Гумилевский Лев Иванович

Лушина воля

Памятник

Был лютый мороз, снег скрипел под ногами скучнее помазанных телег, а мужики стояли перед заиндевевщим крыльцом волисполкома до самого вечера, стояли тихо, даже рукавицами не хлопали и не толклись на снегу, чтоб согреться. Уж и газету прочли, и всех ораторов прослушали, а не расходились.

Сказал старик Фадеич раздумчиво:

— Какой же такой памятник дорогому человеку поставить, чтоб мужик помнил, кто за него всю жизнь хлопотал, кто мужику справедливой жизни начало положил? Из чистого золота памятник слить?

Председатель поднялся на крыльцо, сказал:

— Предлагаю, товарищи, послать делегацию в Москву на похороны, хоть двух человек!

Выбрали мужики делегатов — двух расторопных человек, чтобы все могли видеть, потом рассказать.

Записал секретарь постановление начерно, карандашиком, дуя на стывшие красные пальцы из горячего рта. Председатель сказал:

— А пока предлагаю, товарищи, телеграмму послать о том, как печалимся и клятву даем заповеди Ильича не забывать!

Кивнули головами мужики, точно по спелому ржаному полю ветерком пронесло — все разом:

— Пиши, да почувствительнее!

— Не забудем дорогого человека, не забудем! Чью землю пашем — знаем!

Встряхнулись мужики, вздохнули, примолкли. Встал Фадеич на первую ступеньку крыльца, сказал:

— Дозвольте слово сказать?

— Говори!

Еще на одну ступеньку поднялся старик, снял шапку, седая голова — точно снегу сугроб на морщинистом лице, из‘еденном тысячелетней мужицкой нуждою.

— Товарищи!

Сказал первое слово тихо, а на втором набух голос скорбью и гневом:

— Подумайте-ка! Товарищ Ленин за нас всю жизнь хлопотал! Товарищ Ленин по капельке кровь за нас точил! Товарищ Ленин голову иссушил нашими заботами, а вы хотите телеграммкой откупиться, делегатами отблагодарить! Может, потом еще и памятник медный поставите? А он за нас жизнь положил!

Не вытерпел молодой кузнец, крикнул:

— Мы за это дело жизнь положим, когда понадобится! Что зря говорить, ну?

Подул теплым дыханием на руки секретарь, сказал:

— Какое твое предложение?

Улыбнулся старик всем, почуял, как горьких гвоздей в мужичьи сердца наколотил, сказал:

— Не золотые, не медные — живые памятнички надо Ильичу ставить, живое дело делать, по его приказу жить. Что тут говорить да обещаться — слова одни! От слов дело еще не сделается, а вот что, товарищи! Прикажите-ка вы делегатам, как будут они из Москвы назад ехать, так пусть пойдут они по улицам да посмотрят — сколько ребятишек там мерзнут, милостыньку просят! Девать этих ребят некуда, все с голодных мест детки, в приюты их не берут, местов нет; как на выставку наши ездили, так все это видели и доподлинно знают! И пускай наши делегаты заберут прямо с улицы хошь полдесятка таких ребят и везут сюда! И пущай эти ребятки живыми памятничками в честь Ильича живут промеж нас, в школу бегают да учатся, как за своего брата надо стоять народу служить!

Надел шапку Фадеич, пошел с крыльца, а мужики зашумели, как осенний бор:

— Правильно!

— Спасибо, Фадеич!

— На что лучше памятник!

Председатель взмахнул руками, угомонил толпу, сказал:

— Хорошее дело старик предложил. Все согласны? Все постановляете?

— Все! — загудели мужики — все! Пиши! Постановили! А делегатам наказ — общую волю исполнить!

Вышли делегаты, сняли шапки, сказали: «Сполним, как приказано!» — Тогда мужики почуяли, что можно как будто бы и по домам разойтись.

Расходились не спеша, и мороз был, казалось, не так лют, и снег скрипел будто не так скучно.

Вернулись делегаты на седьмой день, опять сошлись мужики у снежного крылечка, сзади подошли бабы со всего села. Вышли делегаты на крыльцо, поклонились низко:

— Рассказывать долго, расскажем все по порядку, а пока дело надо делать: сполнили вашу волю, привезли ребят.

Вывели из волисполкома ребятишек, ахнули мужики: таких оборванных, таких худеньких, таких черненьких и не видывали никогда. Бабы просунулись вперед, Кузнецова жена не выдержала — всхлипнула:

— Дайте мне того, самого черненького! Огрызнулись мужики:

— Куда ж тебе, тетка Аксинья? У самой шесть! Без тебя управимся!

Вышел кузнец вперед, заступился:

— Что ж нам-то и послужить нельзя общему делу? Бери, Аксинья, выкормим.

Ребятишки жались друг к дружке, как забитые зверьки, председатель отвел их назад в помещение, вышел, сказал:

— Кто желает, товарищи, в память Владимира Ильича взять на свое попечение сирот — поднимайте руки!

Подняли все руки, рассмеялся старик Фадеич, сказал:

— Забирали бы всех уж ребят из Москвы, а так не хватит!

Заспорили друг с другом мужики, стали с бабами советоваться, потом разобрались, договорились, рассчитали — кому кормить, кому одевать, хватило на всех понемногу забот о живых памятничках.

Побежали бабы за полушубками, к вечеру развели ребят по избам, мыли, кормили, одевали, в волисполкоме ребят расписывали по мужикам и каждого под одним и тем же именем: Владимир Ильич.

Лушина воля

1.

Никогда бы Луше, может-быть, и не пришлось побывать на родине, да вот весною — случай: приехал из Костровки дядя в Москву, разыскал Лушу, отдышался после каменной лестницы, сказал:

— Вот ты какая стала! Я у тебя дня три погощу, остановиться мне негде, а дела! Ходоком от артели послали, так артельные деньги больно расходовать не годится, а ты человек здешний, меня проводишь и растолкуешь!

— Растолкую — засмеялась Луша — у нас тут другая совсем жизнь, правда?

— Другая, да!

Осмотрел дядя Лушину комнатку, в окно посмотрел — вздохнул только, промолчал. Потом спросил вдруг:

— Что в деревню носа не кажешь?

— Да я уж и название ее забыла! У меня от деревни ничего не осталось — разве вот, имя только — деревенское! А спросить не у кого — отец с матерью когда умерли — не вспомнить!

— А вот со мной поезжай! Где работаешь-то?

— На фабрике, на мануфактурной.

— Что ж, не пустят, что ли?

— Пустят, как отпуска начнутся, летом!

— Вот и приезжай! У нас московским-то страсть как рады бывают! И то сказать — живем, что в лесу. Только от странных людей и слышим, что на белом свете делается! Приедешь, что ли?

— Пожалуй и приеду!

— Приезжай! Напиши сначала, я за тобой на станцию приеду сам. Смотри!

Жил дядя три дня. Луша ему про Москву рассказывала, иногда провожала по городу, в пути показывала, где, что, как пройти, как проехать, как спросить, что сделать.

Понравилась дяде племянница, расставаться жаль: стал прощаться, сказал:

— Может, надумаешь вон отсюдова, из камня-то этого? Так приезжай, не обижу. А на лето — обязательно, ждать будем! Приедешь?

— Приеду!

— То-то, не забудь, деревней не брезгуй! Мужики, милая, на ноги теперь становятся! В эту пору ты мужику словом подсобишь — во какое дело сделаешь, потому темнота у нас! А подсобишь — он тебя возблагодарит! За мужиком не пропадет, не бойсь! Дай срок — дай срок! Вот приедешь, посмотришь!

Уехал дядя, а у Луши одно в уме осталось: в Костровку летом во что бы то ни стало с'ездить.

Записалась в очередь на отпуска, стала деньги копить, собираться: сборов оказалось немало: надо было и ситцу на платье тетке, и книжку хозяйственную дяде, и узнать и расспросить, чем можно деревенским помочь, раз уже за одно туда ехать приходится.

Собралась, написала в Костровку и уехала.

2.

На маленькой станции с большим медным колоколом стоял дядя, махал руками, показывал, что ждет, выехал: из вагона еще. Луша видела сизую улыбку на пыльном его лице.

Дядя принял мешок у нее, поцеловал, сказал, улыбаясь:

— Ну, а я думал — омманешь, не приедешь!

Луша вышла за ним, оглядываясь кругом — от земли до синего неба было все новое, невиданное. Дядя тискал руками солому в телеге; усаживал ее, потом сел сам, свесив ноги над колесом, тряхнул вожжами, загремел телегой по ухабистой дороге, по вылезшим из земли корневищами тальника, за которым пошли зеленые займища и луга.

— Ну, хорошо тут у нас, гляди-ко?

Хорошо было здесь. Влажны и пахучи были луга, прозрачны сумерки, веселы вечерние перекликания перепелов, алы закатные облака, просторны дали, высоки нежные небеса.

— Да, хорошо — протяжно говорил дядя, помахивая кнутовищем — тут хорошо, а вот в деревне у нас ноне опять не ладное!

— Что такое?

— В позапрошлом году ребята играючи гумна сожгли — мужики пока из поля вернулись, двадцать дворов уж сгибло! В прошлом году не лучше история: перетонуло трое ребяток в колодце, деревня летом пустая, конечно, помочь было некому. Девчонки спустили бадью в колодец, да не вытащили. Мужики как пришли, вынули уж мертвеньких… А ноне опять — позавчера только: у Денисовых, в Зеленом Клину, быка ребята выпустили, да верно раздразнили, девчонку одну насмерть забодал, а мальчонку затоптал так, что и не выживет, мотри… Мальчонка-то крестник мой — жаль! Смышленый мальчишка был…

Телега кувыркалась в ухабах. Зашедшие вперед с ведрами бабы, с мешками мужики отставали, исчезали в пыли. Влажнее и влажнее, чем дальше вперед, становились сумерки, воздух и небо, ароматнее, пахучее дыхание сонных трав, ровнее дорога. Смолкли перепела, гулче отдавалось громыхание телеги, раздумчивее была мужицкая речь:

— Без присмотру долго ли до беды? А присмотреть некому, как страда придет. У нас все в поле! Одни малые да старые в деревне!

— Да вы бы ясли устроили! — откликнулась Луша — уж на что лучше! Про ясли-то слыхали?

— Как не слыхать! Знамобы на что лучше: и дети в хороших руках, и бабам свободнее, и мужикам без беспокойства! А кормить-то одно, что дома, что там — общим котлом и дешевей!

— Так что же вы?

— А кто ж знает, что! Главное, человека такого нет, чтобы знал, с какого конца взяться за это дело и куда пойти, и с чего начать!

— Да хотите — я вам все это устрою, а? В Отнароб надо, волисполком помочь может, с кооператива отчисление сделают…

— Ишь ты, ишь ты — вот уж у тебя и все, как на ладони! А нам год думать — следу не найти! Попробуй-ка!

— Да сделаю, дядя! Мы у себя на фабрике и ясли организовали, и клуб, и школу! Мало ли что!

Приехали в сумерки, провалились в темную пасть ворот, в пропасть квадратного дворика с избой, сараями, мазанками, амбарами. Из двора прошли в избу, потную от духоты и зноя. Дядя распрягал лошадь, перекликался с кем-то через плетень, а Луша ходила из угла в угол по скрипящим половицам и, улыбаясь, думала — как сразу хорошее, нужное дело нашлось, не задаром две недели в деревне проживет.

3

Нашелся и помощник у Луши: секретарь комсомольской ячейки в Костровке, горбатенький, лет двадцати паренек, грамотей Гриша Касаткин. Пришла к нему Луша, сказала просто:

— Помните, товарищ, как сами страдали, так помогите! Мне сказали, что вас бабка слепая уронила, на всю жизнь искалечила! Все из-за того, что без призору дети растут, а присмотреть некому. Давайте потому ясли ‘ организовывать. Соберем прежде всего собрание.

Вечером же собрали на площади у волисполкома всех баб, пришли и мужики больше для любопытства, чем для дела. Только любопытствовать было нечего особенно. Вышла Луша на крылечко, стала говорить просто:

— Вот что, товарищи! Сами видите, сами знаете, сколько бед и несчастья оттого, что дети у вас летом без призора остаются! Не вам говорить — сами порасскажете! Да и что рассказывать — вот парень стоит, на ваших глазах уродом вырос, знаете отчего! Да и пожарище еще не все отстроилось…

Поддакнули бабы, мужики мотнули головами:

— Правильно!

— Так давайте беде поможем!

Насторожились бабы. Древняя старушка вышла поближе, завернула платок за ухо, стала слушать. Луша о яслях рассказала — зашевелились бабы все вдруг, как лес знойным летом при ветерке, и только Луша кончила, — посыпалось из толпы:

— Да в этакой-то дом детей принесем!

— Да ты только начни дело, а мы поддержим!

— Что говорить об этом! Только делото начни!

Старушка высунулась совсем вперед, сказала:

— Ты только сама, касатка, в голове-то стань, ты только закрути дело, закрути, а уж дальше пойдет! А то у нас баба темная, глупая. В таком деле она, как рыба в сети — метнуться ей куда — неведомо!

— Только я гостья у вас, сказала Луша спокойно, так беритесь со мной вместе, чтоб знать, как и что!

Долго толпились бабы у крыльца, спрашивали, думали, качали головами: «Эх, хорошо бы как», и разошлись поздно. Гриша Касаткин проводил Лушу, спросил:

— Ну, а теперь дальше что делать?

— А вот собирайте товарищей, давайте думать! Тут у вас дьякон в общественном доме живет — можно его к попу переселить, а дом под ясли! Остальное добудем.

Парень этот уцепился за дело, ровно за свое собственное, да и другие товарищи не отставали. Закипело дело, как в сказке: паренек этот прошения пишет в Волисполком, в Кооператив, в Отдел охраны Материнства, в Отнароб, парни лошадей добывают, Луша с прошениями ездит, договаривается, доказывает, просит. В первый же праздник Гриша собрал всех девок и парней с деревни, поговорил с ними, потолковал. Пришла и Луша поговорить — сговорились; диву дались мужики, как пошло дело. Уж дьякон к попу перебрался, уж девки дом вымыли, сад при нем вычистили, а парни настрогали досок, ладят столы, скамейки, кроватки. Луша ходит, показывает, и не командует, а всё ее слушаются.

Стон стоит у дьяконова бывшего дома, смех, шутки, и над всем — песня комсомольская — Луша привезла, научила:

— Эх, кабы были все, как вы,

Ро-о-отозеи!

Что б осталось от Москвы,

От Рассей!

Зашел как-то дядя Лушин за нею — смотрит — уже над дверями красная вывеска с золотым обводом, а на вывеске золотые же слова:

— Ясли для детей — «Солнышко».

— Да кто ж вам вывеску-то писал?

— А я немножко умею — закраснелась Луша — у нас на фабрике в студии училась рисовать немного. Вот и написала! Плохо, чай?

— Чево плохо, как жар горит, сердце радует!

— Ну, и я рада, что не задаром у вас тут в деревне живу! Пригодилась хоть на то!

Подивились мужики еще раз, а на утро привез со станции в ясли кузнец заведующую. А вечером с нею Луша всю деревню обошла, наказывала, толковала:

— С завтрашнего дня можете детей в ясли утром занести. Всем места хватит, и присмотр будет, и питание, и игры хорошие, а кому и картинки, и книжки!

Потянулись с утра в дом и бабы, и мужики — глазам не верят: всё ладно, учительница улыбается, ребят записывает, Луша по дому водит, показывает: тут вот кормить будут, тут вот печка будет кашу всем варить, тут отдыхать детям, здесь мыться — понравилось мужикам, а бабы до вечера толкались, радовались:

— Только уж и сами не забывайте, кто что может — помогайте: крупой, молоком, дровами! — говорила Луша.

— Да разве за этим дело станет?!.

Утром поехали в поле, едут назад вечером — все мимо яслей проехать норовят: кто за ребятами, а Лушин дядя так просто взглянуть, усмехнуться в бороду, ткнуть кнутовищем в вывеску, сказать:

— Ну, и Луша! Вот так девка!

А провожать Лушу собралось все село. Гриша Касаткин на тройке до станции прокатил, а поезд уходил — чуть не заплакал.

Уезжая, Луша просила писать — и писали ей аккуратно. Осенью дядя сам написал:

— Ноне летом, как чудо какое: ни одной беды у нас после того быка не было с детьми. Старуха моя говорит: «Божья воля!» А я только посмеиваюсь с Гришухой, говорю: «Пожалуй, тут больше Лушиной воли, чем божьей!».

Дороже денег

Осень выпала сухая, веселая; с хлебом убрались во-время: за лето не пропало даром ни дня, ни часа — ясли помогли. С весны — время было как раз девочку от груди отнимать — снесла Варвара ребенка в ясли, за сестренкой и Ванька увязался. Брала из яслей обоих Варвара только на ночь; Ваньке же понравилось так, что за все лето ни разу и в поле не просился.

Работали без помехи день, с утра до вечера; обошлись первое лето без работника — сами справились, хоть после молотьбы и прихворнул Илья: зашиб руку, сходил в больницу, лекарство доктор прописал, а сделать посылал в город, в волостной больнице не нашлось.

Вернулся Илья домой, повздыхал, сказал жене:

— Поезжай утресь в город, да уж заодно и хлеба продашь пудов десять.

— Что ж, с‘езжу — согласилась Варвара — да вот Маньку-то как? Ясли-то закрыли — куда ее? К тетке завезти на день?

Подумали, потужили. Сказал Илья:

— Завози к тетке, а Ваньку с собой возьми — гляди понадобится где вожжи подержать, где что! Седьмой год мальчишке — помощник!

Засмеялась Варвара, прибавила:

— А не плохо бы ясли и на зиму оставлять! Как они нам помогли ноне! И ребятки, гляди, какие!

Посмотрел Илья на ребяток, погладил круглую остриженную Ванькину головку, сказал:

— Ишь, гладкий какой! Поедешь, что ль, с мамкой-то?

— Знамо, поеду! — ответил Ванька, а у самого и глаза загорелись: давно про город слыхал, а не видывал.

Собрались утром чуть свет, завезли девочку к тетке и поехали. Варвара на возу сидит, думает, что купить в городе надо, а Ванька вожжи держит, концом на кобылку помахивает, покрикивает:

— Но, милая!

Сказала Варвара с досадой:

— Хлестни ее хворостинкой!

А Ванька оглянулся на мать только:

— Бить не надо! Коль она сытая да упряжь ей хорошая, не давит нигде — она и так пойдет!

Посмотрела на сына Варвара — точно и не Ванька: подивилась, когда вырасти успел, до таких слов добрался.

Далеко еще от города пошли бахчи, огороды, сады. Из сада придорожного в стаю воробьев трахнул из ружья караульщик, кобылка вздыбилась — Ванька кой-как успокоил ее. Варвара взяла было у сына вожжи, а он говорит:

— Ишь, лошадь испугал! На что озорует!

— Как на что? Птиц пугает!

— Птиц убивать не надобно! И пугать не надобно!

— Так они же, ведь, сад сгубят, все поклюют! — спорила Варвара.

— Они не ягоды, они червяков клюют! Червяки ягоды или яблоки едят, а птицы их выклевывают оттуда. Птицы полезные.

Варвара всплеснула руками:

— Да откуда ты-то знаешь все это?

— Учительница в яслях сказывала и гнезд потому разорять не велела. У нее на картинках все показано.

Варвара смотрела на Ваньку, головой качала. Он точно вспомнил, сказал тихо:

— Мамка, купи мне книжку с картинками!

— Читать сначала выучись, потом и книжку проси!

— Да я ж умею!

— Да кто тебя выучил?

— А никто. Мы сами выучились! Мы все в яслях играли с нянькой в учители и ученики. Она нас учила, мы вправду выучились, она учительницей была, а я уж за второй класс перешел.

Не поверила Варвара, засмеялась:

— Да то игра, глупый! А то по-исправдошному читать.

Ванька замолчал, спутала его мать. Телега пошла тряско по каменному шоссе, разговаривать было трудно, оба молчали. Потом дорога в город пошла в гору, лошадь шла тихо, Варвара молчала, Ванька же таращил глаза по сторонам, на раскрашенные франтоватые домики пригородной слободы, потом уж на городские дома с палисадниками и иногда каменные в два этажа. Потом он вдруг остановил лошадь, спросил:

— Тятька велел лекарство-то где купить?

— В аптеке!

Ванька ткнул пальчиком в зеленый домик на углу:

— Э, вон она!

— Кто?

— Аптека!

— А ты почем знаешь?

— А написано на вывеске — вишь ты: а-пте-е-ка!

Растерялась Варвара; пошла — точно аптека. Заказала лекарство. Пока его делали, доехала на базар, а сама то целует Ваньку, то головой качает, то руками всплескивает — никак надивиться, нарадоваться не может.

Потом уж всю дорогу проверяла Ваньку: Ванька читал вывески, читал надписи на деньгах, вырученных за хлеб, потом всю дорогу обратно рассказывал матери, как играли в яслях, о чем рассказывали. Слушала Варвара и все благодарила кого-то, кто это догадался ясли устроить, кто это их выдумал.

Вернулись домой поздно; отдала Варвара мужу лекарство. Илья спросил только:

— Деньги-то за хлеб получила?

А Варвара и про деньги забыла, говорит:

— Да что деньги! Я тебе, Илья, дороже денег сокровище привезла!

Сказала и Ваньку показывает с книжкой. Илья не понял:

— Какое сокровище?

— Да вот же, Ванька-то! — засмеялась Варвара и стала рассказывать про сына.

Ванька не слушал, сидел молча, листовал книжку, потом читал вслух по складам отцу — тот слушал да только с Варварой переглядывался, вспоминая о яслях — сколько радости и пользы принесли они в селе!

Content

Гумилевский Лев Иванович Лушина воля

Памятник

Лушина воля

Дороже денег