (6, с. 10–11), что убедительно рисует органическую связь солнца и огня в едином космогоническом культе. В. И. Абаев на основании анализа лингвистического материала приходит к следующему важному для нас выводу: «…первоначальными для осетин были культ солнца, культ огня и некоторые тотемические культы» (9, с. 70).

По свидетельству армянского историка X в. Мовсеса Каганкатваци, гунны Дагестана имели обычай приносить в жертву солнечному божеству Куару жареных лошадей (10, с. 193, 200). Хотя это свидетельство относится к гуннам, номинация божества «Куар» является иранской («Хуар» — «Хур». — В. К.) и подтверждается его вторым иранским именем Аспандиар — «конный бог», что говорит об иранском происхождении упомянутого культа, видимо, заимствованного гуннами и контаминированного ими с тюркским богом Тенгри.

Аланский культ огня и солнца получил настолько яркое воплощение в археологических материалах, что в его широчайшем распространении и популярности не приходится сомневаться. Иначе не могло быть — для алан он был традиционным, восходя как к массагетам, так и к савромато-сарматам (11, с. 71; 12, с. 94–100; 13, с. 155–159). На почве Кавказа древне-иранский культ встретился с не менее древним и мощным местным кавказским культом огня (14, с. 12; 15, с. 361); видимо, совмещение этих двух глубоких религиозных традиций и вызвало к жизни ту доминанту солнца и огня, на которую обратил внимание Фрик.

Рис. 64. Чернолощеный кувшин с изображением солнечного диска из Старой Марьевки. Ставропольский музей

Культ животворящей и очищающей силы огня отражен в археологических памятниках весьма наглядно в виде древесного угля и различных красящих веществ (преимущественно реальгара), сопровождавших погребения, начиная с савроматской эпохи. В аланских погребальных памятниках Северного Кавказа угольная подсыпка под усопшими — обычное явление, примером чего может служить хотя бы Змейский катакомбный могильник X–XII вв. в Северной Осетии. Во многих катакомбах угли были насыпаны на пол сплошным толстым слоем. Аналогичную картину можно наблюдать и в раннесредневековых каменных ящиках, но здесь угли чаще встречаются отдельными вкраплениями — видимо, символически.

Весьма показательно, что уголь как атрибут огня был объектом поклонения осетин вплоть до недавнего времени. Особенно подчеркнуты его охранительные функции: горящий уголь кладут в кувшин с водой, доставленной ночью, чтобы в хадзар не проникли злые духи; угли использовались против сглаза, горящие угли обносились по комнатам, чтобы засевший в них черт бежал и т. д. Употребление угля в аланских захоронениях находит прямую аналогию в этнографическом быте осетин: для очищения могилы в ней до опускания гроба разводили костер, а огонь у могилы разжигали в перрые три вечера после похорон (16, с. 238–242). Все эти манипуляции с огнем прекрасно согласуются с археологическими фактами и объясняют их.

Употребление таких красящих веществ, как красный реальгар (в Нижнем Архызе он был заменен толченым кирпичом), также связано с культом огня: красная краска у различных народов символизировала кровь, свет, огонь (17, с. 54–58). Но красные красящие вещества в аланских могилах редки.

Солнцу и огню посвящались специальные святилища. В оренбургских степях сравнительно недавно открыты кольцеобразные в плане святилища огня, одно из которых исследовано (18, с. 210–217). Святилище представляло собой замкнутый земляной вал диаметром более 20 м: в центре очерченного валом пространства располагалась большая, круглая в плане чашевидная яма диаметром 6 м, заполненная углем и сажей от горевшего здесь длительное время костра. Автор раскопок К. Ф. Смирнов справедливо называет сооружение «примитивным храмом огня», но не обращает при этом внимания на принципиальное сходство этого «храма» с древне-иранскими святилищами огня айадана, где священный огонь также находился внутри замкнутого пространства (4, с. 16). Конечно, нельзя настаивать на некой прямолинейной связи и зависимости сарматского святилища огня от зороастрийских айадана, но единство архитектурной композиции и функциональное сходство здесь налицо.

Очень интересное святилище было открыто в 1925 г. на Юцком средневековом поселении недалеко от г. Пятигорска. Здесь на глубине 1 м от поверхности было найдено 8 глиняных цилиндрических курильниц с отверстиями в дне, стоявших кругом на расстоянии около 0,70 м вокруг точно такой же, но большой курильницы. Внутри курильниц, стоявших отверстиями вверх, оказались угли и зола, а площадь вокруг заполнена массой расколотых костей животных и золой (19, с. 49–51). Культовый характер и принадлежность всего этого инвентаря святилищу огня не вызывает сомнений, как и то, что при отправлении обряда из зажженных курильниц через отверстия струился дым. Не исключено, что последний как субстанция огня также имел ритуальное значение — по направлению дыма могли гадать. Этнографии известны подобные примеры (1, с. 679).

Обратим внимание на круговое расположение курильниц вокруг центральной большой курильницы. Безусловно, это не случайность: в древней символике круг был знаком солнца. Символами солнечного диска являются каменные кольца-кромлехи, нередко встречающиеся на Кавказе (20, 21). Поэтому не будет слишком смелым предположить, что образованный курильницами круг или полукруг (Юцкое святилище раскопано не полностью) символизировал вечный источник света и тепла, а следовательно жизни и плодородия — солнце.

Долгое время Юцкое святилище огня и солнца было единственным на территории Алании. В 1965–1968 гг. раскопками В. Б. Виноградова на Алхан-Калинском городище в Чечено-Ингушетии было открыто сразу пять аналогичных языческих святилищ. Самым большим было святилище № 5, насчитывавшее 76 глиняных цилиндрических курильниц, обнаруженных рядом с глинобитным алтарем и скелетом лошади. Святилище № 1 располагалось у северных ворот, содержало 25 курильниц и две обезглавленные тушки баранов. В святилищах № 2 и 3 содержалось 23 и 16 курильниц и по тушке козленка и барана, в святилище № 4–13 курильниц.

На краю второго и пятого святилища расчищены погребения женщины и подростка, ориентированные к центру культовых площадок. Круговое расположение курильниц не наблюдалось. Занятые святилищами участки представляли собой мощный слой золы и пепла, в курильницах имелись угольки, на их стенках следы копоти. В одной из курильниц оказались зерна конопли (22, с. 86–87).

Интерпретация этих языческих капищ как святилищ огня не вызывает особых сомнений. Захоронение лошади в святилище № 5 побуждает вспомнить слова Геродота о принесении лошадей в жертву солнцу массагетами (те же сведения есть также у Страбона и у Павсания применительно к сарматам). Не есть ли здесь свидетельство сохранения этого обычая у северокавказских алан? Отголосок его сохранился в этнографии осетин и вайнахов вплоть до нового времени, но в сильно трансформированном виде (23, с. 146–150; 24), а древнеиранское происхождение культа коня установлено новейшими исследованиями (25, с. 28–52). Не менее любопытны ритуальные жертвоприношения баранов и козленка, их языческий характер очевиден: согласно Б. А. Литвинскому, в образе барана выступал фарн (осет. — благодать, высшее благо, 26, с. 74), «в скифо-сарматско-аланской среде, с которой связан этногенез осетин, фарн был «исконным, незаимствованным божеством». Что же касается жертвоприношения козленка, то его значение раскрывается раскопками катакомбного Дмитриевского могильника VIII–IX вв. в Белгородской области — в исследованных С. А. Плетневой остатках тризн основным ритуальным жертвенным животным является коза, как правило— молодые особи (27, с. 189–190).

Обратим также внимание на зерна конопли, попавшие в одну из курильниц. Данный факт свидетельствует о применении в практике рассматриваемого культа наркотических веществ. Последние иногда встречаются в аланских могильниках Северного Кавказа (комочки гашиша, 28, с. 134, 147); как они употреблялись, мы не знаем. Относительно зерен конопли стоит вновь процитировать Геродота, писавшего о массагетах: «Собравшись толпой в одно место, массагеты зажигают костер и затем усаживаются вокруг и бросают эти плоды в огонь. От запаха сжигаемого плода они приходят в состояние опьянения, подобно тому, как эллины пьянеют от вина. Чем больше плодов они бросают в огонь, тем сильнее их охватывает опьянение, пока наконец они не вскакивают, пускаются в пляс и начинают петь песни» (7,-с. 75). Разумеется, рассказ Геродота приурочен к другому времени и другой, далекой от Кавказа, территории. Но с учетом реальных этнических и культурных связей алан с массагетами не кажется невозможным приложить этот рассказ к северокавказским аланам. Видимо, зерна конопли сжигались в курильнице вместе с углем, и сидящие вокруг капища люди приходили в состояние эйфории.

Описанные святилища огня Алхан-Калинского городища располагались вокруг огромного «костра» диаметром 40–50 м, занимавшего центральную часть городища (22, с. 87). Мощность слоя золы и пепла достигала 1,50 м. К сожалению, «кострище» раскопано частично, и его устройство полностью не выяснено, однако X. М. Мамаев не без основания сопоставил его с оренбургским святилищем огня, раскопанным К. Ф. Смирновым (29, с. 54–57). Не исключено, что «кострище» было основным святилищем огня и солнца не только Алхан-Калинского городища, но и всей прилегающей территории (быть может, одной из племенных группировок восточных алан). Конечно, столь внушительное капище не могло принадлежать ни семье, ни роду, ни патронимии. Оно могло быть племенным.

Рис. 65. Аланская глиняная курильница

Выше упоминались глиняные стаканообразные курильницы с отверстием в дне. В свое время нами была составлена сводка всех известных тогда курильниц, они были картографированы и рассмотрены в эволюционном плане (30, с. 46–58). В результате удалось сделать вывод, что глиняные стаканообразные курильницы в основном характерны для культуры алан, живших восточнее и юго-восточнее района Кисловодска — Ессентуков (хотя встречаются и на Кубани), и для этой группы алан они являются довольно яркой этнографической чертой, связанной со спецификой местного культа (31, с. 298). Некоторые наши положения вызвали возражения (32, с. 86–92), но основной вывод о стаканообразных курильницах как атрибуте былого культа огня и солнца признан.

Не вызывает сомнений то обстоятельство, что специфика реконструируемого культа связана с воскурением или ритуальным обкуриванием. Сжигание зерен конопли или иных сильно действующих веществ и возбуждение присутствующих — одна из возможных функций этого культа. На другую возможную функцию курильниц указывают этнографические примеры народов Сибири, собранные и опубликованные Д. К. Зелениным: окуривались онгоны, т. е. языческие идолы. «Сами возбуждаясь дымом ароматно-наркотических трав, люди стали предоставлять это же самое удовольствие и своим демонам», — отмечает Д. К. Зеленин (33, с. 37). Исследователь полагает, что обкуривались онгоны, имевшие древнее значение оберегов, а возжигались (на примере гольдов) пахучие растения, например, багульник. Нетрудно заметить, что приведенные Д. К. Зелениным сибирские материалы достаточно близко соответствуют тому, что нам известно об аланском культе с употреблением курильниц. Если аланские курильницы были действительно связаны с обкуриванием онгонов, последние — надо полагать — функционально были связаны с солнцем и огнем. Но это — лишь допустимое предположение.

Итак, стаканообразные глиняные курильницы могут быть своеобразным индикатором культуры аланских племен, живших в Кабардино-Балкарии, Северной Осетии и Чечено-Ингушетии. На территории Северо-Западного Кавказа, где письменными и эпиграфическими источниками засвидетельствованы группы алан (вплоть до Тамани, III в. н. э.), до недавнего времени такие курильницы известны не были. Теперь эта лакуна заполняется, аланские стаканообразные курильницы выявлены в районе станицы Старо-корсунской, у Краснодарского водохранилища и у станицы Отрадной на р. Уруп (34, с. 57–64). Отсюда следует полагать, что аланское население Северо-Западного Кавказа практиковало культ солнца и огня, как и население Центрального Кавказа. В этой связи нужно коснуться примечательного сооружения на Нижне-Архызском городище X–XII вв. в ущелье р. Большой Зеленчук, но впервые частично исследованное нами в 1979 году. Сооружение в плане представляет правильный круг диаметром 88,50 м (в интерьере), который внешне выглядит, как кольцевой вал. Он был разрезан в двух противоположных инструментально намеченных точках: «вал» оказался руинами каменной стены толщиной 2,10 м, сложенный из тщательно обработанных плит на цокольном фундаменте. Толщина стены и тщательность кладки, а также очевидная ее высота (судя по фундаменту и толщине) заставляют меня отказаться от ранее высказанной гипотезы о том, что это огромный загон для скота (35, с. 169–170). Для содержания скота строить столь грандиозное сооружение из камня с применением тщательно сложенных панцирей было бессмысленно. Кажется теперь гораздо более вероятным иное название Нижне-Архызского каменного кольца — это мог быть огромный, не имеющий прецедентов на Северном Кавказе, племенной языческий храм солнца и огня. Безусловно, он не был перекрыт, и культовые действия происходили на открытом воздухе. К святилищу вела средняя, видимо, основная улица Нижне-Архызского городища; в дни языческих празднеств по ней к святилищу направлялись процессии, а в центре святилища, надо полагать, жрецы возжигали священный огонь. На это указывает множество древесных угольков, выявленных нами на уровне древнего горизонта близ стен, т. е. на периферии святилища. Основное же кострище или следы алтаря должны быть в центре. На то же указывают и встреченные нами комочки реальгара.

В пользу высказываемых нами предположений говорит и солярный план сооружения в виде замкнутого кольца. Вспомним, что сарматское святилище огня в степи Оренбуржья в плане было также кольцеобразным.

Общественное значение культа солнца ярко предстает перед нами при рассмотрении аланских солнечных амулетов. Последние всегда имеют вид круга (иногда — двух концентрических кругов) и снабжены четырьмя — семью спицами, т. е. имеют вид колеса. После исследований М. Гэдоза, Ж. Дешелетта (36, с. 314) и других солярная символика колеса не вызывает сомнений; встречаются комбинированные солярно-лунарные амулеты, сочетающие символические изображения солнца и луны в виде характерного полумесяца, а также солярные амулеты с птичьими головками по кругу (к VIII в. они вырождаются) и с вписанной в круглую солярную рамку фигурой мужчины или всадника. Возможно, что фигуры нагих мужчин, но в шлеме и в обуви, являются шаманскими онгонами и несут большую идеологическую нагрузку. Происхождение солнечных амулетов в виде колеса уводит нас в глубокую древность (3, с. 122–142) — типологически весьма близкие формы известны в оставленной кельтами латенской культуре последних веков до н. э. (37, с. 37, рис. 2), известны они и в Закавказье (38, с. 255–259). В последние годы аланские амулеты, в том числе солнечные, были рассмотрены С. А. Плетневой (39, с. 175–176), Г. Е. Афанасьевым (40, с. 129–130) и В. Б. Ковалевской (41, с. 117–118), что избавляет нас от более подробного их рассмотрения. Отметим только, что С. А. Плетнева без достаточных Оснований связала аланские солнечные амулеты из Верхне-Салтовского и Дмитровского могильников VIII–IX вв. с тюркским богом неба Тенгри-ханом, тогда как в пантеоне алан было собственное солнечное божество Хуар или Аспандиар. К интересным выводам пришла В. Б. Ковалевская — на Кавказе солярные амулеты обычно являлиси женскими оберегами или оберегами супружеской пары.

Еще одна вещь, явно связанная с солнечным культом, — круглые металлические зеркала, изготовлявшиеся из высокооловянистой бронзы и в аланских могильниках имеющие массовое распространение. Ярко сверкающие диски напоминали небесное светило и должны были вызывать к себе религиозно-мистическое отношение, отмеченное А. М. Хазановым (42, с. 89–96). Связь их с солярным культом подтверждается чрезвычайно выразительным солнечным орнаментом, занимавшим тыльную сторону диска. Это концентрические круги, такие же круги, но пронизанные спицами-лучами, мелкими крестиками по полю, круг с вписанной в него многолучевой звездой и т. д. (43, с. 348). Встречаются зеркала с изображениями свастики — одного из древнейших символов солнца (например, в катакомбе № 7 Змейского могильника, раскопки С. С. Куссаевой). Именно солнечный характер подобной символики убедительно раскрыт в специальных исследованиях Ж. Дешелетта и В. П. Даркевича (14, с. 56–57). Солярная символика украшала не только зеркала, но и керамику (40, с. 129–130).

Заключая экскурс о культе солнца и огня, мы можем определенно сказать, что в аланском языческом пантеоне он занимал ведущее место и был общеаланским. Судя по находкам стаканообразных курильниц и их распространению, святилища огня имелись едва ли не на большинстве аланских городищ; не исключено, что существовали не только крупные племенные (как в Алхан-Кале) и общинные святилища, но и небольшие семейно-родовые капища для отправления мелких (ежедневных?) треб. Таким образом, намечается некоторая возможность предполагать проникновение этого культа на все уровни языческого миросозерцания алан от племенных объединений до отдельной семьи, что в первую очередь объясняется его аграрным характером. Животворящее светило, дающее свет, тепло, оживляющее и возбуждающее природу, было величайшим символом плодородия для земледельцев Алании независимо от их места в географической среде и социальной структуре.

Солнечно-огненный культ прочно вошел в этнографический быт осетин. Приведем несколько показательных примеров. Известно, что на пиршествах — кувдах подаются три ритуальных пирога, на похоронах — хистах — два. В этих числах скрыт глубокий философский смысл, связанный с языческим восприятием жизни и смерти. Как любезно сообщил мне А. X. Бязыров, у человека при жизни бывает три доли: доля солнца, доля земли, доля воды. Поэтому при радостных событиях на кувде подают три пирога, из которых один посвящен солнцу. У умершего доли солнца нет, и поэтому ему посвящают два пирога (доля земли, доля воды; 45, с. 108).

Зато в одну из первых после похорон в субботу на могилу относят его «хуры хай» — пирог «доля солнца». Приоритет культа солнца здесь очевиден.

Еще более ярко эти представления о солнце выступают в обряде «хурма? дз? уаггаг» — выход на солнце. Суть состоит в следующем. В первую субботу после похорон во дворе, на солнце, ставят стол с двумя пирогами, мясом, зеленью и «хурм? дз? уаггаг», в который входят: большая тонкая лепешка круглой формы — «пирог солнца», лунообразная лепешка — «пирог луны». В «пирог солнца» запекают шарики — «звезды». Одна из женщин произносит молитву, начинающуюся словами: «Да будет тебе позволение пребывать на солнце».

Выше говорилось о том, что в глиняных стаканообразных курильницах сжигалось какое-то наркотическое вещество; по рассказу Геродота, массагеты приходили в опьянение от дыма. Аналогичная традиция в начале XIX в. зафиксирована у осетин Ю. Клапротом: «Часто также осетины отправляются в такие священные места и одурманивают себя дымом кавказского рододендрона, в результате чего быстро засыпают; то, что им снится тогда, они принимают за предзнаменование и действуют сообразно с этим» (46, с. 165). Рододендрон — медонос, мед часто с токсическим действием (47, с. 479–480), следовательно, данные Ю. Клапрота вполне достоверны. И здесь мы встречаемся с удивительно устойчивым сохранением древних традиций, веками не поддававшихся разрушению. Можно только пожалеть, что язычество осетин до сих пор почти не подверглось научной разработке.

Вторым «тотальным» культом, пронизывающим все мировоззрение алан, был культ мертвых. Касаясь этих архаичных представлений, Д. Д. Фрэзер писал о древнем человеке и его психологии: «Он — раб, но раб не ка-кого-то отдельного господина, а раб прошлого, духов умерших предков, которые преследуют его от рождения до смерти и правят им железной рукой. Деяния предков являются для него настоящим неписаным законом, которому он слепо, без рассуждений повинуется» (1, с. 59). Культ мертвых действительно держал психологию алан «железной рукой». В археологических памятниках он представлен настолько широко и рельефно, что не нуждается в специальных доказательствах. Все дохристианские языческие погребения на территории Алании сопровождались могильным инвентарем, более или менее разнообразным и находящимся в зависимости от социального положения погребенных. Без погребального инвентаря могли быть похоронены только рабы и изгои, нарушившие адаты и оказавшиеся вне общества. Вместе с умершим в могилу клалось все необходимое для продолжения жизни в потустороннем мире: сосуды с пищей и питьем, оружие, некоторые сосуды, украшения. Рядом с могилой воина-дружинника нередко хоронили боевого коня (всего зафиксировано 24 таких захоронения, например, с. Хазнидон Северо-Осетинской ССР, раскопки Н. Гиджрати), или части его туши (голова и части ног лошади вне могил, Байтал-Чапкан в Карачаево-Черкесии, раскопки Т. М. Минаевой (48, с. 259) и передняя часть туловища коня в «Мокрой Балке» близ Кисловодска, раскопки В. Б. Ковалевской (49, с. 158). Но этот обряд постепенно исчезает, в могилах конных воинов появляются лишь связанные с боевым конем атрибуты — седла, попоны, уздечки, стремена, начельники, украшавшие голову коня. Очень богатые комплекты конского снаряжения встречены в некоторых дружинных захоронениях Змейского катакомбного могильника XI–XII вв. (50, с. 1–04–105; 51, с. 93–94).

Рис. 66. Языческое жертвоприношение на дромосе катакомбы X–XII вв., Змейский могильник, раскопки В. А. Кузнецова

Несомненно, наличие обильного инвентаря в погребениях свидетельствует о вере в загробную жизнь, в посмертное существование души, отделившейся от бренного тела. Это анимистические представления. О них же мы можем судить и по форме могильного сооружения, типичной для северокавказских алан катакомбы. Катакомба — подземная камера, имевшая чаще всего сводчатый потолок и соединявшаяся с поверхностью при помощи полукруглого входного отверстия и узкого коридора-дромоса или шахты. Входное отверстие после окончания захоронения плотно закрывалось камнями, щели, в целях герметизации, замазывались глиной, дромос засыпался. Камера оставалась не заполненной землей — к этому стремились, это условие было обязательным элементом погребального культа. Чем могло быть вызвано подобное желание?

Нам представляется, что основная причина — те же анимистические представления. Душа умершего предка должна иметь свое жилище. Им была не заполненная землей, но надежно изолированная от внешнего мира подземная камера. Открывая дромос и входное отверстие, можно было по мере необходимости общаться с душой предка. Характерно, что в дольменах эпохи бронзы Западной Европы (принципиально идентичных катакомбам — та же незаполненная камера с входным отверстием, закрытым каменной пробкой) входные отверстия называют «отверстиями для выхода души» (52, с. 211). Анимистические представления вплетались в сложный и разветвленный культ мертвых, целью которого было сохранение праха предков, уверенность в их помощи живым (52, с. 221).

Культ мертвых предков, как и солнечно-огненный культ, был общеаланским, но основная социальная сфера его приложения — род и семья (53, с. 160). На некоторых аланских кладбищах выделяются родовые участки (35, с. 211–212); погребальный обряд в катакомбах не отличается стабильностью и даже в пределах одного отрезка времени дает много вариаций (например, в ориентировке и позе погребенных, составе керамических сосудов и т. д.), что очевидно отражает этнографическую специфику аланских родов и патронимии. Она еще плохо изучена, но дальнейшие изыскания в этом направлении позволят исследователям глубже проникнуть в микроструктуру аланского общества и показать его историческое развитие и динамику.

Культ мертвых в той или иной степени исторически универсален для всех народов. У народов Кавказа он практиковался широко, но особенно рельефно выражен, по справедливому замечанию С. А. Токарева, у осетин (53, с. 160). Не останавливаясь на этнографических аспектах темы, отсылаем к специальной литературе (23; 54, с. 57–78).

Думается, что к числу общеаланских племенных культов следует относить и культ бога войны, персонифицированного в образе меча. Об этом в IV в. свидетельствует Аммиан Марцеллин: аланы, тогда еще не знавшие храмов, поклонялись мечу, воткнутому в землю (55, с. 305). Судя по всему, этот культ прямого отражения в материальной культуре не нашел — ритуальные изображения меча или сцены поклонения мечу нам не известны. Однако в его существовании вряд ли приходится сомневаться; А. Р. Чочиев пишет о «впечатляющем культе войны в скифо-сарматской среде» (55, с. 176). В героическом нартском эпосе образ разящего и стремительного меча — молнии воплощен в образе Батраза. Герой Батраз одновременно и оружие, он «стальнорожденный», причем закален в Черном море. Меч Батраза порой летит из моря к небу истреблять злых духов; «таким образом, есть основания считать, что этот движущийся меч заменяет героя», — пишет Ж. Дюмезиль, считающий, что бог-меч Батраз вполне мог быть богом войны в дохристианский период истории осетин (57, с. 62–63).

Существует иная точка зрения, согласно которой популярнейший у осетин святой Георгий — Уастырджи, покровитель воинов и путников, «унаследовал черты того аланского бога войны, которому аланы поклонялись в образе меча» (6, с. 12). Некоторые этнографы-осетиноведы разделяют эту точку зрения, обосновывая ее, в частности, тем, что в посвященном Уастырджи знаменитом всеосетинском святилище Реком хранились воинские доспехи Ос-Багатара и совершались различные воинские обряды (58, с. 394; 59, с. 246; 60, с. 214–215).

Итак, Батраз или Уастырджи? В качестве эпической персонификации бога войны — меча я бы предпочел Батраза, вопреки Б. А. Калоеву, не имеющего никакого отношения к борьбе христианства с язычеством (59, с. 241). Батраз — бог — меч, бог нартского (аланского) оружия, в жажде боя испускающего синий свет, типологическая аналогия славянского Перуна; Уастырджи — оформившийся под влиянием образа христианского святого воина и всадника Георгия — бог — всадник аланского феодального рыцарства, бог — всадник прославленных аланских конных дружин, бывших основной ударной силой войска Алании. Именно поэтому Уастырджи, в истоках своих, несомненно, образ архаичный и дохристианский, в феодальную эпоху стал богом — покровителем мужчин, воинов и путников. Кажется, что исходные функции Батраза и Уастырджи различны, но в феодальный период они слились.

Предложенная интерпретация средневекового образа Уастырджи позволяет несколько иначе оценить некоторые археологические реалии. Имеем в виду аланские подвесные бляхи-амулеты в виде всадника на коне, повернутого как влево, так и вправо. Эти бляхи уже рассматривались в специальных статьях Г. Е. Афанасьева и В. Б. Ковалевской (61, с. 36–39; 41, с. 111–120). Не будем останавливаться на предложенной ими типологии и иных мало существенных для нас деталях — важно то, что оба исследователя сходятся на том, что это — мужские амулеты, носившиеся на груди, и что время их появления и наиболее широкого бытования — VII–IX вв. Интересны наблюдения В. Б. Ковалевской над экстерьером коней: они делятся на две разные по достоинствам породы — некрупных коней, близких арабским или кабардинским скакунам, и легких и длинноногих ахалтекинских скакунов (что нашло отражение в нартском эпосе, где мелкая, но выносливая порода «аласа» отличается от породы «афсург», наделенной необыкновенной быстротой; 41, с. 116–117). К рассматриваемым бляхам-амулетам стилистически примыкают изображения двух всадников, повернутых вправо и высеченных на стене пещеры близ с. Хумара «в традиционной аланской манере: левая рука придерживает повод, а правая опирается на круп лошади» (62, с. 106–107). Сходство действительно очень велико, но функции этих наскальных изображений иные.

Г. Е. Афанасьев от интерпретации интересующих нас амулетов фактически воздержался, отметив лишь, что они появляются в период имущественной дифференциации и выделения племенных вождей. Более определенно и вполне убедительно высказалась В. Б. Ковалевская — появление «всаднических» амулетов «может быть связано с возникновением дружинного культа, аналогичного культу Перуна на Руси» (41, с. 113). Я разделяю эту точку зрения и в аланских амулетах-всадниках, чисто мужском и воинском атрибуте, вижу изображение конного бога войны Уастырджи. Кстати, появление этого амулета (он мог быть и знаком воинского отличия) по времени соответствует времени распространения в Предкавказье сабли, а также времени формирования конных дружин профессиональных воинов-рыцарей, столь красочно воспетых в нартском эпосе осетин. Наши заключения о хронологии совпадают с заключением А. Р. Чочиева о том, что «пик военного культа, вероятнее всего, приходится на период с V–VIII по X в.» (56, с. 181).

Существование культа бога войны и великих воинов находит подтверждение в специальном воинском титуле «Ос-Багатар» («осетинский богатырь»), судя по грузинским хроникам, выработанном в среднеаланский период. «Картлис Цховреба» известны три «Ос-Багатара», последний из них, умерший в 1306 г., является реальным историческим лицом, активно действовавшим в Грузии и вошедшим в осетинский фольклор не только как воин-герой, но и первопредок своего народа. Все эти вопросы рассматривались нами в монографии «Реком, Нузал и Царазонта». Кажется несомненным, что внедрение воинского титула «Ос-Багатар» свидетельствует не только об общественном пиетете перед социальными функциями воина — защитника народа, но и о формировании дружинного культа Алании, что отражало специфику военно-дружинного быта той эпохи. Кстати, идеи-этого быта и его красочные сцены пронизывают героический нартский эпос осетин.

Мы кратко коснулись трех основных языческих культов: культа огня и солнца, культа мертвых предков, культа бога войны и конных воинов. Кроме того, по В. И. Абаеву, важное место должна была занимать мирная богиня домашнего очага, возможно, называвшаяся «афшин» — хозяйка и в христианский период трансформировавшаяся в «Мады Майрам» (6, с. 11). Этнографическая ретроспектива, с учетом развитого культа очага у осетин (63, с. 166–176), позволяет нам согласиться с доводами В. И. Абаева. Единственной археологической реалией этого культа является сцена на верхней плите задней стены «царского» дольменообразного склепа р. Кривой, где изображен висящий на надочажной цепи котел (64, с. 108, рис. 41, 1). Вряд ли эта сцена с двумя человеческими фигурами вокруг котла имеет чисто бытовой характер.

Нам осталось коснуться некоторых других языческих верований и представлений алан. Г. Е. Афанасьев в своей статье довольно подробно рассмотрел те предметы из аланского могильника «Мокрая Балка», которые позволяют реконструировать элементы тотемизма. В качестве вероятных аланских тотемов указываются лиса, олень, змея, лошадь, птицы (40, с. 126–129). Все эти предметы, сделанные как мелкообъемная скульптура из бронзы, в то же время выполняли магические функции амулетов-оберегов. «Особо развивается магия для охраны от опасностей. Если возможно магическое воздействие, то возможно и тем же путем достигается противодействие. Отсюда приносящие удачу или охраняющие амулеты, талисманы и пр.», — пишет М. О. Косвен (65, с. 144–145). О некоторых амулетах уже говорилось выше; в качестве талисманов нередко употреблялись бусы, особенно сердоликовые, агатовые, рубиновые, гагатовые, бисер (66, с. 19–22; 67, с. 199–201; 68, с. 270–274). Несомненно, функции амулетов-оберегов выполняли бронзовые мужские фигурки с характерным для ритуального танца положением рук и ног и выраженными фаллическими чертами (что свидетельствует о том, что танцующий был нагим, хотя некоторые, более тщательно исполненные фигурки на голове имеют конической формы шлем). Такие антропоморфные амулеты появляются в гуннскую эпоху, бытуют не только на Северном Кавказе (69, табл. XIII, 6, с. 244), но также в Крыму (70, с. 253–257) и Северном Причерноморье (71, с. 95–96). Иногда мужские фигурки в той же позе вписываются в солярный круг — символ солнца. В аланском могильнике VI–IX вв. Камунта эти мужские фигурки встречаем уже на кожаных амулетах-ладанках — здесь они вышиты (69, с. 316). Возможно, их поздней модификацией следует считать мужские фигурки в сходной позе ритуального танца, обрамленные в рамку и происходящие из Рутхи и Змейской в Северной Осетии и Колосовки в Краснодарском крае (69, табл. CIV; табл. СХХХ, 8; 73, с. 152, рис. 10).

Рис. 67. Жреческий кожаный пояс с амулетами из скальных катакомб. Хасаута. VII–IX вв. (по А. В. Руничу)

Можно предположить, что эти мужские фигурки изображают языческих жрецов и связаны с очень архаичным фаллическим культом плодородия, корнями своими уходящими в недра кобанской культуры (69, с. 144, рис. 124, с. 148, рис. 127, 128, табл. XX, 1; табл. XXI, 8). Были ли жрецы у алан? Безусловно, были жрецы у скифов, гадавшие и прорицавшие при помощи связки прутьев (74, с. 41–50). Об аланских жрецах сообщает в IV в. Аммиан Марцеллин: «О будущем они гадают странным образом: собирают прямые ивовые прутья, в определенное время раскладывают их с какими-то тайными наговорами и таким образом ясно узнают, что им предвещается» (55, с. 305). Совпадение способов гадания поразительное, свидетельствующее о преемственности традиций. Конечно, функции аланских жрецов были многообразны и не сводились к гаданию на ивовых прутьях; антропоморфные «жреческие» амулеты приоткрывают нам еще один языческий обряд, связанный с фаллическим культом плодородия.

Здесь мы вновь сталкиваемся с поразительной устойчивостью древних культурных традиций в этнографической действительности осетин. А. А. Миллером опубликованы деревянные жертвенные подвески из осетинских дзуаров, в которых он видел воспроизведение жертвенного животного (75, с. 90, рис. 6, 2). Но возможна и другая интерпретация: это сильно видоизменившиеся и стилизованные антропоморфные фигурки, восходящие к раннесредневековым антропоморфным амулетам с изображением мужских (жреческих) фигур — общее сходство поразительное. В таком случае деревянные подвески из позднейших осетинских дзуаров могут быть дериватами аланских металлических амулетов.

Чрезвычайно интересны магические ожерелья и пояса. На Северном Кавказе их сейчас известно два: из Харачоевского могильника VII–VIII вв. в горной Чечне (ожерелье с набором разнообразных амулетов; 76, с. 81, рис. 3, 2) и из скальных катакомб примерно того же времени близ с. Хасаут, в восточной части Карачаево-Черкесии. Последняя находка, обнаруженная на территории Алании и хранящаяся в Государственном Историческом музеев Москве, — она бегло описана А. П. Руничем (77, с. 174, рис. 6, 28–33) и Т. М. Минаевой (78, с. 103), в настоящее время раскомплектована, внешне представляя случайный набор вещей. О подлинном ее облике представление Дают описание и рисунки А. В. Рунича — альпиниста и краеведа — хранящиеся у автора этих строк.

Хасаутская находка представляла два тонких связанных ремешка, к которым такими же ремешками привязаны: недалеко от узелка — изъеденный рог какого-то животного, далее на витом ремешке треугольных очертаний кусок кожи и ниже — его бронзовая подвеска — «гантель», далее узел ремешков, на конце одного из них — след бронзы (предмета нет), на конце второго витого ремешка подвешена бронзовая объемная фигурка лошади, далее на кожаной «нитке» висит стеклянная коричневая с белыми полосками буса, далее следует подвешенный к широкому ремешку кожаный мешочек и в заключение — туалетная кисточка из щетины с матерчатой ручкой. Внутри кожаного мешочка находились: три вырезанных из дерева конусообразных предмета с пятью гранями, по граням двух из них вырезаны вертикальные бороздки, на «дне» вырезан крест, затертый белым веществом, а также корни (или стебли?) какого-то растения.

Культово-магический характер пояса вероятен, но расшифровка значения каждого элемента трудна и требует специального исследования. Бесспорными амулетами представляются фигурка лошади и коричневая с полосками буса, возможно — «гантель». Очень интересны загадочные деревянные предметы из мешочка; резьбой и, в частности, фигурой креста они напоминают жертвенные деревянные предметы из осетинских дзуаров (75, рис. 4, 6, 7; 79, с. 132–141). Обратим также внимание на кисточку. Сходные туалетные кисточки в аланских могильниках встречены неоднократно; иногда щетина истлевает и сохраняются только металлические ручки. Кисточки обычно сопутствуют женским захоронениям, употреблялись они для нанесения румян и белил и т. п. в «косметических» целях (в катакомбе № 36 Змейского могильника нами найдены лежавшие в деревянной шкатулке румяна, изготовленные из красной охры; 80, с. 14). Хасаутская кисточка найдена в условиях необычных, в окружении магических атрибутов, и вряд ли можно считать ее утилитарным бытовым предметом. Скорее всего она могла употребляться жрецом — обладателем «волшебного» пояса — для раскрашивания лица перед ритуальным действием.

Вполне возможно, что остатками магического амулета, носимого на поясе (как в Хасауте) или в матерчатой ладанке, является находка М. Н. Ложкина в пещерном погребении 3 балки Балабанка в верховьях р. Уруп. В состав этого амулета входят три палочки (лещина) и две мелкие косточки (птицы —? — не определены. — В. К.), нанизанные на шнурок (81, с. 41, рис. 13, 4). В этих же погребениях встречались амулеты из просверленных зубов животных (81, с. 39, рис. 9, 6), аналогии чему в аланских памятниках многочисленны.

Итак, несмотря на известную гипотетичность сказанного выше, мы можем предполагать существование у алан языческих жрецов. Каким же было их общественное положение, выделялись ли они в самостоятельную социальную прослойку или исполняли свои обязанности на «общественных началах» — сказать трудно, источников нет. Чисто ретроспективно мы склонны думать, что выделение аланского жречества в социальную прослойку произошло — это весьма вероятно уже с учетом того, что у скифов жречество было обособлено (74, с. 170). Как показал С. А. Токарев, выделение жречества в особое сословие происходит в эпоху разложения первобытнообщинных отношений (82, с. 35), что согласуется с уровнем общественного развития Алании, переживавшей период распада родового строя и перехода к классовому обществу.

Наличие жрецов предполагает наличие святилищ. Выявление их — в известном смысле, удача, ибо они обычно располагались вне населенных пунктов, как и сейчас это можно видеть у осетин и других северокавказских народов. Однако некоторые святилища функционировали на территории городищ, и в таких случаях они легко обнаруживаются в ходе археологических раскопок. Выше мы говорили о святилищах огня и солнца на Алхан-Калинском городище и Юцком поселении, а также вероятном грандиозном храме огня и солнца на Нижне-Архызском городище (У. Ю. Эльканов видит в нем астрономический календарь; 83, с. 142–150). Интересное языческое капище X–XI вв. открыто Т. М. Минаевой в 1962 г. на могильнике городища Гиляч в Карачаево-Черкесии. Это было небольшое каменное строение, плохо сохранившееся, в плане квадратное. В центре пола, выстланного плитками, стояло круглое каменное блюдо диаметром 0,75 м с невысокими бортами. В северо-западном углу на небольшом возвышении лежало краснолаковое блюдце и. железный наконечник стрелы, около возвышения на полу было пятно сажи и несколько бараньих костей — остатки жертвоприношения. Около стен и на самих стенах оказалось много (свыше 100) железных наконечников стрел, обломки стеклянных браслетов и сосудов, бусы, обломки разбитых глиняных горшков — также явные жертвоприношения (84, с. 223–226). Какому языческому божеству было посвящено это, очевидно, общинное святилище XI–XII вв. — не известно. По составу жертвоприношений оно несколько напоминает капище, виденное офицером русской армии Ф. Ф. Торнау в 1835 г. на перевале из ущелья Большого Зеленчука в Абхазию (85, с. 406).

В скальных (или пещерных) захоронениях, отличающихся сухостью и хорошей изоляцией от воздействия неблагоприятных атмосферных процессов, создаются условия для сохранения предметов из дерева, кожи, тканей. Могильники «Мощевой Балки», Ильичевского городища в верховьях р. Уруп, Нижнего Архыза и Хасаута дали немало уникальных вещей. В их числе наше внимание привлекают характерные деревянные шкатулки типа современного школьного пенала — узкий и длинный ящичек, закрывавшийся выдвижной крышкой с ручкой. Наиболее ходовой материал для изготовления этих пеналов — тополь, реже липа и ольха. Крышки, иногда и боковые стенки покрывались резным геометрическим орнаментом (таковы, например, крышки из Нижнего Архыза; одна из них опубликована, 86, с. 91–92, рис. 27, 15). Назначение этих шкатулок-пеналов раскрывается этнографическими параллелями из недавнего быта осетин: совершенно такие же резные деревянные пеналы были вместилищем специального духа «хозяина места» (напоминающего домового) Бынатыхицау. В шкатулку клали вату и красные нитки, чтобы духу было тепло и уютно (87, с. 39–40). Подобные пеналы были также вместилищем Тутыра (87, с. 50; 88, с. 348). — бога и покровителя волков; В. И. Абаев полагает, что в дохристианской религии алан было соответствующее божество (6, с. 12). Как видно, здесь мы сталкиваемся с семейно-родовым культом.

Благодаря тем же счастливым обстоятельствам — сохранению дерева в пещерных погребениях — недавно стал известен своеобразный культ таволги — многолетнего кустарника, распространенного на территории СССР. Материальные следы этого культа в виде трех подвесок происходят из могильника VIII–XI вв. «Мощевая Балка»; ксилотомическое исследование выполнено А. И. Семеновым (89, с. 57–59). Им же приведены этнографические параллели, убедительно раскрывающие именно культовое назначение таволги как оберега. В этой связи нельзя не отметить также культ деревьев, в частности орешника, прослеженный А. А. Иерусалимской по материалам «Мощевой Балки» (90, с. 56): орехи сопровождали некоторые погребения. Заметим, что задолго до «Мощевой Балки» обычай употребления лесных орехов в могилах был прослежен Е. Г. Пчелиной в Архонском катакомбном могильнике VII–IX вв.: так, в катакомбе № 5 орехами было обсыпано деревянное седло, в катакомбе № 7 орехи были насыпаны в глиняный сосуд, а в катакомбе № 11 — в деревянный (91). А. А. Иерусалимская справедливо связывает эти «древесные» культы с апотропеической магией.

Культы таволги и орешника напоминают нам о загадочном дереве Аза, фигурирующем в осетинском нартском эпосе и обладающем чудесными свойствами. В сказании «Сослан в Стране Мертвых» говорится, что дерево Аза — «дерево из Страны Мертвых и только властелин Страны Мертвых Барастыр» может дать листья этого дерева Сослану (92, с. 141–142). Любопытно, что название «аза» не является осетинским: это заимствование из арабского, где оно означает «поминки». Тем самым подчеркивается именно культовый характер представлений, связанных с этим, вероятно, вполне реальным деревом, и более того — его причастность к культу мертвых.

Аланские «древесные» культы нельзя не поставить в культурно-типологическую связь с языческим культом деревьев, описанным у дагестанских гуннов Моисеем Каганкатваци. Когда епископ Исраил прибыл в страну гуннов и обратил их в христианство, он приказал «срубить старейшину и, так сказать, мать высоких дерев, которым приносили жертвы во имя суетных идолов и которым многие поклонялись в стране Гуннов… Этим высоким густолиственным дубом поклонялись, как северному идолу Аспандиату, принося ему в жертву лошадей; кровь их поливали вокруг деревьев, а голову и кожу вешали на сучья» (10, с. 200). Эти события относятся к 682 г. — времени, когда языческая Алания и гуннское царство Дагестана находились примерно на одном уровне социально-экономического и культурного развития, характеризовавшегося сходными явлениями в общественной жизни. Культ деревьев на Кавказе оказался очень устойчивым и просуществовал вплоть до XX в. (93, с. 69–100); в качестве примера достаточно указать популярную у осетин священную рощу Хетага близ г. Алагира, где реликты языческих обрядов сохраняются до сих пор, а развешанные на деревьях шкуры жертвенных животных живо напоминают нам аналогичные обряды гуннов.

В горной зоне мы вправе предполагать появление культа горных вершин и возведения на них языческих капищ, что было явлением универсальным для многих народов. Горные вершины считались обиталищами языческих божеств и духов (94, с. 108–113). Возможность функционирования такого культа подтверждается ретроспективно существованием осетинских языческих дзуаров на вершинах, но археологически такие святилища аланского времени обследованы лишь в верховьях Кубани (Гиляч, Нижний Архыз).

С переходом алан к оседло-земледельческому, хозяйству у них, наряду со скотоводческим культом Тутыра, появились культы земледельческого цикла. Здесь основными «отраслевыми» божествами стали боги — покровители хлебных злаков и урожая Хоралдар и Бурхорали, по Л. А. Чибирову, восходящие к дохристианской эпохе. Интересна этимология их имен: Хоралдар— «хлебодержец», «владыка хлеба», Бурхорали — «аланское просо» (95, с. 311–312). В. И. Абаев и Л. А. Чибиров считают просо основным злаком в земледелии алан, что подтверждается археологией (35, с. 64–65). У нас есть все основания присоединиться к выводам В. И. Абаева и Л. А. Чибирова.

С языческими (и вероятно, магическими) представлениями алан было связано широко распространившееся с VIII в. употребление бронзовых золоченых бубенчиков с ушком-петелькой в верхней части. Внутрь бубенчика клалась погремушка — металлический шарик. Бубенчики употреблялись в качестве пуговиц на бортах одежды и, очевидно, сменили фибулы, но они в то же время, примерно с X в., стали украшать одежду, головные уборы и обувь. Наиболее четко это прослеживается во время наших раскопок катакомбного могильника в станице Змейской: в ряде случаев бубенчики столь густо были нашиты на одежду и обувь типа высоких ноговиц, что при движении обладатель подобного платья неизбежно должен был издавать звон.

Большие бубенцы, нередко железные, в русском языке именуемые «ботало», с древних времен подвешивают на шею крупному рогатому скоту: звон такого колокольчика должен отгонять нечистую силу и уберегать скот от падежа (96, с. 45). Не исключено, что аналогичные оберегающие функции выполняли и аланские бубенчики, предохранявшие «своих владельцев от злых духов» и болезней.

Завершая рассмотрение некоторых языческих культов, мы не можем не коснуться культа коня и культа собаки, практиковавшихся у многих средневековых народов и среди них — у алан. Мы уже говорили о довольно частых захоронениях коней в аланских могильниках (В. Н. Каминским их насчитано 24). Известно, что культ коня с глубокой древности был популярен у ираноязычных племен Евразии (97, с. 28–52; 95, с. 154–158), поэтому его функционирование у алан закономерно. Одна из последних находок захоронения коня — катакомба № 29 могильника V–VIII вв. Клин-яр близ г. Кисловодска, раскопки В. С. Флерова (99, с. 158). Обряд посвящения коня покойнику в этнографическом быте осетин сохранялся до XX в. (100, с. 204; 101).

Рис. 68. Языческий чашечный камень на «Центральной» улице Нижне-Архызского городища X–XII вв. Раскопки В. А. Кузнецова

Культ собаки в аланском обществе изучен пока недостаточно. Можно полагать, что на почве Кавказа происходит контаминация аланского культа собаки как части почитания этого животного древними иранцами (102, с. 197) и местного кавказского, связанного с охотой и скотоводством (103, с. 19–20). Кости собак появляются в аланских катакомбных могильниках наряду с конскими скелетами (99, с. 157–158), изображения больших кавказских овчарок украшают стены мавзолея с р. Кривой (64, рис. 41, 1; 42, 2; 43, 2). Знаменательно, что эти изображения выполнены в духе традиций прикладного искусства кобанской культуры (104, с. 321). Размещение фигур собак на стенах погребального сооружения, возможно, объясняется тем, что «в мифологии разных народов собака является вестницей смерти» (102, с. 202).

Итак, рассмотренные выше материалы позволили нам не только показать в общих чертах мощный пласт аланских языческих верований, но и с разной степенью четкости и достоверности (обусловленной состоянием источников) выделить в этом пласте отдельные культы. Совершенно очевидно, что языческие культы алан имели длительную историческую традицию и впитали в себя различные по происхождению элементы, уводящие как в древнеиранский, так и в кавказский мир. В настоящее время начинает выясняться определенное влияние аланских культовых названий на языки Дагестана (105, с. 344–347), в чем мы вправе усмотреть еще одно доказательство высокого уровня развития аланской религиозной идеологии. Несомненно, аланское язычество было весьма разветвленным, отражающим все этапы развития религиозного мировоззрения — от тотемизма и анимизма до культа вождей и великих воинов, в период раннего феодализма осложненного уже заметным христианским влиянием (образ Уастырджи). Эти хронологически и социально различные пласты в дохристианских верованиях алан со временем будут выделены; сейчас мы с достаточной степенью уверенности можем говорить о том, что основной пласт восходит к периоду земледельческо-скотоводческого хозяйства и органически связан с идеей плодородия. Таковы, например, общеаланские культы солнца и мертвых предков. В этом отношении аланское язычество стоит в одном ряду с языческими воззрениями земледельческих народов Европы.

Исключительно интересен языческий пантеон осетин, сохранившийся в этнографическом быте до XX в. Касаясь этого пантеона, А. А. Миллер писал о его жизненности и стойкости, «с которыми древнеязыческий строй удерживается в этой среде до наших дней, представляя собой драгоценный источник для исследований» (75, с. 85). Но до сих пор этот настоящий родник научного познания далекого прошлого не пробился на ниву осетиноведения и не стал предметом такого исследования, какого он заслуживает. Применение ретроспективного метода к сохранившимся языческим верованиям осетин позволило бы вскрыть раннесредневековые аланские истоки некоторых из них.

Литература

1. Фрэзер Джеймс Джордж. Золотая ветвь. М., 1980.

2. Тэйлор Э. Первобытная культура, т. I. Спб., 1896.

3. Wi1ke I. Die Religion der Jndogermanen in archaologischer Beleuchtung. Leipzig, 1923.

4. Erdmann K. Das Jraniesche Feuerheiligtum. Leipzig, 1941.

5. Schippman K. Die Jranischer Feuer heiligtumer. Berlin, 1971.

6. Абаев В. И. Дохристианская религия алан. Доклады делегации СССР на XXV Межд. конгрессе востоковедов. М., 1960.

7. Геродот. История., Перев. Г. А. Стратановского. Л., 1972.

8. Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней. Под ред. В. Брюсова. М., 1916.

9. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, I. M. — Л., 1949.

10. Каганкатваци Мовсес. История агван. Перев. К. Патканьян. Спб., 1861.

11. Граков Б. Н. Пережитки скифских религий и эпоса у сарматов. ВДИ, 1969, 3.

12. Смирнов К. Ф. Савроматы. Ранняя история и культура сарматов. М., 1964.

13. Смирнов К. Ф. Сарматы — огнепоклонники. В кн.: Археология Северной и Центральной Азии. Новосибирск, 1975.

14. Чурсин Г. Ф. Культ огня у кавказских народов. Бюллетень КИАИ, № 1–3. Тифлис, 1928.

15. Крупное Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960.

16. Чибиров Л. А. Из истории религиозных верований осетин. Культ огня. ИЮО НИИ, вып. XIII. Цхинвали, 1964.

17. Липс Ю. Происхождение вещей. М., 1954.

18. Смирнов К. Ф. Сарматское святилище огня. В кн.: Древности Восточной Европы. М., 1969.

19. Jegorov N. М. Gefasse von Jck. ESA. V. Helsinki, 1930.

20. Мещанинов И. К. Кромлехи. ИГАИМК, т. VI, вып. III. Л., 1930.

21. Шамба Г. К. Эшерские кромлехи. Сухуми, «Алашара», 1974.

22. Виноградов В. Б. Культовые места аланского Алхан-Калинского городища. В кн.: Пятые Крупновские чтения по археологии Кавказа. Махачкала, 1975.

23. Такоева Н. Ф. Погребальные и поминальные обряды осетин в XIX веке. СЭ, 1957, 1.

24. Калоев Б. А. Обряд посвящения коня у осетин. Доклады VII Межд. конгресса антропологических и этнографических наук. М., 1964.

25. Кузьмина Е. Е. Распространение коневодства и культа коня у ираноязычных племен Средней Азии и других народов Старого Света. В кн.: Средняя Азия в древности и средневековье (история и культура). М., 1977.

26. Литвинский Б. А. Кангюйско-сарматский фарн. Душанбе, 1968.

27. Плетнева С. А. О некоторых погребальных обычаях аланских племен Подонья. В кн.: Исследования по археологии СССР. Л., 1961.

28. Рунич А. П. Аланский могильник в «Мокрой Балке» у города Кисловодска. МАДИСО, т. III. Орджоникидзе, 1975.

29. Мамаев X. М., Алхан-Калинское «кострище». В кн.: Археология и вопросы атеизма. Грозный, 1977.

30. Кузнецов В. А. Некоторые вопросы этногенеза осетин по данным средневековой археологии. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967.

31. Кузнецов В. А. Рец. на книгу С. А. Плетневой «От кочевий к городам». СА, 1969, 2.

32. ВайбикВ. Д., Виноградов В. Б., ГантимуроваТ. М., Магомедов И. Д. Заметки о древней культовой керамике из памятников археологии Чечено-Ингушетии. В кн.: Археолого-этнографический сборник, т. III. Грозный, 1969.

33. Зеленин Д. К. Культ онгонов в Сибири. М. — Л., 1936.

34. Каминский В. Н., Кондратов А. В. Находки аланских курильниц на Средней Кубани. В кн.: Методика исследования и интерпретация археологических материалов» Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1988.

35. Кузнецов В. А. Алания в X — ХIII вв. Орджоникидзе, 1971.

36. Dechelette J. Le culte du soleil aux temps prehistoriques. Revue archeologique, t. XIII, Paris, 1909.

37. Кухаренко Ю. В. Распространение латенских вещей на территории Восточной Европы. СА, 1959, 1.

38. Есаян С. А. Амулеты, связанные с культом солнца из Армении. СА, 1968, 2.

39. Плетнева С. А. От кочевий к городам. М., «Наука», 1967.

40. Афанасьев Г. Е. Дохристианские религиозные воззрения алан. СЭ, 1976, 1.

41. Ковалевская В. В. Изображение коня и всадника на средневековых амулетах Северного Кавказа. В кн.: Вопросы древней и средневековой археологии Восточной Европы. М., «Наука», 1978.

42. Xазанов A. M. Религиозно-магическое понимание зеркал у сарматов. СЭ, 1964, 3.

43. Jenny Wlelhelm A. Verzierte Bronzespiegel aus nordkaukasischen Grabern. PZ, t. XIX, vol. 3–4, 1928.

44. Даркевич В. П. Символы небесных светил в орнаменте древней Руси. СА, 1960, 4.

45. Уарзиати В. Традиционный столик (фынг) в мифологии алан-осетин. В кн.: A. Jaszkunsag kutatasa. Szolnok, 1988.

46. Осетины глазами русских и иностранных путешественников (XIII–XIX вв.). Орджоникидзе, 1967.

47. БСЭ, 22, М., 1975.

48. Минаева Т. М. Могильник Вайтал-Чапкан в Черкесии. СА, XXVI, 1956.

49. Ковалевская В. Б. Раскопки аланского могильника VI–IX вв. Мокрая Балка близ Кисловодска. АО 1971 года. М., «Наука», 1972.

50. Кузнецов В. А. К вопросу о позднеаланской культуре Северного Кавказа. СА, 1959, 2.

51. Кузнецов В. А. Змейский катакомбный могильник (по раскопкам 1957 г.). МАДИСО, т. I, Орджоникидзе, 1961.

52. Марковин В. И. Дольмены Западного Кавказа. М., «Наука», 1978.

53. Токарев С. А. Религия в истории народов мира. М., 1964.

54. Гаглоева 3. Д. Культ мертвых у осетин. ИЮО НИИ, т. XVIII, Тбилиси, 1974.

55. Марцеллин Аммиан. История. В. В. Латышев. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1949, 3.

56. Чочиев А. Р. Отголоски культа вождей и великих воинов у осетин. ИЮО НИИ, т. XXIII, Тбилиси, 1978.

57. Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., 1976.

58. Магометов А. X. Реком. УЗ СОГПИ им. К. Л. Хетагурова, т. 28, вып. 2, Орджоникидзе, 1968.

59. Калоев Б. А. Осетины, изд. 2. М., «Наука», 1971.

60. Чибиров Л. А. Народный земледельческий календарь осетин. Цхинвали, 1976.

61. Афанасьев Г. Е. Бронзовые фигурки всадников из аланских погребений Северного Кавказа. СГЭ, XXXVI, 1973.

62. Афанасьев Г. Е., Рунич А. П. Рисунки в пещере близ Хумары. СЭ, 1975, 2.

63. Чибиров Л. А. Осетинское народное жилище. Цхинвали, 1970.

64. Кузнецов В. А. Средневековые дольменообразные склепы верхнего Прикубанья. КСИА, вып. 85, 1961.

65. Косвен М. О. Очерки истории первобытной культуры, М., 1953.

66. Чурсин Г. Ф. Амулеты и талисманы кавказских народов. Махачкала, 1929.

67. Шиллинг е. М. Кубачинские амулеты. В кн.: Кубачинцы и их культура. Приложение 1. М. — Л., 1949.

68. Марковин В. И. Сердолик — «камень счастья». В кн.: Новое в советской археологии. М., 1965.

69. Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа. МАК, вып. VIII, М., 1900.

70. Кругликова И. Т. Погребение IV–V вв. н. э. в дер. Айвазовское. СА, 1957, 2.

71. М их лин Б. Ю. Гуннський амулет Ждановского музею. «Археология», 5, Кшв, 1972.

72. Дитлер П. А. Могильники в районе поселка Колосовка на реке Фарс. В кн.: Сборник материалов по археологии Адыгеи, т. II, Майкоп, 1961.

73–74. Хазанов A. M. Скифское жречество. СЭ, 1973, 6.

75. Миллер А. А. Жертвенные предметы из осетинских дзуаров. В кн.: Материалы по этнографии, т. III, вып. I, Л., 1926.

76. Виноградов В. В., Багаев М. X. Раскопки раннесредневекового могильника у сел. Харачой. КСИА, вып. 132, 1972.

77. Рунич А. П. Скальные захоронения в окрестностях Кисловодска. СА, 1971, 2.

78. Минаева Т. М. К истории алан верхнего Прикубанья по археологическим данным. Ставрополь, 1971.

79. Кобычев В. П. Дигори-изад. В кн.: Полевые исследования Института этнографии АН СССР 1974, М., «Наука», 1975.

80. Кузнецов В. А. Исследования Змейского катакомбного могильника в 1958 г. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 114, 1963.

81. Ложкин М. Н. Аланы на Урупе. В кн.: Вопросы археологии и этнографии Северной Осетии. Орджоникидзе, 1984.

82. Токарев С. А. Ранние формы религии. М., 1964.

83. Эльканов У. Ю. Раскопки древнего «круга» на Нижне-Архызском городище. В кн.: Вопросы средневековой археологии Северного Кавказа. Черкесск, 1988.

84. Минаева Т. М. Раскопки святилища и могильника возле городища Гиляч в 1965 г, В кн.: Древности эпохи Великого переселения народов V–VIII веков. М., «Наука», 1982.

85. Торнау Ф. Воспоминания кавказского офицера. «Русский вестник», № 9–12, М., 1864.

86. Кузнецов В. А. Археологические исследования в верховьях Кубани (1960–1961 гг.). КСИА, вып. 96, 1963.

87. Пчелина Е. Г. Дом и усадьба нагорной полосы Юго-Осетии. Ученые записки Института этнических и национальных культур народов Востока, т. II, М., 1930.

88. Гревенс Н. Н. Культовые предметы адыгейцев и осетин. В кн.: Ежегодник музея истории религии и атеизма, V, М. — Л., 1961.

89. Семенов А. И. Ксилотомическое свидетельство культа таволги на средневековом Кавказе. В кн.: X Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). М., 1980.

90. Иерусалимская А. А. Особенности погребального культа и некоторых верований адыго-аланских племен (по материалам могильника «Мощевая Валка» VII–IX вв.). В кн.: X Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). М., 1980.

91. Архив ЛОИА АН СССР, фонд 35, дело № 185, 1929; дело № 49, 1938.

92. Осетинские нартские сказания. Дзауджикау, 1948.

93. Вейденбаум Е. Г. Священные рощи и деревья у кавказских народов. В кн.: Кавказские этюды. Исследования и заметки Е. Г. Вейденбаума. Тифлис, 1901.

94. Токарев С. А. О культе гор и его месте в истории религии. СЭ, 1982, 3.

95. Чибиров Л. А. Дохристианские покровители хлебных злаков и урожая у осетин. В кн.: Труды педагогических институтов Грузинской ССР, II, серия истории и филологии. Тбилиси, 1976.

96. Карпов В. Звон металла. «Техника молодежи», 1984, 3.

97. Кузьмина Е. Е. Распространение коневодства и культа коня у ираноязычных племен Средней Азии и других народов Старого Света. В кн.: Средняя Азия в древности и средневековье (история и культура). М., «Наука», 1977.

98. Николаев Р. В. Солнечный конь (к вопросу о культе коня у народов Евразии). В кн.: Скифо-сибирский мир. Искусство и идеология. Новосибирск, 1987.

99. Флеров B. C. Работы в урочище Клин-яр близ Кисловодска. АО 1985 года. М., «Наука», 1987.

100. Миллер В. Ф. Черты старины в сказаниях и быте осетин. ЖМНП, ч. ССХХП, кн. VIII. Спб., 1882.

101. КалоевБ. А. Обряд посвящения коня у осетин. VII Межд. конгресс антропологических и этнографических наук. М., «Наука», 1964.

102. Миллер В. Ф. Значение собаки в мифологических верованиях. «Древности», т. VI вып. 3. М., 1876.

103. Чурсин Г. Ф. Культ собаки у кавказских народов. Бюллетень КИАИ, № 5, Л., 1929.

104. Миллер А. А. Изображения собаки в древностях Кавказа. ИРАИМК, т. II, Л., 1922.

105. Абдуллаев И. X. К истории названий пророка в дагестанских языках. Этимология 1970. М., «Наука», 1972.

Глава XIV

Распространение христианства

Во второй половине I тыс. н. э. Алания оказалась своеобразным буфером на стыке трех «классовых» религий — мусульманства, насаждавшегося в Азербайджане и Дагестане арабами с VIII в., иудаизма, принятого хазарской социальной верхушкой в IX в., и христианства, прочно утвердившегося в Армении, Грузии и Абхазии в IV в. Языческая Алания представляла для своих почти постоянно враждующих соседей не только чисто конфессиональный, но и безусловно большой военно-политический интерес как возможный союзник, обладавший значительной военной силой и занимающий выгодное стратегическое положение в центре Кавказа, близ основных перевальных путей. Этими причинами прежде всего нужно объяснять ту идеологическую экспансию, с помощью которой правящие круги соседних государств пытались вовлечь алан в сферу своего стабильного влияния и интересов.

У нас пока нет достаточных оснований говорить о проповеди мусульманства в Алании. Причиной этого, очевидно, были кровопролитные арабо-хазарские войны, в которых, как мы видели выше, аланы выступали на стороне хазар. Военно-политический союз с хазарами для алан означал их четкую антимусульманскую ориентацию. Поэтому пропаганда ислама (если и были попытки ее вести) не могла рассчитывать на успех. Единственный достоверный памятник мусульманства на территории Алании в домонгольское время — открытые нами арабоязычные надгробия XI в. в Нижнем Архызе (1, с. 131–134). Но они не означают распространения мусульманской религии среди верхнекубанских алан и могут быть связаны с погребением восточных купцов (ср. с погребением китайского купца VIII в. в Мощевой Балке).

Более определенны сведения о проникновении в Аланию иудаизма, что следует поставить в связь с хазарским политическим влиянием на алан в VIII–IX вв. Указания на это содержатся в «Кембриджском документе» X в. (2, с. 117) и в описании путешествия Вениамина Тудельского XII в. (3, с. 80–82). Мы уже говорили об этих сведениях в главе, касающейся алано-хазарских отношений. Влияние иудаизма на алан было весьма незначительным и не наложило на них сколько-нибудь заметного отпечатка.

Наиболее целеустремленной и настойчивой была византийская пропаганда христианства. Как говорилось, в IV в. оно утвердилось в Армении и Грузии (4, с. 107–108). В 523 г. в связи с активизацией византийской политики и экспансии при императорах Юстине I и Юстиниане I христианство объявляется государственной религией в Лазике. По этому поводу А. П. Новосельцев пишет: «Через Западную Грузию Византия стала постепенно распространять христианство и на Западном Кавказе, в местах обитания многочисленных, но политически разъединенных адыгских племен, а также у алан, доминировавших в Центральном Кавказе» (5, с. 25). Вскоре христианство, действительно, проникает к абхазам и зихам, на территории Абхазии начинается церковное строительство, получившее яркое воплощение в сооружении Юстинианом I (527–565 гг.) храма для абазгов (6, с. 172–174). Сообщая об этом, Прокопий Кесарийский добавляет, что абазги «приняли весь христианский образ жизни» (7, с. 383).

Черноморское побережье Кавказа, в том числе Лазика, Абхазия и Зихия, непосредственно соседившие с Аланией, использовались византийским правительством как место ссылки конфессионально-политических противников. В IV в. в Армению, а затем в страну абазгов и зихов был сослан грек Орентий со своими шестью «братьями», ранее служившими в римских войсках во Фракии. Изгнанники не добрались до места ссылки и умерли в дороге; последний из них — Лонгин — был погребен в Питиунте (8, с. 55; совр. Пицунда). В V в. в Питиунт был сослан знаменитый Иоанн Златоуст — бывший архиепископ Константинополя, навлекший на себя раздражение властей и аристократии гневными обличительными речами. Не доехав до Питиунта, Иоанн Златоуст скончался в малоазийском городе Команы (8, с. 66).

В опубликованных де-Боором списках епархий — нотициях VIII–IX вв. упоминаются уже самостоятельные епархии Зихия с центром в Херсонесе и Абазгия с центром в Никопсии (9, с. 521–522). Абхазское христианство, судя по нотациям, имело длительную и прочную связь с Константинополем. В грузинском агиографическом источнике «Мученичество Або Тбилели», составленном в VIII в. Иоанном Сабанисдзе, говорится о том, что Абхазия — страна, «процветающая в вере христовой; в ее пределах нельзя было найти ни одного неверующего» (10, с. 50).

Южным соседом алан была Иверия — Грузия. Здесь на почве прогрессирующих феодальных отношений христианство было достаточно прочным уже в V–VI вв. Видимо, не случайно Прокопий Кесарийский сообщает, что «иверы — христиане и лучше всех известных нам народов хранят уставы христианского вероисповедания» (11, с. 140). Уже в IV в. правители Грузии предпринимают попытку насадить христианство среди кавказских горцев. Однако горцы оказали упорное сопротивление миссионерам. Тогда грузинский царь Мириан решил обратить их в христианство силой оружия. «Просветительница Грузии» Нино направилась к горцам с эриставом и царским войском. В хронике «Мокцевай Картлисай» об этом говорится: «и эристав пустил немного в ход оружие, и они со страху выдали на сокрушение своих идолов» (12, с. 23). Но эти попытки христианизации горцев в конечном счете не увенчались успехом и борьба продолжалась. «Картлис Цховреба» сообщает, что сын Мириана Бакар «обратил в христианство большинство кавкасианов, обращение которых не удалось его отцу» (13, с. 130).

Северо-восточным соседом алан в VII–X вв. была Хазария, связанная с Византией длительными союзническими отношениями. В последней четверти VIII в. хазарская знать приняла иудейскую религию (14, с. 151), но в то же время отдельные районы Хазарии были почти сплошь христианскими, в первую очередь, восточная часть Крыма (крымские епархии находились в ведении константинопольской патриархии). Уже знакомый нам Иоанн Сабанисдзе указывает, что, попав с грузинским правителем Нерсесом через ворота Дар-и-алан (Дарьял) в Хазарию, он был крещен пресвитером и что «в северной этой стране много селений и городов, которые живут беспрепятственно в вере христовой» (10, с. 49). Как видим, речь идет о христианских общинах Хазарии где-то в пределах Северного Кавказа. Скорее всего это были христиане хазарского времени, археологически зарегистрированные в Северном Дагестане (15, с. 186–202).

Мы не имеем цели дать подробную характеристику христианского окружения Алании. Здесь важно показать, что эта «мировая» религия охватила в I тыс. страны, соседствующие с северокавказскими аланами. Это имело огромное значение для дальнейшей христианской пропаганды в Алании. Благодаря именно этому обстоятельству произошло первое знакомство алан с христианством уже в V в. Имеем в виду армянский агиографический источник «Житие Сукиасянцев», содержащий, по К. С. Тер-Давтяну, смутные отголоски действительных исторических событий (16, с. 176–185).

Автор «Жития» не известен, время составления текста армянские исследователи относят к V в. Содержание источника таково.

Когда дочь аланского царя прекрасная Сатиник (отождествляемая с нартской героиней Сатаной, 17, с. 53) вышла замуж за армянского царя Арташеса, с нею из страны алан в Армению прибыла группа сородичей. Это были «мужи видные и представительные», царского рода и главные среди военных и дворцовых чинов при дворе царя алан. После проповеди монахов-отшельников Воскянов, явившихся ко двору Арташеса, аланы стали учениками Воскянов, были ими крещены и отправились отшельничать на гору Сукав или Джрабашх. Всего их было 18 человек во главе с Баракатрой, после крещения принявшим имя Сукиас. Аланы-отшельники Сукиасянцы отдалились от двора и царицы Сатиник.

После смерти аланского царя Шапуха, знавшего Сукиаса и его товарищей, у алан воцарился Гигианос. Вскоре он узнал, что некоторые бывшие аланские военачальники много лет назад отправились с царицей Сатиник в Армению и живут там, исповедуя христианскую веру и не желая поклоняться аланским языческим богам. Об этом царю рассказали некоторые из алан, ездивших в Армению. Особенно осведомленным был некий Скуер.

Аланский царь направил в Армению отряд воинов во главе с военачальником Барлахой. Перед отрядом была поставлена задача — убедить Сукиасянцев вернуться в Аланию, в случае неповиновения предать всех мечу. Барлаха разыскал гору, где находились отшельники, и предложил им вернуться. Происходит любопытный диалог между Барлахой и Сукиасом: последний подтверждает, что отшельники Сукиасянцы родом из Алании, что он сам был «вторым сановником государства» и что имя его Баракатра.

Однако вернуться в Аланию Сукиасянцы отказались, после чего были перебиты своими единоплеменниками. Отступление от языческих верований предков было наказано так же беспощадно, как это было несколько веков раньше со скифскими вероотступниками Анахарсисом и Скилом.

«Житие Сукиасянцев» является ценным источником, несмотря на его фольклорно-легендарный характер. Особое его значение состоит не только в описании алано-армянских связей, но и некоторых фактов, касающихся внутренней жизни алан. При сопоставлении сведений «Жития» с данными Моисея Хоренского перед нами возрождаются картины острых междоусобиц и кровавой, обычной для той эпохи, борьбы за власть между родо-племенными вождями (18, с. 121–122). Вмешательство мужа Сатиник армянского царя Арташеса в аланские дела и посылка на север Кавказа армянского войска для поддержки сторонников армянской ориентации (об этом говорит Моисей Хоренский) свидетельствуют о том серьезном значении, которое аланы приобрели в политической жизни Кавказа.

Для нас весьма интересно свидетельство об организации аланского скита в горах Армении. Судя по имеющимся данным, это первое соприкосновение кавказских алан с христианской религией. Но оно происходило далеко за пределами самой Алании, коснулось небольшой группы лиц и, конечно, не оказало никакого влияния на языческое население страны.

В cередине VII в. в связи с борьбой против монофелитской ереси из Византийской империи были высланы римский папа Мартин I, попавший в Херсон, и один из столпов православия Максим Исповедник. В 662 г. Максим Исповедник с двумя своими учениками, Анастасием-апокрисиарием и Анастасием-монахом, прибыл в Лазику. По рассказу Анастасия-апокрисиария, пережившего своих спутников, Максима Исповедника по причине немощи отнесли на носилках и заключили в крепость Схемарий, пограничную с аланами (19, с. 162–165). Анастасия-монаха заключили в крепость Скоторий в Апсилии, а Анастасия-апокрисиария — в крепость мисимиан (древнеабхазское племя. — В. К.) Букулюс на границе с аланами. 18 июля 662 г. обоих Анастасиев перевели в Мухиризис, откуда Анастасий-монах Пыл затем переправлен в Соанию (Сванетию), где 24 июля того же года умер. Анастасий-апокрисиарий был заключен в крепость Тацирию, а еще позже в крепость Фуста (Пуста). Впоследствии в результате каких-то местных неурядиц Анастасий попадает из Фусты в Схемарий, а оттуда — и крепость Тусуме. Далее следует очень интересный отрывок, который даем в переводе С. П. Шестакова: «В крепости, именуемой Тусуме, расположенной выше хутора Мохес, на границах области Апсилии, на востоке Понта, у самой подошвы кавказских гор, близ страны христолюбивых авазгов; у племени алан, около пяти миль от поместья, т. е. резиденции истинно христолюбивого патриция и правителя той самой области Алании». Известно и христианское имя этого правителя Алании — Григорий (20, г. 124).

Наиболее крупным пунктом, упоминаемым в цитированном документе, является крепость Тусуме, расположенная на границе Апсилии и близ авазгов, но в Алании. К сожалению, локализовать этот пункт на местности не представляется возможным. Но для нас важно не это. Важно то, что мы имеем высокой достоверности документ, показывающий, с одной стороны, глубину связей между западной частью Алании и Абхазией, с другой стороны, дающий прямые свидетельства о наличии христианства у какой-то части западных алан (скорее всего у их социальной верхушки), управляемых «христолюбивым патрицием» Григорием. В то же время нельзя не обратить внимание на название «поместья Зихахорио» — резиденции патриция и правителя Алании Григория. Филологически термин «Зихахорио» четко расчленяется на две части: Зих — этноним одного из адыгских племен зихов, хорион — греч. «село», таким образом, резиденция Григория находилась в одном из селений зихов, но на территории Алании. Предложенная этимология ставит ряд серьезных вопросов, в частности о том, что зихи обитали не только по побережью Черного моря, но и в глубине Прикубанья, достигая верховьев Кубани, где они имели зону этнических и культурных контактов и смешения с алано-овсским населением (одним из археологических памятников интеграции алан и адыгов VII–IX вв. может быть могильник «Мощевая Балка» в ущелье Большой Лабы). Отсюда также следует, что центр христианской Зихской епархии более позднего времени не обязательно искать в причерноморской полосе Северо-Западного Кавказа, он мог размещаться и на одном из городищ в вышеупомянутой контактной зоне между реками Большой Зеленчук и Уруп или даже Фарс (иран. — край, сторона в значении «край страны». — В. К.). Исследование очерченной контактной зоны может принести важные результаты.

Максим Исповедник скончался 13 августа 662 г. в крепости Схемарий, пограничной с аланами. Долгое время считалось, что древний Схема-рий тождествен современной Хумаре на Кубани (21, с. 11, прим. 20), однако А. Бриллиантов убедительно показал, что Схемарий следует связывать не с Хумарой (где действительно существовала сильная крепость), а с крепостью Ухимерий, упоминаемой Прокопием Кесарийским в Лазике (по А. Бриллиантову, в районе с. Мури, 22, с. 39–60).

В материалах, привлеченных А. Бриллиантовым, фигурирует письмо, написанное тем же Анастасием-апокрисиарием пресвитеру Феодосию Гангрскому, находившемуся тогда в Иерусалиме. Анастасий сообщал о судьбе своей и своих сподвижников. Уже после смерти Анастасия Феодосии Гангрский побывал в Лазике и в той крепости Тусуме, где скончался Анастасий. На обратном пути из Лазики он получил это письмо вместе с реликвиями «от Григория, настоятеля монастыря Иоанна Крестителя, так называемого Бетапапеос в Алании, 20 августа 668 года» (22, с. 57).

Мы не можем указать, где находился монастырь Иоанна Крестителя. Судя по контексту, он должен был располагаться где-то недалеко от места основных событий — в районах Алании, пограничных с Абхазией и Лазикой и находящихся недалеко от крепости Тусуме. Но скупые сведения Феодосия Гангрского имеют большое значение. Мы теперь знаем определенно, что во второй половине VII в. в Западной Алании существовал монастырь с настоятелем Григорием. Не известно, кто были его монахи — местные аланы, византийские греки или те и другие вместе, не известно, кем был по происхождению настоятель Григорий. Но вместе с тем данный факт свидетельствует о том, что христианство в этой части Алании к концу VII в. не было случайным явлением и достигло существенных успехов, хотя, конечно, о массовом распространении христианства среди алан в этот период говорить не приходится. С другой стороны, приведенные факты вновь говорят о крепких связях западных алан с византийцами и заметном влиянии Византии в этом районе, что в значительной мере объясняется заинтересованностью империи в сохранении очень важных для нее перевальных путей через хребты Северо-Западного Кавказа.

Рис. 69. Шоанинский храм близ г. Карачаевска

К VII в. относится и первое свидетельство о христианских связях Алании с соседней Грузией. «Картлис Цховреба» сообщает: «Шестой Вселенский собор подчинил Мцхетскому патриаршему престолу Карталинию, Кахетию, Шаки, Шарван, нагорную область со Сванетией, Черкесией, Овсетией, всю Верхнюю Грузию, Самцхе. Католикос Грузии коронует царей и посвящает всех пастырей различных народов и стран от моря Черного до Дербента, включая сюда и Овсетию, и Черкесию» (21, с. 25–26).

Позднейшие по происхождению термины географического и политического характера (Овсетия, Черкесия) настораживают и, по-видимому, относятся к поздней редакции «Картлис Цховреба». Явные преувеличения заметны и в содержании: Черкесия, например, никогда не испытывала сколько-нибудь значительного грузинского влияния. Более правдоподобно выглядит сообщение о церковном подчинении Осетии, соседившей с Грузией и имевшей с ней постоянные контакты. Но прямых фактов, подтверждающих это положение в VII в., нет; поэтому свидетельство «Картлис Цховреба» нужно учитывать с известными оговорками. Вероятно, духовное подчинение северокавказских горцев носило в то время преимущественно номинальный характер.

Рис. 70. Сентинский храм и мавзолей, вид с северо-запада

Как видим, число исторических источников по раннему христианству в Алании ограничено, как ограничены и результаты пропаганды этой религии в V–IX вв. Археологические материалы также незначительны. К ним относится каменный крест с греческой надписью VIII в. из окрестностей Кисловодска (23, С. 377) и изображения крестов на стенах 5 катакомб в могильнике «Песчанка» у Нальчика (24, с. 127–135, рис. 9, 34). Упомянутый крест VIII в. стоит обособленно среди других христианских древностей Алании и не обязательно должен свидетельствовать о распространении христианства среди алан: он мог находиться на могиле византийца, которые в этих местах были не только частыми гостями, но и жили. Существуют фольклорные данные о том, что в древности «франки», т. е. европейцы, обитали в долине Кисловодска (25, с. 23) и далее за Кубанью, вероятно, освоив районы, ранее хорошо известные грекам. Кресты на стенах катакомб «Песчанки» достоверны и напоминают кресты, высеченные на стенах некоторых катакомб того же времени — VIII–IX вв. — Верхнечирюртовского могильника в Северном Дагестане (раскопки М. Г. Магомедова). Они дают возможность думать, что в VIII–IX вв. в районе Нальчика существовала христианская община, недавно (судя по языческому погребальному обряду) обращенная в эту религию и по существу еще не порвавшая с язычеством. Не те ли это христиане «северной страны», о которых поведал нам Иоанн Сабанисдзе?

Археологические материалы подтверждают спорадический характер проникновения христианства в Аланию до X в. Показательно, что от этого времени до нас не дошло ни одного христианского архитектурного памятника. Все это противоречит выводу американского историка церкви Фр. Дворника о том, что аланы приняли христианство в IX в. (26, с. 10–11). Применительно к этому времени речь может идти лишь о первых попытках приобщения аланского населения к христианской религии, распространявшихся, очевидно, на социальную верхушку общества. Как отмечает А. П. Новосельцев, в IX в. аланский царь еще был «христианином в сердце, не решаясь принять эту веру», и что, согласно Масуди, аланы приняли христианство при Аббасидах, т. е. в IX в. (5, с. 27). Судя по некоторым данным, наиболее затронутой христианством была та часть Алании, которая прилегала к Абхазии и через горные перевалы Клухор, Санчаро и другие имела прямой выход к черноморским портам. Именно здесь в VII в. функционировал монастырь Иоанна Крестителя.

Однако, несмотря на отдельные очаги христианства, в VII–IX вв. миссионерская деятельность не увенчалась сколько-нибудь значительным успехом. Имеющиеся исторические и археологические материалы определенно говорят об этом. Семена христианской пропаганды еще не дали всходов на почве традиционного аланского политеизма. Основной причиной этих неудач следует считать как незрелость аланского класса феодалов — социальной базы и опоры христианства, так и вероятные внешнеполитические трудности, связанные с зависимостью от Хазарии, не заинтересованной в усилении византийского влияния на алан. Относительно широкое распространение христианства стало исторически возможным лишь в последующее время (27, с. 36).

К X в. положение изменилось. Хазария клонилась к упадку, ее влияние на алан ослабло, и к концу IX в. Алания фактически стала независимой, хотя внешне еще продолжала находиться в сфере хазарской доминации. Ослаблением хазарского влияния немедленно воспользовалась Византия, видно, пристально следившая за событиями на Северном Кавказе и имевшая здесь свою агентуру. Изменилось и положение самой империи: после длительного периода внутренней социальной борьбы, получившей название «иконоборчества», наступил период внутри и внешнеполитической стабилизации, начался экономический подъем. Византия получила возможность проводить активную внешнюю политику, ознаменовавшуюся оживлением миссионерской деятельности. Ослабление Хазарии и усиление Византии означало изменение в расстановке политических сил на северокавказском театре: византийские акции заметно возросли. Вышедшая из-под хазарского влияния Алания, давно имевшая связи с Византией, была заинтересована в их расширении и укреплении перед лицом все еще сильной Хазарии. Охлаждение хазаро-византийских отношений, в свою очередь, усиливало византийские интересы в Алании — последняя теперь была особенно нужна грекам в качестве противовеса против хазар. Таким образом, тяготение было взаимным, обстоятельства благоприятными.

После исследования Ю. А. Кулаковского (28) долгое время считалось, что христианизация алан произошла во второе патриаршество константинопольского патриарха Мистика между 912–925 гг. (29, с. 58; 30, с. 164). Сейчас это положение Ю. А. Кулаковского можно несколько уточнить. Начало процесса массовой христианизации алан относится к первому патриаршеству Николая Мистика в 901–907 гг., когда к аланам были направлены первые византийские проповедники (позже один из них стал настоятелем Олимпийского монастыря в Греции). Об этом свидетельствует сам Николай Мистик, вскоре после выхода из заточения писавший миссионерам в Аланию: «Знаю, что много нужд, много скорбей стесняет ваше святое там пребывание. И сам представляю себе пустынность страны, нравы людей, с которыми живете вы, чуждые обычаи, и от вашего апокрисиария слышал о том… Довершите ваше блаженное дело и всеми силами постарайтесь утвердить в вере новопросвещенных и тогда, предоставив другим, имеющим явиться вместо вас, руководить их учением к неблазненной жизни» (письмо 29; 31, с. 252–253).

Рис. 71. Фрески Сентинского храма: 1 — южная стена алтаря, 2 — южная стена «южного выступа». Рисунки И. А. Владимирова

Николай Мистик вернулся из заточения в 912 г. Тогда же, очевидно, в 912–913 гг., и было написано это письмо. Следовательно, отправленные еще в первое патриаршество Николая Мистика миссионеры пробыли в Алании не менее 5–6 лет, довершая начатое «блаженное дело». Именно первое десятилетие X в. и нужно считать началом христианизации алан.

Сказанное подтверждается организацией у алан своей архиепископской кафедры, подчиненной Константинополю. Упоминание об этом содержится в «Уставе» Льва Философа (ум. в 911 г.), где упомянута Аланская митрополия (32, с. 69), хотя в нотациях времени Льва Философа ее еще нет (33, с. 551). Но отсутствие Алании в нотициях вопрос не решает. Немецким ученым Герхардом Фиккером открыт интересный факт: при императоре Льве Философе архиепископ Алании вместе с патриархом Николаем Мистиком провинился в схизме, за которую последний и был заточен в 907 г. (34, с. 100). Отсюда можно сделать вывод, подтверждающий сведения «Устава», — аланская кафедра существовала уже в первом десятилетии X века.

Как видим, создание аланской христианской кафедры по времени совпадает с началом активной христианизации. Константинополь спешил закрепить первые успехи. Однако не следует их переоценивать — насаждение новой и чуждой для народных масс религии шло с большим трудом. Так в уже цитированном письме Николай Мистик призывает миссионеров «довершить блаженное дело» и «утвердить в вере новообращенных», пишет об их «чуждых обычаях».

По возвращении проповедников в Константинополь патриарх Николай рукоположил в архиепископы Алании Петра. Вскоре Петр отправился к своей пастве.

Назначение Петра можно отнести к 920–921 гг., так как в первом письме к новому владетелю Абхазии патриарх приветствует его с восшествием на престол после «недавно умершего отца его» и просит содействовать «пастырю соседнего народа, если тот, находясь в чужой стране, быть может, нуждается в самом необходимом». Видимо, архиепископ Петр находился на территории нынешней Карачаево-Черкесии, т. е. Западной Алании, действительно соседней по отношению к Абхазии. В другом письме к тому же владетелю Абхазии патриарх уже хвалит его за «ревность» в деле просвещения князя Алании и тех, «которые вместе с ним удостоились святого крещения», а также благодарит за помощь, оказанную архиепископу-миссионеру (31, с. 254).

Названный в обоих письмах Григорий — это царь Абхазии Георгий II, вступивший на престол в 920 г. и правивший до 955 г. Судя по письмам, он был активным проводником христианства и византийских интересов в Алании.

Несмотря на помощь из Абхазии, византийские миссионеры испытывали большие трудности патриарх вынужден вновь отправить в Аланию на помощь Петру опытного проповедника Евфимия с «некоторыми другими иноками», т. е. целую группу миссионеров. Об этом свидетельствует письмо 135 Николая Мистика (31, с. 225). Время отправления этой миссии не известно; ясно, что она состоялась между 920–925 гг. В последующих письмах патриарха содержатся глухие намеки на то, что христианизация пошла несколько успешнее, хотя по-прежнему с большими трудностями. Даже не все представители класса феодалов охотно принимали требования новой религии. Так в письме 42 патриарх пишет Петру, что нельзя требовать совершенной перемены прежнего образа жизни, нужно быть терпеливым, «особенно когда неповинующиеся принадлежат высшему сословию, не из числа находящихся под начальством, а из начальствующих. С подвластными, — советует патриарх, — может быть, ты найдешь удобным действовать и строже, не позволяя им ничего противозаконного; что же касается до таких людей, которые могут воспрепятствовать спасению целого народа, то необходимо иметь в виду, чтобы в случае нашей строгости не ожесточить их совершенно».

Этот фрагмент для нас интересен не только потому, что он показывает ту реальную атмосферу, в которой происходило обращение алан, но и проливает дополнительный свет на социальную структуру аланского общества. Не вызывает сомнения, что «начальствующие», которые могут воспрепятствовать «спасению целого народа» и которых нельзя ожесточать, — феодальная элита, четко противопоставлена «подвластным» народным массам.

Несколько позже, когда христианство окрепло, патриарх указывает на необходимость соблюдения более, строгих правил (письмо 133; 31, с. 256), но тут же вновь повторяет, что необходимо допускать послабления в отношении «князя страны и людей», издавна живущих в незаконных браках. По предположению Ю. А. Кулаковского, под незаконными браками следует понимать многоженство (28, с. 5).

После прибытия Евфимия в Аланию между ним и Петром начались распри. Как думал Ю. А. Кулаковский, причиной их была борьба за первенство в христианизации алан. Узнав, о препирательствах между миссионерами Николай Мистик в письме 135 предостерегает Петра от раздоров с Евфимием. Таким образом к трудностям внешним добавились трудности внутренние.

Таковы имеющиеся сведения об этом этапе распространения христианства в Алании. В целом успехи очевидны: правитель Алании и феодальная верхушка были крещены, в христианство была обращена и часть народа, создана Аланская архиепископская кафедра. Византийская акция по насаждению христианства у алан направлялась и контролировалась константинопольским патриархом Николаем Мистиком.

В 925 г. патриарх Николай умер. Через несколько лет после его смерти произошли события, поставившие под угрозу дальнейшее существование христианства в Алании.

По сообщению Масуди, в 932 г. аланы отреклись от христианства и прогнали епископов и священников, присланных к ним византийским императором (35, с. 204) Романом Лакапином. Изгнание греко-аланского клира находится в прямой связи с неудачной для алан войной против Хазарин в 932 г., инспирированной тем же Романом Лакапином. Аланы потерпели поражение, и хазары, вероятно, в качестве одного из условий мира потребовали удаления из Алании византийских миссионеров, что и было выполнено. Тем самым хазары нанесли ощутимый удар по византийскому влиянию на алан.

Однако ослабевшая Хазария уже не была в силах осуществить свой контроль над Аланией. Разрыв с Византией был недолгим, статус-кво вскоре было восстановлено. Во всяком случае в конце X в. аланское христианство выступает перед нами как довольно сильная и влиятельная организация.

В 1922 г. Герхард Фиккер опубликовал типикон (церковный устав. — В. К.) константинопольского патриарха Сисиния II (995–998 гг.) монастырю Епифания в Керасунте, которым этот монастырь обязывался доставлять в определенном количестве сыр и вино митрополиту Алании во время его поездок в Константинополь и обратно. Судя по источнику, монастырь был небогатый и не мог обеспечить частых и длительных остановок аланских делегаций. Это вызвало жалобы со стороны монахов, согласных поставлять сыр и вино самому аланскому митрополиту, но не членам его свиты. Видимо, аланские делегации в столицу империи были довольно частыми и многолюдными. Возникший спор был решен в Синоде. Г. Фиккер обратил внимание на то, что патриарх издал свое распоряжение только на основании синодального решения и заявил о своем желании примирить обе стороны (34, с. 97).

После кончины митрополита Алании (имя его не известно) преемником его стал Николай. При нем аланский клир решил утвердиться в своих правах на монастырь Епифания в Керасунте. Считая, что они имеют полное право собственности на монастырь, аланские клирики отправились к императору и, опираясь на документ с печатью патриарха, сумели добиться у него решения в свою пользу. Г. Фиккер указывает, когда и где это произошло— во время похода Василия II Болгаробойца против архонта Абхазии Георгия в 1022 г. в Трапезунде (34, с. 10. 1). Но вскоре выяснилась необоснованность аланских притязаний, и император специальным рескриптом отменил свое решение, типикон Сисиния вновь вступил в силу.

Описанные события относятся к самому концу X — первой четверти XI в. Они свидетельствуют как о наличии в Алании крепкой церковной организации со штатом опытных и знающих византийские правопорядки клириков (вероятно, в основном греческого происхождения), так и о прочных связях аланской кафедры с Константинополем. Организация остановочного пункта в Керасунте по распоряжению Синода говорит о частых поездках аланских митрополитов в столицу Византии, видимо, не только для участия, в церковных съездах — соборах, но и для решения текущих дел.

Где находилась в это время резиденция аланских митрополитов и центр Аланской епархии? Выше мы уже отмечали, что первый архиепископ Алании Петр, рукоположенный Николаем Мистиком, действовал где-то на территории нынешней Карачаево-Черкесии, в верховьях Кубани. Естественно предположить, что там же была и его резиденция. Эти соображения подкрепляются наличием множества греческих христианских крестов и надгробий, датируемых временем до XV в. и сосредоточенных преимущественно в верховьях Кубани и западных районах Кабардино-Балкарии (36, с. 17).

Ими довольно полно и главное документально очерчена зона наиболее активных действий греко-византийских миссионеров и — стало быть — территория Аланской епархии. Центр ее, вслед за В. Ф. Миллером, мы помещаем на Нижне-Архызском городище X–XII вв. в ущелье Большого Зеленчука, где расположены хорошо сохранившиеся до наших дней монументальные Зеленчукские храмы X в. и масса других христианских древностей (37, с. 115–120). Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что отсюда начинался хорошо проторенный в X–XI вв. путь аланских митрополитов в Константинополь: он шел через перевал Санчаро к Черному морю и Сотириупо-лю — Сухуми, где находился еще один остановочный пункт — церковь Богородицы Афинской. Далее следовали морем до Трапезунда и остановочного пункта в церкви Богородицы Утешительницы (28, с. 15). Следующим пунктом был уже известный нам монастырь Епифания в Керасунте (совр. г. Гиресун в Турции), далее — вероятно, Синоп и, наконец, Константинополь.

Рис. 72. Храмы Аланской епархии, планы. Вверху средний Зеленчукский храм, внизу — южный Зеленчукский

Первое упоминание Алании в нотициях относится ко второй половине X в., где Алания занимает 61-е место вслед за Русью. Разумеется, это не отражает времени создания аланской кафедры, что относится к самому началу X в.; более того, «аланская кафедра повысилась по тому времени (концу X в. — В. К.) в своем ранге и числится уже не архиепископией, как было при патриархе Николае Мистике в пору ее основания, а митрополией» (28, с. 8). Отметим, что более древняя епархия Авазгия осталась в более низком ранге архиепископии, что Ю. А. Кулаковский справедливо объясняет большим политическим весом Алании.

Дальнейшая история Аланской епархии длительное время слабо освещается письменными источниками. В числе подписей, стоящих под решениями Синода между 1030–1038 гг., имеется подпись митрополита Алании Климента, по-видимому, сменившего Николая (34, с. 101, прим. 3). Благодаря публикации В. Лораном корпуса византийских печатей недавно стало известно имя еще одного митрополита XI в. Евстратия (38, № 797).

В. Лоран обращает внимание на текст надписи на печати: «Евстратий монах, митрополит Алании», где необходимым является указание на монашество митрополита. По мнению В. Лорана, этим подчеркивается миссионерский характер епархии, в которой служил Евстратий и где первым миссионером был также монах Евфимий. В контексте этих фактов мы можем усматривать продолжающиеся затруднения в распространении христианства в Алании и необходимость приложения новых усилий в «святом» деле. Интересно и то, что аланские митрополиты имели личные печати; вполне возможно, что в будущем будут найдены новые печати с новыми именами митрополитов Алании. Точное время пребывания Евстратия на кафедре не известно.

В первой половине XII в. в жизни Аланской епархии произошли серьезные перемены, выявленные и аргументированные С. Н. Малаховым на основании византийских источников. В нотициях времени Андроника Палеолога говорится, что по хрисовулу императора Алексея II Комнина (1180–1183 гг.) и акту Синода Алания была соединена с архиепископством Сотириуполя, но после «смут» они были разъединены (33, с. 599). Очевидно, между двумя иерархами возникли распри. По установившейся со времен Ю. А. Кулаковского традиции Сотириуполь отождествляли с Сухуми, и это служило основанием для вывода о слиянии кафедр Алании и Абхазии (37, с. 17). Однако недавно Ю. Н. Воронов внес коррективы в локализацию Сотириуполя: исходя из сведений Константина Багрянородного, он предложил помещать Сотириуполь «не в секторе Сухуми — Пицунда, где его помещают большинство авторов (Ю. Кулаковский, В. Болотов, 3. Анчабадзе и др.), а в районе Трапезунда» (39, с. 73). С. Н. Малахов разделяет эту локализацию Сотириуполя и обосновывает факт перемещения в XII в. аланской кафедры с Северного Кавказа в Сотириуполь, находившийся несколько восточнее Трапезунда (40). В акте CXIV Константинопольской патриархии от 1347 г. этот вопрос затрагивался вновь: патриарх по каким-то причинам, в нарушение сложившегося положения назначил епископа в Сотириуполь, но аланский митрополит заявил протест и представил решение Синода и хрисовул Алексея Комнина (41, с. 447). Объединение двух кафедр было доказано.

После перемещения аланской кафедры ее дальнейшая история становится еще более неясной. Не ясны и сами причины перевода кафедры в Сотириуполь, достаточно удаленный от своей паствы. Нижне-Архызское городище, бывшее до середины XII в. центром Аланской епархии и резиденцией ее епископов, продолжает интенсивно функционировать до конца XII— начала XIII в. (42, с. 245), признаков разрушения и гибели города пока не обнаружено. Однако к началу XIII в. он запустел. Причины упадка и деградации города в Нижнем Архызе предположительно можно поставить в связь с изменением этнополитической ситуации в верхнекубанской Алании: интенсивный приток сюда степного половецкого населения в домонгольское время заметно изменил демографическую картину — происходит вытеснение и сокращение аланского ираноязычного населения, хотя остатки его сохраняются и в XIII–XIV вв. Тем самым катастрофически изменяется база аланского христианства, которое утрачивает свои позиции, а служба в Нижнем Архызе становится небезопасной. Не исключено, что этот комплекс причин и привел как к упадку центра Аланской епархии в Нижнем Архызе, так и к выводу аланской кафедры в безопасное место.

О внутреннем состоянии Аланской епархии этого времени сведений почти нет. Единственным и очень скупым исключением является сообщение о встрече ученого канониста и патриарха Антиохии Федора Вальсамона (1186–1203 гг.) с митрополитом Алании и о жалобе последнего в отношении «настроений в брачной жизни духовных лиц в этой епархии» (28, с. 11). В чем состояли эти нарушения — не ясно, но можно полагать, что эти «настроения» свидетельствуют об известной свободе нравов местного духовенства.

Конец XII — начало XIII вв. ознаменованы резким упадком централизованной власти Алании, распадом непрочного государственного объединения на ряд феодальных владений, сепаратизмом и постоянными междоусобицами внутри страны (43, с. 33–34). Все это не замедлило также отразиться на состоянии и дальнейших судьбах христианства в Алании.

Наиболее яркий и полный источник, характеризующий положение дел в первой половине XIII в., — так называемое «Аланское послание» (так документ назвал Ю. А. Кулаковский) епископа Феодора. Ю. А. Кулаковский отнес его ко времени между 1222–1240 гг., Е. Ч. Скржинская попыталась уточнить: епископ Феодор был послан к аланам из Никеи в 1240 г. (44, с. 278, прим. 388), т. е. после нашествия монголов. Однако греческая исследовательница М. Нистазопулос убедительно показала, что Феодор был отправлен к аланам патриархом Германом II в январе 1223 г. Северного Кавказа Феодор достиг к весне 1223 г., а послание свое написал в 1225 г. Поскольку 6 февраля 1226 г. он присутствовал на Синоде в Никее, то отсюда следует, что в том же 1225 г. Феодор из Алании выехал (45, с. 187–190).

Издатель документа на русском языке Ю. А. Кулаковский подчеркнул, что «послание написано в глуши кавказских гор и содержит в себе живые и современные свидетельства об аланах», хотя страдает неопределенностью и риторичностью (46, с. 11). Кратко изложим содержание этого ценного источника.

Назначенный аланским епископом Феодор со своим отцом, также священником, морем из Никеи прибыл в Херсон в Крыму. Здесь священнослужители претерпели неприятности. Некто Цаман, захватив город, угрожал Феодору и «малым аланам» войной, если они его не выдадут. Из этого пассажа вытекает, что Феодор и его отец находились вне Херсона, но неподалеку от него — у «малых алан» Крыма, возможно, находившихся в крымских предгорьях в районе крепости Чуфут-Кале (совр. Бахчисарай. — В. К.). «Малые аланы» своего епископа не выдали, посадили на корабль и отправили на Боспор. Не принятые местным князем, они высадились в другой стране, обширной и более суровой, где отец Феодора остался среди немногих алан. По-видимому, это событие имело место в низовьях Танаиса — Дона, где небольшие группы алан еще жили (их остатки здесь в XV в. засвидетельствовал Иосафат Барбаро). Отсюда Феодор со спутниками направился в середину «Скифии», а путь занял 60 дней.

Рис. 73. Средний Зеленчукекий храм

Прибыв к месту назначения (в ущелье Большого Зеленчука?), Феодор обнаружил, что какой-то купец из страны Лазов воспользовался отсутствием епископа в Алании и, объехав всю страну, сам рукоположил священников. Себя самозванец объявил епископом. После появления настоящего епископа он поспешно скрылся в Лазику. Сокрушаясь по поводу того, что аланы могли поверить самозванцу, Феодор пишет, что «между ними есть люди, пережившие смену трех епископов, и теперь видят меня четвертого». Как видно, епископы в Алании менялись довольно часто.

Далее Феодор сообщает, что он вынужден рукоположить многих лиц из тех, которые были рукоположены самозванцем, «так как опасность грозила всей церкви, и все были так ничтожны и никого не было пригодного для священства…» Отчаявшийся епископ вопрошает: «Кто я, чтобы мне быть вынужденным врачевать проповедью бедствия, одолевшие аланский народ?» Что именно имелось в виду под бедствиями, видно из всего содержания письма: Феодор пишет о простоте народа, трудности времен, о том, что «аланское племя легко может быть совращено», что их «пасет скорее смерть безверия» и что «аланы христиане только по имени». Одаренный немалым литературным даром епископ пишет об аланах: «незаконные они дети доселе, а не сыны, потому что сатана соблазнил их, чтобы не веровали истине и чтобы пребыли чадами неверия… Отличия моих пасомых — убийства прежде всего и прочие виды смертей» (46, с. 27).

Перед нами яркая картина, нарисованная не случайным очевидцем или плохо осведомленным путешественником, а высшим духовным лицом Алании. Это не вызывающая никаких сомнений картина упадка христианства среди алан — «чад неверия» — и разложения аланской церковной организации, что наилучшим образом отразилось в факте беспрепятственной узурпации кафедры самозванным «епископом»-Лазом. Не лучше обстояло дело и с аланским духовенством — «никого не было пригодного для священства» и все были «так ничтожны» в духовном отношении.

В Константинополе, наверное, знали об этом и пытались готовить кадры священнослужителей из среды самих алан. «Послание» Феодора дает это некоторые указания. Ю. А. Кулаковский считал, что Феодор и его отец, также епископ, были аланами (28, с. 9). В тексте «Послания» действительно есть намеки на это. Так, во время пребывания Феодора в Крыму «малые аланы» «радостно сбегались вокруг «родного пастыря» и слушали его проповеди; некоторым из них епископ отвечал на вопросы» (46, с. 18). Обратим внимание на то, что пастырь для алан был «родным» и, следует думать, знал их язык. В другом месте Феодор пишет, что кто-то «завидовал нам в аланской родине» (46, с, 18). Кажется, это прямое признание Алании своей родиной. В то же время при чтении «Послания» трудно отделаться от впечатления, что епископ Феодор, рукоположенный перед отъездом патриархом Германом II и, несомненно, человек еще молодой, на своей родине давно не бывал и вырос вдали от нее, видимо, в Византии, получив здесь хорошее образование.

«Послание» епископа Феодора свидетельствует о том, что, несмотря на пребывание аланской кафедры в малоазийском Сотириуполе территория подчиненного ей диоцеза сохранялась и на ней продолжалась церковная жизнь с участием духовных иерархов. Каким было соотношение между Аланской кафедрой в Сотириуполе и ее наместниками в Нижнем Архызе, мы не знаем, но отношения соподчинения весьма вероятны: не случайно Феодор был направлен к аланам из Никеи.

Рассмотренные факты еще раз подтверждают наши выводы о восточно-византийско-трапезундском происхождении архитектуры таких выдающихся памятников христианского зодчества Западной Алании, как монументальные купольные храмы Шоана на Кубани и северный на Большом Зеленчуке (37, с. 43–72). Вполне вероятно, что восточно-византийская схема композиции была положена и в основу южного Зеленчукского храма (37, с. 66–67). Средний храм Зеленчука имеет наиболее близкие параллели в Юго-Западной Грузии (провинции Месхети и Шавшети), находившейся под активным византийским культурным влиянием (37, с. 60; 47, с. 23–27). Трапезундское влияние на строительство некоторых купольных храмов верховьев Кубани представляется весьма вероятным. Аналогичное малоазийское воздействие на христианскую архитектуру Крыма выявлено А. Л. Якобсоном {48, с. 185–186), известно также, что морем Трапезунд поддерживал торговые связи с Россией и Северным Кавказом, на рынках Трапезунда бывали кашаки (адыги. — В. К., 49, с. 17). Несомненно, бывали здесь и аланы. В итальянских документах 1371 г. сохранились сведения о рабыне-аланке 18 лет по имени Магдалина, подаренной судебным исполнителем Трапезунда Пьетро венецианцу Джованни (50, с. 205).

В то время, когда писалось «Аланское послание» епископа Феодора, внимание Европы было приковано к Востоку, откуда надвигалась грозная опасность — татаро-монголы. Через Аланию в восточные страны следуют европейские путешественники и разведчики с духовным саном. Первым из них в Алании побывал доминиканский монах венгр Юлиан, посланный на восток около 1235 г. на поиски единоплеменников — восточных венгров, память о которых сохранялась у мадьяр на их новой придунайской родине. Свидетельства Юлиана ценны потому, что среди алан он провел 6 месяцев и лично наблюдал их жизнь. Юлиан сообщает, что в Алании жители представляют «смесь христиан и язычников», но в то же время с большим почтением относятся к кресту, с которым можно безопасно ходить, несмотря на усобицы и распри(51, с. 79). Интересно отметить, что сходное почитание креста вплоть до XX в. сохранилось в этнографическом быту адыгов и абхазов (52, с. 122).

Таким образом, Юлиан свидетельствует о том же, что наблюдал и с такой экспрессией описал епископ Феодор: часть алан — христиане, но большая часть язычники. Можно предполагать, что в связи с состоянием феодальной раздробленности и упадком христианства активизировались и оживились племенные и родовые языческие культы, начался процесс регенерации язычества.

В то же время совершенно очевидно, что, несмотря на тяжелый удар, нанесенный Византии в 1204 г., когда крестоносцы взяли штурмом Константинополь, несмотря на начавшийся распад некогда могущественной империи, связи между Византией и Аланской епархией продолжали существовать. Об этом говорит не только «Аланское послание» Феодора никейскому патриарху Герману II, но и другие данные.

В 1253 г. монах-минорит Гильом Рубрук засвидетельствовал, что аланы «христиане по греческому обряду, имеющие письмена и греческих священников. Однако они не схизматики, подобно грекам (Рубрук — представитель католической церкви. — В. К.), но чтут всякого христианина без различия лиц» (53, с. 106). В. Н. Бенешевичем опубликована рукопись, содержащая новые вариации списков нотиций и созданная в XVI в. на основе более ранних списков. В одном из списков сказано, что «аланский епископ и те, кто под ним, подчинены трону Константинополя» (54, с. 66).

В конце XIII в. Константинополь производит новое объединение кафедр, на этот раз трех — Аланской, Сотириупольской и Зихской. Представитель их участвовал в церковном соборе 1282 г. и оставил свою подпись на соборных актах (55, с. 1349, прим. 5). Подробности этого объединения нам не известны. Ясно одно — и это объединение оказалось недолговечным, слишком сильны были центробежные силы внутри епархии. Уже в 1317–1318 гг. упомянут самостоятельный митрополит Зихии с титулом Зихско-Матрахского (41, с. 445) Матраха — Тмутаракань на Таманском полуострове), а в нотациях времени Андроника III (1328–1341 гг.) Алания выступает также самостоятельно, занимая 8–1 место (33, с. 608).

Однако попытки слияния кавказских кафедр и создания одной крупной церковной организации на этом не кончились. Решением Синода митрополия Вичины в 1347 г: была соединена с Аланией под греческим именем Сотириуполь, в результате чего митрополит Вичины остался без средств. Последнее обстоятельство указывает на то, что Вичинская митрополия была подчинена Алании. Это подтверждается и письмом митрополита Алании 1347 г., в котором он сообщает, что митрополии Алании и Сотириуполя недавно соединены, но он не знает, кого из своих предшественников посвятить законно в патриархи (33, с. 595–610).

Вичинскую митрополию Ю. А. Кулаковский локализовал в области Нижнего Дуная (56, с. 315–336). Нам эта локализация кажется, маловероятной. Сам Ю. А. Кулаковский свидетельствует, что в нотациях времени Андроника Палеолога Вичинская митрополия значится рядом с Зихской, Боспорской и Сугдейской, т. е. на Кавказе. О том же говорит и факт ее присоединения к Алании. Поэтому вполне обоснованной следует считать локализацию Н. Гельцера, отождествившего Вичину с Питиунтом (Пицунда, грузинское название Бичвинта), где находился крупнейший христианский центр Абхазии и всей Грузии, до,XVI в. бывший резиденцией католикоса Абхазии (57, с. 126).

Необходимо обратить внимание на то, что Аланская епархия продолжает существовать и после татаро-монгольского нашествия, когда значительная часть Алании оказалась завоеванной и включенной в состав Золотой Орды. Это обстоятельство, очевидно, можно объяснить тем, что татаро-монголы считались с влиянием аланских епископов и, сохраняя кафедру, стремились использовать ее в своих интересах. Известно, что и в других завоеванных областях татары проводили гибкую политику религиозной терпимости, иногда даже покровительствуя христианскому духовенству (53, с. 115–116; 5, с. 31). В свою очередь некоторые из аланских иерархов умело пользовались татарской властью как для расширения своих позиций, так и для наживы и личного обогащения. Приведем весьма показательные факты. В акте Константинопольской патриархии 152 от 1356 г. говорится о синодальном низложении аланского митрополита — трапезундского грека Симеона, который на основании специального ярлыка, полученного в Золотой Орде (для этого нужно было ехать в ставку татарских ханов), самовольно рукоположил архиереев на Кавказскую митрополию и в Сарай — столицу Золотой Орды, подчинил себе приход Танаиса на Нижнем Дону и занимался незаконными поборами (41, с. 449–455).

Из весьма смелых действий Симеона можно сделать два вывода: во-первых, Симеон мог беспрепятственно нарушать существовавшие в Константинопольской патриархии порядки, во-вторых, в середине XIV в. сфера влияния Аланской епархии настолько расширилась, что в нее на короткое время оказалась вовлеченной не только значительная часть Северного Кавказа, но и часть Поволжья и Нижний Дон. Видимо, следует также признать, что управление этой огромной территорией из малоазийского Сотириуполя было возможно только при наличии церковного аппарата на местах и что Аланская епархия и в XIV в. еще функционировала.

Сказанное подтверждается следующим по времени упоминанием митрополита Алании и Сотириуполя в акте 220 от 1366 г. (41, с. 472). Это и последующие упоминания Аланской епархии в византийских источниках приурочены не к: Северному Кавказу, где находилась теперь уже утраченная аланская территория, а к административному центру в Сотириуполе. Последние лапидарные сведения относятся ко второй половине XV в., что показано в упоминавшейся статье С. Н. Малахова (40). Археологические материалы Северного Кавказа свидетельствуют, что, несмотря на отсутствие письменных данных, мы можем допускать, что и эта позднейшая Аланская епархия с цетром в Сотириуполе не теряла контроля над подведомственной территорией, что свидетельствуется грекоязычными эпиграфическими памятниками XV–XVI вв. Имеем в виду, в частности, плиту с христианской греческой надписью 1557 г. из станицы Курджипской (58, с. 1–57), а также греческое Евангелие второй половины XV в. из Чегема в горах Кабардино-Балкарии, упоминаемое Ю. Клапротом (59, с. 389). Реликты христианства на Северном Кавказе пережили Аланскую епархию в Малой Азии и существовали почти до конца XVI в., уступая затем свое место, мусульманству, распространявшемуся из Крымского ханства.

Длительное, почти шестивековое существование Аланской епархии говорит о том, что христианство имело здесь достаточно прочную социальную базу. В борьбе за создание сильной централизованной государственной власти христианство должно было занимать видное место. Ликвидируя аланский языческий политеизм, христианство утверждало монотеистический культ одного владыки на небе и земле. Тем самым христианство выполняло прогрессивную роль, содействуя процессу централизации и объединения племен Алании в единое государственное образование.

Нет никакого сомнения в том, что распространение христианства по обширной территории Алании сопровождалось ожесточенной борьбой этой религии с язычеством, оказавшим упорное сопротивление и глубоко укоренившимся в сознании народа. Нет также сомнений и в том, что, несмотря на свое длительное существование в Алании, христианство так и не сумело из этой борьбы выйти победителем. Относящиеся к Х. в. (т. е. к начальному этапу христианизации) свидетельства Ибн-Русте и «Худуд ал-Алам» о том, что царь алан — христианин, а большая часть жителей его царства — язычники и «поклоняются идолам» (35, с. 221; 60, с. 160), сохраняют свое значение и позже, вплоть до крушения Алании около середины XIII в. Прямое указание на это дает упоминавшийся доминиканец Юлиан. Сказанное убедительно подтверждается археологией: языческие могильники заметно преобладают над христианскими, причем даже на территории Аланской епархии.

Христианство в Алании вступило в сложные и далеко не во всем ясные отношения с язычеством, образовав религиозный комплекс, где древнее язычество, по выражению В. И. Абаева, играло роль религиозного субстрата (61, с. 322). В ходе этих отношений христианство было вынуждено идти на компромиссы с язычеством, приспосабливаться к нему, и религиозный «переворот» при ближайшем рассмотрении оказывается переворотом терминологическим и ономастическим: древние языческие обряды и празднества приурачиваются к праздникам христианского календаря по признаку совпадения дат, что показано В. Й. Абаевым и Л. А. Чибировым (61, с. 322–332; 62).

Г. А, Носовой применительно к Руси (63, с. 13) и В. И. Марковичам применительно к Кавказу (64, с. 259) обращено внимание на то, что и в христианстве, и в языческих верованиях древних славян и кавказцев имелось немало сходных элементов, облегчавших распространение христианской религии. Безусловно, это сходство содействовало проницаемости христианства для язычества и в конечном итоге оформлению того «народного» христианства, которое было так далеко от церковно-канонического. В эпоху позднего средневековья оно стало еще более «народным», почти утратив свою сущность.

Несколько столетий существования аланского христианства оставили многочисленные материальные следы на территории от Средней Кубани до Терека (хотя на Кубани не представляется возможным разграничить ареалы Аланской и Зихской епархий). Это множество каменных крестов, плит с крестами и надписями, руины церквей — от купольных храмов с фресками до маленьких приходских капелл, отдельные находки предметов христианского культа (65, с. 255–258), христианские кладбища и следы христианства в топонимике (так, например, черкесы гору Шоана и церковь на ней называли «клисси» — от греческого «эклесиа» — церковь, 66, с. 194). Память о былом греческом христианстве сохранилась в фольклоре осетин и адыгских народов Северного Кавказа.

Литература

l. Крачковская В. А. Два фрагмента арабских надписей из Нижнего Архыза. Эпиграфика Востока. XVI, 1963.

2. Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932.

3. Марголин П. Три еврейских путешественника XI–XII ст. е Эльдад Данит, Вениамин Тудельский и Петахий Регенсбургский. Спб., 1881.

4. Функ Ф. К. История христианской церкви от времен апостольских до наших дней. М., 1911.

5. Новосельцев А. П. Христианство, ислам и иудаизм в странах Восточной Европы и Кавказа в средние века. ВИМ, 1989, 9.

6. Леквинадзе В. А. Гантиадская базилика. СА, 1970, 3.

7. Прокопий из Кесарии. Война с готами. Перев. С. П. Кондратьева. М., 1950.

8. Мане вето в И. Д. Сказание об Орентии и его шести братьях. В кн.: Труды предварит, комитетов V АС в Тифлисе, I. M., 1882.

9. De Boor Carl. Nachtrage zu den notitia Episcopatuum. «Zeitschrift fur Klrchengeschichte», Bd. XII, Heft 3–4, Yotha, 1891.

10. Сабан. исдзе Иоанн. Мученичество Або Тбилели. Памятники грузинской агиографической литературы. Перги. К. С. Кекелидзе. Тбилиси, 1956.

11. Прокопий Кесаринекий. История войн римлян с персами. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1876.

12. Обращение Грузии (в христианство). Перев. Е. С. Такайшвили. СМОМПК, вып. XXVIII. Тифлис, 1900.

13. Меликишвили Г. А. К истории древней Грузии. Тбилиси, 1959.

14. Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., «Наука», 1990.

15. Магомедов М. Г. Раннесредневековые церкви Верхнего Чирюрта. СА, 1979, 3.

16. Памятники армянской агиографии, вып. I. Перев. с древнеармянского, вступит, статья и примечания К. С. Тер-Давтян. Ереван, 1973.

17. Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., 1976.

18. Хоренский Моисей. История Армении. Перев. Н. Эмина. М., 1858.

19. Жизнь, дела и мученичество преподобного отца нашего и исповедника Максима. Перев., изд. и примечания М. Д. Муретова. В кн.: Богословский вестник. Сергиев Посад, ноябрь 1913.

20. Шестаков С. П. Очерки по истории Херсона в VI–X веках по Р. Хр. М., 1908.

21. Джанашвили М. Г. Известия грузинских летописей и историков о Херсонесе, Готфии, Осетии, Хазарии, Дидоэтии и России. СМОМПК, вып. XXVI. Тифлис, 1899.

22. Бриллиантов А. О. О месте кончины и погребения св. Максима Исповедника. ХВ, т. IV, вып. I, Петроград, 1917.

23. Фиркович Авр. Археологические разведки на Кавказе. ЗИАО, т. IX, вып. 2, Спб., 1857.

24. OAK за 1898. Спб., 1901.

25. Де Монпере Фредерик Дюбуа. Путешествие вокруг Кавказа, т. I, Сухуми, 1937.

26. Дворник Фрэнсис. Миссии греческой и западной церквей на Востоке и в средние века. XIII Междун. конгресс исторических наук. М., 1970.

27. Кузнецов В. А. Христианство в Алании до X в. ИЮОНИИ, вып. XXIII, Тбилиси, 1978.

28. Кулаковский Ю. Христианство у алан. ВВ, т. V. Спб., 1898.

29. Yrumel G. V. Za date de conversion des Alains et l'archeveche d'Alanie. «Echos d'Orient», fasc. 173, Paris, 1934.

30. Ванеев З. Н. Средневековая Алания. Сталинир, 1959.

31. Прибавления к изданию творений святых отцов в русском переводе, ч. XX. М., 1861.

32. Ламбин Н. О Тмутараканской Руси. ЖМНП, ч. CLXXI. Спб., 1847.

33. Velzer N. Ungedruckte und ungenugend veroffentliche Texte der Notitial episcopatirem. Munchen, 1901.

34. Ficker G. Das Epiphanios-Kloster in Kerasus und der Metropolit Alaniens. Byzantinisch-Neugriechische Jahrbiicher, Bd. Ill, Berlin, 1922.

35. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI веков. М., 1963. З6. Лавров Л. И. Эпиграфические памятники. Северного Кавказа X–XVII вв., ч. 1. М., 1966.

37. Кузнецов В. А. Зодчество феодальной Алании. Орджоникидзе, 1977.

38. Laurent V. Le Corpus des sceaux de l'Empire Byzantin, t. V; l'Eglise, I. l'Eglise de Konstantinople, A. la Hierarchie. Paris, 1963.

39. Воронов Ю. Н. К локализации Никопсии. В кн.: XV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1988.

40. Малахов С. Н. К вопросу о локализации епархиального центра Алании в XII–XVI вв. Находится в производстве в сборнике «Аланы: Западная Европа и Византия».

41. Древние акты Константинопольского патриархата, относящиеся к Новороссийскому краю. ЗООИД, т. VI, Одесса, 1867.

42. Кузнецов В. А. Нишне-Архызское городище X–XII вв. — раннефеодальный город Алании (историко-географическая характеристика и некоторые итоги исследований) В кн.: Новое в археологии Северного Кавказа. М., «Наука», 1986.

43. Кузнецов В. А. Алания в X–XIII вв. Орджоникидзе, 1971.

44. Скржинская Е. Ч. Комментарий к «О происхождении и деяниях гетов» Иордана. М., 1960.

45. Жаворонков П. И. Никейско-трапезундские отношения в 1213–1223 гг. В кн.: Византийские очерки. М., «Наука», 1982.

46. Епископа Феодора «Аланское послание». Перев. Ю. Кулаковского. ЗООИД, т. XXI. Одесса, 1898.

47. Лордкипанидзе М. Д. О византино-грузинских культурных взаимоотношениях VII — ХIII вв. В кн.: Византийские очерки. М., «Наука», 1982.

48. Якобсон А. Л. Раннесредневековый Херсонес. МИА СССР, № 63, 1959.

49. Безобразов П. В. Трапезунд, его святыни и древности. Петроград, 1916.

50. Карпов С. П. Венецианская работорговля в Трапезунде (конец XIV — начало XV в.) В кн.: Византийские очерки. М., «Наука», 1982.

51. Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII–XIV вв. о татарах и Восточной Европе. «Исторический архив», т. III. M. — Л., 1940.

52. Люлье Л. Я. Верования, религиозные взгляды и предрассудки у черкес. ЗКОИРГО, кн. V. Тифлис, 1862.

53. Рубрук Гильом. Путешествие в восточные страны. М., 1957.

54. Бенешевич В. Н. Заметки к текстам. Notitial episcopatuum. «Seminarium Konda-kovianum», t. I, Praga, 1927.

55. Le-Quien. Oriens christianus, t. I, Paris, 1740.

56. Кулаковский Ю. Где находилась Вичинская епархия Константинопольского патриархата? ВВ, т. IV, вып. 3–4.

57. Великий Питиунт., I. Тбилиси, 1975.

58. Трифонов В. А. Работы разведочного отряда. АО 1985 года. М., «Наука», 1987.

59. Klaproth. Sur les anciennes eglises chretiennes dans le Cancase au-dela du Kouban. NJA, t V, Paris, 1830.

60. Hudud al-Alam. Translated and explained by V. Minorsky. London, 1937.

61. Абае в В. И. Как апостол Петр стал Нептуном. Этимология 1970. М., 1972.

62. Чибиров Л. А; Народный земледельческий календарь осетин. Цхинвали, 1976.

63. Носова Р. А. Язычество в православии. М., «Наука», 1975.

64. Марковин В. И. К вопросу о язычестве и христианстве в верованиях горцев Кавказа. «Вестник» КБ НИИ, вып. 6. Нальчик, 1972.

65. Кузнецов В. А. Два византийских креста из Алании. СА, 1971, 2.

66. Klaproth. J. Voyage au mont Caucase et en Geofgie, t. I, Paris, 1823.

Глава XV

Катастрофа

Наступил XIII век — век тяжких потрясений для многих народов Азии и Европы. Вновь на много столетий вперед решались их судьбы на полях сражений. «XIII столетию принадлежит особое положение в череде столетий европейского средневековья… Как с горного перевала, с XIII столетия открывается перспектива на две половины средневековья… XIII век до краев насыщен самыми разнообразными коллизиями и столкновениями, малыми и большими, но всегда необычайно напряженными и драматичными», — пишет Б. Ф. Поршнев (1, с. 29–30). В первой четверти XIII в. народы Восточной Европы оказались между молотом и наковальней: с востока двигалась лавина неудержимого татаро-монгольского нашествия, все сокрушавшего на своем пути, с запада развернулась агрессия немецких рыцарей, жаждавших «жизненного пространства».

В начале XIII в. равнины Северного Кавказа, отличавшиеся более благоприятными, чем сейчас, экологическими условиями, были в руках половцев и входили в состав Дешт-и-Кипчак — Кипчакской (или половецкой. — В. К.) степи. В степях половцы господствовали безраздельно. За Кубанью и Тереком лежали чужие для них земли, испокон веков занятые оседлыми адыгами и аланами. Лишь в промежутке между Тереком и Кубанью, там, где находится Пятигорье с его целебными водами, степь вклинивалась в предгорья и тюркоязычные кочевники проникали сюда с эпохи Тюркского каганата (2, с. 69–78).

К началу XIII в. между половцами и аланами установились вполне спокойные отношения, судя по всему, даже союзные (3, с. 32). Суть этих отношений нашла образно-художественное воплощение в осетинском нартском эпосе: в сказании о Гумском человеке говорится сначала о противоборстве, а затем побратимстве Гумского человека (половца. — В. К.) и нартского героя Сослана (4, с. 202–234). Дружественные отношения алан и половцев-кипчаков были стабилизирующим фактором в политической жизни Северного Кавказа к концу XII — началу XIII вв. Серьезному испытанию они подверглись в 1222 г.

В 1219 г. монгольская армия во главе с Чингисханом вторглась в Среднюю Азию и нанесла сокрушительное поражение непрочному государству хорезмшахов. Пали и были превращены в руины Отрар, Бухара, Самарканд, Хорезм. Продолжая поход, монголы вступили на территорию современных Афганистана, Пакистана и Индии.

Рис. 74. Монгольский всадник (китайский рисунок)

В 1220 г., после разгрома Хорезма, Чингисхан отправил в глубокий разведывательный рейд 30-тысячный экспедиционный корпус под командованием испытанных полководцев Джебе-Нойона и Субэдэй-багатура. Корпус Джебе и Субэдэя прошел Северный Иран и вторгся в Закавказье. В долине Хунан при слиянии Куры с Алазанью в конце 1221 г. произошло столкновение татаро-монголов с объединенным армяно-грузинским войском. Военные результаты этого столкновения достоверно неизвестны (5, с. 159–160). Во всяком случае после него татаро-монголы направились к Дербенту, но форсировать его мощные укрепления не смогли.

Как свидетельствуют Киракос Гандзакеци и Ибн ал-Асир, монголы пошли на хитрость. Они попросили правителя Дербента прислать свою делегацию для заключения мира. «Он послал десять человек из лучших своих знатных людей, а они (монголы. — В. К.) взяли одного и убили, остальным же сказали: «Если вы укажете нам дорогу, по которой нам пройти, то вам будет пощада, а если не сделаете этого, мы убьем и вас», — рассказывает Ибн ал-Асир (6, с. 23).

Оставшиеся в живых показали дорогу монголам, и они через Щирванское ущелье прошли на Северный Кавказ. Предоставим слово Ибн ал-Асиру: «Перебравшись через Ширванское ущелье, татары двинулись по этим областям, в которых много народов, в том числе аланы, лезгины и (разные) тюркские племена. Они ограбили и перебили много лезгин, которые были (отчасти) мусульмане и (отчасти) неверные. Нападая на жителей этой страны, мимо которых проходили, они прибыли к аланам, народу многочисленному, к которому уже дошло известие о них. Они (аланы) употребили все свое старание, собрали у себя толпу кипчаков и сразились с ними (татарами). Ни одна из обеих сторон не одержала верха над другою. Тогда татары послали к кипчакам сказать: «Мы и вы одного рода, а эти аланы не из ваших, так что вам нечего помогать им; вера ваша не похожа на их веру; и мы обещаем вам, что не нападем на вас, а принесем вам денег и одежд, сколько хотите; оставьте нас с ними». Уладилось дело между ними на деньгах, которые они принесут, на одеждах и пр.; они (татары) действительно принесли им то, что было выговорено, и кипчаки оставили их (алан). Тогда татары напали на алан, произвели между ними избиение, бесчинствовали, грабили, забрали пленных и пошли на кипчаков, которые спокойно разошлись на основании мира, заключенного между ними, и узнали о них только тогда, когда те «нагрянули на них и вторглись в землю их» (6, с. 25). Эти события относятся к 1222 г.

Как видим, первое столкновение алан с монголами было для алан неудачным. Нельзя не обратить внимание на то, что пока аланы и кипчаки действовали совместно, татаро-монголы не смогли их одолеть. Подкуп кипчаков, игра монголов на чувстве этнического родства («мы и вы одного рода», где подчеркивается языковая близость монголов и тюрок), и на религиозных чувствах («вера ваша не похожа на их веру») сделали свое дело — кипчаки вероломно оставили своих союзников одних, и те потерпели первое поражение от новоявленных завоевателей, которых армянский историк Григор Акнерци метко назвал «народом стрелков» (5, с. 158).

Более детальных сведений о событиях 1222 г. мы не имеем. Известно лишь, что, разбив алан, монголы прошли в Крым, там перезимовали, а 31 мая 1223 г. в битве на р. Калке нанесли поражение русским войскам, выступившим навстречу монголам. В 1224 г. экспедиционный корпус Джебе и Субэдэя вернулся в Монголию.

Аланы Северного Кавказа были первым европейским народом, столкнувшимся с татаро-монголами буквально на пороге Европы и оказавшим им сопротивление. Аланы потерпели поражение, но еще не были покорены, как и русские. События 1222–1223 гг. не были забыты в далекой Монголии, и для этого, видимо, имелись причины.

На курултае 1235 г. в столице Монгольской империи Каракоруме было принято решение о новом, грандиозном походе на Русь и Кавказ. «Мнение утвердилось на том, чтобы обратить победоносный меч на голову вождей русских и асских за то, что они поставили ногу состязания на черту сопротивления», — сообщает об этом решении Абдаллах ибн Фазлаллах. «На это дело были назначены из царевичей: Менгу-каан, Гуюк, Кадакан, Кулькан, Бури, Байдар и Хорду с Тангутом, которые оба отличались стойкостью на поле битвы, да Субатай-бахадур» (7, с. 85). Придававшееся походу большое значение подчеркивается назначением царевичей; Субэдэй — наиболее опытный и хитрый — был уже знаком с театром предстоящих военных действий. Во главе этого вторжения на запад был поставлен Бату (Батый, в некоторых источниках Саин-хан) — сын Джучи и внук умершего Чингисхана. Знаменитый путешественник XIII в. Марко Поло следующим образом характеризует Бату и его завоевания: «Первым царем западных татар был Саин; был он сильный и могущественный царь. Этот царь Саин покорил Росию, Команию. Аланию, Лак, Менгиар, Зич (т. е. зихов — адыгов. — В. К.). Гучию и Хазарию» (8, с. 227).

Вторжение в Восточную Европу началось в 1236 г. с разгрома Волжской Болгарии; «от множества войск земля стонала и гудела, а от многочисленности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные животные», — сообщает Джувейни (7, с. 23). Болгарские города были сметены с лица земли, народы Поволжья покорены.

В 1237 г. началось наступление татаро-монголов на Русь, Рязань, Коломна, Москва, Владимир, Ростов, Углич и другие русские города были взяты и сожжены, Русь превращена в обезлюдевшие пепелища. Началась длительная борьба русского и других покоренных народов за свою свободу и национальную независимость.

На юге Восточной Европы военные действия открылись несколько раньше. По данным Ибн-Васыля, в 1229–1230 гг. «вспыхнуло пламя войны между татарами и кипчаками» (6, с. 73). Видимо, о тех же событиях повествует Марко Поло: кипчаки «не были дружны между собою и не составляли одного царства, а потому команы (кипчаки. — В. К.) потеряли свои земли и были разогнаны по свету, а те, что остались на месте, были в рабстве у этого царя Саина» (8, с. 228). Как видим, половцы также были разгромлены, а владения улуса Джучи приблизились к Алании. Об этом свидетельствует доминиканец — венгр Юлиан, побывавший в Алании в 1236 г.: его спутники не нашли в Алании попутчиков «из-за боязни татар, которые, по слухам, были близко» (9, с. 79).

В 1237 г., одновременно с Русью, татаро-монголы обрушились на Северо-Западный Кавказ. «Менгу-каан и Кадан пошли походом на черкесов и зимою убили государя тамошнего по имени Тукара», — сообщает об этом Рашид ад-Дин (10, с. 39). Как считает Л. И. Лавров, этот поход не был заурядным набегом: судя по гибели черкесского государя, адыги потерпели поражение (11, с. 98). Война подошла к Алании вплотную.

Осенью 1238 г. началось татаро-монгольское завоевание Алании. Судьба ее фактически была предрешена: страну раздирали внутренние противоречия и феодальные усобицы, о которых так ярко рассказывает хорошо нам известный доминиканец Юлиан; поэтому Алания, переживавшая период политической децентрализации и раздробленности, не могла объединить все свои силы перед лицом надвигающейся опасности и оказать организованное сопротивление. Тем самым внутреннее состояние Алании накануне монгольского нашествия близко напоминает нам аналогичное состояние Кипчакии и Руси, также не сумевших сплотиться. Разделенная на ряд «мтаварств» — феодальных владений, враждовавших между собой, Алания громилась монголами и завоевывалась ими по частям. Безусловно, это очень облегчало действия завоевателей и в этом один из секретов их успехов.

Во главе монгольских войск, направленных в Аланию, были поставлены крупнейшие деятели из окружения Бату, его двоюродные братья Менгу-каан, Гуюк, Кадан. Войска были снабжены метательными орудиями, о которых упоминает Джувейни, следовательно, они готовились к осаде городов. Несомненным кажется, и то, что на алан были двинуты значительные силы, численность которых, к сожалению, не известна.

Также — по причине крайней ограниченности источников — нам не известен маршрут движения татаро-монгольских войск по Алании. Следует думать, что вторжение происходило с севера — северо-востока, а исходным плацдармом монголам послужили ранее подчиненные ими половецкие степи, где в том же 1238 г. был разбит половецкий хан Котян.

Основные силы татаро-монголов были брошены на осаду и штурм загадочного города М. к. с., упоминаемого Джувейни. По его словам, «оттуда (из Булгара. — В. К.) они (монгольские царевичи) отправились в земли Руси и покорили, области ее до города М. к. с., жители которого по многочисленности своей были (точно) муравьи или саранча, а окрестности были покрыты болотами и лесом до того густым, что (в нем) нельзя было проползти змее. Царевичи сообща окружили (город) с разных сторон: сперва с каждого бока устроили такую широкую дорогу, что (по ней) могли проехать рядом три-четыре повозки, а потом против стен его выставили метательные орудия. Через несколько дней они оставили от этого города только имя его и нашли (там) много добычи. Они отдали приказание, людям отрезать правое ухо. Сосчитано было 270 000 ушей» (7, с. 23).

Рис. 75. Татаро-монгольское нашествие 1237–1240 гг. на Северный Кавказ и Аланию. Миграции алан в Монголо-Китайскую империю, Венгрию, Молдавию, Византию и Закавказье (показано пунктиром)

Дополнительные и очень важные сведения о штурме города асов Ме-цио-сы (М. к. с. Джувейни. — В. К.) содержатся в биографии тангута Си-ли-цянь-бу в китайской хронике «Юань-ши». «В год…свиньи, 1239, зимою в 11 месяце, дошли до города асов Ме-цио-сы. Город, благодаря своей неприступности, долго не сдавался. В 1240 году в 1 месяце Си-ли-цянь-бу с 11 готовыми умереть храбрецами взобрался по осадным лестницам; вперед же поставили 11 пленников. Они громко закричали: «Город пал». За. ними полезли, как муравьи, один за другим все остальные воины и город взяли» (12, с. 282). Как видим, по «Юань-ши», алано-асский город М. к. с. был взят в январе 1240 г., но эта дата вызывает сомнения, ибо не увязывается с хронологией тех же событий по Рашид ад-Дину (см. ниже) и с точной эпиграфической датой взятия монголами дагестанских селений Рича и Кумух осенью 1239 г., что имело место после штурма Магаса. Видимо, аланский город Магас был взят монголами в январе 1239 г.

Некоторые старые и новые исследователи считают, что город М. к. с. Джувейни соответствует Москве или Мокше (7, с. 296; 13, с. 187); настаивать на этом отождествлении трудно. Э. Бретшнейдер первым обратил внимание на то, что город М. к. с. Джувейни может соответствовать городу Ме-цио-сы, упоминаемому в «Юань-ши» в связи с походом на алан-асов (14, с. 316–317). Из наблюдений Э. Бретшнейдера, таким образом, вытекало, что М. к. с. должен быть аланским городом. Но выводы Э. Бретшнейдера оставались не замеченными вплоть до выхода в свет статьи В. Ф. Минорского о столице алан Магасе (15, с. 221–238). Как утверждает В. Ф. Минорский, город М. к. с. не имеет отношения к Москве или Мокше и попал в рассказ Джувейни о походе Батыя на Русь случайно. «У Рашид ад-Дина, — пишет В. Ф. Минорский, — М. к. с. отделен от Руси как пространством, так и временем. По крайней мере один из участников экспедиции (Бури) двинулся походом на М. к. с. после завоевания М. рым, который я склонен восстанавливать как Крым» (15, с. 232).

Обратимся к тексту Рашида ад-Дина: «Шибан и Бури выступили в поход в страну Крым и у племени чинчакан захватили Таткару. Берне отправился в поход на кипчаков и взял (в плен) Арджумана, Куранбаса и Капарана, военачальников Беркути. Потом в кака-ил, год свиньи, соответствующий 636 г. х. (14 августа 1238 г. — 2 августа 1239 г.) Гуюкхан, Менгукаан, Кадан и Бури направились к городу Минкас и зимой, после осады, продолжавшейся один месяц и пятнадцать дней, взяли его. Они были еще заняты тем походом, когда наступил год мыши, 637 г. х. (3 августа 1239 — 22 июля 1240 гг.). Весною, назначив войско для похода, они поручили его Букдаю и послали его к Тимур-кахалка с тем, чтобы он занял и область Авир» (10, с. 39).

Ориентиром, указывающим на Северный Кавказ, здесь является «область Авир», в которой Л. И. Лавров не без основания видит Аварское ханство в Дагестане (11, с. 99). При таком понимании источника следует, что, разгромив аланский город Магас, татаро-монголы дали своим войскам отдых до весны, затем перегруппировали их и какую-то часть войск под командованием Букдая послали в Дагестан к Тимур-кахалку (видимо, находившемуся там ранее), чтобы он с этим подкреплением захватил и горную Аварию.

Итак, следуя Э. Бретшнейдеру и В. Ф. Минорскому, мы можем констатировать исторический факт взятия штурмом и разрушения большого и сильно укрепленного города алан М. к. с — Магас в январе 1239 г. Число жителей этого города у Джувейни (270 тыс.), бесспорно, фантастично — таких городов в XIII в. не было во всей Европе. Но значительность города не вызывает сомнений (В. Ф. Минорский считает его даже столицей алан). Вместе с тем нельзя не отметить, что некоторые обстоятельства в рассказе Джувейни настораживают. Имеем в виду природное окружение города М. к. с. — окрестности его покрыты болотами и очень густым лесом, сквозь который монголы вынуждены прокладывать просеки. Если северокавказская предгорная равнина раньше была облесена гораздо больше, чем сейчас, и густые леса могли реально существовать во Многих ее местах, то наличие болот с естественно-географической средой Центрального Предкавказья вяжется плохо. Этот вопрос для нас остается не ясным и требующим дополнительных разысканий.

Падение Магаса — видимо, наиболее значительного и укрепленного города Алании — для алан было тяжелым ударом, окончательно решившим исход борьбы в пользу завоевателей. К сожалению, мы почти ничего не знаем о дальнейших военных действиях: известно только, что они продолжались (11, с. 99), следовательно, сопротивление татаро-монголам не было еще сломлено, хотя оно, конечно, не имело организованного характера и представляло собой отдельные очаги. В 1239 г. монголы приступили к операциям в Дагестане (16, с. 7).

В результате кампании 1238–1239 гг. значительная часть равнинной Алании оказалась захваченной татаро-монголами, сама Алания как политическое образование перестала существовать. Это была крупнейшая для средневекового Северного Кавказа катастрофа, резко изменившая соотношение политических сил в регионе, перекроившая всю его жизнь и положившая начало новой исторической эпохе позднего средневековья.

Военно-политическое крушение Алании является результатом не только превосходства монгольской армии в организации и боеспособности, в умении наносить мощные стратегические удары, но и в целом ряде причин внутреннего порядка. Об основной из них — феодальной раздробленности, междоусобицах и неспособности объединить все свои силы — мы уже говорили. Второй немаловажный фактор — предательство многих крупных аланских феодалов, поступившихся национальными интересами ради сохранения своих классовых позиций и переметнувшихся в стан врага. Так, в китайской хронике «Юань-ши» упоминается имя аланского военачальника Матярши, брата Бадура. Когда начался татаро-монгольский поход на Аланию, Бадур и его братья Уцзорбухан и Матярша «с народом пришли с выражением покорности». Затем Матярша ходил с Монке походом на город Май-гэ-сы и был начальником авангарда. В него попали две стрелы, но, воодушевленный храбростью, он овладел городом» (12, с. 299). Аланский феодал, как видим, участвует в осаде аланского города Магас и даже командует авангардом.

Еще более красноречивые факты связаны с именем Еле бадура (Ильи багатура): «Юй ваши был ас. Его отец Еле-бадур пришел с правителем его государства и подчинился Угэдэю. Ему было повелено быть в гвардии… особо был учрежден отряд асов и ему было поручено командовать ими» (12, с. 288). Кто имеется в виду под «правителем его государства» — не ясно; скорее всего в нем следует видеть одного из крупных аланских князей, близко напоминающих удельных князей Руси. Но главное не вызывает сомнений — и «правитель государства», и Илья, и его сын Юй-ва-ши в трагические дни для Алании перешли на сторону татаро-монголов. Также поступил еще один знатный ас Хан-ху-сы: «Хан-ху-сы был родом ас. Он был правителем владения асов. Когда войска Угэдэя достигли границ его (владения), Хан-ху-сы с народом подчинился Угэдэю», — сообщает «Юань-ши». За это Хану-ху-сы было пожаловано монголами звание «бадура», дана была золотая пайцза и повелено было властвовать над своею землею и народом» (12, с. 282–283).

Аналогичные сведения «Юань-ши» сообщает об aсax-аланах Арсалане и его сыне Асан-чжэне и о Негулае (Николае. — В. К.): Арсалан явился к монголам с изъявлением покорности в то время, когда Монке «окружил войском его город», Николай и Илья с 30 асами пришли и подчинились «во время царствования Монке» (12, с. 292).

Разумеется, в «Юань-ши» приведены не все случаи измены аланских феодалов. Но и то, что известно, рисует довольно яркую картину сдачи целых районов Алании без боя. Четкую оценку этих событий дает та же «Юань-ши»: «…Бату, с другими князьями, покорил роды Канли, Кибча (оба кипчаки. — В. К.), разбил города рода Орусы и людей их всех или убил, или пленил; только народы Асут и других городов частью полонены, частью сами поддались» (17, с. 155). Непокорившиеся же громились татаро-монголами поочередно и становились для них сравнительно легкой добычей.

Рис. 76. Лук VIII–IX вв. из «Мощевой Балки» (по Е. А. Милованову и А. А. Иерусалимской). Вверху изображение лучника на стене «царского» мавзолея, р. Кривая (Ставропольский музей)

Но так было не везде и не всегда. Длительная осада и штурм Магаса свидетельствуют об упорстве и мужестве его защитников, державшихся до последнего. Джувейни и Рашид ад-Дин рассказывают об успешных действиях отважного кипчакского эмира Бачмана, выступившего (по Рашид ад-Дину) вместе с «эмиром асов» Качир-укулэ (7, с. 24–36). Объединенный алано-половецкий отряд вел партизанскую борьбу с завоевателями, опираясь на густые леса по берегам Итиля — Волги и постоянно в них маневрируя. Наконец, карательная экспедиция во главе с Менгукааном обнаружила лагерь повстанцев на одном из островов в дельте Волги, и отряд был уничтожен.

Очень ценные, хотя и отрывочные данные о борьбе алан против завоевателей сообщают европейские путешественники Плано Карпини и Гильом Рубрук, побывавшие на Северном Кавказе вскоре после разгрома Алании. В 1246 г. Плано Карпини свидетельствует, что «аланы или асы» находятся в числе подчиненных монголам земель, но тут же отмечает «некую часть аланов, оказавших мужественное сопротивление и доселе еще не подчиненных им» (18, с. 57). Он же говорит о какой-то горе в земле алан, которую монголы осаждают, якобы, двенадцать лет. Аланы «оказали им мужественное сопротивление и убили многих татар и притом вельмож» (18, с 64).

В 1253 г. Гильом Рубрук засвидетельствовал, что «аланы или асы» исповедуют христианство и «все еще борются против татар». 15 декабря 1254 г. на обратном пути из Монголии в Европу Рубрук добрался до аланских гор. «Аланы на этих горах все еще не покорены, так что из каждого десятка людей Сартаха двоим надлежало караулить горные ущелья, чтобы эти аланы не выходили, из гор для похищения их стад на равнине…» (19, с. 111, 186). Как показывает далее Рубрук, лесги в горах Дагестана также еще не были покорены.

Свидетельства Карпини и Рубрука касаются алан, укрывшихся от татаро-монголов в неприступной естественной крепости — в горных ущельях. Казавшиеся непобедимыми на равнинах, в горных теснинах татаро-монголы были беспомощны, будучи лишены возможности применения крупных масс конницы. Единственный достоверный случай глубокого их проникновения в глубь гор — нападение на сел. Рича и Кумух в Дагестане осенью 1239 г. (16, с. 7–8; 20, с. 81–82). О вторжениях татаро-монголов в горные ущелья Осетии таких фактов нет, а сведения Карпини и Рубрука свидетельствуют скорее об обратном: эти ущелья для монголов остались недоступными.

Совершенно очевидно также, что запертые в горных ущельях аланы могли применять в сложившейся ситуации только методы стихийной партизанской борьбы, осуществляя набеги на равнину, угоняя скот и укрываясь снова в горах. Что же касается осады аланской крепости в горах, о чем сообщает Плано Карпини, то указанный им срок явно сильно преувеличен (3, с. 39).

Но борьба с татаро-монголами шла не только в горах. Она велась и на равнине, где, по-видимому, оставалась еще какая-то часть аланского населения (очевидно, та часть, которая первоначально сдалась татаро-монголам без боя, выразила свою покорность и была не тронута завоевателями). Так, в 1278 г. монгольские войска во главе с Менгу-Тимуром и при участии вассальных русских князей предприняли карательный поход на «славный» ясский город Дедяков. «Князь же Ростовский Глеб Василковичь с братаничем своим с князем Костянтином, князь Федор Ростиславичь, князь Андрей Александровичь и инии князи мнози с бояры и слугами поехаша на войну с царем Менгутемером, и может бог князем русскым, взяша славный град Ясьскый Дедеяков зиме месяца февраля в 8, на память святого пророка Захарии, и полон и корысть велику взяша, а супротивных без числа оружием избиша, а град их огнем пожгоша. Царь же почтив добре князей русских и похвалив велми и одарив, отпусти во свояси с многою честью, кождо в свою отчину», — свидетельствует Симеоновская летопись (21, с. 75).

Здесь мы находим весьма ценную историческую информацию. 8 февраля 1278 г. монголы вместе с русскими войсками взяли «славный», то есть широко известный на Руси ясский — аланский — город Дедяков, несомненно, бывший крупным («полон великий») и богатым («корысть велику взяша»). Значительная часть населения, оказавшего сопротивление, была перебита, сам город сожжен.

Где находился «славный» ясский город Дедяков? Можно было бы заподозрить, что, судя по широкому участию в походе русских князей, Дедяков лежал сравнительно недалеко от Руси, например, в области донских ясов. Но эти сомнения снимаются еще одним, довольно полным и точным упоминанием Дедякова в пространной редакции так называемой «Повести о смерти в Орде Михаила Тверского», опубликованной В. А. Кучкиным: «Бывшю же блаженому князю Михаилу в неизреченом томь терпении, в такой тяготе 26 днии за рекою Терком, на реце на Севенци под городом Тютяковым, минувши горы высокыа Ясскыя, Черкасьскыя, близ Врать Железных» (2, с. 172). Как отмечает В. А. Кучкин, «только приведенный текст может служить основой для суждений о местонахождении древнего Тютякова».

Из приведенного текста следует, что аланский город Дедяков находился «за Тереком» на предгорной северо-кавказской равнине, неподалеку от гор «Ясских и Черкасских» — Кавказского хребта или невысоких Терско-Сунженских гор, близ «Врат Железных» — Дарьяльского прохода и на р. Севенец, которую отождествляют с р. Соной Вахушти — современной Сунжей (23, с. 131, прим. 421; 24, с. 334). Исходя из этого, одни исследователи ищут Дедяков в долине Сунжи (25, с. 152–159; 26, с. 83–95), другие локализуют его на Верхне-Джулатском городище против с. Эльхотово (27, с. 168–169; 28, с. 128; 29, с. 291–297). Специалисты по истории Золотой Орды разделяют последнее отождествление (30, с. 117, карта), но вопрос, тем не менее, остается открытым и окончательно не выясненным.

Чем был вызван поход, и притом весьма значительный, на город Дедяков — неизвестно. Равнина, где лежит Верхний Джулат — Дедяков (если принять эту версию), была захвачена татаро-монголами в 1239–1240 гг.; через 38 лет ее пришлось завоевывать вновь. Возможно, здесь произошли какие-то крупные антимонгольские события (может быть, восстание?). Для выяснения ситуации обратимся к источникам.

В уже известной нам «Юань-ши» говорится о том, что после победы над народом Асут (асы-аланы. — В. К.) и «других городов», которые частью полонены, частью сами поддались, татаро-монголы поставили там даругачи — специальных чиновников для надзора, в обязанность которых входили: перепись населения, сбор податей, набор войск из туземцев (17, с. 256, прим. 646). Эту политику татаро-монголы проводили во всех завоеванных странах, и Алания не была исключением. В 1254 г., согласно армянским и грузинским источникам (5, с. 168; 31, с. 44), монголы произвели перепись населения во всех подчиненных им землях (по свидетельству «Картлис Цховреба», и в «Овсетии»). После этого на основе данных переписи повсюду был установлен жестокий налоговый гнет, что вызвало ряд восстаний (например, восстание в Грузии под руководством царевича Давида). Не исключено, что какие-то не известные нам события в Дедякове в 1277–1278 гг. были аналогичными: это могло быть вооруженное восстание против татаро-монгольского ига. Здесь кстати будет привести указание Плано Карпини на то, что монголы взяли заложников у «некоего вождя Аланов» (18, с. 56) — этот факт имел место еще до переписи 1254 г. и, по-видимому, свидетельствует о том, что уже в середине 40-х годов XIII в. в Алании было неспокойно. События 1277–1278 гг. и разорение Дедякова, очевидно, были кульминацией антимонгольской борьбы, подавленной огнем и мечом.

Интересен еще один аспект рассматриваемых событий. В 1254 г. Гильом Рубрук отметил то, что «из каждого десятка людей Сартаха двоим надлежало караулить горные ущелья», чтобы аланы не выходили из гор. В это время (а это был год переписи) монголы заботились лишь об охране выходов из гор и организовали для этого постоянную караульную службу. Кроме того, они, надо полагать, охраняли пути сообщения; об этом говорит тот же Рубрук (татары, жившие у подошвы гор Аланов, дали путешественникам 20 человек сопровождения до Железных Ворот — Дербента, где находилась конечная со стороны хулагидского Ирана почтовая станция 7, с. 82). Но Рубрук совершенно не упоминает ни о монгольских гарнизонах, ни о значительных войсковых соединениях монголов на Северном Кавказе.

Однако к концу XIII в. положение существенно изменилось: по свидетельствам Рукнеддина Бейбарса и Эннувейри (начало XIV в.), в конце XIII в. татаро-монголы держали в стране Асов корпус численностью 10 тыс. воинов; к ним в ходе междоусобной борьбы бежал сын хана Ногая Джека (6, с. 116, 160). Где находилась «страна Асов» в конце XIII в. — окончательно не выяснено. По мнению Ф. К. Вруна, речь здесь идет не о кавказских асах, а об асах по соседству с Болгарией, т. е. об асах-ясах Молдавии (32, с. 354–355). Современные историки Р. М. Магомедов и А. Е. Криштопа считают, что монгольский тумен дислоцировался в Осетии для контроля прохода через Дарьял и усмирения местного населения. Они же полагают, что в связи с вышеупомянутым походом на Дедяков в 1278 г. центральная часть Алании претерпела страшный разгром, а население горной Осетии за счет притока беженцев возросло. «Именно в XIII в. начинается интенсивный приток асов-переселенцев в Нарскую котловину и верховья Б. Лиахви», — пишут Р. М. Магомедов и А. Е. Криштопа (33, с. 10). Действительно, контроль Дарьяльского прохода и его защита были необходимы Золотой Орде в условиях войны против хулагидского Ирана (по свидетельству Киракоса Гандзакеци, во время этой войны один из корпусов Хулагу был сосредоточен у «ворот Аланских»; 34, с. 105). Но возможная волна аланских беженцев в горные ущелья после разгрома Дедякова была не первой, а минимум третьей волной (две первые — после событий 1239 и 1263 гг.). Что касается усмирения местного населения, то после событий 1277–1278 гг. в Дедякове усиление монгольского присутствия на стратегически важном Дарьяльском направлении, очевидно, стало более необходимым. Не исключено, что между предполагаемым антимонгольским восстанием 1278 г. и появлением татаро-монгольского корпуса в стране Асов (Осетии?) существует какая-то историческая связь. Вместе с тем, по Р. М. Магомедову и А. Е. Криштопе, повышенная активность Золотой Орды на основных стратегических направлениях — Дарьяльском и Дербентском — и концентрация ее войск именно в этих районах приводила к наиболее тяжкой эксплуатации местного населения (33, с. 10).

Включение значительной части территории Алании (в том числе и нынешней Северной Осетии) в политические рамки Золотой Орды не вызывает сомнений, как и факт установления здесь оккупационного татаро-монгольского режима. Также не вызывает сомнений и погром неподчинившихся или недовольных, следствием чего были массовые отливы аланского населения с равнин Центрального Предкавказья в спасительные горы. Плотность населения в горах резко возросла, часть населения оказалась избыточной; в условиях горного малоземелья она не смогла прокормиться. Выход из сложившегося драматического положения был найден в миграции на юг, через перевалы Главного Кавказского хребта, на территорию современной Юго-Осетии. Можно полагать, что освоение новых земель на юге было насыщено тяжелой борьбой переселенцев с аборигенами, в которых многие историки видят вайнахоязычных двалов (35; 36, с. 165–184). Двалы были побеждены, остатки их ассимилированы, а на юге Кавказского хребта сложилась компактная этнокультурная область с алано-осским населением. Не будем говорить об этом подробнее, так как о переселении осетин на юг существует ряд специальных исследований (37;. 38; 39, с. 101–109).

Некоторые новые аспекты алано-золотоордынских отношений XIII в. выявляются на основании грузинских документов. В «Жамтаагмцерели» и «Картлис Цховреба» есть интересные сведения о том, что в царствование грузинского царя Давида Улу (1243–1269 гг.) «от монгольского полководца Берке, засевшего в Овсетии, спаслись бегством две удивительные женщины — Лим и Ачав; с ними были дети одной из этих женщин — Пареджан и Бакатар из рода Ахасарпакайан, а также множество князей. Они предстали перед царем Давидом, который их угостил и поселил в городе (Тифлисе), других — в Дманиси, а третьих — в Жинвани» (31, с. 45). Мы комментировали эти сведения в главе IX. Напомним, что упомянутые эмигранты бежали, по Г. Д. Тогошвили и Г. Р. Лазарашвили, в 1263 г. после известного сражения на Тереке. В этой связи возникает интересный аспект алано-монгольских отношений, отчасти затронутый нами в той же IX главе. Известно, что вскоре после смерти Чингисхана между его наследниками иранскими Хулагидами и золотоордынскими Джучидами началась борьба за обладание Закавказьем. На фоне этой борьбы аланская знать дифференцировалась на два лагеря: хулагидский и джучидский. Основная масса сторонников Хулагу, естественно, должна была находиться в их владениях в Закавказье, тогда как сторонники Джучидов — на Северном Кавказе. Интересно, что роль подстрекателя в разжигании войны сыграл египетский султан Бейбарс, пославший соответствующее письмо золотоордынскому хану Берке «с одним доверенным лицом из Алланских купцов» (6, с. 55). Следовательно, несмотря на разгром 1239 г. в середине XIII в. аланские купцы сохраняли деловую активность и добирались до Каира (если они не происходили из Крыма).

Сражение на Тереке в 1263 г. стало пиком борьбы двух лагерей. Как свидетельствует Рашид ад-Дин, войска Хулагу сначала разбили противника у Дербента, и, преследуя его, переправились через Терек. Ставки Берке и Ногая были захвачены. Но золотоордынцы вновь собрали силы, и 13 января 1263 г. на берегу р. Терек (Ибн-Саид уточняет: между Кумой и Тереком; 40, с. 236) «с раннего утра до конца дня происходило жестокое побоище». Хулагу потерпел поражение и стал отступать через замерзший Терек. Лед проломился и множество отступавших воинов утонуло (10, с. 74–75; 6, с. 152). По словам Марко Поло, в битве на Тереке у Берке было 350 тыс. воинов, у Хулагу — 300 тысяч (8, с. 230–232). Если это так, побоище 13 января 1263 г. было одним из крупнейших в средневековой истории не только Кавказа, но и Европы. По свидетельству Ибн-Саида (ХIII в.), долгое время после сражения в обеих реках находили панцыри и кольчуги (40, с. 236).

Грандиозное сражение 1263 г. развернулось на равнине между Тереком и Кумой, в самом близком соседстве с землями алан, вошедшими в улус Джучи. Вряд ли мы можем сомневаться в том, что с учетом политической ситуации середины XIII в. та часть алан, которая в ходе монгольского завоевания перешла на сторону завоевателей, приняла участие в этом сражении на стороне Золотой Орды. Другая же часть алан Северного Кавказа явно выступала на стороне Хулагу, рассчитывая в случае победы избавиться от ига Джучидов. Представителями этой группировки алан-осов и были «удивительные женщины» Лим и Ачав со своими детьми и свитами (в других переводах этого текста фигурирует одна женщина по имени Лимачив; 41, с. 60). М. К. Джиоев считает эту женщину, вслед за Г. Д. Тогошвили, женой погибшего (в битве на Тереке? — В. К.) аланского царя (42, с. 36). Это вполне возможно: по указанию Вардана Бардзбердаци, племянник армянского царя Смбата Буртел «пал в битве на полях хазарских, называемых ныне кипчакскими, у большой реки, называемой Терек, в 710–1261 году» (34, с. 44).

В то же время не вызывает особых сомнений то, что после катаклизмов 1239–1240–1263 гг. на предгорной равнине оставались какие-то группы аланского населения, не ушедшего в горы. В частности, они сохранялись в таких золотоордынских городах, как Верхний и Нижний Джулаты, имеющих золотоордынские культурные слои аланского времени. Несмотря на интенсивный приток нового населения извне, в основном мастеров-ремесленников, аланские производственные традиции продолжали сохраняться, вплетаясь в ткань эклектичной золотоордынской культуры. Так, хорошо развитое гончарное производство аланской эпохи оказало воздействие на формирование керамики Золотой Орды XIII–XIV вв. — последняя заимствовала от алан налепные валики по тулову сосудов и некоторые приемы орнаментации (43, с. 266; 44, с. 156). С. Е. Михальченко считает даже алано-болгарское влияние на золотоордынскую керамику одним из главных (45. с. 131).

В пользу наличия аланского населения на равнине к концу XIII в. говорит и то, что Дедяков на Руси остается известен как ясский, а не татарский город. «Отатаривание» Дедякова — Верхнего Джулата, следует полагать, началось лишь после его погрома в 1278 г., когда в связи с борьбой с Хулагидами золотоордынскому правительству пришлось усилить оборону своей территории на ключевом Дарьяльском направлении. Аналогичное положение складывается на Северо-Восточном Кавказе, где Орда также переходит к обороне, создав здесь пограничный округ во главе с Тама-Тогдаем (33, с. 10).

Происходит и встречное движение: часть алан расселяется по городам Золотой Орды за пределы своей территории. Побывавший в столице Орды городе Сарае Берке в 1333 г. арабский путешественник Ибн-Батута среди жителей этого города засвидетельствовал «асов, которые мусульмане» и что «каждый народ живет в своем участке отдельно, там и базары их» (6, с. 306). Видимо, часть алан была переселена монголами в их города Поволжья Сарай Бату и Сарай Берке и, осев здесь, вслед за монголами приняли мусульманство. Не исключено, что из числа этих асов-ясов хан Мамай, готовившийся в 1380 г. к походу на Русь, собрал наемные отряды: согласно русской летописи, Мамай «наймаа Фрязы, Черкасы, Ясы и иныа к сим» (46, с. 291). Хорошо известно, что на завоеванных территориях татаро-монголы вводили воинскую повинность и заставляли местные народы участвовать в их войнах и походах. Так, в Грузии для участия в монгольских военных акциях было мобилизовано 20 % мужского населения (39, с. 103). К участию в войнах монголы широко привлекали и северокавказские народы асов, черкесов, лезгин (47, с. 15; 48, с. 11). Поэтому участие алан-асов-ясов не только в предприятиях Мамая, но и в войнах с Хулагидами весьма вероятно.

В ходе почти столетней войны с Хулагидами территория Алании использовалась золотоордынскими ханами в качестве исходного плацдарма для вторжений на территорию ильханов в Закавказье. Аналогичную картину мы наблюдали в VIII в. во время арабо-хазарских войн. Предгорные равнины Северного Кавказа использовались и для иных целей. Известно, что в промежутках между войнами и походами монголы устраивали обширные охоты с участием войск, что было своего рода маневрами. Охота занимала до 2–3 месяцев, для нее отводились специальные районы (49, с. 63). Так, по словам Рашид ад-Дина, зимой 1301–1302 гг. ильхан Газан-хан провел большую охоту в Ширване и Дагестане (10, т. III, с. 189). Золотоордынские ханы устраивали такие охоты в долине Терека, покрытой густыми лесами и изобиловавшими зверем и дичью. Готовясь к походу в Азербайджан, хан Узбек в октябре — ноябре 1318 г. прибыл с войском и свитой в район Джулата, где состоялась большая охота (50, с. 181), а 22 ноября 1318 г. был казнен тверской князь Михаил (22). Собрав здесь ополчения местных вассалов («в то же время съехалось бесчисленное множество от всех язык…», 22, с. 176), в январе 1319 г. Узбек с плацдарма на территории современной Северной Осетии и Чечено-Ингушетии прошел Дербент и вторгся в Азербайджан, но потерпел неудачу и в сентябре 1319 г. вернулся к Азовскому морю. Весьма вероятно, что среди упомянутых местных ополчений была и аланская рать.

С данными событиями связан интересный документ, происхождение коего неясно, и это внушает к нему некоторое недоверие. Владикавказский краевед Ф. С. Панкратов в 1914 г. опубликовал выписку из не дошедшей до нас старинной рукописи, хранившейся в архиве командира Моздокского полка Султан-Казы-Гирея (40-е годы XIX в.). В выписке говорится, что хан Узбек в 1319 г. проходил с ордою и «исправил гала (кала — «крепость». — В. К.) Татартуп» (51; 52, с. 3). Мне этот документ представляется заслуживающим доверия, так как он контролируется другими и притом надежными источниками. Выше говорилось, что в 1319 г. Узбек действительно находился в долине Терека и здесь зимовал до похода. После поражения в Азербайджане он, судя по контексту «Истории Шейх-Увейса», вернулся в Аланию. Цитируем источник: «В месяцах 719 г. (22.II.1319 — 11.II.1320), так как Абу-Саид еще был мал, (эмир) Чупан забрал его государство в свои руки, решился отомстить Узбеку, собрал войско и двинулся в Ширван. Оттуда он разделил войско на две части; некоторые эмиры отправились из Дербента к берегу реки Терек, а эмир Чупан со своими сыновьями пошел через Грузию. Узнав об этом, Узбек с своего места обратился в бегство. Это была чрезвычайная смелость (?). Пробыв там несколько времени, они вернулись обратно» (7, с. 100–101).

Можно не сомневаться в том, что эмир Чупан пошел «через Грузию» к Дарьяльскому проходу и через него вышел на Северный Кавказ — прямо к Верхнему Джулату — Татартупу, в районе которого в ноябре 1318 — январе 1319 г. находилась ставка Узбека и куда он вернулся после своего бесславного похода на Азербайджан. Узнав 6 приближении иль-ханского войска и не имея должных сил для сражения, Узбек бежал, а Чупан, очевидно, достиг Татартупа и разрушил его укрепления, после, чего вернулся в свои владения. Через некоторое время Узбек вновь появился на Тереке и «исправил» укрепления Татартупа, что свидетельствует о его крупном военностратегическом значении. Позиции Золотой Орды в Алании были восстановлены вместе со рвами и валами Татартупа — опорной базы золотоордынского владычества в Осетии.

Видимо, потрясения 1319 т., а затем и 1324–1325 гг., когда тот же Чупан через Дербент вновь вторгся в улус хана Узбека, «дошел до берегов Терека и не пощадил никого из деревень, городов и кочевников тех мест» (7, с. 143), побудили Узбека разместить на Верхнем Джулате крупный золотоордынский гарнизон. Некоторое подтверждение этому находим в источнике XVI в. «Тарихи Дербенд-наме»: «Уллу-Маджар и Кичи-Мад жар называются теперь Джулад и Татар (Татартуп. — В. К.); последнее название происходит от того, что после разрушения города большую часть новых его обитателей составили татары, выходцы из Крыма…» (5,3, с. 32). О каком разрушении Татартупа идет здесь речь? Это либо набег эмира Чупана, либо нашествие Тамерлана в 1395 г., истины мы не знаем и можем лишь строить более или менее вероятные гипотезы. Но фактом является то, что обширное строительство на Верхнем Джулате, в том числе мечетей, церквей, общественных зданий, придавших ему облик города, развернулось именно при хане Узбеке (54, с. 83–86; 55, с. 111–112), известном в качестве активного распространителя ислама и строителя городов (46, с. 91). Именно после вторжений Чупана Татартуп стал настоящим золотоордынский городом — резиденцией монгольского танмачи (56, с. 91–92) — начальника пограничного военного округа.

В 1346–1350 гг. на территории Золотой Орды (и на Северном Кавказе) разразилась эпидемия чумы, унесшая тысячи человеческих жизней (6, с. 530, прим. 1) и вряд ли миновавшая алано-овсское общество как на равнине, так и в горных ущельях, а с 1356 г. в. Орде начались феодальные смуты и междоусобицы, положившие начало ее упадку (46, с. 263–264). Это предрешило судьбу золотоордынского государства перед лицом новой грозной опасности, выросшей на востоке в лице среднеазиатского эмира Тамерлана (Тимура).

Тамерлан (1336–1405 гг.) происходил из тюркизированного монгольского племени барлас. В 1370 г. он возглавил государство Мавераннахр, объединившее Среднюю Азию, затем начал внешние завоевания. Особенно упорная борьба разгорелась между Тамерланом и ханом Золотой Орды Тохтамышем. «Завоеватель вселенной» предпринял против Тохтамыша три похода: в 1389, 1391 и 1394–1395 гг.

Уже в первом столкновении 1389 г. в состав пестрого войска Тохтамыша вместе с татаро-монголами вошли отряды русских, булгар, черкесов, башкир и алан (7, с. 156), т. е. народов, находившихся в подчинении Орды. Но Северный Кавказ непосредственно затронул поход 1395 г.

С огромной армией Тамерлан прошел Дербент, опрокинул авангард тохтамышевского войска и подошел с юга к Тереку. С севера к нему подошла не менее громадная армия Тохтамыша. Низам ад-Дин Щами уточняет, что Тамерлан «достиг реки Сундж» (Сунжа). Здесь состоялось новое столкновение с противником, который отступил. Далее следует настолько интересный рассказ, что его стоит привести целиком: «Погнавшись за ними, Тимур перешел через реку Терек. Токтамыш-хан, дойдя до реки Каурай (совр. Кура в Ставропольском крае. — В. К.), остановился и собрал войска. Тимур, во второй раз спустившись по берегу реки, отправился к Джулату, дал там войску провиант (алуфе) и устроил ему новый порядок. Вдруг пришло известие, что Токтамыш-хан, вторично устроив войско, идет по берегу реки Терек и что на этот раз он решился на бой и намерен сражаться. Тимур повернул обратно и пошел ему навстречу, построил правое и левое крыло, выслал вперед авангард и на другой день, подойдя к войску врага, стал лагерем» (7, с. 119). Согласно Шерефу ад-Дину Йезди, генеральное сражение началось 15 апреля 1395 г. Армия Тохтамыша потерпела полное поражение. А. Ю. Якубовский пишет, что это было «одно из крупнейших сражений того времени, решившее судьбу не только Тохтамыша, но и Золотой Орды, во всяком случае ее великодержавного положения» (46, с. 365). Вслед за знаменитой битвой на Куликовом поле 8 сентября 1380 г. это был решающий удар по Золотой Орде, от которого она не оправилась.

Среди вассальных золотоордынскому хану Мамаю дружин в сече на Куликовом поле участвовали и аланы-ясы (46, с. 241). У нас есть все основания думать, что аланы-ясы принимали участие на стороне Тохтамыша и в побоище 1395 г. на Тереке. И на поле Куликовом, и на Тереке это участие алан-ясов определялось их зависимым от Орды положением и наличием воинской повинности, о которой мы упоминали выше; попытка X. А. Хизриева придать участию северокавказцев в битве на Тереке некую патриотическую окраску («воины этих народов преследовали свою цель — участием в сражении на Тереке стремились остановить агрессию Тимура и оградить свою территорию от новых погромов»; 57, с. 10) нам кажется преувеличенно-романтической — на деле все было гораздо прозаичнее.

Если к концу XIV в. на предкавказской равнине еще сохранились реликтовые группы аланского-населения, то нашествием Тамерлана им был нанесен последний удар. В этой связи обратим внимание на маршрут Тамерлана в Предкавказье. Первое столкновение с основными силами Тохтамыша, по Низаму ад-Дину Шами, состоялось в долине Сунжи, впадающей в Терек с юга, следовательно, Тамерлан сюда двигался по правобережной стороне Терека. Следует согласиться с X. А. Хизриевым в том, что Тамерлан разбил свой лагерь на правом берегу Сунжи у впадения ее в Терек, ибо здесь были наиболее удобные броды (58, с. 47). Дальше у нас начинаются разночтения: А. X. Хизриев считает, что после первого столкновения с Тохтамышем войска Тамерлана «с боем переправились через Сунжу» и стали двигаться вверх по реке в сторону Джулата по правому берегу Терека. Я принимаю, за. основу реконструкции сведения именно Низама ад-Дина Шами — как первоисточника, включающего в себя не только не дошедшие до нас. официальные документы и устные рассказы участников похода, но и автобиографические сведения самого Тимура (Шами был его личным летописцем; 7, с. 105). Согласно Шами, когда Тохтамыш отступил через Терек (это совершенно очевидно потому, что после столкновения на Сунже армия Тохтамыша оказалась на р. Каурай — Куре севернее Терека). Тамерлан погнался за ним и также «перешел через реку Терек» (7, с. 119). После этого обе армии оказались на левобережье Терека, обе нуждались в перегруппировке и подготовке к генеральному сражению. Соответственно, Тохтамыш на Куре «собирает войска» и получает подкрепления, Тамерлан же идет в Джулат, чтобы пополнить провиант и устроить своему войску «новый порядок» — также перегруппировать свои силы и дать краткий отдых перед решающими событиями. «Так как у Тимурова войска оставалось мало продовольствия, то Тимур пошел вдоль берега реки (Терек) в область Джулат, чтобы воины запаслись провизией из тамошних зерновых продуктов» (7, с. 175).

Отсюда следует, что, во-первых, существовал не только город Джулат, но и «область Джулат» и что, во-вторых, эта область была земледельческой, богатой зерновыми культурами, способной обеспечить огромную армию Тамерлана. Специально исследовавший маршрут похода Тамерлана по Северному Кавказу Э. В. Ртвеладзе считает, что «область Джулат» находилась на Тереке, восточнее впадения в него Сунжи, присоединившись к В. А. Кучкину (22, с. 181–182; 59, с. 108). Однако с этим трудно согласиться. Сам Э. В. Ртвеладзе отмечает, что «подобная локализация будет выглядеть более убедительно, если в указанном районе будет обнаружено большое количество памятников XIV века» (59, с. 109). К сожалению, в Притеречье восточнее Сунжи сколько-нибудь крупных памятников XIV в. неизвестно, и археологическая ситуация здесь явно не в пользу выводов В. А. Кучкина и Э. В. Ртвеладзе. Не помогает и распространение понятия «область Джулат» на район восточнее устья Сунжи, ибо Тимур, перейдя Терек на его левую сторону в месте впадения Сунжи, отсюда (согласно и Шами, и Йезди) двигается в «область Джулат» — следовательно, она находилась дальше по Тереку. Я полагаю, что историческая «область Джулат» может быть локализована вокруг двух крупнейших золотоордынских городов XIV в. в этой части Предкавказья — Верхнего и Нижнего Джулатов. Истинные границы «области (феодальное владение? — В. К.) нам не известны, но один из Джулатов был ее центром, а в пределы «области», очевидно, входило и урочище Бештамак («Пятигорловина» — район слияния рек Терек, Малка, Баксан и Черек в излучине Терека). Сказанное подтверждает современник Тамерлана, ставший его пленником, немецкий дворянин Иоанн Шильтбергер. Проезжая Северный Кавказ до нашествия Тимура, он посетил «гористую страну Джулад, населенную большим числом христиан, которые там имеют епископство… Священники их принадлежат к ордену кармелитов, которые не знают по латыни, но молятся и поют по-татарски… Затем страна Байтамак (Бештамак. — В. К.) весьма гористая, с главным городом Джулад» (60, с. 31–32, 56).

А. Ю. Якубовский считал, что одной из задач Тамерлана был подрыв экономики наиболее культурных областей, входивших в состав Золотой Орды (61, с. 63). Очерченная выше «область Джулат» полностью отвечает этим условиям. Приводим выписку из доклада астраханского губернатора Екатерине II от 24 апреля 1775 г., когда и сохранность исторических памятников, и экологические условия были иными, нежели в наши дни: «Донесть осмелюсь примечательные места в границах Малой Кабарды состоящие по реке Тереку на противной от нас стороне, а имянно, урочище Бештамак или Пятигорловина город Татартуп и потом уже на нашей стороне на реке Куме город Маджары. Первое от Моздока пятьдесят и впадают из гор пять рек, от чего, и сие название получило, другой сто двадцать верст старинной город с каменными развалинами и ныне имеет обветшалую христианскую каменную церковь, и сей уже лежит на границе з Большой Кабардою. Места около сих мест преизобильные как плодородием, земли, так лесами и лугами, вообще всем произрастанием и к поселению наилутчайшая»… (62, с. 271). Наличие брода через Терек в районе нынешней станицы Екатериноградской свидетельствует Шора Ногмов (63, с. 120). Как видим, район, прилегающий к излучине Терека, был очень плодороден. Все это, подкрепленное руинами двух золотоордынских городов XIV в., убеждает нас в том, что перед генеральным сражением армия Тамерлана останавливалась здесь и отсюда, через брод у Екатериноградской она переправилась на левый берег Терека и двинулась навстречу Тохтамышу Сражение разыгралось на равнине между Курой и Тереком примерно в 20–30 км восточнее брода у Екатериноградской, в секторе между, г. Моздок и станицей Курской.

Вторжение Тамерлана в «область Джулат» означало конец золото-ордынского господства и в то же время ограбление его населения, ибо в середине апреля нового урожая еще не было и завоеватели, можно полагать, изъяли у жителей все их запасы, оставшиеся после зимы. Экономические последствия нашествия были тяжелыми, но археологические материалы (в том числе из наших раскопок) показывают, что, тем не менее, жизнь на Верхнем Джулате не угасала и в ослабленном виде продолжалась в XV в. В то же время нельзя не обратить внимание на то, что «область Джулате в составе исторической Алании дозолотоордынского времени была очень важной, может быть, ключевой: кроме особо благоприятных экологических условий и плодородия, через область проходили два основных торговых пути с запада на восток (от низовьев Кубани к Каспию) и с севера на юг (от низовьев Волги к Дарьяльскому проходу). Пути пересекались в области Джулат. Группы аланского населения вполне могли здесь обосноваться др нашествия Тамерлана, но вряд ли они остались после него, ибо аланы Наверное сражались на стороне Тохтамыша и были с присущей ему жестокостью покараны завоевателем.

Обратим внимание на интересные факты, попавшие из не известных нам источников в труд П. Долгорукова «Российская родословная книга». Согласно данным П. Долгорукова (генеалогические предания? — В. К.), грузинские князья Церетели «осетинского происхождения», предки их были в Осетии владетелями «округа Цадаари», но во время нашествия Тамерлана, желая остаться верными православию, бежали в Грузию в 1395 г. (64, с. 476). Если эти сведения достоверны, они прямо подтверждают окончательную ликвидацию остатков алан на предгорной равнине. Отныне вся предгорная равнина до долины р. Аргун переходит в руки кабардинских феодалов, в течение XV в. продвинувшихся далеко на восток и освоивших почти опустевшие плодородные земли.

Нашествие Тамерлана затронуло не только равнинную, но и горную зону Северного Кавказа. После победы на Тереке Тамерлан, преследуя Тохтамыша, устремился на север и разграбил Волжскую Вулгарию, Южную Русь, Крык, а затем обрушился на Северный Кавказ. По Э. В. Ртвеладзе, это второй этап нашествия Тамерлана на Северный Кавказ (59, с. 111).

Выступив из Азака (Азова) осенью 1395 г., Тамерлан сначала напал на черкесов в низовьях Кубани, а затем двинулся вверх по этой реке во владения Буриберди и Буракана, которые были правителями асов (7, с. 122, 181). «Они попали к горе Эльбурз, на горе нашли много крепостей и без числа больших областей, много сражались с врагами веры и взяли бесчисленную добычу из имущества неверных» (7, с. 122), т. е. христиан, какими и были еще в XIV в. верхнекубанские асы. Э. В. Ртвеладзе резонно полагает, что «Тимур пришел сюда с целью джихада («священной» войны мусульман против «неверных» христиан. — В. К.), что вполне объяснимо, так как именно здесь находились основные христианские центры алан» (59, с. 113). Отсюда Тамерлан направился на осаду крепостей Кулу и Тауса в «области Иркувун», в которой можно предполагать горную часть Северной Осетии (наличие этнической основы «ир»; 59, с. 114). По Йезди, «множество людей из племени Иркувун» были истреблены, Кулу и Таус взяты в плен и убиты (7, с. 182). Э. В. Ртвеладзе попытался крепость Кулу отождествить с селением Гули в Куртатинском ущелье (59, с. 115), но это отождествление держится только на некотором фонетическом созвучии и не представляется сколько-нибудь доказанным до получения более надежных и датированных материалов. Возможно, что с вторжением Тамерлана была связана гибель древнего Дзивгиса и его скальной крепости «Дзивгисы фидар» (в 3 км севернее Гули), что археологически в будущем может быть подтверждено углубленным исследованием материалов из уникального пещерного склепа в Дзивгисе (раскопки В. X. Тменова 1982 г.), но этот материал еще не проработан.

Тем не менее сам факт вторжения войск Тамерлана в ущелья Северной Осетии сомнений не вызывает. Он зафиксирован в осетинском фольклоре, в первую очередь, в дигорской исторической песне «Задалесская нана» (мать): «Кровавый дождь, кровавый дождь над Тапан-Дигорией, над Тапан-Дигорией. От волков Ахсак-Тимура с железными пастями почернели их зеленые поля», — говорится в этой песне (65, с. 75). В представлении дигорцев Тамерлан трансформировался в существо со сверхъестественными чертами, поднявшееся на небо и ставшее Полярной звездой. По другим преданиям, Тимур связывается с концом света. Интересное сказание записано М. Газдановым в 1903 г. в Махческе: лучшие силы предков осетин погибли в бою, а остатки были уведены Тимуром в Китай (65, с. 80–81). Историческая реальность этих фактов особых сомнений не вызывает (об этом см. следующую главу), но с той поправкой, что в данном сказании произошла контаминация двух татаро-монгольских нашествий на Аланию-Осетию: 1239 и 1395 гг.

Пройдя огнем и мечом по Осетии, Тамерлан вторгся в ущелья Балкарии, Чечено-Ингушетии и Дагестана, опустошив их. Эти события детально рассмотрены Э. В. Ртвеладзе. Всего, по подсчетам автора, Тамерлан провел на Северном Кавказе до восьми месяцев (59, с. 123). Основная цель похода была достигнута — база Золотой Орды на Северном Кавказе подорвана, а ее северокавказские вассалы и союзники разгромлены.

Общую оценку последствий нашествия Тимура применительно к остаткам аланского населения на равнине мы уже изложили — эти остатки были сметены. В конце XIV в. некогда обширная Алания обезлюдела.

Около середины XV в. венецианец Иосафат Барбаро, ряд лет проживший в Тане — Танаисе, отметил, что аланы «христиане и были изгнаны и разорены татарами» (66, с. 137). Еще ярче картину гибели Алании обрисовал польский автор начала XVI в. Матвей Меховский, пользовавшийся более ранними сведениями Якопо да Бергамо: «Аланы — это народ, живший в Алании, области Сарматии Европейской, у реки Танаиса и по соседству с ней. Страна их равнина без гор, с небольшими возвышенностями и холмами. В ней нет поселенцев и жителей, так как они были выгнаны и рассеяны по чужим областям при нашествии врагов, а там погибли или были истреблены. Поля Алании лежат широким простором. Это пустыня, в которой нет владельцев — ни аланов, ни пришлых» (67, с. 72). Меховский говорит об Алании в нижнем течении Дона — той Алании, которая сформировалась в Подонье еще в первых веках н. э. с центром на Кобяковом городище (68, с. 88–91). Но вряд ли можно сомневаться, что в Предкавказье было иначе.

Совершенно очевидно, что Алания как политическая система рухнула в 1239 г., и вторгшийся на Северный Кавказ Тамерлан нашел здесь лишь ее обломки. По мнению X. А. Хизриева, «ко времени нашествия Тимура на территории бывшей Алании существовал ряд этнополитических образований»: в Карачаево-Черкесии и Пятигорье властвовали Буриберди и Буракан, на территории Кабардино-Балкарии — братья Таус и Кулу, Северной Осетией управлял Пулад, а правителем области Симсим в Чечено-Ингушетии был Гаюрхан (57, с. 7). В этом вполне возможном перечне «обломков» упущена область Джулат, где аланы жили наверняка. Кроме того, аланское население, несомненно, находилрсь в горах Северной Осетии — Ахохии. Если в области Джулат остатки алан прекратили существовать, то в горных ущельях они, несмотря на резню (в пещерном склепе Дзивгиса обнаружено 235 черепов), устояли и продолжили этническую традицию осетинского народа. Именно Ахохия после нашествий 1239 и 1395 гг. стала исторической колыбелью осетин, где окончательно в течение XIV–XV вв. сформировались и этнос, и традиционная народная культура. В это же время, вероятно, оформилось деление осетинского народа на ущельные общества: Тагаурское, Куртатинское, Алагирское, Туалгом, Дигорское.

Татаро-монгольские нашествия 1239 и 1395 гг. коренным образом изменили этническую карту Северного Кавказа. Трагическую роль в опустошении Алании сыграло не только массовое истребление населения и подрыв производительных сил, но и массовое переселение оставшихся в живых и не покорившихся на юг Кавказа, на запад Европы и в Византию, на далекий Восток. Кратко остановимся на судьбе этих алан.

Литература

1. Поршнев Б. Ф. Ледовое побоище и всемирная история. В кн.: Доклады и сообщения ист. факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, вып. 5, М., 1947.

2. Кузнецов В. А. Тюркские изваяния из Пятигорья. В кн.: Археология и вопросы древней истории Кабардино-Балкарии, вып. 1. Нальчик, 1980.

3. Кузнецов В. А. Алания в X–XIII вв. Орджоникидзе, 1971.

4. Алборов Б. А. Некоторые вопросы осетинской филологии. Орджоникидзе, 1979.

5. Галстян А. Завоевание Армении монгольскими войсками. В кн.: Татаро-монголы в Азии и Европе. Сб. статей. М., 1970.

6. Тизенгаузен В. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, т. I. Спб., 1884.

7. Тизенгауэен В. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, т. II. М. — Л., 1941.

8. Книга Марко Поло. Перев. И. П. Минаева. М., 1956.

9. Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII–XIV вв. о татарах и Восточной Европе. «Исторический архив», т. III, 1940.

10. Рашид-ад-Дин. Сборник летописей, т. II, М. — Л., 1960.

11. Лавров Л. И. Нашествие монголов на Северный Кавказ. «История СССР», 1965, 5.

12. Иванов А. И. История монголов (Юань-ши) об асах-аланах. ХВ, т. II, вып. III. Спб., 1914.

13. Черепнин Л. В. Монголо-татары на Руси (XIII в.). В кн.: Татаро-монголы в Азии и Европе. Сб. статей. М., 1970.

14. Bretshneider E. Medieval Ftesearsches from Eastern Asiatic Sources, I, London, 1910.

15. Minorsky V. The Alan capital Magas and the Mongol Campaigns. BSOAS, t. XIV, № 2, 1952.

16. Шихсаидов А. Р. О пребывании монголов в Рича и Кумухе. В кн.: Ученые записки института истории, языка и литературы. Дагест. филиал АН СССР, т. IV. Махачкала. 1958.

17. Старинное монгольское сказание о Чингис-хане. Перев. с китайского архим. Палладия. Труды Российской духовной миссии в Пекине, т. IV. Спб., 1866.

18. Карпини Плане История монголов. М., 1957.

19. Рубрук Гильом. Путешествие в восточные страны. М., 1957.

20. Лавров Л. И. Эпиграфические памятники Северного Кавказа X–XVII вв., ч. I. М., «Наука», 1966.

21. ПСРЛ. т. XVIII. Спб., 1913.

22. Кучкин В. А. Где искать ясский город Тютяков? ИСОНИИ. т. XXV, история. Орджоникидзе, 1966.

23. Вахушти. География Грузии. СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897.

24. Дорн Б. Каспий. О походах древних русских в Табаристан, с дополнительными сведениями о других набегах их на прибрежья Каспийского моря. «Приложение к XXVI тому «Записок» Имп. Академии наук. Спб., 1875.

25. Пчелина Е. Г. О местонахождении ясского города Дедякова по русским летописям и исторической литературе. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 114, 1963.

26. Марковин В. И., Ошаев Х. Д. О местонахождении ясского города Дедякова. СА, 1978, I.

27. Лавров Л. И. «Обезы» русских летописей. СЭ, 1946. 4.

28. Сафаргалиев М. Г. Где находился золотоордынский город Дедяково. В кн.: Ученые записки Мордовского педагогического института, вып. IV. Саранск, 1950.

29. Крупнов Е. И. Еще раз о местонахождении города Дедякова. В кн.: Славяне и Русь. Сб. статей к 60-летию Б. А. Рыбакова. М., 1968.

30. Егоров В. Л. География городов Золотой Орды. СА, 1977, I.

31. Джанашвили М. Г. Известия грузинских летописей и историков о Северном Кавказе и России. СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897.

32. Врун Ф. Черноморье, ч. II. Одесса, 1880. 33. Магомедов Р. М., Криштопа А. Е. Борьба против татаро-монгольских захватчиков на Северном Кавказе и ослабление власти Золотой Орды. «Известия» СКНЦ ВШ, общ. науки, 1978, 3.

34. История монголов по армянским источникам. Перев. К. П. Патканова. Вып. I. Спб., 1873.

35. Гамрекели В. Н. Двалы и Двалетия в I — Х вв. н. э. Тбилиси, 1961.

36. Кобычев В. П. Расселение чеченцев и ингушей в свете этногенетических преданий и памятников их материальной культуры. В кн.: Этническая история и фольклор. М., «Наука», 1977.

37. Ванеев 3. Н. К вопросу о времени заселения Юго-Осетии. ИЮОНИИ, т. III. Сталинир, 1936.

38. Гвритишвили Д. В. К вопросу об этнической принадлежности «двалов» и о переселении осетин в Картли. «Мимомхилвели», т. I. Тбилиси, 1949.

39. Лазарашвили Г. Р. О времени переселения осетин в Грузию. СЭ, 1966, 2.

40. Бартольд В. География Ибн-Саида. В кн.: Recueil des travaux rediges en memoire du Jubile Scientifique de M. Daniel Chwolson. Berlin, 1899.

41. История Осетии в документах и материалах, т. I. Цхинвали, 1962.

42. Джиоев М. К. О месте Алании в противоречиях между Золотой Ордой и государством Хулагуидов. ИЮО НИИ, вып. XXIX. Тбилиси, «Мецниереба», 1985.

43. Федоров-Давыдов Г. А. Раскопки Нового Сарая в 1959–1962 гг. СА, 1964, I.

44. Ртвеладзе Э. В. К истории города Маджар. СА, 1972, 3.

45. Михальченко С. Е. Систематизация массовой неполивной керамики золотоордынских городов Поволжья. СА, 1973, 3.

46. Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М. — Л., 1950. 47. Иванов А. Походы монголов на Россию по официальной китайской истории Юань-ши. В кн.: Записки разряда военной археологии и археографии Имп. Русского военно-исторического общества, т. III, Птг., 1916.

48. Казин В. Н. Взаимоотношения Золотой Орды с Китаем и Монголией. СГЭ, вып. III, 1945.

49. Али-Заде А. А. Монгольские завоеватели в- Азербайджане и сопредельных странах в XIII–XIV вв. ВИ., 1952, 8.

50. Карамзин Н. М. История государства Российского, т. IV. Спб., 1833.

51. Газ. «Терские ведомости» № 137 от 27 июня 1914 г.

52. Гребенец Ф. С. Курганы в окрестностях станицы Змейской (Терского казачьего войска). СМОМПК, вып. 44. Тифлис, 1915.

53. Тарихи Дербенд-наме. Под ред. М. Алиханова-Аварского. Тифлис, 1898.

54. Милорадович О. В. Средневековые мечети городища Верхний Джулат. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 114, 1963.

55. Кузнецов В. А. Церкви Верхнего Джулата, их время и интерпретация. В кн.: Новейшие открытия советских археологов (тезисы докладов конференции), ч. III. Киев, 1975.

56. Хизриев X. А. Феодальный институт «тама» («танма») на Северном Кавказе в золотоордынский период. В кн.: Генезис, основные этапы, общие пути и особенности развития феодализма у народов Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1980.

57. Хизриев X. А. Борьба народов Северного Кавказа с экспансией Тимура. Автореф. канд. дисс. Л., 1982.

58. Хизриев X. А. Нашествие Тимура на Северный Кавказ и сражение на Тереке. ВИ, 1982, 4.

59. Ртвеладзе Э. В. О походе Тимура на Северный Кавказ. В кн.: Археолого-этнографический сборник, т. IV. Грозный, 1976.

60. Путешествие Ивана Шильтбергера по Европе, Азии и Африке с 1394 по 1427 год. В кн.: Записки Новороссийского университета, т. I, вып. 1–2, Одесса, 1867.

61. Якубове кий А. Тимур. ВИ, 1946, 8–9.

62. Материалы по истории Осетии (XVIII век), т. I. Орджоникидзе, 1933.

63. Ногмов Ш. Б. История адыгейского народа. Нальчик, «Эльбрус», 1982.

64. Долгоруков Петр. Российская родословная книга, чась вторая. Спб., 1856.

65. Хамицаева Т. А. Историко-песенный фольклор осетин. Орджоникидзе, 1973.

66. Барбаро Иосафат. Путешествие в Тану. В кн.: Барбаро и Контарини о России. Перев. и комментарий Е. Ч. Скржинской. Л., 1971.

67. Меховский Матвей. Трактат о двух Сарматиях. Перев. С. А. Аннинского М. — Л., 1936.

68. Яценко С. А. Политический центр Алании во второй половине I–II в. н. э. В кн.: I Кубанская археологическая конференция. Тезисы докладов. Краснодар, 1989.

Глава XVI

На западе и на востоке

Нашествия 1238–1239 и 1395 гг. разметали аланское население хорошо обжитых предгорных равнин. Значительные массы алан, как предкавказских, так и донских, оказались вовлечены в новое «переселение народов» и заброшены на сотни, и даже тысячи, километров от мест обитания. Это был один из актов исторической трагедии Алании, завершившейся ее катастрофой. Аланские группы, оторвавшиеся от основного этнического массива на Кавказе и попавшие в иноэтничное окружение, были обречены на ассимиляцию и исчезновение. Вместе с тем есть факты поразительной устойчивости даже в самых неблагоприятных внешних условиях, о чем мы будем подробно говорить дальше.

В свое время Н. М. Карамзин писал, что «Многие Алане или Ясы ушли от ига Татарского в Греческие владения (Византию. — В. К.), хотели после возвратиться в свою землю и были истреблены на пути» (1, прим. 147). Н. М. Карамзин ссылается на Плано Карпини и Гильома Рубрука, но в современных изданиях этих авторов таких сведений нет, и источник Карамзина для нас остается не ясным. Факт миграции алан в Византию подтверждает Никифор Григора, указывающий, что «некоторые из массагетов, живших за Истром» (Дунай в нижнем течении. — В. К.), тайно послали посольство в Византию с предложением перейти на службу империи. «Их вообще называют аланами, — говорит Григора, — они издревле приняли христианство и хотя впоследствии подчинились скифам (татаро-монголам. — В. К.) телесно, невольно уступив их силе, но постоянно питали в душе заветную мечту о самостоятельности…» Император благосклонно принял алан, и более 10 тыс. человек переселились в Византию с женами и детьми (2, с. 200–201). В этих источниках, несомненно, речь идет об аланах Северного Причерноморья. Описывая бывшую Хазарию, Аланию и страну кипчаков от Дуная до Волги, Рубрук отмечает, что «эта страна вся опустошена татарами и поныне ежедневно опустошается ими» (3, с. 108). Следует полагать, что именно это и было причиной миграции северопричерноморских и донских алан в Византию.

Тогда же аланы появились в Молдавии и Румынии. М. Фасмер давно обратил внимание на иранскую топонимику Бессарабии, возможно оставленную аланами (4, с. 59–79). Один из таких заметных топонимов — река Прут (от скиф. «Пората», Alanus Fluvius — «Аланская река» на древнейших картах; 5, с. 177), название, возможно, связанное с пребыванием в этом регионе сарматских племен роксолан и языгов в первых веках нашей эры (6, с. 105–106, 178–179 и др.). Северо-западная часть Причерноморья, таким образом, давно была известна древним иранцам, и переселение сюда новых их масс в XIII в. шло по проторенным путям.

Памятником пребывания алан на берегах р. Прут в Румынии является название города Яссы. Вокруг этого названия еще в XIX в. шла дискуссия: Н. М. Карамзин и А. Кантемир считали, что на месте города до времени Стефана Молдавского (вт. пол. XV в.) существовала только мельница мельника Яссия, давшего свое имя городу. Ф. К. Врун оспаривал это утверждение и указывал, что в интересующем нас регионе, кроме г. Яссы, есть села Ясска и Олонешты (Аланешты. — В. К.) на Нижнем Днестре (7, с. 355–356). В наше время румынский ученый А. Андроник вновь вернулся к версии Карамзина-Кантемира, отрывающей название г. Яссы от одноименного народа (8, с. 93–98). А. Андроник считает, что племя ясов из Паннонии не имеет отношения к городу Яссы и к municipium jassorum, к коему относится около 40 надписей II в. Р. Теодореску вообще не касается данного сюжета, словно он не существует, лишь мимоходом упоминая г. Яссы вне связи с его возникновением (9, с. 339). А. Андроник при этом не говорит, что недалеко от г. Яссы есть село Глинча-Яссы (10), т. е. топоним, который вряд ли можно приписать тому же имени загадочного мельника.

Я убежден в генетической связи названия города Яссы с этнонимом «яс», «ясы». В «Списке градом русскым» XIV в. упоминается на том же месте «Аскый торг» (11, с. 240), т. е. торжище асов (ясов). По этому поводу Ю. А. Кулаковский писал, что название города не может быть делом случая и «является вполне определенным свидетельством об ясах или аланах, которые имели здесь торговый центр обмена с русскими» (12, с. 66). От профессора Э. Хоргоши в 1989 г. я получил копию венгерской грамоты от 15 марта 1412 г., в которой тот же город назван по-русски — Forum Iaskytorg (оригинал грамоты хранится в Вене). Очевидно, что название этого города в Венгрию попало от русских, как и русское название алан «ясы». Подробное разъяснение дано в словаре древнеукраинского языка (13, с. 586), а также в недавних венгерских публикациях, свидетельствующих о полном калькировании названия «Аский торг» венгерским «Iaszvasar» (14, с. 280; 15, с. 221).

Есть и исторические факты. Воевавший с византийцами царь Болгарии Михаил Шишман (1323–1330 гг.) послал помощь осажденному в Филиппополе полководцу Ивану Русскому, имевшему гарнизон из 2 тыс. болгарских и аланских всадников. По заключению Ф. К. Вруна, последние перешли в Болгарию «из своих жилищ при Нижнем Днестре и Пруте, еще не совершенно покинутых ими в XV столетии» (7, с. 359). К тем же выводам пришел Ю. А. Кулаковский (12, с. 67). Видимо, те же ясы, появившиеся после татаро-монгольского нашествия на Балканах, в 1313 г. помогли сербскому царю Милутину в его войнах (16, с. 73–77).

Кроме Византии, Молдавии и Балкан, часть алан оказалась отброшенной татаро-монгольским вторжением XIII в. в Венгрию. Судьба этой группы нам известна лучше и представляет особый научный интерес, поэтому на ней остановимся подробнее.

С XII в. аланы были военно-политическими союзниками половцев (кипчаков; 17, с. 32–33). Половцы и аланы вместе выступали против монголов при первом вторжении 1222 г., потерпев неудачу вследствие предательства половцев. В ходе нашествия 1238–1239 гг. аланы и половцы вновь выступают вместе как союзники. Новое их столкновение с татаро-монголами, как отмечает Н. М. Карамзин, произошло в 1238 г. в Астраханских степях, половецкий хан Котян был разбит и бежал в Венгрию с 40 тыс. половцев (1, с. 4–5). Поскольку ясы появились там вместе с половцами как их военно-политические союзники, дата переселения тех и других должна быть одна.

Однако в действительности все сложнее. Кажется, наиболее достоверный венгерский источник о вторжении татаро-монголов в Венгрию — «Жалобная песнь о разрушении Венгрии татарами» автора второй половины XIII в. Рогера Местера, согласно которому половцы поселялись в Венгрии дважды. Первый раз это произошло в 1239 г., во главе половцев стоял хан Котян. Венгерский король Бела IV лично встретил орду Котяна на границе. Но венгерские феодалы, недовольные ростом политического влияния половцев, организовали заговор и убили Котяна. После этого половцы покинули Венгрию и ушли на Нижний Дунай.

Второй раз половцы появились в Венгрии после ухода татаро-монголов в 1242 г. На этот раз они здесь осели прочно. Точная дата этого события не установлена, но в 1279 г. половцы уже получают привилегии от короля Ласло IV (18, с. 10–12). Видимо, окончательное расселение половцев и ясов в Венгрии имело место между 1242–1279 гг.

Если половцев насчитывалось 40 тыс. человек, то ясов, по данным Я. Ферента, было 10 тыс. человек, а их вождем, был Качар Огала (19, с. 86–87). Это имя явно тюркского происхождения, возможно в результате половецкого влияния. В Венгрии ясы компактно расселились на плодородной равнине, орошаемой небольшими речками Задьва и Тарна, примерно, в 70-ти км к востоку от Будапешта; ближайшими соседями ясов оказались половцы (в дальнейшем мы будем их называть венгерским термином куны) рода Улаш с центром в г. Карцаг.

В дальнейшем основная территория проживания ясов получила название Ясшаг. П. Голубовский заметил, что размещение кунских и ясских поселений преследовало цель обезопасить неспокойную границу с Польшей и Русью (20, с. 10), т. е. мы видим здесь продолжение тех функций федератов, которые наблюдали и в римской Паннонии, и в Херсонесе, и в Грузии. На территории Ясшага в настоящее время насчитано 16 топонимов с формантом «яс».

В то же время отдельные группы ясов селились за пределами Ясшага. Ссылаясь на 3. Гомбоца, Д. Месарош учитывает еще семь топонимов Венгрии с этноосновой 'Az', 'Osz' (21, с. 50–51).

В источниках ясы некоторое время не отделялись от кунов (вероятно потому, что представляли меньшинство). Первое их упоминание относится к 1318 г. (22, с. 2. 7). С начала XIV в. ясско-кунские отношения характеризуются постепенным ослаблением власти кунов и усилением самостоятельности ясов. Ясы выходят на историческую сцену Венгрии. В 1339 г. центр Ясшага город Ясберень и его сек стали равными с кунскими секами (22, с. 29). К концу XIV в. у ясов появляется новый социальный термин «капитан», по М. Крингу, употреблявшийся для обозначения вождей родов и племен (23, с. 51). Появление нового социального термина указывает на глубокую дифференциацию в ясском обществе.

Рис. 77. Ясские поселения в районе Ясшаг, Венгрия

Культура венгерских ясов конца XIII–XVI вв. стала известна благодаря исследованию археолога Л. Шелмеци могильника и поселения Недьсаллаш близ с. Ясдожа. Этот населенный пункт существовал до турецкого завоевания, затем был разрушен и заброшен. Окончательное запустение Недьсаллаша относится к XVI в. (24, с. 147).

Раскопки Л. Шелмеци дали весьма интересные результаты. Открыты руины двух церквей XV в. и более 700 погребений по христианскому обряду, которые уверенно можно считать ясскими. Наиболее ранние относятся ко второй половине XIII века — в них найдены монеты короля Белы III (1173–1196 гг.), носившиеся в качестве женских украшений. Могильник функционировал около 300 лет.

В погребениях мужчин обнаружены железные и бронзовые пряжки, поясные наборы, однолезвийные мечи (по-венгерски «кард» — очевидное аланское заимствование в венгерский. — В. К.), но последние не вяжутся с оружием алан середины XIII в., ибо с VIII в. у них на вооружении уже была сабля. Саблями были вооружены и венгры в эпоху освоения родины — IX в., поэтому употребление мечей ясами Недьсаллаша пока остается неясным. Наиболее богаты женские могилы: металлические бляшки, дисковидные аграфы для застегивания одежды, серебряные серьги «восточного» (по Л. Шелмеци) типа в виде вопросительного знака, множество бус, в том числе из горного хрусталя, которого нет в Венгрии (Л. Шелмеци их называет «кавказскими»), раковины каури, бронзовые и костяные цилиндрические игольники, сходные с аланскими северокавказскими (25, с. 165–178; 26, с. 113–114).

Предварительное изучение археологического материала из могильника Недьсаллаш позволило нам выделить в нем три культурных пласта: основной местный, восточноевропейские элементы, кавказские элементы (27, с. 117–120). В количественном отношении они идут по убывающей, кавказских элементов мало (это прежде всего две металлические копоушки и упомянутые игольники, для Венгрии эндемичные), что совершенно естественно:, во время передвижения и культурной адаптации в новых условиях материальная культура сильно трансформировалась. Тем большее научное значение приобретают те немногие предметы, которые могут быть атрибутированы как аланские и кавказские, их информативная ценность чрезвычайно велика.

Этнокультурная связь ясов Недьсаллаша и Ясшага с алано-осами Северного Кавказа имеет подтверждение в выводах других научных дисциплин. Особое значение представляют заключения антропологов Т. Д. Гладковой и Т. А. Тота, проведших исследование дерматоглифики венгров. Были собраны отпечатки ладоней и пальцев мужчин в разных районах страны, в том числе и в Ясшаге. В последнем изучена группа ясов — жителей с. Ясапати. Вывод: «Группа Ясапати в пальцевых узорах обнаруживает наибольшее сходство с кавказскими осетинами» (28, с. 10).

Второй, не менее существенный, факт — язык венгерских ясов. Никто из венгерских ученых XIX — первой половины XX в. не сомневался в близости исчезнувшего в настоящее время языка ясов языку алан и осетин (Б. Мункачи, Я. Мелих, 3. Гомбоц, И. Дьярфаш, Ф. Фодор и др.). Всякие сомнения отпали после обнаружения в 1957 году ясского словника — глоссария 1422 г. Глоссарий был издан Д. Неметом на венгерском и немецком языках, а в 1960 г. в переводе В. И. Абаева на русский язык (29). В глоссарии содержится около 40 слов, представляющих «бесспорно надежный памятник языка венгерских ясов» (29, с. 8). Открывается глоссарий приветствием «дабан хорз», в коем нетрудно узнать осетинское «да бон хорз» — здравствуйте. Филологический анализ этого документа тщательно выполнен Д. Неметом, В. И. Абаевым и Р. П. Риттером. Д. Немет указывает: «Материал рассмотренного нами ясского глоссария свидетельствует, что ясский язык этого памятника недалеко отстоит от осетинского, что речь идет о двух не очень разошедшихся диалектах одного языка» и что венгерские ясы «относятся по языку к кавказским аланам, т. е. осетинам». Д. Немет и В. И. Абаев считают, что ясский язык документа ближе к дигорскому диалекту, нежели к иронскому (29, с. 13, 21, 23). Те же выводы находим в исследовании немецкого филолога Р. П. Риттера (30, с. 245).

Венгерские ясы утратили свой язык к концу XVI в. В XVII в. они уже говорили только по-венгерски (29, с. 6). Следует полагать, что язык ясов, подобно языку кунов, мог жить значительно дольше — до XIX в., когда умер последний кун, знавший кунский (половецкий) язык. Исчезновение ясского языка предрешили турецкие походы в Венгрию в XVI в., затронувшие и Ясшаг: последний опустел к концу XVI в., а беженцы из Ясшага расселились в других районах страны. Но уже в 1608 г. ясы присутствуют при коронации Матьяша II под своим знаменем. Отсюда следует один вывод — венгерские ясы в результате турецкого завоевания понесли большие потери, но как этническая группа устояли. Более того — они сохранили свои привилегии, и в документах XVII в. называются «свободными» ('Szabad jasz', 31, с. 339). Ясы по-прежнему поставляли венгерскому правительству воинов. В XV в. венгерские ясы приняли католичество, центром коего стал город Ясберень.

Рис. 78. Ясский глоссарий 1422 г.

Несмотря на «тотальную» венгеризацию и утрату своего языка, ясы сохранили себя как этническую группу современного венгерского народа, проявив необычайную жизнестойкость. Это особенно удивительно, если мы вспомним первоначальную численность венгерских ясов — всего 10 тыс. человек. Наряду с сохранением общей территории проживания самую активную роль в этом играет этническое самосознание, очень стойкое и у ясов, и у кунов. Ясы считают себя особой частью венгерского народа с особой историей — и это справедливо. В этом смысле бытующие представления о том, что существование народа прекращается с утратой языка, можно считать, как минимум, некорректным: пример венгерских ясов (и кунов) опровергает подобные представления.

Рис. 79. Венгерский яс — гражданин г. Ясберень

Обратимся к судьбе другой, не менее значительной, группы алан, татаро-монгольским нашествием заброшенной в противоположном направлении — далеко на восток. Работая над монографией «Алания в X–XIII вв.», я обратил внимание на то, что Западная (Верхнекубанская) Алания в XIII–XIV вв. (до вторжения Тамерлана) обезлюдела, и высказал предположение, что это демографическая катастрофа может быть объяснена отчасти истреблением местного населения, отчасти его массовым переселением монголами вглубь Монгольской империи (17, с. 42, 44–45). Демографическая катастрофа Западной Алании окончательно открыла дорогу тюркской (половецкой) миграции на опустевшие территории Верхней Кубани, что привело к этногенезу балкарцев и карачаевцев. За истекшие 20 лет эти наши предположения возражений не встретили.

Рис. 80. Венгерская яска из г. Ясберень

В предшествующей главе уже говорилось, что в ходе кампании 1238–1239 гг. многие аланские феодалы предпочли не оказывать сопротивление завоевателям и перешли на их сторону. Это Бадур, Уцзорбухан, Матярша, Елебадур (Илья Багатар? — В. К.), Юй-ва-ши, Хан-ху-сы, Арсалан (Аслан? — В. К.). Асан-чжен, Николай и др. (большинство имен дается в китайской транскрипции). Одни из них монголами были оставлены владетелями своих областей и им были выданы золотые пайцзы на владение (напр. Хан-ху-сы), другие завербованы в монгольскую гвардию, что говорит о том, что монголы высоко оценили воинские качества алан (напр. Атачи — сын Хана-ху-сы, половина подданных Арсалана, Николай и его сын Хурдуда и т. д.; 32, с. 48). Наконец, третьи сразу были переброшены татаро-монголами далеко за пределы Большого Кавказа. Так, сын Еле-бадура (Ильи Багатара) Юй-ва-ши был направлен в Сибирь для борьбы с восставшими «князьями» (32, с. 48).

Вскоре после завершения кампании на западе аланские контингенты появляются на востоке громадной Монгольской империи. Источники молчат о причинах и подробностях этой операции. Относительно причин Ю. Н. Рерих пишет следующее: «Высшее монгольское командование, которое всегда лояльно признавало военные качества своих противников, по справедливости оценило большую доблесть аланов и мудрость их командиров. Поэтому оно было счастливо заключить с ними военный союз. С этого момента аланская кавалерия соединилась с монгольской армией и приняла участие с ней во всех военных операциях» (33, с. 242–246).

В Китае аланы составили отборную пекинскую гвардию монголов. О ее положении свидетельствует флорентийский епископ Джованни Мариньоли, несколько лет живший в Китае и лично наблюдавший алан: «Всех выше (стоят) также князья его государства, более 30 тыс., которые зовутся аланами и управляют всей Восточной империей. Они христиане…, благородный род аланов, являющихся ныне величайшим и благороднейшим народом в мире; всех красивее и храбрее мужи их, с помощью которых татары овладели Восточной империей и без которых никогда не достигли бы славной победы. Ибо собрал Чингиз-хан, первый царь татарский, их князей, числом 72, когда по воле божией захотел покарать мир» (34, с. 62). Панегирическая характеристика алан может показаться преувеличенной, но не надо забывать, что Мариньоли был епископом у алан в Китае и, судя по этому обстоятельству, аланы здесь были из православного христианства обращены в католичество.

Когда произошло новое крещение алан в Монголо-Китайской империи? Их переселение на восток могло состояться вскоре после крушения Алании— в 40-х годах XIII в., когда аланы были православными. Относительно принятия ими католичества некоторые сведения находим в переписке XIV в., опубликованной на русском языке Р. Хеннигом. 14 июля 1336 г. римскому папе Бенедикту XII из Ханбалыка (мусульманское название Пекина. — В. К.) были посланы два письма. В первом письме от имени великого хана Токалмута содержится просьба, чтобы папа «молился за Нас и Наших верных слуг аланов, его христианских сыновей». Второе письмо на имя Бенедикта XII было направлено от имени аланских князей. Привожу текст полностью: «Вашему Святейшеству должно быть известно, что мы уже давно осведомлены о католической вере вашим легатом, братом Иоанном Монтекорвино, наставлены им ради нашего блага и много утешены сим сильным, святым и терпеливым мужем, умершим восемь лет назад. С того времени остались мы без главы и без духовного утешения. Мы порадовались бы известию, что Вы позаботились о новом легате; но таковой сюда еще не пришел. Поэтому мы умоляем Ваше Святейшество направить к нам доброго, терпеливого и умного легата, который мог бы позаботиться о наших душах, и прислать его нужно спешно, ибо мы в тяжелом положении без руководства, наставления и утешения…

Дано в Камбалеке (Халбалыке) в год крысы, 6-й месяц на третий день новолуния» (35, с. 224–225).

Из этого документа следует, что первым католическим миссионером среди алан в Китае был «брат» Иоанн Монтекорвино, умерший в 1328 г. и прибывший в Пекин, очевидно, в начале XIV в. На смену умершему пастырю, судя по всему, был направлен Джованни Мариньоли, о чем свидетельствует его маршрут: от Авиньона через Константинополь в Каффу (Крым) и далее через Тану по «старому торговому пути» через Сарай в Китай (35, с. 227). По Ф. К. Бруну, Мариньоли прибыл в Пекин к аланам в 1340 г. (36, с. 159). В своем отчете о путешествии Мариньоли пишет, подобно епископу Феодору, что аланы являются христианами истинными или только по названию (35, с. 227).

Возвращавшемуся на родину китайскому посольству Бенедикт XII дал сопроводительное письмо: «Это письмо пишется как охранная грамота для Андрея Гуйлельмо де Нассио и алана Тогая из Китая, послов татарского императора, приезжавших к Апостольскому престолу. Дано в Авиньоне 19 июня в год 4-й» (1338; 35, с. 230). Кроме письма к великому хану, папа Бенедикт XII направил послания аланским князьям и правителю «Срединного государства» Чагатаю (35, с. 231). Как отмечает Р. Хенниг, христианские общины в Китае были искоренены в 1368 г., когда после гражданской войны к власти пришла династия Мин и началась враждебность ко всему иностранному.

Изложенная выше переписка еще не стала достоянием алановедения и не привлекла должного внимания специалистов. Она тем более интересна потому, что, согласно Ю. Н. Рериху, среди аланских подписей под письмом от 14 июля 1336 г. стоит подпись Фодима Иовенса, «который считался царем аланов» на Востоке (33, с. 245). Ю. Н. Рерих обратил внимание на два других аланских князя по имени Сиан-Шан (Шиансам) и Чо-хан-бу-кхуа (Чембога), очевидно Джаян Бука. Биографии этих офицеров великого хана записаны в китайской летописи монгольской династии «Юань-ши». Согласно ей, Джаян Бука, сын Тциао-хуа и правнук аланского князя Николая (видимо, князь Николай может быть приурочен еще к кавказской Алании. — В. К.), служил в армии великого хана Мунке. Он был «знаменитым офицером» и в 1329 г. был назначен командиром 400 аланских воинов. В 1336 г. он сделался большим полководцем Тцу-ми-ян и командовал левым крылом армейского корпуса аланской гвардии.

Нельзя не сказать о другом знаменитом алане по имени Еле-бадур (Илья Багатар?), служившим у хана Угедея. Его слава началась с того, что однажды на охоте атакованный тигром он схватил его за язык и убил своим мечом. Во время правления ханов Мунке и Хубилая он также отличился, но был убит во время осады города Чан-Чао в 1275 г. Его два сына также служили в монгольской армии, старший Е-Су-Та-иер был убит при взятии Ян-Чу, младший сын У-ва-ши был назначен командующим армейским корпусом аланской конницы во время одного из походов против Китая в 1275 г. (33, с. 245).

Переселившиеся в Монголо-Китайскую империю аланы, как видим, не только составили ханскую гвардию, но и, проявляя доблесть и рвение, успешно продвигались по службе и достигали самых высоких военных постов и отличий. В этом, безусловно, сказались многовековые традиции и собственной военной культуры бывших кочевников, и несения военной службы по приглашению в качестве федератов, союзников. Глубокие боевые традиции, выработавшийся своеобразный рыцарский кодекс чести воина-профессионала сделали аланских конных дружинников одними из лучших боевых частей своего времени. Монгольское правительство понимало это и часто использовало алан в наиболее серьезных операциях.

Ханская гвардия была сформирована из тысячи аланских всадников. «Если вспомнить строгость отбора в эту гвардию, этот выбор оказывается исключительной честью. В царствование хана Мунке полки под началом князя Арслана присоединились к гвардии. Младший сын этого князя Николай участвовал в походе на юг Китая, в провинцию Юннань». При хане Хубилае (1260–1294 гг.) численность аланской гвардии оценивают уже в 30 тыс. всадников, не считая, резерва. Как видим, численность аланских контингентов на Востоке была очень значительной — имеются в виду только воины без членов семей.

Особо аланские войска отличились при хане Хубилае в 1268–1279 гг., во время завоевания Китая. Но в 1275 г. после взятия города Чан-Чао (Чунцин? — В. К.) многие высшие аланские офицеры погибли здесь вследствие предательства китайского генерала Хун-фу, который после сдачи им города ночью организовал резню алан. По приказу великого хана китайский гарнизон Чан-Чао был уничтожен, город потерял все свои права, а его доходы отданы семьям погибших аланских офицеров (их имена перечислены в китайских анналах; 33, с. 244). Великие ханы вообще щедро награждали, согласно «Юань-ши», отличившихся алан: ас Атачи, участвовавший в походе Мунке в провинцию Сычуань, был пожалован вином и серебром; вторично Атачи был награжден Хубилаем — серебром и переводом в гвардию. Атачи был среди аланских командиров, погибших в 1275 г. в Чан-Чао (по свидетельству Марко Поло, аланы были перебиты в состоянии опьянения). Характер вознаграждения хана Хубилая за смерть Атачи: «Хубилай, сожалея о его смерти, пожаловал семье Атачи 500 лан серебра и 3500 связок ассигнациями, а также 1539 дворов из числа усмиренных жителей» (37, с. 284–285).

Сын упомянутого Атачи Бодар также был незаурядной фигурой. В 1283 г. ему была пожалована тигровая пайцза (что соответствовало званию десятитысячника, т. е. командира корпуса. — В. К.) и титул главнокомандующего; кроме того, за ним было сохранено командование отрядом асов и присвоено звание асского баду-даругачи.

Сын умершего в 1300 г. Бодара Фудин был первым даругачи асской гвардии, а между 1335–1341 гг. назначен заведующим делами Военного Совета (37, с. 286–287). Есть основания полагать, что это он поставил свою подпись «Фодим» под коллективным письмом аланских князей папе Бенедикту XII 1336 г. Высокое происхождение и положение Фудина (Фодима) вполне соответствует его статусу «царя аланов».

Среди погибших в Чан-Чао асских командиров был и Еле-бадур — Илья Багатар, о котором мы уже говорили выше. Илья за храбрость был одарен 50 ланами золота, золотой пайцзой и пожалован в тысячники. Илье наследовал его сын Юй-ва-ши, ставший тысячником асского корпуса и награжденный 50 ланами серебра, 2500 связками ассигнаций, золотым поясом и девятью сортами материй. После одного из подвигов «государь с радостью сказал, обращаясь ко всем военачальникам: «Кто, кроме Юй-ва-ши, способен был выполнить это героическое дело? Если облечь Юй-ва-ши в чистое золото, этим не выразить ему моей благодарности» (37, с. 291). В награду император вновь пожаловал Юй-ва-ши 50 000 связок ассигнаций и повысил в звании.

Здесь нет возможности перечислять имена всех асов и их деяния во славу монгольского оружия, запечатленные в «Юань-ши». Оценивая деятельность алан-асов на Востоке, Ю. Н. Рерих отмечает: «Под знаменем монгольских ханов меч алан снова начертал славную страницу своей истории» (33, с. 246). Сотрудничество асов и монголов на Востоке было столь активным, что асы стали заимствовать элементы татаро-монгольской культуры, о чем засвидетельствовал византийский историк второй половины XIII в. Георгий Пахимер: «С течением времени соседние (с монголами. — В. К.), обитавшие в тех странах племена, каковы аланы, зихи, готы, руссы и многие другие, изучив их язык и вместе с языком, по обычаю, приняв их нравы и одежду, сделались союзниками их на войне» (38, с. 317). Алано-асы настолько сблизились с монголами, что стали считаться принадлежащими к «правому крылу монгольского народа под именем Асут» (39, с. 131, прим. 8).

Асы разделили судьбу Монгол о-Китайской империи и ее монгольской династии. «Когда последний монгольский император Китая Тогон Тимур в 1368 г. покинул Пекин, в числе отрядов, следовавших за ним в г. Каракорум, была и асская дружина, сохранившая и в беде верность своим повелителям», — отмечает А. Иванов (37, с. 300). После этих событий источники об асах на Востоке не упоминают.

Можно было бы предполагать, что остатки асов после их переселения в Монголию оказались ассимилированными монголами и бесследно исчезли. Но пример венгерских ясов, куда более малочисленных и сохранивших свою этническую индивидуальность, свидетельствует об обратном — реликты алано-асов могут сохраниться и в монгольских степях. В последние годы советскими этнографами получены скромные по объему, но очень интересные данные. В 1984 г. в Монголии продолжал работу этнографический отряд советско-монгольской историко-культурной экспедиции. В составе монгольского племени борджигинов на северо-востоке Средне-гобийского аймака, в частности в. сомоне Цаган-Дэлгэр, была зафиксирована группа асудов — «потомков аланов, переселенных сюда с Северного Кавказа в раннем средневековье. Позднее они поселились среди борджигинов и постепенно растворились в их среде. Асуды сохраняют свое самоназвание, но уже не помнят о своем происхождении и не выделяют себя из среды монголов. Антропологически же, судя по нашим визуальным наблюдениям, они явно отличаются от соседних халхасцев, сохраняя наряду с монгольскими отдельные ярко выраженные европеоидные признаки» (40, с. 136).

Ясно, что монгольская этнографическая группа асуд должна подвергнуться специальному исследованию, видимо, прежде всего в отношении антропологии, дерматоглифики, языка (поиск древнеиранских элементов), этнографии. Таким изучением асудов пока никто не занимался и это прокладывает резкую черту между монгольскими асудами и венгерскими ясами. Но, несмотря на громадную разницу в изученности, уже сейчас мы можем говорить о значительном сходстве обоих исторических явлений: судьбе ясов Венгрии и асудов Монголии. И ясы, и асуды фактически растворились в новой этнической среде, утратили язык и стали осознавать себя частью коренного народа. Но в то же время, как это ни парадоксально, растворившись, они не исчезли. И на Западе, и на Востоке, отделенные друг от друга огромным пространством, ясы Венгрии и асы Монголии сумели сохранить общность территории и этническое самосознание, решающей субстанцией которого в данной исторической ситуации стал древний этноним — самоназвание «ас», «яс» — последняя историческая память о происхождении и далеком прошлом. Благодаря этому этническому индикатору мы и имеем возможность достаточно надежно реконструировать прошлое двух крупных групп аланского этноса, в XIII в. одновременно заброшенного на далекий Запад и еще более далекий Восток. Они — часть того наследия алан и аланской культуры, которое дошло до наших дней в основательно измененном виде.

Литература

1. Карамзин Н. М. История государства Российского, т. IV. Спб., 1833.

2. Римская история Никифора Григоры, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Византийские историки. Спб., 1862.

3. Рубрук Гильом. Путешествие в восточные страны. М., 1957.

4. Vasmer Max. Die Jranier in Sudrussland. Leipzig, 1923.

5. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, 1. М. — Л., 1949.

6. Режабек Ф. В. Маркоманнские войны. В кн.: Записки Новороссийского университета, т. 68. Одесса, 1896.

7. Врун Ф. Догадки касательно участия русских в делах Болгарии в XIII–XIV вв. Черноморье, ч. II. Одесса, 1880. 8. Andronic Al. Noi precizari in legatura cu numele orasului Jasi. Anuarul Institutui de istorie si archeologie A. D. Xenopol. Jasi, 1973.

9. Theodorescu Razvan. Bizant, Balcanl, Occident la inceputurile culturu medievale romanesti (secolele X–XIV). Bucuresti, 1974.

10. Археологические раскопки в Глинча-Яссы. Studii si cercetari de istorie veche, t. IV, № 1–2, Bucuresti, 1953.

11. ПСРЛ, т. VII. Спб., 1856.

12. Кулаковский Ю. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899.

13. Словник староукраинской мови XIV–XV ст., т. 2. Кшв, «Наукова Думка», 1978.

14. Kiss Lajos. Foldrajzi Nevek Etimologiai Szotara Budapest. Akademia kiado, 1980.

15. Kiss Lajos. Magyar helysegnevek a Keleti-Karpatokon till. Maguar Nyelvor, 1987, 2.

16. Заметка архим. Руварца об ясах на Балканском полуострове и в придунайских землях. Живая старина, вып. I. Спб., 1894.

17. Кузнецов В. А. Алания в X–XIII вв. Орджоникидзе, 1971.

18. Мester Roger. Siralmas Eneke a Tatarktdl elpuszitott Magyarorszagrol. Budapest, 1903.

19. Ferent J. A kunok es pespokseguk. Budapest, 1981.

20. Голубовский П. Половцы в Венгрии. Исторический очерк. Киев, 1889.

21. Meszaros L. Rovasirasos kun nyelvemlekek. Lazyg nyelvemlek Magyarorszagon Szeged, 1937.

22. Szabo Laszlo. A jasz etnikai csoport. A jasz etnikumes a Jaszsagi mfiveltsegi egyseg nepraiza, 1, Szolnok, 1979.

23. Кring M. Kun es jasz tarsadalomelek a kozepkorban. Szazadok, LXVI, Budapest, 1932.

24. Fodor-F. A. Jaszsag eletrajza. Budapest, 1942.

25. Selmeczi L. A. Negyszallasi jasz temeto. Communicationes archaeologicae Hungariae. Kiado. Budapest, 1981.

26. Selmeczi L. Новые результаты археологических исследований в Ясшаге. A Jaszkunsag kutatasa 1988. Szolnok, 1988.

27. Кузнецов В. А. Аланы — ясы в Венгрии. A Jaszkunsag kutatasa 1988. Szolnok, 1988.

28. Гладкова Т. Д., Тот Т. А. Дерматоглифика венгров (к проблеме происхождения венгерского народа). IX Междун. конгресс антропологических и этнографических наук. Доклады советской делегации. М., 1973.

29. Немет Ю. Список слов на языке ясов, венгерских алан. Перев. и прим. В. И. Абаева. Орджоникидзе, 1960.

30. Ritter R. P. Bemerkungen zur 'Jassischen Worterliste'. Acta Orientalia, t. XXX, fasc. 2. Budapest, 1976.

31. Kele J. A. Jasz — Kunsag megvaltasa. Budapest, 1903.

32. Архимандрит Палладий. Старинные следы христианства в Китае. «Восточный сборник», т. 1, Спб., 1877.

33. Рерих Ю. Н. Избранные труды. М., 1967.

34. Архив Сонии ИФЭ, фонд 4, дело № 2 (перев. Е. С. Зевакина).

35. Хенниг Рихард. Неведомые земли, т. III. M., 1962.

36. Врун Ф. О странствованиях царя-пресвитера Иоанна. В кн.: Записки Новороссийского университета, год третий, т. V. Одесса, 1870.

37. Иванов А. История монголов (Юань-ши) об ассах-аланах. ХВ, т. II, вып III Спб 1914.

38. Георгия Пахимера история о Михаиле и Андронике Палеологах, т. I. Перев. под ред. проф. Карпова. Византийские историки. Спб., 1862.

39. Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. Л., 1934.

40. СЭ, 1986, I (информация А. М. Решетова).

Глава XVII

Аланское наследство

Народы не исчезают бесследно. Плоды их трудовой, творческой деятельности воплощаются не только в немых материальных памятниках, но и в преемственности языковой и фольклорной, культурной традиции, в преемственности обычаев и обрядов — короче говоря, во всем том, что соединяет настоящее с прошлым и без чего немыслимо поступательное историческое развитие общества. Ретроспективный экскурс от современности в прошлое, если он опирается на факты, дает очень многое для понимания исторического пути того или иного народа. Касаясь ретроспективного метода, С. А. Арутюнов и А. М. Хазанов отмечают: «На данном этапе, очевидно, по-прежнему ведущим остается ретроспективный — ставящий своей целью связать памятники, достоверно отождествляемые историческим и этнографическим материалом с тем или иным этносом, с предшествующими им АК» (1, с. 3–4) (археологическими культурами — В. К.).

Аланы были населением центральной части Северного Кавказа не менее 1300 лет. Они прошли богатый событиями, сложный и тернистый исторический путь, создали и развили яркую культуру. Естественно думать, что вклад их в современную историю и культуру Северного Кавказа значителен. В чем же заключается аланское наследство, кто наследники создававшихся веками традиций?

После татаро-монгольского нашествия остатки алан, не истребленных завоевателями и не переселившихся на Запад или Восток, оказались изолированными в ущельях Кавказского хребта — на севере и на юге. Отныне они стали основными преемниками аланской этнической и культурной традиций и этнической базой формирования осетинского Народа. Прежде всего нужно отметить, что в пучине времени не исчез аланский язык — он стал основой современного осетинского языка. Это факты, прочно установленные не только отечественной, но и мировой наукой (2; 3, с. 41–47; 4, с. 272–274; 5, с. 33–51). В этом огромный научный интерес осетинского языка как уникального осколка некогда обширного ареала древних североиранских языков. Без всякого преувеличения можно утверждать, что живой осетинский язык является основным, наиболее весомым наследием алан в культуре Кавказа.

Говоря об аланском — осетинском языке необходимо затронуть один существенный аспект. В широких читательских кругах Осетии и у части исследователей до сих пор бытует представление о том, что осетины тождественны аланам, а осетинский язык равнозначен аланскому языку. Таким образом, вольно или невольно, постулируется старая идея о некоем чисто «арийском», «иранском» происхождении осетин и их языка. Это — заблуждение, не отвечающее уровню современной науки, и его надо решительно отбросить. Четкие разъяснения на этот счет дал В. И. Абаев: «Вызывает недоумение прежде всего сама идея о «чистых» этнических образованиях. Она так же несостоятельна, как идея о «чистых» расах. Нет никаких оснований думать, что скифы, сарматы или аланы были самыми химически чистыми народами. О современных осетинах и говорить не приходится. Сложный, смешанный характер их этнической культуры виден во всем: в языке, фольклоре, этнографии, археологии, антропологии» (6, с. 18–19).

Мы не раз уже говорили о том, что в формировании современного осетинского народа аланы сыграли роль этнической базы, а аланский язык явился основой осетинского языка. Но процесс этногенеза (формирования народа) и глоттогенеза (формирования языка) осетин гораздо сложнее. Осетины не тождественны аланам, осетинский язык не тождествен аланскому потому, что в формировании осетинского народа и языка, его культурно-бытовых особенностей активную роль сыграла аборигенная кавказская этническая среда, в окружении которой аланы находились со времени их появления на Северном Кавказе. Выше уже не раз говорилось и об интеграции этнических и культурных элементов алан и аборигенов, начавшейся в первых веках нашей эры и развивавшейся по восходящей, что постепенно привело даже к изменениям в антропологическом типе: в настоящее время осетины «являются классическими представителями кавкасионского типа» (7, с. 150), тогда как аланы были узколицыми долихоцефалами. Более того, антропологи на основании резких краниологических различий между аланами и осетинами (8, с. 39) ставят вопрос о ведущей роли местных племен кавказского происхождения в формировании антропологического типа осетин (9, с. 120). В сфере языка еще раз обратимся к В. И. Абаеву: «Кавказские элементы в осетинском не могут рассматриваться как чисто внешнее заимствование, они входят в него как органический структурный компонент» (3, с. 19).

С этими и многими другими фактами (перечислять их здесь нет возможности) необходимо полностью считаться. Большая роль кавказского этнокультурного субстрата в происхождении осетинского народа, его языка и культуры у нас не вызывает сомнений: она весьма убедительно раскрыта в трудах В. И Абаева и подтверждена в 1966 г. научной сессией, посвященной происхождению осетинского народа. Формирование современного осетинского народа следует понимать как синтез этнического субстрата (кавказские аборигены) и суперстрата (аланы), в ходе которого и возникла новая этническая общность осетин.

Подчеркивая неправомерность механического и излишне прямолинейного отождествления осетин с аланами, мы тем самым не ставим под сомнение ведущую роль алан и их языка в становлении осетинского народа. История осетин с аланами связана неразрывно.

Другая сторона аланского наследства, не менее важная, чем язык, — фольклор. Здесь на первом плане, конечно, стоит выдающийся памятник духовной культуры древности, шедевр устнопоэтического творчества — героический нартский эпос. Без всякого преувеличения можно утверждать, что нартский эпос должен быть поставлен в один ряд со скандинавскими и исландскими сагами, германскими Нибелунгами, карельской Калевалой.

Сейчас нартский эпос бытует у ряда народов Кавказа — осетин, адыгов, абхазов, абазин, вайнахов. Он известен также балкарцам и карачаевцам, а в «стертом», периферийном виде отмечен у дагестанцев, и в горной Грузии, где представляет заимствование (10, с. 174; 1. 1, с. 156). С точки зрения современного бытования это действительно эпос народов Кавказа, причем наиболее архаичные его формы зарегистрированы у осетин, адыгов и абхазов. Как ни различны национальные варианты и как ни существенны эти различия, есть целый ряд общих элементов, начиная с названия эпоса «нарты» и имен основных героев. Вряд ли всерьез можно думать, что термин «нарты» и имена героев эпоса Сослана, Батраза и других возникли независимо у столь разных и подчас удаленных друг от друга народов. Случайно таких поразительных совпадений не бывает. Тем более не бывает таких случайных совпадений на уровне сюжетов (мы не имеем в виду так называемые «бродячие» сюжеты). Очевидно, мы вправе предполагать, что общие элементы нартского эпоса как на уровне сюжетики, так и на уровне ономастики являются результатом какого-то культурного влияния извне на многие национальные варианты эпоса.

Касаясь интересующего нас вопроса, В. И. Абаев писал: «Насколько неоспоримо, что этот эпос получил у ряда кавказских народов свое самостоятельное развитие и свой национальный облик, настолько же бесспорно и то, что существовал какой-то центр или центры, где зарождалась основа эпического цикла о нартах и вокруг которых шла дальнейшая кристаллизация сказаний. В пользу предположения о существовании таких центров говорит прежде всего общность собственных имен и самого термина «нарт»… абсолютно исключено, чтобы термин «нарт» или собственные имена Сатана, Урызмаг, Сослан, Созрыко, Батраз, Сырдон и др. появились независимо в разных местах. Каждое из них, вне всякого сомнения, возникло в одном определенном месте, у одного определенного народа и отсюда уже распространилось среди народов» (6, с. 35).

С этими выводами трудно не согласиться, а серьезной альтернативы им в научной литературе, насколько нам известно, нет. Поскольку нартский эпос в наиболее архаичном и развитом виде представлен у осетин, адыгов и абхазов (некоторые исследователи два последних объединяют в адыго-абхазский эпос), мы, по-видимому, имеем основание именно здесь искать «первоисточник». Установлено, что термин «нарты» имеет иранскую этимологию, где конечный «т» представляет показатель множественности (12, с. 88–90; 13, с. 159; 14, с. 10). Если отбросить, как недоразумение, различные попытки «вольных» этимологии термина «нарты» (одна из последних таких попыток принадлежит А. М. Гадагатлю; 15, с. 206–207), указанная иранская этимология является наиболее обоснованной и звучит как древнеиранское «нар» — мужчина, герой, витязь с показателем множественного числа «та» (11, с. 165; 14, с. 10, 163–164) т. е. буквально «мужчины», «витязи», «герои». Нетрудно заметить, что это название точно соответствует содержанию героического нартского эпоса, воспевающего подвиги героев-нартов, и это придает указанной этимологии особую убедительность.

Установлено, что многие личные имена нартских героев являются иранскими (Урызмаг, Ахсар, Ахсартаг, Уархаг, Сырдон, Ацырухс, Ацамаз; 12, с. 25–26; 15, с. 63–78). Существенно, что имя Ацамаз в форме 'Atamasls' высечено на древней плите из г. Екатеринодара (Краснодара) вместе с именем Ардарос — от осет. «алдар» — глава, начальник (16, с. 71), что не оставляет сомнений в иранской природе имени Ацамаз. Обращает внимание и то, что имя одного из героев нартского эпоса было в живом обиходе скифо-сарматского населения и что фонетически оно дошло без изменений до нашего времени. Весьма возможно иранское происхождение имени героини нартского эпоса Сатаны, связанного с именем аланской царевны Сатиник, упоминаемой в V в. Моисеем Хоренским. Не останавливаясь далее на не свойственных нам лингвистических вопросах, отметим, что иранские этимологии перечисленных нартских имен также не имеют научно обоснованной альтернативы. Тем самым мы вправе не только этих героев, но и связанные с ними сказания и циклы в основе своей возводить к древнеиранскому миру.

Вопрос об аланском происхождении осетинского нартского эпоса и о его влиянии на формирование эпоса других кавказских народов поставлен давно. «Стержень нартовских сказаний составляет аланский эпический цикл», «аргументы в пользу осетино-аланского происхождения слишком заметно перевешивают все прочие», — пишет В. И. Абаев в 1945 г. (12, с. 8, 17), а в 1978 г. повторяет: «материальным ядром эпоса послужил древний аланский цикл» (17, с. 31). Близко к этим выводам подошел Е. М. Мелетинский (11, с. 163–164), но особенно четко их сформулировал Жорж Дюмезиль: «представление о Нартах и главнейшие персонажи, воплощающие это представление, родились в Осетии, а потом уже были восприняты соседними народами или обогатились новыми чертами…», «именно у осетин и, конечно, отчасти уже у их далеких предков сформировалось ядро нартовского эпоса и наметились его главные герои. Знаю, что вынося это суждение, я огорчу своих черкесских и абхазских друзей, но истина дороже дружбы: в основе своей нартовский эпос — осетинский» (14, с. 10, 161).

Наш небольшой опыт изучения осетинского нартского эпоса с позиций истории и археологии убеждает в объективности только что изложенных выводов. Фигурирующие в эпосе соседи нартов, с которыми они общаются и воюют, географическое размещение страны нартов на основании улавливаемой в эпосе топонимики, целый ряд распознаваемых исторических сюжетов (о Хуандон-алдаре, об осаде Гори и т. д.), наконец, ясно прослеживаемая в эпосе западная граница страны нартов по реке Уарп (совр. Уруп. — В. К.) — все это не оставляет никаких сомнений в том, что осетины получили свой эпос из рук алан, а эпические нарты — фольклорный псевдоним алан (17, с. 86–87).

В дополнение к этому напомним об интересных сопоставлениях и наблюдениях, сделанных фольклористом А. X. Бязровым: для вайнахов, абхазов, адыгов нарты — чужие, с ними борются местные герои, в ранних текстах эпоса этих народов чувствуется выраженная антинартская тенденция. Так, у вайнахов нарторстхойцы живут в Осетии (иногда указывается даже Саниба) и нападают на вайнахов, у абхазов нарты родом с Кубани, а Сасрыква для них чужой, у адыгов герой Бадынеке-громит чинов, родственных нартам (18). Подобное восприятие нартов их ближайшими соседями весьма показательно. Оно вновь указывает на Аланию, соседившую с вайнахами, адыгами и абхазами вплоть до катастрофы XIII в., в этом плане прав Е. М. Мелетинский, считающий, что «аланский союз племен включал не только собственно алан, но и синдо-меотские племена поэтому неудивительно, что носителями эпоса в настоящее время являются и осетины, и кабардинцы, и адыгейцы» (11, с. 163–164).

В этих выводах мы не усматриваем никакого противопоставления одного национального варианта эпоса другому, никаких попыток «вручить лавры первосоздателя тому или иному племени, неизбежно оставляя другим «ущемленную долю» заимствователя» (19, с. 9). Аланский авторский приоритет отнюдь не низводит иные национальные варианты на роль слепых заимствователей; думать так — значит не понимать существа вопроса, которое состоит в том, что получив толчок извне, национальные варианты далее развиваются самостоятельно и на основе собственной фольклорной традиции, существовавшей еще до появления алан на Кавказе и самобытной. Следует согласиться с У. Б. Далгат, считающей, что «даже признание определенных центров формирования нартского эпоса не исключает более широких представлений о богатой эпической традиции и сюжетных процессах ее внутреннего развития у многих кавказских народов. Героико-эпическая традиция, на наш взгляд, не всегда укладывается в рамки циклов нартской эпопеи, имея более широкие границы своего выражения» (20, с. 22). Более того, творческий процесс развития многонационального нартского эпоса Кавказа мы воспринимаем не как метафизическое навязывание культурных достижений одного народа другому (якобы, более «отсталому»), а как сложный диалектический обмен духовными ценностями, как взаимодействие самостоятельно функционирующих фольклорных систем. Показательно, что и осетинский нартский эпос испытал влияние со стороны, о чем свидетельствуют имена некоторых нартских героев тюрко-монгольского и адыгского происхождения» (15, с. 68–69; 21, с. 10). Влияния были взаимными.

Положение об аланском происхождении основного ядра нартского эпоса не является также противопоставлением древнеиранского мира кавказскому и выпячиванием его мнимого культурного превосходства. Это хорошо показано в полемической статье Ю. С. Гаглойти (22, с. 57–70), с которой мы в целом солидарны и к которой отсылаем.

Здесь нет возможности дальше углубляться в вопрос о происхождении «основного ядра» (понятие, принятое в специальной литературе, но четко не определенное до сих пор) нартского эцоса. Независимо от возможных дальнейших споров на этот счет мы в любом случае должны признать позитивный вклад алан в формирование и развитие героического нартского эпоса Кавказа и, в первую очередь, era осетинского варианта, донесшего до нас дыхание архаичной и романтической эпохи «военной демократии» с потрясающей силой и правдивостью. В этом отношении осетины, продолжив и законсервировав в горных ущельях аланскую эпическую традицию, оказали тем самым огромную услугу науке. «По языку и фольклору осетины оказались одним из самых консервативных индоевропейских народов», — пишет Ж. Дюмезиль (23, с. 192); «особенно долго фольклорная традиция живет в специфических условиях своеобразного этнографического заповедника (например, в горах Кавказа), где легенды в устной передаче сохранялись в течение многих веков, а иногда и двух, и более тысячелетий. Такие условия сложились, в частности, для знаменитого нартского эпоса у ряда народов Кавказа… Аланы были тем этносом, чья немалая роль в распространении нартского эпоса не вызывает сомнения» (24, с. 22, 25). Таковы выводы Л. С. Толстовой. Поскольку же «нартский эпос представляет собой памятник мирового значения» (25, с. 395), аланский вклад в духовную культуру Северного Кавказа представляется неоценимым.

Язык осетин и нартский эпос— основное наследие, оставленное аланами и живущее до сегодняшнего дня, оказывающее глубокое воздействие на ум и сердце нашего образованного современника, привлекающее постоянное внимание мировой науки. Одного этого достаточно, чтобы признать значение аланского наследия (26, с. З).

Значение аланской проблемы выходит за пределы этнической и культурной истории осетин. Известно, что аланы приняли участие в сложении тюрко-язычных карачаевцев и балкарцев в качестве субстрата: мигрировавшие в горные ущелья тюрки (судя по всему, в основном это были половцы, бежавшие от татаро-монголов) встретили здесь аланское население, в языковом отношении близкое к дигорскому (27, с. 127–134; 28, с. 86; 29, с. 68–70; 30, с. 37). Любопытно, что осетины называли балкарцев ассами, сохраняя за балкарцами наименование того народа, который жил здесь до появления балкарцев (31, с. 108–112). Алано-асское население нынешней Балкарии и Карачая, говорившее на дигорском диалекте, было ассимилировано тюрками, но оставило заметный след в культуре и быте карачаевцев и балкарцев — более заметный, чем соседняя Кабарда (29, с. 70).

Участие алано-асского этноса в качестве субстрата в этногенезе балкарцев и карачаевцев и многообразные проявления как этого субстрата, так и маргинального контактирования и взаимовлияний с осетинами в течение веков, не только сближают исторические судьбы балкарцев и осетин, их культуры, но и ставят их в определенные позиции генетической общности и исторического родства. На моей памяти проявления понимания этого родства у балкарцев. К сожалению, в последние 15–20 лет усилиями целого ряда историков и филологов Балкарии и Карачая развивается — в угоду ложно понимаемому национальному «патриотизму» — околонаучная концепция тюркоязычия алан, происхождения карачаевцев и балкарцев от реконструируемых тюрок-алан и об отсутствии аланского населения в бассейне Верхней Кубани (небезызвестный тезис об «исконности» территории). Наиболее концентрированное выражение подобные взгляды нашли в статьях и книгах И. М. Мизиева (32, 33), фактически лишающих осетинский народ своей истории и исторического наследия. Научная несостоятельность этой концепции показана в нескольких резких рецензиях 434, 35, 36). Появление подобных «трудов» не только дискредитирует историческую науку, но и дезинформирует массового читателя, не подготовленного к критическому восприятию и выяснению истины.

Не исключено включение аланского этнического элемента в состав адыгов. С первых веков н. э. аланы жили в Прикубанье, в III в. на Тамани имели целый штат своих переводчиков во главе с Ираком (см. выше), на Средней Кубани оставили «Золотое кладбище», убедительно трактуемое как сармато-аланский некрополь (37, с. 38–45). В этих районах могло быть не только региональное контактирование с меото-адыгами, но и могли идти ассимиляционные процессы. Разумеется, в ходе общения с адыгами имели место не только мирные, но и военные контакты и конфликты; так, адыгское племя сухов в ходе одного из столкновений с аланами было подвергнуто знаменитому «Сухскому побоищу» (38, с. 147–152). В нашем распоряжении нет источников для обстоятельного освещения алано-адыгских отношений, но можно вполне обоснованно считать, что западные районы верховьев Кубани между реками Большая Лаба и Фарс были той территорией, где в течение столетий происходили ареальные контакты алан и адыгов, а население было смешанным или чересполосным. Здесь сложилась смешанная материальная культура с включением аланских и адыгских компонентов (наилучше представленная в «Мощевой Балке»; 39. 40), здесь мог происходить очень интересный процесс освоения и творческой переработки нартского эпоса адыгами. Здесь же шла антропологическая метисация алано-адыгского населения (41, с. 11 –114). Все это делает весьма перспективным археологическое изучение района в междуречье Большой Лабы — Фарса.

В данной связи нужно отметить, что, по сведениям Л. Я. Люлье, у убыхов существовало племя алань (42, с. 14); есть сведения со ссылкой на датского ученого Денедигсена, изучавшего язык и предания убыхов, что часть убыхов до последнего времени именовала себя аланами (43, с. 24). По А. Н. Генко, у убыхов существовало племя арлан (44, с. 235–236), что соответствует информации Л. Я. Люлье. Конечно, это не случайные совпадения. Но с чем мы здесь имеем дело— с усвоением только этнонима алан частью убыхов или с инкорпорацией убыхами какой-то группы средневековых алан? С исчезновением убыхов с карты Северо-Западного Кавказа в 60-е годы XIX в. этот вопрос остается не выясненным.

Аналогично какие-то аланские группы могли быть инкорпорированы в абхазскую среду. Аланы верховьев Кубани соседили с абхазами, часто бывали в Абхазии и могли здесь оседать. Путешествовавший в XVII в. по Кавказу турецкий ученый Эвлия Челеби среди абхазов называет «колено Арлан» (45. с. 174), что фонетически соответствует одноименному племени убыхов. Интересующему нас вопросу посвящены специальные статьи Г. В. Цулая и Ш. Д. Инал-Ипа. Г. В. Цулая пишет: «Историко-археологические исследования… давно привели ученых к твердому убеждению о великой роли алан в истории буквально почти всех народов Кавказа от античной эпохи до позднего средневековья, от Дагестана и до Мегрелии и Армении» (46, с. 89). Как указывает Ш. Д. Инал-Ипа, роды Алания, Осия, Шармат являются, по всей вероятности, потомками переселившихся некогда в Абхазию групп осетино-алано-сарматского происхождения (47, с. 223). Таким образом, генетические связи с той или иной степенью глубины объединяют своими узами алан не только с осетинами, но и с балкарцами, карачаевцами, адыгами, убыхами, абхазами.

На востоке наиболее активные этнические и культурные связи аланы имели с вайнахами — ингушами и чеченцами. Их соседство было весьма длительным и глубоким, а какая-то группа древневайнахского населения под именем двалов в ходе аланской миграции была ассимилирована аланами и вошла в этногенез осетин как существенная (если не основная) часть субстрата. В свою очередь, как свидетельствуют археологические памятники и прежде всего катакомбные могильники, в VII–IX вв. происходит частичная инфильтрация алан в горы современной Ингушетии, особенно в Ассинское и Джерахское ущелья; вероятно, это продвижение алан связано с арабо-хазарскими войнами и необходимостью усилить контроль над Дарьяльским проходом. Быть может, именно в это время в Ассинском ущелье сооружается оборонительная стена, упоминаемая в литературе. Во всяком случае именно в указанное время здесь возникает ряд аланских катакомбных могильников — у быв. станицы Фельдмаршальской, у с. Алкун, Гоуст (48, с. 24–25). В дальнейшем — с X в. — аланское население этот район покидает или ассимилируется, очевидно, в связи с продвижением сюда кистов — ингушей (49, с. 172; 50, с. 30–39), но алано-осетинское влияние на язык и культуру ингушей прослеживается весьма отчетливо (51, с. 715–718; 52, с. 54–55). Это и неудивительно, ибо часть аланского населения влилась в состав ингушей (50, с. 39).

Рис. 81. Аланские элементы в материальной культуре пещерного склепа XIV–XV вв. у с. Дзивгис: 1–4 — дерево, 5–7 — бронза. Раскопки В. X. Тменова

Эта картина рельефно дополняется доминацией алан вплоть до ХII–XIII вв. на нынешней чеченской плоскости, которая вырисовывается на основании достаточно широкого распространения аланских археологических памятников — городищ и катакомбных могильников, в сферу которых входит даже граничащая с Дагестаном Ичкерия (53, 54). Несомненно, и здесь имели место не только культурные контакты, но и внутрирегиональные этнические связи, хотя характеризовать их мы не можем. Из археологических исследований в горной Чечне вытекает, что после татаро-монгольского нашествия здесь, как и в Осетии, происходит отток аланского населения в горы, где, возможно, под его влиянием появляются немногочисленные полупещеры-полукатакомбы, датируемые XIV в. и позже (Ушкалой, Шатой; 55, 56). Ушкалойский пещерный склеп имеет явные точки соприкосновения с пещерным склепом XIV в. Дзивгиса в Северной Осетии. Этот вид погребального сооружения долго не удержался и был поглощен чисто «горными» конструкциями — склепами, в чем, может быть, можно видеть свидетельство быстрой ассимиляции этих немногочисленных остатков алан чеченцами. Этот материал еще невелик и подобная интерпретация является гипотетической, но допустимой.

Наконец, в самом кратком виде коснемся южного направления этнокультурных взаимосвязей алан и их вклада в культурную жизнь народов Закавказья. В аспекте историческом мы об этом уже говорили. В аспекте этнокультурном наиболее заметны следы аланского влияния на грузинский и армянский языки; более значительно влияние на грузинский (57, с. 167–179; 58. с. 45–51). Отмечено влияние на сванский (59, с. 180–186) и некоторые языки Дагестана (60, с. 333–338; 61, с. 132–133), а также на мегрельский (62, с. 32–38).

Таким образом, если для Осетин ираноязычные аланы, как и кавказские субстратные племена, являются основными этноязыковыми предками, то со многими другими народами Кавказа они имели глубокие связи через свой вклад в их генофонд или длительные языковые и культурные контакты, отразившиеся в наследии как той, так и другой стороны. В этом смысле «аланское наследство» живо по сей день; ретроспективно оно обеспечивает диахронную преемственность этносов и культур в течение столетий и даже тысячелетий, а аланскую проблему для науки делает не только национально-осетинской, но и интернациональной кавказской. В этом, а не в решающей роли «однородной этнической кавказской среды» конца бронзового — начала железного веков (63, с. 398), мы видим одну из главных причин распространения иранских мотивов нартского эпоса среди кавказских народов. Я думаю, что ни о какой «однородности этнической кавказской среды» ни в эпоху бронзы, ни позже не может быть и речи, скорее наоборот: чем в более глубокую древность мы будем погружаться, тем более раздробленную этническую среду мы будем встречать.

Но аланское наследие не ограничивается регионом Кавказа. Столетиями аланы соседили с восточнославянскими племенами, особенно в бассейне Верхнего Дона в период салтово-маяцкой археологической культуры VIII–IX вв. и позже — вплоть до XII–XIII вв. Отсюда и из других районов Северного Причерноморья с сарматской эпохи иранские этнические элементы и культурные импульсы проникали вглубь славянских земель. «Кровь сарматов и аланов течет в жилах многих народов. Довольно большую роль сыграли они и в славянском этногенезе», — отмечает А. М. Хазанов (64, с. 102). Специально на этих вопросах останавливается В. В. Седов, считающий что «в истории славяно-иранских языковых и культурных отношений выявляется период, характеризуемый очень значительным воздействием иранского населения на одну из групп славян. Это воздействие охватывает не весь славянский мир, а только юго-восточную часть его. Проявляется иранское влияние и в языковых материалах, и во многих элементах материальной и духовной культуры славян… Количество иранских параллелей в языке, культуре и религии славян настолько значительно, что в научной литературе поставлен вопрос о славяно-иранском симбиозе, имевшем место в истории славянства» (65, с. 98–99). Ареал этих контактов, по В. В. Седову, ограничен Северным Причерноморьем, а время — в основном первая половина I тыс. н. э., не исключая и вторую половину (65, с. 100). В настоящее время языковеды выявляют аланизмы в русском языке (66, с. 37–42), но эта работа только начата. Сюжеты с героями сармато-аланского происхождения выявлены и в русском фольклоре (например, сказания о девушках-наездницах «поляницах»; (67, с. 33–35; 68, с. 100; 69, с. 596).

Рис. 82. Деревянная посуда из пещерного склепа XIV–XV вв. у с. Дзивгис. Раскопки В. X. Тменова

Наконец нельзя не указать на сармато-аланские заимствования в угро-финских языках Восточной Европы, разрабатываемые в последнее время Ф. И. Гордеевым. Исторически картина этих контактов связывается с движением поздних сарматов — ранних алан после гуннского нашествия конца IV в. на север Поволжья, в Татарию и Башкирию, где появляются сарматские археологические памятники I тыс. н. э, (70, с. 66; 71, с. 122; 72, с. 67–80; 73, с. 157–161). В итоге происходивших здесь этнических процессов «сарматские группы были ассимилированы, но их племенные названия сохранились в родоплеменной номенклатуре…» восточнофинских языков, в частности в этнониме «черемис», что этимологически соответствует наименованию «сармат». «Территория, занимаемая сарматами, называлась Сармация», или Сармасия. Это районы, прилегавшие к Волжской Болгарии с юга. Остатки сармат участвовали с сложении волжскотюркских и волжскофинских племен. Ф. И. Гордеев приводит марийское «урмат» — род, семья; наименование башкирского племени «юрмат». Конечный вывод: «В восточнофинских языках действительно имеются поздние иранские заимствования в специфической осетинской форме» (74, с. 8–14).

До сих пор мы рассматривали аланское наследство на масштабном уровне языка, фольклора, генетических связей и культурных контактов с другими народами Кавказа и вне него. Это, так сказать, уровень первого порядка. Уровень второго порядка — выявление аланских элементов — дериватов в современной этнографической материальной культуре. В ней следы влияния аланской культуры менее заметны, что следует объяснять многовековым и сильным воздействием кавказской этнической среды. В результате этого воздействия происходило нивелирование культурной специфики, вырабатывались общие элементы, аланская материальная культура приобретала кавказский облик. Но несмотря на всю «стертость», следы алан в материальной культуре осетин недавнего прошлого еще заметны. Мы выделяем осетин не случайно, ибо именно в их этнографии сохранились наиболее яркие аланские реликты.

В настоящее время Л. Г. Нечаева развивает и пытается обставить детальной аргументацией теорию о конструктивно-генетической связи аланских катакомб и более поздних осетинских склепов, представляющих как бы две взаимосвязанные ступени в эволюции аланского камерного погребального обряда. «Здесь совпадает форма и размеры погребальной камеры, наличие лежанок и, главное, процедура погребения через лаз. Ареал катакомбных и склеповых могильников смыкается: первые в основном в предгорной, вторые в горной полосе центральной части Северного Кавказа… Попав в горы, аланы были вынуждены воспроизводить катакомбы в камне — стали строить сначала подземные, а затем полуподземные и надземные склепы», — писала Л. Г. Нечаева в одной из публикаций по данному вопросу (75, с. 267–292). С тех пор ее концепция не претерпела сколько-нибудь заметных изменений: осетинские заппадзы разных типов — позднейшая модификация аланских катакомб, просуществовавших 2 тысячи лет.

Безусловно, построения Л. Г. Нечаевой привлекают внимание своей кажущейся логичностью и последовательностью: близкое совпадение ареалов катакомб и склепов на Северном Кавказе налицо, принципиальное конструктивное сходство — также; в добавление к этому постулируется хронологический стык и преемственность между аланскими катакомбами и осетинскими склепами. Казалось бы, важная сторона аланского материального наследия вскрыта в культуре осетин достаточно убедительно. Однако рассматриваемый вопрос далеко не так ясен и бесспорен и требует большой осторожности. Серьезные сомнения в концепции Л. Г. Нечаевой уже высказывались (76, с. 4; 77, с. 235–236; 78, с. 63); в частности, склепы с камерами и входными лазами на горном Кавказе появились намного раньше катакомб, а ареал склепов значительно шире ареала катакомб. Все это побуждает нас присоединиться к критическим возражениям В. И. Марковина, В. X. Тменова и М. П. Абрамовой и эту гипотезу в настоящее время не принимать.

Рис. 83. 1 — осетинский деревянный столик «фынг» (по Б. А. Калоеву); 2 — аланский деревянный столик из катакомбного могильника X–XII вв. Рим-гора (по рисунку Н. Н. Михайлова). Без масштаба

Более реальными кажутся отдельные реликты в материальной культуре, которые не могут объясняться случайным совпадением. Прежде всего укажем широко известный в этнографии трехногий низкий вырезанный или выточенный из дерева столик «фынг», бытовавший у осетин до недавнего прошлого (79, табл. 56). Удивительно сходные прототипы осетинского «фынга» обнаружены в аланских катакомбных могильниках у с. Архон (Северная Осетия), на Рим-горе (близ Кисловодска), в Хасауте и в «Мощевой Балке» (Карачаево-Черкесия; 80, с. 203, рис. 6, 1; 81, с. 171, рис. 4, 7). Это те же самые «фынги» на трех ножках, несущих круглый столик — чашу с высоким бортиком. На культовое назначение аланских «фынгов» указывает то, что в катакомбе 48 Рим-горского могильника на нем стояла деревянная чаша с грецкими орехами и яблоками — остатками ритуальных жертвоприношений (82, с. 56). Осетинские этнографические фынги некогда имели такую же функцию — на них закладывались жертвы, но к нашему времени эта функция оказалась забытой, хотя почтение к фынгу сохранялось. Материалы, собранные этнографом О. А. Габуевой, свидетельствуют, что «фынг» использовался не только как жертвенник, но и в качестве «жертвы» (ос. «нывондаг») покойному, после тризны он посвящался покойному и считался его собственностью (83, с. 89–90). Вот почему древние «фынги» оказываются в аланских могилах.

В этом случае мы имеем редкостное совпадение не только формально-типологическое, но и функционально-идеологическое. Несмотря на существенный хронологический разрыв между аланскими и осетинскими фынгами, мы вправе видеть здесь единую линию развития, одну характерную культурную традицию, указывающую на длительное переживание элементов аланской культуры в этнографическом быте осетин и соседних с ними народов (84, с. 79; 85, с. 185).

Вторая и не менее показательная археолого-этнографическая параллель— пятиугольные амулеты. В аланских катакомбных могильниках они появляются в VII–VIII вв.; происхождение их неизвестно. Наиболее представительны амулеты XI–XII вв. из катакомб станицы Змейской, обычно орнаментированные по лицевой стороне (86, рис. 15). Амулеты складные, состоят из двух прилегающих половинок, образующих полость; в последнюю, вероятно, что-то вкладывалось — наподобие ладанки. Изготовлены обычно из бронзы, но в катакомбах Камунты были обнаружены точно такие амулеты из кожи, прошитые по краям. По лицевой стороне наколами выполнены ритуальные (в позе танца) мужские фигурки (87, с. 316, рис. 248–249). Типологически эти амулеты идентичны более поздним металлическим, назначение их, несомненно, одно. Пятиугольные (и иных форм пластинчатые) амулеты типичны для аланской культуры X–XII вв., хотя, как было-сказано, появились они в VII–VIII вв. (кожаные, но сохранились в исключительных случаях). Пятиугольные амулеты того же типа в этнографическом быте осетин дожили до XVIII–XIX вв. Они дважды встречены в известном склеповом могильнике «Город Мертвых» у сел. Даргавс: один был найден Л. П. Семеновым в 1928 г., второй опубликован В. X. Тменовым с ошибочной атрибуцией «походный стаканчик» (78, с. 118, рис. 24, 2). Как видим, и этот характерный элемент аланской культуры вошел в быт осетин.

Хорошо известны осетинские клепаные из медных листов котлы для варки пива (79, табл. 50) Кое-где в заброшенных горных селах Осетии они встречаются и сейчас, никому не нужные (напр. в Дзивгисе, Цамаде, Какадуре). Вместимость таких котлов достигает почти 500 литров (88, с. 153). Котлы производят впечатление глубокой архаики как по форме, так и по технике изготовления и заслуживают специального исследования. Напомним, что Геродот в свое время описал скифские котлы: «Ободрав шкуру жертвенного животного, они очищают кости от мяса и затем бросают в котлы местного изделия…. котлы эти очень похожи на лесбосские сосуды для смешения вина, но только гораздо больше» (89, с. 201). Конечно, скифские котлы, известные археологически (90, табл. X), слишком многим отличаются от позднейших осетинских, и прямая связь между теми и другими маловероятна. Что же касается аланских котлов, то нельзя не обратить внимание на медную или бронзовую ручку от котла, найденную случайно на Нижне-Архызском городище X–XII вв. она совершенно аналогична ручкам осетинских пивных котлов. Несмотря на единичность находки, допустимо предположение, что уже в X–XII вв. в быту алан существовали котлы, близкие осетинским.

Еще одним реликтовым элементом аланской материальной культуры в этнографическом быте осетин являются кабаньи клыки, сопровождавшие почти каждое женское погребение Змейского катакомбного могильника (86, с. 108). В осетинском хозяйстве они употреблялись также женщинами при рукоделии (в качестве гладила и лощила; 91, с. 144; 92, с. 107). Очень интересны своеобразные резные деревянные шкатулки типа пенала (с выдвижной крышкой), открытые в погребениях VIII–XII вв. «Мощевой Балки», хутора Ильич и Нижнего Архыза (93, с. 106–109). Они находят наиболее убедительное объяснение в таких же по форме осетинских резных шкатулках, хранивших амулеты осетинского домашнего божества «Бынаты хицау» (94, с. 40, рис. 58; 95, с. 177). Видимо, и здесь мы можем видеть факт сохранения элементов аланской культуры вплоть до нового времени.

Мы привели несколько примеров, свидетельствующих о включении отдельных компонентов материальной культуры алан в позднейшую этнографическую культуру осетин. Число подобных примеров можно увеличить. Но уже сейчас возможно сделать вывод о том, что аланская материальная культура не ушла бесследно и вошла в состав последующей осетинской культуры и культуры некоторых других народов Северного Кавказа. Количество реалий этих генетических связей со временем будет увеличиваться; в настоящее же время вопрос еще очень слабо изучен.

Выше были затронуты главные аспекты аланского этнокультурного наследия на Кавказе и за его пределами. Оценивая их, мы вправе сказать, что аланский вклад в историю и культуру Кавказа велик. Особое значение его состоит в том, что он принадлежит не только осетинскому народу — основному преемнику алан, но в той или иной степени и ряду других северокавказских народов. Это вновь подчеркивает интернациональный характер аланской проблемы.

Опыт изучения истории и культуры алан наглядно показывает, какими тесными узами связаны между собой исторические судьбы разных народов нашего отечества, какое интересное и поучительное прошлое имеет каждый народ.

Литература

1. Арутюнов С. А., Хазанов A. M. Проблема археологических критериев этнической специфики. В кн.: VIII Крупновские чтения (тезисы докладов). Нальчик, 1978.

2. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. П. М., 1882.

3. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор. I. M. — Л., 1949.

4. Основы иранского языкознания. Древнеиранские языки. М., «Наука», 1979.

5. Dietsich Ierhadt. Alanen und Osseten. ZDMJ, t. 18(93), Zeipzig, 1939.

6. Абаев В. И. Этногенез осетин по данным языка. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967.

7. Алексеев В. П. Антропологические данные к происхождению осетинского народа. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967.

8. Алексеев В. П., Бромлей Ю. В. К изучению роли переселений народов в формировании новых этнических общностей. СЭ, 1968, 2.

9. Алексеев В. П., Беслекоева К. X. Краниологическая характеристика средневекового населения Осетии. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 106, 1963.

10. Далгат У. Б. К вопросу о нартском эпосе у народов Дагестана. В кн.: Нартский эпос. Орджоникидзе, 1957.

11. МелетинскийЕ. М. Происхождение героического эпоса. М., 1963.

12. Абае в В. И. Нартовский эпос. ИСО НИИ, т. X, вып. 1. Дзауджикау, 1945.

13. Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка, т. II. Л., 1973.

14. Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., «Наука», 1976.

15. Абаев В. И. О собственных именах нартовского эпоса. В кн.: Язык и мышление, V. М. — Л., 1935.

16. Л. Л. Заметка, СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897.

17. Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетинского народа. Орджоникидзе, 1980.

18. Бязров А. Остатки начальной фазы нартского эпоса. «Фидиуаг», 1978, 8.

19. Петросян А. А. Решенные и нерешенные вопросы нартоведения. В кн.: Сказания о нартах — эпос народов Кавказа. М., 1969.

20. Д алгат У. Б. Героический эпос чеченцев и ингушей. М., 1972.

21. Гуриев Т. А. К проблеме генезиса осетинского нартовского эпоса. Орджоникидзе, 1971.

22. Гаглойти Ю. С. К проблеме генезиса нартовского эпоса. «Мацне». Вестник отд. общ. наук АН ГССР, серия языка и литературы. Тбилиси, 1974, I.

23. Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. Перев. А. Алмазовой. Архив СОНИИ, дело № 497.

24. Толстова Л. С. Исторические предания Южного Приаралья. М., «Наука», 1984.

25. Пропп В. Я. Рец. на книгу «Нарты. Эпос осетинского народа». Изд. АН СССР, 1957 г. В кн.: Русский фольклор. III. M. — Л., 1958.

26. Гилевич Нил. Неписанные книги. Газ. «Правда», № 256 (20860) от 13 сентября 1975 г.

27. Абаев В. И. Об аланском субстрате в балкаро-кабардинском языке. В кн.: О происхождении балкарцев и карачаевцев. Нальчик, 1960.

28. Соттаев А. Х. Происхождение балкарцев и карачаевцев по данным языка. В кн.: О происхождении балкарцев и карачаевцев. Нальчик, 1960.

29. Лавров Л. И. Карачай и Балкария до 30-х годов XIX в. КЭС. IV. М., 1969.

30. Лавров Л. И. Историко-этнографические очерки Кавказа. Л., 1978.

31. Алборов Б. А. Почему осетины называют балкарцев «асы». В кн.: О происхождении балкарцев и карачаевцев. Нальчик, 1960.

32. Мизиев И. М. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа. Нальчик, «Эльбрус», 1986.

33. Мизиев И. М. История рядом. Нальчик, «Эльбрус», 1990.

34. Кузнецов В. А. Рец. на книгу: И. М. Мизиев. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа. Нальчик, «Эльбрус», 1986. «Известия» СКНЦ ВШ, 1987, 3.

35. Каминский В. Н. Рец. на книгу: И. М. Мизиев. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа. Нальчик, «Эльбрус», 1986, СА 1988, 4.

36. Гаглойти Ю. С. Действительность и домыслы ИЮО НИИ, вып. XXXI. Тбилиси, «Мецниереба», 1987.

37. Ждановский A. M. Новые данные об этнической принадлежности курганов «Золотого кладбища». В кн.: Археология и вопросы этнической истории Северного Кавказа. Грозный, 1979.

38. Кузнецов В. А. Сухи осетинского нартского эпоса. ИЮО НИИ. вып. XXVIII. Тбилиси, «Мецниереба», 1984.

39. Иерусалимская А. А. Аланский мир на «шелковом пути» (Мощевая Балка — историко-культурный комплекс VIII–IX вв.). В кн.: Культура Востока в древности и средневековье. Л., 1978.

40. Иерусалимская А. А. Погребальный культ и некоторые верования раннесредневековых племен Северного Кавказа (по материалам могильника Мощевая Балка VIII–IX вв.). Jranica Antiqua, vol. XVIII. Hent, 1983.

41. Алексеев В. П. Происхождение народов Кавказа. М., «Наука», 1974.

42. Люлье Л. Я. Черкесия. Историко-этнографические статьи. Краснодар, 1927.

43. Ушаков Н. П. Баски и абхазы. Журн. «Народы Кавказа». Тифлис, 1921.

44. Генко А. Н. О языке убыхов. ИАН, т. VII, серия отд. гуманитарных наук, 1928, 3.

45. Врун Ф. Путешествие турецкого туриста вдоль по восточному берегу Черного моря. ЗООИД, т. IX, Одесса, 1875.

46. Цулая Г. В. К истории имени «Абрскил». СЭ, 1966, 6.

47. Инал-Ипа Ш. Д. К абхазо-осетинским этнокультурным связям. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967.

48. Кузнецов В. А. Аланские племена Северного Кавказа. МИА СССР № 106. М., 1962.

49. Кобычев В. П. Расселение чеченцев и ингушей в свете этногенетических преданий и памятников их материальной культуры. В кн.: Этническая история и фольклор. М., «Наука», 1977.

50. Виноградов В. Б. Вайнахо-аланские взаимоотношения в этнической истории горной Ингушетии. СЭ, 1979, 2.

51. Генко А. Н. Из культурного прошлого ингушей. ЗКВ, т. V, 1930.

52. Крупнов Е. И. Средневековая Ингушетия. М., 1971.

53. Мамаев X. М. Новые аланские могильники в плоскостной и предгорной Чечено-Ингушетии. Тезисы докладов IV Крупновских чтений по археологии Кавказа. Орджоникидзе, 1974.

54. Даутов а Р. А., Мамаев X. М. Археологические памятники средневековья у селения Али-юрт (Чечено-Ингушетия). СА, 1974, 2.

55. Даутов а Р. А., Мамаев X. М. Аланская катакомба XIV в. у сел. Ушкалой. СА, 1974, 3.

56. Марковин В. И. Пещеры — родовые усыпальницы в Шатоевской котловине. КСИА, вып. 86, 1961.

57. Ахвледиани Г. Сборник избранных работ по осетинскому языку, кн. I. Тбилиси, 1960.

58. Абае в В. И. Armeno-Osseticca. ВЯ, 1978, 6.

59. Климов Г. А. О лексике осетинского происхождения в сванском яыке. В кн.: Этимология М., 1963.

60. Микаилов К. Ш. Еще несколько дагестанских аланизмов. В кн.: Этимология. М., 1972.

61. Микаилов К. Ш. Аланский вклад в аварскую антропонимию. В кн.: Материалы пятой региональной научной сессии по историко-сравнительному изучению иберийско-кавказских языков. Орджоникидзе, 1977.

62. Цулая Г. В. О некоторых аланизмах в лексике мегрельского яыка. ИСО НИИ, т. XXVII, языкознание. Орджоникидзе, 1968.

63. Крупнов Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960.

64. Xазанов A. M. «Исчезнувшие народы». Сарматы. «Природа», 1978, 11.

65. Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. М., «Наука», 1979.

66. Добродомов И. Г. Об аланизмах в русском языке. В кн.: Осетинская филология (межвузовский сборник статей), вып. 2. Орджоникидзе, 1981.

67. Балашов Д. М. Из истории русского былинного эпоса. «Русский фольклор», т. XV. Л., 1975.

68. Балашов Д. М. «Дунай». «Русский фольклор», т. XVI. Л., 1976.

69. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., «Наука», 1981.

70. Синицын И. В. Сарматские курганные погребения в северных районах Поволжья. В кн.: Сборник Нижне-Волжского краевого музея. Саратов, 1932.

71. Садыкова М. Х. Сарматский курганный могильник у дер. Старые Киишки. В кн.: Археология и этнография Башкирии, т. I, Уфа, 1962.

72. Максимов Е. К. Позднейшие сармато-аланские погребения V–VIII вв. на территории Нижнего Поволжья. В кн.: Труды Саратовского областного музея краеведения, вып. I, Саратов, 1956.

73. Максимов Е. К. Сарматское погребение из кургана у с. Большая Дмитриевка Саратовской области. СА, 1957, 4.

74. Гордеев Ф. И. О поздних сарматских заимствованиях в восточнофинских языках. В кн.: Вопросы финно-угроведения, вып. V, Йошкар-Ола, 1970.

75. Нечаева Л. Г. Осетинские погребальные склепы и этногенез осетин. В кн.: Этническая история народов Азии. М., «Наука», 1972.

76. Марковин В. И. К вопросу о возникновении средневековых склепов у народов Северного Кавказа. В кн.: Тезисы докладов и сообщений III Крупновских чтений. Грозный, 1973.

77. Марковин В. И. Некоторые особенности осетинской башенной архитектуры. КЭС, VI. М., «Наука», 1976.

78. Тменов В. X. «Город мертвых». Орджоникидзе, 1979.

79. Калоев Б. А. Материальная культура и прикладное искусство осетин. Альбом. М., «Наука», 1973.

80. Рунич А. П. Катакомбы Рим-горы. СА, 1970, 2.

81. Рунич А. П. Скальные захоронения в окрестностях Кисловодска. СА. 1971, 2.

82. Иерусалимская А. А. Особенности погребального культа и некоторых верований адыго-аланских племен (по материалам могильника «Мощевая Балка» VIII–IX вв.). В кн.: X Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). М., 1980.

83. Габуева О. А. Крестьянские промыслы осетин во второй половине XIX — начале XX века. Рукопись канд. дисс. М., 1977.

84. Студенецкая Е. Н. Архивные документы как источник изучения материальной культуры народов Северного Кавказа. В кн.: Хозяйство и материальная культура народов Кавказа в XIX–XX вв. М., «Наука», 1971.

85. Карачаевцы. Историко-этнографический очерк, Черкесск, 1978.

86. Кузнецов В. А. К вопросу о позднеаланской культуре Северного Кавказа. СА, 1959, 2.

87. Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа. МАК. вып. VIII, М., 1900.

88. Хижняков Б. Е. Описание кустарных промыслов нацобластей С. К. Края. В кн.: Записки Северо-Кавказского краевого горского научно-исслед. института, т. II, Ростов-на-Дону, 1929.

89. Геродот. История. Перев. Г. А. Стратановского. Л., 1972.

90. Граков Б. Н. Скифы. Изд. МГУ, 1971.

91. Маргграф О. В. Очерк кустарных промыслов Северного Кавказа с описанием техники производства. М., 1882.

92. Калоев В. А. Осетины. М., «Наука», 1971.

93. Иерусалимская А. А. Археологические параллели этнографически засвидетельствованным культам Кавказа (по материалам могильника «Мощевая Валка». СЭ, 1983, 1.

94. Пчелина Е. Г. Дом и усадьба нагорной полосы Юго-Осетии. В кн.: Ученые записки института этнических и нац. культур народов Востока, II. М., 1930.

95. Чибиров Л. А. Осетинское народное жилище. Цхинвали, 1970.

Хронология событий

IV–III вв. до н. э. — начало движения сарматских племен в Северное Причерноморье и Предкавказье

II в. до н. э. — появление роксолан в Северном Причерноморье

Первая пол. I в. — первое упоминание алан в письменных источниках (Сенека, Лукиан)

I в. — появление языгов на Дунае. Переименование области Яньцай в Аланья

35–36 гг. — участие в иберо-парфянской войне на стороне Иберии

49 г. — война между сираками и аорсами

67. г. — подготовка римским императором Нероном похода против алан

72 г. — вторжение алан в Закавказье. Аланская царевна Сатиник

Вторая пол. I–II в. — военно-политический союз алан и Иберии. Армазская надпись — билингва с иранскими именами

107 г. — вторжение языгов в Нижнюю Паннонию и Дакию

135 г. — вторжение алан в Закавказье, Мидию и Каппадокию

40–50 гг. II в. — римские войска разбивают алан близ Ольвии

172–175 гг. — война языгов и римлян, поражение языгов, заключение мира.

175 г. — император Рима Марк Аврелий направляет 5500 сарматских воинов в Британию

208 г. — аланский переводчик Ирак на Азиатском Боспоре

212 г. — основание города Судак (Сугдак)

III–IV вв. — готы в Северном Причерноморье, их контакты с аланами

30-е гг. IV в. — вторжение мазкутов во главе с Санесаном в Армению

345–368 гг. — аланы и гунны в армии армянского царя Аршака II

372 г. — гунны форсируют Волгу и громят алан-танаитов

376 г. — гунны и аланы появляются в Паннонии

9 августа 378 г. — сражение, под Андрианополем и разгром римской армии гуннами и аланами

375–383 гг. — римский император Грациан и включение аланского отряда в состав римских войск

395 г. — вторжение гуннов в Закавказье и возможное участие в нем алан

402–405 гг. — аланы и гунны поддерживают вандалов Стилихона в его борьбе с Атаульфом и Радагайсом

31 декабря 406 г. — вторжение вандалов, алан и свевов в Галлию

409 г. — уход вандалов, свевов и части алан из Галлии в Испанию

411 г. — аланский вождь Гоар в городе Тур. Провозглашение Гоаром и бургундским вождем Гунтиарием нового римского императора Иовина. Раздел Испании между вандалами и аланами

Первая треть V в. — поселение алан во главе с Саулом в римской провинции Валерия

418 г. — поражение алан от вестготов близ города Тартесс, гибель царя алан Аддака

429 г. — вандалы и аланы через Гибралтарский пролив переправляются в Северную Африку

435–439 гг. — гунны и аланы помогают римскому полководцу Аэцию в его борьбе с бургундами и вестготами

441 г. — аланы получают земли в области Орлеана. Аланский вождь Сангибан

15 июня 451 г. — аланы участвуют в битве на Каталаунских полях близ города Труа

50-е гг. V в. — аланы во главе с Кандаком оседают в Добрудже и Нижней Мезии

Середина V в. — восстание армян, иверов и алан, охранявших Аланские ворота (Дарьял)

60–70 гг. V в. — аланы во главе с Беоргором в Галлии

Конец V в. — столкновение грузинского царя Вахтанга Горгасала с алано-овсами и их поражение на р. Терек. Первый Овс-Багатар.

V–VI вв. — начало освоения алано-овсами ущелья р. Большой Лиахвы

541 г. — царь Лазики Губаз обращается за помощью к аланам и гуннам-савирам

550 г. — аланы в иранской армии Хориана. Сражение на р. Гиппис, поражение персов и алан

554 г. — миссия Сотериха к мисимианам, план передачи крепости Бухлоон аланам

558 г. — аланский царь Саросий знакомит авар с византийским наместни¬ком Лазики Юстином

568 г. — посольство Земарха в Тюркский каганат и прием посольства Саросием

572 г. — Саросий и армяне помогают византийцам в их войне с Ираком

576 г. — подчинение алан Западнотюркскому каганату

VI в. — заселение болгарами страны алан Барсалии

584–642 гг. — болгарский хан Кубрат

Середина VII в. — возникновение Хазарского каганата, начало арабо-хазарских войн

651 г. — поражение хазаро-аланского войска от арабов на реке Евфрат

662–666 гг. — крепость Бухлоон в руках алан

668 г. — упоминание монастыря Иоанна Крестителя и его настоятеля Григория в Алании

679 г. — переход реки Дунай болгарской ордой во главе с Аспарухом

706 г. — надгробие из Чуфут-Кале с именем Моисея Алани, сына Иосифа Алани

721–722 гг. — хазары нападают на алан

723–724 гг. — первый поход Джарраха на Северный Кавказ через «ворота Аллан»

724–725 гг. — второй поход Джарраха в Аланию. Обложение алан подушной податью

728–729 гг. — поход Масламы на Аланию и Хазарию. Арабы захватывают «ворота Аллан»

730 г. — выступление хазарской армии во главе с Барджилем из страны алан и вторжение хазар в Азербайджан. Поражение арабов

735 г. — поход Мервана Кру в Аланию, захват им трех крепостей

737 г. — поход Мервана Кру на Хазарию через Дарьяльский проход в Аланию. Поражение хазар

Первая пол. VIII в. — аланский царь Итаксис (Итаз) в верховьях Кубани. Лев Исавр и его пребывание в Алании

763 г. — возвращение «области Алан» под контроль Хазарского каганата

VIII в. — начало X в. — салтово-маяцкая археологическая культура на территории Воронежской, Харьковской и Белгородской областей. Расселение группы болгаро-хазар в районе Верхней Кубани. Хумаринские рунические надписи

Вторая пол. IX в. — столкновение картлийского царя Адарнасе у р. Мтквари с абхазами и овсами. Гибель второго Овс-Вагатара в бою

Конец IX в. — освобождение алан от хазарской зависимости

901–907 гг. — первая миссия византийских проповедников в Алании. Создание аланской архиепископской кафедры

913–914 гг. — аланы поддерживают хазарского царя Вениамина в его борьбе с царем Асии и тюрками

920–921 гг. — назначение Петра архиепископом Алании

920–925 гг. — вторая миссия византийских проповедников в Алании во главе с Евфимием

922 г. — письмо константинопольского патриарха Николая Мистика болгарскому царю Симеону с угрозой нашествия алан, венгров, печенегов

932 г. — война хазар и алан. Поражение алан, изгнание византийских миссионеров из Алании

944–945 гг. — вторжение русов, алан и лезгов в Азербайджан, взятие города Бердаа

965 г. — восточный поход Святослава, поражение им хазар, ясов и касогов. Крушение Хазарского каганата Вторая пол.

X в. — первое упоминание Алании в церковных нотициях, эксусиократор Алании Гавриил

997–998 гг. — типикон Константинопольского патриарха Сисиния II монастырю св. Епифания в Керасунте

1022 г. — визит аланских клириков к императору Византии Василию II в Трапезунд

1030–1033 гг. — митрополит Алании Климент

1033 г. — нападение русов и алан на район Дербента. Аланка Альда передает

крепость Анакопию в Абхазии византийцам

1045 г. — отряд Константина Аланского в составе армяно-византийского войска участвует в походе на город Двин

1055 г. — появление половцев в южнорусских степях

1062, 1065 гг. — вторжения алан в Арран

1065 г., осень— визит Дургулеля Великого к грузинскому царю Баграту IV в Кутаис

1067 г. — пресвитер монах, Фома, Нижний Архыз

Вторая пол. XI в. — монах Евстратий, митрополит Алании

1071 г. — аланы в составе византийских войск участвуют в битве при Манцикерте

Вторая пол. XI в. — аланский царь Дургулель Великий. Мария Аланская — супруга византийских императоров Михаила Дуки и Никифора III Вотиниата. Врак царя Грузии Георгия III и аланки Вурдухан

1107 г. — эксусиократор алан Росмик в битве византийцев против франков Воэмунда

1111 г. — аланский отряд в составе грузинских войск участвует в войне с султаном Ганджи Меликом

1116 г. — женитьба русского князя Ярополка Владимировича на ясыне Елене

1118 г. — визит грузинского царя Давида III Строителя и Георгия Чкондидели в Овсетию (Аланию) и переселение в Грузию кипчаков

70-е гг. XII в. — аланы входят в состав дербентских войск (Хакани)

29 июня 1174 г. — убийство русского князя Андрея Боголюбского при участии яса Амбала

1178 г. — возведение на грузинский престол Тамары — дочери царя Грузии Георгия III и аланки Вурдухан

1180–1183 гг. — соединение христианских кафедр Алании и Сотириуполя

1189 г. — брак царицы Грузии Тамары и «сына царя овсов» Давида Сослана

Первая пол. XIII в. — «малые аланы» в Крыму, по епископу Фердору

XIII–XIV вв. — асы в крепости Кыркер-Чуфут-Кале, по Абульфеде

1222 г. — первое столкновение алан и кипчаков с татаро-монголами

1223–1225 гг. — поездка аланского епископа Феодора в Аланию

1225 г. — «Аланское послание» епископа Феодора

1236 г. — путешествие по Алании доминиканского монаха венгра Юлиана

1238 г. — начало завоевания Алании татаро-монголами. Разгром половецкого (кипчакского) хана Котяна и переселение части кипчаков и алан в Венгрию

Январь 1239 г. — взятие татаро-монголами аланского города Магас

1253 г. — сведения Гильома Рубрука о сопротивлении алан татаро-монголам

1254 г. — перепись населения Золотой Орды

1262 г. — аланский купец отвозит письмо египетского султана Бейбарса хану Золотой Орды Верке

1263 г. — битва на Тереке и переселение группы алан-осетин с Северного Кавказа в Грузию

1268–1269 гг. — осетины занимают Гори

1275 г. — избиение аланских военачальников в китайском городе Чан-Чао

8 февраля 1278 г. — взятие татаро-монголами и русскими князьями ясского города Дедякова

1283 г. — асский военачальник Бодар назначен главнокомандующим и командиром гвардии монгольской династии в Китае

1292–1326 гг. — осетины второй раз занимают Гори

Конец XIII в. — татаро-монгольский корпус в стране Асов

1304–1306 гг. — умер третий Ос-Багатар

1313 г. — ясы участвуют в войске сербского царя Милутина

1323 г. — грамота короля Карла Роберта с перечислением имен венгерских ясов

1323–1330 гг. — болгарский царь Шишман Михаил посылает алан в осажденный византийцами Филиппополь

Список сокращений

АО — Археологические открытия

АС — Археологический съезд

АСГЭ — Археологический сборник Гос. Эрмитажа

ВВ — Византийский Временник

ВДИ — Вестник Древней истории

ВИ — Вопросы истории

ВЯ — Вопросы языкознания

ГИМ — Гос. Исторический музей

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения

ЗНОИРГО — Записки Кавк. отделения Имп. Русского географического общества

ЗООИД — Записки Одесского общества истории и древностей

ИАК— Известия Имп. археологической комиссии

ИААНСССР— Институт археологии АН СССР

ИГАИМК — Известия Гос. Академии истории материальной культуры

ИИНИИ — Известия Ингушского научно-исследовательского института

ИЖ — Исторический журнал

ИРАИМН — Известия Российской Академии истории материальной культуры

ИСОНИИ — Известия Северо-Осетинского научно-исследовательского института

ИТОИАЭ — Известия Таврического общества истории, археологии и этнографии

ИТУАК— Известия Таврической ученой архивной комиссии

ИЮОНИИ — Известия Юго-Осетинского научно-исследовательского института

НИАИ — Кавказский историко-археологический институт

КС ИА — Краткие сообщения Института археологии АН СССР

КС ИЭ — Краткие сообщения Института этнографии АН СССР

КС ИИМК— Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР

КЧ НИИ — Карачаево-Черкесский научно-исследовательский институт

КЭС — Кавказский этнографический сборник

ЛОИА — Ленинградское отделение Института археологии АН СССР

ЛО ИВ — Ленинградское отделение Института востоковедения АН СССР

МАД — Материалы по археологии Дагестана

МАДИСО — Материалы по археологии и древней истории Северной Осетии

МАК— Материалы по археологии Кавказа

MAP — Материалы по археологии России МИА СССР — Материалы и исследования по археологии СССР

МИСК— Материалы по изучению Ставропольского края

МЭГ — Материалы по этнографии Грузии

OAK — Отчеты археологической комиссии

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей

СА — Советская археология

САИ — Свод археологических источников

СГЭ — Сообщения Гос. Эрмитажа

СКНЦ ВШ — Северо-Кавказский научный центр Высшей школы

СМАЭ — Сборник Музея антропологии и этнографии

СМОМПК— Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа

ССК — Сборник сведений о Кавказе

ССКГ — Сборник сведений о кавказских горцах

СЭ — Советская этнография

ТГИМ — Труды Гос. Исторического музея

ТГЭ — Труды Гос. Эрмитажа

ТСА РАНИОН — Труды секции археологии Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук

УЗ КНИИ — Ученые записки Кабардинского научно-исследовательского института

УЗ СОГПИ — Ученые записки Северо-Осетинского гос. педагогического института

X В — Христианский Восток

ХС — Херсонесский сборник

ЧОИДР — Чтения общества истории и древностей Российских

BSOAS — Bulletin of the Schooe of Oriental and African Studies

ESA — Eurasia Septentrionalis Antique

PZ — Prahistoriscche Zeitscchrift

ZDML— Zeitschrift der Deutschen Morgenlandischen Jesellschaft

Content

Владимир Александрович Кузнецов
Очерки истории алан

От автора

Глава I Племя аорсов и область Яньцай

Глава II Массагеты и Асии

Глава III Первые века на Кавказе

Глава IV Через Европу в Африку

Глава V Между Ираном и Византией

Глава VI Алания и Византия

Глава VII В Северном Причерноморье и Крыму

Глава VIII Союзники и данники хазар

Глава IX Аланы-овсы и Грузия

Глава X Аланы и русы

Глава XI Кавказская Алания

Глава XII Культура и быт

Глава XIII Аланское язычество

Глава XIV Распространение христианства

Глава XV Катастрофа

Глава XVI На западе и на востоке

Глава XVII Аланское наследство

Хронология событий

Список сокращений