Левин Моше

Советский век

Учебник осторожности для героев.

Ничья книга об СССР не смеет рассчитывать в Москве на аплодисменты. Книга американца особенно. Союзом мы продолжаем гордиться, хотя перестали его изучать и знать.

О чем книга «Советский век»? (Вызывающее название, на Западе Левину за него досталось.) Это книга о советской школе политики. О советском типе властвования, возникшем спонтанно (взятием лидерской ответственности за гибнущую страну) - и сумевшем закрепиться в истории, но дорогой ценой.

Закрывая книгу Моше Левина сознаешь, что «советский век» не закончился. Это надо учесть так, как учитывают риски. Но «Советский век» не история СССР, особенно в том значении, которое применяют к толстенным памфлетам-автомастурбациям Н. Верта, Р. Пайпса и Энн Аппельбаум. Язык Моше Левина скучноват, в нем сильный привкус «канцелярита». Но это профессорский канцелярит, канцелярит добросовестных. Скрупулезность, вынуждающая историка громоздить назойливые «в то же время», «учитывая» и «так называемый».

Книга устроена интересно, необычно. Перед вами набор политических кейсов советской истории, отнюдь не в хронологическом порядке. Это практикум советской политики в ее реальном - историческом - контексте. Говорят о советском политическом наследии, ну так вот оно, в версии Моше Левина. Ленин, Косыгин или Андропов актуальны для историка как действующие политики - то удачливые, то нет - что делает разбор их композиций актуальной для современника политучебой. Кейс актуален по определению, если бы нет, к чему его разбирать?

Любая книга об СССР есть книга о катастрофе. Но вот парадокс - о катастрофе, породившей еще одну Россию. Между Российской Федерацией и Советским Союзом есть могучая связь, которая будет становиться только прочнее со временем. Эта связь предельно проста - Россию придумали в СССР; она вымечтана и учреждена советскими русскими, хороши были те или плохи.

Владимира Путина попрекали его замечанием о том, что гибель СССР была геополитической катастрофой - замечании, представляющем справку по факту: крушение мира есть крушение мира, нравился он вам или нет. И диссиденты считали вероятный конец СССР историческим бедствием. Знаменитый трактат Андрея Амальрика «Просуществует ли СССР до 1984 года?» (вышедший в 1969 году!) сыграл роль в политпросвещении моего современника леденящей концовкой:

«Если бы футурология существовала в императорском Риме, где, как известно, строились уже шестиэтажные здания и существовали детские вертушки, приводимые в движение паром, футурологи V века предсказали бы на ближайшее столетие строительство двадцатиэтажных зданий и промышленное применение паровых машин. Однако, как мы уже знаем, в VI веке на Форуме паслись козы, как сейчас у меня под окном в деревне Акулово».

Итак, «Советский век» представляет политическую историю распределенной по кейсам, трактующим обстоятельства решений от Ленина до Андропова и их результаты - социальные, экономические, мировые. Любое решение приводило к неучтенным последствиям. Одним из побочных последствий ленинского стиля лидерства стал Иосиф Сталин. Но и его присутствие в высшей лиге не случайно. Сталин появляется как удобный для Ленина инструмент, человек в аппарате - «тот, кто решает вопросы». Решает грубовато, но эффективно.

Большевистский эксперимент - взятие лидером плебейских масс ответственности за страну - был рискован и предосудителен не более, чем любая инициатива в политике. Но М. Левин ставит вопрос о злодеях и предательстве в ближнем кругу как неприемлемом для лидера риске. Сталин в качестве тайного ненавистника Ленина, конечно, случай редчайший, но «случай» с такими последствиями политически равен провалу. Творец государства не обязательно способен им управлять. Ленин был лидером, но «хозяин» и «лидер» - понятия из различных словарей. Став «хозяином земли Русской», Сталин отбросил лидерство. Вот когда ему понадобилось очень много смертей.

Попытки Ленина спасти дух своего государственного творения в описании Левина драматичны, но поразительно слабы. От них осталось лишь имя «Союза Советских Республик», незаконно приписанное унитарному государству. Кстати, как это сам Ленин собирался «децентрализованно править» такой евроазиатской махиной? Ответ «директивами» прежде выглядел отговоркой - до появления Евросоюза, который именно таким вот образом синхронизирует политику своих 26 членов.

Левин считает, что советский опыт, опыт мирового класса, пал жертвой холодной войны - явления, о котором историк отзывается с отвращением. Холодная война неприемлема для него как апофеоз невежества, ставшего глобальной политикой, и, что естественно для СССР, - политикой неудачной.

Во всей мировой истории не найти таких шансов большой мировой игры, какие были у Сталина в мае 1945-го - и на что же он их променял? На свору «просоветских» элит Восточной Европы, сплошь ненавидящих СССР? Сам величайший из прагматиков, Сталин здесь обманулся, сглупил, подорвав собственные позиции. Можно сказать, Советы проиграли холодную войну с момента, когда поверили в ее реальность и приняли ее правила за чистую монету.

Моше Левин справедливо напоминает о (странном для Политбюро) презрении Андропова к Сталину. Эта андроповская брезгливость нашла наследника в Путине, также странно свободном от сталинофильства чекистских посиделок.

Нигде в книге Левина не упоминается Путин - американский автор «Советского века» недоверчив к постсоветской Москве. Но скажем прямо, опыт Ленина - Сталина - Андропова интересен именно в связи с феноменом Владимира Путина, новым опытом лидерства, не похожим ни на один из прежних русских. Сторонника Путина книга Левина и заставляет гордиться, и наполняет тревогой. Да, мы наследники советской мировой культуры - культуры глобального класса; мы «их сделали», поскольку действовали умнее противников, с разумной оглядкой на контекст и русскую историю (исторический «контекст» - любимое словцо М. Левина)... Но сумеем ли мы сохранить победу? История охлаждает триумфаторов; особенно русская история.

Чудес не бывает. Кто-то должен был наконец сказать, что дискуссии в большевистской партии 20-х годов были куда более умны, интеллектуальны и политически толковы, чем их аналог в постсоветской Москве. Левин говорит об этом без упрека, доказательно, с сознанием превосходства. Как и почему превосходство утрачивают - описано в его книге. Историк начинает процесс реабилитации советского феномена - не в качестве цели, а в роли культурного навыка. Помимо прочего - политической библиотеки великих решений и прецедентов на будущее.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Игры любой власти и личные амбиции властвующих являются лишь частью истории. Но, требуя самого серьезного внимания к тому, каким образом обслуживаются их интересы и дела, они влияют на историописание. С этой точки зрения советский режим представлял собой радикальный вызов, усиленный холодной войной, поляризацией мира, гонкой вооружений и беспрецедентной военной пропагандой. А в таких условиях пропаганду легко принимали за анализ.

Обе стороны заплатили за это высокую цену, сведя на нет шансы понять как самих себя, так и окружающий мир. Советский Союз, искоренявший свободу социальных, политических и исторических исследований, понес и наиболее ощутимый ущерб. Идеологическое безумие с его склонностью к крайностям обошлось СССР слишком дорого, когда речь зашла о способности контролировать свою внутреннюю - и мировую - реальность, отвечая на стратегические вызовы.

В 1960-х и 1970-х гг. советским руководством были установлены рамки для исследований и дебатов, особенно в отношении того, что допустимо публиковать, а что - нет. Создавались сильные исследовательские институты, которые дали возможность правителям страны изучать внешний мир. Статистика США и всевозможная информация об Америке были доступны исследователям в силу демократического устройства этой страны, что очень помогло Советам, особенно с 1960-х, когда они начали использовать эти данные. В целом эксперты давали своим руководителям довольно точную картину происходящего как во внешнем мире, так и внутри России. Что с этим знанием происходило потом, зависело от степени консерватизма руководителя, но это - другая история. Как бы то ни было, СССР всегда вовремя разыгрывал карту «мирного сосуществования» и снижал напряженность. Осознавая свое отставание (особенно под конец), советский режим отыскивал ту политику, которая отвечала бы реальному положению вещей.

В США независимое исследование или альтернативные идеи не примут в расчет всего лишь на том основании, что их где-то преследуют или клеймят. В конце концов свобода обнародовать критическое исследование - это еще не все. Всегда возникает вопрос: кто на него обратит внимание?

Некоторые исследования послужили защитой от сомнительных политических идей и недоразумений, признанных правдивыми на том лишь основании, что они родились в так называемом свободном мире. Приведем один пример, которого будет достаточно.

Группа специалистов, анализировавших работу секретных служб США, утверждала, что такие организации, как ЦРУ (и в свою очередь властные круги, зависящие от него) неверно оценивали сильные и слабые стороны Советского Союза. В итоге они так и не нашли ключа к разгадке того, как же реально управлялся СССР, хоть и прослушивали телефонные разговоры Генерального секретаря ЦК Коммунистической партии Леонида Ильича Брежнева, и, по всей вероятности, знали точное число советских ракет.

Ясно, что слепая сила идеологии, логика власти (личной и имперской), а также одержимость секретностью не были монополией советского «пропагандистского государства», хотя последнее действовало весьма эффективно, служа интересам партийных охранителей в ущерб интересам страны. Но когнитивные способности есть у всех систем. Холодная война, подтолкнувшая появление инноваций в нескольких сферах технологии, многое упростила, и в этом отношении Запад, без сомнения, действовал безупречно.

Кроме того, Запад, включая США, был обременен так называемым комплексом безопасности, где огромная роль принадлежала спецслужбам с их образом мышления. При исполнении служебных обязанностей позволено все, включая проведение всевозможных секретных операций, игры с криминальными и полукриминальными военными формированиями, обнаружение и подрыв коммунизма везде и повсюду, подкуп СМИ и проникновение в общественные организации...

Одержимость проблемой безопасности принесла вред демократическим институтам, поощряя рост внутренних антидемократических сил, работавших на подрыв американской демократии. И тот факт, что сталинизм с его террором и «охотой за ведьмами» был еще хуже, приносит мало облегчения. Даже тень подобия двух систем, сама возможность такого развития событий представлялась опасностью для свободы, обуславливая «боевой дух» и предполагаемые ставки этого великого состязания [National Insecurity: US Intelligence after the Cold War / ed. by Eisendraht C. Philadelphia,2000 p.8-9].

Несмотря на вклад истинных ученых, преданных делу исследователей, представления о советской системе в значительной мере диктовались идеологическими и политическими реалиями биполярного мира. Общественное мнение подталкивали в заданном направлении путем массированного распространения идеологем, сформулированных правительственными агентствами, СМИ и журналистами, без малейшей оглядки или желания подкреплять свои слова аргументами и фактами. В то время как проблемы других стран и их истории были открыты для дискуссии, когда очередь доходила до Советской России, тут же появлялся некий «общественный дискурс», основанный на глубоко укоренившихся и непроверенных предубеждениях.

Не принимая в расчет односторонние взгляды на злодеяния в области пропаганды, мы хотели бы обратить специальное внимание на ограниченность методологии. Любое объективное исследование, опиравшееся на тот или иной научный метод познания, постоянно сталкивалось с тенденциозными представлением и идеями, распространенными среди народа и тех, кто отвечал за формирование общественного мнения. Эти идеи включали в себя:

• сужение взгляда фигурами вождей и органами правительства как на главных силах, управляющих историей, в то время как их следовало сделать объектом исследования, изучить их роль и последствия действий;

• установку на «недемократический строй» как единственно возможную позицию для изучения СССР. В итоге «изучение» сводилось к бесконечному перечню проявлений отсутствия демократии и превращалось главным образом в рассуждения о том, чем СССР не был, а не о том, чем он на самом деле являлся. Между тем следует помнить, что демократия далеко не единственная политическая система на нашей планете. Другие системы принято изучать и осмысливать, исходя из их реальных особенностей;

• недостаточное внимание к историческому контексту, в рамках которого действовали и сознавали себя лидеры большевистской и коммунистической партий. Игнорирование историзма - распространенная и, пожалуй, самая удручающая из возможных ошибок, потому что человек совершает действие не на пустом месте, не создает мир из ничего и не является deus ex machina.

Даже о В.И. Ленине нельзя сказать, что в 1916-1917 гг. он бросился разрушать якобы здоровую, бурно развивающуюся страну. Наоборот, он (как и миллионы людей), столкнувшись с миром, который в буквальном смысле находился в состоянии разрухи и дезинтеграции, начал действовать без каких-либо гарантий успеха, чтобы противостоять текущим и надвигающимся катастрофам. Можно привести и еще один пример, который также проясняет важность контекста. Речь о мировом экономическом кризисе 1930-х гг., который крайне важен для понимания престижа Советской России, поскольку в глазах многих людей «узаконивает» сталинизм.

Вторая мировая война приподняла завесу над массовыми сталинскими репрессиями в тот самый момент, когда власть режима уже подтачивали внутренние болезни.

Все эти рассуждения нужны для того, чтобы обнадежить читателей: ключевая роль в нашем изложении и аргументах отведена фону истории и ее контексту как внутри страны, так и за ее пределами.

Мы пока не говорили о других серьезных препятствиях, мешавших созданию реальной картины механизмов, действующих в СССР. Думаю, стоит уделить самое серьезное внимание образу мысли, который по сей день использует и злоупотребляет идеей сталинизма. Я имею в виду сохраняющуюся тенденцию демонизировать И.В. Сталина, приписывая ему и его системе нелепое, огромное, а главное - непроверяемое количество потерь, учитывая как человеческие жертвы, так и экономическую и политическую целесообразность террора. Когда, например, нам представляют, что урон среди населения включает в себя и косвенные демографические потери, выражающиеся в предполагаемом количестве нерожденных детей, можно только пожать плечами.

Зачем нужны такого рода расчеты?

И кому они необходимы?

Нагромождение этих цифр и другое арифметическое жонглерство было тяжким бременем для специалистов (особенно в то время, когда архивы были закрыты). Однако сейчас мы можем спокойно исследовать, что на самом деле представляли собой Сталин и сталинизм. Следует констатировать, что мрачных явлений, которым мы должны ужаснуться и которые должны осудить, было достаточно. Но в то же время мы не можем уклоняться от необходимости воссоздать драму, которая, ввиду приближающейся неизбежной смерти вождя, предназначалась, быть может, для другого исторического эпизода.

Для разных периодов истории характерна разная политика террора. Это необходимо иметь в виду. В противном случае мы столкнемся с проблемой злоупотребления историей, чему имеется множество примеров. В их числе - тенденция увековечивать "сталинизм", волюнтаристски расширяя его границы. Задним числом приписывая начало сталинизма к 1917 году, продлевают его «агонию» до времени распада СССР.

Здесь следует вспомнить Historikerstreit - дебаты «историков», которые велись немецкими историками-консерваторами. Теми, что пытались оправдать представителей ненацистких немецких правых сил, помогших Адольфу Гитлеру прийти к власти, до некоторой степени реабилитируя его личность и его адский замысел. Рассчитывая на одобрение Запада, поддерживающего холодную войну, они обратились за помощью к достаточно предсказуемой стратегеме. Безумие Гитлера может быть оправдано безумием Сталина, который, по их мнению, создал прецеденты, вдохновлявшие фюрера. В частности, модель холокоста была образована Гитлером якобы по образу и подобию коллективизации - демарша против так называемых кулаков. По мнению историков-консерваторов, гитлеровская агрессия, хотя и проявлялась по отношению к другим странам, была по сути превентивной оборонительной войной против агрессии, которую Сталин намечал развязать против Германии.

Это антикоммунистическое индоктринальное описание холодной войны позволило Западу совершить идеологический маневр. К счастью, нашлось достаточно людей, осудивших такие простые объяснения, продолжая исследовать динамику развития советской системы.

Мы вовсе не преследуем цель предложить другую историю СССР.

В книге даны общие представления о системе новых исследовательских подходов.

Первая часть посвящена периоду сталинизма, его специфическим характеристикам и некоторым сопряженным с ними сомнениям.

Вторая часть книги описывает постсталинский период (от Хрущева до Андропова), иную модель советского строя, которая на определенное время привнесла в систему новые силы, прежде чем сменилась эпохой «застоя».

В третьей части мы обсуждаем советскую эпоху в целом. Пытаемся беспристрастно взглянуть на систему и ее исторический путь. Такой ракурс - «с высоты птичьего полета» - позволяет увидеть характерные черты этого пути, а также исторические основания для взлета системы и ее последующего падения. В обоих случаях взлет и падение имели мировой резонанс, оба события были в равной степени неожиданны и непредсказуемы. Стоит подчеркнуть, что при всей сложности и богатстве исторического процесса (несмотря на то, что многие его проявления вызывают ужас) очень важно составить представление о специфике измерения и оценки этой эпохи, в том числе для того, чтобы иметь возможность осмыслить Россию после Горбачева.

Философ В.М. Межуев, сотрудник Института философии Российской академии наук, занимающийся исследованием политических течений, очень точно высказался по поводу вышеозначенных проблем во время конференции в Москве в 1999 г.: «Спросите себя сами, что из прошлого вам дорого, что должно быть продолжено, оставлено, что поможет вам встретить будущее... Если в прошлом не содержится ничего позитивного, тогда нет и будущего, и остается только «забыться и заснуть». Будущее без прошлого не является исторической судьбой России. Те, кто хотят стереть историю XX века, века больших катастроф, должны также попрощаться и с великой Россией» [Межуев В.М. Отношение к прошлому - ключ к будущему // Куда идет Россия? Кризис институциональных систем: век, десятилетие,год. М.,1999.С.47]

К этому суждению мы еще вернемся. Сейчас следует подчеркнуть существенную деталь: любая попытка объективной оценки истории и ее описания - дело тяжелое, поэтому крайне желательно, чтобы она (оценка) производилась беспристрастно и без эмоций. Когда автор заявляет, что готов предложить вниманию читателя то или иное исследование, ему необходимо сделать оговорку: даже самые искренние благие намерения не гарантируют успеха. На этом пути всех нас подстерегают ловушки: выбор определенных источников информации, уровень профессионализма, личные склонности и дарования автора, а также бесконечно сложная вязь исторических реалий, многочисленных, подвижных, неоднозначных, сопротивляющихся выстраиванию в понятную схему.

Но другого пути нет. Если историки не станут совершать новые и новые попытки, то они никогда не напишут правдивой истории. В этом случае человечество обречено внимать одним и тем же сказкам, смотреть повтор одной и той же хроникальной ленты, раз за разом прокручиваемой на бесконечно длящемся круглосуточном киносеансе.

Часть первая. РЕЖИМ И ЕГО ДУША

ВВЕДЕНИЕ

В относительно короткой истории советской системы 1930-е годы занимают особое место.

Во-первых, потому что в это время страна жила в драматическом напряжении, не оправившись от последствий Первой мировой (1914-1918) и Гражданской (1918-1921) войн.

Во-вторых, недолговечный период новой экономической политики (НЭП), сменивший период так называемого военного коммунизма, восстановил только минимальный уровень физической (биологической) и политической стабильности.Этого уровня было явно недостаточно для того, чтобы сбалансировать жизнь внутри страны и ответить на вызовы внешне экономической политики, обозначившиеся на горизонте.Стремительный запуск пятилетних планов (пятилеток), созданных на основе директив XV съезда ВКП(б), положил начало цепи неожиданных важных событий.

В первую очередь таким событием стал сталинский «большой скачок», казавшийся особенно поразительным на фоне глубочайшего экономического кризиса, охватившего США и Европу, но будто бы остановленного у границы СССР.

Следствием этой «новой» политики явился ряд внутренних перемен, по-видимому неожиданных даже для ее разработчиков. Беспрецедентный трудовой порыв народа, решительность элиты и безжалостность вождя, без колебаний запустившего машину государственного принуждения, произвели кардинальные перемены во всех сферах экономики и оказали мощное влияние на характер режима. По мнению некоторых непосредственных участников и наблюдателей со стороны, любые изменения в советских экономике и быту открывали путь для формирования новой, sui generis, государственной системы, которая (даже на ранней стадии) казалась своеобразным гарантом осуществления высших норм социальной справедливости. Но было и другое мнение. После официального подведения итогов первого пятилетнего плана «новая форма» государственной системы была объявлена модификацией государственного рабства. Напрашивается вопрос: как одна и та же система могла одновременно инициировать взаимоисключающие точки зрения?

Дело в том, что в основе столь разных суждений лежали факты бесспорных быстрых изменений, которые никто не мог отрицать. Гипотетический партийный функционер или государственный чиновник, в силу обстоятельств проведший за границей годы первой пятилетки, был бы крайне поражен переменами, произошедшими в стране за это короткое время. Вероятно, его удивление было бы много больше удивления «белого русского», вернувшегося на родину в 1920-х гг. и сравнивающего Россию нэповскую с царской Россией. Нововведения, скорее всего, вызвали бы раздражение у эмигранта, однако он бы узнал «матушку Русь». Советский чиновник, на против, не обнаружил бы следов институтов 1920-х годов. Пресса, нэпманы, магазины, система снабжения, политические дискуссии, богатство культурной жизни - все отошло в прошлое. Рабочее место, темп жизни, лозунги и (при ближайшем рассмотрении) даже сама партия - существенно изменились.

Особенно стремительными оказались перемены в политической жизни, а также в поведении властей предержащих. Стены домов, городские и деревенские площади были наводнены ликами Иосифа Сталина и лозунгами, прославляющими его имя. Вначале Сталина изображали рядом с Владимиром Лениным, затем он все чаще стал появляться в гордом одиночестве, откровенно доминируя над вождем мирового пролетариата. Возможно, в то время смысл новой иконографии не был до конца ясен тем, кто ее создавал и насаждал.

Однако складывающаяся государственная система с самого начала именовалась сталинизмом и открыто и безапелляционно управлялась одним-единственным человеком. Впрочем, специфические особенности единовластия не следует приписывать исключительно «вождю». Они во многом соответствовали его методу управления, и свидетельство этому - значительные изменения, произошедшие в характере режима сразу после смерти Сталина. Но верно и то, что многие из наиболее важных особенностей остались прежними. Поэтому одна из ключевых проблем понимания истории советского режима состоит в выяснении - что поменялось и что сохранилось таким, как было. Исследователь оказывается перед вечным вопросом философии истории: как много можно «списать» на счет личности того или иного вождя? Является ли он независимым деятелем, автономным фактором истории? Если да, нам нужна только его биография. Если же он - порождение исторических обстоятельств, традиций страны, их возможностей и ограничений, необходима работа историка.

Вне зависимости от того, имеют ли 1930-е гг. дело с личностными или объективными факторами, для историков их исследование является нелегкой задачей. Мы уже говорили, что для одних людей время оказалось благоприятным, и это мешало им беспристрастно рисовать свое историческое полотно. Для других эти годы стали Голгофой. Множество автобиографий свидетельствует о колебаниях между этими крайностями. Слишком многие отказывались и отказываются верить, что Сталин, являясь преступным организатором режима террора, мог действовать во имя каких-либо интересов своей страны. Большинство русских и иностранных исследователей соглашаются лишь в одном: победа СССР во Второй мировой войне стала величайшим событием, спасшим страну и имевшим громадное международное значение. В условиях самодержавия или подобного ему режима такое достижение было бы невозможным. С другой стороны, свой вклад в навязчивую, но успешную пропаганду образа «великого Сталина» внесло элементарное неведение - плод скрытности сталинского государства.

Академический подход не может игнорировать обе эти «крайности». Но его цель не в том, чтобы колебаться между предопределенными воззрениями вроде «не было альтернативы», «Сталин был неизбежен» или противоположными точками зрения, подчеркивавшими насильственные, узурпаторские стороны сталинизма и искусственность его феномена. Задача состоит в том, чтобы сосредоточить усилия на осмыслении кардинального преобразования государственной системы, проанализировать взаимоотношение факторов, способствовавших появлению режима, порвавшего с прежними правилами политической игры эпохи НЭПа. Сталинизм стал теневой стороной партийной системы, теряющей контроль над собственной политической сущностью. При этом многие жизненно важные государственные функции оставались весьма эффективными. Именно сталинизм стимулировал исследование того, каким образом они сохраняли свою эффективность. Могущество Сталина никогда не было застраховано от воздействия внешних и внутренних факторов - экономического подъема или медленного упадка страны, от окружения вождя и его физического состояния.

Период с конца 1920-х и до конца 1930-х гг. был кратким, но сосредоточил в себе проблемы прошлого и будущего советской системы. Изучение времени апогея сталинизма необходимо. Но это не значит подчиняться распространенному клише, будто бы сталинизм - это все, что следует знать о советской эпохе. Сталинская система отличается и от НЭПа, и от постсталинского периода, хотя между этими этапами много общего. Их постижение поможет прояснить ключевые проблемы истории современной России. Возможно, это утверждение покажется кому-то невероятным. Но так бывает всегда. В то время,как один режим теряет свою эффективность, в его недрах вызревают новые деятели и новые факторы, которые делают возможными все последующие главы истории.

Глава 1.СТАЛИН ЗНАЛ, ЧЕГО ХОТЕЛ И УМЕЛ ЭТОГО ДОБИВАТЬСЯ

Внутри направления, именуемого «большевизмом», на самом деле сосуществовали две разные политические и культурные вселенные. После победы над «белыми» разные мировоззрения предстали во всей своей очевидности. Одно имело в перспективе создание государства, защищающего интересы большинства населения; другое ставило во главу угла интересы самого государства

Сталин умер более 50 лет назад. За это время появилось много замечательных книг о периоде его правления, стали доступными новые источники информации. Однако несмотря на изобилие документального и исследовательского материала, постигнуть и вынести однозначную оценку этому периоду довольно трудно. Суждения и свидетельства из первых рук предлагают разные, порой противоположные портреты и мгновенные снимки. Некоторые из них рисуют делового, хорошо информированного, мягкого и даже благожелательного вождя. Иными словами - рационально мыслящего государственного деятеля. Другие показывают холодного манипулятора и тактика. Третьи изображают личность, лишенную самоконтроля, не верящую никому и ни во что, раздражительного мстительного монстра, готового пустить в ход кулаки. Или еще хуже: капризного сумасшедшего, уверовавшего, что устроенная им резня - величайшее политическое достижение.

Бездарный актер на огромной сцене или искусный организатор? Гений, чья одаренность оказалась органически совместимой с непостижимым для нормального человека злодейством, или вульгарная извращенная посредственность? Калейдоскоп мнений являет поистине сложную картину.К тому же свидетели часто меняют свои оценки, возможно потому, что наблюдают одного и того же человека в самых разных ситуациях. Для многих Сталин остается лишь патетической фигурой, не заслуживающей шума, который не прекращается вокруг его имени.

Такие диаметрально противоположные свидетельства (некоторые из которых действительно отражают натуру Иосифа Сталина) озадачивают. Но принимая во внимание, что мы имеем дело с человеком, тщательно следившим за каждым своим шагом, можно сделать вывод, что портреты тирана, столь различные на первый взгляд, на самом деле идентичны. В любой из предложенных трактовок следует установить очевидное: сталинский феномен имел временные границы, обусловленные не просто банальным фактом его рождения и смерти, но и тем, что системное умопомрачение, которое претерпел СССР под его игом, тоже имело свои пределы.

Личность Сталина нельзя рассматривать вне исторического потока, из которого он вышел и которому был всем обязан. Его мучительный, кровавый, драматичный и глубоко индивидуальный путь был компонентой исторического «материнского дома». Другими словами, предводитель огромной страны был обезличенным продуктом своего времени. Некоторые из этих аспектов будут освещены в данной части книги, другие - в ее третьей, заключительной части.

Начнем с того, что обычно считается неоспоримым: Сталин был членом большевистской партии, ленинистом, подобно любому другому из числа партийных вождей.

Так ли это, или только кажется очевидным?

Безусловно, Сталин принадлежал к правящему кругу. С 1912 г. он был членом Центрального комитета большевистской партии, а позднее, с 1919-го - членом Политбюро. Во время Гражданской войны Иосиф Сталин неоднократно выполнял специальные поручения Владимира Ленина. Однако уровень его интеллекта и его политическая позиция заметно отличались от уровня главных фигур большевистского движения, политических аналитиков, подолгу живших на Западе и хорошо ориентировавшихся в вопросах западной политики. Более «европейские», образованные, «книжные», они бы ли погружены в теоретические проблемы и интеллектуально значительно превосходили Сталина, не получившего удовлетворительного образования и почти не знакомого с миром за пределами России.

Сталин умел дискутировать и даже побеждать в спорах, но оратором не был. Его крайне чувствительное эго могло умиротворить только ощущение собственного величия, при условии, что окружающие беспрекословно таковое признают. По этой причине он был скрытен, осторожен, сосредоточен и схематичен. Обретение личной власти казалось ему вернейшим способом добиться положенного ему признания.Несмотря на высокое положение, он долгое время оставался в тени самых выдающихся большевистских лидеров Владимира Ленина и Льва Троцкого, а также плеяды других вождей, которые не знали (и не догадывались), что скоро станут всецело ему подвластными.

Сталин должен был компенсировать относительную приниженность, мобилизуя манию величия. Приписывать себе большую роль, чем играл на самом деле. Он собирал вокруг себя неизменно расширявшуюся группу безличных прислужников и доносчиков, подобных Климу Ворошилову и Семену Буденному; более способному, но «неотесанному» Серго Орджоникидзе; умелому, но очень молодому Анастасу Микояну, а несколько позднее - Вячеславу Молотову, который стал, возможно непреднамеренно, главной опорой будущего диктатора и жрецом его культа.

Такие черты сугубо авторитарной личности проявились и получили право на существование еще во времена Гражданской войны. Именно опыт военных лет во многом определил сталинское видение нового государства, возникшего после февральской революции 1917 года на развалинах старой России, и способа управлять им. Эти идеи были неотъемлемым «ингредиентом» психопатологической страсти самовозвеличивания. Но разница между Сталиным и другими членами «старой большевистской гвардии», включая Ленина, оказалась разительной.

Внутренний мир Сталина был сформирован традициями родного Кавказа и дополнен опытом жизни социального «дна» народной России. А вот влияние на него Социалистического, а затем и Коммунистического Интернационалов можно считать минимальным, если вообще их следует принимать в расчет. Неудивительно, что, вернувшись с Гражданской войны, Сталин и его товарищи придерживались совершенно иной точки зрения на происходящее в России, нежели Владимир Ленин, Лев Троцкий, Лев Каменев и т. д. Принципиальная разница во взглядах касалась концепции социализма и природы нового государственного строя, которому предстояло управлять страной.

Таким образом, внутри направления, именуемого «большевизмом», на самом деле сосуществовали две разные политические и культурные вселенные. После победы над «белыми» разные мировоззрения предстали во всей своей очевидности. Одно имело в перспективе создание государства, защищающего интересы большинства населения; другое ставило во главу угла интересы самого государства - и этот подход разделяло большинство русского народа и, конечно, ветераны Гражданской войны.

На этой стадии диктатура была только одним из наиболее предпочтительных вариантов, казавшихся возможными во время Гражданской войны. Но до его реализации было еще далеко. Диктатура приходит в разных одеждах,маскируясь под другие политические режимы, в том числе и под демократию, которые часто колеблются между авторитарным,-либеральным и социал-демократическим вариантами.

Обе антагонистические модели проявили себя, когда война закончилась и наступило время строительства государства. Обустройство России, определение типа власти, которая будет в состоянии решать поставленные задачи развития и социального преобразования страны, национальные вопросы, вопросы кооперации, крестьянства, партийной структуры - по поводу каждого из этих аспектов существовали разные мнения. В недрах некогда монолитной партии проявились  два противоборствующих политических лагеря. Было ясно, что тот, кто победит в этой борьбе, будет вынужден сохранить (хотя бы на некоторое время) старое название партии и ее прежние лозунги. Мы знаем, что так и произошло - и произошло быстро.

Сталин маскировал свои цели, поэтому переиграл остальных партийцев. Когда они осознали, что попали в ловушку, приготовленную ими для своих противников, было поздно. Ленин тоже оказался среди одураченных. Он понял, что произошло, когда оказался бессильным что-либо изменить. Тем более в начале 20-х годов он был серьезно болен и фактически исключен из активной политической жизни страны, что тоже способствовало возвышению Сталина.

Однако, как отмечалось ранее, проблема сталинизма глубже, чем «разгадка» личности Сталина, поскольку он всего лишь воплощал определенное видение политической линии партии на грядущие годы. В течение некоторого времени она обходилась без четких формулировок и не проявлялась в открытых действиях. Две программы были обнародованы лишь в период «последней битвы Ленина» ~ это событие находит подтверждение в так называемом завещании Ленина.

Позиция Сталина, занявшего в апреле 1922 г. должность Генерального секретаря партии, обозначилась благодаря его плану конституционного образования СССР. Документы, касающиеся этого события, содержат материалы, свидетельствующие, что столкновения между Лениным и Сталиным имели место не только по вопросам национальной политики. Причина их разногласий была глубже и существеннее. Они касались комплекса строительства системы в целом: идеологии, взаимодействия партии и государства, экономической политики и, особенно, стратегических основ политики в отношении крестьянства [1].

Архивные материалы, ставшие доступными после перестройки, позволили не только представить глубину разногласий по этим проблемам, но и выявили откровенную враждебность Сталина к Ленину, а также постоянно растущее раздражение Ленина в отношении Сталина. О глубоком личном и идеологическом неприятии, существовавшем между ними, но до времени остававшемся тайным для всех, кроме немногих близких свидетелей, можно судить или, по меньшей мере, догадываться по ранее неизвестному письму Сталина к Ленину, написанному в 1921 году [2].

Это письмо не имеет точной даты и касается устройства партийного аппарата. Оно дает редкую возможность понять, как Надежда Крупская, жена Владимира Ильича, и Политбюро оценивали политику Сталина. Все началось с жалобы Крупской, по воле необходимости оказавшейся в роли главного информатора больного мужа, на то, что Сталин создал в ЦК большой отдел агитации и пропаганды (агитпроп), фактически представлявший собой самостоятельное министерство - «целый комиссариат». Цели и задачи агитпропа полностью совпадали с целями и задачами отдела политического просвещения (в Комиссариате просвещения), возглавляемого Крупской, и этим как бы производили «подкоп» под ее работу. Внимательно прочитав письмо жены, Ленин направил его Сталину со своими комментариями, посоветовав не связывать себя с агитпропом.

Ответ Сталина был ответом кинто - грузинского уличного плута (одно из прозвищ, полученных им в юности). Сталин повел себя как мелкий лукавый интриган, умело использовавший болезнь адресанта, и нагло отрицал даже тот факт, что ряд названных Крупской лиц был приглашен им для работы в агитпропе ЦК. Сталин утверждал, что был «вынужден» создать этот отдел, но в то же время отказывался его распустить. Он пытался убедить Ленина, что, поступая так, делает это в его интересах. В противном случае Троцкий может прийти «к выводу», что агитпроп распускают «только из-за Крупской». Сталин не уступил, прибегнув к ряду дешевых уловок.

Понятно, что вопрос вовсе не сводился к тому, что мог бы по этому поводу сказать Троцкий. Сталин намекал Ленину: ему известно, что вопрос инициирован Крупской. Одновременно он напоминал о фигуре «зловещего Троцкого», именно в это время конфликтовавшего с Лениным по поводу ряда вопросов, и ослабевший после болезни Ленин не был уверен, что сможет обеспечить себе большинство в Политбюро без помощи Сталина.

1921 год был свидетелем многих подобных схваток, и ныне это впервые становится известным полно и широко. Сталин разыгрывал карту Троцкого для того, чтобы сдерживать Ленина в период, ознаменовавшийся довольно умозрительной дискуссией о роли профсоюзов между меньшинством Троцкого и большинством Ленина в Политбюро. Троцкий предлагал перейти к системе, напоминающей НЭП, но единственную возможность преодолеть экономическую разруху видел только во временном введении военных методов и мобилизации рабочей силы. Именно по этому вопросу он получил отпор. Владимир Ильич, со своей стороны, все еще не решался провозгласить новую экономическую политику и хотел придать профсоюзам, связанным с рабочим классом,большую независимость.

Обе фракции (ленинская и троцкистская) маневрировали, стремясь заручиться голосами делегатов открывающегося XI съезда партии. Как свидетельствует Микоян в своей автобиографии «Так было», Ленин лишь изредка принимал участие в заседаниях, на которых вырабатывалась тактика противодействия Троцкому, осуществление же операции, спланированной Григорием Зиновьевым, полностью при надлежало Сталину, считавшему, что натравливать Ленина на Троцкого - наилучший способ манипулировать обоими.

Именно эту цель он преследовал и в случае с письмом Крупской. Возможно, что подобные махинации (Сталин завидовал Ленину) и ранее имели место с его стороны, но остались незамеченными, поскольку главной угрозой на тот момент были военные проблемы. Кроме того, центральной мишенью сталинских интриг периода Гражданской войны был Троцкий. Вообще нехватка уважения, а позднее ненависть Сталина к Ленину (это моя собственная точка зрения. - М. Л.) подспудно вскормлены жгучей ненавистью к Троцкому, оказавшемуся препятствием на пути к признанию за Сталиным качеств выдающегося военного и государственного деятеля.

Являясь объектом многочисленных уничижительных (зачастую просто непечатных) эпитетов, которыми забрасывали Троцкого Сталин и его сторонники, Троцкий оставался признаваемым создателем Красной армии, народным комиссаром по военным делам и вождем Октябрьской революции и не имел ничего общего с карикатурой, которую рисовали его враги. Имя Льва Троцкого ассоциировалось прежде всего с именем Ленина, который против этого никогда открыто не возражал, что еще сильней выводило Сталина из равновесия. Постоянные интриги и давление на Ленина с целью сместить Троцкого не только с военного, но и с любого иного поста (об этом хорошо известно любому биографу Ленина и Сталина) делают, как мне кажется, подобную интерпретацию сталинской позиции вполне правдоподобной.

Если не принимать во внимание минуты колебаний, такая «осада» Ленина не имела успеха. Ленин всецело полагался на Троцкого и его престиж. Он работал с ним рука об руку - и не только в военной сфере. Кроме того, он поддерживал ежедневный доверительный контакт с Эфроимом Склянским, правой рукой Троцкого по Реввоенсовету и комиссариату обороны, игравшим, без сомнения, роль преданного связного между двумя лидерами. Документы периода Гражданской войны раскрывают принципиальную значимость этой ежедневной работы, однако о самом Эфроиме Склянском известно довольно мало, кроме того, что смерть настигла его во время прогулки на лодке в Америке в 1925 году.

Тесный контакт Ленина с Троцким и его окружением все сильнее разжигали враждебное чувство Сталина к вождю.Но открыто эта вражда проявилась только тогда, когда Ленин был уже при смерти, а Сталин практически полностью овладел командными высотами. Открытая атака на больного Ленина не отвечала расчетливому, осторожному характеру Сталина, но во время болезни (Сталина информировали о подробностях ее протекания) положение изменилось. Центральный комитет возложил на Сталина как на генерального секретаря партии ответственность за лечение Ленина, что и позволило Сталину неотрывно шпионить за больным человеком.

Не исключено, что секретарь Ленина Лидия Фотиева сообщала Сталину обо всем, что Ленин ей диктовал, хотя он и требовал конфиденциальности. Можно представить состояние Сталина, когда он понял: Ленин намерен лишить его занимаемого положения и, возможно, поставить крест на его дальнейшей политической карьере. Если же не Фотиева бы ла первой, кто поставлял Сталину информацию о планах «патрона», Сталин имел возможность узнать о них из письма Ленина XII съезду партии. В этом документе Ленин открыто потребовал снятия Сталина с его поста и объяснил причины своего требования. О письме Ленина стало известно и в Политбюро. Но Ленин был сильно болен, практически недееспособен, поговорить с ним и получить консультацию оказалось невозможным. Долгие годы этот документ тщательно скрывали от широкой публики, и только по указанию Никиты Хрущева через 35 лет с момента написания письмо было опубликовано и вошло в полное собрание сочинений Ленина.

Так же тщательно скрывались дебаты по поводу национального вопроса, разгоревшиеся в кабинетах и коридорах власти при появлении на свет СССР. И не только потому, что эта информация вскрывала глубину разногласий относительно нового государства и предполагаемой структуры его построения, но и потому, что она вызвала со стороны Ленина чрезвычайно бурную реакцию. Больной, фактически обреченный Ленин с удивительной ясностью сформулировал свои идеи, сумев беспощадно раскритиковать сталинскую позицию и показать опасность его подходов и решений. Создавая концепцию будущего советского государства, Сталин исходил главным образом из своего послереволюционного опыта, когда он возглавлял Комиссариат по делам национальностей. Этот пост ему доверили благодаря тому, что первая из книг Сталина, опубликованная задолго до событий 1917 г., написанная по просьбе Ленина и при редакторской помощи Бухарина, была посвящена национальному вопросу. Именно этот теоретический труд, пусть поверхностный и не глубокий, и последующее погружение в практику бесконечно сложных национальных конфликтов и проблем, возможно, убедили Сталина, что разнохарактерные, неуправляемые и воинственно настроенные «национальные интересы» способны в любой момент расстроить деятельность центрального правительства.

Последнее выступление Ленина по национальному вопросу стало манифестом, содержащим сильный и четкий анализ развития, предстоявшего стране после Гражданской войны. По мнению Ленина, Сталин хотел предложить нерусским национальностям окраинных народов бывшей империи «автономию», при этом подразумевая, что они останутся состав ной частью России, но откажутся от уже существующих договорных отношений равноправия с РСФСР или Российской Федерацией. Дискуссия по этому поводу, а также по другим предложениям о формах будущего государства была крайне жесткой. Ее эпицентром стал конфликт Ленина и Сталина по национальному вопросу, последствия которого отразились на будущем советской политической системы. И об этом следует рассказать подробнее.

Глава 2. АВТОНОМИЗАЦИЯ ПРОТИВ ФЕДЕРАЛИЗАЦИИ (1922-1923 ГГ.)

Хотя в обеих программах речь шла о диктатуре, в вопросах практики они расходились. Многочисленные союзные министерства, предложенные Сталиным, были яблоком раздора и источником обид. Республики не сомневались, что они будут поглощены Россией. И это действительно было целью Сталина.

Русские редакторы документального сборника [3], являющегося для нас основным источником информации по данному вопросу, в предисловии отмечают, что идеи Владимира Ленина о месте и роли национальностей в государстве претерпели существенное видоизменение - от твердой убежденности в достоинствах централизма к «признанию неизбежности федерализма».

Сначала Ленин верил, что задачи пролетарской борьбы лучше решать в рамках унитарного государства, и выступал категорически против даже культурно-национальной автономии. Но после того как в ходе Гражданской войны национальные окраины и анклавы внутри чисто русских губерний и регионов стали театром боевых действий, он впервые согласился с тем, что создание национальных автономий и самостоятельных национальных государств более предпочтительно. Правда, принимая подобное решение, Ленин и его соратники всячески стремились подчеркнуть условность и временный характер образований такого рода. Это видно уже из названий республик: Татаро-Башкирская республика в Поволжье и на Урале; Литовско-Белорусская - на западе; Горская - на Северном Кавказе.

К концу Гражданской войны у границ бывшей Российской империи сформировались самостоятельные независимые национальные советские республики - Украинская и Белорусская. После советизации Закавказья появились Азербайджанская, Армянская и Грузинская республики. Все они находились в договорных отношениях с Российской Федерацией, имели единое военное командование и единое представительство на международных дипломатических конференциях. Несмотря на аморфность и зыбкость подобной конструкции, она служила сплочению народов страны и усиливала нарастающие центростремительные тенденции.

От резкого неприятия национально-культурной автономии Ленин постепенно склонялся к формальному признанию права наций на самоопределение в рамках бывшей Российской империи. При этом провозглашение независимости Финляндии и образование на этнической основе самостоятельных государств в Прибалтике, Закавказье и Средней Азии были все-таки скорее вынужденными актами, чем результатом последовательной целенаправленной политики. Но чем больше проходило времени, тем очевиднее становилось, что мнение Ленина эволюционировало в сторону признания национально-территориальных аспектов автономии при сохранении руководящей роли единой и наднациональной большевистской партии. Мысли Льва Троцкого, Христиана Раковского, Буду Мдивани, Николая Скрыпника, Филиппа Махарадзе, Мирсаида Султан-Галиева и других близких к Ленину людей развивались в том же направлении. Будучи практиками, работая в национальных регионах или разрабатывая единые основы внешнеполитической, экономической, военной и культурной политики, они, как правило независимо друг от друга, приходили к одному выводу - классовая политика в национальных вопросах является ограниченной, если она не учитывает национальные особенности того или иного народа. Все эти люди позже стали жертвами режима. За исключением Ленина, никто из них не умер естественной смертью. Они оказались в числе тех, кто решительно и безапелляционного воспротивился жесткому унитаризму, сторонником которого являлся Сталин. Его доклад о проблемах федерализма, сделанный на Всероссийском съезде Советов в январе 1918 г., явился страстной защитой вышеозначенной национальной доктрины.

В письме Ленину Сталин писал: «Наша советская форма федерализма устраивает нации Царской России как их путь к интернационализму... Эти национальности никогда не были государствами в прошлом или же давным-давно перестали быть ими. Вот почему советская (централизованная) форма федерации принята ими без особых колебаний». Письмо датировано 12 июня 1920 г. Оно не только не вошло в сталинское собрание сочинений, но и до начала 1980-х гг. никогда не публиковалось.

В период с 1918 по 1920 г. при каждом удобном случае Сталин подчеркивал предпочтительный централизованный характер Советской Федерации, что являлось демонстрацией прямого наследования политике царской России, «единой и неделимой». Сталин постоянно твердил, что «автономия не означает независимости» и не предполагает обязательного «отделения». По его мнению, центральная власть никогда и ни при каких обстоятельствах не должна упускать из рук рычаги власти.

По мнению редакторов и авторов вводной статьи упоминавшегося ранее сборника, гарантированная Сталиным автономия была административным инструментом навязывания социалистического унитаризма. Свою политику нарком (министр) по делам национальностей выводил из мессианской роли России, аргументируя ее великорусской идеей «сверхгосударства» - державы (термин, которым мы будем пользоваться в дальнейшем), являющейся типичной концепцией экспансии, согласно которой присоединение других наций всегда служит делу прогресса. При этом следует отметить, что русские исследователи, включая авторов и редакторов часто цитируемого мной сборника, возможно, не поняли, что и другие империалистические страны страдали и страдают от мессианства подобного рода. В постреволюционной России новым аспектом этой концепции являлось лишь то, что Сталин, оспаривая ленинские выводы и взгляды, делал упор на сверхрусскость своей империалистической политики. Мнение Ленина он именовал не иначе как националистическим уклоном, безусловно вредным для интересов советского государства.

10 августа 1922 г. Политбюро приняло решение создать комиссию для рассмотрения взаимоотношений Российской Федерации с другими республиками, имевшими статус независимых государств или, как их тогда называли, «договорных республик». Сталин, считавшийся главным экспертом по национальным проблемам еще с дореволюционных времен и ставший незадолго до этого заседания Политбюро генеральным секретарем ЦК РКП (б), заявил о готовности представить свой план уже на следующий день. Как было отмечено раньше, пятью независимыми советскими государствами, связанными с РФ договорами, являлись Украина, Белоруссия и три закавказские республики - Грузия, Армения и Азербайджан. Сталин предложил им план автономизации, согласно которому им предстояло стать частью Российской Федерации. Статус прочих независимых республик - Бухары, Хорезма, Дальневосточной республики - на тот момент оставался неопределенным. С ними предполагалось заключить договоры относительно условий внешней торговли, таможенных правил, ведения иностранных дел, обороны и прочего.

В этом случае все институты государств, оказывающихся в рамках нового союза, поглощались правительственными институтами Российской Федерации - ЦИКом, Советом Народных Комиссаров, Советом Труда и Обороны. Национальные комиссариаты иностранных дел, внешней торговли, обороны, путей сообщения, финансов и связи тоже должны были стать частью соответствующих комиссариатов России. Комиссариаты юстиции, образования, внутренних дел, сельского хозяйства и государственного контроля оставались под юрисдикцией республик. При таком решении вопроса никого не удивляло, что местная «политическая полиция» сливалась с ГПУ России. Знакомя Политбюро со своими соображениями, Сталин отмечал, что на данный момент они не предназначены для публикации. Предполагалось, что их сначала обсудят республиканские партийные центральные комитеты, а затем формально узаконят советы республик на специальных сессиях исполнительных комитетов или на съездах Советов.

Как всегда прямолинейно, Сталин заявил, что согласно предлагаемому им проекту принцип так называемой независимости республик должен быть устранен, поскольку, по его мнению, является не более чем «пустыми словами» - ведь все республики становятся частью единой административной системы централизованного российского государства. Такая политика вызвала бурю протеста на местах. 15 сентября 1922 г. Центральный комитет Грузии отверг сталинский план автономизации, назвав его «преждевременным».Против решения грузинского ЦК голосовали только Серго Орджоникидзе, Сергей Киров, Миха Кахиани и Леван Гогоберидзе. Все они были людьми Сталина из так называемого Закавказского краевого партийного комитета (Заккрайкома) - органа, созданного Москвой для партийно-государственного контроля над тремя закавказскими республиками и ставшего источником бесконечных конфликтов с национальным партийным руководством Грузии. 1 сентября 1922 г. глава грузинских коммунистов Филипп Махарадзе пожаловался Ленину: «Мы живем в обстановке неразберихи и хаоса». Он заметил, что во имя соблюдения пресловутой «партийной дисциплины» Закавказский комитет навязывает свои решения силой, и это подрывает независимость Грузии. «Грузия, - как счел нужным заметить Махарадзе, - не Азербайджан и не Туркестан».

В свою очередь Сталин столь же энергично жаловался на «полнейший хаос» в отношениях центра и периферий с их бесконечными конфликтами и недовольствами. Это видно из письма, адресованного Ленину 22 сентября 1922 г. Сваливая ответственность за происходящее на своих противников, Сталин яростно ополчился на тех «коммунистов», «которые приняли всерьез нашу игру в республики». В результате, подчеркивал он, «единая федеральная государственная экономика становится фикцией». Альтернативу происходящему Иосиф Виссарионович видел в следующем.

Первый вариант - признание полной независимости договорных республик. В этом случае центр окончательно лишался возможности вмешиваться в их жизнь, предоставляя им управлять железными дорогами, торговать, вести дела с зарубежными государствами. При этом решение любых общих проблем требовало постоянных контактов и взаимодействия между юридически равными республиками, а решения верховных органов Российской Федерации считались необязательными для других.

Второй вариант - договорные республики создадут абсолютно новое межгосударственное объединение, образовав единый экономический союз, при котором другие республики подчинятся высшим инстанциям Российской Федерации. Другими словами, мнимая независимость будет заменена подлинной внутренней автономией республик, но это коснется только области национального языка, культуры, юстиции, внутренних дел и сельского хозяйства.

«Если мы теперь же не постараемся приспособить форму взаимоотношений между центром и окраинами к фактическим взаимоотношениям, в силу которых окраины во всем основном безусловно должны подчиняться центру, то есть если мы теперь же не заменим формальную (фиктивную) независимость формальной же (и вместе с тем реальной) автономией, то через год будет несравненно труднее отстоять фактическое единство советских республик», - констатировал Сталин.

В этих строках он представил основные черты проекта автономизации. Однако Сталин не предугадал реакцию Ленина. А Ленин оказался не просто недовольным меморандумом Сталина - а не на шутку встревоженным. В записке Каменеву, датированной 26 сентября 1922 г., Владимир Ильич просил рассмотреть предложения об интеграции республик в Российскую Федерацию. К тому моменту он уже обсудил эту проблему с Григорием Сокольниковым, предполагал встретиться со Сталиным, а на следующий день увидеться с грузинским лидером Буду Мдивани, обвиняемым сторонниками Сталина в уклонизме. «Сталин стремится разрушить слишком многое», - добавлял Ленин, считая, что план Сталина требует серьезных коррективов.

Некоторые из своих предложений Ленин тут же отослал Сталину, который согласился с первой и, пожалуй, наиболее важной из поправок, заменив свою формулировку («присоединение к Российской Федерации») ленинской - «официальное объединение с Российской Федерацией в Союз Социалистических Республик Европы и Азии». Мы не должны уничтожать независимость республик, мы должны строить объединение более высокого уровня, представляющее собой федерацию независимых республик, пользующихся равными правами, объяснил Ленин.

Эта записка была всего лишь первым наброском: имелся ряд поправок, которые Ленин после разговора с Мдивани и другими политиками собирался внести в проект (поправки были предварительными; ознакомить с ними всех членов По литбюро предполагалось после того, как документ будет окончательно разработан). Реакцию Сталина на предложения Ленина нельзя было назвать восторженной. В записке, направленной им 27 сентября 1922 г. членам Политбюро, он отметил, что согласен с ленинскими поправками первого параграфа. (Мы считаем, что у него просто не было выбора.) Однако остальные предложения Сталин отверг, снабдив их язвительными замечаниями вроде «абсурдно», «беспочвенно», и в свою очередь обвинил Ленина в ненужной спешке («Его поспешность поощряет уклонистов») и попытался красочно изобразить ошибочность ленинского «национального либерализма». Аргументы Сталина нельзя назвать безупречно логичны ми. Вынужденный снять свой проект автономизации, Сталин был откровенно зол. Неспособный сдерживать себя, он поторопился перехватить инициативу, заострив внимание на «уклонизме» («национальном либерализме»), что, по его мнению, могло бы сплотить его сторонников против Ленина. Сталин не мог легко смириться с поражением. Однако до него было недалеко.

На заседании Политбюро 28 сентября 1922 г. Каменев и Сталин обменялись записками. Каменев сообщил, что Ленин «решил начать войну по вопросу независимости» и поручил ему «поехать в Тбилиси для встречи с вождями, оскорбленными сторонниками Сталина». Сталин ответил: «Нужна, по-моему, твердость против Ильича (Ленина. - М. Л.). Если пара грузинских меньшевиков воздействует на грузинских коммунистов, а последние на Ильича, то спрашивается - причем тут «независимость»?». «Я думаю, что если В.И. (Ленин. - М. Л.) настаивает, хуже будет сопротивляться (подчеркнуто Каменевым. - М. Л.)», - предупреждал Каменев. Из этой переписки трудно однозначно определить, какой позиции на самом деле придерживался Каменев. Можно ли считать его двуличным, поскольку он одновременно соглашался с Лениным и информировал Сталина? Или он полагал, что Ленин вскоре сойдет со сцены?

На последнюю записку Каменева Сталин ответил следующим образом: «Не знаю. Пусть делает по своему усмотрению». Маневрировать, изображая свое отступление в наиболее благоприятном свете, - это была практика, в которой Сталин особенно преуспел. Он информировал всех членов Политбюро, что готовит «несколько измененную, более точную формулировку решения Комиссии» и вскоре представил ее Политбюро. Исправленный текст фактически принадлежал Ленину. Согласно этой формулировке все республики (включая Россию) объединяются в Союз Советских Социалистических Республик, но сохраняют право выхода из него. Высшим органом государства считается «Исполнительный Комитет Союза», в котором республики представлены пропорционально количеству населения. Комитет назначает Совет Народных Комиссаров Союза.

Поскольку нас в первую очередь интересует игра Сталина, мы не будем детально рассматривать процесс формирования правительственной конституции. Сталин был вынужден снять свой проект автономии, но не прекратил обходными методами добиваться собственных целей. Он умело манипулировал языком, определяющим прерогативы будущих комиссариатов, находящихся в Москве, и таким образом, какими бы ни были конституционные тонкости, в зародыше душил любое стремление к независимости. Республики тоже сознавали, что было поставлено на карту. Без надлежащих, четко определенных конституционных гарантий находящиеся в Москве министерства фактически оказывались подчиненными Российской Федерации, проще говоря, оказывались в руках русских.

Эта точка зрения была оглашена в пространном меморандуме, направленном Сталину 28 сентября 1922 г. Христианом Раковским, являвшимся главой украинского правительства. Суть меморандума сводилась к следующему: «В проекте говорится об обязанностях независимых республик, о подчинении директивам центра, но ничего не сказано о правах, которыми пользуются их ЦИК и Совнарком и находящиеся при них наркоматы и управления объединенных комиссариатов. Практика доказала, что центральные органы в некоторых не зависимых республиках живут при полном неведении, что им позволено предпринять и что запрещено, и часто рискуют быть уличены в отсутствии инициативы или в действиях, имеющих сепаратистский характер».

Раковский полагал, что центральное правительство только выиграет от соблюдения интересов республик и четкой регламентации их прав. В планах Сталина он видел не что иное, как проект автономизации, предусматривающий ликвидацию республик. Он считал, что это только повредит СССР как в плане внутренней политики, так и в международных отношениях. Ленина терзали те же сомнения, он был готов сражаться. Так называемый грузинский инцидент окончательно побудил его к действию.

Во время выступлений руководителей ЦК грузинской компартии против насильственного включения в Закавказскую Федерацию вспыльчивый сторонник Сталина - Орджоникидзе - затеял драку с одним из своих оппонентов. После этого случая руководство грузинской компартии в полном составе подало в отставку, подвергнув резкой критике новый проект образования СССР. Скандал мог принять затяжной характер. Сначала Ленин не понял, что произошло, но, наведя справки, предложил Сталину направить Дзержинского в сопровождении двух человек нерусской национальности для изучения конфликта. Однако Сталин безоговорочно принял сторону Орджоникидзе. Глубоко обеспокоенному Ленину не оставалось ничего, как прийти к выводу, что Сталин и его соратники ведут себя как «великодержавники». Не исключено, что этот термин, часто используемый Лениным, был подсказан ему грузинами, находившимися с ним в постоянном контакте. 6 октября 1922 г. Владимир Ильич направил Каменеву письмо. Оно начиналось полушутливо, а заканчивалось в серьезном тоне. «Великорусскому шовинизму объявляю бой не на жизнь, а на смерть...Надо абсолютно настоять, чтобы в союзном ЦИКе председательствовали по очереди: русский, украинец, грузин и т. д. Абсолютно!»

Ленинский программный текст по национальному вопросу, продиктованный 30-31 декабря 1922 г., содержал новое понимание государственной системы. Этот уникальный документ [4] выдержан в духе критики и самокритики. Таким образом Ленин говорил о своей вине перед рабочим классом страны. Он считал себя виновным в том, что не вмешался «достаточно энергично и достаточно резко» в пресловутый вопрос об автономизации, и объяснял, что до недавнего времени сделать это мешала болезнь. Суть сказанного состоит в следующем: да, единство аппарата управления выставляется предварительным условием объединения, но о каком именно аппарате идет речь? Об аппарате, унаследованном от самодержавия, смеси из монархических и мелкобуржуазных шовинистов, орудия угнетения, традиционного во времена царизма. По меньшей мере следует повременить, пока ситуация не изменится. В противном случае широко разрекламированный принцип права выхода из Союза станет только листом бумаги, не защищающим другие национальности от истинно русского человека , бюрократа, насильника, великорусской швали - такими словами характеризует Ленин русского националиста. И Ленин выносит вердикт: в проекте Сталина не существует никаких реальных мер для защиты этнических меньшинств ( инородцев ) от истинно русского держиморды.

Важно понимать, почему Ленин с такой страстью начал разоблачать изуверские качества русской бюрократии и русских ультранационалистов. Угнетение народов началось много веков назад - поэтому советской власти предстояло рассеять недоверие этнических меньшинств, пострадавших от несправедливости такого рода; Ленин настаивал, что они (меньшинства) особенно чувствительны к любой форме дискриминации и что Сталин с его увлечением административными методами, не говоря об озлоблении по поводу «социал-национализма», лишь сильнее разожжет это недоверие. «Озлобление вообще играет в политике обычно самую худшую роль», - подчеркивал Ленин. Так он впервые дал понять, что Сталину нельзя доверять ведущее положение во власти.

Что, по мнению Ленина, следовало сделать? Оставить и укрепить Союз, ибо он необходим. Сохранить единство дипломатического аппарата, «исключительного в составе нашего государственного аппарата». Гарантировать полноправное «употребление национального языка в инонациональных республиках». В качестве примера наказать Орджоникидзе «за рукоприкладство», а политическую ответственность «за всю эту поистине великорусско-националистическую кампанию переложить, конечно, на Сталина и Дзержинского». Проект формирования СССР следовало пересмотреть и,если необходимо, переписать к следующему съезду Советов. Центру оставались военные и дипломатические функции; все остальные возвращались республикам. Ленин подчеркивал, что фрагментации власти бояться не надо. Если придерживаться закона и справедливости, авторитета партии будет до статочно для достижения необходимого единения. Ленин писал: «Надо иметь в виду, что дробление наркоматов и несогласованность между их работой в отношении Москвы и других центров могут быть парализованы достаточным партийным авторитетом, если он будет применяться со сколько-нибудь достаточной осмотрительностью и беспристрастностью».

В наше время очевидно, что атака Ленина на Сталина была частью наступления на те явления, которые Ленин считал пережитком старой великодержавной империалистической идеологии (великодержавничества ) . Мы можем не сомневаться, что Ленин брал на заметку и затем атаковал своих политических врагов. Он понимал, чем чревато будущее (пожалуй, в этом случае мы можем говорить о предвидении и даже предчувствии). Ленин осуждал сталинский путь, который при надлежащих условиях мог стать официальной политикой государства. Неудивительно, что в своем «завещании» Ленин дал ясно понять, что Сталина следует сместить с его партийного поста.

Сознавая свою физическую слабость, Ленин в записке от 5 марта 1923 г. просил Троцкого взять на себя защиту «грузинского дела» в Центральном комитете. В тот же день в письме, посланном грузинам Буду Мдивани и Филиппу Махарадзе, он подчеркивал, что принял их дело близко к сердцу.Но политическая активность Ленина резко оборвалась четыре дня спустя, 9 марта. В этот роковой день очередной «удар» окончательно приковал его к постели. До своей смерти, которая наступила 21 января 1924 г., он был лишь в состоянии слушать газетные статьи, которые читала ему Надежда Крупская. Он понимал прочитанное, но, лишенный речи, мог высказывать свое мнение только нечленораздельными звуками и движением глаз.

6 марта 1923 г. Троцкий, выполняя ленинскую просьбу, направил в Политбюро меморандум, в котором резко заявил, что ультрагосударственнические тенденции должны быть отвергнуты, и раскритиковал тезисы Сталина по национальному вопросу, которые тот готовил к предстоящему XII партийному съезду. Троцкий подчеркивал, что значительная часть центральной советской бюрократии рассматривает создание СССР как способ сведения на нет всех национальных и автономных политических образований (государств, организаций, регионов). И делает это под прикрытием создания так называемых объединенных комиссариатов по экономике и культуре, фактически игнорирующих интересы национальных республик. Но при личном обращении к Каменеву Троцкий занял довольно странную позицию. Отметив, что предложения Сталина чреваты непредсказуемыми последствиями и необходим «кардинальный поворот» (что всецело согласовывалось с позицией Ленина), он заявил о готовности не выступать против Сталина, если тот исправит свои тезисы. Можно ли сказать, что Троцкий строил замки на песке? Да, можно - если он предполагал таким образом упрочить единство партийных рядов.

7 марта 1923 г. Каменев информировал Зиновьева, что Ленин заявил о несогласии с позицией Сталина, Орджоникидзе и Дзержинского, солидаризовался с Мдивани и направил Сталину личное письмо, в котором разорвал с ним отношения из-за грубости последнего с Крупской. Каменев добавил, что Сталин ответил коротким кислым извинением, которое вряд ли удовлетворит старика : Ленин «не будет доволен мирным разрешением вопроса в Грузии и, очевидно, захочет, чтобы некоторые организационные меры были приняты наверху» (курсив Каменева. - М. Л.). По его мнению, Зиновьеву надлежало «быть в Москве в это время».

Эта ситуация могла стать для Сталина критической. Ему пришлось отступить. Он велел Орджоникидзе вести себя с грузинами более сдержанно и попытаться найти компромисс. В тот же день он написал Троцкому, что принимает его замечания к своим тезисам «как бесспорные». Вечером этого дня он получил от секретаря Ленина, Лидии Фотиевой, распечатку диктовки по национальному вопросу. От себя Фотиева добавила, что Ленин намеревался переслать документ в президиум будущего съезда, но не дал ей по этому поводу никаких официальных указаний. Также Фотиева послала текст диктовки Каменеву и Троцкому, проинформировав их, сколь важное значение придавал Ленин и этому документу, и национальному вопросу, и спрашивала, как ей поступить с этой бумагой. Так сложилась обстановка, благодаря которой Троцкий смог бы заметно ослабить претензии Сталина на лидерство, ведь у него была возможность добиться публикации ленинской диктовки. Но Троцкий этой ситуацией не воспользовался.

Сталин поступил иначе. Он принял предложенную Фотиевой подсказку. В очередном письме членам Политбюро (6 апреля 1923 г.) она обратила их внимание на то, что Ленин не считал текст диктовки законченной, готовой к публикации статьей, да и Мария Ульянова (сестра Ленина) заявляла, что Владимир Ильич не дал ей никаких указаний относительно печати. Возможно, Сталин сам подсказал Лидии Фотиевой и Марии Ульяновой необходимость таких заявлений. Но это из области предположений. Как бы то ни было, Сталин добился того, чего хотел. Письмо не было опубликовано в канун съезда, а Троцкому инкриминировали «сокрытие важнейшего ленинского документа» от партийного руководства. На самом деле с текстом ленинского обращения на съезде был ознакомлен лишь узкий круг лиц, входивших в совет старейшин. Их также проинформировали о решениях пленума Центрального комитета по грузинскому вопросу.

Слух, будто кто-то в руководстве партии намеренно утаил ленинский документ от других, был объявлен откровенной клеветой. Троцкий остался доволен, что с него сняли подозрение в нелояльности, а Сталин - что удалось миновать беду,которая могла стоить ему карьеры. Пререкания - что делать с текстом, кому его показывать, а кому нет - вылились в мелкие интриги и склоки, однако ставки в этой игре были крайне высокими. Кто останется у власти? Какова будет форма власти? Будет ли диктатура преследовать популистские и социальные ориентации большевизма? Или же примет глубоко консервативную великодержавность ?

Симптоматично, что именно «национальный вопрос» привел к таким грандиозным столкновениям. Именно в этом пункте так называемый большевизм (ленинизм) оказался наиболее уязвим, оказавшись в замешательстве из-за грандиозности задач послевоенного возрождения страны и негативных сторон режима, не очевидных до этого времени. Положение требовало тщательного обдумывания, перегруппировки и адаптации. Другими словами, разыгралась классическая ситуация, когда личности вождей могли обусловить выбор направления дальнейшей жизни страны.

Деятельность Ленина в этот момент можно считать уникальной. В области политики и на чисто человеческом уровне она производит неизгладимое впечатление. Умирающий парализованный человек в крайне запутанных обстоятельствах сумел до последнего фатального «удара» сохранить ясность ума.Что касается Сталина, его в первую очередь интересовал не столько национальный вопрос, сколько выбор стратегического направления. Сталинский проект автономизации предусматривал безальтернативный вариант развития режима.

В отношении характера государственной власти у них с Лениным были разные приоритеты. Конечно, диктаторские амбиции не были чужды и Ленину, но он считал, что в области национальных отношений нужно исходить из уважения прав национальностей и что государство должно защищать эти права. Таким образом, хотя в обеих программах речь шла о диктатуре, в вопросе практики они расходились. Многочисленные союзные министерства, предложенные Сталиным, были яблоком раздора и источником обид. Республики не сомневались, что они будут по глощены Россией. И это действительно было целью Сталина.Его головной болью стали роль, которую он надеялся сыграть на вершине власти, выгодное для него устройство партии, а также путь достижения командных высот.

Глава 3. КАДРОВЫЕ ЕРЕТИКИ.

Диктатура приходит под разными масками. Некоторые «однопартийные системы» сохраняют возможность вершить собственную судьбу или по меньшей мере формировать свое руководство. Когда этого нет, система представляет собой сцену, на которой действие как таковое отсутствует. Главные роли разобраны и разыгрываются представителями аппарата, правящего страной, а ими, в свою очередь, командуют «верхи»

Приведенные выше документы позволяют достаточно глубоко понять личность Сталина и суть его политических проектов. Следующие аспекты прояснят их еще нагляднее.Спустя несколько лет после указанных событий Сталин окончательно сосредоточил в своих руках всю полноту власти. Он продолжал считать себя великой личностью и вождем, но при этом знал, как важно выдавать себя за скромного и нетребовательного человека, обыкновенного последователя гениального основателя партии. Молчаливый, осторожный, он казался хладнокровным - современники и соратники его таким и считали. Сталин последовательно разыгрывал непритязательную простоту, представляясь всего лишь незначительным наследником гиганта. Но его политические шаги, как существенная часть разгадки его характера, позволяют понять: за личиной незначительности и спокойствия скрывался совершенно иной человек.

Из первых рук мы кое-что знаем о том, какое государство намеревался создать «простой» ленинский «преемник». Более того, его высказывания о роли и задачах государства и партийных кадров раскрывают, как он на самом деле представлял себе и действия власти, и собственное участие в этих действиях. Сталинские заявления выглядят откровением, даже если его современники (как соратники, так и рядовые члены партии и сторонние наблюдатели) не обратили на их значение должного внимания. Свою позицию он ясно и открыто высказал на XIII съезде партии в 1924 году.

«Если ясно для нас, что наш госаппарат по своему составу, навыкам и традициям негоден, ввиду чего угрожает разрывом между рабочими и крестьянством, то ясно, что руководящая роль партии должна выразиться не только в том, чтобы давать директивы, но и в том, чтобы на известные посты ставились люди, способные понять наши директивы и способные провести их честно. Не нужно доказывать, что между политической работой ЦК и организационной работой нельзя проводить непроходимую грань».

И далее : «... После того как дана правильная политическая линия, необходимо подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди, умеющие осуществлять директивы, могущие понять директивы, как свои родные, и умеющие проводить их в жизнь. В противном случае политика теряет смысл,превращается в махание руками. Вот почему учраспред, то есть тот орган ЦК, который призван учитывать наших основных работников как в низах, так и вверху и распределять их, приобретает громадное значение» [5].

Однако упоминание о кадровом департаменте ЦК (учетно-распределительном отделе) отнюдь не означает, что Сталин придавал партии такое уж особенное значение. Ситуация станет понятнее, если мы вспомним одно из его заявлений в обращении к «будущим кадрам», студентам Университета имени Свердлова [6]. В этом обращении Сталин безапелляционно подчеркивал: «...для нас объективных трудностей не существует. Единственная проблема - кадры. Если дело не движется или движется плохо, причину не следует искать в объективных условиях: это ошибка кадров» [7].

Объективных условий для этого «марксиста» не существовало: по его мнению, вождь волен ставить любые задачи, но не может считаться ответственным за их неудовлетворительное решение и результаты. Эти короткие тексты во всей полноте живописуют философию и практику сталинизма, такими, как их определял сам Сталин: с хорошими кадрами нет ничего невозможного; политика, определенная наверху, всегда правильна; ошибаются лишь окружение вождя или его подчиненные.

Очевидно, что суть сталинской концепции личной власти состояла в идее, что такая власть должна быть «обнаженной, открытой». Иосиф Сталин никогда не писал трудов наподобие Mein Kampf, книги, которая каждому желающему дает возможность понять, что за личность представлял собой Адольф Гитлер, и которую для этого не обязательно читать от корки до корки. Сталинская концепция всеохватывающей личной власти, в которой вождь ответственен только перед самим собой, его концепция «беспредельной диктатуры» надежно укрыта от посторонних глаз среди отдельных фраз и предложений, которые могли легко остаться незамеченными даже для умудренных опытом членов партии. Между тем сталинская концепция была уже испытана на практике в крайних ситуациях - когда партия находилась в подполье во времена революции и Гражданской войны. В тех условиях солдаты должны были просто исполнять приказы.Теперь эта же логика оказалась перенесенной на совершенно иную почву - в условия рутинной ежедневной работы без чрезвычайных происшествий - и стала повсеместной практикой бюрократии, государственного администрирования, работы различных партийных аппаратов. Ныне, как и во время войны, когда Красная армия была осаждена со всех сторон, вождь требовал вести себя, как в военное время. Подобная «чрезвычайщина» - «неограниченная диктатура» могла привести только к уродствам, причем самого примитивного уровня.

Чрезвычайно яркий пример можно найти в воспоминаниях Валентина Бережкова, переводчика Сталина. Не знакомый с подробностями текста речи Сталина в Свердловском университете 9 июня 1925 г., Бережков вспоминает эпизод, произошедший во время войны, когда он работал в Министерстве иностранных дел под началом Вячеслава Молотова. Молотов, достаточно хорошо знавший Сталина, разъяснил переводчику суть «нелогичной логики» Иосифа Виссарионовича. Когда что-то происходило не так, Сталин требовал «найти виновного и сурово наказать». Единственная возможность спасти собственную шкуру состояла в том, чтобы указать на кого-то, и Молотов неоднократно поступал именно подобным образом. Когда выяснилось, что на телеграмму, направленную от Иосифа Сталина Франклину Рузвельту, не был получен ответ, Молотов дал указание Бережкову найти виновного. Бережков провел расследование и пришел к выводу, что с советской стороны виноватых не было. По его мнению, ошибка была допущена со стороны Государственного департамента США. Выслушав доклад, Молотов попросту высмеял Бережкова. И объяснил ему, что любой просчет всегда совершается кем-нибудь определенным. В данном случае инцидент касается только советской стороны, и конкретно того, кто был ответственен за передачу и доставку телеграммы. Сталин приказал найти виновного. Раз так, «козлом отпущения» должен стать человек, отвечавший за данную операцию. Найти такого человека поручили заместителю Вячеслава Молотова Андрею Вышинскому, и тот проделал это без особых затруднений. Не везучего руководителя шифровального отдела немедленно сняли с должности, исключили из партии, и в дальнейшем он исчез без следа [8]. Приказ Сталина выполнили буквально.

Источник этой безумной логики ясен: если на низшем уровне нет виновного за ошибку, то ее могли совершить только в верхах. А этого, по мнению Сталина, не могло быть просто потому, что «не могло быть никогда». Методы, используемые Сталиным для формирования «образа» своей власти, имели некоторые специфические черты. Сталин придумывал и разрабатывал различные сценарии и следовал им, как правило, ничего не меняя. Одной из самых простых сценарных разработок такого рода являлось присвоение самому себе тех побед и достижений, которые до того ассоциировались с именами Ленина и Троцкого. В дьявольской фантасмагории Сталина Троцкий вообще выступал неизменным фигурантом. Его поносили, обливали грязью, громоздили всевозможную клевету. Без сомнения, Троцкий занимал особое, специфическое положение в сознании Сталина, и именно поэтому простая политическая победа не могла удовлетворить последнего. Сталин не чувствовал себя спокойно до тех пор, пока не был приведен в исполнение приказ об убийстве Троцкого. Но даже после его смерти он стремился начисто вычеркнуть это имя из советской истории, во-первых, используя цензуру, и, во-вторых, приписывая заслуги Троцкого себе (на это стоит обратить отдельное внимание). Населению страны были явлены «художественные» фильмы, в которых военные достижения заклятого врага - например, заслуги Троцкого в организации обороны Петрограда (Санкт-Петербурга) против армии белого генерала Николая Юденича в декабре 1919 г. были отданы Сталину.И это только один из возможных примеров его неукротимой зависти и беспрецедентной мелочности.

В отношении Ленина гонения приняли более изощрен ные формы. Решение забальзамировать тело вождя, несмотря на резкие протесты членов его семьи, стало одним из центральных эпизодов причудливо-фантастичного сталинского сценария. Что касается «клятвы верности Ленину», произнесенной на заседании съезда Советов 26 января 1924 г. накануне дня похорон, то она вылилась в продолжительное шаманское действо. Сталин довольно сухо перечислил указания, которые Ленин якобы завещал партии, но торжественно и патетично «заверил» усопшего от имени всех партийцев, что партия будет им следовать свято и беспрекословно.

Сегодня, когда мы лучше понимаем истинное отношение Сталина к Ленину, становится очевидным, что этот «апофеоз скорби» и сусальной верности вовсе не был жестом искреннего уважения, а являлся «стартовым запуском» собственного культа. Как сразу же отметили некоторые противники Сталина, в клятве ничего не говорилось о положениях и идеях подлинного завещания Ленина. «Клятва» была произнесена для собственного блага и по сути дана не партии и стране, а самому себе.

Сталинизм и синдром ереси. Апеллирование Сталина к символике православной церкви также хорошо известно. Иностранные биографы «отца народов» неоднократно отмечали этот факт, обращая внимание на литургическую форму «клятвы». Возможно, речь в форме литургии явилась следствием его обучения в православной семинарии, где Сталин получил свое единственное образование. Влияние религиозных форм на построение структуры власти еще раз проявится позднее, когда Сталин заставит поверженных политических врагов проходить через ритуалы исповеди и покаяния, с точки зрения здравого смысла в данных обстоятельствах совершенно бессмысленные. Прощенный грешник все равно оставался грешником. Исходя из религиозного контекста действий Сталина следует уделить внимание его концепции ереси, а также ее использования в политике. Эквивалентом «греха» при сталинизме стали всевозможные «уклоны», которые нужно было искоренять, подобно отклонениям от господствующих религиозных догматов.

«Синдром ереси» - подходящий термин для сталинской пропаганды, для ее многочисленных ритуалов и неумолимо го преследования тех, кто имел (или, возможно, мог иметь) убеждения, отличные от сталинской «тотальной» веры. В одной из речей Сталин «объяснит» это в своей характерной манере: «уклон» возникает тогда, когда любой из правоверных партийцев начинает «испытывать сомнения». В связи с этим позвольте мне процитировать слова Жоржа Дюби, изучавшего причины возникновения ереси и ее модификации, появившиеся в Средние века - период, когда для блага конформизма были выработаны изощреннейшие методы выкорчевывания инакомыслия.

«Мы видели, что церковь стимулировала появление ересей, указывая на них и проклиная. Но мы также должны добавить, что церковь, карая, поскольку речь шла об охоте за людьми, создавала целый арсенал, который затем обретал собственную жизнь и который часто оживлял ереси, казавшиеся побежденными. Историки должны обратить пристальное внимание на эти контрольные органы и специалистов, составлявших их персонал, которые часто были раскаявшимися и получившими прощение еретиками. Преследуя и карая людей, церковь также порождала особый умственный настрой: страх ереси, распространенное среди верующих убеждение, что ересь лицемерна, поскольку она скрытна, и, как результат, то, что она должна быть выявлена любой ценой и любыми средствами. С другой стороны, подавление ереси провоцировало различные способы ее проявления в качестве инструмента сопротивления и контрпропаганды; и действовали они очень долго... Позвольте нам также показать, гораздо более открыто, политическое использование ереси, еретических групп в качестве козла отпущения, в любых желаемых смешениях в каждый данный момент» [9].

Этот анализ, относящийся к Средним векам, звучит так, словно разговор идет о сталинизме и его «чистках». Преследование ереси являлось основной составляющей стратегии Сталина и становления его культа. Использование термина «культ» в том же значении, как, скажем, в католицизме и православии, оправданно. И не только потому, что речь идет не просто о приписывании сверхчеловеческих качеств верховному правителю. А также вследствие факта, что фундаментом технологического построения данного культа являлось преследование «ересей», которые, конечно же, изобретались и подавались Сталиным таким образом, будто бы система не могла выжить без такого фундамента.

Демоны мщения и кары, выпущенные на еретиков, словно сторожевые собаки, на самом деле представляли собой оптимальную психологическую и политическую стратегию оправдания массового террора. Другими словами, террор не был результатом существования «еретиков»; «еретики» были выдуманы, чтобы оправдать террор, нужный Сталину. Параллель с церковными стратегиями станет еще более очевидной, если мы примем во внимание, что Троцкий был идеальным воплощением так называемого вероотступника для множества людей - верующих, безбожников, националистов и т, д. Одобрение его уничижения было данью лести и поклонения Сталину.Закоснелая ненависть к Троцкому даже после распада Советского Союза оказалась чрезвычайно распространенной среди современных сталинистов, националистов, антисемитов и мракобесов. Возможно, стоит задаться вопросом: не правильнее ли считать эту ненависть квинтэссенцией ненависти к «еретикам», «чужакам», свойственной социализму в целом? А может, она была присуща и интернационализму?Или антисемитизму? Внимательное изучение аргументов приверженцев Сталина показывает, что именно делает Троцкого столь ненавистным для многих представителей советской идеологии, которые редко подходили к тому или иному факту хотя бы с минимумом беспристрастности.

Помимо православной религии к культу Сталина взывали и другие явления прошлого. Сравнение Сталина с царем возникло не на пустом месте. В то же время решение строить «социализм в одной стране» (причем с заявлением, что «мы в состоянии сделать это собственными средствами») свидетельствовало, что идеологией можно манипулировать, направлять ее в сторону «великодержавного шовинизма», в котором Сталина и обвиняли его противники. Этот лозунг сразу стал чрезвычайно соблазнительным для аудитории, состоявшей главным образом из победителей Гражданской войны, даже до того, как он превратился в идеологический и политический наркотик. Господство над церковью, практиковавшееся самодержцами, было тесно связано с церковным символизмом, придававшим царской власти божественную легитимность.

При этом дело Сталина и его культ нельзя считать религиозным феноменом. Это была чисто политическая конструкция, позаимствовавшая и приспособившая к себе многие из символов православия, вне зависимости от того, как сам Сталин относился к религии и к психологическим условиям ее возникновения. Мне кажется, нет никаких данных, которые позволили бы ответить на вопрос о религиозности Сталина. Судя по всему, он был атеистом.

Надо обязательно понимать, что Сталин проводил последовательную политику превращения партии в инструмент контроля над государством. И это ясно из его «философии кадров». Маячивший ранее проект установления полного партийного контроля над государством был практически завершен к концу эпохи НЭПа, в 1929 г. Это логически следовало из по-гусарски лихого заявления Сталина, что «объективные трудности для нас не существуют». Подобная концепция роли кадров требовала больше, чем простая трансформация партии. В любом случае к этому времени РКП (б) сильно изменилась из-за массированного притока новых членов и изгнания убежденных оппозиционеров. Не говоря о значительном числе выходов из рядов партии, о которых официально не сообщалось.

Эта «лихорадка» обусловила расширение партийного аппарата, который ранее был небольшим и не представлял опасности для старых большевистских кадров, рано или поздно переходивших в открытую или молчаливую оппозицию к Сталину и его режиму личной власти. Маленький, но необходимый для налаживания четкой организационной работы, аппарат Центрального комитета, созданный в 1919 г., в то время не зависел от численности членов партии. Однако в руках Сталина, особенно после того как в апреле 1922 г. он был назначен на пост генерального секретаря, аппарат начал играть другую роль.

Сталин обладал безошибочным ощущением градации власти. Если «старые большевики» предпочитали работать в государственной администрации (комиссариатах и других правительственных учреждениях), он усиливал контроль над Секретариатом ЦК - инструментом, необходимым для ассимиляции «сырых» новобранцев, для доминирования над партией и ее ветеранами. А им потребовалось время, чтобы осознать суть этого процесса. Известно, что до 1923 г. в отношении растущей мощи «машины секретариата» не высказывались ни критика, ни сожаления. Но довольно скоро стало понятно, что с помощью этой машины в соответствии с пожеланиями Политбюро мастерски комплектуются составы делегаций партийных конференций и съездов. Большинство историков готовы согласиться, что XIII съезд партии, на котором Сталина переизбрали генеральным секретарем, был «укомплектован» именно для решения этой задачи. Партия, в том виде, в котором ее знали ветераны и те, кто вступил в ее ряды в Гражданскую войну, быстро исчезала. Лишь так называемые партийные выдвиженцы были не просто «карточками» в картотеке, но «кадрами» - другими словами, работали и занимали определенное место в иерархии аппарата дисциплинированных функционеров.

Первое время некоторая видимость внутрипартийной демократии еще сохранялась, как в случае с Центральным комитетом, в течение нескольких лет продолжавшим избираться, заседать и принимать резолюции. Но вскоре и его состав был полностью выведен из-под контроля членов партии. Таким был путь, которым Сталину удалось претворить в жизнь свой «мастер-план» единоличного правления. Прежде всего он лишил партию возможности менять руководство путем выборов. Большевизм - это непременно надо подчеркнуть - имел такую возможность. Именно уничтожение механизма выборов стало необходимым предварительным условием сталинского успеха. И этот факт противоречит широко распространенному убеждению, что Советский Союз « управлялся Коммунистической партией». Колокол сталинизма прозвонил по всем существующим в то время политическим партиям, в том числе и по той, что находилась у власти. При Ленине еще существовало некое подобие однопартийной диктатуры. При Сталине правительство и партия проводили политику, которая предписывалась им как «кадрам», до тех пор, пока делали это удовлетворительно.

Все означенные сюжеты требуют подробного изучения.

Диктатура приходит под разными масками. Некоторые «однопартийные системы» сохраняют возможность вершить собственную судьбу или по меньшей мере формировать свое руководство. Когда этого нет, система представляет собой сцену, на которой действие как таковое отсутствует. Главные роли разобраны и разыгрываются представителями аппарата, правящего страной, а ими, в свою очередь, командуют «верхи». История советской системы безгранично интересна тем, что демонстрирует радикальные изменения в принципах власти, а не просто ее временные колебания. Именно это предстоит рассмотреть более детально.

Глава 4 ПАРТИЯ И ЕЕ АППАРАТ

Можно лишь поразиться тому, какой пристальный надзор и контроль требовались, чтобы эта сложная система находилась в рабочем состоянии. Если допустить, что некая всемирная страховая компания предложила свои услуги землянам, она, возможно, взяла бы за образец советский метод.

История государственной и партийной бюрократии на данный момент не описана достаточно отчетливо. Поэтому, характеризуя бюрократию, выделим лишь ее некоторые определяющие черты. Ради ясности будем употреблять одни и те же термины для обоих руководящих образований.

Государственная и партийная бюрократия в советских источниках именуется администрацией, а ее верхний эшелон (эквивалент так называемых менеджеров ) - управленцами. Для партийной администрации лучше всего подойдет название аппарат. Соответственно лицо, занимающее определенный пост в партийной администрации, - это аппаратчик. К сожалению, эти две категории не всегда можно различить с достаточно четкой определенностью, но в любом случае даже такая условная терминология, безусловно, принесет пользу. Мы уже упоминали, что в чрезвычайных обстоятельствах аппарат неизбежно создавал проблемы для всех членов партии. Жалобы на возрастающее неравенство верхов и низов раздавались уже в 1920 г., и это серьезно волновало как рядовых членов партии, так и ее вождей. Через несколько лет процесс расслоения завершился - для депутатов Советов всех уровней и для внешних наблюдателей это было очевидным фактом, однако для тех партийцев, которые, несмотря ни на что, оставались большевиками-ленинцами, стало шоком.

В бедственный 1920 г., к которому я еще вернусь в третьей части книги, вожди были серьезно озабочены проблемой расслоения, тем более что она вышла на страницы партийной прессы. В 1920-х неравенство и отсутствие демократии в партийных рядах явились одним из ключевых вопросов, поднятых оппозицией - это было время, когда оппозиция еще могла заявлять о себе более или менее открыто. Но попытки поговорить о насущных реальных проблемах натолкнулись на демагогический отпор со стороны государственной и партийной бюрократии. До конца 1920-х гг. (и позднее) борьба с бюрократическими тенденциями, так называемой бюрократизацией государственной администрации, официально инициировалась и внешне поддерживалась высшим партийным руководством - ведь в случае необходимости были нужны «козлы отпущения». Атаки же на бюрократизацию в самой партии были совсем иным делом, особенно когда критика раздавалась из среды последовательной оппозиции. Партия, насчитывающая к концу 1920-х гг. более миллиона членов и тысячи аппаратчиков, не могла не реагировать на бюрократизацию в собственных рядах, даже тогда, когда оппозиция была практически подавлена. Стало ясно, что любая администрация взимает дань, используя свое положение, даже если представляет собой эффективный рабочий инструмент.

Проблема во всем объеме встала перед Центральной контрольной комиссией партии в июне 1929 г., когда председатель президиума Яков Яковлев только намечал контуры своего доклада по вопросу бюрократизации, с которым намеревался выступить на XVI партийной конференции. Не все из того, на что он хотел обратить внимание, оказалось в последующем включенным в опубликованный текст, но и то, чтобыло опубликовано, достаточно информативно. Яковлев - один из представителей так называемой старой гвардии, по-прежнему занимающий свой пост, не скрывал тревоги: предстояла жесткая борьба с бюрократизацией, проникшей внутрь партии. По его мнению, данный феномен объяснялся тем, что многие члены партии работали в государственной администрации, приобретая там пагубные привычки, которыми «загрязняли» и «заражали» партию.

Чтобы противостоять этой тенденции, партии надлежало бороться за демократический дух внутри советских правительственных органов и институтов, которыми фактически командовали «ответственные лица», сосредоточившие в своих руках «всю полноту власти». Яковлев считал, что демократизация является единственным способом побороть эту болезнь в зародыше. Такое высказывание старого большевика, известного в качестве умного и умелого администратора, свидетельствовало о наступлении времени, когда партия стремилась снять с себя бремя ответственности за любые негативные явления. Яковлев понимал, что если он, как часто бывало ранее, займется реальным анализом проблемы, не прибегая к конкретике, то рискует быть обвиненным в принадлежности к той или иной оппозиционной группе. Призывы к большей демократии и снятию бюрократических преград, в том числе и в самой партии, громко звучали в многочисленных материалах, направляемых местными партийными организациями в Центральную контрольную комиссию и другие руководящие органы с жалобами на партийных боссов. Эти жалобы суммировались Информационной службой партии (1920-е гг.) и сводились в специальный бюллетень, информировавший о происходящем партийную верхушку [10]. Бюллетень также включал материалы, которые представляются нам особенно важными - те, что поступали из профсоюзов и ГПУ. По меньшей мере дважды в месяц в нем публиковался обзор настроений и взглядов определенных социальных групп, в первую очередь - рабочего класса. Бюллетень фиксировал факты забастовок и реакцию участвовавших в них партийцев.

В 1929 г. газета «Правда» больше не считалась источником, где можно было прочитать жесткие обвинения со стороны рабочих - членов партии в адрес собственных начальников. Но вожди знали о недовольстве и постоянно обсуждали возможные ответные меры, что, как правило, не предавали широкой огласке. В 1920-х отчеты ГПУ о рабочих собраниях в партийных информационных бюллетенях представляли собой прежде всего критику в адрес администрации и партийных боссов, обвиняемых в безразличии и некомпетентности, когда вопрос касался законных производственных жалоб. Из материалов отчетов видно, что забастовщиков нередко брали под защиту, а поведение профсоюзных лидеров критиковали. Партийные информационные бюллетени 1920-х гг. переполнены материалами подобного рода.

Поэтому не вполне корректно утверждать, что только государственный аппарат загрязнял партию. Это утверждение более верно скорее в отношении партийного аппарата, хотя он и делал все возможное, чтобы предотвратить взрыв негодования против так называемых партбюрократов. Центральный комитет неоднократно проводил грандиозные и эффектные кампании, направленные на защиту, а также на прославление партийного аппарата, кадры которого стали называть политработниками и даже «преданной гвардией» партии. Особенно часто это случалось в период борьбы против различных оппозиций в 1920-х гг. В то же время беспартийные и те из членов РКП(б), кто оставался верным большевистским идеалам, продолжали объединять оба типа кадров в категорию «бюрократов». И для этого имелись веские основания.

Партийный контрольный аппарат был создан и предназначен для наблюдения за другими, более обширными аппаратами. Не удивительно, что он работал в атмосфере умалчивания собственных планов, действий и умонастроений. Слово «товарищ» утрачивало свою первоначальную магию, когда «товарищем» оказывался вышестоящий начальник, отдающий приказы, устанавливающий ваш оклад и оценивающий ваши служебные перспективы. Новая реальность, ставшая отныне частью повседневной жизни, выглядела буднично просто: «Мы не рядом, товарищ Иванов, а на разных ступенях лестницы, товарищ Иванов, и я не ваш товарищ, товарищ Иванов». Машина секретариата представляла собой пирамиду, основание которой составляли партийные секретари со своими собственными секретариатами на уровне районов (самых нижних административных единиц). Вершиной было Политбюро, Секретариат и Оргбюро. Это была система, предназначенная для обеспечения приоритета партийного руководства при контроле двух еще более грандиозных пирамид: советской и правительственной - от Совета народных комиссаров до органов на местах.

Все Советы - от Верховного до местных низовых - представляли собой сложную и разветвленную организационную структуру. Их единственным предназначением было решение местных административных задач. Но в форме пирамиды, увенчанной Верховными Советами каждой республики и Верховным Советом СССР, они были едва ли не фикцией, сохраняемой лишь для того, чтобы подтвердить верность революционному прошлому и гипотетическому народному суверенитету. Местные Советы от центра до союзных и автономных республик были фактически подчинены Советам народных комиссаров (в 1946 г. их переименовали в министерства) и их отделам. Эта сложнейшая бюрократическая конструкция из всевозможных «пирамид» и «ступеней» параллельно контролировалась партаппаратом.

Разделение между двумя высшими административными сферами было довольно прозрачным, поскольку председатель правительства (премьер-министр), а иногда и один из его заместителей являлись также членами Политбюро. Аналогичным образом строились и соответствующие партячейки, входящие в партийную организацию, охватывающую собой любое учреждение или министерство. Учитывая факт, что большинство важнейших постов в администрации были заняты членами партии благодаря системе так называемой номенклатуры (к которой мы вернемся позже), можно лишь поразиться тому, какой пристальный надзор и контроль требовались, чтобы эта сложная система находилась в рабочем состоянии. Если допустить, что некая всемирная страховая компания предложила свои услуги землянам, она, возможно, взяла бы за образец вышеописанный советский метод.

Тем не менее на каждом шагу нашего путешествия по 1930-м гг. мы будем сталкиваться с рецидивами «постоянной неустойчивости» системы, тень которой постоянно нависала над аппаратом, предназначенным как для управления партией, так и для стратегического контроля над управленцами. Во имя решения этих задач приходилось преодолевать многочисленные изъяны системы. Мы не раз должны будем задать себе вопрос: может ли аппарат, взявший целью установить контроль над всем обществом, расти и обновляться быстро и эффективно?

Теперь самое время ознакомиться с некоторыми данными о партийном аппарате и аппаратчиках. Едва появившись на свет, «бюрократизация», несмотря на то, что ее постоянно клеймили и проклинали, быстро приобрела такие масштабы, что стала определяющей в любых правительственных и прочих органах. Это явление, регулярно критикуемое инстанциями ad hoc должными исправлять ошибки, свелось в глазах народа к многочисленным отказам со стороны бюрократов, сопровождавшимся утешительными словами и уверениями в том, что в один прекрасный день проситель сможет добиться правды. В то же время следует отметить, что неопубликованные документы (особенно постсталинской эпохи) часто совершенно откровенно и глубоко дают анализ состояния дел. Очевидно, что влияние бюрократии на жизнь советских граждан - рядовых членов партии и беспартийных, честных и карьеристов - весьма многообразно.

Партийный аппарат и его скука (1924-1934 гг.).

Многие,особенно идеалистически настроенные члены партии, готовые служить стране на ответственных постах в центре и на периферии, нередко бывали обеспокоенными тем, что бюрократизация сотворила с партией и с ними самими. Некоторые не осмеливались выступать с открытой критикой и только говорили своим непосредственным начальникам, что на другом месте могли бы работать лучше.

Но были и другие люди, делавшие более далеко идущие выводы. Несколько примеров из этих мириад «других» показывают, как трудно приходилось партаппаратчикам еще до того, как система окончательно окрепла. Тот, кто ранее вел революционную борьбу в подполье, в тюрьме и на полях сражений и ныне был призван решать почетную задачу строительства социализма, вдруг осознавал (или постепенно догадывался), что работа в иерархическом аппарате далека от высоких идеалов коммунистического строительства, что здесь царит скука удручающей рутины.

Приведем два примера, относящихся к разным годам.Они указывают на наиболее характерные симптомы этой болезни. Известный чекист Иван Ксенофонтов обратился 4 ноября 1924 г. к Лазарю Кагановичу, в то время кандидату в члены Политбюро, с просьбой освободить его от занимаемой должности управляющего делами ЦК партии. Большевик-ленинец с 1903 г., Ксенофонтов в период с марта 1919 по апрель 1921 г. был заместителем председателя ВЧК, в 1920-1921 гг. представлял ВЧК в Верховном трибунале при ВЦИК, принимал участие в подавлении Кронштадтского мятежа, а позже - «наводил порядок» в стране. В аппарате Центрального комитета партии Ксенофонтов проработал более трех лет. Внешне все выглядело благополучно, но поскольку его работа сводилась к сплошной рутине, он хотел получить другое назначение, где угодно, только не в области экономики, торговли или кооперации, которые его не привлекали [11]. В то время с подобными просьбами еще можно было обращаться, не опасаясь последующих репрессий, - хотя, вероятно, писать Кагановичу о том, что партийная работа крайне неинтересна, было не особенно осмотрительно. Дело кончилось тем, что Ксенофонтова назначили на работу в сферу образования.

Второй случай произошел десятью годами позднее, в ноябре 1934 года. Некто Хавинсон, заместитель заведующего отделом пропаганды, сообщил своему начальству о неком «товарище Слепченко». Дисциплинированный и вполне надежный работник, отвечавший в парткоме «за списки членов», Слепченко просил перевести его на производство. По словам Хавинсона, он заявил, что «работа в аппарате» угнетает его.И это было сказано именно тогда, когда Слепченко получил предложение стать помощником заведующего отделом промышленности Центрального комитета, что могло бы решить все его личные бытовые проблемы. Но так же, как Ксенофонтов, он обратился к Кагановичу с письмом, утверждая, что за три года аппаратной работы так и не смог к ней привыкнуть. «С каждым ушедшим днем, - смело писал Слепченко, - я теряю свою личность». Хавинсон, пересылавший Кагановичу эту просьбу, высказал мнение, что следует пойти человеку навстречу и отпустить его [12].

1934-й год был (как мы увидим) благоприятным для просьб и высказываний подобного рода, несмотря на то, что они содержали скрытую критику работы партийного аппарата. Но оба приведенных примера являются всего лишь выразительным дополнением к третьему случаю, который содержал откровенную, скрупулезную и хорошо аргументированную критику всей системы власти.

Автором этого документа был Христиан Раковский, член ЦК партии с 1919 по 1927 г. Мы уже упоминали его имя, когда он, являясь главой украинского правительства, в 1923 г. выступил против сталинского плана автономизации образования СССР. Обвиненный в троцкизме, Раковский был снят с дипломатической работы (в 1923 г., обвиненный в «строптивости», направлен в Англию полномочным представителем СССР, а в 1925 г. получил эту же должность во Франции). В 1927-м Раковского выслали в Астрахань, климат которой был вреден при заболевании сердца, которым страдал Раковский. Он пробыл в Астрахани до 1934 г., занимаясь критическим исследованием советской государственной системы, но в конце концов был вынужден «капитулировать», поскольку остро нуждался в лечении. Однако не болезнь убила Раковского: в 1941-м он оказался узником орловского централа и вместе с другими заключенными был расстрелян при спешном отступлении Красной армии под натиском гитлеровских войск.

Суть вынесенного Раковским диагноза тяжелейших недугов, поразивших партийно-государственный аппарат СССР,состояла в следующем. По его мнению, Коммунистическая партия, представлявшая совокупность сотен тысяч людей, объединенных не столько общей идеологией, сколько тревогой за собственную судьбу, была по сути абсолютно аморфной и могла быть излечена только благодаря восстановлению внутрипартийной демократии. Правда, Раковский прекрасно понимал: надежды на исцеление бесполезны, возрождение старой партии - иллюзия. В другой части своего письма, возможно, написанного несколько позднее, он прокомментировал проходящую в партии дискуссию о перспективах второго пятилетнего плана (1933-1937 гг.), который, согласно официальным заявлениям, должен был стать «умеренным пятилетним планом». Точка же зрения Раковского состояла в том, что за годы «умеренной» пятилетки произойдет «окончательное отделение бюрократии от рабочего класса» и обнаружится ее превращение в «правящий слой, поддерживаемый государственным аппаратом» [13]. Спустя 30 лет в широко известной книге югославского публициста Милована Джиласа этот факт как бы оказался обнаруженным заново - теперь в качестве теоретической новации, что СССР управлялся так называемым новым классом [14].

Случаи утраты иллюзий в среде влиятельных кадров, близких к коридорам власти, следует дополнить сведениями о том, каким образом освобождение от энтузиазма происходило в среде простых людей. Принято считать, что при Сталине выйти из партии было невозможно без того, чтобы не навлечь на себя репрессии. Но после открытия партийных архивов выяснилось, что случаи выхода из партии все-таки были, и немало, однако их так упорно замалчивали, что долгое время об этом никто ничего не знал. Доступные ныне архивные материалы свидетельствуют, что за период с 1922 по 1935 г. партию покинуло около полутора миллионов человек [15].

Некоторые просто отказывалась платить партийные взносы.

Другие меняли место работы и жительства, но не вставали на учет в местных партийных организациях. Большинство и тех и других впоследствии оказались в числе исключенных, но можно считать, что они сами покинули партийные ряды.

На многих предприятиях число выбывших из партии превышало число тех, кто в ней остался. Вместе с партийцами, исключенными из ВКП(б) при проверке членских билетов на волне чисток 1935-1936 гг. они стали мишенями атаки «большого террора». Полтора миллиона человек сыграли роль колоссального резервуара «врагов народа», в который НКВД регулярно забрасывал свои сети.

Несколько замечаний по поводу партийной и государственной администрации.

На протяжении 1930-х гг. структура партийного аппарата разрослась и значительно усложнилась. Поскольку на любом заседании и в любой инстанции за Сталиным оставалось первое и последнее слово, в некотором смысле это упрощало принятие решений и их исполнение.Но упрощение - каким оно представлялось прежде всего вождю и учителю - на деле оборачивалось обманом. Партийный аппарат продолжал разбухать, мешая результативности и качеству рассмотрения принятых к производству дел.

Количество народных комиссаров также непрерывно росло. В 1924 г. их насчитывалось десять, в 1936-м - восемнадцать, а в 1941-м - сорок один. Это же относилось к так называемым государственным комитетам со статусом народных комиссариатов - Госплану, комиссариатам по закупке зерна, высшему образованию и по делам искусства. Их штат разрастался в темпе, характерном для всего партийно-государственного аппарата.

Логика партийного контроля того времени требовала, что бы новички приспосабливались к соответствующей работе. На каждом уровне, и особенно в центре, любая партийная организация создавала свой аппарат, имевший собственный персонал: председателей, заведующих отделами, всевозможных заместителей, инструкторов, технических работников.

К 1939 г. аппарат Центрального комитета включал в себя обширные управления по каждой из областей государственной администрации, а также огромный отдел кадров (управление кадров). К тому времени, когда Григорий Маленков стал секретарем Центрального комитета, ЦК состоял из 45 отделов, контролировавших практически любую сферу государственной деятельности.

На республиканском уровне партийные аппараты также постоянно расширялись, однако здесь принцип соблюдения иерархии был еще более жестким.

Ведение любых внутрипартийных дел оказалось к концу 1930-х гг. строго централизованным. Все дела, представлявшие даже незначительную важность, включались в повестку дня Политбюро, на котором принималось окончательное решение.

При менее централизованной системе многие сотни вопросов никогда бы не получили разрешения на таком уровне. При этом очевидно, что, имея перед собой столь широкий спектр проблем, Политбюро не имело времени и возможности по-настоящему вникать даже в наиболее значимые из них. Был найден следующий выход из ситуации: передать дела из Секретариата в Оргбюро. Одновременная перегруженность «наверху» и неудержимое расширение партийного аппарата и государственной администрации представляли собой заколдованный круг. Эффективность системы неизбежно оказывалась чрезвычайно низкой. Очевидно, что при росте штата, предназначенного для контроля за многообразной, неуправляемой действительностью в условиях постоянного недостатка продовольственных запасов и низкого жизненного уровня людей, этот заколдованный круг не мог быть разорван. Понять и уяснить себе справедливость такого «бездействия» очень легко, если принять точку зрения тех, кто находился на нижней ступени иерархической лестницы.

В крайне мрачном письме, написанном Александром Щербаковым, в то время (1932-1936 гг.) бывшим заместителем заведующего и заведующим отделом кадров Центрального комитета, образно отмечено, что увиденное им напоминает «железнодорожный вокзал в состоянии полнейшего хаоса». Это письмо было написано после поездки с целью проверки краевой партийной организации Дальнего Востока (Далькрайкома).

За один год (с 1 января 1933 по 1 января 1934 г.) численность членов партии в регионе упала с 44 990 до 23 340 человек; из них 7651 человек был исключен из партии; 1892 - понижены до уровня «сочувствующих»; 1557 уехали при наличии разрешения и 6328 - без разрешения (просто исчезли). Среди последней группы были люди с солидным партийным стажем, а также незаменимые специалисты, необходимые для работы на местах.

По мнению Щербакова и сопровождавшего его в поездке инструктора ЦК, причинами столь вызывающего бегства стали «крайний бюрократизм», царящий в областном партийном комитете по отношению к рядовым членам; а также - отсутствие возможностей для отдыха и удовлетворения культурных потребностей и нечеловеческие условия жизни рабочих и специалистов. Некоторые размещались в землянках, одна семья жила в общественной уборной, другие семьи занимали «отвратительные помещения; пять человек ютятся в одной комнате на шести квадратных метрах» и т. д. В регион ежегодно направлялись квалифицированные рабочие, строительные материалы, но положение с возведением жилья по-прежнему оставалось достойным сожаления. Общественные службы - бани, детские ясли, больницы, театры - полностью отсутствовали. Ситуация с продовольствием была также очень плохой. Но областной партийный комитет ничего не предпринимал. Он просто постоянно перебрасывал людей с места на место и исключал из партии тех, кто уехал. На тот момент никто точно не знал, какова в действительности численность членов партии [16].

Аппаратчик, написавший столь мрачный отчет, требовал, чтобы ситуация была изучена Оргбюро ЦК или включена в повестку дня ЦК с целью найти меры для ее исправления.

Весьма неприглядным оказалось положение дел в отдаленном, не имеющем большого значения регионе, руководство которым было возложено на второстепенных и даже третьестепенных партийных лидеров. Но столь же прискорбными и болезненными были подобные срывы в местных партийных организациях, административных органах и многих центральных регионах.

Постоянное увеличение числа задач и трудные жизненные условия заметно опережали возможности партийных кадров решать возникающие при этом проблемы. Почти все регионы жили в условиях постоянного чрезвычайного положения, с которыми местное партийное руководство справлялось как получится, примерно так же, как упомянутый ранее Далькрайком.

Аппарат контроля за партией постоянно расширялся, но единственное, что он умел - писать отчеты, и был бессилен что-либо исправить по существу.

Мы уже видели, что путаница, часто провоцируемая политикой центра, безжалостно вменялась в вину нижестоящим кадрам. Любая неудача, трагедия, катастрофа или хаотичная ситуация могла легко и быстро интерпретироваться как саботаж. Когда речь заходила о саботаже, партийные аппаратчики не имели никаких привилегий. Как любые другие кадры, их считали потенциально виновными, и чем более солидное положение они занимали, тем больше была предполагаемая степень вины. Чем выше уровень ответственности, тем больше вреда от них ожидалась. Вполне естественно, что их держали под постоянным неусыпным подозрением.

Система управления, основанная на такой параноидальной подозрительности, имела дополнительный «вывих». Считая опасным и опрометчивым ждать, когда гипотетическая опасность материализуется, верховное руководство предусмотрительно занималось «превентивным лечением». Уже рассмотренный анализ сталинской «кадровой философии» - разруха и человеческие страдания в период до 1933 г., ставшие следствием провалов коллективизации, головоломной индустриализации, голода на Украине и в некоторых областях России - свидетельствуют о том, что применению «превентивного лечения» в форме кровопускания в масштабах страны удивляться не приходилось.

Такая политика партии и правительства порождала бурю протестов, в фокусе которых оказался и Сталин. Такое положение вещей явилось для него настолько невыносимым, что для повсеместного подавления недовольства была запущена театрализованная кампания массовых репрессий. Через некоторое время подобные кампании стали обыденным явлением - и тогда на горизонте замаячило нечто более грандиозное. На заседании Центрального комитета в январе 1933 г. в речи о положении в стране Сталин заговорил о банде врагов, подтачивающих, подобно термитам, основы социалистического режима. Пока это был только зловещий сигнал - «интерлюдия» 1933-1934 гг. оказалась более неожиданной и значительной, чем можно было предположить.

Испытывающая муки голода страна не хотела мириться с мыслью, что глава правительства ничего не предпринимает. Предстояло исправить экономическое положение и восстановить престиж Сталина до того, как будет развязан массовый террор, намеченный в качестве демонстрации силы государства. Вождь планировал оргию убийств и методично готовился к ней.

«Интерлюдия».

XVII съезд партии был собран в апреле 1934 г. Окрещенный «съездом победителей», он вознес ритуальные хвалы главному победителю - Сталину и наметил инициированную годом ранее линию на умиротворение внутренней ситуации в стране. Возможность высказаться перед делегата ми съезда предоставили даже бывшим оппозиционерам, правда, в основном для того, чтобы они на публике покаялись в собственных ошибках.

Знаменательным событием съезда стало решение существенно снизить темпы второго пятилетнего плана (1933-1937 гг.), а также призыв к соблюдению законности в стране. Эту «новую линию» провозгласили под гром фанфар. Ее следовало считать сигналом, что режим твердо встал на ноги.

В том же году прошел I Всесоюзный съезд писателей, на котором не только обсуждали проблемы литературы, но и выбрали секретариат Союза писателей СССР. Увлекшись зрелищными выступлениями Николая Бухарина, Карла Радека, Ильи Эренбурга и других, немногие обратили внимание на короткую речь Андрея Жданова, обязавшего представителей «всех видов искусств» придерживаться линии «социалистического реализма».

Между тем фигура нового секретаря ЦК была знаменательной даже для тех, кого мы условно называем аппаратчиками. Член партии с 1915 г., Жданов прошел все ступени аппаратной карьеры. Кандидат в члены ЦК с 1927 г., член ЦК с 1930-го, в 1934 г. он стал секретарем ЦК, не гнушался должностями заведующего сельскохозяйственным и планово-финансово-торговым отделами. После убийства Сергея Кирова в течение десяти лет (1934-1944 гг.) Жданов числился первым секретарем Ленинградского обкома и горкома. С 1935 г. Жданов стал кандидатом в члены Политбюро, а с 1939-го и до своей смерти - членом сталинского ареопага. Его карьера знаменовала торжество явных возможностей для тех, кто демонстрировал усердие и преданность. А из материалов I съезда советских писателей наиболее востребованной и «изучаемой» долгие годы оставалась именно речь этого «серого кардинала», затмившая интеллектуально глубокие и эмоционально яркие выступления коллег-партийцев и писателей, жизнь и судьба которых оказалась во многом зависимой от слова и дела этого партийного «червя».

Ряд шагов, предпринятых сталинским партийным руководством в начале 1930-х гг., стал составляющим «новой линии». Ее появление сигнализировало о своеобразной стабилизации и более эластичной внутренней политике власти. Как показывает письмо Ильи Эренбурга, написанное Сталину 13 сентября 1934 г. [17], часть советской интеллигенции серьезно отнеслась к этим сигналам.

В своем письме Эренбург отмечал определенный поворот внешней политики СССР - присоединение к Лиге Наций, создание «единого фронта» коммунистов и социал-демократов перед угрозой надвигающегося фашизма. Но вместе с этим жаловался на советские организации, ответственные за связь с иностранными литераторами. В этих организациях процветали чинопочитание и ссоры, неизбежно отталкивавшие писателей с мировым именем. Только некоторые из них, в том числе Андре Мальро и Жан-Ришар Блок, были приглашены на съезд советских писателей. По мнению Эренбурга, других и приглашать было не надо. Он сообщал Сталину, что в обстановке роста агрессии фашизма считает целесообразным создать на Западе антифашистскую ассоциацию писателей, которая бы привлекла в свои ряды крупнейшие фигуры мировой литературы и способствовала защите Советского Союза. Такая инициатива, настаивал Эренбург, ныне более реальна, чем прежде. Серьезный открытый обмен мнениями между коммунистами и беспартийными произвел большое впечатление на иностранных участников съезда, убедил их в том, что в СССР процветают культура и литература. Эренбург подчеркивал, что во главе новой организации не должно быть вероотступников.

В указании Кагановичу, написанном от руки, Сталин согласился с тем, что создать на Западе антифашистскую ассоциацию писателей, пожалуй, стоит. Ее деятельность надлежит сосредоточить на двух направлениях: движении антифашизма и защите СССР. Со своей стороны, Сталин предложил имена тех, кого, по его мнению, надлежало привлечь к данной работе, и указал, что ждет незамедлительного ответа.

Этот эпизод позволяет увидеть «делового Сталина», резко отличающегося от того, который всюду искал «термитов». Интерлюдия 1934-го шла своим чередом, и Лазарь Каганович, второй человек в Политбюро, активно проводил «новую линию», направленную в том числе на укрепление уважения к закону. В то время довольно часто цитировали следующее заявление Кагановича: «Мы можем ныне наказывать людей, не прибегая к чрезвычайным мерам, как в прошлом. Многие дела, ранее рассматривавшиеся ГПУ, теперь будут переданы в суды».

Это заявление Каганович сделал 1 августа 1934 г. на специальной конференции в Генеральной прокуратуре, сферой деятельности которой была объявлена именно «законность». В заявлении Каганович подчеркивал, что ГПУ претерпело соответствующие изменения и преобразовано в новую правительственную структуру - Народный комиссариат внутренних дел. А центральным институтом системы правосудия отныне является Генеральная прокуратура, в которой после образования НКВД количество рассматриваемых дел должно резко возрасти. С этого момента главная задача партии - научить население и юридический персонал уважать закон. Именно это, сказал Каганович, характеризует линию Сталина, однако главным препятствием на пути ее реализации является отсутствие образованных юристов внутри правовой системы. Даже приговоры отдельных судей, которые должны принимать решения исходя из статей Кодекса, на деле иногда выглядят сомнительными. Теперь каждый обязан изучить текст закона. «Граждане, - заметил он, - должны знать, что существуют законы, и что они также относятся и к аппарату».

Заметим также, что в связи с увеличением загруженности аппарат правосудия потребовал значительного увеличения жалования. Реакция Кагановича была резкой: новая линия не предусматривает поощрение таких эгоистических шагов...

Излияния по поводу умеренности, уравновешенности и здравого смысла не давали ни малейшего намека на процессы, которые затевались и оглушительно взорвались после убийства Сергея Кирова в начале декабря 1934 г. «Либеральная интерлюдия», которую, как правило, связывают с именами многих партийных лидеров, на самом деле была делом Сталина. Как, впрочем, и то, что за ней последовало.

Доступные сегодня документальные свидетельства указывают, что Сталин никогда не забывал и не прощал критики в свой адрес. Взять хотя бы дело Николая Бухарина. Его, казалось, простили и назначили главным редактором газеты «Известия». Он продолжал дружески переписываться со Сталиным и считал возможным публиковать любые мнения по поводу индустриализации, коллективизации и НЭПа, зачастую давая аналитические оценки, отличные от официальных установок. Например, делал упор на тот факт, что высокий темп инвестиций в тяжелую промышленность чреват пагубными экономическими последствиями, в то время как другие, на первый взгляд, менее многообещающие альтернативы могли бы позволить их избежать. Можно сказать, что в 1928 г. Бухарин увидел Сталина таким, каким тот был на самом деле, но в 1934-м вновь начал играть с огнем, быть может, действительно поверив, что временное затишье означает желание Сталина исправить негативные последствия, на которые указывал Бухарин, за что и пострадал.

Возможно, Бухарин искренне считал, что «новая сталинская линия» узаконивает его оппозицию Сталину (1928-1929 гг.)

Более того, возможные предположения Бухарина действительно соответствовали тому, как сам Сталин оценивал ситуацию. Но Бухарин не подозревал, что ему готовят ловушку. С одной стороны, Сталин поощрял других выступать в печати против Бухарина [18], с другой - распространял о нем в Политбюро ядовитые замечания, но тщательно скрывал, что на самом деле думает об этом человеке.

Наслаждаясь игрой, Сталин был абсолютно убежден, что каждый, включая его нынешнее окружение, был либо им когда-то «обижен», либо входил в различные оппозиционные фракции, либо говорил о нем пренебрежительно, либо, наконец, просто хорошо отзывался о Троцком. Все это отпечатывалось в его недоброй памяти. Что касается дела Бухарина, нельзя исключать, что именно его речь на съезде писателей и произведенное ею впечатление вызвали негодование Сталина.

Поэтому, кто бы ни был ответственным за убийство Кирова, ясно, что Сталин был к тому времени готовым в одночасье поменять «свою» линию и написать главу под названием «сталинизм» - самую кровавую и раскрывающую его истинную суть. Мысль о том, чтобы руководить страной «по-своему», уже созрела в его голове и готова была стать реальностью. Интерлюдия явилась ничем иным, как паузой между спазмами. Можно только предполагать, являлись ли подъемы и спады политической напряженности и террора отражением неустойчивости психики Сталина...

Глава 5. СОЦИАЛЬНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ И «СИСТЕМНАЯ ПАРАНОЙЯ»

В 1928 г. число женщин в категории «рабочие-служащие» возросло до 2 795 000 и достигло 13 190 000 в 1940 г., или 39 % среднегодовой рабочей силы (43 % в промышленности). Аналогично их число увеличилось в тяжелой и добывающей промышленности. Можно сказать, что роль женщин в индустриализации страны стала решающей

Социальная структура.

Оставим на время проблемы личности и обратим внимание на отношения, существовавшие в советском социуме 1930-х гг. Вкратце мы уже касались этой темы, рассказывая о положении рабочих на Дальнем Востоке.

Государство и его «душа» продолжали противостоять феноменам, характерным для этих бурных годов. Именно они создали матрицу отношений, которые мы сейчас можем назвать «социальной паранойей» (подробнее этой темы коснемся в дальнейшем).

1930-е годы были временем беспрецедентных социальных перемен, вызванных коллективизацией крестьянства и такими бурными темпами промышленного развития, что им удивлялись даже «плановики», составлявшие план пятилеток. Эксперимент экономического строительства новой державы был запущен с мощностью, не имевшей аналогов в истории мировой экономики. Однако прогнозы последствий эксперимента не составлялись. В итоге страна осталась без продовольствия - все силы были брошены на беспрецедентный индустриальный рывок. Решение провести коллективизацию было по сути обусловлено той же идеологией «большого строительства», требовавшей принести еще одну жертву промышленному скачку.

Казалось, стоит поставить сельское хозяйство на индустриальные рельсы, как отсталость России уйдет в прошлое и запасы продовольствия, как при царизме, будут переполнять закрома. При этом была оставлена без внимания одна «маленькая деталь» - многомиллионный класс крестьянства. Между тем именно крестьянам предстояло решить задачу, направленную против них самих. В итоге это привело не к индустриализации сельского хозяйства, а к его национализации государством. С таким видом прогресса, свойственным сталинизму, мы уже сталкивались.

Население и рабочая сила.

Для того чтобы представить очерк «социальной панорамы» 1930-х и ее трансформации, следует, пожалуй, начать со статистики. Но простого воспроизведения цифр двух переписей народонаселения - 147 миллионов на 17 декабря 1926 г. и 170,6 миллиона на 17 января 1939 г. - явно недостаточно. Механическое подведение итогов только на водит глянец на драматические коллизии и утраты, выпавшие за эти годы на долю жителей огромной страны.

По указанию руководства первая перепись была проведена в 1937 г. Однако ее данные оказались ниже ожиданий - всего 162 миллиона человек. Статистиков обвинили в искажении «лучезарной действительности», их ряды «подчистили», а на повестку дня поставили организацию новой переписи. Казалось, ее результаты заранее предопределены.

Можно сказать, что выжившие статистики совершили настоящий подвиг. Несмотря на явно неблагоприятные условия для работы, они и на этот раз привели данные в 167 305 749 человек - ни одним человеком больше, ни одним меньше. Когда в 1992 г. итоги этой переписи были пересмотрены, эксперты представили несколько большую цифру - 168 870 700 человек, опираясь на незначительные статистические поправки и дополнения. Согласно им опубликованные ранее данные не были искажены. Цифры соответствовали расхождениям, обычным в ходе любой переписи [19]. Несмотря на то, что руководству страны было что скрывать, дабы избегнуть ответственности за гибель людей при раскулачивании, чистках и голоде 1932-1933 гг., знаменательно, что демографам все-таки удалось убедить Кремль, что вопиющая фальсификация скомпрометирует власть сильнее, чем правда.

Следующие цифры касаются стратегически важной категории граждан - имеющейся в наличии рабочей силы. В 1928 г. приблизительное число несельскохозяйственного трудового контингента достигало 9,8 миллиона рабочих и 3,9 милллиона служащих, что составляло 17,6 % населения (12,4 % рабочих и 5,2 % служащих). В промышленности оказалось занято 3 593 000 рабочих и 498 000 служащих - инженеров и технического персонала, подпадающего под категорию ИТР (где «р» означает работники в противоположность рабочим).

Картина принципиально изменилась к 1939-1940 гг. К этому времени рабочие и вольнонаемные составляли от 31 до 33 миллионов человек, из которых более 21 миллиона были рабочими и 11-12 миллионов - служащими. Вместе они представляли более половины трудового контингента нации. Доля служащих выросла с 5,2 % до 16 %. В основном секторе промышленности число рабочих увеличилось с 3,5 миллиона до 11 миллионов, а служащих - с 400 тысяч до 2 миллионов. Аналогичная ситуация наблюдалась в сфере транспорта, строительства и связи.

Такие глубокие структурные сдвиги вывели на сцену категории работников, существенно изменившие трудовой контингент и обусловившие непредусмотренные изменения классовых отношений с властными структурами. К этому следует добавить массовое вхождение женщин в мир труда рабочих. Этот пункт необходимо подчеркнуть, поскольку участие женщин в производстве выходило далеко за пределы их традиционной занятости в текстильной промышленности и в качестве обслуживающего персонала. В 1913 г. в крупной промышленности, главным образом в текстильной отрасли, женщины составляли 24,5 % рабочей силы. В 1928 г. число женщин в категории «рабочие-служащие» возросло до 2 795 000 и достигло 13 190 000 в 1940 г., или 39 % среднегодовой рабочей силы (43 % в промышленности). Аналогично их число увеличилось в тяжелой и добывающей промышленности. Можно сказать, что роль женщин в индустриализации страны стала решающей.

Но эти знаменательные перемены, на первый взгляд кажущиеся прогрессивными, были искажены явлениями, делавшими эмансипацию сомнительной. Новое положение в промышленном секторе, преобладание в медицине, начальной школе и средней школе, одинаковая возможность (наравне с мужчинами) получить образование, увеличение числа женщин-лаборанток в научно-исследовательских лабораториях - были, конечно, достижением. Но вместе с тем женщины практически не имели доступа к административной власти, в том числе в больницах и школах, где составляли подавляющую часть служащего персонала; они были всецело исключены из политики (помимо отдельных постов, ради чисто символического присутствия во власти).

Неравенство полов было очевидным. Более того, многие работы в тяжелой промышленности и других отраслях производства часто производились без механизации и требовали немалых физических усилий. Непосильные для женщин условия труда оказывали вредное влияние на рост рождаемости и увеличивали число абортов. Ситуация была отягчена еще и тем, что ничего не было сделано для того, чтобы снять с женщин тяготы ежедневного труда в семье. Цена, которую женщины заплатили за выход на рынок труда, оказалась чрезвычайно высокой. Патриархальные традиции в обществе были очень глубокими и в равной степени пронизывали весь советский истеблишмент, день ото дня становившийся все более консервативным.

Статистические данные за период 1928-1929 гг. представляют собой более «трезвые» оценки, чем результаты переписи 1926 года. Но поскольку наша цель - прежде всего показать интенсивность перемен, а не их статистическую «физиономию», мы будем (здесь и далее) пользоваться сведениями разных авторов [20], взятыми из различных источников, даже если эти данные и оценки не всегда совпадают между собой.

Служащие - специалисты - интеллигенция. Qui pro quo.

Термин служащие широко применялся ко всем, кто не вписывался в категории рабочих и крестьян, и был достаточно не определенным. Адекватно он подходил лишь для тех, кто трудился в учреждениях.

К служащим причисляли специалистов, чья работа была стратегически важной для развития страны - специалистов, имевших высшее техническое образование, и специалистов средней квалификации.

В 1928 г. прослойка служащих насчитывала 521 тысячу человек (из них 233 тысячи - с высшим образованием и 288 тысяч - со средним специальным). К 1 января 1941 г. их число достигло 2,4 миллиона (приблизительно 4 % от всех людей, получавших зарплату) и составляла 23 % от общего числа служащих. Из них 909 тысяч имели высшее образование и 1492 тысячи - среднее. В промышленности они представляли 310 400 человек, главным образом это были инженеры и техники. За двенадцать лет численность служащих возросла в пять раз.

У нас имеются аналитические данные по этой категории «специалистов». Эти сведения, относящиеся к концу 1940 г., представляют информацию о лицах технических профессий, медиках, экономистах и юристах, но почти не касаются учителей, библиотекарей и людей других профессий этой категории, не включают также ученых, артистов и писателей. Если принимать в расчет и эти профессии, мы сможем в первом приближении оценить реальную численность «советской интеллигенции» - «лукавой» категории государственной статистики и пропаганды.

Прибавив к полученной нами цифре данные из других источников о людях, работавших в сфере культуры (на 1 января 1941 г.), мы получим, что к категории «специалистов» можно отнести примерно 2 539 314 человек [21]. Некоторые официальные источники, правда, говорят о 5 миллионах - видимо с целью показать, что провозглашенная партийным руководством «культурная революция» была реальностью. Для этого «на круг» вывели еще одну новую группу— «людей, занятых интеллектуальным трудом», категорию более широкую и еще более неопределенную.

Относясь к интеллигенции вне всякой логики, эта категория позволяла свободно манипулировать цифрами, дабы продемонстрировать так называемый культурный подъем страны. В начале 1937 г. на основе этих данных Вячеслав Молотов заявил о громадной численности советских «интеллектуалов». На столь же неопределенных показателях основывались, вероятно, и преждевременные заявления советских исследователей (которые, впрочем, были обязаны их делать) о том, что «к началу 1940-х проблема народной интеллигенции была решена». Но большинство из них хорошо знало, что люди, имевшие диплом о высшем образовании, составляли весьма скромный процент среди тех, кто был «занят интеллектуальным трудом». Многие «интеллектуалы» в действительности являлись практиками , то есть овладевали профессией в процессе работы или на курсах интенсивного обучения и не имели профессионального образования, несмотря на то, что их работа требовала специальных знаний.

К началу 1941 г. принципиально разный уровень образования был широко распространенным явлением среди тех, кто работал в промышленности и числился «инженером». На каждую тысячу рабочих приходилось 110 инженеров и техников, но только 19,7 % из них имели высшее образование и 23 % - среднее школьное; 67 % являлись практиками , возможно, так и не окончившими курса средней школы.

Аналогичная картина наблюдалась и в других профессиональных группах. Все они были вовлечены в процесс роста численности образованных людей, превосходящего реальные возможности страны дать своим гражданам означенное образование.

Основной причиной фальсификации, равно как и других экономических и социально-культурных недочетов описываемой нами панорамы, явился ускоренный темп индустриализации. Если в 1929 г. промышленные рабочие имели за плечами в среднем 3,5 года начального школьного образования, увеличившегося к 1939-му до 4,2 года, то уровень образования «занятых интеллектуальной работой», или, проще говоря, тех, кто служил в учреждениях, не существенно от них отличался, особенно, если «интеллектуалы» не подпадали под категорию «специалистов». На самом деле считаться «специалистами» [22] могли только 3,3 % «служащих», составлявших 16,6 % работающего населения. Большинство из них имели неполное среднее образование, что, впрочем, нимало не смущало некоторых «бытописателей» послесталинской эпохи, причислявших их к «интеллигенции».

Общие данные относительно образовательного уровня активного населения городов и деревень в 1939 г. помогают прояснить проблему. Статистика показывает, что из каждой тысячи рабочих 242 человека получали начальное или среднее образование в городах, среди населения деревни эта цифра достигала 63 человек. Из этого количества высшее образование получили 32 жителя городов и трое жителей деревни; среднее образование соответственно - 210 и 60 человек. Но и эти показатели сомнительны. Ведь статистика предусматривает полное и неполное среднее образование. Естественно предположить, что большинство людей, скорее всего, полного образования не получили.

Выход на сцену новых социальных групп с широким образованием и численный рост тех, кого можно законно включить в эту престижную категорию, сомнений не вызывает [23]. Тем не менее мы не можем выбросить из поля зрения тот факт, что режим, в определенных пределах, завышал эти цифры. Целью манипуляций (возможно, как следствие самообмана) было приукрасить куда менее привлекательную, разочаровывающую реальность: в целом низкий образовательный уровень рабочих, служащих и тех, кто занимал ответственное положение. Об этом не следует забывать, ибо низкий культурный уровень советского общества составлял реальный социальный фон сталинизма. Думаю, что высшее руководство страны достаточно ясно отдавало себе в этом отчет. Завышенные цифры - 5 миллионов интеллигентов - также выявляют одну из основных характеристик советского эксперимента, особенно характерного для периода сталинизма, а именно - стремление к количественному преувеличению.

Перепись 1939 г. оценила число «занятых интеллектуальным трудом» людей в 13 821 452 человека. Анализ образовательного уровня в каждом секторе занятости снижает эту цифру примерно до 5 миллионов (по самой точной оценке - 4 970 536 человек). Но и это число включает в себя каждого, кто имел хотя бы минимум среднего образования. Большинство из «занятых» занимали посты, требующие специального, даже высшего образования, которого у них не было. Следовательно, они являлись просто практиками , самой массовой социальной категорией тех лет. Это положение в большой степени сохранялось и после войны. С подобным мы столкнемся и после смерти Сталина, хотя к тому времени картина начинала меняться.

Итак, за годы между двумя переписями в советском обществе возникли весьма широкие слои малообразованных служащих - торговых работников, кассиров, телеграфистов, - труд которых оплачивался выше (иногда значительно), чем труд рабочих. В 1940 г. средняя ежемесячная зарплата рабочего фабрики или завода составляла 30,7 рубля, в то время как служащий в учреждении получал 53,5 рубля. То же самое имело место по отношению к инженерам и техникам (ИТР). Но работник учреждения все же получал больше. Поэтому можно сказать, что даже низшая квалификация или простое умение читать и считать было великим преимуществом на фоне громадного трудового контингента, способного выполнять лишь черную работу, и еще более обширного сельского населения, которое было еще менее грамотным, чем городские рабочие. Но даже в этой категории образование так называемых интеллектуалов редко превосходило семь классов школы [24].

Данные о денежном преимуществе служащих учреждений, завышенные цифры численности так называемой интеллигенции свидетельствуют об одном - страна имела чрезвычайно невысокую стартовую позицию. Низкий образовательный уровень не означал социальной уравниловки, особенно в бюрократических учреждениях. Здесь социальная дифференциация набирала обороты, и люди остро ощущали это на себе. Когда жизненные стандарты низки, даже сравнительно небольшие преимущества возбуждают среди «отверженных» слезливое чувство несправедливости. Так же, как в среде «допущенных к благам», они порождают солидарность и, одновременно, неприязнь к тем, кому эти блага недоступны. Для бедняка даже кусок хлеба может стать вопросом жизни или смерти - эта истина стара как мир.

Социальный слой, получивший название служащих, в свою очередь был далек от однородности. Фактически он представлял собой «не смешиваемые жидкости» - социальную реальность, включавшую в себя как «специалистов», так и иерархию официоза любого ранга всех сфер жизни, постоянно и резко выявлявшего собственную значимость. Они обладали привилегиями и значительной властью. В повседневной жизни неравенство, растущее внутри правящего слоя, рано или поздно должно было проявить себя, особенно вследствие того, что еще к середине 1920-х и в начале 1930-х гг. мощная и устойчивая тенденция его роста стала осознанной мотивированной политикой контроля над обществом.

В 1930-х гг. социальное и идеологическое расслоение усилилось, черпая силу в социальной политике, которую лучше всего определить как «статусную революцию». Для служащих она означала лихорадочную заносчивость и жажду привилегий, при том что пиетет в отношении «интеллигенции» и руководителей (начальников учреждений) был выражен довольно ярко. Категории «интеллигенции» и «руководителей» постоянно перекрещивались, но по идеологическим соображениям это тщательно скрывалось. Ведь политика была направлена на нормализацию социального климата и придание устойчивости режиму.

Но никто из оказавшихся в привилегированном положении не знал покоя в те годы. Отношения «счастливчиков» с верховной властью были, мягко говоря, неровными. Высшие и низшие слои официозных учреждений служили козлами отпущения и приносились в жертву народному негодованию при любом политическом и идеологическом просчете лидеров государства. Выкопать пропасть между простыми гражданами и привилегированными чиновниками было легче легкого, особенно если чиновники несли политическую или экономическую ответственность. «Привилегии», которых страстно добивались те, кто жаждал подняться по социальной лестнице, становились опасной ловушкой в условиях политической жизни того времени.

Рассмотрев категории служащих, специалистов и интеллигенции, попробуем нарисовать облик тех, кто ими руководил - менеджеров, или чиновников.

Чиновники.

По советской статистической классификации, чиновники или руководители, облеченные ответственностью, именовались руководящими работниками , иногда ответполитработниками, а позднее просто ответработниками . Чтобы попасть в эту категорию, нужно было возглавить структурную единицу с несколькими подчиненными в административном органе государства, партии, профсоюза илидругой официальной организации.

Согласно переписи 1926 г., в сфере торговли, строительства, в административных органах и их отделах таких работников было 364 816 человек. По данным переписи 1939 г. - 445 244 человека. К ним надо добавить 757 010 человек, занимавших начальственные посты на низовом уровне: 231 000 директоров фабрик, а также другие крупные должностные лица в промышленности; 165 191 начальник цехов и менее значимых подразделений; 278 784 председателя и заместителя председателя колхозов (совхозные администраторы проходили под грифом «торговля»). В целом - 2 010 275 человек (из них в сельской местности - 924 009 человек).

В высших инстанциях партии и государства республиканского и районного уровня мы обнаруживаем примерно 67 670 человек, возглавлявших различные организации в городах, и 4968 - в деревнях, то есть всего 72 638 начальников по всей стране. У них в подчинении находились руководители, о которых мы упоминали; под началом последних - должностные лица низшего звена, а также технический и служебный персонал (транспорт, ремонт, уборка).

Теперь нам предстоит вернуться к «интеллигенции» и выявить ее составные компоненты - писателей, ученых, архитекторов, изобретателей, экономистов и других экспертов, в которых (помимо прочих отраслей экономики) испытывал острую нужду военно-промышленный комплекс. Этот слой социально и политически все сильнее сближался с теми, кого мы только что обозначили как начальников высшего уровня, и становился их элитой, а точнее - одной из главных составляющих элиты страны.

Категории руководителей и «интеллигенции» важны, потому что дают возможность идентифицировать социальные слои, обладавшие влиянием, способные четко сформулировать собственные интересы, оказать давление и зачастую добиться требуемого. Сталин с беспокойством наблюдал за появлением этих социальных групп, способных овладевать ступенями власти и отстаивать свои интересы, и стремился к предотвращению таких потенциально опасных явлений.

Неудержимая урбанизация: города, трущобы, бараки.

Перемены социопрофессионального ландшафта , которые, как мы видели, включали рост числа рабочих и интеллектуалов, расширение административных и технических слоев были очевидны во всей экономике, в том числе, хотя и в меньшей степени, и в сельском хозяйстве. Промышленность, строительство и транспорт, образование и наука всегда напрямую связаны с урбанизацией. Индустриализация страны выступила столь же мощным фактором урбанизации СССР, как увеличение образовательных, научных, медицинских и административных институтов.

В свою очередь урбанизация стала двигателем всеобъемлющего процесса, обозначившего критическую фазу русской истории: исчезновения одного типа общества (изучением которого мы, собственно, занимаемся) и рождения другого общества, совершенно отличного от того, каким оно было раньше.

Наблюдение за изменением численности городского и сельского населения помогает нам войти в курс дела. После непродолжительного осмысления сложившегося положения был совершен быстрый, решительный поворот, на начальных стадиях которого (в 1930-х гг.) обнаружился ряд феноменальных проявлений, характерных для переходной эпохи и обусловленных столкновением и смешением социальных слоев и культур. Их суть могла проявиться лишь с течением времени, хотя бы и незначительного. Как бы то ни было, 1930-е гг. стали периодом дестабилизирующего импульса, воздействие которого повсеместно ощутила вся система.

Вероятно именно поэтому постоянным предметом горячей дискуссии статистиков, демографов и политиков стали численность и сравнительный вес сельского и городского населения. Согласно результатам переписи 1926 г., городские жители составляли 2 631 114 человек (17,9 %), в то время как сельское население достигало 120 718 801 жителя (82,1 %). Известный специалист по истории советского крестьянства Виктор Данилов считал, что реально это соотношение было выше (84 %). Он утверждал, что переписчики и демографы включали в перечень «городов» населенные пункты, которые в то время были большими деревнями, таким образом искусственно увеличивая вес городского населения. Его поправка свидетельствует об одной из характерных черт этого периода: непрерывная урбанизация происходила на фоне самой настоящей деревенской жизни, уходящей корнями вглубь истории России [25].

Это отмечалось и многими иностранцами, наблюдавшими в конце 1920-х гг., как в городах (в том числе в Москве) «город и деревня все еще играют в прятки» (Вальтер Бенъямин). Среди городского населения повсеместно отмечалось преобладание выходцев из деревни, и эта социоисторическая реальность была весьма далекой от того, чтобы сойти на нет, несмотря на коллективизацию и другие стратегии «модерна».

Преувеличение численности «интеллигенции», велеречивые заявления об успехах планирования, триумфальный гром фанфар по случаю строительства «социализма», провозглашение 1937 г. «годом чудес» (Сталин) указывало на решимость, по крайней мере на словах, ускорить завершение исторической стадии построения социализма, все еще укорененной в прошлом. Это ускорение ни в коей мере не убавляло напряжения и мучительности переходного периода, скорее наоборот.

Перепись, проведенная в январе 1939 г., констатировала: население СССР (в границах до сентября 1939 г.) составляло 170.5 миллиона человек, из них 114,4 миллиона проживало в сельской местности (или 67 %) и 56,1 миллиона - в городах (или 33 %). Согласно этим данным, за 12 лет городское население страны удвоилось, увеличившись на 30 миллионов человек. Эти цифры являлись показателем чрезвычайно быстрого темпа урбанизации. Ежегодный прирост городского населения тоже говорил сам за себя: 2,7 % за период с 1926 по 1929 г.;11.5 % - с 1929 по 1933 г.; 6,5 % - с 1933 по 1939 г. В среднем за годы между переписями 1926 и 1939 гг. прирост городского на селения составил 9,4 % в год.

Столь же красноречивыми являлись данные так называемой неупорядоченной статистики: с 1926 по 1929 г. городское население увеличивалось на 950 тысяч человек в год; с 1929-го по 1932-й - на 1,6 миллиона в год; с 1932-го по 1939-й - на 2,34 миллиона человек. В 1940-м население городов составило 63,1 миллиона (эта цифра включает 7 миллионов, проживавших на недавно присоединенных территориях).

В результате коренных перемен в жизни деревни рост городов и бегство крестьян в города приняли гигантские размеры. За три года (1936-1939 гг.) города пополнились на 29,6 миллиона жителей, из них 18,5 миллиона были вновь приезжими; 5,3 миллиона пришлись на естественный прирост; 5,8 миллиона прибавилось как следствие административных решений, преобразовавших крупные сельские поселения в города. Только в 1939 г. новых горожан, только что приехавших из деревни, насчитывалось 62 %; рождаемость в городах и «сельских населенных пунктах» составила 17,8 %; оставшиеся 19,5 % граждан стали городскими обитателями благодаря административным преобразованиям; примерно 5,8 миллиона крестьян приобрели этот статус, не трогаясь с места [26].

Этот процесс не ограничивался 640 городами, унаследованными Советами от царской России. На протяжении 30 лет после 1917 г. в стране появилось около 450 новых городов. Население от 100 до 500 тысяч человек насчитывалось в 71 городе, в то время, как в 1926-м таких городов было всего 28. В восьми городах страны численность жителей превысила 500 тысяч человек (против трех в 1926 году).

В период с 1897 по 1926 г. наиболее быстрорастущими были крупные города. В 1926-1939 гг. вследствие индустриализации стали бурно развиваться средние города с населением 50-100 тысяч человек. Многие из них строились «на пустом месте», вокруг новых промышленных объектов. В 1926 г. городское население составляло 17,4 %, спустя 13 лет его доля выросла до 32,9 процента [27].

Однако ни цифры среднего ежегодного роста, ни общее число - более 30 миллионов новых городских жителей - не могут передать того напряжения и беспорядка, которые явились следствием бурной урбанизации. 18,5 миллиона крестьян не просто переезжали с места на место, оседая в городах. Эта громадная цифра говорит о том, что население двигалось в разных направлениях. Миллионы крестьян уходили в города; богатые крестьяне, «кулаки» искали там убежище от преследований. В то же время массы людей бежали из городов.Это был настоящий человеческий водоворот.

Страна оказалась не готовой к массовой миграции. Из-за плохих урожаев и кризиса заготовок зерна жизненные стандарты упали. Одновременно возникшая жилищная проблема приобрела поистине драматический характер. Часто люди находили приют в бараках или в углу чьей-нибудь комнаты. Если же семье удавалось заполучить собственную комнату в перенаселенной коммунальной квартире, это считалось чудом.

Но подобные трудности не останавливали переселенцев. Серьезность положения подтверждают цифры учета жилья: рабочие бараки (часто просто крыша над головой, без «удобств») и растущее число коммунальных квартир (одна комната на одну семью и одна кухня на четыре и более семей) стали на многие годы отличительной чертой жизни советского мегаполиса.

В 1928 г. жилище считалось «нормальным» и соответствующим санитарным нормам гигиены и комфорта, если на человека приходилось 6 квадратных метров жилья. Но даже это скромное пространство оставалось мечтой: цифра как норма была заложена в первый пятилетний план, но так и осталась на бумаге. Рабочим приходилось довольствоваться жалким пристанищем или снимать углы в соседних деревнях далеко от места работы. Жилье приходило в негодность и даже при близительно не соответствовало минимальным стандартам гигиены. На 6 января 1936 г. жители новых городов Европейской России в среднем имели 4,4 квадратных метра на человека, в Сибири - 3,2 квадратных метра.

Данные о сфере услуг и санитарном состоянии жилья бы ли еще более ужасающими. В Европейской России и Сибири уровень обеспечения канализацией, водоснабжением и центральным отоплением оставался до чрезвычайности низким. Исключением стало лишь электричество: электрическое освещение было подведено к 92,3 % домов России (70 % в Западной Сибири). По контрасту, только 22,8 % домов в России и 5 % в Сибири имели канализацию и лишь в 43 % и 19 % соответственно - подавалась вода.

Эти данные наглядно живописуют стандарты бытовой жизни тех лет. Они дают представление о трудностях совместного проживания в перенаселенных квартирах, где уединение было невозможным, а личная и семейная жизнь оказывалась напряженной до предела.

Рождаемость и смертность.

Недоедание, плохие жилищные условия, отсутствие гигиены, физическое и нервное истощение женщин из-за слишком короткого отдыха, не говоря об общественном труде, участие в котором женщины делили наравне (если не больше) с мужчинами, - все это объясняет упадок рождаемости в 1930-х годах.

В первые годы этого десятилетия экономические трудности, особенно голод 1932-1933 гг., и другие тяготы снизили рост населения. Скудное питание, карточная система, интенсивная миграция, «раскулачивание», постоянный приток и отток городского населения расшатывали традиционный семейный уклад и внутрисемейные отношения.

С 1923 по 1928 г. прирост населения был беспрецедентно высоким - 4 миллиона человек в год - благодаря низкой смертности и высоким темпам рождаемости, особенно в деревне. В 1928 г. уровень рождаемости составил 42 человека на тысячу, смертности -18 при темпе роста населения в 24 %.Совершенно иную картину можно увидеть в 1928-1940 гг.: темпы роста населения упали, особенно в 1930-1931 гг., и продолжали неуклонно снижаться. В 1932 г. рождаемость превышала смертность всего на 5,6 %. А в 1933 г. в городах Европейской России впервые был зафиксирован отрицательный демографический баланс. Период с 1930 по 1935 г. был в этом плане особенно тревожным.

Только в 1938 г. темпы роста населения в этих регионах вернулись к уровню 1929 г. и составили 20 %. Затем они вновь упали до 19,2 % в 1939-м и 13,2 % в 1940-м из-за угрозы войны и небольшого числа людей брачного возраста, что явилось эхом людских потерь во время Первой мировой и Гражданской войн [28].

Трудно сказать, насколько соответствует истине данная статистика, взятая из советских источников. Действительно, спад рождаемости может быть частично отнесен на счет определенной тенденции. Но факт, что правительство принимало резкие меры для того, чтобы сдержать и выправить этот спад, говорит о том, что оно располагало более тревожными цифрами. Даже попытка улучшения жизненных стандартов к концу 1930-х не привела к нужным результатам. Жесткий упор на драконовские меры вроде запрещения абортов (27 июня 1936 г.) также оказался неэффективным. Не принесла желаемых изменений и неуклюжая попытка государственного стимулирования рождаемости путем создания образа «матери-героини». Матерям, воспитавшим не менее десяти детей, вручались специальные удостоверения и медаль, дающие право без очереди совершать покупки в магазинах, - но это лишь породило множество шуток. Рождаемость несколько возросла, когда было введено жесткое наказание за подпольные аборты, о чем официально объявили на пике массовых репрессий «большого террора» в 1937 г., однако на короткое время. В 1939-м последовал новый спад до уровня 1935 г., когда к уже перечисленным причинам добавился новый фактор - объявление о мобилизации мужчин в Красную армию.

Глава 6. УДАР КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ

Состояние советского сельского хозяйства представляло собой драматический пример вышедшей из-под контроля модернизации. Решив руководить всем сельскохозяйственным производством сверху,государство создало механизм чудовищного силового давления, объединявший в одно целое контроль, стимул и репрессии. Основная масса народа страны - крестьянство - решала свои производственные задачи из-под палки

Индустриализация оказало на советское общество поистине сокрушительное воздействие. (Дело было, конечно, не только в ней: политический строй государства, запущенный в 1928-1929 гг. новым руководством страны во главе с Иосифом Сталиным, до этого не имел прецедентов.) Мощный экономический рывок был предпринят в то время, когда проблема закупок зерна стала особенно острой. Господствовало мнение, что без радикальных преобразований в сельскохозяйственном производстве индустриализация обречена на провал. Как и в промышленной сфере, в сельском хозяйстве предстояло обеспечить кардинальный скачок к качественно новым отношениям, обусловленным применением индустриальных методов. Индустриальный подход к сельскому хозяйству представлялся наикратчайшим путем революции в аграрной экономике страны. Казалось, как только трактор заменит плуг (в то время обычно ручной), впечатляющие результаты непременно последуют.

К концу 1939 г. 29 миллионов, или 46,1 % работающего населения, числились членами коллективных хозяйств ( колхозов ). К этой цифре следует прибавить 1760 тысяч работников совхозов - государственных сельскохозяйственных предприятий - и 530 тысяч работников машинно-тракторных станций (МТС) [29]. Но если промышленные рабочие продолжали трудиться в системе фабрик и заводов, сформированной еще в царской России, то новая социальная и производственная система сельского хозяйства стала совершенно иной, нежели прежде. Ее «реконструкция» методом принудительного бюрократического нажима без согласия производителей сельскохозяйственных продуктов привела к экспроприации собственности многочисленных масс крестьянства. Непредусмотренные последствия этой политики незамедлительно обнаружили себя и оказали негативное влияние и на советское сельское хозяйство, и на советское государство и продолжали сказываться до последних дней жизни СССР.

Одна из передовых (редакционных) статей сельскохозяйственного журнала, на который мы уже ссылались выше, неожиданно точно выявила главный синдром этого нездорового состояния. Статья подвергала критике секретаря партийной организации Матвеево-Курганской МТС Ростовской области товарища Кривцова за то, что он не провел надлежащей политической работы в бригадах трактористов, без чего, по мнению редакции журнала, успехов в уборочной кампании добиться было нельзя. Так случайно выяснилось, что трактористы не только не читали газет и ничего не знали о постановлениях партии и правительства, но и не были в курсе, что им полагается двойная оплата за первые 15-20 дней жатвы, правда, при условии выполнения нормы.

Журнал поспешил опубликовать предостережение Андрея Андреева, члена Политбюро (с 1932 г.) и секретаря Центрального комитета партии (с 1935 г.), провозглашенное им в речи на XVIII съезде партии. Андреев резко выступал против тех, кто полагал, что сельское хозяйство сможет успешно развиваться и продвигаться вперед само собой, без вмешательства со стороны государства. Как справедливо подчеркнул Андреев, «национализированное» сельское хозяйство неспособно надлежащим образом функционировать без усиленного политического давления.

Для опытного партаппаратчика и практика (Андреев еще в начале 1920-х гг. занимал крупный пост в ВЦСПС и с тех пор стабильно двигался вверх по партийно-государственной лестнице) политическое давление на массы деревенского населения не ограничивалось простым агитпропом, а означало готовность оказать силовой нажим на производителей сельхозпродукции. Местные органы исполнительной власти и партийного представительства должны были руководить сельским хозяйством теми же методами, которыми пользовались отраслевые народные комиссариаты (министерства) в разных видах промышленного производства, то есть отдавая «сверху» приказы для исполнения. И народный комиссариат земледелия оказывал давление на всех уровнях. Он «нажимал» на отдельный колхоз или совхоз точно так же, как государство и партия давили на сам комиссариат, а местные партийные, полицейские и государственные органы - непосредственно на крестьян.

Все это предусматривало работу по детальному плану, предложенному или одобренному центром для каждого района на всех стадиях сельскохозяйственного производства. Согласно ему, рой эмиссаров, подобно саранче, налетал на районы и колхозы для надзора за сезонными работами, приравниваемыми к государственным кампаниям.

Особенное внимание обращали на молотьбу. Именно на этой решающей стадии «борьбы за урожай» в деревни командировали представителей власти и специально мобилизованные бригады, чтобы контролировать сбор необходимого государству количества зерна, при этом, как правило, не учитывая интересов крестьян. К еще более негативным последствиям приводила работа многочисленных «особых комиссий», устанавливавших налоги на ожидаемый урожай. Распространенным явлением были и статистические манипуляции, когда члены той или иной прибывшей из города комиссии заранее «определяли» размер будущего урожая и обкладывали крестьян налогами на основании предполагаемых, взятых с потолка цифр.

Все возраставший со стороны власти нажим лишь отвращал людей от работы на земле, способствовал ослаблению и искоренению естественной привязанности крестьянина к земле и сельскохозяйственному труду. Отныне крестьянин стремился экономить силы для работы на собственном семейном наделе. Несмотря на смехотворно мизерные размеры этих наделов, они играли главную роль в снабжении продовольствием городов и деревень. Не будет большим преувеличением, если мы скажем, что без них не только крестьяне, но и вся страна погибла бы от голода. Семейные наделы оказались единственным, что позволило советскому крестьянству сохраниться как классу, а деревне - не утратить жизнеспособности.

Наследие этой волюнтаристской политики проявилось вновь спустя годы, уже в постсталинский период, несмотря на многочисленные улучшения и реформы, нацеленные на оживление сельскохозяйственного производства. Колхозы, обладавшие обширными полями пахотной земли, мощными парками сельскохозяйственной техники и объединяющие значительное число сельского населения, не могли обеспечить зерном ни себя, ни город. Страна была вынуждена импортировать зерно из США.

Такое состояние советского сельского хозяйства представляло собой драматический пример вышедшей из-под контроля модернизации. Решив руководить всем сельскохозяйственным производством сверху, государство создало механизм чудовищного силового давления, объединявший в одно целое контроль, стимул и репрессии. Основная масса народа страны - крестьянство - решала свои производственные задачи из-под палки. Колхозная система превратилась в соединение принципиально несовместимых структур, где колхоз, МТС и частный надел с трудом сосуществовали бок о бок, не имея возможности стать кооперативом, фабрикой или частной фермой. Термин «коллективное» ни в коей мере не отражал сути этой системы хозяйства.

Подобного рода «коллективизация», в которой не было ни капли чего-либо коллективного, в свою очередь, оказала глубочайшее воздействие на государственную систему СССР. Как мы уже отмечали, диктаторские режимы существуют в разных формах и масштабах. В случае Советского Союза режим создал громадный аппарат принуждения, необходимый для того, чтобы заставить народные массы выполнять работу, которую до этого они делали естественно и как бы незаметно.

Однако сколь бы плачевной ни была судьба советского сельского хозяйства как способа производства, все же его новые методы существенно ускорили перерождение социального ландшафта России. Еще бы - вроде бы плавно протекавший переход из тысячелетнего аграрного прошлого к новой эре оказался подобным смерчу.

Можно с уверенностью говорить о доминировании индустриально-урбанистической компоненты в сельскохозяйственном производстве, однако последнее, несмотря на стагнацию и, одновременно, радикальные изменения, все-таки в полной мере продолжало свое существование. Переход к новым принципам хозяйствования на селе характеризовался взрывоопасным смешением крупномасштабных технико-административных структур и аграрного общества, которое вело традиционное существование (в социологическом и культурном аспектах) со свойственными им ритмами и приоритетами.

С аналогичными противоречиями сталкивалась и самодержавная Россия. Волны интенсивного капиталистического развития, нахлынувшие на сельскую страну, управляемую абсолютистским режимом, принесли с собой разные виды кризисов и неурядиц. Однако в советский период поистине «девятый вал» индустриализации был еще более мощным и, по контрасту с царской Россией, его силу решительно пыталось отрегулировать всесильное государство, готовое к репрессиям и управляемое группой строгих «лидеров», осознающих свою силу. При этом нельзя не принимать во внимание, что развивающееся индустриальное общество в свою очередь наталкивалось на определенные реакции со стороны крестьянства, а также воздействие этого сложнейшего конгломерата на весь политический режим, начиная с 1917 г. определявший ход российской и советской истории XX века.

Следует еще раз отметить: сельское население страны, насильственно согнанное с привычных мест обитания, «отомстило» режиму тем, что заставило сильнее укреплять машину административно-репрессивного воздействия. В противном случае режиму было бы довольно непросто справляться с крестьянством, тяжело поддающимся внешнему воздействию. Другие аналогичные метаморфозы также во многом бы ли связаны с перемещением населения. Среди них следует выделить процесс, который можно назвать «деревнезацией» городов: поток ищущих работу покидавших деревню крестьян поставил режим перед проблемой аграрного «перекоса» урбанизации.

Бегство сельского населения в города представляло собой массовый исход крестьянства, осознавшего, что колхозная система слаба, не подходит для жизни и не решает насущных проблем. Чувствуя приближающуюся опасность, некоторые крестьяне старались заранее обезопасить себя - крестьян насильно высылали в настолько отдаленные регионы страны, что городская жизнь казалась им единственной возможностью дальнейшего существования. Значительную часть беглецов составляли трактористы, комбайнеры и другие «специалисты села». Получив профессию и приобретя профессиональный опыт, они любой ценой стремились найти работу в городе. Это было следствием противоречия, заложенного в моральном и материальном стимулировании работы в сельском хозяйстве: государство обучало людей для работы в поле, но они предпочитали город, потому что труд в городе считался более престижным, а вознаграждение было выше.

«Деревенская» урбанизация, барачная культура, ставшая типичной для ментальности и образа жизни городского населения, тяжелые условия труда на строительстве и в колхозе - все это становилось факторами непрерывного перемещения населения и нередко приводило к абсурдным ситуациям. Например, именно тогда, когда строительные объекты или мастерские больше всего нуждались в рабочей силе, наблюдался быстрый отток рабочих, что приводило в отчаяние фабричное руководство. Бегство с рабочего места даже в мирное время рассматривалось как акт дезертирства, но прячущуюся по родным деревням молодежь местная администрация укрывала по тем же причинам, по которым городская власть принимала самые строгие меры против дезертирства, а также увольнения рабочих.

Терпимость судов в таких случаях представляется еще более удивительной (и изучена она, кстати, значительно меньше) . Считаясь с интересами местной власти и просто не видя в молодых людях, отказывавшихся работать против собственного желания, злонамеренных правонарушителей, прокуроры зачастую не возбуждали против них дела, а судьи выносили мягкие приговоры, не предусматривавшие тюремного заключения.

Сталинское государство восстановило традицию, бытовавшую при царском режиме (существовавшую по меньшей мере до отмены крепостного права в 1861 г.) - прикреплять рабочую силу к строго определенному месту. Это также стало одной из характерных черт сталинизма. При этом следует отметить, что социальные и административные органы прибегали к различным уловкам и нередко снижали суровость диктаторского государства исходя из складывавшихся условий и собственных интересов. Не стоит пренебрегать фактом ослабления железной хватки диктатуры, тем более что репрессивная политика Сталина в 1930-х гг. строилась с оглядкой на этот феномен. Формула «безопасность плюс террор», являвшаяся едва ли не основной компонентой развития системы сталинизма, включала в себя критическое внимание и к этой стороне дела.

Когда мы описываем ужасы режима, всегда надо помнить о том, что любое явление не так категорично и однозначно, как может показаться на первый взгляд. Случай со специфическим отношением власти к дезертирам - яркий тому пример. Бывает, что спектр террористических и репрессивных мер часто занимает все внимание исследователей, наверное потому, что предоставляет более широкий, панорамный взгляд на социальные перемены и государственное строительство. Но этого ни в коем случае нельзя допускать, если мы действительно хотим постигнуть глубину и противоречивость многочисленных и многообразных взаимодействий внутри монументального здания под названием «сталинизм». Вот почему мы пытаемся рассмотреть по меньшей мере некоторые элементы, позволяющие расширить наши представления о социальных процессах, протекавших в те годы.

Внешними признаками климата этого периода можно считать урбанизацию, индустриализацию, коллективизацию, репрессии и показательные политические процессы; рост образования и откровенно демагогическое уничижение культуры; мобилизацию народа и криминализацию многих сторон жизни, а также лихорадочное создание все новых административных структур и т. д. Эти процессы, происходившие в одно и то же время, взаимодействовали, влияли друг на друга, подгоняли друг друга, так что в результате исторические перемены происходили с невиданным доселе темпом, в атмосфере неразберихи и хаоса.

Ни одну политическую систему нельзя понять, если не учитывать обратные эффекты, провоцируемые ею самой. Строй, запустивший маховик крупнейшего социального переворота в истории человечества, в конце концов принял иную форму - проявился в виде диктатуры, специфической как по форме, так и по содержанию. Для исследователя это может означать только одно: нельзя игнорировать историю социального развития страны, даже если имеешь дело с ее жестко очерченной политической системой или, конкретизируя, с рожденным ею (системой) сочетанием партии и государства.

Слово текучка (которое можно трактовать как «непрерывное движение рабочей силы») точно и образно передает характер масштаба перемещений населения, особенно в первые годы преобразований. Миллионы людей бродили по стране. Одни стремились в города и на крупнейшие стройки, другие почти в таком же количестве их покидали. Люди бежали из деревень, подчас из-за угрозы раскулачивания с последующей высылкой «кулаков» и членов их семей. Значительная часть тех, кто сорвался с насиженного места, стремилась получить специальность или найти новую работу. Однако и бросали они ее с такой же стремительностью. Текучка во всех своих формах выливалась в грандиозный поток, пронизывающий социум. Поток, трудно контролируемый, поскольку он находился в постоянном движении, и «впадавшие» в него людские ручейки тоже жили движением: на дорогах, в поездах, в городах и селах - по всей стране. Атмосфера была откровенно предгрозовой, ситуация - взрывоопасной.

Введение внутренних паспортов и прописки (обязательной регистрации в городских отделениях милиции ради соблюдения правил общежития) стало лишь одним из способов наведения порядка в стране. С одной стороны, это было маскировкой административных и репрессивных мер; с другой - экспериментом в области социальных и экономических стратегий.

Упущения в планировании среды городской жизни уже на начальной стадии стали неотъемлемой частью и источником социальной нестабильности. Даже позднее, когда удалось достигнуть определенной устойчивости, общество сохраняло важную особенность: помимо частично «деревнезированных» городов, 67 % населения сталинской России проживали в сельской местности, и громадный контингент работающего населения, несмотря на трактора МТС, все еще был таким же, как и до индустриализации.

Жизненной средой людей оставались деревни средней величины, иногда несколько деревень, часто отстоявшие друг от друга на огромные расстояния. В степных регионах и на Северном Кавказе существовали и более крупные села с большой численностью населения, но количество их было невелико. Но сильнее, чем расстояние, отдалял деревню от города уклад жизни. Система социальных отношений на селе основывалась на соседстве; экономическая деятельность определялась сезонным ритмом; глубоко религиозная культура оставалась проникнутой магическими верованиями, которые оказывали глубокое влияние на повседневную жизнь и поведение жителей села.

Создание городской культуры, и тем более адаптация к ней - процесс длительный. В течение того короткого периода, который мы исследуем, переход от одного образа жизни к другому даже при более благоприятных условиях был бы чрезвычайно рискованным экспериментом. Городская жизнь, особенно в крупных городах, оказывалась непреодолимо сложной для людей, приехавших из деревни, даже для тех, кто вроде бы прижился в новой среде. Достаточно одного примера, чтобы представить резкий контраст этих миров: в то время в крупных городах можно было выбирать из 45 тысяч профессий, а на селе - освоить не более 120 специальностей.

Недостаток продуктов и жилья - самые очевидные и тягостные аспекты городской жизни - усугубляли трудности, ожидавшие мигрантов в городском промышленном мире. В деревне человек жил среди родной знакомой вселенной - свой дом, домашняя скотина, инвентарь, хозяйство, соседи, каждого из которых он знал лично. Анонимная толпа в городах представлялась сельскому жителю откровенно враждебной. Бытовые трудности, о которых мы упоминали, делали адаптацию к городской жизни еще более тягостной. К тому же в больших городах в те годы оказывалось множество молодых людей, поведение которых было далеким от сдержанности (феномен молодежного буйства, захлестнувший города, именовали с исчерпывающей краткостью -хулиганство).Правда, это же облегчало ассимиляцию деревенской молодежи: они забывали заветы стариков быстрее, чем усваивали городские нравы.

Для многих крестьян единственным способом ответить на вызов жесткого окружения стало сохранение сельских традиций. Это защитное поведение способствовало оживлению «деревенского» характера городов, унаследованного от городского быта прошлой России, представлявшего собой гибрид городской среды и патриархального образа жизни и на долгое время остававшегося одной из наиболее жизнестойких черт советской урбанизации.

Вывод, который мы должны сделать, состоит в том, что, вступая в войну 1941-1945 гг., Советская Россия вовсе не была значительной промышленной силой, хотя и находилась на этом пути. С точки зрения социологии и культуры, она во многих отношениях оставалась продолжением аграрной страны, только-только ступившей на путь преобразования в современное государство.

Глава 7 МЕЖДУ ЗАКОННОСТЬЮ И ВАКХАНАЛИЕЙ

В высших эшелонах воцарилось убеждение, что их власть и влияние менее прочны, чем было на самом деле. Думаю, что многие оказались дезориентированными и, возможно, чувствовали себя беззащитными. Это заставляло отдельных руководителей сомневаться в правильности всей линии. Подобный феномен можно назвать «социальной паранойей»

Мы до сих пор ничего не сказали о волнах критики, выражении несогласия и недобрых отзывах со стороны низших классов, выказывавших свое недовольство в виде писем, анонимных записок и листовок, оказывавшихся в почтовых ящиках высокопоставленных партийцев и даже членов правительства. Политика кнута и пряника в отношении администрации и советской интеллигенции была направлена на то, чтобы превратить эти слои населения в своеобразную крепость, охраняющую режим, и одновременно в «кузницу кадров» государственной машины. Любое выражение народного недовольства (тем более крупномасштабное) и острая критика тех или иных государственных стратегий считались опасными, даже если за ними не следовали уличные беспорядки и демонстрации, которые позволили бы нанести открытый удар против «контрреволюции». Широкое недовольство среди населения проявилось еще до начала пятилеток. Реакции членов партии, работавших вне аппарата, также тревожили лидеров страны. И не напрасно.

Члены партии участвуют в забастовках (1926 год).

Отчеты ГПУ и отдела информации ЦК партии свидетельствуют, что с января по сентябрь 1926 г. члены партии участвовали в 45 из 603 забастовок, зафиксированных в стране [30]. Причем, как оказалось, некоторые из партийцев не только инициировали волнения, но и возглавляли забастовочное движение. В отчетах выражалось сожаление по поводу негативного поведения партийцев с различных заводов и подчеркивалось, что экономические трудности порождают так называемый крестьянский уклон - таким образом были определены проявления пассивности в общественной жизни и на производстве, религиозные, националистические предрассудки и неприязненная либо открыто враждебная реакция на решения партийной ячейки.

В отчетах нередко приводились наиболее жесткие критические заявления членов партии. Например: «Ныне нас больше эксплуатируют, чем раньше. Тогда была буржуазия, теперь - наши директора». В другом отчете сообщалось, что после того как партийная ячейка решила остановить забастовку, одна работница-коммунистка заявила: «Что вы хотите? Накормит меня партия? Стало невозможно жить». Приводились и более горькие слова: «Мы зажаты до последней степени. Наш профсоюз подлаживается к администрации завода и не обращает внимания на требования рабочих».

На стекольной фабрике в Красноярской области рабочие начали забастовку, требуя повысить оплату с 42 до 52 рублей. Среди тех, кто возглавлял забастовку, был член партии. Все участники были уволены, возможно потому, что их число было небольшим. Когда забастовки принимали более солидные масштабы, требования чаще всего удовлетворялись.

На Невской судоверфи в Ленинграде два члена партии, пользовавшиеся среди рабочих доверием и уважением, могли бы предотвратить начало забастовки. Но когда дирекция попросила их вмешаться, они отказались.

В отчетах ГПУ обильно цитировались критические высказывания отдельных членов партии, касающиеся разных аспектов партийной политики. Сообщалось, к примеру, о том, что два партийца пришли к секретарю своей ячейки, положили партбилеты на стол, уплатили взносы за последний месяц и сказали, что выходят из партии. Они мотивировали свое решение следующим образом: «Ваша ячейка работает на дирекцию. Вы помогаете угнетать рабочих».

Отчеты об избирательных кампаниях в профсоюзах и других организациях свидетельствовали о росте пассивности даже в среде рабочих-коммунистов. Однажды на одном из совещаний беспартийные рабочие решили покинуть зал и, когда их стали останавливать, заявили: «Почему не даете нам уйти, если члены партии ушли первыми?» В отчетах ГПУ имели место и антисемитские изречения членов партии из рабочей среды. Эти высказывания звучат знакомо: «Вся власть в руках евреев», «Жиды во власти и угнетают рабочих», «Среди жидов нет честных людей», «Мне не терпится идти громить это ненавистное племя».

Однако надо с осторожностью подходить к этим фрагментарным свидетельствам. Даже если такие случаи были достаточно частыми, отчеты ГПУ и информационного отдела ЦК партии не дают возможности определить истинный масштаб протеста. Встречаются документы, которые свидетельствуют, что партийцы редко отказывались исполнять постановления своих ячеек. Но это вовсе не означает, что они не сочувствовали бедам рабочих или не разделяли мнений, открыто выражаемых только явным меньшинством. Их опасения открыто выказать солидарность с теми, кто был готов к активным формам протеста, откровенно враждебного власти, не редко бывало вызвано страхом перед дисциплинарными партийными взысканиями, которые могли привести к потере работы. Ныне также стало известно, что рядовые члены партии, подобно прочим служащим любого завода, находились под надзором стукачей (неоплачиваемых информаторов) и тайных агентов.

Проанализированные нами материалы свидетельствуют, что требования «демократизации» в производственной и партийной жизни рабочей среды были широко популярными. Однако задачей режима было движение в противоположном направлении. И это вызывало неоднозначную реакцию даже среди аппаратчиков, подчас позволявших себе не соглашаться с политическими решениями высшего руководства.

Проблема была не только в критических настроениях внутри этого слоя. Облеченные доверием старые большевики и идеалистически настроенные неофиты тоже заявляли о глубоком разочаровании и отвращении к своей работе, не желали далее служить партийным ортодоксам, их экстремистским лозунгам и необдуманным планам.

Некоторые аппаратчики, лишенные карьерных амбиций, ощущали себя винтиками партийной машины, в которой их личные способности и политические перспективы вместе с будущей судьбой страны оказались утопленными в «бюрократической вермишели» (термин, возникший в XIX веке в среде итальянских революционеров и взятый на вооружение ветеранами русской революции). Мы уже цитировали выдержки из соответствующих документов. Но большинство негативных высказываний в отношении системы и прямые обвинения в ее адрес передавались из уст в уста или ходили по рукам в виде анонимок.

По сравнению с режимом 1920-х гг. режим тридцатых овладел более впечатляющими и разнообразными инструментами для оказания давления на инакомыслящих, включая членов партии. Среди инструментов воздействия на первом месте оказались Уголовный кодекс и «тайная полиция». Последняя превратилась в феноменальную организацию, которая переросла свои первоначальные рамки и фактически превратила партию в свой придаток, несмотря на то, что Сталин, скорее всего, не ставил перед собой подобной задачи, а в 1940-е даже придумывал радикальные проекты перераспределения властных полномочий. Полагаю, что вопрос - встал ли Сталин на этот путь в 1933 г. или раньше - можно считать второстепенным. Важно, что задачи репрессивных органов, их модернизация, соответствующий идеологический лексикон, оправдывающий массовые репрессии, были обусловлены вступлением страны в полномасштабную индустриализацию и коллективизацию и то, что они сделали неизбежным окончательное выхолащивание партии: отныне, лишенная революционного духа, она превратилась в удобный для власти инструмент.

С этого времени категория «контрреволюционные преступления» приобрела в Уголовном кодексе иное толкование, нежели в эпоху революции. Один из сотрудников Главной военной прокуратуры В.А. Викторов, проявивший чрезвычайную активность при реабилитации жертв сталинских политических репрессий, начатой Никитой Хрущевым, критически описывал террористические тенденции и практики «сталинизма». Одной из первых он подчеркнул негативную роль «поправок», введенных «с далеко идущими последствиями» в Уголовный кодекс страны в 1926 г., несмотря на энергичный протест «в самых разных кругах» [31].

Первоначально новая статья УК, касавшаяся «контрреволюционных преступлений», предусматривала, что карательные меры осуществляются лишь при наличии неопровержимых доказательств « намерения , сопровождаемого действием ». Однако нечеткие формулировки самого Уголовного кодекса в сочетании с ловкими манипуляциями сталинского ГПУ способствовали манипулированию законом - аресты и допросы нередко проходили без санкций прокуроров, призванных следить за соблюдением законности. Поправки, внесенные в Уголовный кодекс, а также новые права, предоставленные ГПУ правительством, давали возможность преследовать и наказывать людей без наличия ясных доказательств их вины - то есть без «преступника», на самом деле совершившего преступление. Следствие больше не должно было заниматься поисками доказательств «намерений, сопровождающихся действием».

Анализ, произведенный Викторовым, показывал, что именно это и открыло путь для «законности» массовых репрессий 1930-х гг., когда единственным востребованным доказательством стало само обвинение. Сколь бы странно это ни звучало, но виновность априори признавалась до вынесения вердикта.

Комбинация этого псевдозаконного манипулирования Кодексом и «синдрома ереси» привела к сюрреалистической ситуации, когда потенциально виновными оказались все граждане, которые в любой момент, произвольно, могли подвергнуться репрессии. Парадоксально, но этот юридический абсурд, облаченный в туманную терминологию, в скором времени оказался орудием борьбы не только с противниками режима, но и с самой партией, именем которой, как предполагалось, проводились операции «чистки». Члены партии и большой контингент ее бывших членов стали мишенью «охоты за ведьмами» именно тогда, когда никакой серьезной оппозиции Сталину не наблюдалось - если не принимать за оппозицию тех, кто по собственной воле покинул партийные ряды, или жалобы и критику, исходившие от партийцев разного ранга.

По мере того как положение Сталина на вершине власти становилось более крепким, категория «контрреволюционных преступлений» становилась все более неопределенной. Это касалось как УК, так и практики. Органы безопасности старались выйти из-под контроля закона и юридических властей и расширяли спектр деспотии и карательных мер. Настоящая машина террора была создана и в любой момент могла обрушиться на каждого. Членство в партии вне зависимо сти от стажа не приносило желаемого результата и становилось опасным. У Сталина были свои счеты со многими членами партии, в том числе и с теми, кто помогал Сталину выковывать инструменты его могущества.

Прибегая к поддержке «прирученной» партии и «тайной полиции», пользующейся неограниченными полномочиями и непосредственно подчиненной «вождю», Сталин без ложной «сентиментальности» или каких-либо сдерживающих факторов открыл для себя путь к единоличному правлению мощным централизованным государством. Фактически государство представляло собой военную машину, готовую к бою и располагавшую всеми необходимыми для войны средствами.

Знаменательно, что «старая партийная гвардия» (за исключением, пожалуй, только Ленина) долго не могла осознать, что Сталин способен фактически на все.

Можно ли сказать, что они оказались слишком «европеизированными», чтобы разгадать эту темную душу, определившую психологию режима?

Или просто были близорукими?

Или (это кажется более вероятным) были настолько пропитанными социалистической идеологией, что не смогли осознать, что на самом деле находятся не на пути к прогрессу, а к самым глубинам «матушки России», и что это путешествие требует иных средств, чтобы предотвратить худший сценарий развития событий?

Каким бы ни был ответ на эти вопросы, но различные внутрипартийные течения, некогда бывшие в оппозиции Иосифу Сталину, - сторонники Льва Троцкого, Григория Зиновьева и Николая Бухарина, «пробуждаясь» лишь после того, как кто-то из них терпел фиаско, сражались с полной отдачей сил в течение четырех лет. Многие кончили тем, что сдались «на милость победителя» (Сталина). Троцкий, насильственно отправленный в изгнание, стал исключением.

В период между 1929 и 1932 гг. после поражения главных оппозиционеров лишь небольшие группы разочаровавшихся из круга высшей официальной власти пытались выступить с критикой Сталина, но и они вскоре были нейтрализованы.

Среди них следует особо отметить чрезвычайно смелую нелегальную организацию, возглавляемую бывшим секретарем одного из московских районных комитетов партии Мартемьяном Рютиным. Он распространил документ в 100 страниц, озаглавленный «Сталин и кризис пролетарской диктатуры», в котором обвинил Сталина в предательстве партии и революции. Существует информация, что Центральный комитет не позволил Сталину физически уничтожить Рютина, после того как в 1932 г. он был арестован. Говорят, что на допросах Рютин вел себя мужественно, бескомпромиссно и заявил следователю, что «не встанет на колени». Его бросили в тюрьму, где он провел около четырех лет, а в 1937-м тайно расстреляли.

Другой оппозиционер, о котором мы упоминали, - Христиан Раковский. Находясь в изгнании, он продолжал писать блестящие критические исследования о политике Сталина и его режиме вплоть до 1934 г., когда, наконец, «раскаялся», был возвращен в Москву и восстановлен в партии (1935 г.), что, однако, не спасло его в январе 1937-го от повторного ареста, а в 1941-м (мы уже писали об этом) - от расстрела на основании подписанного Сталиным постановления Государственного комитета обороны.

После репрессий, направленных против оппозиционеров, критику режима продолжали только небольшие группы и одиночки, которых, впрочем, насчитывалось довольно много. Высшие партийные и государственные органы получали компрометирующую информацию либо после того, как при обыске обнаруживались соответствующие материалы, либо если они поступали по почте в прессу, партийные органы и даже самому Сталину - естественно, без подписи. В открытых ныне архивах исследователи находят большое количество таких анонимок.

Открытые и нелегальные формы организованной оппозиции стали невозможными. Но индивидуальные демонстрации, а также коллективные выступления с политическим подтекстом - беспорядки, стачки, выход из партии (под уважительным предлогом) - позволяют думать, что народ и партийцы все-таки не молчали.

Эта тема требует более подробного исследования, однако уже сейчас существуют новаторские работы и публикации документальных сборников, выполненные Олегом Хлевнюком либо под его руководством. Благодаря им впервые стало известно о многообразных формах оппозиции и протеста, существовавших даже тогда, когда, казалось, это было абсолютно исключено.

Одной из форм сопротивления стала волна самоубийств. Официальная пропаганда внушала, что самоубийство подозреваемого служит доказательством вины или свидетельством его трусости, но меры, предпринятые с целью уменьшить число подобных случаев, действия не оказали. Беспомощные перед лицом государственного террора, люди не видели иного выхода. Согласно одному источнику, самоубийств насчитывались тысячи. В 1937 г. только в рядах Красной армии (не считая флота) их было 782, на следующий год цифра выросла до 832. Самоубийства не всегда были поступками отчаявшихся людей - скорее они являлись актами мужества и протеста.

Две стратегии режима.

Социальные бури, вызванные «великим скачком», - массовые перемещения населения, текучка , необходимость контролировать те сектора, где кризис проявлялся наиболее остро, - принудили режим придерживаться двух стратегий поведения с противоречащей друг другу динамикой.

Во-первых, обращение к различным формам репрессий, для определения которых иногда употреблялся термин штурмовщина. Под этим словом подразумевалась организация больших кампаний для того, чтобы добиваться поставленных целей любой ценой.

Во-вторых, создание гипертрофированной бюрократии для контроля потоков населения с помощью перераспределения и отправки по соответствующим направлениям.

Следование этим стратегиям представлялось неизбежным, однако они явно противоречили друг другу. Мобилизация репрессивных сил шла параллельно с попыткой «регулировать» происходящее (или подменяла ее собой). Можно сказать, что «мистер Хайд» террора противостоял «доктору Джекилу» бюрократии, который был увлечен планированием и стабильностью, но сильнее всего желал сохранить за собой свой пост. И оба - «Хайд» и «Джекил» - были «винтиками» режима.

Политика кнута и пряника продолжалась и на пике террора. Кровавым эксцессам 1937-1939 гг. соответствовали свои колебания маятника. Неспособность придерживаться стабильного курса и прирожденная склонность к силовому ускорению заканчивались потерями, которые перед следующим витком мобилизации нужно было каким-то образом возместить. Упор на сконцентрированный силовой удар стал своеобразным знаком качества, подтверждавшим приверженность избранному курсу [32].

Какой бы ни была избранная линия, жесткой или умеренной, режим не ослаблял централизма, считая, что так и надо действовать в ситуации социального хаоса. У этого принципа была своя логика: гигантским предприятием нельзя руководить «снизу», на уровне местного управления невозможно достичь нужного результата. Однако централизм подобного масштаба, в свою очередь, оказывался источником неустойчивости. Сталинистский централизм сам по себе являлся порождением специфической ситуации: сильный центр сформировался в конце 1920-х, и его верхушка была слишком небольшой. Конфигурация власти была такой, что оценка текущего положения, диагноз, восприятие реальности и политическое устройство страны зависели от мнений и точек зрения крайне незначительного числа вождей. По мере осуществления «великого скачка» уже нельзя было управлять страной так, как до 1929 г., старые методы оказались «слишком простыми». Ведь то, чем надо было управлять, пребывало в постоянном движении.

«Текучка» в обществе и учреждениях была результатом набранной скорости и масштаба перемен. Избежать ее вряд ли бы удалось: ситуация могла измениться только с течением времени. Однако режим (особенно в начале 1930-х гг.), противостоя бурному социальному брожению, должен был немедленно решить грандиозные экономические задачи. Безудержный рост административного аппарата - в таком масштабе новое явление - оказался чреватым неминуемыми социальными последствиями. Административный персонал проявлял удивительную способность соблюдать и следить за собственными потребностями, желаниями и интересами и находил средства, чтобы их удовлетворять, еще до того, как научился должным образом выполнять свою работу. Таким образом, тот, кому надлежало заниматься решением проблем, порождал новые проблемы и беспорядки, и этот процесс соответствующим об разом отражал происходящее в те бурные годы.

Теперь поговорим о бюрократических структурах государства.

Бюрократический «ген».

Документ, относящийся к началу 1929 г., и два других письменных свидетельства, датируемые 1940 г., позволяют прояснить некоторые ключевые аспекты бюрократического государственного строительства или, по меньшей мере, взгляды вождей на эту проблему, имевшие место в период между указанными датами. Первый документ представляет собой речь Валериана Куйбышева, члена Политбюро и главы Государственной инспекции, которая состояла из членов Центральной контрольной комиссии партии и Рабоче-крестьянской инспекции и имела статус комиссариата.

Речь, которую Куйбышев произнес в начале 1929-го перед начальниками отделов, звучала по меньшей мере тревожно: «В нашем новом государстве ничто так не напоминает старый царский режим, как наша администрация». Он перечислил ее пороки (о которых нам уже известно) и пришел к тому же выводу, что и Ленин, а именно - побороть порочность этой администрации крайне трудно.

Злоупотребления и скандалы, связанные с дефектами административной работы, приняли такие масштабы, что встал вопрос о применении крайних мер. Но крайние меры помогли бы избавиться от нескольких жуликов, на месте которых тут же появлялись бы другие. Честных людей из Рабоче-крестьянской инспекции эта безысходность приводила в отчаяние. Ведь изначально предполагалось, что именно их комиссариат станет образцовым и именно поэтому будет обладать большей властью, чем другие комиссариаты. Оказалось, что и он абсолютно не отвечал требуемому стандарту.

Произнеся это, Куйбышев подчеркнул, что в его комиссариате внутренние разногласия тоже стали типичным явлением, что отделы не соглашаются с решениями друг друга, если считают их хотя бы в малейшей степени неудобными для себя. Органы высшего государственного руководства, которым надлежало координировать работу нижестоящих подразделений, оказались заложниками похожих склок. Их решения зачастую представляли собой не что иное, как результат деятельности «напористого большинства». Как заметил глава ЦКК-РКИ, высшие управленческие органы государства вроде Совета труда и обороны или экономических советов на региональном уровне, тоже не имеют достаточной власти в борьбе с административным ресурсом, поскольку обиженная сторона апеллирует в вышестоящую инстанцию - Совет народных комиссаров - и, как правило, добивается отмены решений.

«Словом, вы не найдете ни одной неоспоримой власти в этой системе», - подытожил Куйбышев. - И добавил: «.. .люди все еще надеются, что Рабоче-крестьянская инспекция может стать такой властью».

Может показаться невероятным, но, говоря об отсутствии неоспоримой власти, Куйбышев в качестве исключения не упомянул Политбюро, хотя, возможно, это было простой случайностью.

Политбюро самостоятельно искало способы исправить ситуацию, но исключительно путем вытеснения из аппарата старых кадров и подготовки новых людей. Это в наше время мы знаем о Сталине достаточно много, чтобы понять, что в его глазах «порочная практика» выглядела подобием саботажа, хорошо известного по первым годам революции, но только в более грандиозном масштабе.

Между тем даже в 1940 г., когда великие репрессии вроде отошли в прошлое, коммунизм «без искажений», особенно «без бюрократизации», все еще ожидаемый отдельными идеалистами, по-прежнему находился очень далеко.

В «Известиях» можно было прочитать изречения, звучавшие эхом слов Куйбышева, сказанных 12 лет назад: «Великое множество отделов и органов возникли в нашей государственной администрации, бесчисленные сверхструктуры, где служащие только пишут, выдают справки, отвечают на письма. И слишком часто этот бумажный поток абсолютно ни к чёму не приводит».

Приведенную здесь цитату из передовой известинской статьи продолжало перечисление невероятного числа агентств по снабжению. В качестве примера был взят город Горький (Нижний Новгород). Именно в нем был выявлен явный переизбыток этих организаций - шестьдесят. Достаточно сказать, что каждый союзный комиссариат имел в нем несколько собственных агентств по снабжению с большим штатом и неуклонно растущими расходами. Эти агентства дублировали друг друга, поскольку, по сути дела, выполняли одинаковые задачи. В целом текущие расходы в Горьком возросли в два раза, и выпускающий редактор «Известий», писавший передовицу, никак не мог понять причины этого.

Однако сильнее всего тревожил факт, что подобное явление стало широко распространенным. Режим, породивший его, независимо от того, являлось ли это «прискорбное» явление следствием так называемой социальной мобильности или издержками роста бюрократии, в свою очередь подвергся испытанию и был вынужден реагировать на следовавшие одно за другим «чрезвычайные обстоятельства», каждое из которых воспринималось как угроза.

Подобное восприятие происходящего стало главной движущей силой сталинизма. Нельзя сказать, чтобы эти угрозы очень кого-то беспокоили; они были необходимыми режиму для мобилизации преданного ему контингента советских бюрократов и для оправдания террора.

Террор не оказывал явного дестабилизирующего фактора на систему. Лагеря и репрессии лишь увеличивали чувство нестабильности и беззащитности в обществе, постепенно охватившее все государство.

Руководство не имело возможности управлять системой и все основательнее утрачивало контроль над состоянием социальной «магмы». Контрмерами, которые оно могло предпринять, были укрепление государственного контроля над «большинством» (если не над всем населением), над всеми аспектами жизни людей, усиливающаяся централизация и превращение системы в укрепленный лагерь, рост бюрократического слоя на каждом административном уровне - то есть в конечном итоге именно то, на что с осуждением обращала внимание популярная газета «Известия».

Мы знаем, что бюрократию - эффективна она или нет - нельзя назвать удобным инструментом. Сталинизм надеялся решить свои проблемы, мастеря «мастеров», то есть постоянно воспроизводя «верхи» бюрократии. Но тут высшее руководство страны неожиданно для себя оказалось в собственной ловушке: оправдываясь грандиозностью задач, «верхи» бюрократии сосредоточили в своих руках громадную власть, а их стратегией стало мощное давление на «нижележащие» слои.

Конечно, это имело свою логику. Сам факт, что множество кардинальных решений зависело от способностей и психологической подготовки небольшой правящей группы, и каждый из ее рядов мог столкнуться с необходимостью принимать важное решение, объединяло и консолидировало членов этой группы. Чем больше партийно-государственное руководство страны повышало контроль и укрепляло власть, тем сильнее становилось ощущение, что наиболее важные дела выходят из-под контроля. Читая отчеты, посещая заводы, деревни и города, руководство понимало, что множество людей работают не так, как хотелось бы, по возможности скрывают реальные результаты, не выдерживают навязанного им темпа. Руководители понимали, что тысячи их директив и постановлений, не дойдя до архива, растворяются в не бытии. По этой причине в высших эшелонах воцарилось убеждение, что их власть и влияние менее прочны, чем было на самом деле. Думаю, что многие оказались дезориентированными и, возможно, чувствовали себя беззащитными. Это заставляло отдельных руководителей сомневаться в правильности всей линии.

Подобный феномен можно назвать «социальной паранойей». Этот термин означает ненадежность власти и является одним из основных элементов сталинистской автократии и стратегии ее «самопревознесения».

Перегруженный проблемами и обуреваемый сомнениями, высший эшелон власти становился все более подверженным влиянию одного из его членов, который казался достаточно сильным и решительным перед лицом бюрократического наводнения. Его жесткость и безжалостность казались желанными личными качествами, необходимыми для конструктивного решения текущих задач. Так возник классический момент благоприятного стечения обстоятельств для того, чтобы мастер интриг и тайных манипуляций сосредоточил в своих руках всю власть, в том числе и над судьбой остальных вождей. Можно сказать, что в этот момент автократия достигла своего пика. Судьба страны оказалась в распоряжение личности параноидального склада. На плечи именно этого человека легла тяжесть всех 1930- годов.

Именно поэтому первая часть книги носит название «Режим и его душа».

Коллективное руководство страной, если бы таковое сложилось, могло бы смягчить эффект. Но когда власть оказывается всецело персонифицированной, вспышки иррациональности, включая приступы кровожадности, можно считать предопределенными.

«Системная паранойя» (на политическом уровне) кристаллизовалась в соответствующие тенденции поведения личности (на психическом уровне). Злоба, преступный умысел, зависть, ярость - стали составляющими modus operandi государственной системы.

Но именно сейчас надо подчеркнуть, что система, которую создавал Сталин, упорно сопротивлялась своему творцу, несмотря на то, что именно в образе «творца» он хотел предстать перед гражданами своей страны и за ее пределами. Когда крайняя степень централизации власти была достигнута, двигаться стало некуда; осталось лихорадочно цепляться за эту высшую власть.

Данная ситуация порождала проблемы и побочные эффекты: чем меньше власти ты даешь своим подчиненным, тем больше ее утекает в руки «маленьких Сталиных» местного значения. Чем сильнее монополизируешь информацию, тем больший ее объем оказывается скрытым. Чем жестче контролируешь учреждения, тем меньше управляешь ими. Как мы уже говорили, подобная конфигурация была по определению нестабильной и постоянно подвергала опасности саму себя. Неудивительно, что главной чертой сталинизма стала борьба с ордами разных «врагов».

Мы можем с очевидностью утверждать, что Сталин не вел борьбу с отрицательными проявлениями сверхконцентрации власти - таковая была его сущностью. «Враги» не считались людьми, поскольку личной безопасности диктатора никто никогда не угрожал. Подлинными противниками были объективные ограничения (которые, как мы знаем, Сталин объявил несуществующими для своих сподвижников еще в 1924 г.) : социальные тенденции и перемены, административные трения, изменения в структуре психологической и культурной жизни людей. Позднее мы увидим, как эти ограничения сказывались на его работе.

Установив, что сущностью сталинизма было сосредоточение всей полноты власти в руках Сталина, мы можем перейти к рассмотрению того, каким образом он правил Россией. Не будь он столь одержимым «одиночеством власти», мы, возможно, позаимствовали бы заглавие следующей главы из работы Мерле Файнсода: «Как управлялась Россия?» Но исследование этой проблемы вынуждает нас сформулировать вопрос иначе.

Глава 8. KАК ПРАВИЛ СТАЛИН?

Чувствуя, что уверенно сидит «в седле», Сталин позволил проявиться другой черте своего характера: странной очарованности - на грани притяжения и отталкивания - гением или великим талантом; страстным желанием управлять, использовать, унижать и в конце концов уничтожать - подобно ребенку, который приходит в восхищение от хорошей игрушки, а потом ломает ее

Позвольте начать с простого, но удивительного открытия. Перед нами человек, для которого семья значила чрезвычайно мало, ибо он фактически не испытывал к ней интереса. Человек, чья личная жизнь оказалась чрезвычайно запутанной, хотя вряд ли его это по-настоящему волновало. Именно этот человек избрал способ правления, при котором верховная власть оказалась предельно персонифицированной, а за тем повсеместно отданной на откуп в форме личной власти.

Власть - и ничто иное - была его жизнью. При осуществлении своего проекта он прибег к методу дробления ключевых политических институтов, вследствие чего они утратили свое значение.

Сначала поговорим о том, что происходило в партии. Здесь, на мой взгляд, дело представляется наиболее ясным. При Сталине партия утратила статус автономной организации, которым обладала при большевизме. Можно сказать, что ее фактически ликвидировали, трансформировав в бюрократический аппарат. Относиться к ней стали соответственно - с некоторой долей пренебрежения.

Симптоматично, что в начале 1932 г. отменили партмаксимум (право, по которому член партии, какую бы должность в иерархии он ни занимал, не мог получать больше, чем квалифицированный рабочий), а также некоторые другие «реликты» эгалитаризма прошлого. В ходу появилось новое словцо с пренебрежительным оттенком - уравниловка.

Причина происходящего была очевидной: по сути, эгалитарный аппарат представлял собой круг равных. Теперь аппаратчикам предстояло взбираться по лестнице, ведущей к привилегиям и... к ответственности. С одной стороны - стимул, с другой - контроль.

Нижестоящие партийные и государственные администраторы (как правило, члены партии) тоже перестали играть в «пролетарское братство». Верхам требовались жесткие авторитарные исполнители (Сталин называл их «командирами»), они и сформировали правящий слой ( начальство ), структурная иерархия которого стала определять систему должностных продвижений в стране.

«Командиров» всячески поддерживали и восхваляли, но не позволяли им закрепляться на определенном месте и таким образом укреплять свое положение. Это было одной из черт сталинской диктатуры, отошедших в прошлое вместе с окончанием сталинизма.

По мере того как Сталин сжимал тиски личной власти, он упразднял и многие консультативные органы, ранее периодически создаваемые Политбюро. Впрочем, он лишал политического веса любые властные институты, включая то же Политбюро, что немало поражало тех, кто не успел осознать смысл происходящего.

Политбюро в руках вождя.

Назначение и структура этого главнейшего института остаются малопонятными, поэтому следует специально обратить внимание на его деятельность. Особенно в период 1935-1936 гг., ставших годами сильных

политических сдвигов, предшествовавших настоящему землетрясению - 1937 году.

1 февраля 1935 г. пленум ЦК ввел в члены Политбюро Анастаса Микояна и Власа Чубаря. Андрей Жданов и Роберт Эйхе стали кандидатами в члены Политбюро. Шла формальная процедура заполнения пустых мест - об «умеренных» и «радикалах» временно забыли. Микоян и Чубарь сделались членами Политбюро, потому что до этого принимали участие в его работе в качестве кандидатов (с 1926 г. они занимали ответственные посты в партийной иерархии). Анастас Микоян заменил Сергея Кирова (он был убит), Влас Чубарь - скончавшегося Валериана Куйбышева. Жданов обязательно должен был попасть в число кандидатов: с 1934 г. он числился секретарем Центрального комитета, фактически исполнял обязанности члена Политбюро, кроме того, предполагалось, что он заменит Кирова в качестве секретаря партийной организации Ленинграда. Что касается Эйхе, то он, как руководитель обширного региона в Западной Сибири, не мог регулярно принимать участия в заседаниях.

Перераспределение функций и ответственности внутри Политбюро 27 февраля 1937 г. стало знаковым. Возможно, решение о нем было принято на предварительном совещании членов этого руководящего партийного органа со Сталиным. Андрей Андреев покинул пост комиссара путей сообщений и стал секретарем Центрального комитета. Лазарь Каганович принял его пост в комиссариате и остался секретарем Центрального комитета, но вышел из Центральной контрольной комиссии и Московского комитета партии. Андреев вошел в важнейший партийный орган - Оргбюро (готовивший материалы для заседаний Политбюро) и возглавил его. Но составлять повестку Оргбюро он должен был совместно с Николаем Ежовым, руководившим Центральной контрольной комиссией.

Андреев также отвечал за работу отдела промышленности ЦК (где сменил Ежова), курировал отделы транспорта и текущих дел. Одновременно Ежов был назначен на важнейший пост - стал главой отдела «главных органов партии». Другие отделы, в том числе отделы культуры и пропаганды, остались под непосредственным руководством Сталина. Кагановича оставили на должности куратора Московского городского и областного комитетов партии, но также вменили в обязанность работу в Комиссариате путей сообщения. Каганович умел жестко подавлять любые, в том числе едва назревающие конфликты, а в этом секторе требовалась твердая рука.

Эта реорганизация якобы свидетельствует об активности Центрального комитета, и прежде всего его важнейших отделов и главных представителей. Наш источник (данные Олега Хлевнюка) показывает, что подобное перераспределение обязанностей являлось продуманной политикой Сталина, стремящегося с помощью непосильных нагрузок истощить силы ближайших соратников.

Каганович, ранее считавшийся вторым человеком в команде Сталина, утратил свой статус. Формально он был заменен Андреевым, который в некоторых областях разделил обязанности с Ежовым. Андреев занимал важнейшие должности в Политбюро, но руководил наименее значимым отделом (промышленности), в то время как Ежов, который не был членом Политбюро, стоял во главе основных отделов и поэтому принимал участие в заседаниях. Сталин возложил на Ежова ответственность за работу Комиссариата внутренних дел, и тот умело организовал суд над Григорием Зиновьевым. Курируя НКВД, Ежов разработал директивные положения этого комиссариата, создал отдел контрразведки ГУГБ (Главное управление государственной безопасности) и в течение 18 месяцев эффективно контролировал НКВД, пока официально не стал комиссаром внутренних дел. Его первой работой в качестве главы ЦКК стала организация обмена партийных билетов - своего рода начало массовых репрессий, которые не заставили себя ждать и длились на протяжении полутора лет, за которые Ежова можно считать ответственным персонально. Жданова перевели «секретарствовать» в Ленинград, однако обязали каждый месяц проводить десять дней в Москве.

Следуя политике напрасного растрачивания сил ближайших соратников, Сталин решил, что достаточно трех секретарей Центрального комитета (Каганович, Жданов и Сталин собственной персоной) - до этого их было пять. Пост «заместителя» Сталина также упразднили. С этого момента, согласно жесткому расписанию, Сталин видел членов Политбюро гораздо реже и меньше времени проводил с Молотовым и Кагановичем. Нельзя сказать, что их статус понизили, но в 1935-1936 гг. Каганович по любому вопросу норовил заручиться советом (одобрением) Сталина. Его письма вождю полны подобострастия, а ведь раньше он сам принимал окончательные решения и обращался к Сталину без тени раболепия.

Сервилизм высшего уровня власти явственно отражает процесс потери влияния членов Политбюро и возрастание авторитаризма главы государства. Многие решения стали приниматься только на основании подписи Сталина, подтверждающей личное одобрение, а не путем голосования, как раньше. Время критики и оговорок, в прежние времена считавшихся обычными в кругу высокопоставленных вождей, подошло к концу. Просьбы об отставке, отказ подписать некоторые отчеты, ультиматумы в целях защиты интересов каких-либо органов исчезли без следа. Часто документы, содержащие важные решения, оставались в единственном экземпляре. На многих резолюциях стоит только печать Молотова. Другие решения принимались немногими членами Политбюро, посещавшими Сталина на отдыхе в Сочи.

Иногда для резолюции достаточно было телеграммы от Сталина. Знаменитое письмо о назначении Николая Ежова на пост главы НКВД и снятии Генриха Ягоды, который уже четыре года готовил грандиозные репрессии, было подписано Сталиным и Ждановым. Каганович получил копию 25 сентября 1936 г. «Бедный» Ягода, так и не понявший, что же он «опоздал» сделать в 1932 г., был казнен в 1938-м.

Власть Сталина стала могущественной и непререкаемой - с ним не отваживались спорить, «глотали» любую блажь. Обвинение против Ягоды - показательный пример: в 1932 г. Ягода не смог бы развернуть широкомасштабные репрессии без соответствующего указания Сталина.

Работа Политбюро была примером техники фрагментации, применяемой даже в этом немногочисленном органе власти. Согласно прихоти Сталина, оно функционировало не в полном составе - на заседания созывались трое, пятеро, семеро человек. Из посторонних приглашали лишь тех, у кого были особые дела к главе государства. Часто заседания происходили на даче верховного вождя во время обеда, в кругу «друзей». По словам Микояна, до 1941 г. в Политбюро существовал квинтет (Сталин, Молотов, Маленков, Берия и сам Микоян), руководивший внешней политикой и всеми текущими делами [33]. После войны в эту группу вошел Андрей Жданов, а позднее - Николай Вознесенский. Клим Ворошилов, ставший «избранным» в начале войны, был выведен из их числа в 1944 году.

В означенном составе существовало так называемое узкое Политбюро. В него не входили Лазарь Каганович, Михаил Калинин и Никита Хрущев, занимавшие ответственнейшие посты вне Политбюро. «Привычка» собираться маленькой группкой надежных соратников возникла во время борьбы триумвирата (Иосиф Сталин, Григорий Зиновьев, Лев Каменев) против Льва Троцкого. Она укоренилась во время идеологической битвы против возглавлявшего Совнарком Алексея Рыкова - правда, уже в ином составе.

В 1930-х гг. Сталин неоднократно направлял Молотову письма, в которых просил рассмотреть очередной важный вопрос и обсудить его с «друзьями». Не все члены Политбюро попадали в категорию «друзей», никто не надеялся остаться в ней навсегда. Перед войной на эти «интимные» тайные собрания не приглашали ни Яна Рудзутака, ни Михаила Калинина, ни Иосифа Косиора и Андрея Андреева, хотя они, наверное, знали об этих заседаниях.

Можно сделать вывод, что Политбюро состояло из людей, которых Сталин назначал лично и использовал по собственному усмотрению.

Партийный аппарат.

По мере того как партия теряла свое партийное лицо, ее аппарат - главная цитадель системы - все более усложнялся. С целью «упрощения дела» и обеспечения большего контроля был создан «сверхаппарат». В разное время его именовали его по-разному: «особый» отдел, «политический» отдел, «генеральный» отдел. Но как бы ни называли «сверхаппарат», ему надлежало обслуживать лично Сталина - без ведома остальных. Штат отдела постоянно рос и требовал значительных расходов, которые покрывались безропотно. Возглавлял его личный секретарь Сталина, вездесущий и осмотрительный Александр Поскребышев, приобретший благодаря своему посту большое значение.

Достаточно мощным учреждением выглядел Совнарком с его отделами, специалистами и консультантами, однако его реальный статус был значительно слабее. В результате подковерных игр, конспиративных технологий, принятых в верхах, Совнарком оказался фактически отстраненным от дел: решения принимались в другом месте непосредственно Сталиным и Молотовым. Способ общения между ними можно назвать образцом конспиративной коммуникации: Молотов передавал свои предложения Сталину, тот их поправлял, одобрял или отвергал и по тем же каналам отправлял Молотову ответ, имевший силу приказа, чрезвычайно скрытно! Мы знаем о таких деталях только благодаря Олегу Хлевнюку и его команде исследователей советских архивов.

Делая обзор сложной и постоянно расширяющейся системы власти Сталина, можно прийти к выводу, что мы имеем дело с «государством безопасности», возглавляемым человеком, организовавшим свой собственный «культ» и тщательно, до малейших деталей, разработавшим систему контроля и управления всем гигантским предприятием. Требовалось не только обеспечить его бесперебойную работу, но также на любом уровне закрыть другим представителям официальной власти возможность присваивать себе реальные властные полномочия. Это достигалось дроблением высших институтов государства, обессмысливая их работу. Такой способ управления - в противоположность ожидаемому при данных обстоятельствах - приводил, как и следовало ожидать, к провалам, на которые центр отвечал чрезвычайными мерами.

Стремясь быть в контакте с жизнью, правительство - лично Сталин, Политбюро, Оргбюро и Секретариат - увязали в мелочах повседневной жизни того или иного района, области, города или даже отдельного завода. Это выглядело как попытка при помощи микроскопа управлять из центра, расположенного в Москве, целым континентом.

Пробуя разобраться в том, как вожди и их команды исходя из сиюминутных локальных проблем могли распоряжаться социальными группами, учреждениями, народами и материальными ресурсами, остановим внимание на двух главных органах Центрального комитета - Секретариате и Оргбюро. Их обязанностью была подготовка материалов для заседаний Политбюро, в которых из-за множества дел и документов, которые надлежало обработать, они постоянно запутывались.

Лучшей иллюстрацией того, чем на практике оказалось управление, построенное на преувеличенном внимании к мелочам, является масса телеграмм, написанных или подписанных Сталиным в адрес партийных или государственных органов во все концы страны. Телеграммы полны указаний, как поставить партию гвоздей на стройку, которая в них остро нуждается, или проложить внутреннюю железнодорожную линию на заводе, или найти колючую проволоку, которой в те годы всегда не хватало. Добавим, что эти бесчисленные поручения облекались в форму ультиматума.

Секретариат и Оргбюро работали, контролируя подобным образом дела до малейших деталей. Их труд впечатлял - особенно попытки обучить и переучить рабочих, специалистов и вообще решить проблему подготовки профессиональных кадров всех профилей: создавать курсы, школы и академии, пополнять списки студентов и преподавателей. В ЦК сходились все нити обеспечения страны необходимыми кадрами с последующим направлением специалистов в те области и районы, где их не хватало.

По сути функции высокоцентрализованного государства сводились к контролю за массой мелких задач, часто оказывавшихся невыполнимыми. Система страдала от патологической «сверхцентрализации». Единственным лекарством от нее могло стать делегирование власти на нижестоящие уровни, в то время как за центром осталась бы разработка главной политической линии. Но в данной системе верховный правитель отождествлял собственную безопасность с безопасностью страны и считал, что любой провал или ошибка наказуемы, а такой вождь, бесспорно, должен был казаться всемогущим. В результате страна, остро нуждавшаяся в кадрах, получила заведомо ложную формулировку - «незаменимых нет».

Власть над талантами.

Перечисленные выше способы управления, в том числе и «практический менеджмент», в равной степени применялись и к политике, и к управлению культурой, и, как следствие, к взаимоотношениям правительства с наиболее выдающимися деятелями науки и культуры. В этом плане диктатура Сталина пошла на некоторые нововведения.

Чувствуя, что уверенно сидит «в седле», Сталин позволил проявиться другой черте своего характера: странной очарованности - на грани притяжения и отталкивания - гением или великим талантом; страстным желанием управлять, использовать, унижать и в конце концов уничтожать - подобно ребенку, который приходит в восхищение от хорошей игрушки, а потом ломает ее.

Взаимоотношения Сталина с писателями, учеными и военными свидетельствуют об этой разрушительной склонности. Некоторых из них он пощадил (что было совершенно непредсказуемо), но сам факт интереса с его стороны всегда оказывался зловещим и представлял опасность.

Эти странные отношения с деятелями культуры помогают почувствовать другую грань неутолимой страсти Сталина к созданию собственного мира - он обратился к людям искусства, обладающим возможностью проникать в умы и души, в эмоциональный склад характера человека благодаря художественному мастерству романа, пьесы или фильма. Сталин понимал (и завидовал) могуществу писателя, способного сильнее овладевать мыслями и чувствами миллионов людей, чем любая агитация и пропаганда. Он видел в искусстве инструмент, который мог бы напрямую служить ему при условии, что творцы будут соответствующим образом выдрессированы, а их творения лично просмотрены вождем. Сталин выступал в качестве редактора и советчика, обсуждал с авторами поведение их героев. Читатель, без сомнения, поймет, что герои должны были повиноваться... Объяснять писателю «почему», необходимости не было.

Сталин не был ученым, однако лично редактировал для печати лекцию Трофима Лысенко в Академии наук. Его слово было последним в дискуссиях по экономике и лингвистике, а также в истории России. Здесь было нечего возразить. Раз Сталин сам вершит историю, почему бы ему не отредактировать школьный учебник? Можно сказать, что труды Сталина обрели патологические пропорции: его целью стало создание некой сложной универсальности, причем собственными силами и на своих условиях, чего до этого еще никому не удавалось. Может быть, он считал себя гением?

Мы уверенно можем сказать, что его очаровывали великие таланты. Утешало ли его зависть сознание, что он при желании мог бы уничтожить всех талантливых людей? Или он просто испытывал удовольствие, доказывая, что в состоянии находить ошибки и давать советы? Представить однозначный ответ означало бы спрямить ситуацию. Можно только сказать, что все это имело прямое отношение к патологии политического властвования, которая и является нашей темой.

Сталинская «апология» Тухачевского.

Его расправа с блестящим маршалом Михаилом Тухачевским в 1937 г. - первый пример резкой перемены отношения к талантливым людям. Мы знаем, что Сталин был высокого мнения о себе как о военном стратеге. Когда в 1929-1930 гг. Тухачевский поставил перед руководством вопрос о новых военных технологи ях и грядущих изменениях характера ведения войны, Сталин поддержал негативную реакцию Ворошилова и даже написал ему, что Тухачевский «погряз в антимарксизме, оторванно сти от жизни, даже красном милитаризме» [34]. В то время три тысячи бывших царских офицеров были уволены со службы и арестованы. У одного из них НКВД вырвало «свидетельство», что Тухачевский, сам бывший царский офицер, принадлежал к организации правых уклонистов и участвовал в заговоре.

Все сведения такого рода Сталин брал на заметку. И хотя ему было тяжело вспоминать кампанию против Польши (1920 г.), когда в его адрес сыпались обвинения, в том числе и со стороны Тухачевского, что он является виновником поражения, час мести еще не настал.

Сталин написал Молотову и другим, что он лично проверил обвинения против Тухачевского и пришел к выводу, что последний «на сто процентов чист». В 1932 г. Сталин даже оправдал Тухачевского, изменив формулировки в письме к Ворошилову, посланном в 1930 г. (было снято упоминание о «красном милитаризме»). Иосиф Виссарионович даже обвинил себя в том, что поступил крайне несправедливо - редкий случай, не сказать больше. Фактически Сталин принял точку зрения Тухачевского относительно технологии ведения войны, хотя в этой области, как и во многих других, цели, поставленные в 1932 г., оказались далекими от осуществления. В апологии не упоминались обвинения, сфабрикованные НКВД против маршала в 1930 г. Она была откровенно неискренней, и двуличность Сталина не ускользнула от внимания Тухачевского. Этот жест, по сути дела, означал: «Ты мне нужен в настоящее время, но над твоей головой занесен меч...»

Было ли это наивностью или безрассудством, но Тухачевский оказался единственным, кто на XVII съезде партии в 1934 г. закончил свою речь, не вознеся обязательной «хвалы вождю». Время сведения счетов наступило в 1937-м, когда Сталин уничтожил высшее военное командование. Особая участь была уготована и Тухачевскому, возможно, самому яркому уму среди прочих. «Информация из немецких источников» - полнейшая фальшивка - была предъявлена как «доказательство», что цвет армии предал свою страну. Зверски избитого Тухачевского доставили к Сталину для очной ставки со своими обвинителями. Его вина была заранее очевидной, поскольку ее предъявлял маньяк, ломающий дорогую вещь только ради то го, чтобы показать, что ее можно сломать. Отдав предпочтение бездарному, но льстивому Ворошилову и уничтожив высшее военное командование, Сталин совершил грандиозную ошибку. Одно это оправдало бы смертный приговор...

Невозможно узнать, мучили ли Сталина воспоминания о его жертвах. Но стратегии Второй мировой войны были блестяще предсказаны Тухачевским, который забрасывал вождя меморандумами и статьями о необходимости готовиться к войне и создавать массированные технологические ресурсы, а также о том, что мобильные армии, предназначенные для прорыва и окружения, будут играть в этом сражении первостепенную роль. Все это требовало новой системы командования и координации войск. Как известно, немцы в начале войны применили эту стратегию против советской армии и добились громадного успеха. Конечно, никто не задал Сталину неудобные вопросы: почему он погубил самых блестящих генералов? Кто был настоящим предателем? С военачальниками, подобными Михаилу Тухачевскому, Василию Блюхеру, Александру Егорову, трагедии 22 июня 1941 г. можно было бы избежать.

Можно только упомянуть один случай, когда Сталин получил «моральную пощечину», хотя неизвестно, было ли это замечено окружающими. После ликвидации высшего военного командования Сталин и Ворошилов присутствовали на совещании командного состава военно-воздушных сил, где обсуждались способы их вывода из тяжелого положения, в котором они оказались вследствие репрессий. Офицеры высказывались резко. Они утверждали, что самолеты, вооружение, запасные части, горючее, провизия, финансы и администрация - все находится в плачевном состоянии, а то, каким образом обучают летчиков, внушает настоящий страх. Сталин внимательно слушал, требовал подробностей и задавал конкретные вопросы, для того чтобы показать компетентность и знание предмета.

Ворошилов играл менее активную роль, но именно он закрыл совещание, гневно заявив в лицо офицерам, что они забыли «очевидный факт»: ситуация спровоцирована саботажем и предательством старого высшего командования, понесшего справедливое возмездие. Между тем во время всего совещания никто из выступавших офицеров не произнес слова «саботаж». Такое молчание с очевидностью свидетельствовало, что военные имели иную точку зрения: ужасное состояние военно-воздушных сил было следствием гибели самых способных офицеров. Яростное негодование Ворошилова, возможно, было вызвано тем, что умалчивание подразумева ло осуждение его как руководителя, а также, видимо, боязнь перед вероятной реакцией Сталина на то, что его подчиненные утратили бдительность по отношению к врагам СССР.

Мы не знаем, что Сталин сказал Ворошилову. В конце концов, он, без сомнения, понял, что воздушные силы далеки от состояния боеготовности, но сохранил невозмутимость.

Еще один случай, также касающийся авиации, показывает характер Сталина с иной стороны. Произошедшее упомянуто в воспоминаниях писателя Константина Симонова. В начале войны Сталин присутствовал на совещании высокого уровня, посвященного огромному числу аварий и большим потерям среди летного состава. Выйдя вперед, один из молодых генералов военно-воздушных сил очень просто объяснил причину происходящего: самолеты сделаны плохо и являются «летающими гробами». В то время Сталин уже был Верховным главнокомандующим. При таком прямом обвинении его лицо исказилось от гнева. Он сдержался, но тихо сказал: «Вам бы лучше промолчать, генерал!» В тот же день смелый молодой человек исчез навсегда [35].

Не тихо течет Дон.

Обратимся к свидетельству писателя Михаила Шолохова, ставшего после смерти Иосифа Сталина рупором националистических и консервативных кругов, чем вызвал сильную антипатию. События, о которых будет рассказано, произошли в 1933 г., когда Кубань, столь дорогой Шолохову казаческий регион, оказалась в тисках голода, подобно многим другим областям России и Украины.

Шолохов послал Сталину письмо, в котором жестко обрисовал трагедию кубанских крестьян, у которых заготовительные отряды силой отобрали зерно, несмотря на подступающий голод. Писатель высказался отчаянно смело, но вождь по какой-то причине терпимо отнесся к драматическому описанию результатов собственной политики.

Здесь, видимо, скрывался расчет. Сталин буквально заставил себя прочитать яростные обличения Шолохова - описание обреченных на голод крестьян, притеснений и произвола местной администрации, провокационной деятельности НКВД. После этого он приказал снабдить регион зерном в том количестве, которое, по мнению Шолохова, смогло бы предотвратить бедствие. Сталин даже стал защищать писателя от гнева местных властей (в том числе и от НКВД), которые делали все, что было в силах, дабы дискредитировать прямую связь этих двух людей, причиняющую им множество неприятностей.

Эту игру можно назвать поистине дьявольской, и Сталин с блеском провел ее до конца. Он устроил фальшивую очную ставку, сделал вид, что лично проверил все факты, и распорядился освободить друзей Шолохова. Он сделал это для того, чтобы получить в собственное распоряжение писателя, обладавшего высоким авторитетом у русского народа. Михаил Шолохов был настоящим русским казаком - Сталин не был ни русским, ни казаком; Шолохов являлся великим писателем и хорошим оратором - эти качества тоже не были сильными сторонами Иосифа Виссарионовича. Поэтому вождь сделал вид, что прислушался к фактам и критике, хотя вся эта история вызывала у него откровенное раздражение.

Когда игра окончилась, в коротком пассаже (выдержке из, по-видимому, дружеского письма ) Сталин дал выход своему гневу. И это был подлинный Сталин.

Обратившись к другой стороне вопроса - кто кого морил голодом в 1933-м, - мы прочтем в этом письме (и Шолохов тоже это увидел) выражение подлинной политики Сталина - политико-идеологический призыв к оружию против саботажа «уважаемых хлеборобов». В аналогичных выражениях этот крестовый поход был объявлен вождем в январе 1933 г. на совещании в ЦК, когда он призвал партию и страну мобилизоваться против «скрытых врагов», которые «ловко подкапываются» под самое основание режима. В письме Шолохову он намекал, что крестьянство, как еще более сильный враг, объявило системе войну до победного конца.

Похоже, что Шолохов понял ненадежность своего положения. По сути дела, Сталин инкриминировал ему защиту «скрытых» врагов, которых ненавидел всем своим существом. Могущественный адресант Шолохова дал понять, что жизнь этого сочинителя может оборваться в любой момент. По всей вероятности, Сталин ненавидел Шолохова, но тот был ему необходимым для осуществления собственных идей.

Сталина не волновали страдания народных масс. Однако он знал, что несет за них ответственность и что его авторитет серьезно пострадает, если крестьянство выступит против него. Это вызвало бы мгновенный отклик в армии и милиции, где в основном служили молодые люди из деревни, которые вряд ли стали бы молчать, узнав, что их родители умирают от голода или терпят притеснения от властей.

Сталин забавлялся тем, что творил собственный образ. Положение над схваткой, на пьедестале, гарантировало его безопасность и власть лучше, чем ватага телохранителей. Чем еще можно было во времена голода и преследований крестьян сильнее способствовать созданию собственного образа, как не вынужденным публичным заявлением защитника вроде Шолохова, что Сталин лично приказал направить тонны зерна для спасения жизни людей? Таковой была суть дела, и именно эту информацию Шолохов сообщил прессе, причем ни на йоту не солгав.

Жизнь наверху (1940-е).

Сталин работал над созданием и другого портрета: вождь в образе рачительного хозяина . Отчасти это соответствовало его подлинному характеру: даже в кругу ближайших соратников он был нетерпимым к человеческим слабостям вроде пьянства, внебрачных связей, любви к роскоши. Он хотел, чтобы окружающие были уверены - ему известно обо всем, что происходит в их домах и квартирах, благодаря слежке, установленной за членами Политбюро, он знает их подноготную и, когда будет необходимо, использует эту информацию.

Воспоминания Алексея Косыгина позволяют заглянуть в планы Сталина (конец 1940-х гг.). Звезда Косыгина взошла в конце Второй мировой войны - он имел за плечами достижения, обеспечившие ему кредит высочайшего доверия: эвакуацию промышленных предприятий с территорий, оккупированных нацистами, и организацию снабжения осажденного Ленинграда.

Косыгин не пользовался особой популярностью среди аппаратчиков, поскольку его стремительная карьера вызывала зависть. Сталин взял его под свое крыло и поручил деликатную задачу - составить список привилегий, которыми пользовались члены Политбюро. Впоследствии Косыгин рассказывал своему зятю Джермену Гвишиани, что Сталин однажды сказал ему во время заседания Политбюро, что имеет подробные данные о том, сколько семьи Молотова, Микояна, Кагановича и другие тратят на себя, охрану и обслугу, и в гневе обронил: «Это просто отвратительно». Именно в то время члены Политбюро получали сравнительно небольшую зарплату, но имели неограниченный доступ к товарам потребления. Естественно, когда Сталин поручил Косыгину навести порядок, это не могло не вызвать ярости...

Очевидно, что никто из названных лиц не возразил Сталину. Отдельные руководители, в том числе Микоян, понимали, что это попытка поставить их по стойке «смирно». Возможно также, что это был предлог, отложенный с тем, чтобы при необходимости избавиться от некоторых из них. Сталин всегда строил такие козни.

Косыгин также рассказал Гвишиани, что одним из пунктов обвинения против Вознесенского, председателя Госплана и заместителя председателя союзного правительства (до ареста в 1950 г.), было хранение оружия. Тогда Косыгин и Гвишиани осмотрели свои квартиры на предмет находившихся в них ружей и пистолетов и выбросили их в озеро, попутно они стали искать прослушивающие устройства и нашли их в квартире Алексея Косыгина (хотя, возможно, они были установлены для слежки за маршалом Георгием Жуковым, который ранее занимал эту площадь). Неудивительно, что в эти годы (1948-1950) каждое утро Косыгин - кандидат в члены Политбюро - прощался с женой и напоминал ей, что делать, если он вечером не вернется. Однако скоро семья пришла к выводу, что ему ничего не грозит [36]. Сталин чувствовал к Косыгину своего рода симпатию, и тот вскоре понял, что может считать себя счастливчиком. Да и другие вожди, наивные или чересчур самоуверенные, сделали соответствующие выводы, проанализировав собственный опыт или опыт своих коллег.

В 1934 г., после убийства Кирова, статус членов высшего партийного руководства (по отношению к положению Сталина) резко изменился. Члены руководства поняли это практически сразу. Прийти к такому заключению можно благодаря переписке Сталина с Кагановичем, «вторым номером» в Политбюро. С указанного времени самоуверенный и крайне прямолинейный Каганович полностью сменил свой тон, заявив, что в высшей степени «благодарен судьбе», подарившей ему такого друга, вождя и отца. «Что бы мы делали без не го?» - вопрошал он в послании к одному из своих соратников.

Очевидно, что несколько ранее Каганович сделал еще одно «открытие». Он понял, что Сталин был информирован обо всем, что содержалось в любой «дружеской» переписке. То, что высокопоставленные государственные деятели оказались в подобном положении, по-своему уникально, - в анналах истории нет аналогичных ситуаций. Даже в окружении Адольфа Гитлера после «ночи длинных ножей» (речь идет о расстреле в ночь на 30 июня 1934 г. руководителей штурмовых отрядов СА, потенциальных политических соперников Гитлера) не было ничего подобного. Мы видим в этой ситуации инициированный в верхах тщательно разработанный деспотический режим.

Формируя свой образ, Сталин прибегал к разным методам. Для фильмов, речей и биографий он лично подбирал в свой адрес хвалебные слова. Следил за тем, чтобы использовались его любимые выражения, запрещал восхваления, придуманные другими, дабы продемонстрировать скромность. Выбирал для себя титулы и ордена. Ритуалы съездов и других публичных мероприятий разрабатывались им до мельчайших деталей. Наконец, история была переписана так, чтобы все события вращались вокруг его персоны.

Сталин ощущал себя самодержцем и не желал ни с кем делить ни своего положения, ни своих заслуг перед историей, прошлой и будущей. В его глазах другие вожди не были с ним одного ранга, их можно было не принимать во внимание и заставлять раболепствовать. Начиная с 1934 г. Сталин превратил их в подобие смертников, ожидающих исполнения приговора, откладываемого со дня на день. Когда придет время казнить, обвиняемому будет представлен необходимый компрометирующий материал. Иногда Сталин преследовал членов семей своих соратников, чтобы испытать их верность: трое братьев Кагановича были расстреляны, жены Молотова и Калинина, так же как и сыновья Микояна, - арестованы.

Иногда на своей даче Сталин разъяснял гостям: «народ» хочет генералиссимуса, царя. Можно предположить, что именно этого он и хотел.

Спектакль с клятвой у гроба Ленина в 1924 г. стал началом культа Сталина. Суть фетишизации становится более ясной, когда мы рассматриваем отношение вождя к собственному революционному прошлому. Бесспорно, он пытался его стереть, чтобы создать другую систему, других богов и другое прошлое. Иосиф Виссарионович постоянно находился в поисках того, что можно назвать историческим алиби, и стремился придать этому алиби историческую и юридическую законность. В отличие от Гитлера он излагал свою стратегию и программу отрывочно, а не целиком. Нам также известно о его злобе и зависти по отношению к другим лидерам большевистской партии, не удостаивавших его признанием, на которое он рассчитывал.

История свидетельствует, что подлинным вождем партии был Ленин. В глазах партии Сталин не принадлежал к категории отцов-основателей, да и его заслугам не давали рассчитывать на этот статус. Поэтому прошлое надлежало искоренить. И Сталин с завидным успехом добивался ошеломительного признания результатов своего труда.

Глава 9. РЕПРЕССИИ И ИХ «ОБОСНОВАНИЕ»

Все службы безопасности, включая внешнюю разведку, постоянно жили на грани катастрофы, таящейся в недрах режима, что было гораздо опаснее разведки или охоты за шпионами, поисков и задержания вооруженных контрабандистов, бандитов и прочего риска, связанного со спецификой их работы

Необходимость обеспечить себе историческое алиби было, без сомнения, в числе причин, заставивших Сталина начать в 1937 г. репрессии против партийных кадров. Ему казалось не обходимым уничтожить в памяти народа предшествующий исторический период и избавиться от тех, кто помнил, что происходило в те героические годы. Тщательно подготовленная месть не всегда осуществлялась хладнокровно. Иногда внутренняя энергия репрессий достигала огромного напряжения.

Проклятие Бухарина.

Ликвидация такой фигуры, как Николай Бухарин, - политически слабого, но интеллектуально развитого человека, с уровнем образования, бесспорно, выше сталинского, виновного в том, что (несмотря на молодость) он оказался в числе отцов-основателей партии и ее «любимцем», - проливает свет на склад мышления вождя и на его подход к делу. Все происходило в соответствии с детально расписанным сценарием - начиная с длительной духовной пытки, предшествовавшей публичному бичеванию, и заканчивая показательным судом и казнью [37].

Первые «маневры» начались в 1936 году. Бухарин был напуган, но не покорен, и его реакция на происходящее дает возможность понять один немаловажный аспект разворачивающейся драмы. Сначала Бухарин полагал, что у него наверху еще остались друзья, и даже написал Климу Ворошилову отчаянное письмо, прося помощи и поддержки. В письме он заявлял о своей невиновности, заканчивая послание словами: «Я обнимаю тебя, потому что не чувствую за собой никакой вины».

Клим Ворошилов был совсем не тем человеком, к которому в тот момент надлежало обращаться. Он показал письмо Вячеславу Молотову, и тот посоветовал возвратить его Бухарину с припиской: «Тебе следовало бы лучше покаяться в своих черных делах перед партией» и оговоркой, что если Бухарин не подчинится, Ворошилов будет считать его «негодяем». Ворошилов так и поступил.

Отчаявшись, осознав, что стал жертвой чудовищного заговора, Бухарин 15 декабря 1936 г. написал Сталину. Вспомнив один из его псевдонимов времен нелегальной деятельности в дореволюционной Грузии, он, как в добрые старые дни, обратился к Сталину: «Дорогой Коба!» - и писал, как подействовало на него знакомство со статьей в «Правде», направленной против «правых», а значит, и против него самого. «Она сбила меня с ног!» - откровенно признавался Бухарин.

Письмо заканчивалось так: «Я погибаю из-за негодяев, человеческих отбросов, отвратительных мерзавцев. Твой Бухарин». Эта напоминающая проклятие тирада, будто бы направленная против анонимных поганцев, всецело относилась к Сталину - трудно вообразить, что Бухарин, как бы ни был угнетен, не знал, кто держит в руках все нити. И вождь, конечно, понял, кого именно автор письма считал «отвратительным мерзавцем». Его мстительный ответ на мольбу о помощи и завуалированные обвинения в адрес Бухарина прозвучали во время тщательно спланированного спектакля - февральско-мартовского пленума ЦК 1937 года.

То, как Сталин срежиссировал этот спектакль и какую роль он отвел себе, воскрешает в памяти полусумасшедшего актера, заставляющего партнеров и публику (аналогично - членов Центрального комитета и гостей пленума) погрузиться в атмосферу коллективного безумия и навязывающего им собственные фантазии. То, что говорил Сталин, было бессмыслицей. Но предстояло не только уничтожить «врага». Существовала еще одна негласная цель: испытать членов ЦК при помощи хорошо замаскированной уловки.

На голосование поставили три варианта резолюции относительно «виновности» Бухарина. Первая предусматривала«арест и передачу дел НКВД». Очевидно, именно она была для Сталина наиболее предпочтительной, ибо влекла за собой смертный приговор, который, не исключено, последовал бы после пыток. Вторая резолюция не требовала ареста, но обязывала НКВД провести расследование. Третья означала фактическую реабилитацию и освобождение Бухарина. Здесь и была ловушка для членов Центрального комитета. Ни один из них не посмел проголосовать за третью резолюцию, а тем, которые предпочли вторую, пришлось поплатиться жизнью.

Это лишь одна из иллюстраций невероятного кошмара репрессий 1937-1938 гг. Тех, кто несет ответственность за оргию арестов, показательных судов и приговоров без суда, происходивших в невероятных масштабах, лучше всего было бы назвать человеческими отбросами. Но имеются твердые основания считать, что события этих чудовищных лет готовились долгое время, возможно с 1933 г., и тщательно разрабатывались рядовыми партийцами. Олег Хлевнюк считает, что «пересмотр действительности», стоявший в повестке дня Центрального комитета в феврале - марте 1937 г., очень напоминает повестку пленума ЦК в январе 1933-го [38]. Уже тогда многие ораторы говорили то же, что, по сути, лишь повторили в 1937-м, надеясь доказать свою бдительность и правоверность.

Похоже, что Сталин уже в 1933 г. был готов объявить войну обществу и, можно добавить, - партии, при поддержке своих прислужников и репрессивного аппарата. Но, вероятно, были причины, заставившие его немного повременить. Тогда, как мы уже говорили, он выбрал «интерлюдию», не смотря на ненависть к своим врагам, включая «уважаемых хлеборобов», которые (как Сталин сообщил Шолохову) своим мельтешением напоминают ему «термитов».

Подготовка «железных» чекистов.

Когда пришло время террора, потребовалось принять некоторые подготовительные меры. Помимо чистки административного аппарата, заключавшейся в проверке списков членов партии и их членских билетов, к решению гигантской и страшной задачи было необходимо подготовить «тайную полицию» (секретные службы), ее руководство и персонал. Наряду с материальными стимулами в ход пошли идеологические и этические мотивы. Пока пропаганда превозносила героизм чекистов , новый комиссар внутренних дел Николай Ежов поднял заработную плату работников НКВД всех уровней. Глава республиканского НКВД стал получать 1200 рублей в месяц (подобно другим высшим чиновникам), в то время как средняя зарплата рабочего не превышала 250 рублей. Руководящая верхушка союзного НКВД теперь зарабатывала до 3500 рублей в месяц. Ранее они делили с другим партактивом общие дачи и санатории, теперь получили индивидуальные загородные дома и значительные премиальные выплаты, называемые «больничными» [39].

Известный приказ НКВД № 0047, одобренный членами Политбюро 31 июля 1937 г., положил начало кампании и содержал план действий. Были определены категории жертв и предписаны меры их наказания: предстояло расстрелять 75 тысяч человек и 225 тысяч отправить в лагеря.

Существует несколько черновых вариантов этого приказа, и цифры в них несколько разнятся. Но находящиеся в нашем распоряжении документы показывают, что все «нормы» были перевыполнены по меньшей мере в два раза. Бюджет операции составил 85 миллионов рублей.

«Подкормка» аппарата НКВД подросла еще больше, когда в своей речи Сталин придал ему высший статус, назвав «вооруженным отрядом нашей партии» [40]. По словам Олега Хлевнюка, культ НКВД как особой, стоящей выше закона секретной службы достиг апогея именно в эти годы. Руководитель государства использовал верхушку НКВД, щедро награждая ее за верную службу, но одновременно контролировал ее железной рукой. И материальные награды, и суровые кары он распределял по своему усмотрению.Некоторые авторы усматривают в этом прямую аналогию с тем, как Иван Грозный использовал опричнину в борьбе против бояр.

Такое двойственное отношение - в природе Сталина. Чекисты - почетный термин, до сих пор не вышедший из употребления, как и опричники, были отделены от других членов партии и служили «государю» словом и делом. Но чекисты в отличие от опричников были автономны, отрезаны от общества, в том числе и социально, поскольку с этого времени имели свои дачи, клубы и места досуга. В декабре 1937 г. по всей стране прокатились праздничные мероприятия в честь славных традиций ЧК - ГПУ - НКВД в связи с двадцатилетним юбилеем этой одиозной организации.

Кремль призвал региональные партийные комитеты организовывать общественные суды над «врагами народа» в сельском хозяйстве, и НКВД дало указание «срывать маски» - фактически поставлять обвиняемых для этих судов. Подобным образом действовали в третью годовщину убийства Кирова (29 ноября 1937 г.). Сталин отправил телеграмму местным партийным властям с приказом «мобилизовать членов партии для безжалостного искоренения троцкистско-бухаринских агентов». Хлевнюк подчеркивает, что карательный аппарат и широкие слои общества оказались охваченными настоящей психопатической охотой за врагами: «тайная полиция» рано утром стучала в дверь, забирала свои жертвы и увозила их в зловещих черных фургонах навстречу неизвестной судьбе.

Преступление и наказание в НКВД (1935-1950).

В недрах партии Народный комиссариат внутренних дел представлял собой символическую корпорацию, подчинявшуюся лично Сталину и стоявшую выше других партийных институтов. От ныне партия имела свою железную гвардию - крестоносцев, щедро осыпаемых почестями и наградами. Но сама партия, и особенно ее аппарат, стали «полицейским» органом с оговоркой, что секретные службы подчинены исключительно Сталину и никому больше. Они стояли над партией и представляли собой оружие, готовое в любую минуту нанести удар.

Можно задать дерзкий вопрос: если чекисты были доблестным отрядом на службе морали и идеологии, почему руководители этого отряда оплачивались в десять раз выше, чем рабочие? И настоящие чекисты эпохи Гражданской войны, неоднократно рисковавшие жизнью, получали гораздо меньше? Действительно ли было необходимо одаривать идеологический авангард страны деньгами, товарами, привилегиями? Ленин перевернулся бы в могиле - но его предусмотрительно забальзамировали...

Ирония истории зашла совсем далеко, когда превознесенный до небес НКВД стремительно стал превращаться в обычную бюрократическую организацию с присущей ей рутиной. Специальные инспектора усердно наблюдали за тем, чтобы он функционировал надлежащим образом. Их отчеты свидетельствуют, что внутри учреждения один за другим происходили бесчисленные сбои, нормой были профессиональная непригодность, недобросовестность и воровство; и мы имеем длинные списки преступлений, которые после расследования передавались в вышестоящие инстанции с требованием сурового наказания. Ряд примеров могут пролить свет и на эту сторону их деятельности.

В докладной записке начальнику отдела кадров НКВД товарищ Вейншток, принадлежавший к верхам государственной безопасности, перечисляет мелкие и крупные преступления, совершенные сотрудниками НКВД в 1935 году. Согласно данным, предоставленным органами, за первые 10 месяцев этого года было отмечено 11 436 правонарушений, около половины которых составляли обыкновенные проступки: по его сведениям, их насчитывалось 5639. Большая часть - 3232 - пришлась на счет городских отделений НКВД. Но самым тревожным был факт, что 2005 из них были совершены руководителями отделений. Проступки и преступления совершали все категории чиновников разных подразделений - военные, транспортники, главы администрации, их заместители, высший состав. Согласно Вейнштоку, административная политика региональных и местных органов НКВД страдала столь обширным набором недостатков, что проблему следовало обсуждать особо.

Докладная записка содержала и перечень принятых санкций. Из 3311 человек руководящего персонала городских и районных отделений были наказаны 2056 - 62 %. Вейншток считал этот факт неимоверным. 60 % санкций против региональных сотрудников были вызваны небрежностью, плохой работой, пьянством, дебоширством и другими проступками, дискредитирующими НКВД. Особое внимание следует обратить на высокий процент наказаний за неисполнение приказов (13 %), нарушение дисциплины (8,5 %) и несоблюдение процедурных норм (5 %). Были зафиксированы случаи растраты и незаконного присвоения средств, сокрытие социального происхождения (67 случаев), антипартийные и антисоветские поступки (17), убийства и изнасилования (78), утрата необходимой чекисту и члену партии бдительности (76), а также откровенная ложь.

Большинство наказанных были молодыми людьми, в основном из вспомогательных служб, и это должно было послужить сигналом для остальных. Но среди основного костяка сотрудников НКВД со стажем двенадцать и более лет службы число сотрудников, на которых были наложены санкции, также было слишком высоко (1171) [41].

Следующий отчет отдела кадров за период 1 октября 1936 г. - 1 января 1938 г. сообщал о «потерях» ГУГБ (независимого органа внутри НКВД). Среди причин этих «потерь» -1220 арестов, 1268 увольнений и 1345 переводов в резерв. К этому следует добавить 1361 случай наказаний за принадлежность к контрреволюционным группам и контакт с контрреволюционерами (троцкистами), правыми националистами, предателями и шпионами; 267 - за «плохое содержание рабочего места» и 593 - за «моральное разложение». Наконец, 547 человек оказались «социально чуждыми» или служили в прошлом в Белой гвардии. В числе прочих причин ухода из ГУГБ были болезнь (544), смерть (138) или переход в другие органы (1258).

Отчеты показывают, что ничего не изменилось и после смерти Сталина. Органы инспекции продолжали свою работу, и подразделение финансового контроля по-прежнему могло многое сказать о частых случаях воровства и растрат, подделки счетов и фальшивой бухгалтерии. Особое внимание обращалось на хранилища и склады. В качестве дополнения велись ежегодные специальные бухгалтерские отчеты для нужд властей (и современных исследователей!) - по меньшей мере за период «сталинизма». С точки зрения профессиональной вменяемости, честности и уважения закона, органы безопасности были не лучше остальных. Предпринимались усилия улучшить качество персонала путем привлечения тысяч кадров из собственных школ НКВД. Но позитивные результаты сказались лишь спустя много лет.

Подобные документы собственной службы безопасности партии, призванной спасти страну от внутренних врагов, по-новому освещают мрачный период: секретные службы были переполнены элементами, сомнительными с точки зрения морали и профессиональной пригодности. Начальство подкармливали, однако оно было деморализовано и дезориентировано самим характером поставленной перед ним задачи. Ведь вести следствие и «доказывать» вину фактически было не нужно, от них требовалось выполнять и перевыполнять нормы в рамках плановой системы СССР, получать за это премии, награды и повышения по службе. Но дамоклов меч, под которым жило советское общество, висел и над их головами - отнюдь не по причине пьянства и дебоширства. Все службы безопасности, включая внешнюю разведку, постоянно жили на грани катастрофы, таящейся в недрах режима, что было гораздо опаснее разведки или охоты за шпионами, поисков и задержания вооруженных контрабандистов, бандитов и прочего риска, связанного со спецификой их работы.

«Охота на человека».

Впервые подробности массовых арестов и казней вышли на свет благодаря работе специальной партийной комиссии, возглавленной секретарем ЦК Петром Поспеловым. Комиссия была назначена Никитой Хрущевым в 1955 г., до его «закрытого доклада» (1956 г.), но после начала процесса реабилитации (1954 г.). Об итогах работы комиссии стоит поговорить для того, чтобы оценить, как мало было известно об этих чудовищных событиях не только широким слоям населения, но и политической элите.

Комиссия Поспелова располагала документами из архивов секретных служб и показаниями многих следователей о том, какими способами они добывали признания у подследственных. Прокуратура, в свою очередь, также предоставила в распоряжение членов комиссии достаточное количество материалов. Личный вклад Сталина в массовые репрессии был задокументирован: материалы свидетельствовали, что многочисленные «тройки» (секретарь местного комитета партии, глава секретной службы и местный прокурор), которыми без суда и следствия было вынесено основное число приговоров, испытывали давление Москвы, требующей повысить квоты на аресты и казни, и успешно действовали в этом направлении. Когда Поспелов представил открытия своей комиссии Президиуму ЦК партии, «выяснилась жуткая картина, поразившая всех присутствующих» [42]. Можно предположить, что их реакция не была напускной.

Немногие имели представление о механизмах и масштабе тайных операций. Статистика в первую очередь учитывала вождей партии, обвиненных в измене, а также широкую категорию людей, арестованных за «антисоветскую деятельность», - главным образом государственные и партийные кадры. Отчеты за судьбоносные 1937-1938 гг. сообщали о 1 548 366 арестованных, из которых 681 692 были расстреляны. Верхи государства и партии оказались опустошенными на всех уровнях. Сменившим их, в свою очередь, тоже не удалось удержаться. Большинство делегатов XVIII съезда партии («съезда победителей») - 1108 человек - были арестованы, 848 из них - расстреляны. Уже одни эти факты ошеломляли, хотя Поспелов не приводил данных об основной категории репрессированных - «социально чуждых элементах».

В отчете комиссии приводились приказы НКВД, предписывающие сотрудникам, как и какими методами проводить репрессии. Среди них - откровенная фабрикация всевозможных антисоветских организаций и центров; чудовищные нарушения закона со стороны следователей; мнимые заговоры, устраиваемые самими сотрудниками НКВД; полный провал попыток прокуратуры осуществить должный надзор над НКВД; судебный произвол Военной коллегии СССР, не принимавшей во внимание «незаконное ведение следствия».

Комиссия Поспелова указала, что этому беззаконию положил начало ЦИК в декабре 1934 г., после убийства Кирова легитимировавший действия, выходящие за рамки юридических правил. В качестве прямолинейного приказа о развязывании массовых репрессий приводилась телеграмма Сталина и Жданова Кагановичу и Молотову, подготовившая почву для пленума Центрального комитета в феврале - марте 1937 года.

Персональная ответственность Сталина за широкое применение пыток была подтверждена многочисленными свидетельствами. Среди них были показания офицеров МВД, которые сами стали жертвами репрессий, и три документа, приложенных к отчету: телеграмма Сталина от 10 января 1939 г., подтверждающая законность «физических методов», докладная записка, дающая разрешение на казнь 138 высокопоставленных лиц, и письмо Роберта Эйхе (члена Политбюро), перед казнью написанное им Сталину. За 1937-1939 гг. Сталин и Молотов лично подписали около 400 списков приговоренных к смерти (всего на 44 тысячи человек).

Целью отчета Поспелова было не просто сделать обзор событий прошлого. Содержание отчета разожгло дебаты относительно политики и стратегии, которые станут предметом исследования во второй части нашей книги.

Глава 10. МАСШТАБ РЕПРЕССИЙ

В результате террора экономика понесла тяжелейшие потери. Новые кадры нашли в своих учреждениях только пустые столы и свободные стулья - понятно, что их предшественники не смогли ввести их в ход текущих дел. Репрессии подорвали дисциплину и снизили производительность (хотя многие в России утверждают противоположное). Правительственные органы оказались переполненными сомнительными типами всех сортов

Единая история репрессии 1937-1938 гг., возможно, никогда не будет написана. Но если мы хотим как можно полнее охватить этот феномен, смысл которого превосходит самую смелую фантазию, нам надо проанализировать ряд данных, собранных разными организациями. Иногда результаты трудно интерпретировать, поскольку они исходят из разных источников, опираются на разные расчеты, цифры и даты. Тем не менее они позволяют приблизительно представить картину происходящего. Для оценки основной фазы репрессий -1937-1938 гг. - мы обратимся к отчету комиссии, созданной в 1963 г. Центральным комитетом под председательством Николая Шверника.

Согласно ряду источников, в 1937-1938 гг. были арестованы 1 372 392 человека, 681 692 из которых расстреляны. Цифры, приведенные Никитой Хрущевым на пленуме Центрального комитета в 1957 г., несколько иные. Они сообщают, что в этот период было арестовано более 1,5 миллиона человек и 680 692 - расстреляли (разница определяется критериями, которыми оперировала статистика КГБ). За 1930-1953 гг. эти же источники приводят следующие цифры: арестовано 3 778 тысяч человек, расстреляно - 786 тысяч [43].

Другие цифры касаются исключительно категории «административных репрессий», то есть тех, которые проводились несудебными органами - Особым совещанием НКВД в Москве и вышеупомянутыми «тройками» - на более низких административных уровнях.

Созданное 10 июля 1934 г. Особое совещание НКВД действовало радикально: в 1934 г. оно осудило 78 989 человек, в 1935-м - 267 076, в 1936-м - 274 607, в 1937-м - 790 665 и 554 258 - в 1938 г. Возможность проделать столь «грандиозный труд» была следствием выверенного до последней детали процессуального регламента. Рассмотрение дела могло занять 10 минут, вердикт при этом мог предусматривать от 10 до 25 лет лагеря или смертную казнь, которая следовала сразу же после оглашения приговора. Большинство жертв обвинялись в контрреволюционной деятельности - отсюда немногословность судов и количество казней.

«Историческое» постановление Центрального комитета 2 июля 1937 г., о котором мы уже упоминали, предписывало НКВД уничтожать «группы врагов». Квоты на арест устанавливались заранее и направлялись в административные регионы для исполнения, совсем как при зернозаготовительных кампаниях. Эти квоты подразделялись по категориям преступлений и, соответственно, приговорам. Первая категория включала арест и казнь 72 950 человек (цифра также была поделена между различными регионами). Вторая категория насчитывала 186 тысяч человек для отправки в лагеря. Для этой цели создали дополнительные так называемые лесные лагеря, но они быстро оказались переполненными. Процедура выглядела поистине кафкианской: число врагов заранее обусловлено в квоте, но ее разрешалось превысить. Оставалось только назвать виновных.

Политических узников, осужденных по «контрреволюционным статьям» Уголовного кодекса, насчитывалось около 28,7 % от общего числа, или более 420 тысяч человек. Число заключенных также выросло за счет новоприбывших с недавно аннексированных территорий, к которым следует добавить людей, арестованных после этих аннексий. Применение законов, направленных против воровства и несанкционированного ухода с рабочего места, изданных в 1940 и 1941 гг., также способствовали росту этого числа [44].

Опустошение, произведенное репрессиями, особенно среди партийных и государственных кадров, нелегко выразить численно. Ценный источник - данные перетряски персонала Комиссариата путей сообщения в 1937-1938 гг. - свидетельствует, что 75 % руководителей и технических управленцев (кадры высшего и среднего звена) были заменены именно в эти годы [45]. Эти цифры невозможно экстраполировать на работу всей правительственной машины, но они позволяют говорить о текучести кадров даже в стратегически важнейших органах.

Последствия террора ощущались повсеместно: в экономике, бюрократии, партии и культуре. К середине 1938 г. человеческие, экономические и политические потери и их цена были такими, что смена курса стала жизненно необходимой и почти предсказуемой. «Нормализацию» предписали и провели привычным образом: кто-то должен был понести наказание за «искривление линии». Сделать это оказалось нетрудно, поскольку невинных не было. Сигналом стало увольнение 25 ноября 1938 г. с поста в НКВД Николая Ежова и замена его Лаврентием Берия (бывшего до этого его заместителем). Ежова арестовали в апреле 1939 г. и обвинили по стандартной форме: как «главу контрреволюционной организации». Его казнили в феврале 1940 г. - все произошло тем же образом, которым в 1936 г. был устранен его предшественник Генрих Ягода. О дальнейшем развитии сценария можно было только догадываться.

В контексте «новой линии» из ГУЛАГа освободили несколько сотен тысяч человек, но это были в первую очередь уголовные преступники, а не политические заключенные [46]. После XVIII съезда партии реабилитировали и некоторых репрессированных. Однако эта косметическая операция касалась опять же ограниченного, по сравнению с масштабом репрессий, числа людей - достаточного лишь для того, чтобы Сталин предстал в облике поборника справедливости, покаравшего виноватых.

Подобное «благодушие» пошло еще дальше, когда арестовали значительное число сотрудников НКВД, обвиненных в том, что они проявили слишком много усердия в преследовании членов партии и невинных граждан: от 22 до 26 тысяч из них присоединились к своим жертвам в лагерях и могилах. Часть из них казнили. Никто не знал, на самом ли деле эта когорта состояла из самых худших чекистов? Но все же это несколько успокоило людей. Хлевнюк придерживается мнения, что в 1939 г. руководящие круги партии вновь обрели уверенность: им повысили оклады, и аресты теперь производились на основании более серьезных обвинений. Ощутимое падение значимости ведомства Ежова после его снятия с поста убедило партийные кадры, что оно им больше не угрожает, несмотря на то, что ряд региональных и городских партийных руководителей были репрессированы вместе с «недостойными» чекистами, сошедшими с правильного пути.

Хлевнюк также предполагает, что отход от массового террора оказался обусловленным тем, что, по мнению Сталина, он достиг своей прозаической цели: омоложения партийных кадров (стоит отметить, что такой способ продвигать молодые таланты выглядит несколько необычным). На XVIII съезде партии в марте 1939 г. он заявил, что после апреля 1934 г. более 500 тысяч кадров вдохнули новую энергию в государственную и партийную администрацию, особенно на высших уровнях. В начале 1939 г. из 32 899 ответственных работников сформировалась часть номенклатуры под эгидой Центрального комитета (от народных комиссаров до партийных аппаратчиков, назначенных на важные посты Центральным комитетом), причем 15 485 из них были назначены в 1937-1938 гг. Эта цифра интересна, поскольку охватывает когорту, пришедшую после репрессий: так называемых сталинских выдвиженцев. Быстрота их подъема была феноменальной, подчас они даже не успевали закончить образование. Среди них были и те, кто возглавил СССР после смерти Сталина.

В результате террора экономика понесла тяжелейшие потери. Новые кадры нашли в своих учреждениях только пустые столы и свободные стулья - понятно, что их предшественники не смогли ввести их в ход текущих дел. Репрессии подорвали дисциплину и снизили производительность (хотя многие в России утверждают противоположное). Правительственные органы оказались переполненными сомнительными типами всех сортов.

Ради исправления ситуации некоторых «честных специалистов» реабилитировали (если они были живы) и освободили из лагерей. Среди них были военные - будущие генералы и маршалы, штабисты, ученые, инженеры - например, Константин Рокоссовский, Кирилл Мерецков, Александр Горбатов, Иван Тюленев, Георгий Холостяков, Андрей Туполев, Лев Ландау, Владимир Мясищев и другие. Выдающийся ракетостроитель Сергей Королев ждал освобождения из лагеря до 1944 г., многие другие оставались в заключении до 1956-го. Но те, кто получил свободу в 1939-м, представляли собой уже другой контингент. Некоторые из них после освобождения были в плохом состоянии и были не в силах сразу приступить к работе и таким образом помочь исправить вред, нанесенный армии уничтожением высшего командного состава и потерями в офицерском корпусе.

Летом 1941-го 75 % старших офицеров и 70 % политических комиссаров служили на своих постах менее года, так что костяк армии не имел необходимого опыта командования крупными соединениями. Красная армия находилась в плохой боеготовности, что ясно показала трагическая война с Финляндией в 1940 году. Высокоточный анализ этого «победного поражения», проведенный военными и политическими лидерами, выявил откровенно жалкий уровень командования, обучения офицерского корпуса и координации действий различных родов войск. Но главный виновник - Сталин - в отчетах не упоминался.

Безумие 1937-1938 гг. никогда не повторялось в таком масштабе, хотя и продолжилось на более скромном уровне. В 1939 г. в партию вступил миллион новых членов и создалась видимость, будто бы все пришло в норму.

Этот резкий отход от массового террора, сигналом чему,как мы уже говорили, послужила ликвидация Ежова, на которого и взвалили все прегрешения, никогда не афишировался. Даже более того, была предпринята целая серия маневров, чтобы его скрыть. Объявили, что множество саботажников понесли наказание, как и те, кто оказался виновным в эксцессах в ходе борьбы с ними. Пропаганда, направленная против «врагов народа», продолжалась, временами - шумная и коварная, поскольку режим не хотел, чтобы создалось впечатление их полного искоренения. Машина государственного терроризма и ее деятельность были окутаны завесой тайны даже для высших официальных лиц. Политбюро провозгласило борьбу с «искривлениями», но в манере, превратившей ее в абсурд, поскольку она проводилась скрытно, и постоянно отрицалось, что нечто подобное существует.

Некоторые новые открытые документы из президентского архива немного приподнимают завесу тайны. На заседании Политбюро 9 января 1938 г. заместителю Генерального прокурора СССР Андрею Вышинскому было дано указание проинформировать Генерального прокурора о том, что неприемлемо увольнять человека с работы только потому, что его родственник арестован за контрреволюционные преступления. Это выглядело движением в «либеральном» направлении и должно было положить конец бесчисленным страданиям множества людей. Но на деле, даже если родственник был реабилитирован - то есть, другими словами, даже если государство вдруг признавало свою ошибку, - никто не мог об этом узнать.

В том же направлении действовало и предложение Верховного суда СССР Сталину и Молотову от 3 декабря 1939 г. о том, чтобы пересмотр приговоров за контрреволюционные преступления проходил через законную процедуру (долгожданная перемена!), но при заседании трибунала в упрощенном формате. Другими словами, даже если трибуналы признают совершенные ошибки, все должно было происходить таким образом, чтобы не привлекать внимания общественности к этим делам. Знаковой стала инициатива Генерального прокурора СССР Михаила Панкратьева, обратившегося 13 декабря 1939 г. к Сталину и Молотову с предложением не сообщать родственникам о пересмотре приговора в тех случаях, когда жертвы уже казнены.

Главным образом власть не хотела, чтобы методы, применяемые при следствии, вышли наружу. Стремясь избежать этого, Берия 7 декабря 1939 г. обратился к Сталину и Молотову с предложением, чтобы адвокаты и свидетели защиты не присутствовали во время «предварительного следствия» (где и применяли противозаконные методы), мотивируя это не обходимостью «предотвратить раскрытие того, каким путем производится следствие». Но даже в этом документе с грифом «совершенно секретно» Берия явно хитрил. На самом деле он хотел сказать: предотвратить разоблачение того, что следствие все еще велось по-старому.

Сам факт, что людей пытали (по личному приказу Сталина!) и заставляли насильно подписывать «признательные показания», никогда не упоминался даже в самой конфиденциальной переписке. Доверить это бумаге означало рисковать тем, что кто-нибудь из официальных лиц наткнется на эту информацию и ее разгласит. Все сказанное выше означало только одно: нельзя никому говорить о том, что кто-либо из тех, кого объявили врагами и саботажниками, а, тем более казнили за это, могли оказаться невинными. Нельзя было раскрывать и то, как были получены их признания, и то, что кто-то из реабилитированных уже казнен.

Два следующих решения Политбюро, о которых пойдет речь, указывали границы возможного «отступления». 10 июля 1939 г. начальникам лагерей НКВД запретили за хорошее поведение смягчать приговор уголовникам и некоторым политическим заключенным. Приговоры должны были быть исполнены в полной мере. Одновременно относительно политических заключенных следовало указание неукоснительно придерживаться жесткой линии [47]. В это же время печально знаменитый председатель Верховного военного трибунала Василий Ульрих предложил Иосифу Сталину и Вячеславу Молотову, чтобы при рассмотрении дел «правых троцкистов, буржуазных националистов и шпионов» адвокатов не допускали к материалам и не позволяли им появляться в суде. Попавшие в эту категорию продолжали служить мишенями и подвергаться такому же обращению следователей, что и их предшественники, но без подобных методов разве удалось бы выявить «правых троцкистов»?

Итак, завеса секретности оставалась непроницаемой. Адвокаты не имели права допуска на заседания трибуналов, даже если закон требовал их присутствия. Ничего не было известно об ошибках режима, его методах и жертвах, даже если дела были пересмотрены.

Парадоксы неизбежны: широко разрекламированная борьба с врагами народа фактически являлась организованным правительством заговором, причем правительство прекрасно сознавало, что оно творит беззаконие в массовом масштабе, и намеревалось сохранить в секрете совершенные ошибки. Конечно, нужны были некоторые перемены для того, чтобы ободрить глубоко деморализованную и перепуганную элиту. Иногда это делалось открыто, иногда по тайным каналам. Однако в отличие от репрессий «отступление» надлежало тщательно контролировать. Соблюдение баланса требовало большой ловкости. Ближайшие соратники Сталина восхищались его мастерством - или только так говорили.

Сталин не без причины был удовлетворен результатом репрессий. Ныне, когда большинство старых кадров оказалось истреблено, он наконец создал новую собственную систему. Большинство из тех, кто не воздавал ему хвалы или считал его предателем дела Ленина, были уничтожены. Правящая элита почти полностью обновлена. Общество в целом - покорно. Все прислужники Сталина, старые и новые, - запуганы. Политбюро как правящий орган фактически утратило власть. Мы видели, что ранее Сталин работал с небольшой группой, состоящей иногда только из четырех человек. Другие не имели информации о «секретных делах», а большинство дел являлись засекреченными. Лидеры партии ранее снабжались регулярными бюллетенями по широкому спектру проблем; теперь они их не получали. Центральный комитет, хотя иногда и созывавшийся для «обсуждения» уже решенных вопросов, утратил свое значение.

Глава 11. ЛАГЕРЯ И ПРОМЫШЛЕННАЯ ИМПЕРИЯ НКВД

«Планирование» в МВД отличалось мрачной бесперспективностью. Даже не платя зеку почти ничего, бюджет всегда оказывался в дефиците. Перед лицом этой аномалии экономическая система во имя дальнейшего прогресса должна была признать превосходство промышленности, основанной на оплачиваемом труде. Контроль со стороны органов общественного правопорядка как компонент индустриальной системы стал не просто неэффективным - он отжил свой век. Подобно своему создателю, он вступил на путь саморазрушения и вместе с собой угрожал уничтожить все остальное

Документы, к которым мы теперь обратимся, сделают более понятными масштаб и характер лагерей принудительного труда и их органическую связь со сталинской системой. «Отступлению» здесь не было места. Мы постараемся очертить контуры так называемой экономической империи НКВД и кратко охарактеризовать ее основные черты и направления.

Студенты, в 1920 гг. изучавшие юриспруденцию и тюремную систему, были уверены, что лагеря являются более гуманной формой изоляции, чем «клетки», как они называли тюрьмы. Труд в условиях, приближенных к «нормальным», считался лучшим средством перевоспитания и реабилитации людей. В то время условия в лагерях были вовсе не строгими, за исключением тех, где содержались политические заключенные, прежде всего знаменитые Соловки на Белом море, единственный лагерь, находившийся под юрисдикцией ГПУ. Конечно, серьезные преступники всегда находились под пристальным наблюдением. Некоторые из «находящихся под стражей» днем работали в лагере, а ночь проводили дома. Суды стремились по возможности не приговаривать к тюремному заключению, предпочитая наказывать «принудительным трудом» (на Западе это звучит как «насильственный труд»). Это фактически предусматривало выполнение некоторой работы при оплате, сниженной на срок приговора. Пенитенциарная система ставила эксперименты; литература и дискуссии по проблеме преступления и наказания были открытыми и полными новаций.

Однако либерализм системы наказаний эпохи НЭПа оказался ограниченным по объективным причинам: в то время было слишком мало общественно значимой работы. В стране существовал высокий уровень безработицы, и именно безработным в первую очередь давали приоритет доступа к труду.

Ситуация изменилась в конце 1930-х, хотя либеральные представления еще просуществовали некоторое время. Судьи и криминалисты вели заранее проигрышную войну против лагерей, ставших инструментом наказания посредством труда (фактически насильственным трудом) и, следовательно, утративших свою первоначальную цель перевоспитания через труд. Новая тенденция представляла собой «побочный эффект» сверхиндустриализации. Заключенных можно было легко мобилизовать, их труд был дешев, дисциплина - суровой, убывающее количество рабочей силы - легко восполняемо. Старомодные либералы, все еще работавшие в Комиссариатах юстиции и труда (последний вскоре упразднили), отчаянно боролись с правительством и партией, противясь превращению тюремной системы в откровенное рабство. Но центр избрал курс и собирался его придерживаться, пусть даже он вел в болото. Передышка, случавшаяся время от времени, не означала перемены политики, а просто консолидацию и координацию действий.

НКВД и секретные службы оказались крайне заинтересованными в том, чтобы играть ключевую роль в индустриализации страны, и поставили целью превратить тюремную систему в громадный промышленный сектор под их административным контролем. Очевидно, что заключенные представляли собой рабочую силу, и ее требовалось как можно больше.

Статус простой политической структуры не придавал НКВД блеска. Но когда индустриализация стала национальным делом, этот комиссариат мог надеяться поднять свой престиж, благодаря ГУЛАГу играя важную роль в экономическом развитии страны. Политбюро если и не инициировало новую линию, то все равно было крайне заинтересовано в этом. Комиссариат юстиции перестал нести ответственность за карательные институты, и она постепенно перешла к НКВД. Процесс завершился в 1934-м.

Теперь следует рассмотреть некоторые детали сложной административной системы того времени. Официально секретные службы, ОГПУ, входили в состав НКВД. Но в те годы безопасность понималась иначе. Фактически ГПУ, переименованное в ГУГБ [48], изнутри целиком захватило НКВД, и его глава полностью контролировал Комиссариат внутренних дел. Это переплетение показывает запутанность советских административных практик.

Для надзора за тюремной системой - лагерями, колониями, тюрьмами - создали новый административный орган, названный ГУЛАГ, -Главное управление лагерей. ГУЛАГ также руководил тюрьмами и колониями для мелких преступников и малолетних правонарушителей. Его специальный отдел занимался людьми, приговоренными к разным срокам высылки в отдаленные места, например кулаками. Таково начало истории. Совместно с ГУЛАГом НКВД создало обширную сеть промышленных административных органов для строительства автомобильных и железных дорог, гидроэлектростанций, шахт и металлургических заводов, лесного хозяйства и развития Дальнего Востока (Дальстрой ). Исследовательские и инженерные работы в сфере вооружений, включая атомное оружие, проводились в специальных тюремных лагерях, так называемых шарашках , где содержались специалисты высшей категории, в том числе Андрей Туполев (авиаконструктор) и Сергей Королев (ракетостроитель).

Первым показательным достижением НКВД стало строительство Беломорско-Балтийского канала, начатое под гром фанфар и после завершения объявленное подвигом заключенных и их надсмотрщиков. Выспренние оды труду и трудящимся прикрывали иную реальность: строительство производилось неоплачиваемыми работниками, лишенными всех прав, по сути за счет рабского труда.

Примерно в это время секретные отчеты информировали вождей о бурном росте еще молодого ГУЛАГа и о значимости его крупных строительных проектов. В 1935 г. общее число заключенных достигло почти миллиона. В числе крупнейших проектов значились строительство железных дорог (в Забайкалье, вдоль реки Уссури, на линии Байкал - Амур) ; ряд каналов, один из которых соединял Москву-реку с Волгой; многочисленные заводы, колхозы и лесопильни.

Со временем отчеты ГУЛАГа становились более подробными. В 1936-м создали его карту. На нее было нанесено 16 пунктов, помеченных лагерь и носящих разные названия (Дмитровский лагерь, Ухто-Печерский лагерь, Байкало-Амурский лагерь и т. д.). Это были не тюрьмы, а административные центры, вокруг которых размещались подчиненные ему лагеря и колонии. Каждый центр имел представителя прокуратуры, иногда с небольшим штатом. Но, несмотря на значительное жалование, их присутствие не оказывало влияния на происходящее в лагерях.

Следует принять во внимание, что в системе оказалось задействовано значительное количество персонала, административного и оперативного, в центре и на местах. Подобно любой бюрократической системе, она жаждала роста. В начале 1940 г. административную структуру ГУЛАГа проверила бригада экспертов Комиссариата финансов и пришла к заключению, что аппарат чрезвычайно громоздок [49]. Руководству ГУЛАГа предписали создать собственную комиссию для реорганизации структуры и персонала с помощью инспекторов Комиссариата финансов. Из отчета видно, что центральная администрация ГУЛАГа включала 33 отдела со штатом 1697 человек, к которым следовало прибавить вспомогательные подразделения. В целом ГУЛАГ состоял из 44 управлений и отделов, 137 секций и 83 служб - всего 264 структурные единицы, раздутый штат, люди, дублирующие работу друг друга.

Бригада предложила провести сокращения, слияния и другие организационные изменения, позволяющие упразднить 511 постов, или 30 % штата. Органы снабжения в Москве и Ленинграде также предполагалось сократить на 110 постов. Кроме того, бригада выразила желание уменьшить число административных подразделений с 264 до 143, а численность персонала - с 1696 до 1186. Она также считала, что местные структуры, насчитывающие 4 тысячи административных и оперативных работников, должны быть проинспектированы подобным же образом, упрощены и сокращены. Приложения и списки показывают, что система ГУЛАГа действительно страдала непомерной сложностью. Мы не знаем, изменилось ли что-нибудь после этих предложений.

Нет сомнения, что, не начнись война, аппарат ГУЛАГа продолжил бы расти. Число лагерей, принадлежащих крупным региональным единицам, не менявшим своего географического названия, составляло в начале 1941 г. 528 и предполагало, с благословения Москвы, дальнейшее расширение управлений, начальства и персонала. Подобно другим административным структурам, руководство ГУЛАГа находило любые предлоги для создания новых служб (снабжения, финансов, координации и т. д.) при попустительстве тех, кому трудовые лагеря были необходимы. Также наметилась тенденция создавать новые органы в Москве и некоторых других крупных городах. Это делалось для того, чтобы - по словам Государственной контрольной комиссии, смущенной тем, что они обнаружили, - сотрудники ГУЛАГа имели места, «где могли бы спокойно работать, не думая о лагерях». Следует добавить, что этим функционерам нечего было делать в Москве и крупных областных центрах, и без того переполненных бюрократами.

Любая администрация способна свести дело к рутине, какие бы зловещие функции ни выполняла. Гулаговская администрация хотела быть такой же, как прочие. Однако она возглавляла гигантскую промышленную империю.

МВД как промышленная организация.

В 1940 г. Комиссариат финансов получил от НКВД (который, как и прочие комиссариаты, впоследствии получил наименование министерства и стал Министерством внутренних дел - МВД) отчеты и докладные записки по каждой из промышленных и других областей экономики. В данном случае это, возможно, делалось впервые. Сложная административная система, о которой уже говорилось, стала еще более запутанной: 42 органа подали отчеты, но только два из них имели отношение к лагерям и поселениям ГУЛАГа, остальные представляли собой промышленные управления (бумага, лесоматериалы, горючее, сельское хозяйство и т. д.). Отчеты составили в обычном формате промышленного министерства, планирующего свои финансы, цены, бюджеты, рабочую силу и, конечно, продукцию [50].

Во время войны из-за уменьшения числа зеков (зк) - заключенных - эта деятельность стала менее интенсивной: многих из них мобилизовали, часто в так называемые штрафбаты - штрафные батальоны, отправляемые на самые опасные участки фронта. Выжившие в боях на передовой зачислялись в обычные соединения и считались «реабилитированными». Многие являлись закоренелыми преступниками, и легко представить, как они вели себя в отношении жителей освобожденных от фашистов территорий или, тем более, других стран. Многие из них получили смертные приговоры или вернулись в лагеря.

Как прямой производитель или подрядчик, ГУЛАГ испытал подъем после войны (см. приложения). Здесь я просто подведу итоги достижений НКВД как «промышленной организации», основываясь на данных Марты Кравери и Олега Хлевнюка.

После принятия решения об использовании труда заключенных лагерей для решения экономических задач НКВД (переименованный в МВД) стал ключевым компонентом сталинизма. В 1952 г. его капиталовложение (12,18 биллиона рублей, или 9 % валового внутреннего продукта) превосходило совместное капиталовложение Министерств угольной промышленности и горючих материалов. В феврале 1953-го валовой продукт промышленности МВД оценивался в 17,18 биллионов рублей, что составляло только 2,3 % всей продукции страны. Но это министерство было ведущим производителем кобальта и олова, давало треть добычи никеля и значительный процент золота, дерева и пиломатериалов (12-15 %). План на начало 1950-х увеличивал его вес, и одно из последних указаний Сталина касалось добычи кобальта [51].

Внимательное изучение подробнейших регулярных отчетов о производительности, финансах и рабочей силе не оставляют места для сомнений в процветании этого комплекса, испытывавшего настоящий бум. Однако несколько предложений с жалобами на недоплату со стороны других министерств (из-за чего стало невозможным надлежащим образом кормить заключенных) заставляют задуматься. Фактически этот громадный, крайне архаичный полицейско-промышленный конгломерат находился, несмотря на подъем отдельных отраслей, в глубоком кризисе. Условия труда зеков и их балансирование на грани жизни и смерти не могли способствовать росту производительности. Рано или поздно, тем или иным образом, но от этой системы пришлось бы отказаться. Сам Берия в отчете Молотову в 1940 г. нарисовал достаточно реалистическую картину лагерных проблем [52].

Согласно этому отчету лагерная рабочая сила, занятая на строительстве огромных заводов, железных дорог, портовых сооружений и «специальных», для нужд обороны, объектов или на лесозаготовках и производстве древесины на экспорт, использовалась не в должной мере, потому что в суровых климатических условиях заключенных слишком скудно кормили и плохо одевали. На 1 апреля 1940 г. 123 тысячи изможденных заключенных оказались не в состоянии работать из-за недостаточного питания и несколько десятков тысяч - по причине отсутствия одежды. Это создавало в лагерях дополнительную напряженность и приводило к массовым потерям рабочей силы. Причина, по мнению Берии, состояла в том, что директивы партии и правительства об улучшении пищи и поставках одежды не выполнялись Комиссариатом торговли. Больше того, поставки пищи и одежды сокращались каждый квартал. Так, было поставлено только 85 % муки и зерна, что касается остального, то поставки оказались выполненными лишь на половину, а одежды - едва на треть. Отсюда постоянный рост больных и неработающих заключенных.

Положенные на заключенных нормы требуют рассмотрения. Ежедневный расход на зека оценивался в 4,86 рубля, в то время как в план было заложено 5,38 рубля [53]. Очевидно, цифры не совпадают. Но как их вообще следует воспринимать? Можно сделать только косвенные оценки. Стоимость вооруженного охранника была 34 рубля в день - в шесть раз выше, чем заключенного. Поскольку у нас нет точных статистических данных, прибегнем к следующему сравнению: немецкий генерал, находившийся в советском лагере в качестве военнопленного, в 1948 г. стоил 11,74 рубля в день, при том что он не привлекался к труду.

Плохая пища и одежда, тяжелый неоплачиваемый труд, голод и болезни - все это сделало большинство зеков непригодными для работы. Некоторые, наиболее смелые и отчаянные, отказывались выполнять ее. К этому следует добавить большую внутрилагерную преступность и высокий уровень смертности, не говоря уже о феномене доходяг - вконец обессилевших заключенных, являвшихся, по сути дела, человеческими обломками.

На этом фоне администрация ГУЛАГа представляла собой отвратительное зрелище. Это была обширная империя, государство в государстве, со своими сложными экономически ми интересами, «тайной полицией», разведкой и контрразведкой, педагогической и культурной деятельностью. МВД также несло ответственность за деятельность обычной милиции, охрану границ, точность демографических данных, миграцию населения и ряд аспектов местного управления. Короче, по величине и степени централизации оно представляло собой классический продукт советского администрирования. Если смотреть с высоты, то простейшим способом управления такой сверхцентрализованной системой должны быть административные пирамиды, координирующие множество агентств под верховенством единого руководителя с четырьмя или пятью заместителями. Но надежность «пирамид» оказывалась крайне дорогой иллюзией, угрожавшей привести к параличу всей структуры.

В условиях того времени вмешательство в деятельность такого чудовища, как МВД, оказывалось почти невозможным. Но в то же самое время проблем внутри самого ГУЛАГа становилось все больше - прежде всего в администрации. Воровство, растраты, приписки, преступное обращение с зеками (избиения, даже убийства) - все это облегчалось удаленностью лагерей и окружавшей их секретностью. Обильная поставка дешевой рабочей силы приводила к тому, что МВД беззаботно относилось к ее неэффективному использованию. Генеральная тенденция бюрократического разрастания и переизбытка кадров вскармливала безответственность. Это министерство стремилось возглавить «строительство коммунизма», провозглашенное сталинской пропагандой; что понималось как необходимость построить по всей стране множество громадных заводов, в одинаковой мере бесполезных и дорогостоящих.

Однако другие центральные правительственные органы, такие как Министерство финансов, Госплан, Генеральная прокуратура, инспекции (например, горная), не были слепыми. Они обращались к правительству с просьбой снять завесу секретности, прикрывающую безответственность, неэффективность и массу серьезных нарушений закона. Возможно, им стало известно об отчете министра внутренних дел Сергея Круглова, констатировавшего, что, как бы ни была низка стоимость содержания зека, она, тем не менее, выше стоимости того, что он производит. Согласно словам министра, единственной возможностью достичь баланса является увеличение продолжительности рабочего дня и повышение норм. Вывод в комментариях не нуждается.

Вожди партии и государства, генеральный прокурор, президиум Верховного Совета и многие другие в руководстве хорошо сознавали, каково истинное положение дел. Они, подобно многочисленным партийным и государственным учреждениям, получали потоки писем от зеков с жалобами, обращениями, обвинениями и политической критикой. И, помимо прочего, честные партийцы, служившие в лагерях или в близлежащих регионах, и даже некоторые лагерные администраторы, сознающие свою ответственность, тайно направляли отчаянные письма и отчеты об ужасных условиях жизни заключенных, их истощении и уровне смертности. Таким образом, о проблеме знали; правительство было информировано о ситуации до малейших деталей. Однако наверху преобладала философия безразличия, от ситуации просто отмахивались.

Однако здесь, как и в других сферах, появились признаки некоторого беспокойства, предвосхищавшие перемены. Даже на пике сталинизма они постоянно, хотя и тайно, присутствовали в правительственных органах. Все знали, что низкая продуктивность зеков была главной проблемой правительства. Центральный комитет получил пространный интересный анализ, сделанный одним из зеков. Он доказывал, что тюремный труд расточителен и у администрации нет возможности повысить его продуктивность. Автор, некий Жданов, предложил содержать в лагерях только опасных преступников, все остальные осужденные должны отрабатывать приговор на своем рабочем месте в обязательном порядке, но без оплаты. Круглов пытался оспорить эти аргументы (а также те, которые содержались в других письмах), но вскоре большинство руководства производительными отраслями МВД потребовало разрешить частичную оплату труда заключенных, для того чтобы повысить их производительность. В некоторых лагерях заключенные получали даже полную оплату. Наконец, 13 марта 1950 г. правительство постановило, что оплата в любой форме вводится повсеместно.

МВД продолжало трубить о своих достижениях, как если бы ничего не случилось, но многие руководители экономики поняли, что лагеря не в состоянии эффективно организовать труд зека и, соответственно, полагаться на такую рабочую силу означает простое расточительство ресурсов.

«Планирование» в МВД отличалось мрачной бесперспективностью. Даже не платя зеку почти ничего, бюджет всегда оказывался в дефиците. Перед лицом этой аномалии экономическая система во имя дальнейшего прогресса должна была признать превосходство промышленности, основанной на оплачиваемом труде. Контроль со стороны органов общественного правопорядка как компонент индустриальной системы стал не просто неэффективным - он отжил свой век. Подобно своему создателю, он вступил на путь саморазрушения и вместе с собой угрожал уничтожить все остальное. Это являлось очевидным для многих администраторов, экономистов и политиков, некоторые из которых понимали, что вскрытие этого нарыва - необходимое предварительное условие оживления системы.

Поиски путей оживления сектора принудительного труда с помощью стимулирования начались еще до прихода во власть Никиты Хрущева. Некоторые лагерные администраторы вводили умеренные изменения с крайней осторожностью задолго до того, как серьезность проблемы и необходимость вмешательства были признаны наверху - Министерством финансов и юстиции, Госплана, а также внутри аппарата партии. Некоторые предлагали зекам сокращение тюремного срока - например, зачет одного дня продуктивного труда за три. Такая практика существовала до войны, но от нее отказались в 1939 году. К 1948-му она была восстановлена во многих областях промышленности. 19 января этого года заместитель главы Госплана Григорий Косяченко писал Вячеславу Молотову о том, что желательно снова обсудить эту практику [54].

Явилось ли это следствием данного обращения или нет, но более радикальная реформа труда была поставлена на рельсы. Тюремное заключение отменили, осужденных заняли на их собственной работе, но без оплаты. В апреле 1952 г. Совет министров изучил эти меры и постановил освободить некоторых заключенных до истечения срока их приговора при условии, что они продолжат работу на объектах МВД уже за деньги. Само министерство стало отдавать предпочтение сравнительно свободной рабочей силе, таким образом при знав неэффективность принудительного труда. Различные частичные изменения в отношении большого числа зеков происходили в разных местах, и было очевидно, что следующим шагом станет полный отказ от подневольной работы.

Новые «проекты» Дальстроя (ноябрь 1948 г.).

Одним из первопроходцев на пути поисков интенсификации труда зеков стал громадный комплекс МВД на Дальнем Востоке - Дальстрой , где работали 120 тысяч заключенных. Для стимулирования роста производительности труда там уже была введена оплата и предприняты другие аналогичные меры, причем под давлением Министерства цветных металлов Дальстрой сыграл пионерную роль во введении всех этих новшеств. Почти тогда же подобные шаги были предприняты и на строительстве Волго-Донского канала, так что можно говорить даже о своеобразном соревновании между этими «великими стройками». Комплекс Дальстроя полностью перешел на самофинансирование, и его методы были введены повсеместно [55].

Согласно исследованиям Марты Кравери и Олега Хлевнюка, в этих переменах, происходивших независимо от расчетов и маневров верховных вождей, уже маячила «оттепель» эпохи Хрущева. Причиной «дегулагизации» (мой термин. - М. Л.) был кризис всей системы принудительного труда и, со ответственно, ГУЛАГа.

К тому времени у МВД начались трудности в управлении лагерями. Самые последние волны арестов в дополнение к закоренелым преступникам привели за колючую проволоку множество непокорных (в особенности боевых офицеров Второй мировой войны). Отказы от работ принимали массовый характер, и бывшие офицеры умели хорошо справляться с информаторами и тайными агентами в лагерях, подрывая проверенную систему шпионажа и затрудняя вербовку новых информаторов. Более того, не хватало охранников, и именно в тот самый момент, когда число актов неподчинения, даже бунтов, постоянно увеличивалось (первый произошел в 1942 году).

МВД стремилось сохранить все в тайне, несмотря на потоки протестных писем в Москву. Но ныне критика и осуждение исходили уже от самой охраны, а также от прокуроров; министерство же просило у правительства все больше людей в вооруженную охрану для того, чтобы поддержать лагерный режим, что являлось косвенным признанием своей неспособности решить проблему. В 1951 г. число «отказов от работы» выросло до миллиона дней в 174 лагерях, колониях и других пенитенциарных учреждениях. Банкротство ГУЛАГа, как экономическое, так и пенитенциарное, было не за горами.

Сразу после смерти Сталина перемены стали происходить быстрее, и в конце концов было принято неизбежное решение уничтожить саму основу системы принудительного труда МВД. 18 марта председатель правительства Георгий Маленков передал большинство промышленных управлений МВД гражданским министерствам, пенитенциарные учреждения возвратили Министерству юстиции и с помощью этой меры восстановили положение, существовавшее до 1934 г. Далее, 27 марта, последовал новый закон, освободивший 1 миллион заключенных из 2,5 миллиона. В этом же месяце поступило указание закрыть некоторые крупные проекты МВД: большой Туркменский канал, Волго-Балтийскую водную сеть, несколько крупных гидроэлектростанций и больших ирригационных систем. Эти громадные стройки, особенно каналы, требовали огромного количества рабочей силы, и в своих отчетах МВД всячески превозносило свою роль в создании этих химер, отвечавших склонности Сталина к гигантомании.

Хлевнюк предполагает, что высшие правительственные круги понимали разорительность подобных проектов. По той же причине уже в 1950 г. Берия, курировавший МВД как заместитель председателя правительства, наметил реформу огромного министерства. Но пока Сталин оставался жив, никто не осмеливался официально включить этот вопрос в повестку дня. Единственная возможность состояла в том, чтобы не мешать факторам, продолжающим подтачивать гулаговскую систему, делать свое дело и не душить мужественные протесты несправедливо брошенных в заключение людей. Только со смертью Сталина большинство этих прославленных затей, бесполезных для экономического развития, было ликвидировано, и это нанесло решительный удар по системе принудительного труда.

Зловещие цифры.

Сейчас мы знаем о ГУЛАГе вообще, и прежде всего о численности заключенных, гораздо больше, чем раньше [56]. Долгое время этот вопрос порождал самые невероятные предположения, и иногда имели место поразительные преувеличения. Сегодня можно статистически оценить не только человеческие потери, обусловленные лагерной системой, но и число арестов и приговоров по политическим мотивам в до- и послесталинистский периоды.

Гораздо труднее, не впадая в противоречия, более-менее точно оценить потери человеческих жизней при чрезвычайных обстоятельствах, таких как голод, насильственное выселение кулаков и вследствие других бедствий. Лучшее, что можно сделать, - это прибегнуть к демографическим сведениям, предоставляющим данные об уровне смертности за каждый интересующий нас период. Такие сведения имеются в отношении всех подобных эпохальных событий и политических мер, которые могли бы повлиять на подобный исход. Они также позволяют выделить потери, обусловленные не ростом смертности, а падением рождаемости. Это тоже потери, но тех, кто не родился, нельзя непосредственно причислить к жертвам режима, поскольку формально они не подверглись террору. Читатель может обратиться к статистике и другим данным в приложении к нашей книге.

Я не буду синтезировать статистический материал за период 1921 - середина 1953 г. (подробности можно найти в приложении). За эти 33 года общее число арестованных по чисто политическим мотивам (обвинения в «контрреволюционных преступлениях») составило 4 060 306 человек. Из них 799 455 были приговорены к смерти; 2 634 397 - отправлены в лагеря, колонии и тюрьмы. Далее: 423 512 человек сослали - другими словами, запретили жить в некоторых определенных местах (высылка) или депортировали в отдаленные регионы (ссылка), и 215 942 человека подпадали под категорию «прочие».

Отмечая резкий рост арестов с 1930 г. и далее, мы можем на законном основании за 1921-1929 гг. выделить цифры из жертв именно «сталинизма». В 1929-м арестов производилось больше, чем за предыдущий год, число случаев достигло 54 211, причем было вынесено 2109 смертных приговоров. Но эти цифры много меньше сведений за следующий год, когда произвели 282 926 арестов и вынесли до 20 201 [57] смертных приговоров.

Мы также располагаем другими данными. По расчетам КГБ, сделанным при Хрущеве, за 1930-1953 гг. «за контрреволюционные преступления» было арестовано 3 777 380 человек, число смертных приговоров достигло 700 тысяч - большей частью в период репрессий 1937-1938 годов.

Интенсивность преследований, объявление преступной деятельности, которая ранее считалась законной, и раздувание числа заведомо фиктивных преступлений, без сомнения, являются показателями «социального мира», достигнутого системой, и уровня спокойствия, царившего в стране. Но, несмотря на волну репрессий в 1928-м и, особенно, в 1929 г. в целом цифра за 1921-1929 гг. ниже - или только слегка выше - цифры за один лишь 1930 год.

В первой половине 1953 г. репрессии неожиданно приостановили, и цифра этого года оказалась сравнительно не большой: 8403 ареста, 7894 приговора к тюремному заключению на различные сроки, 38 - к высылке или депортации, 273 «прочих» и 198 смертных приговоров. К моменту смерти Сталина в лагерях и тюрьмах все еще находилось 600 тысяч политических заключенных. К концу 1954 г. их число уменьшилось до 474 950 человек.

По инициативе Хрущева режим стал пересматривать сталинскую политику террора.

Согласно некоторым оценкам, с 1934 по 1953 г. около 1,6 миллиона заключенных, включая уголовников, умерло в неволе. Среди политических заключенных смертность оказалась несколько выше: 0,5 миллиона за 20 лет. Таким образом, за период в 33 года около 4 миллионов человек были приговорены за политические преступления, 20 % из них расстреляны, в основном после 1930 года.

Детальная оценка других жертв Сталина более трудна, но, тем не менее, имеются надежные данные.

В 1930-1932 гг. примерно 1,8 миллиона крестьян, объявленных кулаками, были сосланы в специальные «районы поселения» (кулацкая ссылка) под надзор секретных служб. К началу 1932 г. их там оставалось 1,3 миллиона, остальные 0,5 миллиона умерли, бежали или были освобождены после пересмотра приговора. С 1932 по 1940 г. в «кулацких поселениях» зарегистрировано 230 тысяч рождений и 389 521 смерть; 629 042 человека бежали, из которых 235 521 были пойманы и возвращены в свои поселения. С 1935 г. уровень рождаемости превысил уровень смертности: с 1932 по 1934 г. зарегистрировано 49 168 рождений и 271367 смертей, а с 1935 по 1940 г. отмечено 181 090 рождений против 108 154 смертей [58].

Не вдаваясь в подробности, можно добавить, что основная масса кулаков не погибла. Многие бежали из своих деревень и рассеялись по всей стране среди русских и украинцев. Они завербовались на громадные стройки первой пятилетки, где постоянно не хватало рабочих рук и где готовы были взять каждого, не задавая слишком много вопросов. Ссыльные постепенно вновь обретали свои права, и их дела закрывались. Некоторые нашли выход в службе в армии, другие были просто реабилитированы. К 1948 г. кулацкие поселенческие колонии под надзором тайной полиции были ликвидированы.

Таким образом, мы имеем дело со значительным числом жертв террора, и эту цифру нет нужды раздувать, фальсифицировать или манипулировать ею. Остается прибавить к этому мартирологу еще одну печальную категорию: демографические потери в широком смысле. Желающим представить себе сложнейшую динамику происходящего в этом отношении в России за период между двумя мировыми войнами - 1914-1945 гг. - рекомендуем познакомиться с прекрасной работой крупнейшего специалиста в области исторической демографии Роберта Дэвиса [59].

Цифры, приведенные Дэвисом, относятся к истории населения России за весь указанный период, но фаза сталинизма в них ясно различима. В России - СССР воевали два мира, и Гражданская война принесла с собой больше демографических потерь (или недостатка населения), чем что-либо иное. Они измеряются «избытком смертей» насильственных, от голода, эпидемий, временными спадами уровня рождаемости. За Первую мировую и Гражданскую войны «избыток смертей» оценивался в 16 миллионов, а недостаток рождаемости - примерно в 10 миллионов. За Вторую мировую войну - 26-27 миллионов и 12 миллионов соответственно. Сталинская индустриализация также привела к «избытку смертей» порядка 10 миллионов или более, многие из которых следует отнести насчет голода 1933 года.

Таким образом, общие потери населения с 1914-го по 1945-й от преждевременных смертей и недостатка рождаемости возрастают до 74 миллионов: 26 миллионов в 1914-1922 гг., 38 миллионов - за 1941-1945 гг. и 10 миллионов в мирное время.

Дэвис не приводит цифры дефицита рождаемости за последний период, но его работа помогает нам произвести фиктивный расчет за весь период, в который «коммунизм» упражнялся в кровопускании. Но на заявление, что у его двери лежит 80 миллионов трупов, мы можем с удивлением спросить: почему не в два раза больше?

Глава 12. Эндшпиль.

Мы исследуем единый механизм, и читателю не следует приходить в отчаяние от его сложности (простота часто является следствием мастерской разработки деталей). В конце концов, при всем стремлении напустить как можно больше административного тумана, он оказывается не столь уж непроницаемым. Сравнение советской и прочих бюрократий может смутить, но результаты ее функционирования оказываются блестящими - и иногда просто удивительными

После окончания войны страна была истощена. Обширные территории, на которых происходили военные действия или подвергнувшиеся оккупации, стояли опустошенными. На освобожденных землях не существовало ни экономической жизни, ни управления. Предстояло полностью реконструировать советскую систему, не имея экономической базы, с населением, изобиловавшем бывшими коллаборационистами. Я ограничусь рассмотрением одной стороны восстановления советской системы в этих регионах.

Первостепенной задачей стал подбор кадров для освобожденных территорий, и в условиях полнейшего хаоса ее надо было решить. Вновь назначенный персонал несколько раз меняли по причине его ненадежности, некомпетентности, а иногда из-за того, что в администрацию проникали криминальные элементы. Кадры из районов, не оккупированных немцами, часто не отвечали необходимым требованиям и всеми силами стремились оставить сложную работу и вернуться домой. На Украине, в Литве и Латвии советская армия и силы госбезопасности столкнулись с сильным сопротивлением националистических партизанских отрядов; в упорных боях обе стороны несли тяжелые потери. Режиму требовались и время, и большие усилия для того, чтобы подавить инсургентов. Но в конце концов работа пошла, заводы восстановили. Жизнь медленно возвращалась к нормальному ритму.

Социально-экономические показатели довоенного уровня, особенно в сельском хозяйстве, были достигнуты еще при жизни Сталина. Но уход со сцены вождя не избавил СССР от его наследия, поскольку послевоенная реконструкция включала в себя возрождение загнивающей сталинской модели со всеми ее искривлениями и присущей ей иррациональностью.

Наступление мира поставило государство и партию, ранее всецело занятых войной, перед неожиданными реалиями. Государственная бюрократия - основной организатор в дни войны - оказалась лицом к лицу перед проблемами реконверсии. Положение партии и ее аппарата было еще сложнее. Что бы ни твердила пропаганда, но в 1941-1945 гг. партийный аппарат играл только вспомогательную роль. Конечно, члены Политбюро управляли военной машиной посредством Государственного комитета обороны, но они трудились под железной пятой Сталина уже как лидеры государства, а не партии. Центральный комитет временно прекратил работу, и партийные съезды не созывались.

Чтобы навести порядок в партийном доме, Иосиф Сталин пригласил из Ленинграда Алексея Кузнецова. Тот стал широко популярным в дни ленинградской блокады, когда считался вторым человеком в городе после Андрея Жданова.

Кузнецова назначили секретарем Центрального комитета по кадрам и ввели в Политбюро. Говорили, что Сталин видел в нем своего правопреемника. Это не являлось завидным жребием для неофита, оказавшегося в сетях сложной аппаратной борьбы, идущей вокруг вождя. Прерогативы Кузнецова были значительными, но и стоящая перед ним задача - весьма обширной. Зоной его ответственности являлся подбор высококвалифицированных и политически надежных руководителей для всех важных государственных органов. Чтобы решить эту проблему, ему предстояло четко контролировать работу реорганизованного управления кадров партии. Приоритетом являлось выдвижение компетентного контингента на ответственные роли в жизненно важных от раслях экономики по всей стране.

Реорганизация партии, стоящая вторым пунктом повестки дня, пугала количеством аспектов и непредсказуемостью результатов. Персонал партийного аппарата постоянно менялся, но его структуры, несмотря ни на что, оставались более или менее стабильными. Вот почему следовало внимательнее приглядеться к тому, какими они стали.

Главе управления кадров предоставили пять заместителей, вместо бывших 50 отделов оставили 28. Делами самого управления стал заниматься специальный отдел с несколькими подразделениями, находившимися у него в подчинении.

Одному из вновь созданных отделов предстояло заниматься кадрами партийных организаций, второму - обучением и переобучением кадров, третьему - кадрами вооруженных сил, внутренних дел, внешней торговли, службы государственной безопасности, прокуратуры и органов юстиции.Началось создание отделов транспорта и всех отраслей экономики, а также сельского хозяйства, финансов, высшего образования и науки, печати, искусств и т. д. Так новое управление обретало контуры громоздкой и неповоротливой машины, в которой должны были найти себе место не менее 650 чиновников высшего ранга, без которых это, возможно самое большое и функционально направленное учреждение Центрального комитета, скорее всего, забуксовало бы. Впрочем, оно вообще не успело сдвинуться с места. Два года спустя структуру управления вернули к старой форме - отраслевой, и все пошло по наезженной колее.

Должность нового секретаря позволяла Кузнецову надзирать буквально за всем и вся, включая засекреченные институты - поскольку они нуждались в кадрах, которые поставляло и контролировало его управление. Или по крайней мере начало поставлять и контролировать.

Выступления Кузнецова (в том числе и неопубликованные), его беседы с подчиненными позволяют сделать вывод, что он был образованным человеком. Организаторские способности и легкость, с которой ему удавалось завоевывать уважение аппарата, свидетельствуют о неоспоримых достоинствах его личности.

Попытка перестроить и оживить партию и аппарат была, конечно, согласована со Сталиным, но когда дело касалось организационных проблем, Кузнецов считался всецело самостоятельным, правда, в идеологической сфере он должен был беспрекословно подчиняться принятым правилам.

Соответственно, прежде чем продолжить обсуждение реформ партийного аппарата, нам стоит обратиться к «идеологическим аспектам» задач по его реорганизации и активизации, особенно к новациям, проистекавшим из начатого Сталиным во время войны возрождения старой державной символики. Новая идеологическая линия непосредственно касалась центральных кадров партии, которым предстояло переучиться, подобно прочим социальным группам и административным учреждениям.

Ждановщина и «суды чести» (1946-1950 гг.).

Политика «борьбы за чистоту идеологических основ», названая ждановщиной по имени ее главного проводника - Андрея Жданова, в то время секретаря ЦК партии, стала одной из самых обскурантистских глав сталинизма. Она буквально опустошила культурную жизнь страны послевоенных лет [60]. Мы попытаемся охарактеризовать ее исключительно на основе неопубликованных документов партийного аппарата.

Основной мишенью ждановщины, как казалось на первый взгляд, являлась «творческая интеллигенция», обвиненная в «низкопоклонстве перед Западом» и «космополитизме». Борьба с «низкопоклонством» должна была оградить писателей и композиторов, режиссеров и актеров от «тлетворного влияния» буржуазной культуры. Борьба с «космополитизмом» - от «проводников» этой культуры определенной национальности, что вполне соответствовало тщательно маскируемому антисемитизму режима. Однако дух ждановщины витал всюду, в том числе и в аппаратной среде, состоявшей из значительного числа людей с высшим образованием. Она атаковала широким фронтом. Так называемые суды чести защищали ее позиции. Архаическое звучание этого словосочетания - «суд чести» - словно возвращало во времена Средневековья с его кодексом чести. Отныне патриотизм включал в себя гордость за множащиеся под перьями бойких борзописцев достижения сталинского фатерланда и неприязнь к патентующим их евреям.

Выражая крайний русский национализм, ждановщина атаковала проявления национализма в союзных республиках. Подсудимые обвинялись в любых низостях - передаче западным ученым секретных материалов, пропаганде «сумбура вместо музыки», абстракционизма вместо живописи. В высших партийных и правительственные сферах их появление противоречило любой минимально разумной административной логике и существенно препятствовало попыткам поднять культурный и профессиональный уровень партийного аппарата.

Но число судов чести лишь росло, и скоро они заполонили все административные учреждения. Однако ни их реальное число, ни количество лиц, прошедших эти чистилища, пока не установлены. Известно одно: хотя эти суды рассматривали преступления, близкие к измене, подсудимые не подлежали уголовному преследованию. Закрывались творческие коллективы, шельмовались талантливейшие люди, ломались карьеры, но все это не вело к лагерям и казням.

Суть этой практики Кузнецов разъяснил в докладе аппарату ЦК партии 29 сентября 1947 г. Никакой аппарат не имел им мунитета от этого явления, и доклад Кузнецова был сделан на собрании, посвященном избранию суда чести самого аппарата Центрального комитета. Он аргументировал его необходимость следующим образом: поскольку жизненная активность страны напрямую зависит от качества партийного аппарата, суды чести в нем призваны играть решающую роль. В аппарате работает большое число сотрудников, совершивших антипатриотические, антисоциальные и антигосударственные проступки. До настоящего времени, когда о таких проступках сотрудников становилось известно, они считались внутренним делом и рассматривались, по возможности, кулуарно. Это проистекало из широко распространенного мнения, что тому, кто стал членом аппарата, больше не нужны бдительность и политическое самосовершенствование. Но многие сотрудники, по-видимому, не оценили то, что их труд в центральном аппарате, этой «святая святых» (выражение докладчика), - не рутинная работа, а партийный долг. Кузнецов отметил, что недостойное поведение даже в среде высших лиц является абсолютно несовместимым с пребыванием в партийных рядах, тем более в аппарате Центрального комитета.

Наиболее часто упоминаемыми проступками были пьянство, дебоширство, небрежное обращение с секретными документами. Оказалось, подобные нарушения считались чрезвычайно опасными еще и потому что Центральный комитет получал сведения обо всех аспектах жизни страны, включая оборону и иностранную политику, а лучшим оружием партии против ее врагов являлась бдительность. Именно она должна была стать нерушимым принципом жизни страны. Работа аппарата на любом уровне обязана оставаться тайной.

Однако в этом докладе обнаружилось подводное течение, вселяющее тревогу. На собрании было официально подтверждено, что новая линия - продолжение методов великих репрессий. В качестве полезного напоминания цитировались некоторые из ключевых документов 1930-х гг., среди них - «секретные» письма членам партии, фактически ознаменовавшие запуск массовых репрессий: письма от 18 января 1935 г. о мерах против «убийц Кирова», от 13 мая 1935 г. о проверке партийных билетов, циркуляры от 29 июля 1936 г. относительно «троцкистско-зиновьевского террористического блока», от 29 июня 1941 г. сотрудникам партийных и государственных учреждений, работающих вблизи линии фронта. Также цитировалась речь Сталина о бдительности на поистине бредовых заседаниях Центрального комитета 1937-1938 гг., другая «классика», посвященная проблеме борьбы с вражеским окружением.

Все эти документы или предшествовали, или следовали за развязыванием волн террора против населения и кадров.Тень этой темной эпохи обдуманно вызвали из небытия, что бы она служила предупреждением потенциально нелояльной интеллигенции.

Подобным же образом создавался суд чести в Министерстве государственной безопасности (МГБ). Узнав о недовольстве его оперативных сотрудников, Кузнецов заявил им, что если подобные суды оказались нужны для центрального партийного аппарата - цитадели страны, - то нет причин делать исключение для МГБ. В стенах этого министерства тоже надо учиться патриотизму и «духовной независимости» - единственному, что могло бы продемонстрировать превосходство советской культуры над культурой Запада.

Таков был дух кампании, приведенной в действие с целью внушить не что иное, как «духовную независимость». Так же был задействован и фактор иностранного шпионажа: аппаратчиков проинформировали, что иностранная разведка ищет пути проникновения в партию, а на их семьи нельзя положиться: «Вы что-то говорите жене, она говорит соседу - и ветер разносит государственные секреты». Каждый, кто хоть немного знаком с манерой Сталина критиковать партийных вождей и чиновников, распознает здесь его неподражаемый стиль. Фактически проклятие по адресу «семейных спален» сотрудников аппарата было вызвано недавним эпизодом: в 1948 г. правительство решило в обстановке строжайшей секретности поднять цены, но население заранее узнало об этом и результатом стал чудовищный погром магазинов.

Репрессии, сопровождавшие «ждановщину», не достигали масштабов 1936-1939 гг. Но они, тем не менее, вылились в такие зверства, как казнь писателей из Еврейского антифашистского комитета, убийство великого актера Соломона Михоэлса (инсценированное под автомобильную катастрофу), многочисленные аресты и казни деятелей культуры, не говоря уже о разбитых судьбах, уничтоженных научных и художественных работах.

1950-й был ознаменован так называемым ленинградским делом, в результате которого прежние партийные и государственные лидеры Ленинграда, включая самого Кузнецова и заместителя председателя правительства и главу Госплана Николая Вознесенского, отправили на казнь, более ста человек погибли или были отправлены в лагеря.

Идеология ждановщины являлась, конечно, идеологией Сталина - кульминацией его идеологических озарений. Отныне он пребывал в очаровании «славным» имперским прошлым России. Суды чести не были единственным, что он заимствовал из истории. Сменив название высшего органа исполнительной власти Совета народных комиссаров (Совнаркома, СНК) на привычное - Совет министров, он облачил все высшие министерские чины в форму. Их должности соответствовали непосредственно «Табелю о рангах» Петра Великого. Но гораздо хуже, что внешней оболочкой всего этого стал крайний русский национализм, вскормивший протофашизм, типичный для загнивающего сталинизма. Сталин хотел, чтобы этот дух пережил его. В конце концов Сталин лично отредактировал текст нового советского гимна и, пренебрегая многонациональностью страны, превратил его в шовинистский гимн «Великой России».

Следует добавить, что суды чести и архаические титулы и униформы (вместе со смехотворными эполетами) отменили или забыли при Никите Хрущеве, поскольку администрация не имела времени думать о таком антике. Но гнилостные дымы ждановщины курились долго, костер тлел в ожидании новых поленьев.

Все это важно для понимания атмосферы, которой дышала страна, когда Кузнецов энергично взялся за разрешение важной задачи рационализации кадров, в первую очередь партийных. Он хотел быть твердым, но справедливым, и ожидал соответствующего ответа. Отличие тона и духа между публичным провозглашением ждановщины в 1947 г. и его откровенными и умными беседами с коллегами в 1947-1948 гг. поразительно. Нельзя не задать вопрос: а лично он в каких пределах одобрял ждановщину?

Новый подход.

Новые источники - в особенности протоколы закрытых совещаний управления кадров, возможно, наиболее беспрецедентные документы в истории аппарата, дают намек на то, как Политбюро намеревалось привести в порядок свой собственный дом. Прежде всего предусматривалась попытка вновь определить функции всего аппарата, прояснить разделение труда внутри его и, что не менее важно, изменить методы, которыми центральный аппарат руководил экономикой. Может показаться удивительным, но его предполагалось лишить возможности прямого вмешательства в экономику.

Сферы деятельности и функции партии и государства с этого момента были пересмотрены и разделены. Согласно новой организационной доктрине, Центральный комитет стал органом, определяющим политическую ориентацию, которой надлежало следовать правительству. Сосредоточив в своих рядах наиболее активный контингент, партия получила ответственность за руководящие кадры страны. Ее роль сводилась к идеологическому воспитанию нации и контролю за своими местными организациями.

В сущности, не было ничего нового, но аппаратчиков поразило, что Центральный комитет больше не будет непосредственно заниматься вопросами экономики. Отделы транспорта и сельского хозяйства ликвидировали. Основной задачей аппарата стало управление самой партией и контроль кадров в каждой области, но без вмешательства в подробности деятельности и методы работы. Центральный комитет, конечно, продолжал направлять правительству директивы, в том числе и по экономике. И, вследствие своей ответственности за кадры в правительственных структурах, он косвенно осуществлял экономическую политику. Наконец, местные органы партии, такие как областные комитеты, наделенные «исполнительными функциями», продолжали, как и в прошлом, руководить экономической деятельностью. Их нельзя считать просто «копиркой» Центрального комитета.

С целью внести некоторую ясность в еще более малопонятное разделение труда между двумя органами, находящимися непосредственно ниже Политбюро, - Оргбюро и Секретариатом - было принято решение, что первый станет нести ответственность за местные партийные органы. В обязанности Оргбюро входило приглашать их в Москву, заслушивать отчеты и вносить предложения по улучшению работы, хотя это и не соответствовало тому, как ранее партийные постановления определяли роль этого органа. Такие совещания назначались регулярно, даты их проведения определялись заранее.

Секретариат являлся постоянным органом, который собирался каждый день. Даже несколько раз в день, если возникала необходимость. Он готовил повестку дня и текущие материалы для совещаний Оргбюро и следил, чтобы его решения, а также решения Политбюро выполнялись надлежащим образом. Он нес ответственность за распределение ведущих кадров по определенной системе через соответствующие отделы.

Главными обязанностями высшего органа партии считалась помощь местным партийным организациям при осуществлении эффективного контроля за государственными и экономическими органами, их критика и ответственность за политическое руководство массами. Обязанности определялись именно такими словами.

Доступные нам источники проливают свет на причины отхода от экономических проблем. Местные партийные органы, стоящие ниже Центрального комитета, были далеки от здорового состояния; и даже сам ЦК вызывал беспокойство. Главную тревогу вселяла все большая зависимость партийных чиновников от экономических министерств и, соответственно, подчинение им.

Основным аспектом зависимости служило так называемое самоснабжение, облеченное в различные формы. Главы правительственных учреждений, прежде всего экономических министерств и их местных ответвлений, предлагали партийным боссам незаконные стимулы в виде премий, наград, бонусов, ценных подарков и всяческих услуг - постройки дачи, ремонта дома, путевок в комфортабельные санатории для местных партийных секретарей (и, конечно, их семей), все это, разумеется, за государственный счет. Согласно нашему источнику, подобная экономическая подкормка партийной элиты «приняла широкие масштабы».

Информация об этом извлечена из другой бумаги, составленной Кузнецовым и датированной концом 1947 г. В этот момент Политбюро только что выпустило суровое постановление относительно вознаграждений, предлагаемых партийным чиновникам экономическими управленцами. Такая практика являлась широко распространенной во время войны, затем стала повсеместной «сверху донизу». В дни распределения продовольствия, при низких стандартах жизни ситуация скорее напоминала голод, чем обыкновенный ежедневный недостаток жизненных ресурсов. Многие члены партийной иерархии оказывались замешанными в незаконной реквизиции, даже вымогательстве продуктов и других товаров у представителей экономических отраслей. Конечно, это являлось преступлением.

Согласно Кузнецову, происходящее было «в сущности формой коррупции, создававшей зависимость представителей партии от экономических предприятий». Он считал, что партийцы ставили свои личные интересы выше государственных, которые им надлежало блюсти. Но если бы защита государственных интересов была на первом месте, как бы партийные кадры это обеспечили, если улучшение их собственного материального положения зависело от милостей и премий со стороны экономических менеджеров?

Подобные коррупционные дела, в которых экономические министерства «хорошо вознаграждали» партийных чиновников по всей стране - некоторые из них занимали высокое положение в аппарате, - были вскрыты и доложены Иосифу Сталину его правой рукой Львом Мехлисом, министром государственного контроля. Понятно, что Кузнецов имел доступ к этой информации. Собранные мной многочисленные документы свидетельствуют, что многие местные аппаратчики и их начальники тратили массу энергии на приобретение жилья, товаров и на взятки, если не устраивали бесстыдные кутежи, где алкоголь тек рекой за счет местных советских и правительственных учреждений. Инспекционные власти сообщают о бесчисленных попойках, их стоимости, чудовищных ресторанных счетах и перечисляют учреждения, которые все это оплачивали. Взятки не просто предлагались - их выпрашивали, даже требовали. Генеральная прокуратура была завалена документами, связанными с делами партийных начальников, обвиняемых в должностных и уголовных преступлениях.

Местное партийное руководство явно находилось в плохой форме после войны. Центральный аппарат адекватно представлял себе ситуацию, но не предавал ее огласке, поскольку не считал ее чем-то из ряда вон выходящим: такой образ жизни был широко распространен, к нему все привыкли. Однако, как мы уже говорили, Сталин считал, что такое разграбление национальных ресурсов является преступлением.

С точки зрения Кузнецова, взятки создавали теплые «семейные» отношения, делающие партийные организации игрушками в руках экономических управленцев. На одном из собраний он заметил: «Если положение не переломить, это приведет партию к концу». По его мнению, было необходимо, чтобы «партийные организации вновь обрели независимость». У тех, кто считал верховенство партии непреложным, эта фраза могла вызвать только удивление. Ясно, что он повторял то, что было сказано на закрытом совещании управления кадров в 1946 г., вскоре после его назначения.

Консультации подобного рода с представителями всех уровней аппарата, по-видимому, никогда ранее не проводились. Кузнецов просил участников высказываться откровенно и внимательно слушал: главы отделов управления были сверхбюрократами, недоступными для своих подчиненных; они создавали клики и пользовались особыми привилегиями; иерархия выстраивалась чрезвычайно жестко и не оставляла места для партийного товарищества; наконец, климат секретности попросту душил. Однако показательно, в каком тоне аппаратчики говорили о министрах, возглавляющих важнейшие отрасли, - они являлись подобием феодалов, свысока и презрительно взирающих на чиновников. Кто-то подал голос: «Когда вы последний раз видели министра у нас, в Центральном комитете?» И еще кто-то добавил: «Даже замминистра!»

Интересно отметить, что и сам Кузнецов чувствовал, как много деловой конструктивной критики раздавалось из среды молодых аппаратчиков уровня инструкторов. Они были полны идеализма и с горечью ощущали, что их надежды не оправдались. Кузнецов даже услышал фразу, которой совсем не ожидал (как и историк 50 лет спустя!): «Мы (партия) потеряли власть!» Все это запротоколировано в отчете совещания 1946 года. Итак, год спустя едва ли могли вызвать удивление слова Кузнецова, сказавшего, что партийным организациям нужно вновь обрести «независимость». «Экономизация» партии стала ее проклятием, волновавшим руководство, как никогда ранее.

На кону находилось само существование партии как правящего института. Во время войны ее трансформация в министерский придаток ускорилась, что сопровождалось значительной утратой власти. Неудивительно: министерства несли ответственность за ход военных действий, завершавшихся блистательными победами. Партийный аппарат оказался коррумпированным и «купленным» управленцами, которые все чаще имели дело исключительно с Советом министров и игнорировали Центральный комитет и его номенклатуру. Имеется много свидетельств пренебрежения «правилами номенклатуры» (термин, к которому мы вернемся).

Единственным средством представлялось освобождение центрального аппарата от прямого вмешательства в экономику и работу предприятий, исключение составляли контроль кадров и соблюдение руководящей линии. Но целью ждановщины было разрешение более сложных проблем. В прошлом Управление кадров при направлении на партийную работу отдавало предпочтение людям с техническим образованием, теперь преференции предоставлялись выпускникам гуманитарных вузов, для того чтобы избежать таких идеологических ляпов, как цензурное разрешение «идеологически чуждых» пассажей в опере или издание недостаточно подчищенной биографии Ленина и т. д.

«Технари» считались неспособными самостоятельно обнаруживать идеологические подкопы. Угроза, подобная экономизации, - более прозаическая, но менее очевидная, чреватая началом утраты партией идеологической зоркости, находилась за пределами их интеллектуальных возможностей.

Что же представляла собой идеологическая конструкция, которая, по-видимому, теряла жизненную силу? Что можно было противопоставить влиянию капиталистического Запада?

Здесь мы касаемся уязвимого места идеологического оружия партии. На этой стадии сталинизм характеризовался нежеланием, даже неспособностью критиковать капитализм с социалистических позиций. Как мы уже сказали, выбор сделали в пользу воинствующего русского национализма - это будет рассмотрено в третьей части книги, где мы попытаемся развернуть достаточно широкое полотно истории становления сталинской идеологии.

Решение более узкой практической проблемы возрождения контроля партийного аппарата над министерствами и самим собой связывалось, повторяем, с пресечением бесполезного прямого вмешательства в экономику, что развязывало управленцам руки. Поэтому реформа аппарата 1946 г. состояла в ограничении этого вмешательства и приостановке экономизации партии.

Однако сама по себе такая «линия» не могла заменить крепкого идеологического цемента, утраченного сталинизмом. Алексей Кузнецов неоднократно намекал на это во время общего партийного собрания аппарата ЦК. «У партии нет программы», - заявлял он, констатируя, что единственными действенными программными текстами являлись «сталинская» Конституция и пятилетний план.

Эти слова являлись отчаянно смелыми, поскольку намекали, что при Сталине партия лишилась своей исконной идеологической мощи. Они были бы самоубийственными, если бы сам Сталин (мы подозреваем) ранее не произнес их, а Кузнецов, в свою очередь, просто процитировал.

Когда этот секретарь Центрального комитета говорил о необходимости отхода партии от решения экономических проблем и об обретении ею независимости, он, по-видимому, повторял доводы Сталина или, по крайней мере, декларировал то, что им одобрялось. Вождь сам сознавал, что эрозия большей части изначальной идеологии стала причиной экономизации партийных кадров. Политика ждановщины, проводившаяся по указанию Сталина, свидетельствовала, что он сознавал идеологическую слабость режима и поэтому решил скрепить его новым идеологическим цементом. Мы видели, что входило в его состав - компоненты являлись еще одной частью проблемы, а не частью ее решения.

Как бы то ни было, теперь «экономика» объявлялась причиной упадка главного аппарата партии. Одобренные меры основывались на убеждении, что четкое разделение труда между Центральным комитетом и Советом министров может исправить положение. При этом Совмин продолжал управлять страной, а ЦК утверждал назначение чиновников на ключевые посты и контролировал отделы кадров всех государственных институтов. Но эта линия - «отойти от экономики и вернуться к партийной работе» - не могла долго продолжаться. Менее чем через два года реорганизация, рассчитанная на длительный срок (даже если бы ее цель оказалась недостижимой), была отменена.

Отступление.

Остановка произошла в конце 1948 г. Позвольте кратко проанализировать ее последствия. В начале 1949 г. специализированные сектора Управления кадров стали обособленными отделами, курировавшими различные сферы государственной деятельности. Официально они имели дело лишь со специальными кадрами, а не с их профессиональной работой. Волей-неволей отделы Центрального комитета постоянно вовлекались в дела управленческих структур экономики. Причина скрывалась в характере отраслевой системы - в том, что реформа 1946 г. должна была бы преодолеть. Таким образом, «поворот» превратился в отступление.

Один документ суммирует характерные черты новой фазы. Периодические колебания маятника являлись специфической особенностью советской административной практики и, следовательно, ничего нового здесь не наблюдалось. Вместо громоздкого Управления кадров и специализированных подразделений, курировавших партийные органы, предполагалась новая организационная структура.

Аппарат Центрального комитета, подчиняющийся прежде всего Секретариату и, в меньшей степени, Оргбюро, был обязан курировать министерства и другие правительственные органы. Эту задачу поручили новым отделам Центрального комитета: отделу агитации и пропаганды, отделу «партия - комсомол - профсоюзы», отделам иностранных дел, тяжелой промышленности, промышленности потребительских товаров, машиностроения, транспорта, сельского хозяйства, а также новому, чрезвычайно могущественному административному отделу, курировавшему службы безопасности и учреждения планирования, финансов и торговли (три последних вскоре были выделены в особое подразделение).

Короче говоря, реорганизация состояла в превращении структурных подразделений старого управления кадрами в независимые отделы и перераспределении между ними, более или менее логично, 115 министерств и всех партийных органов (республиканских и региональных). Это не было легким делом. Каждое государственное учреждение находилось под контролем сверху и, в свою очередь, руководило множеством местных ответвлений - прежде всего сложной снабженческой сетью, представлявшей собой сплошную головную боль для органов инспекции. Такая спутанная вязь была еще более сложной, чем та, с которой мы имели дело при рассмотрении структуры государственной администрации.

Каждый отдел Центрального комитета представлял собой более или менее сложную структуру; он имел постоянное помещение. Также существовали службы, предназначенные для всего ЦК в целом, - например, Центральное статистическое бюро и координационные отделы («особое подразделение» генерального секретаря, шифровальная служба и отдел «конфиденциальных дел»). Помимо этого были еще и различные группы или специальные отделения, неизвестные посторонним, в том числе служба приема иностранцев, «Особый отдел Центрального комитета» (возможно, вспомогательный секретариат Оргбюро), главный «генеральный отдел», через который проходили все основные документы прочих подразделений. Кроме того, имелись «деловой отдел», «почтовое отделение» для приема писем от населения, отделение регистрации партийного членства, «комиссия заграничных командировок», особое отделение по надзору за Кремлем и подразделение «вспомогательного хозяйства» (возможно, часть делового отдела, заведовавшего также гаражом и сервисным обслуживанием).

Мы исследуем единый механизм, и читателю не следует приходить в отчаяние от его сложности (простота часто является следствием мастерской разработки деталей). В конце концов выясняется, что при всем стремлении напустить как можно больше административного тумана, он оказывается не столь уж непроницаемым. Сравнение советской и прочих бюрократий может смутить, но результаты ее функционирования неизменно оказываются блестящими - и иногда просто удивительными.

Номенклатура Центрального комитета.

Попытку реорганизовать центральный аппарат партии в 1946-1948 гг. можно охарактеризовать термином номенклатурная реорганизация - он достаточно ясно определяет механизм партийного контроля над кадровой элитой.

Номенклатура всегда порождала проблемы и являлась источником побочных эффектов, обуревавших режим до последнего дня.

Управлению кадров и трем высшим органам, Политбюро, Оргбюро (распущено в 1952 г.) и Секретариату, потребовались большие усилия для того, чтобы в 1946 г. создать номенклатуру Центрального комитета. Слово «номенклатура» возникло от латинского nomenclatura - «перечень, роспись имен», то есть необходимых, четко определенных вещей. Внимательно рассмотрим этот перечень, чтобы понять, каким он должен был (по замыслу составителей) оказаться на практике.

Документ, подписанный 22 августа 1946 г. Андреем Андреевым, главой Управления кадров, и его заместителем Ревским, был направлен четырем секретарям Центрального комитета (Андрею Жданову, Алексею Кузнецову, Николаю Патоличеву и Попову). Он представлял на их рассмотрение версию номенклатурного перечня, содержавшего 42 894 главных поста партийного и государственного аппарата. (В разных вариантах проекта, но это находится вне зоны нашего интереса.) Подчеркнем еще раз, что перечень разработали и неоднократно перепроверили в Центральном комитете.

В начале текста констатируется очевидный факт: трудно осуществлять контроль над кадрами, когда более половины назначений на министерские посты, перечисленные в данной номенклатуре , а также увольнений с них происходит без одобрения Центрального комитета. Поэтому крайне необходимо, чтобы ЦК формально утвердил новый список, который является только проектом, но гораздо более, чем предыдущие версии, отвечает потребностям пятилетнего плана 1946-1950 гг. Указывалось, что управление продолжает работать над более необходимым перечнем, так называемым резервным реестром, содержащим вспомогательный список кандидатов на номенклатурные посты. В случае возникновения потребности в новых кадрах он помог бы быстро их удовлетворить.

Последняя версия номенклатуры уменьшена примерно на 9 тысяч позиций по сравнению с предыдущими списками, но вводит некоторые новые. Подобные изменения учитывают экономический и технологический прогресс и обусловленное им непостоянство значимости тех или иных постов.

Потребовалось около трех месяцев, для того чтобы первая послевоенная «номенклатура постов Центрального комитета» была одобрена во всех инстанциях. В конце ноября 1946 г. ЦК обладал текстом, который мог бы служить базовой сеткой для перемещения руководящих кадров.

Основной перечень постов, которые должны заполняться в соответствии с правилами номенклатуры , сопровождался детализированным списком чиновников, занимающих эти посты в данное время. Он состоял из 41 883 позиций и имен, что позволяло нарисовать целостную картину руководства системой.

Классификация чрезвычайно подробна. Перечисление начиналось с «постов в партийных организациях» по уровням: секретари Центрального комитета и их заместители, начальники отделов и их заместители, начальники «особых секторов» и т. д. Далее шли партийные чиновники на республиканском и региональном уровнях, затем - директора партийных школ и заведующие кафедрами марксизма-ленинизма и политэкономии. Перечень продолжали высшие позиции государственного аппарата, от центрального уровня к республиканским и районным: министры, заместители министров, члены коллегий министерств, начальники отделов. Перечень охватывал всю иерархию административных постов в правительственных органах, а также параллельный аппарат советских органов вплоть до низшего ряда, над которым Центральный комитет считал необходимым осуществлять опеку.

В перечне была воспроизведена численность каждого министерства, но внимательное изучение данных по иерархическим слоям более наглядно проясняет положение. Из 41 883 номенклатурных позиций на верхний слой (министерства и партия) приходилось 4836, или 12 % перечня. (Читатели уже понимают, что подобный экскурс в номенклатуру дает возможность представить полотно всей советской административной системы.)

Для полноты анализа эти цифры следует сравнить с данными Центрального статистического управления, которые детально характеризуют государственный аппарат в целом. В сумме номенклатура составляет около трети из 160 тысяч высших постов, из которых 105 тысяч приходятся на центральный правительственный аппарат в Москве, а 55 тысяч - на республиканские административные органы (министерства и учреждения). Можно отметить, что в то время государственная администрация насчитывала примерно 1,6 миллиона управленческих постов, или 18,8 % от общего числа работающих. Более реалистичный расчет уменьшает последнюю цифру до 6,5 миллиона, исключив из категории «администрация» уборщиков и другой низший технический персонал. «Высшие управленческие кадры» состоят из чиновников, возглавляющих административные единицы, низшие по должности в той или иной степени им подчинены. Здесь также существует категория под наименованием «ведущие» или «старшие специалисты» (возможно, что это соответствовало их подлинной роли).

Вновь возвращаясь к номенклатуре Центрального комитета, можно обнаружить характерный разрыв, обусловленный областями деятельности разных категорий. Самым важным контингентом считались партийные и комсомольские чиновники: 10 533 человека, или 24,6 %.

Далее следовали:

• промышленность: 8808 человек, или 20,5 %;

• главные административные органы: 4082 человека, или 9,5 %;

• оборона: 3954 человека, или 9,2 %;

• культура, искусство и наука: 2305 человек, или 5,4 %;

• транспорт: 1842 человека, или 4,4 %;

• сельское хозяйство: 1548 человек, или 3,6 %;

• государственная безопасность и общественный порядок: 1331, или 3,1 %;

• карательные органы и юстиция: 1242 человека, или 2,9 %;

• иностранные дела: 1169 человек, или 2,7 %;

• строительство: 1106 человек, или 2,6 %;

• снабжение и торговля: 1022 человека, или 2,4 %;

• социальные службы: 767 человек, или 1,8 %;

• профсоюзы и кооперативы: 763 человека, или 1,8 %;

• государственное планирование, регистрация и контроль: 575 человек, или 1,3 %;

• финансовые и кредитные институты: 406 человек, или 1 %.

Анализ профессиональной принадлежности чиновников из перечня середины 1946 г. показывает, что 14 778 постов занимали инженеры различных специальностей. Многие из них имели образовательный уровень существенно ниже необходимого, но это компенсировалось (по крайней мере, так было объяснено) продолжительным стажем их работы: 70 % имевших только начальное образование занимали руководящие посты более 10 лет. В целом 55,7 % номенклатуры центра имели служебный стаж более 10 лет; 32,6 % - от шести до десяти лет; 39,2 % - от двух до пяти лет; 17,25 % - от года до двух лет; 22,1 % - менее года.

К номенклатуре также принадлежали 1400 чиновников, которые не являлись членами партии (3,5 % от общего числа). Наконец, последнее, но не менее важное: из общего числа постов русские занимали 66,7 %, украинцы - 11,3 %, евреи - 5,4 % и т. д. ( «и т. д.» значится в самом документе).

Читатели, испытывающие особый интерес к проблемам бюрократии, найдут здесь пищу для размышлений относительно методов контроля, а также логики и алогичности политики подобной централизации. Запутанность номенклатурной иерархии доходит до той степени, при которой методы контроля бюрократии становятся нереальными. Дальнейшее изучение показывает, что этот перечень фактически был только частью более обширной системы. Центральный комитет контролировал - или пытался контролировать - высший слой чиновничества. Но находящиеся наверху властвовали над нижестоящими, несмотря на то, что должны были действовать в кооперации с соответствующими партийными комитетами на каждом уровне.

В свою очередь низший эшелон выполнял аналогичные функции по отношению к подконтрольным институтам либо единовластно, либо опять-таки с ведома партийных органов и т. д.

Следовательно, система, представляющаяся сверху простой, на самом деле состояла из различных иерархий, принимающих решения, прерогативы которых были весьма туманными и допускали многочисленные нарушения. Бесконечные жалобы аппарата Центрального комитета в адрес министерств свидетельствуют, что они вовсе не стремились следовать правилам номенклатуры. Они назначали, переводили или увольняли чиновников без консультаций с Центральным комитетом или делали это задним числом. Подобное свидетельствует о том, что в реальности номенклатура не работала как система одностороннего движения. Когда пост оказывался вакантным, ЦК мог искать кандидата в своем резервном перечне, но он поступал так только в тех случаях, когда соответствующее министерство оказывалось в кризисной ситуации. Обычно он просил министра назвать своего кандидата и впоследствии утверждал его назначение.

Далее, во второй и третьей частях книги, мы вновь поставим вопрос, кто же кого в конце концов контролировал в этой системе, и попробуем дать на него ответ. Но уже можно видеть, что логистика контроля системы находилась, по сути дела, в зависимости от самой системы. На внутрипартийных дебатах открыто говорилось об опасностях экономизации и утраты контроля над правительственной машиной и ее администрацией, причем практически этими же словами.

В заключение хотелось бы подчеркнуть две черты сталинской системы. Имея дело с методами Сталина-правителя, мы попадаем в царство произвола и тиранического деспотизма. Говоря о советском правительстве, мы оказываемся в цитадели бюрократии, вернее, двух ее ответвлений, одно из которых (партийный аппарат) количественно меньше, а другое (государственная администрация) - существенно крупнее.

Глава 13. АГРАРНЫЙ ДЕСПОТИЗМ?

По сути дела победа 1945 г. возродила на мировой сцене сталинизм в еще большем масштабе в тот самый момент, когда система и сам Сталин вступили в фазу потрясений и упадка. Фактически он утратил способность эффективно управлять страной. Казалось, он достиг своих целей, но дорога, независимо от состояния его здоровья, вела в одном направлении - назад

После окончания войны Сталина по-прежнему захватывала мысль о необходимости доктрины, которая явилась бы своего рода его историческим алиби и представила бы сталинский режим исторически закономерным. Требовалось нечто чрезвычайно весомое, чтобы полностью порвать со своим политическим происхождением.

Казалось, война, набросала контур третьего панно, которым должно было бы завершиться создание исторически правдоподобного «триптиха», однако оно еще требовало работы. Первое полотно было посвящено ликвидации ленинизма и укрощению партии, второе - уничтожению исторической партии и переписыванию истории. В третьем предполагалось возместить прошлому идеологический долг и резко повернуть в сторону националистической великодержавности наподобие самодержавия, вернув к жизни его атрибуты.

В продолжение этих трех фаз погибло множество граждан,среди которых были ценные, независимо мыслящие люди. Общество существовало в атмосфере террора. И все же и сталинизм, в свою очередь, оказался на краю могилы. Ошибочно думать, что смерть диктатора являлась здесь решающим фактором. После окончания войны система пришла в упадок, и Сталин, несмотря на то, что казался всемогущим, упорно искал средство придать ей новый жизненный импульс.

Основная причина упадка системы крылась во внутренних противоречиях режима. Его абсолютистские черты, заимствованные из прошлого века, не сочетались с результатами насильственной индустриализации, он не был в состоянии дать ответ на вызов новой эпохи. Правительство, породившее на свет фурий, оказалось не в состоянии реагировать на изменяющуюся реальность, примирять групповые интересы и сглаживать обусловленные процессом развития шероховатости во взаимоотношениях социальных структур и слоев. Патологические чистки подтверждали сказанное: сталинизм не мог ужиться с плодами собственной политики, прежде всего со своей собственной бюрократией; однако и без нее он тоже не мог обойтись.

Сталин вступил на свою стезю, опираясь на опыт, приобретенный в Гражданскую войну. Его взгляды на настоящее и будущее России изначально предопределялись особенностями его личности и интеллекта, а также - жизненными обстоятельствами. Но нельзя игнорировать и тот факт, что во всем этом весомую роль сыграла специфика русской истории: она не только создала Сталина, но и позволила ему захватить власть, повести страну по особому курсу.

Политическая система старой России имела многочисленных предшественников как на ее обширной территории, так и в прилегающих регионах (Средний Восток, Дальний Восток, а также Восточная Европа). Здесь господствовал аграрный деспотизм. Трансформация Московии в централизованное государство являлась объединением ряда отдельных княжеств в единое целое. С одной стороны, это означало борьбу со средневековым феодализмом, поскольку крупные земельные владения раздроблялись. Но с другой стороны, возникла новая форма строя, сопровождавшаяся закрепощением крестьян, поскольку государство наделяло дворян землей с правом наследования. В результате образовывались классы владельцев (слуг государства) и крепостных.

Россия складывалась при расширении личных владений правителя Москвы, что совпадало с формированием самодержавия и образованием нации на громадной территории, присоединенной посредством колонизации. Выдающийся русский историк Сергей Соловьев охарактеризовал этот процесс как непрерывное распространение власти Москвы на новые земли. Процесс мог быть успешным только при наличии высокоцентрализованного государства, управляемого монархом, получившим полномочия свыше.

В XVIII и XIX столетиях самодержавие столкнулось с трудностями, вызванными тем, что возникла необходимость тщательно завуалировать его происхождение, основанное на земельной собственности. Таковое препятствовало новым методам управления и роняло лицо империи. Перемены, происходившие на протяжении столетий, постепенно сделали эту государственную конструкцию непригодной. Однако даже Николай II демонстрировал крайнюю приверженность к самодержавной модели, что уводило его назад, к эпохе, когда монарх считал государство личным владением и управлял им как семейной собственностью. В связи с этим можно вспомнить древнегреческих деспотов , почитавшихся главами семейных кланов и окруженных многочисленными слугами и рабами.

Но в XX столетии крепостного права уже не существовало, и крестьянский патриархальный уклад, при котором старший в роду являлся в народном представлении аналогом самодержца - sui generis опорой народной монархии, - отходил в прошлое. Глава крестьянской семьи мог испытывать крепкую приверженность к самодержавию уже оттого, что ощущал свое положение мини-монарха твердым лишь при условии, что над ним возвышается Великий Государь-батюшка. Но основания этого примитивного деревенского монархизма подтачивались по мере того, как крестьяне стали задаваться вопросом о смысле такой аналогии.

Сталин все глубже идентифицировал свой режим с имперским прошлым России и стремился использовать старые традиции для его поддержания. В принципе это не может не озадачивать: ведь царизм довольно быстро пришел к глубокому упадку. Но неверно преуменьшать действенность феномена и сводить его лишь к инструменту мобилизации сил народа против немецких захватчиков во время войны или просто ссылаться на расхожее мнение: «Русские не могут без царя». Это отвечало глубоким политическим и психологическим потребностям: и сам Сталин, и его режим нуждались в радикальном переосмыслении своей политической и идеологической сущности.

Сталин, по-видимому, хорошо понимал историческую эволюцию титулов правителей Руси. Первоначально правитель назывался князем, что было не особенно престижно, поскольку князей было много. Потом Василий III принял титул государя, но все это слишком напоминало титулы других правителей того времени. Титул царь - русский эквивалент германского кайзер и римского цезарь, - обретенный Иваном Грозным, впечатлял сильнее, а по отношению к Грозному он звучал даже зловеще. Наконец, Петр Великий остановил выбор на императоре как на самом престижном титуле из всех возможных. Его наследники сохраняли за собой весь перечень титулов, начиная с императора. Сталин хотел найти свое место в этом списке. Однако выше императора никого не было, и ему пришлось остановиться на генералиссимусе - звании, которым не обладал никто из царей.

Мы не тратили бы время на ироничные экскурсы, если бы страсть к оглушительным титулам была присуща исключительно Сталину, однако ее разделяли и другие генеральные секретари. Это говорит о том, что при правителях, не знающих, что делать со своей властью, превалирует политическое пустословие.

Подобные политические и психологические заимствования из прошлого не должны заставить нас забыть главное: генералиссимус двигался в никуда. Утверждение своего родства с империей и, прежде всего, с ее царями, безжалостными строителями государства, должно было позволить ему отказаться от обязательств, которые он принял на себя, обещая построить социализм, что оказалось невозможным.

Ощущение державности в ее имперском обличье дало Сталину силу и возможность раз и навсегда покончить с большевизмом, основатели которого выступили против него: Ленин охарактеризовал Сталина как «великорусского держиморду» и потребовал снять с поста генерального секретаря, которому он не соответствовал. И он действительно гордился своей грубостью, резкостью и ставил целью стать подлинным представителем великой нации, не стесняясь выглядеть «держимордой».

Именно в этой ипостаси отождествление с русским национализмом требовало от Сталина резкой смены идеологической ориентации. В этом смысле нет ничего более показательного, чем утверждение нового шовинистического гимна во славу мифической «Великой Руси», оскорбившего нерусские национальности империи и явившегося худшим проявлением великорусского национализма, развязанного во время послевоенной кампании против космополитизма. Для этого было мало просто устранить большевистские кадры.

Речь не шла о первой, второй или второй с половиной фазах построения некого «изма»: это пустые слова. Реальным успехом Сталина стала созданная им сверхдержава, которой он никому не обещал, и аграрный деспотизм, который можно причислить к самым поразительным историческим феноменам XX века. Сталинская система возродила старинные исторические модели (скорее империю Ксеркса, чем Николая I или Александра III); она воплотилась в жизнь путем сокрушительной индустриализации, на которую ни Ксеркс, ни Николай не были способны.

На ум приходит «восточный деспотизм» - термин, предложенный ориенталистом Карлом Виттфогелем. Этими словами определяется бюрократическая система, в которой центральную роль играет каста священнослужителей (эквивалент партии?). Во главе стоит монарх с неограниченной властью, которому приписывается сверхъестественное происхождение. Экономическая и социальная база такой системы - многочисленный сельский пролетариат. Сходство поражает, особенно если учесть, что Сталин присвоил себе деспотические «права», его жестокие страсти диктовали политику, и ему постоянно нужны были враги, которых он «клеймил», перед тем как напустить на них развращенные секретные службы. Но в данном случае термин «восточный деспотизм» неприменим. Старые деспотические режимы крайне медленно изменяли деревенские общества. Относительно сталинской системы гораздо более пригоден термин «аграрный деспотизм».

Действительно, эта система не только вышла из деревенского прошлого, но и осталась укорененной в нем. В эпоху НЭПа крестьянство составляло 80 % населения России; но движущей силой режима была индустриализация, внесшая громадные перемены в общество и возвестившая новую эру.С самого начала брак двух авторитарных систем - старой статичной модели и новой индустриальной - способствовал формированию режима с деспотичным и репрессивным характером, поскольку они перемешивались в управляемой государством экономике, полновластным владельцем которой являлось то же государство.

Подобная амальгама позволила реконструировать институт личной диктатуры. Он основывался на культе верховного вождя, корни тянулись в отдаленное прошлое, но силу и устойчивость ему придавала новая характеристика - индустриализация. Фактически то же самое, хотя и в значительно меньшем масштабе, имело место в эпоху авантюристической модернизации, предпринятой Петром Великим. На этом фоне и в этих обширных рамках существовали и принудительный труд (ГУЛАГ), и бредовые припадки деспотизма (чистки, рабство, массовые депортации), и громадный репрессивный аппарат.

Здесь следует вспомнить, что чистки и показательные суды были подготовлены лично Сталиным и осуществлялись под его контролем (с помощью Вышинского и его подручных). Сценарий и постановка требовали большого мастерства. Но тот, кто в XX веке правит империей на манер кукольного театра, - примитивный властитель.

Созданная Сталиным сверхдержава была, и должна была быть, бюрократической. Таково определяющее качество государства, владеющего всеми ресурсами страны. Это объясняет громадную власть, приобретенную бюрократией, но одновременно ставит вопрос: как мог вождь сосуществовать с могущественным комплексом, выходящим из-под его повиновения? Ответ одновременно иррационален и патетичен: неизбежные массовые репрессии были средством приостановить или по крайней мере задержать его развитие.

Для Сталина чистки стали основным методом работы и оставались таким до конца. Он рассматривал их как наиболее эффективную стратегию. Они были лекарством и приводили к успеху. Располагай Сталин реальными врагами, система, оставаясь диктаторской, была бы иной. В 1953 г. планировались новые чистки, и по-видимому, только смерть Сталина спасла от казни его ближайших помощников - Берию, Молотова, Кагановича, Микояна и других.

По сути дела победа 1945 г. возродила на мировой сцене сталинизм в еще большем масштабе в тот самый момент, когда система и сам Сталин вступили в фазу потрясений и упадка. Фактически он утратил способность эффективно управлять страной. Казалось, он достиг своих целей, но дорога, независимо от состояния его здоровья, вела в одном направлении - назад! Достаточно упомянуть ждановщину, чтобы стало ясно, куда направлялась страна, - и ничего иного предложить Сталин не мог.

Теперь следует обратиться к последнему пункту нашего исследования: почему культ Сталина был столь успешным? Несмотря на темные стороны, культ этого человека, его легенда, аура, личность нашли широкое признание в России и во всем мире; он был вождем без всяких исторических параллелей. И в России этот культ не умер даже после развенчания Сталина Хрущевым и разоблачения его зверств. Реакция на рода в России при известии о смерти Сталина хорошо известна. Море стенаний, горе, отчаяние и ощущение незаменимой утраты перед лицом невероятного - смерти бессмертного.

Существует множество причин такого положения вещей. Если их кратко свести воедино, следует начать со старинного патриархального образа деревенского хозяина , который всегда суров и справедлив - традиция, имевшая в России глубокие корни. Победа над нацистской Германией как ничто иное «узаконила» режим, несмотря на его шаткость. Еще одним фактором явилось умелое создание собственного образа, перед которым не устояли многие проницательные умы.

У нас еще будут основания вернуться к этому образу - вызывающий благоговение основатель могущественной империи - и его патриотической значимости. Надо отметить, что это в значительной степени соответствовало действительности и, следовательно, вызывало отклик. Все было задействовано: отсутствие информации, необъятные просторы страны, окружающая вождя тайна... Любое появление на публике этого человека тщательно обставлялось, он знал, как ободрить, очаровать или внушить ужас.

Следует подчеркнуть факт нехватки информации: когда какие-либо сведения появлялись на свет, они всегда сопровождались красноречивыми пропагандистскими нюансами. Многие люди просто не знали о происходящих ужасах и не могли предположить, что во главе государства стоит маньяк, выдумывающий врагов и проливающий кровь невинных.Как мог этот невероятный образ ужиться с образом человека, каким Сталин предстал в своей знаменитой речи по радио в самый критический для страны момент?

«Братья и сестры, я обращаюсь к вам, мои друзья. Они пришли, чтобы обратить в рабство нашу мать-родину, но на ступит другой священный день на нашей земле. Враг будет сокрушен. Мы победим!» - я цитирую по памяти то, что сам слышал по радио. Это же слышали советские граждане, забывшие об одержимом яростью Сталине, подписывавшем бесконечные списки обреченных на смерть.

Но если бы они даже знали больше, какая потребовалась бы информация, чтобы убрать его в тот момент, когда судьба России и Европы была под вопросом?

Трудно сказать.

Наконец, в нашем исследовании нельзя опустить религиозные элементы - элементы «достоевщины». Впрочем, их не следует и переоценивать. В любом случае, много, если не большинство, честных, умных, творческих людей прошли через сталинизм, приняв его или навсегда, или временно. Их список обширен. Но можно также привести список тех, кто, участвуя в этом процессе, никогда не принимал ни Сталина, ни его Россию.

В заключение следует сделать ударение на одном из аспектов сталинизма, присутствовавшем во всем, о чем до сих пор говорилось. Читатель уже знает о заблуждениях Сталина, но необходимо должным образом оценить то, что сталинизм воплотил в жизнь исторический императив: индустриальный скачок как предварительное условие построения сильного государства.

Надо должным образом оценить, что образ и реальное существование могучего государства - победоносной державы , признанной великой всем миром, являлись могучими гипнотизирующими факторами. Этот образ гипнотически воздействовал не только на граждан, но и на политиков, в том числе тех членов Политбюро, которые ненавидели Хрущева, сбросившего с пьедестала строителя государства, беспрецедентно го по своим масштабам в российской истории. Ход их мысли был примерно следующим: «Если цель достигнута, стоит ли волноваться из-за того, что дела не всегда шли гладко?»

Так думали и думают не только в России. Равнодушие к жертвам зверств, совершаемых сильным государством во имя своих стратегических интересов, широко распространено в правительственных кругах всего мира. «Могучее государство» является высочайшей ценностью для многочисленных адептов национализма и империализма.

Все сказанное никоим образом не влияет на конечный вывод: сталинизм иррационален, поэтому он не только безнадежно стар, но и жалок. Надо прибегнуть к шаманизму, чтобы избавиться от него; и именно так поступил Хрущев, следуя народным верованиям. Когда тело Сталина выносили из Мавзолея для захоронения в другом месте, его выносили ногами вперед. По крестьянской демонологии, это означает, что злой мертвец уже никогда не вернется к живым. Изгнав призрак, «Никита» намеревался предложить Советской России иной, более действенный шанс, даже если он окажется недолговечным.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: 1960-е И ДАЛЕЕ: ОТ НОВОЙ МОДЕЛИ К НОВОМУ ТУПИКУ

Глава 14.«E PUR, SI MUOVE!»

Вовсе не партия развернула кампанию за либерализацию уголовного судопроизводства; она перестала вмешиваться в эту сферу. Министерство юстиции также не было ее движущей силой.Инициатором стал высший эшелон судебной системы - Верховный суд СССР и его республиканские аналоги; этот орган начал оказывать давление на суды низших инстанций, побуждая их выносить больше приговоров, не предусматривающих заключения

Шестидесятые, как и тридцатые, оставались годами сталинизма, однако наблюдались и некоторые признаки, свидетельствующие, что конец режима уже близок. Режим продемонстрировал большую жизнеспособность во многих областях, но с начала 1970-х гг. темпы роста в Советском Союзе пошли на спад, а вслед за ним начался период застоя. Хорошим показателем меняющегося состояния здоровья системы являются личности ее лидеров: Никите Хрущеву и Юрию Андропову был свойственен определенный динамизм, в то время как приход к власти Леонида Брежнева, а затем и Константина Черненко знаменовал собой ее упадок.

Подобные исторические повороты сами по себе не являются чем-то новым. Поступательное развитие Советского Союза с самого начала было неустойчивым. Однако здесь мы рассмотрим конечную фазу движения по нисходящей, которая представлялась и новой, и зловещей, и все же не испытывала недостатка в элементах интриги.

Следует повторить то, что стало уже очевидным: Россия, вступив во Вторую мировую войну в 1941 г., только после победы в 1945-м реально встала на путь превращения в индустриальную державу с преимущественно городским населением. Даже обретя некоторые характерные черты современного государства, она все еще оставалась затянутой в трясину своего деревенского прошлого - и социологически, и, во многих аспектах, культурно. «Примитивный» - вот то прилагательное, которое приходит на ум для характеристики после военного периода и последних лет жизни Сталина. Все предпринимаемые режимом усилия были сосредоточены на двух направлениях: на достижении довоенного уровня жизни и восстановлении советской системы на обширных территориях, временно оккупированных немцами.

На начальном этапе реконструкции царил невообразимый хаос. Тысячи управленцев, посланных на освобожденные территории, зачастую не были подготовлены к решению ожидавших их проблем. Среди тысяч других, набранных на местах, было немало бывших коллаборационистов. Кроме того, режим столкнулся с многочисленными врагами - на Украине, в Латвии и Литве партизанские отряды нападали на части Красной армии.

Восстановление системы и подавление беспорядков заняло продолжительное время и было сопряжено с большими потерями. Экономическая жизнь оживилась, планы энергично претворялись в жизнь. Но тем не менее, хотя к 1953 г. во многих областях и был достигнут довоенный уровень производства (1940 г.), рост не коснулся сферы потребительских товаров. Если говорить о продовольствии, то в 1945-1953 гг. СССР все еще оставался страной с голодным или по крайней мере плохо питающимся населением.

Следует отметить и еще одну специфическую черту: экономические достижения, довольно впечатляющие в некоторых сферах - прежде всего в области производства вооружений, и особенно атомного оружия, - совпали с восстановлением сталинизма, уже проявившего себя как деградирующая и с трудом функционирующая система. Это означало и возврат к бессмысленному террору - главному политическому инструменту стареющего диктатора, и пропаганду реакционной националистической «великодержавной» идеологии. Открыто принятая диктатором во время войны, она была затем «усовершенствована» по самодержавному лекалу имперской России.

Режим был диктатурой человека, награжденного почти царскими титулами, который, как мы уже отмечали, ввел для высшей бюрократии подобие «Табеля о рангах» Петра Великого. Обращение к «Великой и Святой Руси» как к высшему символу государства и его идеологии в национальном гимне СССР увенчало этот вроде бы новый, но взятый из прошлого риторический формат. Террор обеспечил народное согласие. Ничто так ярко не характеризует эту якобы успешную сторону восстановления советской системы, чем численность ГУЛАГа: сократившись до 800 тысяч во время войны, к 1953 г. она достигла 3 миллионов заключенных. Если к этой цифре прибавить высланных и находящихся в тюрьмах, мы получим в целом 5 миллионов человек - рекорд на все времена.

Иосиф Сталин продолжал производить замены в своем окружении, и никто из входящих в него не знал, какой (и когда) его настигнет конец. Вячеслав Молотов и Анастас Микоян были убеждены, что их вскоре ликвидируют. Бесконечные назначения и реорганизации, напоминающие о «министерской чехарде» последних дней умирающего самодержавия, свидетельствуют о смятении, охватившем верхи. Другими словами, невозможно признать, что в те годы в СССР существовало реальное правительство.

Когда Сталина свалила тяжкая болезнь, члены Политбюро по очереди дежурили у его постели (или в соседней комнате). Осознав, что его положение безнадежно, они взялись за решение своих политических задач. Большинство из них уже вынашивали собственные амбициозные планы и начали искать выгодные позиции и союзников. Но каковы бы ни были складывающиеся комбинации, новые правители унаследовали режим, уже принадлежавший прошлому.

После смерти Сталина перемены последовали почти сразу, и отдельные меры вскоре превратились в последовательные волны реформ.

Об этих реформах мы будем говорить позднее. Сейчас же нам важно понять, что исчезновение Сталина дало возможность другим механизмам системы создать правящую группу, способную оживить режим. Верхи были и оставались сталинистами, так что нет ничего удивительного в том, что одним из первых деяний стало выполненное по классическому сталинистскому сценарию уничтожение одного из своих - Лаврентия Берия, а также значительного числа высокопоставленных работников службы безопасности, которых расстреливали или сажали на основании торопливо сфабрикованных бессмысленных обвинений.

Дело Берии частично объясняется ходом событий. Сталин умер 5 марта 1953 г. В тот же день совместное заседание пленума Центрального комитета, Совета министров и Верховного Совета постановило, что МГБ (Министерство государственной безопасности) и МВД (Министерство внутренних дел) снова сливаются в единое МВД во главе с Берией, который становился заместителем председателя правительства. Эти решения были утверждены Верховным Советом 15 марта. В этот же день Совет министров назначил людей, близких к Лаврентию Берия и Георгию Маленкову, на различные посты: Сергей Круглов, Богдан Кобулов и Иван Серов стали первыми заместителями Берии, Иван Масленников - заместителем министра внутренних дел, и все они были назначены членами коллегии МВД (внутренний консультативный орган, существующий в каждом министерстве).

Доподлинно причина этих назначений остается неизвестной. Но фактически Берия при покровительстве своего мнимого союзника Маленкова получил ключевое положение в правительстве и обрел контроль над всем репрессивным аппаратом и его воинскими соединениями, насчитывающими более миллиона человек.

Что-то в этой быстрой череде событий взволновало Хрущева. Не ясно, как ему удалось убедить Маленкова убрать своего партнера, но Берия был арестован 26 июня на заседании Политбюро; затем произошли аресты других высших чинов МВД. Было принято решение о демонтаже промышленных структур министерства, и 1 сентября были ликвидированы внесудебные «особые совещания». Последовали и дальнейшие перемены.

Однако подлинная суть дела Берии и его сообщников не была предана огласке. Более того, никто бы этому не поверил. Наоборот, народу была преподнесена классическая сталинистская «стряпня». Точно узнать, собирался ли Берия в самом деле уничтожить всех или некоторых из своих коллег, было невозможно. Ведь большинство - или даже все! - лидеры в свое время подписывали смертные приговоры невиновным и, следовательно, ныне рисковали быть разоблаченными. Верховный вождь - без сомнения, наиболее виновный, - и фигуры меньшего масштаба несли общую ответственность за преступления сталинизма, и они пока еще не знали, чем обернется их кровавое прошлое. Тем не менее факт очевиден: кошмарные следствия, лживые обвинения и судилища - прежде всего печально знаменитое «дело врачей» - были прекращены в одночасье. Подсудимые были полностью реабилитированы, и врачи вернулись на свое место в Кремле. Скоро последовали другие реабилитации и освобождения, но обставленные с меньшей помпой.

Налицо был ясный сигнал - происходит нечто знаменательное. Илья Эренбург назвал эти перемены «оттепелью» в повести под таким же названием; перемены начались, несмотря на то, что на вершине власти все еще находились люди, верные Сталину и так и не пожелавшие покаяться до конца жизни. Когда в 1956 г. Никита Хрущев выступил с сенсационными разоблачениями Сталина на XX съезде партии, советское общество, и особенно интеллигенция, поняли, что время сталинистских показательных судов, произвола, незаконных арестов и казней ушло навсегда. Но «оттепель» не началась с решений XX съезда; интеллигенция, как и все вокруг, была потрясена, а многочисленные сталинисты, находящиеся в этой среде, пребывали в состоянии шока.

Никто не ожидал такой бомбы - и так быстро!

Ответный удар был нанесен год спустя: поддержанная большинством в Президиуме ЦК (новом высшем органе партии, заменявшем какое-то время Политбюро), состоялась попытка дворцового переворота и свержения Хрущева. Ее успеху помешал союз военных и большинства Центрального комитета; новый руководитель страны остался у власти и укрепил свое положение. Далее произошло неслыханное: заговорщикам не были вынесены смертные приговоры, они даже не были арестованы - их просто сместили с должностей. Одного из них, Клима Ворошилова, даже простили, он остался на своем чисто церемониальном посту.

Все это - и многое другое, о чем мы пока не упоминали - не имело прецедентов, но отныне стало правилом для правящих кругов и при Хрущеве, и после его смещения.

Произошла и другая решительная перемена, которой большинство историков еще не дали должной оценки: прекратились бесчисленные аресты по обвинению в «контрреволюционной деятельности». Из Уголовного кодекса исчезла даже эта формулировка; ее заменили на другую - «преступления против государства», эта статья была направлена на пресечение оппозиционной деятельности.

Подавление политической оппозиции продолжалось, но (как будет видно далее) репрессии приняли совсем иной масштаб и стали менее жестокими. Отныне, и это было знаменательно, обвиняемый действительно должен был что-либо совершить, прежде чем оказаться под арестом. Конечно, репрессированным приходилось тяжко, и сравнения с прошлым мало утешали, но факт остается фактом: перемены в системе наказаний были существенными. Выражение протеста больше не было самоубийственным шагом; люди сохраняли жизнь и выходили из заключения после окончания срока приговора. Существовали некоторые общественные и частные каналы для противодействия произволу властей.

Теперь следует обратиться к рассмотрению более глубоких системных перемен. Они являлись частью политики правительства, но были также подготовлены постоянными изменениями в советской действительности. Разговор идет о социальной триаде «милитаризация - криминализация - мобилизация», характеризующей сталинистскую власть.

Говоря о масштабах кардинальных изменений тюремной системы, следует упомянуть демонтаж сердцевины прежнего режима - ГУЛАГа - как системы принудительного труда, поскольку он находился в состоянии углубляющегося кризиса (об этом мы уже писали ранее). Эта система продержалась 20 лет. Многие считали, что она существовала всегда, другие не верили в ее исчезновение. К демонтажу ГУЛАГа приступили уже в начале 1954 г., хотя некоторые ключевые структуры прекратили свое существование годом раньше. Самое большое значение имела ликвидация (об этом уже говорилось) экономико-промышленного комплекса МВД, главнейшего элемента империи принудительного труда - ГУЛАГа.

С передачей гражданским министерствам большинства его промышленных объектов (автомагистрали, железные дороги, лесозаготовки, шахты и т. д.) этот зловещий репрессивный комплекс, заинтересованный в постоянном притоке неоплачиваемой рабочей силы, заметно уменьшился. Трудящийся контингент уже состоял не из рабов, а из оплачиваемых рабочих, находившихся под защитой трудового законодательства, значительно обновленного в этот период.

Параллельно столь масштабной «экспроприации» МВД происходило постепенное, шаг за шагом, превращение структуры ГУЛАГа в реформированную тюремную систему под новым именем; оно сопровождалось уменьшением числа заключенных в лагерях (теперь называемых колониями, тюрьмами, поселениями). Их численность упала с 5223 тыс. человек на 1 января 1953 г. до 997 тысяч на 1 января 1959 г. (за исключением тюрем); численность отбывающих наказание за «контрреволюционную деятельность» снизилась с 580 до 11 тысяч. С начала 1960-х несанкционированные аресты перестали быть широко распространенной практикой.

Эти реформы не протекали гладко, но общественное давление, требовавшее ускорить нормализацию ситуации, поддерживалось Министерством внутренних дел и Генеральной прокуратурой, при этом последнюю не устраивало управление тюрьмами МВД и она оказывала давление на это министерство с тем, чтобы заставить его исполнять решения партии и правительства относительно системы наказаний.

В этом смысле чрезвычайно показательны два отчета (разница между ними - четыре года). Первый, датированный 1957 г., был написан министром внутренних дел Николаем Дудоровым (находившимся второй год на этом посту) и посвящался «проблеме лагерей и новой политике в сфере исполнения наказаний». Второй принадлежал заместителю генерального прокурора СССР Александру Мишутину и относился к 1961 г. Начнем с него, поскольку в этом документе перечисляются шаги, предпринятые в 1953-1956 годах.

Остановимся на главных пунктах отчета Мишутина. До 1953 г. администрация лагерей не занималась «исправлением и переобучением» заключенных. Население тюрем рассматривалось прежде всего как рабочая сила, и следовательно, МВД пренебрегало своими основными обязанностями. В продолжение ряда лет законодательства, касающегося сферы исполнения наказаний, фактически не существовало. Доступ в эти учреждения для представителей общественности был закрыт, а надзор прокуратуры ограничен. 10 июля 1954 г. Центральный комитет одобрил резолюцию, обязывающую улучшить положение в лагерях и колониях МВД. Это министерство подверглось критике за то, что оно сосредоточило внимание исключительно на экономических результатах, его сотрудники забыли, что их главная задача - вовлечь заключенных в производительный труд и таким образом подготовить их к возвращению в общество. 24 мая 1955 г. Центральный комитет вскоре вслед за президиумом Верховного Совета одобрил «законодательный акт о прокурорском надзоре» в СССР, пятая статья которого посвящена надзору за местами заключения. Согласно ей лагерные прокуроры должны были обращаться в территориальные отделения Генеральной прокуратуры, а не непосредственно к Генеральному прокурору. Такая мера сама по себе несколько разряжала ситуацию, хотя в лагерях она оставалась все еще неудовлетворительной [61].

25 октября 1956 г. было принято совместное постановление Совета министров и Центрального комитета относительно «мер по улучшению работы МВД СССР» и соответствующих министерств союзных республик, которые обвинялись в пренебрежении своими обязанностями по перевоспитанию преступников, свидетельством чему служили многочисленные случаи повторных арестов. Правительство требовало ускорить меры по сокращению числа заключенных, дальнейшему упразднению системы исправительно-трудовых лагерей и созданию совместно с исполнительными комитетами местных Советов органов надзора для наблюдения за жизнью в колониях (такое название теперь получили места заключения).

Протоколы заседания коллегии МВД под председательством Дудорова в начале 1957 г. отчасти освещают сложившееся положение. Типичный аппаратчик, назначенный главой МВД партийными органами с целью улучшить работу этого ведомства, Дудоров не был удовлетворен положением дел в управлениях лагерей и колоний своего министерства, особенно когда дело касалось перевоспитания и использования рабочей силы [62].

Почти 6 % заключенных не были заняты на каких-либо работах, поскольку ее для них не было, что же касается работающих, то система вознаграждения за труд находилась в полнейшем хаосе. В 1956 г. МВД уделяло много внимания обеспечению порядка. Министр надеялся, что 1957-й станет годом, когда будут окончательно решены проблемы тюремной системы, чего и требовал от ведомства Центральный комитет партии. Он отметил, что в колониях уже производятся товары повседневного спроса (одежда, мебель, предметы быта, некоторое сельскохозяйственное оборудование) и зеки могут зарабатывать деньги для себя и своих семей.

И все же Дудоров рисовал несколько приукрашенную картину. Опыт показал (и это отметит он сам), что заключенным не следовало выдавать все заработанные деньги на руки, поскольку многие тут же проигрывали их в карты или их просто обворовывали другие заключенные. Некоторые зеки сами предпочитали иную форму оплаты, и Дудуров закончил свой отчет выражением надежды, что управление и коллегия решат эту проблему в 1957 г. (кстати, организация колоний должна была занять немного больше времени).

Возвращаясь к тексту Мишутина 1961 г., можно понять, что начальная либерализация зашла слишком далеко, и это было обусловлено сбоями системы; необходимо было отрегулировать ее работу (кое-что становится ясным из рекомендации Дудорова не выдавать заключенным слишком больших денег).

Местным властям приходилось искать рабочих, которые бы заменили тех, кто подлежал освобождению, и 8 декабря 1957 г. правительство одобрило закон, разработанный совместно Генеральной прокуратурой и МВД, об «исправительно-трудовых колониях и тюрьмах Министерства внутренних дел». Закон требовал строгого разделения различных категорий заключенных, чтобы впервые осужденные не общались с закоренелыми преступниками. Он предписывал пересмотр процедуры досрочного освобождения, основанной на расчете рабочих дней, и резко понижал число заключенных, которым разрешалось выходить за пределы колонии без сопровождения, вводил неденежную оплату, а также предусматривал некоторые другие меры.

С 1953 г. число заключенных регулярно уменьшалось. В 1953-1957 гг. президиум Верховного Совета объявил несколько амнистий для различных категорий заключенных, в том числе одну - в 1955 г. - для лиц, сотрудничавших с немецкими оккупантами.

В 1957 г. в ознаменование сороковой годовщины Октябрьской революции была объявлена новая амнистия, коснувшаяся большого числа осужденных.

В 1956 и 1959 гг. в республиках создавались комиссии для пересмотра дел осужденных за антигосударственные, должностные и экономические преступления, а также за менее значительные проступки непосредственно в тюрьмах. Генеральный прокурор СССР способствовал осуществлению этих мер и контролировал их исполнение.

К январю 1961 г. число заключенных значительно снизилось, а также изменился их состав (по категориям преступлений). В 1953-м 10,7 % заключенных были осуждены за организованные преступления, грабеж, предумышленное убийство и насилие; в 1961-м эта цифра составила 31,5 %. Это означало, что основная доля заключенных приходилась теперь на уголовников, причем костяк составляли рецидивисты и особо опасные преступники. 5 ноября 1959 г. Центральный комитет предписал Генеральной прокуратуре усилить борьбу с такими преступниками и создать для них соответствующий тюремный режим.

Спустя два года правительство все еще не было удовлетворено положением дел. 3 апреля 1961 г. новое постановление Центрального комитета и Совета министров предписывало республиканским министерствам внутренних дел уделять больше внимания тюремной системе, внимательно проанализировать ее состояние и усилить меры по разделению различных категорий преступников. Оно также запрещало досрочное освобождение за хорошую работу. Доступные документы свидетельствуют, что эти и другие меры обсуждались в течение почти пяти лет, но не всегда осуществлялись. Либеральные и консервативные политики и юристы, а их было много, боролись за каждый пункт.

Другой важной мерой было создание 27 февраля 1959 г. коллегии Генеральной прокуратуры и ее аналогов в республиках; вслед за этим последовали многочисленные инспекционные поездки и различного рода лекции и семинары ведущих функционеров Генеральной прокуратуры СССР с целью усиления борьбы с преступностью и совершенствования тюремной администрации.

У нас нет возможности подробно остановиться на том, как различные правительственные органы претворяли в жизнь эти решения - для детального освещения необходимы свидетельства специалистов. Но можно сделать некоторые предварительные заключения. Сталинистская система тяжелого неоплачиваемого рабского труда заключенных, среди которых большинство были уголовниками, но многие и так называемыми контрреволюционерами, не совершившими никаких преступлений, ныне отошла в прошлое.

То же относится и к ссыльным поселениям, где обитали почти 2 миллиона человек. Многие сосланные пожизненно уже в 1960 г. получили право покинуть их. В дальнейшем подобные приговоры уже не выносились. С другой стороны, нормализация тюремного и пенитенциарного комплекса не могла гладко протекать в системе, унаследовавшей склонность наказывать, не удосуживаясь должным образом доказать вину. Эта система не имела ничего общего с юстицией; в 1960-е была сделана попытка создать надлежащую правоохранительную систему. Это ясно видно, если обратиться к интенсивной работе над вариантами уголовного и тюремного кодексов, предлагаемыми пенитенциарными институтами и государственными органами, курирующими их.

Дискуссии и требования дальнейших перемен начались сразу же после начала войны, разгорелись при вхождении Хрущева во власть и продолжались до самого конца советской системы. Беглый обзор законодательства, бывшего в силе в 1984 г., создает картину юридических принципов, на которых основывалось обращение с правонарушителями вплоть до 1991 г.

Следует обратить особое внимание на пенитенциарную политику и «тюремное трудовое законодательство», как оно сформулировано в соответствующих кодексах и комментариях к ним. Это трудное дело, но после открытия кодекса Хаммурапи историки усвоили, сколь содержательными могут быть тексты законов - даже если им не всегда следовали. Изменения, предложенные в этих документах, нельзя недооценивать [63]. Это особенно относится к ныне узаконенному праву заключенных встречаться со своими адвокатами без ограничения времени и без присутствия охраны. Это и более широкое понимание прав заключенного, основанное на предпосылке, которой кодексы и юриспруденция уделили много места: заключение не влечет за собой утрату статуса гражданина и, следовательно, гражданских прав. Конечно, наказание ограничивает эти права, но заключенные продолжают оставаться в сообществе граждан. До этого ограничения были серьезными: жена заключенного могла развестись с ним, не дожидаясь его освобождения; он лишался права голоса, не мог свободно распоряжаться своими деньгами и т.д.

Вместе с тем поправки в исправительно-трудовые кодексы (союзный и республиканские) предоставили зекам элементарное право критиковать и жаловаться на тюремную администрацию. Они могли делать это непосредственно в письме администрации, которая была обязана ответить им. Они могли также обращаться в другие инстанции (партийные и государственные) через тюремную администрацию. По всей вероятности, тюремное начальство будет стремиться убедить заключенного не подавать жалобы, но если он будет настаивать, они обязаны уступить, ведь в противном случае заключенный расскажет обо всем семье или друзьям. Тюремная администрация не имеет права вскрывать письма заключенных прокурорам и обязана доставлять их в течение 24 часов.

Как указано, важным достижением было право заключенного встречаться с адвокатом без ограничения времени. Другой источник указывает, что посещения заключенных адвокатами подпадали под рубрику «права на посещения» [64]. Но эти права регулировались «исправительно-трудовыми кодексами» республик, а не союзным кодексом. Если не было особых оговорок, встречи с адвокатами имели место по письменной просьбе заключенного, члена его семьи или представителя общественной организации. Они проводились в рабочие часы, и адвокат должен был иметь соответствующие полномочия. По просьбе заключенного или адвоката встреча могла происходить без свидетелей (должен признаться, что с большим удивлением узнал об этих предусмотренных законом условиях из текстов конца 1970-х и начала 1980-х гг.).

Существуют многочисленные свидетельства прокуроров, судов и местных органов о большом числе жалоб заключенных, полученных самим Министерством внутренних дел, правительственными органами надзора (центральными и местными), региональными учреждениями и общественными организациями. Все они были более или менее внимательно рассмотрены или переданы компетентным властям [65].

Указание заставить уважать закон в местах заключения было адресовано ряду органов, из которых наибольшими возможностями обладали Генеральная прокуратура и государственные контрольные органы (под любым наименованием). МВД также имело штат внутренних инспекторов, облеченных реальной властью, они могли производить детальные расследования. Понятно, что они подчас смотрели сквозь пальцы на нарушения, поскольку тюремная система подчинялась министерству. Тем не менее высшие министерские чиновники были хорошо информированы о положении дел.

Контроль, осуществляемый высшими судами над соблюдением законности в системе правосудия, оказывал влияние на органы, ответственные за пенитенциарные учреждения. Эти суды рассматривали дела о нарушениях, допущенных тюремной администрацией, апелляции, а также дела, предусматривающие пересмотр судебного приговора. Конечно, их деятельность способствовала оздоровлению атмосферы тюремной системы в целом. Право социальных органов интересоваться судьбой заключенных приводило к аналогичному результату, потому что теперь у заключенных были права и, соответственно, больше возможностей начать новую жизнь.

Политическим заключенным, в том числе и хорошо известным диссидентам, не было полностью отказано в юридическом пересмотре дел, им не перекрывались каналы для подачи жалоб. Протесты ученых и других представителей интеллигенции, адресованные непосредственно Центральному комитету и прочим высшим инстанциям или переданные по конфиденциальным каналам, были хорошо документированы. Некоторые из них производили сильный эффект. Международное давление также оказывало влияние, ускоряло решение властей, заставляя их лишать диссидентов гражданства и высылать из страны, а не гноить в тюрьмах. К этому мы еще вернемся.

Нежелание властей и судей, чтобы совершившие незначительные преступления оказались в одной компании с опасными преступниками, - принцип демократической юриспруденции - привело к созданию учреждений для различных категорий заключенных с соответствующим режимом. Лица, осужденные впервые, были отделены от рецидивистов всякого рода. Существовали специальные учреждения для женщин и несовершеннолетних. Наконец, в тюрьмах особого режима в условиях строгой изоляции содержались осужденные за «особо опасные преступления против государства», «особо опасные рецидивисты» и осужденные на смерть, но получившие помилование или подпавшие под амнистию. Иностранцы и лица без гражданства также содержались в отдельных тюрьмах. Республики имели право потребовать отдельного содержания других категорий. Однако эти различия не распространялись на тюремные больницы, распорядок которых контролировался Министерством внутренних дел совместно с местной прокуратурой.

В целом система состояла из четырех категорий исправительно-трудовых колоний, подразделяемых по внутреннему режиму: общий, усиленный, строгий и особый. К ним следует добавить колонии-поселения различных категорий. Строгий режим предназначался для осужденных за особо тяжкие преступления против государства и для лиц, уже отбывших один срок наказания; особый - для большинства осужденных и женщин, осужденных на смерть, но получивших помилование. В колониях-поселениях находились лица, переведенные из других колоний, чей срок истекал в скором времени.

Тюрьмы составляли шестую категорию; в них по постановлению суда содержались преступники, совершившие наиболее гнусные преступления, и особо опасные рецидивисты. Сюда также направлялись лица из колоний в качестве наказания за плохое поведение; обслуживающий контингент также состоял из заключенных, отправленных сюда вместо колонии. Тюрьмы были двух режимов - общего и строгого (в них заключенный не мог содержаться более шести месяцев, пребывание беременных или имеющих малолетних детей женщин не допускалось вовсе).

В тюрьмах общего режима заключенные содержались в общих камерах, хотя по решению начальника тюрьмы и с согласия прокурора их можно было перевести в одиночные камеры. Им разрешалась часовая прогулка (получасовая при особом режиме). Осужденные из числа обслуживающего персонала могли иметь деньги, получать посылки (согласно нормам общего режима), покупать пищу и получали право на кратковременные посещения.

В исправительно-трудовых колониях для несовершеннолетних, представлявших другой важный сектор, было два режима - общий и усиленный (за особо серьезные преступления).

Наконец, в колониях-поселениях, где существовал надзор, но не было охраны, обитатели могли свободно передвигаться со времени утреннего подъема до вечернего отбоя. В случае необходимости эта свобода простиралась до границ административного района. Поселенцам разрешалось носить гражданскую одежду, иметь деньги и тратить их по своему усмотрению, приобретать ценности. С разрешения администрации они могли жить со своими семьями в колонии; имели право купить дом и обрабатывать участок земли. Состоявшие в браке мужчины и женщины могли жить в одной колонии, хотя первую половину срока они отбывали раздельно.

Все здоровые поселенцы были обязаны работать; при этом учитывалось состояние здоровья. Если представлялась возможность, они трудились по своей профессии. Работа предоставлялась на предприятиях, находящихся в пределах колонии. МВД создавало для поселенцев фабрики и мастерские, но они могли работать и на другие ведомства. Экономические органы были обязаны помогать исправительным институтам достигать своей цели.

В принципе особый режим означал, что обитатели должны выполнять тяжелую работу. На самом деле им предоставлялась работа на ближайших предприятиях, а это означало, что работа не обязательно окажется тяжелой, причем заключенные с физическими недостатками получали более легкую работу. Целью было исправление и перевоспитание, поэтому предполагалось, что труд не должен причинять физических страданий. Чрезмерный труд противоречил положению о том, что работа не является наказанием. Медицинские комиссии оценивали физические возможности обитателей, учитывали состояние их здоровья, предыдущую работу и т. д. В работе по специальности можно было отказать только по приговору суда. Всем следовало выполнять полезный труд и свести к минимуму работу внутренних служб колонии.

Здесь надо отметить, что тяжелый труд в колониях особого режима неоднократно порождал дискуссии, а это свидетельствует, что юристы сами не имели об этом ясного представления. Они пытались так или иначе обойти проблему тяжелого труда.

Неопределенность категории «тяжелый труд» проявляется еще четче при чтении статей внутреннего распорядка о питании заключенных. На особом режиме предусматриваются маленькие, лишенные разнообразия нормы. Возникает подозрение, что эти заключенные обрекались на вечное голодание. Недостаточность питания заключенных, осужденных на тяжелый труд (или даже право налагать такое наказание) постоянно замалчивалась юристами, комментировавшими уголовные кодексы. Однако сколь бы отвратительными ни были их преступления (речь идет о наиболее опасных преступниках), неизбежно возникал широкий простор для произвола. По контрасту, для беременных женщин и больных предусматривалась улучшенная пища. Кроме того, женщинам (особенно при наличии малолетних детей), подросткам и инвалидам предоставлялись лучшие условия, и на них обращалось повышенное внимание. Отсюда, по-видимому, вытекает предписание: причины смерти ребенка должны быть расследованы в обязательном порядке.

Труд в колониях.

У заключенных был восьмичасовой рабочий день, выходными были воскресенья и государственные праздники. Но они не имели отпусков, и годы, проведенные в заключении, не учитывались при начислении пенсии. В то же время такие положения законодательства о труде, как ограничения по состоянию здоровья, требования безопасности и т. д., в колониях сохраняли силу. Люди, ставшие нетрудоспособными в период заключения, после освобождения получали пенсии и компенсации. Труд заключенных оплачивался по гражданским нормам, но из этих сумм удерживалась стоимость содержания (пища, одежда) и, в случае особого постановления суда, производились другие вычеты.

Из исследований западного специалиста по советскому законодательству У.И. Батлера можно почерпнуть дополнительную информацию, а также проследить хронологию принятия законодательных актов, регулирующих и регламентирующих трудовые проблемы в пенитенциарных учреждениях [66].

26 июня 1963 г. в республиках СССР были созданы дополнительные пенитенциарные учреждения - колонии-поселения для заключенных, доказавших на деле свою готовность вернуться в общество.

3 июня 1968 г. был принят внутренний распорядок трудовых колоний для несовершеннолетних.

Хотя тексты не были доступны заключенным, так как не публиковались, подобные законодательные меры способствовали дальнейшему движению пенитенциарных учреждений в сторону снижения излишней суровости при исполнении приговора. Юристы также сказали свое слово [67]. Среди них можно выделить научную школу, стремившуюся направить ход дел в позитивном направлении, но она с очевидностью нуждалась в поддержке сверху.

МВД СССР разработало процедуру направления осужденных в то или иное пенитенциарное учреждение или, при согласовании с прокуратурой, в психиатрические институты. Медицинская помощь в тюрьмах и колониях осуществлялась совместно МВД и Министерством здравоохранения.

В 1977 г. МВД приняло «Правила внутреннего распорядка в исправительно-трудовых учреждениях», действующие на всей территории СССР. Правила, определяющие режим места заключения, могли быть приняты Советом министров СССР или республики, а также министром внутренних дел или его заместителями. Но советские юристы открыто выступали против предоставления прерогатив начальникам отделов внутренних дел среднего уровня или директорам самих учреждений. Их подход был реалистическим, они стремились уменьшить прерогативы МВД при определении тюремного режима, поскольку (это моя гипотеза) многие пенитенциарные учреждения находились далеко от Москвы и их администрация состояла из сторонников суровых методов. Эти юристы знали историю страны и людей, работавших в пенитенциарных органах.

Некоторые принципы, выдвинутые советскими юристами в рамках «социалистического гуманизма», имели целью не только интерпретацию закона. Требуя исполнения закона во имя охраны общества от преступников, они также стремились продвинуть многогранную политику реформ, перевоспитания и ресоциализации заключенных. Соединение наказания с трудом - ключевой момент их credo - представлялся наилучшим путем возвращения заключенного к нормальной жизни.

Уважение человеческого достоинства, снижение приговора за хорошее поведение, соединение принуждения с убеждением, дифференциация наказаний различных категорий заключенных и соответствие суровости приговора тяжести преступления - вот те принципы, которые они всегда отстаивали и за которые боролись. Из шести категорий тюремного режима, которые уже перечислены, два самых строгих применялись к сравнительно небольшому числу заключенных (к сожалению, точные цифры неизвестны). Юристы также продвигали принцип индивидуализации - другими словами, адаптации наказания и перевоспитания к личности каждого заключенного на основе убеждения, что переделать можно любого человека.

Конечно, нельзя думать, что эти принципы были приемлемы для консерваторов всех оттенков. Даже некоторые либерально мыслящие люди не верили, что тюремные стражи и администрация смогут перевоспитать любого; они опасались, что такие меры будут иметь негативные последствия.

Нет смысла останавливаться на других проблемах, относительно которых юристы ломали копья. Но один пункт, о котором уже говорилось, достоин повторного обсуждения: речь идет о базовой предпосылке, что заключенный остается гражданином. Сама по себе она бросает вызов советской тенденции подавления. Категория «врагов народа» и особое обращение, применяемое к тем, кто попал в нее, были косвенно - и часто открыто - осуждены в многочисленных публикациях начиная с 1960-х годов.

Статьи, согласно которым людей репрессировали за «контрреволюционные преступления» или причисляли к «врагам народа», были изъяты из Уголовного кодекса, и сами формулировки исчезли из законодательной терминологии. В 1961 г. они были заменены в Кодексе шестью статьями, касающимися «наиболее опасных преступлений против государства», которые создали базис для последующего преследования политических оппонентов - но в отличие от неистовых времен сталинизма не предусматривали смертного приговора. Некоторые подобные преступления карались лишением советского гражданства и выдворением из СССР (что, по сути, не было зверством). Виновность должна была определяться согласно советскому Уголовному кодексу. Таким образом, прямой произвол перестал быть правилом. Но сам факт преследования политических оппонентов, даже просто критикующих строй граждан ставил советское правительство в затруднительное положение и на международной арене, и внутри страны.

Нелегко выяснить, насколько дух и буква закона соответствовали практике. Я не знаю достойной доверия монографии о постсталинистской тюремной системе, помимо исследований условий заключения политических узников, прежде всего диссидентов. Они содержались в двух чрезвычайно охраняемых колониях особого режима в Мордовии и на Урале. Условия были крайне суровыми, и непростые отношения между заключенными - а некоторые из них были решительными и непокорными - и жестокой тюремной администрацией делали лагерную жизнь особенно тяжелой. Потребуются исчерпывающие исследования для того, чтобы выяснить истинную картину в этих лагерях: их число, исполнение приговоров, несчастные случаи и т. д.

У нас имеется некоторая информация, любезно предоставленная организацией Amnesty International («Международная амнистия»), но там ничего не говорится о многих правах, которые упоминаются в цитированных нами юридических текстах.

Эта организация приводит данные о нарушениях прав в допуске адвокатов к работе с подследственными, но ее представителям ничего не известно о возможности доступа адвоката к уже осужденным лицам в период исполнения приговора [68]. Можно предположить, что осужденные за «особо опасные преступления против государства» и находящиеся в чрезвычайно охраняемых тюрьмах строгого режима политические заключенные имели меньше прав, чем другие обитатели подобных мест. Например, если гуманное положение закона позволяло содержать большинство заключенных в регионе, где проживают их семьи, то относительно диссидентов закон был прямо противоположным. При отсутствии доказательств иного нет оснований полагать, что они рассматривались как полноправные граждане.

Положение большого числа заключенных тюрем ощутимо улучшилось, но, не имея дополнительной информации, трудно сказать, в какой степени это связано с новым законодательством. Из-за разбросанности колоний на обширной территории, низкого уровня и жестоких привычек тюремной администрации - не говоря уже об очевидных трудностях во взаимодействии с закоренелыми преступниками, - вероятно, что в разных местах условия были неодинаковыми, подчас весьма далекими от того, что требовало законодательство.

И все-таки наличие уголовных кодексов и властных институтов, обязанных следить за их исполнением, общественное мнение и большой опыт самих заключенных, научившихся приспосабливаться и использовать соответствующие пункты статей законодательства, - все это заставляет предположить, что в результате реформ возникла система, в корне отличная от сталинской. Это касается и политических заключенных - проблема, к которой мы еще вернемся. Такой вывод сделан на основании громадного объема материалов: жалоб, писем прокурорам и судьям, требований пересмотра дел со стороны заключенных или их семей, направленных в адрес партийных и государственных властей или различным органам следствия (те документы, которые иногда оказывались доступными для западных наблюдателей). Рассмотрение апелляций и вмешательство прокуроров или судов высших инстанций, использующих свою власть для пересмотра решений судов низших инстанций, вносили важные коррективы в судопроизводство и улучшали положение заключенных.

Другое важное направление, обусловленное рационализацией (можно ли говорить о модернизации?) пенитенциарной политики, выражалось в сильном давлении законодательных кругов и их политических союзников на систему с целью умерить ее карательный пыл, который - с этим были многие согласны - не только не решал проблемы, но и создавал новые.

У.И. Батлер изучил эту тенденцию, направленную на вынесение приговоров, пусть и суровых, но не предусматривающих заключения. Он проанализировал весь спектр «условных» приговоров, из которых самыми суровыми были различного рода запреты на проживание и ссылки в отдаленные места. Другие предусматривали исправительные работы (осужденные продолжали работать на прежнем месте, но с удержанием штрафной суммы из их заработка). Он изучал также помощь бывшим заключенным при их реинтеграции в общество. Выносились приговоры, не предусматривающие исправительных работ; они были введены в законодательство СССР и республик постановлением от 15 марта 1983 г., определявшим статус подобных приговоров и обязывающих прокуроров следить за их исполнением. Дополнительно к уже упомянутым штрафным мерам этот вид наказания предусматривал запрет на определенные должности и некоторые виды деятельности, конфискацию имущества, лишение воинского чина или звания, поручительство общественности по месту работы. Реформы судопроизводства 1970-х и начала 1980-х свидетельствуют, что тенденция эта набирала силу, и приговоры, не предусматривающие заключения, выносились все чаще.

Следует помнить, что число политических заключенных и опасных преступников, содержавшихся в тюрьмах или двух категориях колоний особо строгого режима, было сравнительно небольшим. Подавляющее большинство осужденных находились в учреждениях общего режима, и именно они стали объектом экспериментов, за проведение которых выступали отдельные судьи высших инстанций, юристы и некоторые правительственные круги. Целью этих экспериментов была широкомасштабная «депенализация» системы, традиционно склонной к вынесению приговоров, предусматривающих заключение. Борьба за либерализацию началась много ранее, в первые годы после смерти Сталина, а то и прежде. Но эти реформы приняли серьезный характер - и большей частью были успешными - в начале 1980-х. Выражение «в поисках депенализации», используемое Тоддом Фоглесоном [69] (у которого я заимствую эту информацию), всесторонне и целостно характеризует этот период.

Данные Министерства юстиции Российской Федерации показывают, что в 1980 г. приблизительно 94 % обвиняемых по уголовным делам были признаны виновными и почти 60 % из них отправлены в места заключения. В 1990 г. эти цифры снизились до 84 и 40 % соответственно. По мнению Фоглесона, подобные сдвиги крайне редки, и этот феномен трудно объяснить, основываясь исключительно на опубликованных материалах и интервью (архивы уголовных судов конца 1970-х и начала 1980-х остаются недоступными). Но позднее он предположил, и не без причины, что здесь сказался дефицит трудовых возможностей для заключенных; к этому мы еще вернемся.

Теперь необходимо обратить внимание на сделанное Фоглесоном важное открытие. В прошлом непосредственный надзор за судьями осуществляли партийные органы и министерства юстиции, а высшие суды сосредотачивались на решении юридических проблем. В 1970-х вовсе не партия развернула кампанию за либерализацию уголовного судопроизводства; она перестала вмешиваться в эту сферу. Министерство юстиции также не было ее движущей силой. Инициатором стал высший эшелон судебной системы - Верховный суд СССР и его республиканские аналоги; этот орган начал оказывать давление на суды низших инстанций, побуждая их выносить больше приговоров, не предусматривающих заключения. Ради этой цели он применял свою власть при рассмотрении апелляций и при надзоре, выступал с критикой и организовывал учебные семинары для судей.

Первые значительные перемены произошли в феврале и марте 1977 г., когда Верховный суд перестал считать уголовно наказуемыми целый ряд незначительных нарушений, которые ранее карались штрафами или заключением на 15 суток (минимальный срок приговора в то время). При рассмотрении дел, которые судьи не считали «социально опасными», они могли выносить приговоры с отсрочкой приведения их в исполнение, а также наказывать обязательным трудом (исправительные работы) на срок менее трех лет. В 1978 г. Верховный суд расширил категорию правонарушений, к которым могли применяться штрафы и приговоры, не предусматривающие заключения.

Следует отметить, что с аргументами в пользу подобного снижения наказаний за незначительные правонарушения выступили советские криминологи, сомневающиеся в эффективности краткосрочного заключения. Один из наиболее выдающихся представителей этого сообщества утверждал в течение ряда лет (начиная с 1967 г.), что рост преступлений связан с семейными неурядицами, разрывом социальных связей, невозможностью интеграции в более широкое социальное пространство и возрастающим давлением социальных привилегий. Тюремное заключение только усугубляет эти факторы. Другие, по словам Фоглесона, поддерживали приговоры без взятия под стражу, поскольку при этом человек не записывает себя в категорию преступников; в противном случае он на самом деле может им стать.

Таким образом, в 1977-1978 гг. выдающиеся юристы ратовали за «большую экономию репрессивных средств» и изменение уголовного законодательства с тем, чтобы эффективнее реализовывались основные задачи системы. Другие подчеркивали, что их поиски были научными, а политика в XX столетии должна базироваться на науке. Некоторые авторы уходили от карательной логики в сторону утилитарной философии; они считали, что возмездие по сравнению с достижением социальных целей вторично.

Хотя Верховный суд оказывал давление на суды низшей инстанции, принуждая их выносить дифференцированные приговоры и более тщательно вести уголовное расследование и поиски доказательств вины, общие результаты этой политики разочаровывали ее проводников. В ноябре 1984 г. Министерство юстиции пришло к заключению, что некоторые судьи не прислушиваются к указаниям и обращают мало внимания на решения судов высших инстанций. Разумеется, старая политика была более понятной и приемлемой для репрессивного менталитета, распространенного в советских судах низшей инстанции.

Тем не менее должны были последовать другие перемены, поскольку реформа в пенитенциарной сфере задумывалась как широкомасштабная и шла полным ходом.

Стремление порвать с карательными тенденциями определялось не только законодательными, юридическими и идеологическими предпосылками. Растущий дефицит кадров, о котором мы будем детально говорить позднее, стал одним из определяющих факторов этой политики и порождал многочисленные дискуссии. В сталинистской системе «свободный труд» не был проблемой, поскольку трудящиеся были привязаны к своим рабочим местам многочисленными правовыми и юридическими нормами. Ситуация же 80-х годов определялась почти безостановочной спонтанной мобильностью труда, чему власти стремились противопоставить различные законодательные и экономические меры и кампании морального осуждения тунеядцев и летунов.

Здесь мы имеем дело с более широким феноменом естественного развития, которое невозможно было сдержать даже в самые глухие годы сталинизма и который, в конце концов, был легализован и признан в эпоху постсталинских перемен. Это можно назвать десталинизацией труда. Реформа пенитенциарной системы и тенденция выносить «условные» приговоры были частью этого обширного процесса. Мощные волны перемен, охватившие трудовые отношения, принудили пенитенциарную и социальную политику прийти в соответствие с этими переменами. Исследование трудового законодательства и практики его применения на заводах и в учреждениях, к чему мы собираемся приступить, показывает, как трудящиеся успешно добивались соблюдения своих прав de jure и de facto. Эти права были вписаны в законодательные документы, и в первую очередь в Трудовой кодекс.

Трудовое законодательство: исторический обзор.

С первых дней советского режима трудовое законодательство было одной из главных составляющих правительственной программы: восьмичасовой рабочий день, двухнедельный оплачиваемый отпуск , пенсии, страхование в случае безработицы, болезни или потери трудоспособности. 9 декабря 1918 г. был обнародован (но никогда не публиковался) Трудовой кодекс Российской Федерации . Все граждане в возрасте от 16 до 50 лет, за исключением нетрудоспособных, были обязаны работать.Провозглашался принцип равной оплаты за равный труд и упорядочивались различные условия труда.

По мнению советских экспертов, условия Гражданской войны 1918-1921 гг. заставили заменить добровольные контрактные отношения трудовой повинностью; а в новом кодексе, принятом 30 октября 1922 г. и вступившем в силу 15 ноября того же года, трудовая повинность, как и обязанность трудиться, были вновь заменены работой по найму; следовательно, трудовые отношения основывались на добровольном соглашении.

Обязанность работать была предусмотрена в исключительных обстоятельствах (природные бедствия, неотложные общественные задачи). Отдельная глава была посвящена коллективным соглашениям и индивидуальным трудовым договорам. Трудящиеся и администрация могли в силу изменившихся условий пересматривать их основные положения.Общими делами занимались профсоюзы; трудовые споры рассматривались народными судами; были созданы различные комиссии по заработной плате, согласительные органы и арбитражные суды. Устанавливался восьмичасовой рабочий день и предусматривались компенсации за сверхурочную работу. Короче говоря, Трудовой кодекс 1922 г. был очень похожим на аналогичные кодексы западных стран, хотя касался в основном государственного сектора.

Переход к государственному экономическому планированию в 1929 г. внес изменения в некоторые положения трудового законодательства. Теперь государство было единственным работодателем, а профсоюзы стали частью экономического менеджмента. Начиная с 1934 г. и далее они уже больше не разрабатывали коллективные соглашения, а следили за обеспечением безопасности и соблюдением инструкций - этим ранее занимался могущественный Комиссариат труда. В 1933 г. его ликвидировали, считая, что он слился с профсоюзами, но они, естественно, не обладали таким влиянием, как комиссариат, входивший в правительство.

Обязательное предоставление работы выпускникам вузов было введено в 1930 г. в качестве одного из аспектов плановой системы.

В 1932-м контроль был ужесточен - один день прогула сразу же влек за собой увольнение. 1938-й вызвал дальнейшее ужесточение административных мер: опоздание на работу или преждевременный уход рассматривались как нарушения. Закон начала 1940-го запрещал уход с работы без согласия администрации. В свою очередь государство могло перемещать трудящихся без их согласия. Коллективные договоры были вновь введены в 1947 г.; несмотря на то, что заключение их прекратилось в 1935-м, они в той или иной форме продолжали существовать, что было доказательством их необходимости.

Рост заработной платы в большой степени зависел от централизованных решений, хотя некоторая гибкость допуска лась на местном уровне. Таким образом, за период между 1930-м и 1940-м многие положения Трудового кодекса 1922 г. устарели; а его текст более не публиковался [70].

В послесталинскую эпоху некоторые из наиболее драконовских мер были отменены. Рабочие вновь получили право на увольнение и перемену места работы; новая редакция законодательства о труде (1957 г.) ослабляла жесткие положения, введенные во время войны. Началась работа над новым Трудовым кодексом. Первый вариант этого документа был опубликован для обсуждения в 1959 г., но как закон был принят только в 1970 г. и вступил в силу 1 января 1971 года.

Анализ этих текстов и их комментарии позволяют проследить развитие трудового законодательства вплоть до 1986 г. В основу было положено право оставить работу при аннулировании договора наемным работником; администрация не могла отказать. Трудовой договор стал серьезным документом с многочисленными гарантиями для обеих сторон и особыми статьями в пользу работников. Права администрации были ясно прописаны, в том числе и право налагать санкции в случае нарушений, детально оговоренных в Кодексе.

Аннулирование договора наемным работником (в случае постоянного договора) было уже включено в статью 16 Основ трудового законодательства (без изменений повторено в Трудовом кодексе Российской Федерации и далее повсюду). Наемные работники обязаны заранее, за два месяца, подать письменное заявление; если у них чрезвычайные обстоятельства, срок может быть снижен до месяца. Временный договор(раздел 2 статьи 10) может быть прерван работником до истечения срока в случае болезни, потери трудоспособности, нарушения условий индивидуального или коллективного договоров и по другим веским причинам (подробно оговоренным в новых версиях соответствующего раздела, предложенных в 1980 и 1983 гг.).

Версия 1983 г. также позволяла работникам уходить с работы до истечения двух месяцев после подачи заявления. Во всех случаях администрация обязана возвратить работнику его трудовую книжку и выплатить оставшуюся заработанную плату. Эти оговорки были очень подробными, и один комментатор даже добавляет, что работнику вовсе не обязательно объяснять, почему он хочет уйти с работы (в связи с тем, что в тексте 1980 г. устанавливается, что достаточно двух недель для предварительной подачи заявления - и только трех дней для сезонных рабочих). Лишь те, кто хотел уйти с работы в период исполнения вынесенного им приговора, не предусматривающего заключения, должны были получить разрешение органов, контролирующих исполнение приговора [71].

Трудовые споры.

Много места во всесоюзном и республиканских трудовых кодексах уделялось трудовым спорам. Целостная система, включающая ряд установок и правил, была построена для того, чтобы предусмотреть любые возможные жалобы рабочих (в том числе и по поводу трудовых норм).Таким образом, каждому крупному предприятию или учреждению был нужен комитет по трудовым спорам с равным представительством профсоюза и администрации. На более мелких предприятиях или в учреждениях соответствующим органом были профсоюзные комитеты (профкомы), если они не могли разрешить спор , дело передавалось в местный (городской или районный) суд.

Споры работников высшего звена и технического персонала были в компетенции администрации предприятия. Если решение выносилось в пользу истца, администрация была обязана не только компенсировать ему понесенный ущерб, но и принять меры для искоренения причин подобных споров. Если против администрации выдвигалось обвинение в нарушении прав рабочих, дело могло завершиться в суде. В таких случаях оно рассматривалось в свете гражданского права. Прокуроры должны были принимать жалобы (согласно перечню чрезвычайно точных инструкций); они даже обладали полномочиями инициировать дела, если одна из сторон нарушала закон. Участвовавшие в споре работники одновременно могли апеллировать к администрации более высокого уровня на самом предприятии. Они имели право обращаться в суд, если решение профсоюзной комиссии предприятия не удовлетворяло их. Администрация обладала таким же правом.

Наконец, в случае увольнения работники могли обращаться непосредственно в суды, не проходя через профсоюзную комиссию или комитет по трудовым спорам; но и администрация могла обвинить их в нанесении какого-либо ущерба предприятию [72].

Кодекс был тщательно разработан и чрезвычайно детален. Он показывает, что работники могли выступать в судебных разбирательствах как сторона в процессе, если дело касалось производственных проблем; правда, встает вопрос: не были ли судебные процедуры слишком запутанными для рабочих и намного более понятными для администрации? Но доступная статистика позволяет сделать заключение, что рабочие также научились правильно вести дела в конфликтных ситуациях на любом уровне; они в громадном числе обращались в суды, которые гораздо чаще выносили решения в их пользу, чем в пользу администрации.

В любом случае трудовой договор заключался двумя сторонами. И если администрация обладала большой властью, то и работники имели в своем распоряжении гораздо более эффективное оружие, чем обращение в суды: они могли защищать свои интересы путем смены работы.

Феномен текучести рабочей силы детально изучен советскими социологами и статистиками. Администрация - не рабочие - была привилегированным классом; но на горизонте маячил дефицит рабочей силы, и бюрократия была вынуждена принимать меры для того, чтобы удерживать рабочих на своих местах. Крупные предприятия располагали большими средствами, они предоставляли жилье, клубы, ясли и прочие жизненные удобства или выжимали средства на это из городских властей, само существование которых напрямую зависело от этих предприятий (особенно при быстром количественном росте заводских городов - давно забытая глава истории западной индустриализации).

Только что упомянутый более широкий феномен - текучесть рабочей силы - оказывал влияние на все сектора. Статьи Трудового кодекса, сколь бы ни были они всеобъемлющими, имели дело со сложной и противоречивой реальностью: работодатель становился иным, шла миграция на новые места работы и обратно, если производственные, бытовые и климатические условия оказывались слишком суровыми. Такая тенденция ставила экономическое планирование перед серьезными проблемами. Сталинистский подход - мобилизация, принуждение и полицейские методы - теперь исключался.Система ныне должна была иметь дело с тем, что было бы законно назвать рынком труда; возникло молчаливое взаимопонимание между рабочими и работодателем-государством. Это нашло выражение в высказывании: «Ты получаешь столько, сколько ты стоишь» - или его сюрреалистическом варианте: «Они делают вид, что платят, а мы притворяемся, что работаем». Но термин рынок труда более соответствовал реальности, чем насмешки, обожаемые некоторыми интеллектуалами.

На самом деле шел открытый, прямой - и (или) частично неформальный, завуалированный процесс экономического торга, оправдывающий использование этого термина. Рост дефицита труда оказывал неумолимое давление, потому что работодатели не только нуждались в рабочей силе, но также, в силу парадоксальности положения, были заинтересованы в наличии ее резерва. Возникла интересная аномалия: рабочие, бросающие работу в климатически суровых районах на основании того, что государство не выполнило своих договорных обязательств, гарантирующих нормальные жизненные условия, могли вернуться в регионы, где был избыток рабочей силы, - и все же находили работу.

Описанные перемены - новая судебная и пенитенциарная политика, конец ГУЛАГа и массового террора, юридические кодексы и трудовые права - также оказывали влияние на государство, бюрократию и партию.

Возрождение консервативных настроений и сопутствующие им «колебания маятника» (в том числе и в КГБ) были ответом властей на широкие социальные перемены, особенно в мире труда. На фоне нарастающего общественного давления, требующего смягчения режима, кое-кому хотелось бы с помощью КГБ «завинтить гайки». Но еще труднее оказалось отыскать такие «гайки».

Глава 15 КГБ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОППОЗИЦИЯ

Пламя демократических свобод разгорается и затухает в зависимости от глобальных стратегических соображений. Холодную войну не придумала советская паранойя; Запад мобилизовал весь ее сложный комплекс (в котором разведывательные службы играли ведущую роль) на то, чтобы отыскать малейшую брешь в лагере противника. И он ничем не помог маленьким группам или отдельным личностям в СССР, стремящимся сделать режим более либеральным

Теперь обратимся к одному из ключевых правоохранительных органов - службе безопасности - и ее способу действий в отношении политической оппозиции. Еще не существует авторитетной истории КГБ, и его архивы по-прежнему закрыты для исследователей, поэтому мы будем опираться на доступную информацию.

В дохрущевский период служба безопасности носила различные наименования - ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, - и историки много и подробно писали о ней. С момента создания Чека (Чрезвычайной комиссии) ее агентов всегда официально именовали чекистами, и такое название сохранилось за ними и в постсоветской России. Столь упорная приверженность к престижному титулу, объясняемая ролью этих людей в революционный период, по-видимому, служит тайной цели отгородить ЧК от периода сталинизма. Чекисты боролись за великую цель, рисковали жизнями и умирали за свои идеи; при Сталине сотрудники НКВД (энкавэдэшники) мучили и убивали массы невинных людей. Они также рисковали своими жизнями, но отнюдь не были героями; хозяин в любой момент мог распорядиться уничтожить их для того, чтобы замести следы преступлений, которые сам заставил этих людей совершить.

Следует помнить, что когда в 1934 г. ГПУ якобы оказалось поглощенным НКВД, на самом деле произошло обратное. НКВД оказался в подчинении ГПУ, которое осталось в неприкосновенности внутри комиссариата как ГУГБ. Таким образом, комплекс политической безопасности и разведывательной службы, внутренней и внешней, мог в любой момент стать независимым ведомством (или МГБ, или КГБ) или составной частью НКВД-МВД. Следует также помнить, что при Сталине их всегда возглавлял глава секретных служб, и поэтому «часть» контролировала «целое».

Экспертам следует ответить на вопрос: зачем понадобились эти постоянные реорганизации? Для нас же ключевым является то, что служба безопасности и разведки оставалась, по сути дела, неприкосновенной, хотя огромные репрессии нанесли им тяжкий урон, а многочисленные перемены, последовавшие после смерти Сталина, влекли за собой беспорядок, иногда даже хаос, в их рядах.

МВД, бюрократическая «сверхдержава», единолично управляла ГУЛАГом, всем разведывательным комплексом и значительными особыми военными формированиями, а также пограничными войсками. Дополнительно это министерство исполняло функции, связанные с внутренними делами, - соблюдение общественного порядка, прописка, контроль за деятельностью местных властей.

После смерти Сталина власть МВД значительно урезали, и в 1962 г. оно было упразднено как союзное министерство. 20 февраля 1954 г. МГБ вновь стало независимым от МВД, на этот раз навсегда. Во главе его был поставлен генерал Иван Серов, ранее заместитель министра МВД; некоторые функции этого министерства были переданы новому образованию. Серов ушел с этого поста 8 декабря 1958 г., став главой военной контрразведки (ГРУ) и заместителем начальника штаба вооруженных сил. Министерство внутренних дел, переименованное в это время в Комитет государственной безопасности (КГБ), было передоверено Александру Шелепину, начинавшему свою карьеру в комсомоле, а затем возглавлявшему один из отделов ЦК партии, отвечающий за руководство республиканскими партийными организациями. По требованию Никиты Хрущева Шелепин упростил расплывчатую организационную структуру КГБ и значительно сократил штат. Историки считают эти перемены кардинальными; их выражением стала знаменитая антимилитаристская фраза Хрущева: «распогоним, разлампасим». Именно поэтому ни Шелепин, ни новый министр внутренних дел Дудоров не получили воинских званий и мундиров, которых домогались многие, рвавшиеся на службу в силовые ведомства.

Процесс шел медленно. В московской штаб-квартире КГБ на Лубянке служба безопасности работала по-прежнему, хотя и не без некоторых новшеств, правда, далеких от того, о чем мечталось либерально мыслящим гражданам, юристам и интеллектуалам. Внутренняя структура КГБ оставалась неизменной с 1958-го до середины 1960-х. Однако в то же время изменившие режим перемены - возрастающее значение законов и правовых кодексов, значительная роль юристов, снижение эффективности сдерживающих мер при росте городского населения - должны были оказать свое влияние. На деле в этой тайной сфере для перемен существовали «естественные» пределы (как и для режима в целом), и важно об этом не забывать. Но все же изменения были, и в чем-то - даже существенные.

Начнем с того, что снижение властных возможностей службы безопасности происходило поэтапно, но результатом стало полномасштабное очищение. Упразднение внесудебных органов - таких как особые совещания, в которых суд и расправу вершила непосредственно сама служба безопасности, или зловещих «троек» на местах - было решительным шагом, за которым последовала обязанность КГБ передавать результаты своих расследований в обычные суды. Это значительно снизило устрашающий потенциал безудержного произвола, который ранее творили службы безопасности согласно инструкциям сверху.

Конец ГУЛАГа, бывшего промышленным резервом рабочей силы спецслужб, и последующее исчезновение его как экономического фактора стали другими поворотными пунктами. Непрерывная кампания против коррупции и произвола в рядах службы безопасности и милиции делала то же дело. В части первой этой книги мы проследили, как в начале 1920-х ГПУ обуздало надзор гражданских прокуроров, которых чекисты высмеивали как «мелочных законников»; сами же они хотели иметь полную свободу для борьбы с врагами режима. Прокуроры на некоторое время утратили свой статус, и многие из них погибли. В конце 1950-х - начале 1960-х гг. восстановление надзора прокуратуры над следственными действиями КГБ шло полным ходом, хотя этот процесс знал и взлеты, и падения.

В числе значимых мер, принятых при Хрущеве для того, чтобы покончить с чудовищной жестокостью сталинистов и изменить климат секретных служб, было введение в их руководство новых людей из партийного аппарата. В своей автобиографии Анастас Микоян, бывший, по сути дела, вторым человеком после Никиты Хрущева, одобряет эти шаги [73].

Вместе с тем он же критикует Хрущева за то, что тот назначил руководителем КГБ генерала Серова, который был главой НКВД на Украине с 2 сентября 1939 г. по 25 июля 1941 г., то есть именно тогда, когда Хрущев был там первым секретарем Центрального комитета. Новый правитель Кремля доверял Серову, как никому другому - по меньшей мере если верить Микояну, который писал, что Хрущевым успешно манипулировали ловкие льстецы. Когда, наконец, под давлением неопровержимых аргументов Хрущеву пришлось удалить Серова, последнему предоставили другой почетный пост.

МГБ было перестроено в КГБ - орган, обладающий юрисдикцией по всей территории СССР в 1954 г.; ему был передан ряд функций, ранее принадлежавших МВД, в том числе охрана границ. Однако в отличие от МВД под его контролем не было громадной тюремной системы; имелся только ряд небольших тюрем, в которых содержались подследственные. Возможно, в его распоряжении был более обширный лагерь или колония, но у меня нет подобных данных.

С другой стороны, КГБ представлял собой зловещую машину, объединяющую под одной крышей разведку, контрразведку, службу безопасности и транспорта и связи и оснащенную первоклассными техническими средствами слежения, настоящую службу сыска («наружного наблюдения», или наружку на жаргоне его сотрудников); в его составе был ряд других отделов и подотделов, а также многочисленный штат, не считая стукачей, неоплачиваемых информаторов, которых вербовали в любом кругу, представлявшем интерес для КГБ.

Подобная концентрация власти характерна для глубоко укоренившейся у советских лидеров веры в великие достоинства централизации. В заключение этой характеристики отметим, что КГБ нес ответственность за безопасность руководителей страны и, в большой степени, за то, что они знали (или им позволял знать КГБ) об СССР и остальном мире. Понятно, что Комитет госбезопасности был одним из административных гигантов, но отличным от своего предшественника при Сталине.

Наконец, следует отметить, что назначение глав КГБ зависело от расклада сил наверху. Выдвигались те, кто без сомнения был готов поддержать возможного лидера против его соперников. Таким образом, как предполагает хорошо информированный Рудольф Пихоя, КГБ, без всякого сомнения, сыграл свою роль при отставке Хрущева. По его мнению, легкость, с которой был осуществлен переворот, объясняется натянутыми отношениями Хрущева со службами безопасности.

После ареста Лаврентия Берия в 1953-м его заместитель Сергей Круглов стал главой МВД, и многие поняли это в том смысле, что сталинистские методы возрождаются - особенно вследствие того, что разлитые военно-промышленные отрасли, ранее изъятые из-под контроля МВД, вновь были переподчинены ему. Фактически эти угрожающие признаки свидетельствовали о частичных и временных зигзагах в руководстве; на деле преследования старых сторонников Берия продолжались. В конце августа 1953 г. глава МВД сообщил, что чистка в региональных управлениях закончилась (некоторые их бывшие руководители были осуждены к смерти или к длительному тюремному заключению). С МВД была связана память о «погромах» 1930-х, и поэтому влияние его непрерывно падало; звезда же КГБ стремительно всходила.

Годом позднее было воссоздано МВД РСФСР, упраздненное в 1930-м, когда было решено, что достаточно одного всесоюзного министерства, находящегося в Москве. Это предвещало дальнейшие перемены. В 1956 г. Круглов был заменен в качестве главы МВД Дудоровым, заведующим отделом строительства Центрального комитета партии.

В 1956-1957 гг. из МВД были уволены многие старые кадры, и это было логической прелюдией его кончины, свершившейся 13 января 1962 г., когда его функции были переданы соответствующим республиканским министерствам. В России даже изменилось его название - оно стало Министерством общественного порядка. Однако оно вскоре вернуло свое старое наименование; в авторитарной стране нелегко изживаются подобные традиции деспотизма и насилия [74].

Так называемые политические функции КГБ были определены его уставом, одобренным президиумом Центрального комитета 9 января 1959 г. Этот комитет стал политическим органом, ответственным за защиту системы от внутренних и внешних врагов.

После назначения Шелепина вновь было произведено сокращение его кадров, что было продолжением мер, предпринятых при вхождении Никиты Хрущева во власть. В январе 1963 г. Александр Шелепин был введен в Политбюро, и на посту главы КГБ его сменил Владимир Семичастный (старый комсомольский работник). В этом же году новый руководитель комитета заявил, что всего в нем произведено увольнение 46 тыс. офицеров (половина - до 1959 г.), более 90 % генералов и офицеров военной контрразведки «за последние четыре года» переведены на гражданскую работу (возможно, он имел в виду 1959-1963 гг.).

Новые сотрудники ведомства пришли по рекомендации партии и комсомола. С другой стороны, многие бывшие оперативные сотрудники КГБ перешли на работу в партийные и советские органы или в прокуратуру. Предполагалось, что КГБ при Шелепине и Семичастном, укрепленный новыми партийно-комсомольскими кадрами, вновь станет «вооруженным отрядом партии» (слова Сталина), при этом совсем не обязательно будет прохрущевским. Многие уцелевшие старые кадры были обеспокоены увольнением десятков тысяч сотрудников, уменьшением жалования и лишением прерогатив (медицинское обслуживание, привилегии, положенные за выслугу лет).

КГБ не мог не унаследовать зловещую репутацию сталинистского НКВД, который и в СССР, и по всему миру воплощал образ репрессивного органа репрессивного режима (достаточно обратиться к списку его обязанностей). Однако в действительности по своему образу действий он имел мало общего с тем МВД, каким оно было при Сталине. Ныне мы располагаем данными о числе арестов и о приговорах, вынесенных оппозиционерам. Они приняли иной масштаб, даже если предположить, что уровень репрессий был предопределен решением вождей, а не исключительно КГБ. На Западе были напуганы и поражены абсурдностью репрессий Сталина, о них знали достаточно; поэтому нет ничего удивительного, что восторжествовало мнение о том, что якобы после его смерти репрессии продолжаются в том же масштабе и теми же средствами. Но фактически оба периода несопоставимы, потому что органы безопасности утратили деспотическое право судить свои жертвы и собственноручно карать их.

Расследования КГБ, как и ЧК в начале НЭПа, брались на учет генеральным прокурором или местными прокурорами. Их результаты в обязательном порядке сообщались особому отделу прокуратуры, следившему за подобными расследованиями (то же происходило на местном уровне). Доступные свидетельства, хотя они и скудны, показывают, что все это имело место - хотя можно предположить, что после открытия архивов выяснится его несовершенство. Можно предположить, что само отношение к нему напрямую зависело от удельного веса реформистских и консервативных течений в верхах. Более того, исход острых политических дел и судов напрямую обсуждался Политбюро с точки зрения интересов режима и был заранее предопределен: судьи и прокуроры просто действовали по готовому сценарию, и никаких правовых гарантий не существовало. Поскольку люди, обвиняемые в политических преступлениях, прежде всего диссиденты, больше не приговаривались к смерти, общественное мнение как внутри страны, так и за рубежом, могло сыграть свою роль. Дискуссии внутри режима и соображения высокой политики часто вносили свои коррективы. В делах людей и оппозиционных групп меньшей значимости судебное разбирательство шло нормальным ходом. Ныне имеется огромная информация о числе таких дел и вынесенных приговорах, апелляциях, смягчениях и освобождениях.

Оппозиционеры и критики.

Начнем с информации относительно антисоветской политической деятельности, направленной КГБ правительству. Верхи Комитета госбезопасности были обеспокоены ростом оппозиционных настроений в стране [75].

В начале 1962 г. дело дошло до « взрыва массового недовольства политикой Хрущева» (это вывод Пихоя, не мнение КГБ). В это время число анонимных антисоветских листовок и циркулирующих по рукам писем удвоилось по сравнению с первыми шестью месяцами 1961 г.: было перехвачено 7705 листовок, написанных 2522 авторами. За первое полугодие 1962 г. раскрыто 60 антисоветских групп, всегда состоявших только из нескольких человек , в то время как за весь предыдущий год их было всего 47. После длительного перерыва начали появляться листовки в поддержку «антипартийной группы» (Вячеслав Молотов, Лазарь Каганович и Георгий Маленков), разбитой в 1957 году.

Чекистам удалось идентифицировать 1039 авторов антисоветских документов из общего числа 6726; среди них были 364 рабочих, 192 служащих, 210 студентов и школьников старших классов, 105 пенсионеров и 60 колхозников. Более 40 % из них имели среднее образование; 47 % были моложе 30 лет, а некоторые были ветеранами партии и вооруженных сил. Пусть читатели сами сделают заключение из этой статистики.

Однако в стране назревали более драматические события, которые окажут серьезное воздействие и на ЦК, и на КГБ. В конце мая 1962 г. в связи с угрожающим положением в сфере снабжения правительство повысило цены на продовольствие и одновременно дало указание директорам заводов поднять разнарядки без дополнительной оплаты. Принимая во внимание, что колхозникам недавно было запрещено выращивать продовольственную продукцию на приусадебных участках, рейтинг Хрущева достиг самого низкого уровня. У КГБ были сигналы растущего народного недовольства. В Новочеркасске, недалеко от Ростова-на-Дону, события приняли особенно драматический характер. 1-3 июня 1962 г. произошел взрыв протеста на крупнейшем заводе и сразу же охватил весь город - начались демонстрации, перекрытия трамвайных путей, нападения на здания горкома партии и КГБ, избиения милиционеров. Местная администрация и военные власти были парализованы: солдаты братались с забастовщиками, офицеры не отдавали приказа открыть огонь. Для них, как и для КГБ, ситуация была неслыханной. Но когда она угрожала выйти из-под контроля, Москва направила войска, и мятеж был подавлен ценой 23 убитых и большого числа раненых. Было произведено много арестов, судебные разбирательства закончились вынесением приговоров [76].

Подобные события настораживали, поскольку показывали, что система могла прийти в негодность и утратить контроль над городом: советские чиновники и партийные секретари были высокомерными, не пользующимися доверием бюрократами, от которых не было никакого толка в критический момент. Часто у них не было ни местных корней, ни поддержки населения. Как бы то ни было, последующие волнения разного рода и разного масштаба требовали вмешательства войск.

До этого момента народное недовольство не воспринимали всерьез, но сейчас выяснилось, что оно требует пристального внимания. Были предприняты крутые меры, чтобы предотвратить повторение новочеркасских событий. КГБ не ожидал и не был готов к ним и остро переживал свою неудачу, и Центральный комитет решил усилить службу безопасности. Возможно, Хрущев имел основания сожалеть о своей политике в отношении КГБ и даже, в более широком плане, о своем антисталинизме.

Различные документы конца 1962 - начала 1963 г. позволяют проникнуть в святая святых КГБ, прислушаться к мыслям и постигнуть дела его руководителей. Новый глава этого ведомства Семичастный вернулся к старой жесткой и репрессивной линии в отношении врагов. И сотрудники комитета приветствовали такой подход, полагая, что он в полной мере отвечает традициям чекистов; фактически он вырос из идеологии консерваторов, которую Семичастный разделял в бытность комсомольским функционером. В июле 1962 г. в Центральный комитет поступил меморандум комиссии, состоявшей из семи чиновников высшего ранга (Шелепин, Семичастный, Ивашутин, Захаров, Тикунов, Руденко и Миронов, который курировал в партии руководство КГБ). В меморандуме содержался ряд предложений по усилению борьбы с антисоветской деятельностью и возможными массовыми беспорядками [77].

В нем констатировалось, что нет нужды в новых решениях; существующих директив Центрального комитета и лично Хрущева достаточно для выполнения этих задач. Комиссия семи только хотела предложить некоторые дополнительные меры, относящиеся к деятельности центральных административных органов; проект исходил от главы КГБ и генерального прокурора. Кроме того, МВД Российской Федерации намеревалось создать резервные части в составе существующих Внутренних войск, которые в случае нужды будут использоваться для охраны общественных зданий, центров связи, радиостанций, банков и тюрем (при мятежах и беспорядках) и которые будут вооружены специальным оружием и системами связи. С этой целью МВД Российской Федерации представило проект в отдел Центрального комитета, курирующий положение в РСФСР.

Текст документа не должен был возбудить тревоги. Однако этого нельзя сказать о другом, написанном лично Семичастным и отправленным отдельно; он гораздо более «инициативен» - в нем содержалась информация о массовых беспорядках в различных частях страны, которые вызывают беспокойство. Но, вероятно, он имел целью также доказать особую значимость КГБ в складывающейся ситуации, так как приводимые в документе незначительные и малочисленные данные едва ли могли вызвать опасения в масштабах такой обширной страны, как СССР.

Президиум Центрального комитета одобрил проекты решений, которые Владимир Семичастный и Роман Руденко (генеральный прокурор) должны были осуществить в своих ведомствах. КГБ предписывалось завербовать дополнительно 400 агентов для региональных служб контрразведки. Отдельные части текста следовало довести до сведения партийных секретарей регионального и районного уровня. Но только ведущие члены Политбюро и руководители МВД и КГБ могли видеть текст целиком; местным чиновникам не сообщались параграфы 1 и 3, поскольку им нельзя было знать о дополнительной вербовке 400 агентов (они не всегда тесно сотрудничали с местным КГБ).

Текст сопровождается другим документом под грифом «совершенно секретно», содержащим проект приказа Семичастного своим сотрудникам с требованием «усилить борьбу КГБ против враждебных действий со стороны антисоветских элементов». Он начинается с характеристики периода между XX и XXII съездами партии (1956-1961 гг.). Согласно Семичастному, связи КГБ и народа за эти годы укрепились, что позволило улучшить разведывательные и оперативные действия. Конечно, «профилактические» меры (выражение, к которому мы еще вернемся) имели место, но многие подразделения КГБ ослабили бдительность, в то время как нельзя недооценивать факт, что в нашем обществе все еще существуют антисоветские элементы, которые под влиянием враждебной пропаганды из-за рубежа распространяют порочащие слухи о партии и эксплуатируют временные трудности, для того чтобы побудить советских граждан к протестным выступлениям. К их числу были отнесены: погромы административных зданий, уничтожение общественной собственности, нападения на представителей власти и другие эксцессы, инициаторами и исполнителями которых были, большей частью, преступники и хулиганы. Правда, и все типы противников режима также вышли из тени - например, бывшие коллаборационисты или члены неофициальных церквей и сектанты. Отбыв сроки приговора, все эти враждебные элементы, как указывал руководитель КГБ, двигаются в основном к югу и, возможно, именно они играли значительную роль в событиях в Новочеркасске.

Вывод Семичастного состоял в следующем: сложившееся положение требует как усиления борьбы с тайной деятельностью иностранных разведок, так и улучшения операций КГБ против внутреннего врага; для этого надо покончить с благодушием, царящим в некоторых отделениях ведомства, где руководящие и ответственные за оперативную работу сотрудники не приняли требуемых мер, включающих и репрессии.

Семичастный также упомянул и другие недочеты в работе КГБ. На предприятиях военно-промышленного комплекса, где существовали службы безопасности, никто из офицеров госбезопасности не занимался оперативной работой. Не было секретных агентов и надежных информаторов, что снижало возможность сбора данных, представляющих оперативный интерес, то же самое было отнесено и ко многим высшим учебным заведениям страны. Более того, подчеркивалось, что подразделения контрразведки перестали заниматься тем, что было их прямой обязанностью - слежкой за подозрительными личностями, после того как они отбыли срок своего приговора: иностранными агентами, членами националистических организаций, бывшими нацистами и коллаборационистами, членами неофициальных церквей и сектантами. Приводилась масса примеров того, что даже местожительство таких людей не было зарегистрировано, и это делало слежку просто невозможной; многие из них были потеряны из виду.

Семичастный выразил также сожаление по поводу недостаточной кооперации с МВД и отсутствия планов совместных действий против антисоциальных элементов (которые «ведут паразитическое существование»). Указывалось, что у КГБ нет источников информации о том, где собираются эти элементы, не разработаны меры, которые следовало бы предпринять в случае возникновения неподконтрольной ситуации. В этом он видел одну из причин, почему в некоторых случаях не были предотвращены массовые беспорядки, имевшие далеко идущие последствия.

Чувствуется, что массовые беспорядки - самая болезненная тема для шефа КГБ. Он приказывал, не ослабляя борьбы против иностранных агентов, первостепенное внимание уделить внутренней службе безопасности и рассматривать это в качестве приоритетной задачи. К вышеперечисленным потенциально опасным элементам руководитель ведомства добавил осужденных в прошлом за антигосударственные преступления, вернувшихся в СССР эмигрантов и всех иностранцев из капиталистических стран. Обращалось внимание на необходимость улучшения использования технических служб и сети агентов, на повышение политического уровня тайных сотрудников и информаторов с тем, чтобы они были лучше подготовлены к выявлению людей с враждебными взглядами и намерениями, потенциальных организаторов массовых беспорядков и исполнителей террористических актов, а так же авторов листовок и прочих анонимных материалов, распространяющих провокационные слухи и побуждающих население к мятежу. Указывалась также необходимость разъяснения сотрудникам того, что превентивные операции КГБ не должны подменять или ослаблять борьбу против врагов, которые уже выявлены.

Длинный приказ заканчивался на бравурной ноте: у нас есть все, чтобы ни один враг не ушел безнаказанным и ни один невинный человек не подвергся несправедливым репрессиям.

Доступные данные все еще не позволяют ответить на вопрос: а насколько серьезными были «рост оппозиционных настроений» и «взрывы народного недовольства», о которых упоминает Рудольф Пихоя?

1963-й стал годом, в котором на основе той оценки положения в стране, которая отражена в рассмотренном нами приказе Семичастного, законодательство против политических преступлений было усилено шестью статьями Уголовного кодекса, теперь они стали называться «преступлениями против государства». На первых порах это привело к некоторому росту числа арестов, хотя и незначительному, а начиная с 1966 г. и далее даже наблюдалось очевидное снижение политических репрессий.

Противостояние оппозиции: законы против критики.

Законы, направленные против политической критики, попавшей в число «особо опасных преступления против государства», приобрели печальную известность в период холодной войны, когда проявил себя феномен диссидентства.

Уголовное преследование инакомыслящих основывалось на следующих статьях УК:

• статья 64 (бегство за границу или отказ вернуться в СССР) - акт измены;

• статья 70 (антисоветская агитация и пропаганда);

• статья 72 (деятельность организованных групп, приводящая к особо опасным преступлениям против государства, и участие в антисоветских организациях);

• статья 142 (нарушение закона об отделении церкви от государства, в том числе и в процессе обучения (карается тюремным заключением сроком на один год или штрафом до 50 руб.; в случае повторного нарушения максимальный приговор - три года тюремного заключения);

• статья 190 (распространение или составление текстов, порочащих советское государство или его государственную систему (до трех лет тюремного заключения, или один год исправительных работ, или минимальный штраф 100 руб.);

• статья 227 (нарушение прав граждан под видом религиозных обрядов (карается тремя-пятью годами тюремного заключения или ссылки, с или без конфискации имущества, а активное участие в группе или активная пропаганда в пользу совершения подобных деяний карается тюремным заключением или ссылкой до трех лет или годом исправительных работ; если действия или преследуемые лица не представляли опасности для общества, к ним применялись методы социального воздействия) [78].

На основе этих статей дела политического характера классифицировались как «антисоветская агитация и пропаганда», «антисоветская деятельность», «клевета на государство» или (в меньшем числе) «нарушение закона об отделении церкви от государства». Согласно данным КГБ, по поводу антисоветской деятельности в период Хрущева - Брежнева - Черненко (1957-1985 гг.) состоялось 8124 судебных разбирательства, большинство из них - на основании статей об антисоветской агитации и пропаганде или намеренном распространении клеветы против государства, двух наиболее часто применяемых статей [79].

Политические аресты и «профилактика» (1959-1974 гг.).

За период в 28 лет приведенные выше цифры представляются «огорчительно» низкими. Обратимся к статистической таблице, составленной авторитетным источником, в которой приводятся данные о репрессиях за четыре четырехгодичных периода: 1959-1962, 1963-1966, 1967-1970, 1971-1974 гг. Общее число дел выше, чем данные КГБ за период 1957-1985 гг., поскольку сюда включены все дела о преступлениях против государства на основании шести статей Уголовного кодекса. За четыре периода сведения та ковы: 5413, 3251, 2456 и 2424 политических ареста соответственно.

За первый период в среднем ежегодно были выдвинуты обвинения против 1354 человек; за последний - против 606. Большинство обвинялось в антисоветской агитации и пропаганде: 1601 за первый период и 348 - за последний.

Читатели найдут полные сведения о количестве уголовных преследований против инакомыслящих в приложении, но мы прибавим сюда еще одну категорию - тех, кто не был обвинен или осужден, но подвергся «профилактике»: 58 291 человек за 1967-1970 гг. и 63 108 - за период 1971- 1974 годов.

Основанием для «профилактических» действий КГБ были подозрительные контакты с иностранцами, предательские намерения или опасные политические проявления. «Профилактика» могла проводиться на рабочем месте в форме официального предупреждения, в случае рецидива дела могли передаваться в суды (это произошло в 150 случаях за восемь лет). Некоторые публикации приводят разные цифры, оперируя различными временными периодами и даже приписывая мнимые дела. Данные Рудольфа Пихоя представляются нам наиболее надежными (они, без сомнения, взяты из президентского архива) и также дают информацию относительно категорий правонарушений.

О странной процедуре «профилактики» известно достаточно благодаря данным КГБ за 1967-1972 гг. В тот период комитет возглавлял Юрий Андропов, и хотя его отчеты все еще были полны свирепыми угрозами по поводу уже ставших привычными «преступлений» против режима, упор на профилактическую работу все более давал о себе знать. Он включал «меры по предотвращению попыток организованной подпольной деятельности националистических, ревизионистских и прочих антисоветских элементов» и «изоляцию потенциально опасных групп, стремящихся проявить себя здесь и там».

Этот метод не был лишен двусмысленности и необычности. Он уже использовался при Александре Шелепине или даже ранее; его наименование было заимствовано из медицинской терминологии и предполагало, что тот, кто придерживается политических взглядов, отличных от официальных, нуждается в «лечении». При Андропове это постепенно становилось все более распространенной стратегической методикой, пока вообще не превратилось в господствующую. Нет данных, насколько профилактика оказалась действенной, но определенный интерес в этом отношении представляет отчет Центральному комитету КПСС Юрия Андропова и генерального прокурора Романа Руденко от 11 октября 1972 г., специально посвященный профилактическим действиям [80].

В этом документе говорится о профилактике как о широко распространенном явлении. В 1967-1972 гг. было раскрыто 3096 политических групп, и 13 602 человека, входящих в них, были подвергнуты профилактике. Другими словами, они не были арестованы, а вызваны для собеседования с офицером КГБ, который разъяснил им ошибочность их позиций или действий. Мягко, но не скрывая опасного положения, в которое они попали, офицер советовал им одуматься. В 1967 г. таким образом были «проинтервьюированы» 2196 человек из 502 групп; в 1968-м - 2870 из 625 групп; в 1970-м - 3102 из 709 групп и в 1971-м - 2304 из 527 групп. География также была очень широкой: подобное происходило в Москве, Свердловске, Туле, Владимире, Омске, Казани и Тюмени, а также на Украине, в Латвии, Литве, Белоруссии, Молдавии, Казахстане и т. д. Как правило, группы были малочисленны и состояли обычно всего из нескольких человек.

Благодаря этим превентивным мерам число арестов за антисоветскую пропаганду упало. Большинство вызываемых сразу же покорялись, но кое-кто продолжал упорствовать, что в конце концов могло привести их к совершению «преступления против государства». С целью укрепления превентивных мер против людей, показывающих преступную активность, и более действенного подавления антисоциальных элементов авторы отчета предлагали, чтобы КГБ мог, в случае необходимости, посылать письменные предупреждения этим людям, требуя от них отказа от политически вредной деятельности и предупреждая о последствиях.

Андропов и Руденко верили, что такой способ действий мог повысить чувство моральной ответственности у тех, кто был предупрежден. Если бы они после этого совершили преступления, то были бы арестованы, подвергнуты предварительному следствию и предстали перед судом для установления «степени ответственности».

Авторы прилагали проект решения Центрального комитета и проект постановления президиума Верховного Совета - стандартная бюрократическая процедура подачи предложения - с просьбой рассмотреть их. В отличие от сулящих массовые беспорядки текстов КГБ 1962-1963 гг., на этот раз нет и намека на то, что система находится под угрозой. Упор на «превентивную медицину», звучащий слишком мягко для консервативного уха, был крайне либеральным в стране, подобной СССР. Чувство мгновенной опасности могло бы спровоцировать отход к линии Владимира Семичастного, но так вопрос в обозримом будущем не ставился. Все же долголетний прогноз процветания системы был едва ли обнадеживающим, как вскоре покажет наш экскурс в экономические проблемы.

Один аспект этой «превентивной медицины» все-таки вызывал тревогу.

Что на самом деле означали слова «степень ответственности»?

Значили они следующее: помимо прочего подсудимого можно будет отправить не в тюрьму, а в психиатрическую клинику. В любой цивилизованной стране это показалось бы снисхождением, смягчением наказания, хотя, конечно, и там возможны злоупотребления. Но что касается Советского Союза, то существует много хорошо документированных примеров использования психиатрических больниц для заточения совершенно здоровых людей. Рассматривая политические взгляды как параноидальный бред, этих людей накачивали разрушающими здоровье лекарствами, что свидетельствовало об уродливом и реакционном менталитете некоторых советских лидеров.

На Западе по этому вопросу имеется обширная литература, но в самой России я еще не нашел никаких удовлетворительных источников. К тому же нельзя сказать, как долго существовала подобная практика и сколько людей стали ее жертвами. Мы знаем, что правомочность подобных методов обсуждалась в верхах и не получила единодушной поддержки. Известно, что уважаемые представители академического сообщества и некоторые юристы направляли протесты в Центральный комитет - особенно по делу генетика Жореса Медведева, который был освобожден. Нет сомнений, что проблема обсуждалась и внутри КГБ в окружении Андропова, возможно, дошла и до Политбюро [81].

Само по себе не имеет значения, насколько точным будет число преследуемых людей (включая и профилактические меры); оно не изменит того факта, что советская система была политически отсталой и давала много поводов для ее критики. У режима были отталкивающие черты, и это ему дорого стоило на международной арене. Но масштаб репрессий за послесталинский период - в среднем 312 дел ежегодно на протяжении 26 лет за два основных политических преступления (в некоторых случаях имело место смягчение или отмена приговора судом более высокой инстанции) - представляет не просто статистику, но показатель: это уже не сталинизм и не «империя зла».

Каково бы ни было их точное число, диссиденты, из которых самыми известными были Александр Солженицын, Андрей Сахаров и позднее Натан Щаранский, стали объектами пристальной слежки и жестоких преследований со стороны служб Юрия Андропова. На них подбирались компрометирующие материалы, выискивались враждебные свидетельства для предъявления в суд и т. д. Но мы лучше поймем специфический подход Андропова, главы КГБ с середины 1967 года, если сравним с тем, что ожидали от него в каждом конкретном случае «нормальные консерваторы». Они уже не требовали смертных приговоров, но все еще надеялись, что приговоры все же будут достаточно суровыми, виновные уйдут со сцены и будут высланы в отдаленный регион, где их никто более не увидит и не услышит.

Андропов настоял на более милосердном курсе - в частности, он возродил практику высылок и выдворений. Например, Сахаров был отправлен в Горький - большой город, климат и жизненные условия которого не особенно отличались от Москвы, Солженицын - выдворен из СССР (в ФРГ) по сценарию, обкатанному со второй половины 1920-х.

То, каким образом Запад использовал каждое диссидентское дело, да и все движение в целом для своих собственных целей и как разные диссиденты отвечали на призывы Запада, не могло не волновать шефа КГБ, вне зависимости от того, что его чрезмерное «милосердие» могло резко прервать его карьеру.

На Западе существует огромная литература о диссидентах. Мы ограничимся несколькими источниками и в первую очередь займемся делом Солженицына, который вместе с Сахаровым был самым известным из них (хотя трудно представить двух более разных людей). Говоря о Солженицыне, надо также сказать несколько слов об одном из самых знаменательных представителей так называемых внутренних оппонентов системы - а именно о редакторе литературного журнала «Новый мир» поэте Александре Твардовском.

Сахаров, Солженицын и Твардовский представляют определенную типологию политической оппозиции и социальной критики, хотя и не покрывают всех ее различий и нюансов - от открытого протеста и попыток реформ изнутри системы до молчаливой «внутренней эмиграции», отказа от активной позиции, внешней индифферентности.

Феномен Солженицына имеет различные грани. Издалека (то есть из-за границы) он выглядел гигантом, один на один вступившим в борьбу с машиной диктатуры. Со временем картина стала сложнее. Более глубокое проникновение в его личность разъяснит, почему в России у него есть не только поклонники, но и множество критиков среди либерально мыслящих оппозиционеров, вероятно потому, что они не считали и не считают его демократом.

Пока Солженицын вел борьбу внутри России, иностранные наблюдатели полагали, что он сражается за демократизацию системы: дело, которое он защищал, - большая свобода для интеллектуалов и особенно писателей - будет способствовать обретению большей политической свободы всеми гражданами. Однако когда он оказался в изгнании, быстро выяснилось, что, как и во многих других случаях, антикоммунизм не становится автоматически основой демократии. Борьба Солженицына фактически определялась глубоко антидемократической идеологией, соединяющей элементы великодержавности с архаическими чертами православия. Она была враждебной не только по отношению ко злу, исходящему с Запада, но и к самой концепции демократии. Короче, Солженицын воплощал собой глубокую авторитарность собственного изобретения. Это не было заметным, когда он впервые появился на общественной сцене, но развилось в ходе его борьбы, особенно в тот период, когда он почувствовал, что высшие силы призывают его собственноручно «убить дракона», опубликовав «Архипелаг ГУЛАГ».

Столь масштабное проклятие системе, предавшей и свои собственные идеалы, и идеалы гуманизма, создавшей ад на земле для миллионов людей, включая и автора, можно рассматривать и как акт литературно-политической мести, ведь Солженицын ни малейшим образом не намекнул, что ГУЛАГ, каким он его знал, больше не существует. Сказать это было бы актом политической честности и потребовало бы от него более глубокого критического анализа системы и аргументов, отвечавших состоянию постсталинской России. Он же ничего не предложил - и это не имело для него значения. Гораздо проще нападать на режим, ставя ему в вину эпоху сталинизма, и делать вид, что он все еще не изменился. Но эта позиция соответствовала солженицынскому представлению о себе. Он считал себя носителем высших ценностей, унаследованных из далекого прошлого России, и обращался к этому прошлому в поисках лекарств для России современной.

Между тем его знаменитая повесть «Один день Ивана Денисовича», опубликованная в «Новом мире» Твардовского, встретила единодушно горячий прием в России. Сопротивление деградирующей пенитенциарной системе идентифицировалось с не подверженными разрушению человеческими ценностями; оно персонифицировалось в образе простого работяги-крестьянина, обладающего внутренней силой для отпора своим тюремщикам. Другое дело - «Архипелаг ГУЛАГ». Написанный и опубликованный в то время, когда ГУЛАГа уже не существовало, он был плохо воспринят многими внутри страны. Они рассматривали эту книгу как апокалипсическое преувеличение. Без всякого сомнения, очень полезное для врагов СССР, наносящее вред демократической борьбе с системой, которая, даже модернизированная, оставалась во многих отношениях примитивной.

Многие критики советского авторитаризма отвергали и предложенные Солженицыным альтернативы, и его претензии на статус освободителя. Прекрасный писатель, но политически беспомощный, с преувеличенным сознанием собственной значимости, Солженицын не был способен воспринимать действительность через призму политики. В этом отношении он составлял резкий контраст с такими личностями, как Андрей Сахаров, Рой Медведев и Андрей Синявский.

Его автобиографическое творение «Бодался теленок с дубом» позволяет познать некоторые ключевые черты его личности - прежде всего его ощущение собственной избранности для выполнения некой мистической миссии. Эти и некоторые другие, менее привлекательные качества побудили его начать злую (и совершенно неожиданную) атаку на Твардовского и его коллег по «Новому миру». Они самоотверженно боролись за Солженицына и настаивали на том, что он должен работать в Советском Союзе. Они вывели его на национальную - и, понятно, международную - сцену. Он же обвинил редакцию в трусости, саморекламе, неспособности и двуличии.

Ответ бывшего заместителя Твардовского Владимира Лакшина - выдающегося литературного критика и эссеиста - был резким, полным негодования и уничтожающим. В своем психологическом портрете Солженицына он выдвинул на первый план черты, которые помогли тому пережить лагеря, подчеркнув, что Солженицын слишком хорошо усвоил уроки ГУЛАГа и навсегда сохранил ментальность зека [83].

В этом столкновении - вся горечь и сложность времени, драма ее участников. Никто не выиграл - но каждый был прав. Солженицын вернулся в свою страну, освобожденную от коммунизма, и нашел ее «In a state of collapse» (таково название его книги, изданной в 1998 г.). Замечательный журнал «Новый мир», последовательно травимый после советского вторжения 1968 г. в Чехословакию, боролся до тех пор, пока Союз писателей не назначил новый редакционный совет без консультации с Твардовским, что заставило его уйти со своего поста (февраль 1970 г.). И вскоре последовала смерть этого человека, сломленного, но оставившего по себе память как о великом поэте и благородной личности.

Власть яростно боролась с инакомыслием, но и это не должно бросать тень на некоторые позитивные тенденции в жизни Советского Союза тех лет. Одно дело, когда рабочий не может уйти с работы или выразить свой протест против несправедливости на рабочем месте; совсем иное - когда он может это сделать. Система, отрицающая любые права, была вытеснена системой законности, прав и гарантий.

Изъятие термина «контрреволюционное преступление» и замена его «особо опасным преступлением против государства» могло показаться просто косметической операцией. На первый взгляд, это вроде бы не имело никакого значения для тех, кого преследовали и будут преследовать за подобные преступления. В таком контексте личная судьба значит больше, чем история. Но для историков эти изменения знаменуют переход на новую ступень.

Мы уже писали, что советские лидеры имели чрезвычайно плохую репутацию за границей, и это напрямую отражалось на их политическом представительстве. Но когда в Уголовный кодекс было введено понятие условного наказания, отменен рабский труд, а заключенные получили некоторые права и возможности противостоять тюремной администрации, когда сама система проявила интерес к закону - стало ясно: мы имеем дело с иным режимом. Некоторые скажут: «Какое мне дело до того, что десятью годами ранее наказание было более суровым?» Конечно, любое пребывание в тюрьме за политические убеждения неизбежно порождает чувство несправедливости, и личный опыт приобретает исторические масштабы. Однако историки, со своей стороны, не могут не учитывать того, что происходило с заключенными - и их семьями! - десятью годами ранее.

Служба безопасности, еще недавно не знавшая никакого удержу - совершавшая погромы, аресты, пытки, бросавшая людей в тюрьму и расстреливавшая их по своей прихоти, - ныне находилась под контролем: КГБ больше не мог самолично судить и выносить приговор; его следственные действия на всех уровнях проводились под наблюдением специально созданных подразделений Генеральной прокуратуры. Генеральный прокурор ныне применял свою власть в самом сердце диктаторской системы, которая во времена Сталина расправилась не с одним «назойливым прокурором». Начиная с марта 1953 и до конца 1991 г. отдел Генеральной прокуратуры, ответственный за надзор над КГБ, получал информацию о каждом начатом службой безопасности деле и одновременно открывал дело и у себя. Он имел право пересматривать дела в случае апелляции осужденных или их родственников. Генеральная прокуратура могла вернуть дело в суд (и примеры смягчения приговоров были довольно частыми) или инициировать процесс реабилитации осужденных или пересмотр дела на основе уже другой статьи Уголовного кодекса [84].

К этим фактам и тенденциям, а также и ко многому другому, следует подходить с двух точек зрения. С одной стороны, надо сравнивать Советский Союз с другими странами. Здесь налицо неспособность режима принять все возрастающую политическую дифференциацию общества, его страх перед выражением независимых мнений (главное право человека в современном цивилизованном обществе); это показывает неполноценность системы, не способной примириться с существованием более одного мнения, предпочтительно консервативного. На международной арене Советский Союз заплатил за это высокую политическую цену. Для кого-то может явиться откровением, что не только советские интеллектуалы были этим обеспокоены: такие люди были также в рядах КГБ.

Но вряд ли вызовет удивление то, что советские власти прибегали к политике «вперед-назад», то заглушая, то оживляя весь спектр законов, направленных на подавление тех критиков, кого явно или тайно поддерживал Запад. С точки зрения «ущербности» системы (ее диктаторского характера), законы против «антигосударственных преступлений», нацеленные защитить ее от оппонентов, сами являются свидетельством ее провала - testimonium paupertatis. Когда правители хотели, чтобы критики замолкли, всяческие законодательные гарантии отбрасывались, и судьи, служба безопасности и прокуроры работали рука об руку.

С другой точки зрения, надо провести историческое сравнение с собственным прошлым страны. Законы против антигосударственных преступлений были опубликованы, любой мог с ними ознакомиться; и люди действительно должны были их нарушить, чтобы подвергнуться преследованию. Намерение совершить преступление уже не могло стать основанием для ареста. Новая версия Уголовного кодекса и укрепление законодательных институтов представляли резкий контраст с тем, что было до этого, пусть даже вся конструкция в целом оставалась недемократической. Этот аспект политического подавления был предметом постоянных дискуссий в верхах, среди юристов и в КГБ; этим объясняются протесты различных, в основном академических, кругов, считавших, что режим не уважает собственные законы. Такие феномены были частью политической жизни, и именно в этом смысле их и следует воспринимать.

Дальнейший анализ должен проходить в историческом контексте. Мы подчеркивали, что исторические перемены проходили во всех аспектах социального бытия, включая сам характер режима. Не будь феноменов, свидетельствующих о способности системы приспособиться к новым реалиям, в том числе и в сфере репрессивных практик, мы не смогли бы объяснить, как и почему режим исчез с исторической сцены без единого выстрела.

Объективный исследователь, не отмахивающийся от нежелательных фактов, обязан признать: и демократии, обретшие мощь и опыт, не всегда уважают права и не всегда сугубо демократичны. Страны, где нет демократии, не обязательно виновны лишь по этой причине. Демократия не растение, которое цветет всюду. Исторические реалии не всегда соответствуют идеалам или требованиям пропаганды. Запад хорошо знает, чьи права следует защищать, а чьи не принимать во внимание или даже ограничивать. Пламя демократических свобод разгорается и затухает в зависимости от глобальных стратегических соображений. Холодную войну не придумала советская паранойя; Запад мобилизовал весь ее сложный комплекс (в котором разведывательные службы играли ведущую роль) на то, чтобы отыскать малейшую брешь в лагере противника. И он ничем не помог маленьким группам или отдельным личностям в СССР, стремящимся сделать режим более либеральным.

Глава 16. ЛАВИНА УРБАНИЗАЦИИ

Советское руководство и элиты всеми силами стремились побудить рабочую силу мигрировать на восток и селиться там. Проблема была в том, что такие передвижения населения невозможно было проконтролировать милицейскими или «тоталитарными» методами - об этом никто не думал всерьез. Новые социальные условия и реальности дела ли ситуацию крайне запутанной

Рассмотренные нами перемены в жизни советского общества, особенно в сфере пенитенциарной политики и так называемой десталинизации рабочих мест, происходили на фоне все возрастающей урбанизации. Это был влиятельный фактор, превалирующий в истории СССР.

После войны, конечно не сразу, урбанизация начала оказывать могущественное влияние на общество, культуру, менталитет и даже государство. Ускоренный переход от преобладающего деревенского общества к городскому где-то на полпути прошел через фазу, когда оба типа общества перемешались. Часто несовместимые, они сосуществовали как взрывоопасная смесь, и историческая дистанция между ними оставалась очень значительной. Советский Союз стал «полугородским» в начале 1960-х, но Российская Федерация пересекла этот порог ранее.

До 1958 г. не существовало официального определения таких образований, как город или поселок городского типа , которое было бы принято на всей территории Советского Союза. Каждая республика определяла это по-своему. В 1958 г. официально было принято: город должен насчитывать не менее 12 тысяч жителей, а поселок городского типа - не менее 2 тысяч, причем 50 % процентов населения в них не должны были быть напрямую связаны с сельским трудом. Эту промежуточную фазу можно рассматривать как историческую стадию и для страны, и для режима. Сельское население, представлявшее основную массу нового городского населения, привнесло «деревенскость» в города, и лишь потом они «переварили» сельчан. Это произошло только в послесталинский период, не без трений и многочисленных побочных эффектов.

Хотя и не без вмешательства правительства, но все же эти процессы были спонтанными. Они обязывают нас временно отойти от идеи жесткого партийно-государственного доминирования и контроля буквально всего и вся и указать на то, что было упущено в большинстве исследований: спонтанность (стихийность - термин греческого происхождения) этого явления. В любом серьезном исследовании истории СССР стихийность должна учитываться, хотя это и представляется неприемлемым для аналитиков, чьи воззрения всецело политизированы.

Действительно, урбанизация, едва ли гладкий процесс, была кардинальной новацией российской истории XX века; можно считать, что она закончилась в середине 1960-х гг. К этому времени большинство населения России, Украины и Прибалтики стали горожанами. Некоторые города были старыми, но большинство возникло недавно.

Один наугад взятый показатель свидетельствует об условиях этой урбанизации: в советских городах 1960-х гг. 60 % семей жили в государственных квартирах с общими кухнями и туалетами. Свидетельствуя о низких жизненных стандартах, эта статистика также подчеркивает чрезвычайно быстрый и, можно спокойно сказать, «внеплановый» темп урбанизации.

Как всегда в таких случаях, последствия были многообразными и несхожими. Но, несмотря на специфические особенности этого процесса в СССР, он все-таки в некоторых чертах напоминает то, что происходило в других странах при столь же стремительной урбанизации. Мы вернемся к этому, когда будем рассматривать другие данные, но рискнем уже сейчас утверждать, что на данном стыке истории страна вступила в новую стадию: она стала новым обществом, чьи взаимосвязи с государством приняли различные формы. Наложение этих двух тем приводит нас к рассмотрению параметров, оказавшихся решающими для жизненности, долголетия и смерти системы.

Мы уже имели дело с мобильностью труда и появлением рынка труда, ставшего общепризнанной реальностью. Чтобы представить картину всего общества, следует учесть важнейшие проявления спонтанности в действии: мощные миграционные потоки, которые власти уже не могли контролировать прежними рутинными запретами и ограничениями. В условиях массового движения народа следовало прибегнуть к иным стратегиям.

Следующие статистические данные о подобных потоках населения в 1965 г. могут укоротить длинное повествование.

Во все города СССР прибыли 8 026 572 человека, из них: 4 321 731 человек прибыли из других городов, 793 449 - из сельской местности, 2 911 392 - неизвестно откуда.

Из всех городов СССР убыли 6 414 887 человек, причем 4 338 699 человек - в другие города, 1 423 710 - в сельскую местность, 652 478 - неизвестно куда.

Итак, баланс сложился в пользу города: 16 968 человек, сельской местности - 1 487 682 человека, неизвестно кого - 140 971, всего - 1 611 685 человек.

Эти цифры не представляются особенно высокими, но нужно внести ясность исходя из специфики Советского Союза: данные включают только тех, кто был зарегистрирован милицией. Но многие приезжали в города, иногда оставались на долгий срок и не регистрировались; другие вообще переселялись навсегда, ничего не сообщая административным властям.

Миграция населения за 1961-1966 гг. только в Российской Федерации впечатляет: почти 29 миллионов человек уехали в города, а 24,2 миллиона их покинули; таким образом, в целом получается 53,2 миллиона мигрантов. В Западной Сибири их было всего 6 миллионов; в Восточной Сибири - 4,5 миллиона; на Дальнем Востоке - 4,5 миллиона.

Из этих цифр становятся понятными некоторые тревожные явления. Подчас люди ехали на восток страны, не намереваясь там осесть. Они потоками возвращались из этих регионов, где испытывали суровую нужду, прежде всего из-за отсутствия жилья, а иногда и крайне низких заработков. Согласно многочисленным справкам с мест, 82 % одиноких людей и 70 % женатых пар уехали по причине плохих жилищных условий: одни снимали комнаты, другие - только угол.

Такое положение было проблемой для всей страны. Изменение передвижений населения с неизбежностью ставило вопрос улучшения жизненных условий в бедных регионах. Но, несмотря на постоянные усилия, жилищная проблема повсеместно оставалась критической. В 1957 г. в Российской Федерации на человека в среднем приходилось 6,7 квадратных метра жилой площади: на Дальнем Востоке - 5,9; в Восточной Сибири - 6,1; в Западной Сибири - 6,3; на Урале - 6,3.

Таким образом, на востоке страны, куда правительство стремилось привлечь рабочую силу, было меньше жилья, центрального отопления и водоснабжения, чем в среднем по России, и даже этот средний уровень для Центральной России был крайне низким.

Советское руководство и элиты всеми силами стремились побудить рабочую силу мигрировать на восток и селиться там. Проблема была в том, что такие передвижения населения невозможно было проконтролировать милицейскими или «тоталитарными» методами - об этом никто не думал всерьез. Новые социальные условия и реальности делали ситуацию крайне запутанной. С одной стороны, Сибирь обладала несметными богатствами, способными обеспечить процветание системы, и необходимая для их добычи рабочая сила в избытке имелась в населенных регионах. С другой стороны, было невозможно привлечь людей на восток и побудить их осесть. Населению Европейской части СССР были гарантированы хорошие заработки и достаточное снабжение; из бедных же регионов - например, из республик Средней Азии - никто не хотел уезжать из-за сильной привязанности к своей культурной среде.

Позже мы перейдем к другой, представлявшейся неразрешимой неразберихе, поскольку она проявляла себя на системном уровне. Однако пока следует остановиться на проблемах урбанизации, уделив особое внимание состоянию рабочей силы в период между 1953 и 1968 гг.

В середине 1960-х и еще в течение нескольких лет представлялось, что ситуация поддается разрешению благодаря улучшению координации и планирования рабочей силы, другими словами, коррекции избытка ее «здесь» и дефицита «там», путем подключения наличных резервов в некотором секторе и месте. Страна еще не столкнулась с общим острым недостатком рабочей силы, которую мы будем обсуждать в третьей части нашей книги.

Собственный Научно-исследовательский экономический институт Госплана СССР, замечательное междисциплинарное учреждение, был в состоянии понять и предсказать сложности и предусмотреть их при планировании. Он стремился понять настоящее для того, чтобы подготовиться к будущему. Его сотрудники были подготовлены интеллектуально лучше, чем прочие плановики и политики, для разрешения запутанных социально-экономических обстоятельств; и именно они объявили, что тучи сгущаются. В феврале 1965 г. в ответ на запрос Госплана они представили отчет по всему комплексу проблем состояния рабочей силы и демографии. Глава института Анатолий Ефимов уже не однажды ломал копья и возбуждал пыл реформаторов в сфере экономики. Но это были внутренние, неопубликованные тексты, которые часто подвергались критике со стороны других плановиков и чиновников. В год, ознаменовавшийся наиболее жаркими дискуссиями, Ефимов, бывший, вероятно, ставленником Алексея Косыгина, составил всесторонний обзор советской промышленности, представив веские аргументы в пользу перемен. Он предлагал детальное рассмотрение механизмов комплексного управления состоянием рабочей силы [85].

Ефимов останавливался на проблемах центра и регионов, не скрывая возникающих напряженностей; он вносил различные предложения, иногда ясно сформулированные, иногда намеками, о путях их преодоления. Его обзор чрезвычайно насыщен и эмпирически, и аналитически. Он содержит четкий диагноз и предупреждение о возможных тяжких последствиях в случае отсутствия реформ.

Вот нарисованная Ефимовым картина. Для начала он привлек внимание к растущему дисбалансу между наличной рабочей силой и ее использованием. Оказалось, что на протяжении 1959-1963 гг. потребность в работающем населении составляла 9 миллионов, в то время как наличная рабочая сила равнялась 1,7 миллиона. Другими словами, большинство работали дома или на частных участках. Основной объем дефицита (81 %, или 7,3 млн. дополнительных рабочих) покрывался именно ими, но это число продолжало сокращаться. Таким образом, этот источник скоро должен был иссякнуть.

На фоне общей картины были представлены регионы с дефицитом и избытком рабочей силы. В Средней Азии естественный демографический прирост поднялся до 27-33 % за последние годы, в два раза превысив средние союзные показатели. С 1959 по 1963 г. число людей, занятых в государственной экономике или проходящих обучение, росло в темпе 2,2-4,4 % ежегодно; вне государственного сектора было занято от 20 до 26 % (в среднем по всему Советскому Союзу 17,2 %). В большинстве среднеазиатских республик основная масса не занятых в государственном секторе принадлежала к этническому большинству. Демографический рост в Казахстане был ниже, но тоже большой процент населения работал в частном секторе: 21,8 %. Во многих регионах темпы роста населения и экономического развития расходились.

Подобные несоответствия вытекали из плохого использования трудовых ресурсов. Республики Средней Азии, Армения и Казахстан постоянно пополняли их переизбыток, в то время как республики Прибалтики, особенно Латвия и Эстония, вследствие низкого роста населения и быстрого темпа развития были вынуждены всюду выискивать рабочих. Значительный естественный прирост населения наблюдался также в Молдавии, на Западной Украине и Северном Кавказе, одинаково в городах и селах. В то же самое время происходил большой отток населения из Сибири в регионы с избытком рабочей силы.

Темпы роста занятости также различались в зависимости от величины городов - больших, средних или малых. В отчете, на котором Ефимов строил свой обзор, с сожалением констатировалось: при планировании регионального распределения промышленных объектов не учитывалось наличие рабочей силы. В результате складывались нестерпимые ситуации (это мои слова: автор отчета не прибегал к такому языку, адресуясь к вышестоящему начальнику). Крупнейшие индустриальные предприятия находились в регионах с незначительной рабочей силой; там, где было много женщин, строились предприятия, на которых требовались прежде всего мужчины.

В малых городах в поисках работы находилось 2,3 миллиона человек. Реальная цифра, вероятно, ближе к 3 миллионам, поскольку большие предприятия стремились иметь рабочий резерв. Большинство искавших работу имело минимальное образование и нуждалось в профессиональном обучении. С целью обеспечения рабочими местами женщин создавались детские ясли, иначе они могли бы работать только на дому. В республиках Средней Азии беседы с безработными людьми в малых и средних городах свидетельствовали, что они не хотят трудиться вдалеке от дома даже при наличии работы. Большинство из них - молодые женщины с детьми, не имеющие образования и профессии.

Особое внимание должно было быть обращено на молодежную занятость - но не только тех, кто достиг 16 лет, но и на четырнадцати- и пятнадцатилетних подростков, оставивших по разным причинам школу раньше. Часто для них не было работы, и рабочее законодательство запрещало прием на работу молодых людей, только что закончивших обязательное образование, в то время как лишь 60 % выпускников школ поступали в вузы. По данным ЦСУ, на 1 июля 1963 г. около 2 миллионов подростков в возрасте от 14 до 17 лет не учились и не работали. Дальнейшее исследование, проведенное тем же учреждением, дало на 1 октября 1964 г. даже большую цифру.

Ухудшение ситуации в сфере занятости за последние годы, по выводам вовсе не желающего называть виновных Ефимова, «частью было связано с просчетами планирующих и экономических органов, частью с ошибками в экономической политике». Эти дефициты снижали эффективность инвестиций, прежде всего в результате неправильного распределения регионами активов. Последние годы наметилась было переадресовка инвестиций на восток в добывающую промышленность и выработку электроэнергии (особенно в связи со строительством громадных гидроэлектростанций). Но эта политика не была поддержана соответствующими инвестициями с целью переместить рабочую силу на восток. В тоже самое время регионы с избыточной рабочей силой испытывали недостаток инвестиций - другая ошибка.

Создание рабочих мест зависело от капитальных инвестиций, но их возврат сокращался, поскольку громадное количество ценностей было «заморожено»; неустановленное оборудование и брошенные стройки выливались в огромные суммы. Одно завершение этих проектов и открытие новых предприятий дало бы работу 15 миллионам человек, 10 миллионам из них - в промышленности. Эта цифра превышала в два раза число рабочих мест, созданных за всю пятую пятилетку. Плохое использование инвестиций вытекало также из того, что большая часть направлялась в региональные и республиканские центры; кроме того, крупные промышленные города уже начали испытывать недостаток в резервной рабочей силе. Результатом стало их расширение за счет сельской местности и малых и средних городов. Быстрый рост городов потребовал больших инвестиций в инфраструктуру и строительство жилья, хотя некоторые города имели его в достаточном количестве и не всегда могли должным образом использовать местную рабочую силу и даже разбазаривали ее.

Рациональному использованию рабочей силы препятствовало введенное Никитой Хрущевым ограничение размера приусадебных участков, результатом которого, по данным ЦСУ, стала потеря работы 3,5 миллиона человек в этом секторе, а также серьезный рост продовольственных проблем как в городах, так и в сельской местности. Оценки показывают: чтобы восполнить существующие ранее благодаря приусадебным участкам уровни потребления мяса и молочных продуктов, надо было повысить производство молока и молочных продуктов на две трети, мяса и жира - на три четверти, яиц - на 150 %, картофеля - на 50 %, овощей, дынь и тыкв - на две трети. Эти цифры подчеркивают, каким важным источником продовольствия и дохода государства были приусадебные участки (приблизительно половина того, что население получало от колхозов). Ограничение семейных участков административными мерами, особенно в малых и средних городах, где они играли очень большую роль, усилило проблему рабочей силы. Люди лишились ранее получаемого дохода, им потребовалась работа, которую нелегко было найти в городах. Безрассудное решение Хрущева вызвало недовольство и привело к волнениям, которые КГБ не сумел предотвратить.

Стихийный, экстенсивный приток сельского населения в города еще больше усложнил положение на рынке труда. За период с 1959 по 1963 г. около 6 миллионов сельских жителей перебрались в города. Большинство из них была молодежь в возрасте менее 29 лет. Само по себе это было положительным явлением, но оно совпало с замедлением роста производительности на селе. Большинство приезжало из регионов, где ощущался недостаток продовольствия, а вовсе не из мест с переизбытком рабочей силы.

Другая нелепость: миграция из деревни в город привела к тому, что горожан постоянно отправляли работать на полях, особенно в период уборки урожая. В некоторых районах этот сельскохозяйственный труд принял форму «шефства» города над деревней: феномен стал привычным. «Шефы» (большей частью заводы) брали на себя значительную часть сельскохозяйственного труда - обработку земли, сбор урожая и т. д. Они отдавали государству часть продукции, выполняли строительные работы и ремонтировали технику. Вследствие это го промышленные предприятия были обязаны содержать резервную рабочую силу для сезонных работ. В некоторых регионах все это не привело к подъему сельскохозяйственного производства, поскольку руководители колхозов и совхозов попали в зависимость от посторонней помощи. В то же время такая координация негативно отразилась на промышленных предприятиях, препятствуя им проводить мероприятия по подъему производства. В конце концов, результаты оказались плачевными для каждой из сторон.

Создание трудового резерва на городских предприятиях для сезонного использования в сельском хозяйстве повлекло за собой ненормальный процесс обмена рабочей силы. Многие колхозники, ранее трудившиеся на полях, предпочитали искать работу на заводах в близлежащих городах. Причина была простой: зарплата на промышленных предприятиях того же региона была в два-три раза выше, чем в колхозах. Следует особо отметить один вариант решения этой проблемы, предложенный Научно-исследовательским экономическим институтом Госплана. В республиках Средней Азии, Казахстане и Грузии были высокие темпы роста населения, но не было экономических активов, кроме сельского хозяйства, семейных участков и мелких промыслов. Кроме того, их преимущественно мусульманское население не имело желания мигрировать. Именно сюда и требовались инвестиции, а не в более развитые регионы с низким ростом населения и недостатком рабочей силы.

Сам по себе встает вопрос: разве не требовалась рабочая сила для подъема богатой природными ресурсами Сибири? Вероятно, ученые предполагали, что их стратегия переадресования инвестиций в Среднюю Азию и на Кавказ даст значительный экономический эффект, который позволил бы государству предложить хорошую оплату рабочим в Сибири и привлечь их туда.

Можно представить, какие дебаты должны были разгореться по поводу этого предложения. Еще не преодолена была оппозиция исламистов, не желавших, чтобы женщины работали за плату. Языковые проблемы и профессиональное обучение было дополнительной головной болью. С другой стороны, приоритет развития нерусских регионов и отсрочка до лучших времен разработки богатств Сибири встретили бы жесткую реакцию со стороны русских националистов, сторонников централизованного государства, а также других аналогичных течений, с которыми нельзя было не считаться. Однако автор отчета без тени сомнения распространяет свое обследование на все регионы, в каждом отдельном случае предлагая специфическое решение, являющееся частью всесторонней политики - как бы говоря советскому руководству: «Если вы на самом деле хотите планировать, вот то, что вам надо делать».

Читателям уже ясно, насколько сложным был вопрос рабочей силы и к каким социально-экономическим результатам привели бы накопившиеся извращения. Необходимы были скоординированные меры, включая материальное стимулирование, которое должно было бы стать основой планирования. Институт Госплана резко заявлял, что «проблема не в отсутствии информации, а в том, что фактор занятости еще по-настоящему не учитывается при работе над планом экономического развития страны». Другими словами, Госплан не знал, как планировать занятость, ее распределение и стабилизацию; поэтому он ничего подобного не планировал. Он как бы застыл в эпохе, когда рабочей силы было с избытком и достаточно было определить капиталовложения и выставить цели; рабочая сила направилась бы в нужном направлении - или ее направили бы силой. Но времена были другие, и задачи постоянно усложнялись.

Здесь мы можем рискнуть сделать предварительное заключение. Вопрос о назревающем кризисе еще не стоял. Однако правительство должно было избрать иные методы планирования, которые не ограничивались бы постановкой количественных задач, а координировали, подсказывали и корректировали усилия производителей, которые сами знали, чего хотят и что им надо делать. Госплан и правительство пришли к выводу: рост рабочей силы является жизненно важным. Его нельзя игнорировать или пустить на самотек, иначе экономике грозит застой.

По следам этого анализа проблемы рабочей силы в 1965 г. мы можем дополнить нашу картину данными, относящимися к 1968-1972 гг.

16 сентября 1968 г., спустя три года после обзора Анатолия Ефимова, начальник отдела рабочей силы Российской Федерации Госплана СССР Касимовский (возможно, связанный с научно-исследовательским институтом Ефимова) произнес доклад для узкой аудитории правительственных экспертов. Изложим вкратце его главные пункты. Экстраординарная концентрация населения в городах за последние 20 лет значительно усложнила проблемы наличия и распределения рабочей силы. Повышенный рост наблюдается в больших городах; доля населения малых городов уменьшается. В период с 1926 по 1960 г. население городов с более 500 тысячами жителей выросло в 5,9 раза (в Российской Федерации - в 4,5 раза). Во многих случаях малые города и поселки городского типа, которые могли бы играть жизненно важную роль для населения региона, оказываются дестабилизированными неконтролируемой урбанизацией. Население всего района стекается туда в поисках работы; результатом становятся демографические проблемы.

Число малых городов не растет, и их население снизилось до 17 % в России (и до еще меньшего уровня по всему Союзу в целом). В Российской Федерации доля населения, живущего в городах с менее 10 тысячами жителей, снизилась с 9 до 1 % за период с 1926 по 1960 г.; одновременно в городах с населением от 100 до 200 тысяч жителей эта доля в целом выросла. В США наблюдается иная картина: количество малых городов и численность их населения остаются стабильными; средние города (10-50 тыс. жителей) растут; в больших городах население уменьшается. Американский путь, без сомнения, предпочтительнее, поскольку возделывание гектара земли значительно дешевле в малых городах. В России его стоимость 45-47 рублей против 110-130 в крупных городах.

В 28 крупнейших городах страны строительство новых заводов было запрещено. Министерства, либо получив льготы, либо просто нарушая постановления, возводили там предприятия для того, чтобы использовать улучшенную инфраструктуру, и тем провоцировали дефицит рабочей силы и в этих городах. Их население быстро растет, но создание новых предприятий (и, я рискну сказать, не только предприятий) опережает этот процесс. В более мелких городах картина иная: предприятия еще строятся, но уже очевиден избыток рабочей силы. Это порождает ряд сложностей, особенно проблему социально негативного дисбаланса между мужским и женским трудом [86].

Эта сложная ситуация была детально проанализирована вновь четыре года спустя другим специалистом по труду. В малых и средних городах тревожные экономические и социальные проблемы накапливались, что напрямую отражалось на использовании рабочей силы. Дисбаланс между занятостью мужчин и женщин вновь был подчеркнут.

В городах с новыми предприятиями пропорция неиспользованной рабочей силы снижалась. Наоборот, в тех из них, где не намечалось экономического развития, имел место отток населения в малые и средние города, страдавшие от дефицита рабочей силы. Кроме того, во многих городах односторонняя специализация приводила к превалированию женской или, наоборот, мужской занятости, и в результате образовывался дисбаланс полов. В одной России около 300 городов испытывали более или менее серьезные трудности такого рода при формировании состава населения. Исследование указывает на 70 городов в 20 крупных регионах, где стояла эта проблема.

В городах, где преобладала однополая занятость, другой пол не находил работу и трудился дома или на частном участке. Невозможность создать семью была причиной мобильности труда; возникал дефицит рабочей силы, отражавшийся в первую очередь на важнейших экономических предприятиях и нарушавший пропорциональное распределение профессий и квалификаций. Исследование показывает, что в городах с высокой женской занятостью безработица среди мужчин составляла 27-57 % при среднем показателе по стране в 13 %. Текучесть рабочей силы здесь была выше, чем где-либо еще, и автоматически сопровождалась исходом и дефицитом рабочей силы. Многие текстильные фабрики были вынуждены импортировать женщин - в основном молодых, в возрасте от 15 лет. Все меньше было местных женщин-работниц: не более 30 %, в то время как мужчин - 90-100 %. Но из-за неблагоприятного демографического баланса женщины в этих центрах не задерживались. Социологическое исследование крупного текстильного центра Иваново-Вознесенска указывает на это как на главную причину нестабильности женской рабочей силы в возрасте до 29 лет. Другим иррациональным моментом, характерным для городов с преимущественно женской занятостью, было то, что квалифицированным рабочим было нечего делать, кроме культивирования своих частных участков, - работа не требовала никаких повышенных навыков. В городах Владимирской области 20-30 % занятых в торговле или пищевой промышленности были мужчинами, в то время как в Российской Федерации эти данные составляли всего 15,1 процента.

В сумме все эти дисбалансы, особенно в распределении поколений и полов, производили негативный демографический эффект: низкий уровень естественного прироста населения, высокий автоматический отток населения и снижение роста населения в целом. В малых городах приходилось 125 женщин на каждые 100 мужчин (118 на 100 по всем городам Российской Федерации). В среднем избыток женщин проявлялся в возрасте более 40 лет, но в малых и средних городах он был уже очевидным с 15 лет и старше.

Следствием замедления демографического роста было старение населения: люди в возрасте от 20 до 39 лет составляли только 30 % жителей российских городов, в целом по республике, включая сельскую местность, они составляли 33 %. Этот отчет также касался проблем создания семей и семей с одним родителем.

Согласно автору отчета, решение этих сложных проблем было за пределами возможностей республиканских властей. Меры, предпринятые с целью выправить положение, оказались недостаточными. В числе причин указывалось плохое планирование, нежелание министерств создавать предприятия в малых городах, нестабильность планов и слабость строительных возможностей. Правительство Российской Федерации старалось убедить Госплан СССР помочь преодолеть это положение путем разработки специального плана для 28 «феминизированных» городов и пяти «мужских», но ничего не добилось. Госплан имел другие приоритеты [87].

Мы можем видеть, что эти сложные проблемы рабочей силы и демографии привлекали большое внимание и вызывали беспокойство; социологи и небольшая группа социальных психологов также приняли участие в дискуссиях. Национальные и этнические перспективы также создавали повод для тревоги.

Была ли советская система готова справиться с этой ситуацией? Конечно, она доказала свою способность определять приоритеты вроде ускоренного развития ключевых экономических секторов, обороны (связанной с ними многими нитями) и массового образования. Но в каждом случае было едва ли просто выделить специфические задачи. В 1960-х гг. особое значение приобрели вызовы совсем иного порядка, требующие ясной формулировки сразу нескольких планов. Другими словами, задача сама по себе усложнилась. Занятость стала частью социальной, экономической, политической и демографической головоломок, и ее именно так и следовало рассматривать.

Другие пороки экономической модели.

После смерти Иосифа Сталина в экономике были произведены важные перемены, давшие положительные результаты. Крупные инвестиции в сельское хозяйство (особенно в целинные земли Казахстана) и рост цен на его продукцию удвоил денежный доход коллективных хозяйств за 1953-1958 гг. Прирост сельскохозяйственной продукции составил 55 % в 1960-м по сравнению с 1950-м; только одно производство зерна выросло с 80 до 126 миллионов тонн , причем три четверти - за счет урожая, собранного на целинных землях . Но они не представляли собой стабильного источника зерна на долголетнюю перспективу.

Для повышения стандартов жизни были сделаны инвестиции в жилищное строительство и производство потребительских товаров. За время с 1950 по 1965 г. объем городского жилищного фонда удвоился и сузилась пропасть между инвестициями в тяжелую промышленность - приоритет периода сталинизма - и инвестициями в производство потребительских товаров.

Большие достижения были и в области здравоохранения. Уровень смертности упал с 18 умерших на тысячу населения в 1940-м до 9,7 в 1950-м и 7,3 в 1965 г. Детская смертность, лучший показатель стандартов общественного здоровья, снизилась с 182 на тысячу новорожденных в 1940 г. до 81 в 1958-м и 27 в 1965-м.

Образовательный уровень также повысился: число учащихся, продолжающих свое образование после четырех классов средней школы, выросло с 1,8 миллиона в 1950-м до 12,7 миллиона в 1965-1966 гг. За эти же годы утроилось число студентов в высших учебных заведениях - оно выросло со 125 миллионов человек до 3,86 миллиона.

Доходы крестьян, крайне низкие в 1953 г., росли быстрее, чем у городских жителей. В городе установился приблизительно равный уровень; минимальные доходы и пенсии повысились, уменьшилась разница в заработной плате.

Но сохранялись старые приоритеты тяжелой промышленности и вооружений, и хотя делались попытки повысить жизненные стандарты и стимулировать технологический прогресс, проблемы все нарастали. В эти же годы Япония сравнялась с Советами по темпам роста и преуспела как в улучшении жизненных стандартов, так и в модернизации экономики. По контрасту, советские экономисты и плановики знали и говорили - по секрету, но также и в опубликованных работах - что экономическая модель страны, которая оставалась в своей основе сталинистской, чревата опасной неустойчивостью. Тем не менее Советский Союз достиг внушительных успехов, особенно в космосе. По словам Р.У. Дэвиса, «в 1965 г. Советский Союз уверенно смотрел в будущее, а капиталистические державы наблюдали за ним с заметным опасением» [88].

Но архивные материалы Госплана и других учреждений свидетельствуют, что плановики начали испытывать серьезное беспокойство, поскольку ближайшее будущее было много сложнее и тревожнее.

При анализе целей восьмого пятилетнего плана (1966-1970 гг.) некоторые просчеты уже были очевидными. Коллегия Госплана предупредила правительство, что эти изъяны окажут влияние на дальнейший план [89]. Хотя инвестиции из всех источников выросли на 1,7 % (10 млн. рублей), главный инвестиционный план, по которому устанавливался объем новой продукции (особенно в тяжелой промышленности), снизился до 27 миллиардов рублей (10 %). Сверх этого дополнительные 30 миллиардов должны быть потрачены на покрытие выросшей стоимости строительства производственных единиц, что не увеличит их производительную отдачу. Таким образом, цели плана относительно постановки на поток новых единиц были обеспечены на уровне 60 % угля и стали, 35-45 % химической промышленности, 42-49 % тракторов и грузовых машин, 65 % цемента и 40 % целлюлозы. Все это оказало бы влияние на рост показателей последующего плана.

Госплан обязал правительственные министерства найти резервы для расширения производства. Но большинство их не предусмотрело в своих планах на 1971-1975 гг. перестройку соответствующих секторов - и это несмотря на многочисленные предписания правительства поступить именно так и отыскать резервы.

Непрерывный рост экстенсивных факторов в экономике.

Еще более ясный диагноз вновь был предложен Научно-исследовательским институтом Госплана. Его директор Котов 19 ноября 1970 г. направил письмо заместителю председателя Госплана Соколову Он писал: в своих директивах к девятому пятилетнему плану (1971-1975 гг.) XXIV съезд КПСС постулировал , что экономический прогресс должен базироваться на интенсивном росте и введении новых технологий (это также относилось к сельскому хозяйству). Но данные свидетельствуют (прежде всего в сельском хозяйстве), что расходы , уже затраченные в ходе трудового процесса на заработную плату и социальные фонды, растут быстрее, чем продуктивность. Эта тенденция противоречит императиву экономического развития - а именно получению соотносительных сбережений в ходе общественного труда [90].

Перспективы следующего пятилетнего плана были далеко не благоприятными, и это следовало из снижения продуктивности капитальных активов. Существующий показатель возврата инвестиций был неполноценным, и экономисты из отдела сельского хозяйства не имели надежного инструмента определения этих активов и планирования требуемого капитала.

Котов сделал ряд расчетов, которые мы здесь приводить не будем; но на них основывается его предупреждение в адрес Госплана: «Экстенсивные факторы становятся сильнее в развитии советской экономики, прежде всего потому, что рост капитальных активов опережает рост производительности. Эта тенденция даже более очевидна в сельском хозяйстве, чем в других секторах».

Ученые были обеспокоены, потому что эта тенденция шла вразрез с современным промышленным и научным развитием. Нет сомнения, что те руководители страны, которые несли ответственность за прогресс экономической политики, также осознавали проблемы и то, что они предвещали.

Глава 17. АДМИНИСТРАТОРЫ: «БИТЫЕ», НО ПРОЦВЕТАЮЩИЕ

Даже при наличии странных пробелов, когда дело шло о пенсиях, прерогативы правящих, дарованные им режимом (а ведь эти люди были партийными и государственными служащими на жалованье, они не владели предприятиями, которыми руководили), означали, что можно уверенно говорить о советском государстве благоденствия. Очевидно, оно существовало и для более бедных слоев населения; но когда дело касалось привилегий, в советских условиях те выглядели просто роскошью

"Сделка".

Теперь мы можем вернуться к советской бюрократии, чью судьбу при Иосифе Сталине мы проследили. То, что произошло с ней после его смерти, можно без малейшей гиперболизации определить как «эмансипация бюрократии». Сталинизм стоил ей дорого, и даже если бюрократы лезли вон из кожи, система не позволяла им вести себя так, как им хотелось. Поэтому они делали все возможное, чтобы изъять ненужные им элементы сталинизма. Заглядывая вперед, можно сказать, что феномен бюрократии приобрел такие масштабы, каких не было никогда ранее, и modus operandi советской системы в корне трансформировался под его влиянием. Следовательно, процесс принятия решения был «бюрократизирован» - другими словами, он не принимал формы категорического приказа, а представлял собой сложный комплекс переговоров и координаций (согласования) между высшим политическим руководством и административными органами.

Этот новый modus operandi уже существовал и ранее, но кровавые репрессии всегда могли с легкостью положить ему конец. При Никите Хрущеве вопрос об этом не стоял. Даже если он безапелляционным образом прекращал деятельность большого числа правительственных органов и учреждений одним росчерком пера, это не имело ничего общего с тем, как действовал Сталин. Более того, хрущевская реформа, по сути дела, закончилась провалом, как мы детально увидим далее.

Два термина особенно характеризуют исследования советской бюрократической вселенной. Первый - уже упомянутое согласование , этот термин чрезвычайно точно определяет бесконечный процесс переговоров и координации, напоминающий заключение сделки между отделами министерства, а также между государственными и партийными чиновниками. Второй - управленцы - определяет административные кадры, занятые в управлении , и означает что-то вроде«менеджмент - руководство - командование».

Напомнив о депрессивном состоянии партийного аппарата после войны и о влиятельности и высокомерии министров - причине горьких сетований партийных аппаратчиков, - мы далее проследим за инициированной Хрущевым политикой. Ее целью было оживить партию, восстановить статус и власть ее аппарата, укрепив его идеологическую роль (эта политика и порожденные ею надежды постепенно увяли). Но до самого конца Хрущев прилагал большие усилия для переформулирования одновременно старых и новых социалистических ожиданий.

Он делал упор на такие практические меры, как поднятие жизненных стандартов не только всего населения, но и самих аппаратчиков, чтобы они достигли уровня материального комфорта министерских чиновников - критерий благополучия партийных боссов и аппаратчиков нижестоящего ранга. Это касалось не только оплаты, но прежде всего набора привилегий, бывших предметом вожделения высших слоев. В их глазах такие привилегии были единственным показателем их подлинного статуса (это присуще не только советской бюрократии) .

ЦК КПСС должен был что-то предпринять для удовлетворения персонала партийного аппарата в центре и на республиканском уровне, чтобы они больше не чувствовали себя второсортным контингентом. Существовал единственный способ предотвратить уход лучших и умнейших аппаратчиков работать «на конкурентов»: создание гарантии того, что бы они вновь ощутили себя в седле как представители правящей партии.

Государственное администрирование.

В очерке государственного администрирования (он содержится в первой части нашего исследования) проведено отчетливое различие между управленцами с одной стороны и аппаратчиками - с другой.

Очевидно, могущественная государственная администрация любого сектора, как и все общество, представляла собой крайне чувствительную к подземным колебаниям различного рода социальную, культурную и в некоторых аспектах политическую организацию. Бюрократия должна была и реагировать на постоянные волны перемен, и при этом сохранять свое собственное «постоянство» - противоречивые внутренние тенденции. Она усвоила новое поведение, создала свой имидж и научилась блюсти собственные интересы. Наше исследование будет касаться последнего пункта: доминирующей ориентации бюрократии, особенно в верхних эшелонах, на собственные интересы и ее оценки своего положения внутри системы.

История советской бюрократии остается малоизвестной. Сложный, полный драматических изломов и поворотов процесс конструирования административных структур государства и привлечения персонала постоянно, с того самого дня, когда Владимир Ленин впервые заговорил о проверке чиновничества после окончания Гражданской войны, имел теневую сторону: создание новых органов для контроля этой администрации.

Подобно самим административным структурам, они постоянно расформировывались и заменялись иными. Нет необходимости входить в детали. Достаточно сказать, что история советской администрации демонстрирует удивительную склонность к «бюрократическому творчеству», благодаря которой создавались бесчисленные структуры; она иссякла только в последние годы режима. Но, как говорили злые языки, старые бюрократы не ушли: они умерли в креслах своих кабинетов.

Определить, классифицировать и подытожить численность и цену чудовища само по себе трудно. За первые два десятилетия режима происходили многочисленные исчисления, инвентаризации и классификации. Но подойдем прямо к 1947 г., когда Центральное статистическое управление произвело полную перепись различных административных слоев и представило руководству точные цифры. Понятно, это было только началом. Оценка стоимости административных органов, установления правил вознаграждения, разработки организационных структур, регулирования назначений (номенклатуры, или скорее номенклатур, так как их было несколько) - все представляло собой титанический труд.

Одна политика заработной платы (учитывая желательность ее упорядочения) требовала огромной работы по определению затрат труда, шкалы оплат (при специальном выделении приоритетов и привилегированных секторов), контроля за использованием фондов заработной платы (не говоря уже о более широкой проблеме действительного использования министерствами бюджетных ассигнований). Каждая из этих задач требовала много времени и большого труда со стороны органов надзора; и высшее руководство также с головой погружалось в это дело. «Круговращение» (один аппарат контролирует другой) было таково, что так называемый государственный контроль не мог эффективно надзирать над постоянно расширяющейся бюрократической вселенной.

Среди контролеров на первом месте всегда стоял Наркомат (затем министерство) финансов, словом тот, кто контролировал расходы. Затем шел Госплан, который предписывал министерствам их экономические задания и поэтому должен был знать численность, структуру и стоимость их персонала [91]. ЦСУ, чьи службы нуждались в получении различных данных, периодически проводило генеральные или частичные проверки. Затем были органы государственного контроля (их постоянно реорганизовывали и переименовывали за весь период истории). Они внимательно следили за административными органами, фиксировали их количественный рост, в свою очередь способствуя созданию многочисленных подразделений с перекрещивающимися функциями, а то и вообще неизвестно для чего. Наконец, прокуратура, милиция и КГБ занимались всякого рода нарушениями и уголовными делами.

Партийные организации, особенно их аппарат, вносили свой вклад в анализ этого феномена и формулировали предложения по текущей политике. Они часто инициировали расследования или создавали комитеты для анализа проблем административной системы в целом или некоторых специальных органов. Русский термин для всего этого бюрократического феномена - административно-управленческая система (административно-командная система) - полностью отражает ее сущность. Но он охватывает одновременно государственную администрацию и партийный аппарат.

Бюрократию постоянно инспектировали, изучали и реструктурировали. Каждый административный орган имел собственный штат инспекторов. Но ничто не могло удержать эту все более усложняющуюся структуру от расширения под воздействием собственных внутренних сил в направлении, никому не нужном.

Нельзя недооценивать способность руководства размахивать топором и начинать атаки на бюрократию - достаточно упомянуть сталинские репрессии. Но попытки уменьшить и рационализировать бюрократию, сделать ее более эффективной, менее дорогой и более ответственной как перед руководством, так и перед общественным мнением, не дали никакого результата, а таких попыток было множество. Это, по-видимому, объясняет, почему напористый, самоуверенный Никита Хрущев избрал фронтальный удар для того, чтобы решить проблему одним махом, даже не продумав стратегии. Сначала подобная шоковая терапия производит сильное впечатление, поскольку она не нуждается в доводах разума.

Административная перестройка Хрущева (1957-1964).

Ее целью было заменить громоздкую пирамиду экономических министерств (большей частью промышленных), сверхцентрализованных, пренебрегающих и местными интересами, и экономическими административными органами. Поскольку основная деятельность происходила на местном уровне, эти шаги должны были развязать инициативу, ввести в дело новые ресурсы, яснее представляющие себе местные условия, чем находящиеся в Москве бюрократы. Тогда, излечив болезни пирамидальной структуры, можно было заняться управлением и координацией экономики.

Дело доходило до анекдота. У одного из двух промышленных предприятий, находящихся напротив друг друга на одной улице в Казани, на складе были товары, нужные другому предприятию. Но они не могли напрямую работать друг с другом, не запрашивая свои министерства в Москве. Когда последние давали согласие, из Москвы в Казань шли поезда, груженые товарами, уже в избытке имевшимися на местных складах.

Неповоротливость министерств вынуждала перенести менеджмент ближе к производству, придерживаясь скорее территориальных, чем отраслевых принципов. 10 мая 1957 г. ЦК КПСС принял решение, что далее невозможно руководить 200 тысячами предприятий и 100 тысячами строек, разбросанных по всей стране, из министерских кабинетов в Москве. Пришел момент наделить республиканские и местные органы большей властью и передать менеджмент непосредственно экономико-административным регионам.

Программа, в основном имеющая в виду промышленность и строительство, охватывала и другие сектора. В мае - июне 1957 г. Верховный Совет образовал 105 экономических регионов (70 в Российской Федерации, 11 на Украине, в некоторых случаях ими стали республики целиком). Всего было расформировано 141 министерство центрального, центрально-республиканского и республиканского уровня, освобождено 56 тысяч чиновников, и в результате экономия составила 56 000 миллионов рублей.

Эти органы были заменены экономическими советами (совнархозами), ответственными за некоторые отрасли на своей территории. Первоначально их персонал был крошечным - только 11-15 чиновников. В ходе реорганизации, в 1960-м, были привлечены руководители крупнейших предприятий и строек и образовались дополнительные отделы с отраслевыми подразделениями. Позднее были созданы технические советы, в которые входили ученые, инженеры и так называемые экономические рационализаторы.

В 1959 и 1960 гг. экономические успехи не вызывали сомнений: темпы роста составляли 8 % ежегодно. В крупнейших республиках были образованы республиканские советы народного хозяйства для координации работы более мелких и для обеспечения их материально-технического снабжения. В конце 1962 г. разные совнархозы слили, число их упало со 105 до 43, а 24 ноября 1962 г. был создан Всесоюзный совет народного хозяйства в Москве. Его задачей стала разработка плана в масштабах всей страны, создание системы снабжения сырьем и оборудованием и управление работой республиканских министерств, совнархозов и отдельных министерств. Совет министров СССР занимался только тем, что не было включено в этот план. Таким образом централизованный уровень оказался вновь воссоздан, хотя кое-что и осталось за его пределами.

13 марта 1963 г. Совету народного хозяйства СССР был придан двойной союзно-республиканский статус; он стал центральным органом с республиканскими филиалами. В 1963-1965 гг. под его юрисдикцию передали Госплан, Государственный комитет по строительству и отраслевые комитеты Совета министров в ключевых секторах. Но вслед за успехами 1957-1960 гг. последующие четыре года ознаменовались замедлением экономического роста, и пороки новой системы стали очевидными.

Намерение децентрализовать и демократизировать управление экономикой было благом, но совнархозы оказались неспособными руководить многоотраслевой экономикой в условиях быстрого технологического развития. Они считали приоритетными интересы предприятий своего региона, пренебрегая проблемами межотраслевой связи [92].

Многие понимали с самого начала реформы 1957-го, что территориальные и отраслевые принципы должны работать совместно. Для этой цели в Москве под эгидой Совета министров стали создаваться государственные производственные комитеты. Другой аномалией, нуждавшейся в исправлении, было то, что научно-исследовательские институты оказались отрезанными от производства. Они не подчинялись совнархозам, и государственные производственные комитеты не имели власти внедрять их разработки в производство - они могли только давать рекомендации.

Кроме того, совнархозы были склонны блюсти прежде всего местные интересы, стремясь образовать своего рода экономическую автаркию, где все производится здесь же. Это создавало местничество, при котором каждый стремился продвинуть исключительно собственное дело. В этих условиях отраслевые комитеты центрального правительства (как объяснил в 1965 г. председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин) не могли способствовать технологическому прогрессу; они были просто консультативными органами. Непродуманная реформа Хрущева расползалась по швам.

Неудача совнархозов вызвала новую волну критики «волюнтаризма» и «администрирования», сводящегося к выпуску различного рода инструкций. Такая критика часто раздавалась в адрес старой системы. Однако после падения Хрущева прежнее положение было восстановлено: совнархозы упразднены, а вертикальная министерская система воссоздана.

Реставрация вертикальных министерств после отставки Хрущева не была случайностью. Режим чувствовал себя увереннее, контролируя централизованные административные пирамиды; ему труднее было иметь дело с системой, объединявшей оба принципа, которая, помимо прочего, не работала. Пленум ЦК КПСС 1965 г. извлек уроки из семи лет реформы и одним росчерком пера покончил с различными центральными, республиканскими и местными «совнархозами». В конце 1965-го вновь заработали 35 экономических министерств. Госплан, прошедший через сожительство с Советом народного хозяйства, вновь обрел свои прежние полномочия; то же произошло и с могущественным, но пользующимся дурной славой Госснабом (Государственным комитетом по материальному и техническому снабжению).

Эта реорганизация не была счастливым выходом из создавшегося положения, хотя даже Косыгин выступил за возвращение к вертикальной пирамиде централизованных министерств. В отличие от других руководителей он не идеализировал их и в том же году без фанфар запустил новый экономический эксперимент - последний эксперимент режима, нацеленный на изменение системы экономического инвестирования, а не командно-административной системы.

Быстрота возвращения к громадному комплексу дохрущевской экономической администрации выглядит чудом. Однако фактически старая система никогда по-настоящему не исчезала. Очень скоро после образования совнархозов была создана система подмены в форме промышленных отраслевых комитетов, подчиненных Совету министров, по сути дела, соответствующих старым министерствам. Численность чиновников различных центральных промышленных ведомств достигло к концу 1964 г. 123 тысяч, превзойдя цифру 1956 г. Более того, о чем еще не упоминалось, многочисленные отраслевые комитеты снабжения, вытеснившие расформированное сверхминистерство снабжения, влились непонятно почему в Госплан. В них работали многие бывшие кадры, сохранившие know-how; они были готовы восстановить прежние структуры по первому же сигналу.

Кое-кто из министерского официоза при хрущевской перестройке лишился привилегий и даже был вынужден, покинув Москву, перебраться в провинцию, но это вовсе не были репрессии. В бюрократических кругах хорошо знали, что «своих» не бросят на произвол судьбы. Уйдя с одного поста, они быстро окажутся на другом, обычно того же уровня. Московский мегацентр был мастером этого искусства «бюрократической системы безопасности»; дело не в том, что они были незаменимыми специалистами, но они проявили себя социально активными и обросли связями; впрочем, вновь повторим, все это присуще не только советской бюрократии.

Восстановление министерств, произошедшее к радости многочисленных бюрократов, также повлекло за собой возрождение всех проблем, вызвавших реформу Хрущева. Книга воспоминаний родственников и друзей Косыгина, который возглавлял экономику и стремился сделать ее эффективной, позволяют понять, сколь безнадежным он считал положение. Косыгин горько жаловался на то, что Совет министров перегружен множеством дел, которые должны решаться на низшем уровне в многочисленных административных органах, специально для этого и существующих: «Почему правительство должно ломать голову, какое количество песка нужно стекольной промышленности и прочим отраслям? Существуют министерства и государственные комитеты стандартов: почему они не могут этого решить?»

Представлял ли Косыгин, почему дела идут через пень-колоду? Раздумывал ли он о скрытых причинах этого феномена? Не имея доступа к его архиву, с уверенностью ничего сказать нельзя. Но можно уловить ответ в самом факте запуска в 1965 г. реформы экономического механизма, носящей его имя. Это была крупнейшая экономическая реформа после войны, и она была начата осторожно, без официальных фанфар. Ее главными целями было облегчение тяжести центральных плановых показателей и внесение новых стимулов в систему снизу, прежде всего созданием фондов вознаграждения для менеджеров и рабочих за хорошие результаты или технологические новации.

Сначала метод был опробован на ограниченном числе заводов. Затем, когда он дал хорошие результаты, его распространили на большее число предприятий и отраслей. Однако он быстро столкнулся с препятствиями, которые можно было преодолеть, только предприняв другие шаги для расшатывания существующих структур. Это открыло бы дорогу дебюрократизации и изменило бы взаимоотношения между плановыми показателями (подлинная смирительная рубашка) и материальными стимулами как для производителей, так и потребителей. Консервативные критики были правы, утверждая, что это переделало бы систему до неузнаваемости. Именно это и было нужно. Однако политическая воля, способная довести дело до конца, отсутствовала. Оппонентам Косыгина удалось смазать реформу, даже не провозгласив ее.

Эти оппоненты образовали коалицию или, точнее сказать, блок высших эшелонов государственной и партийной бюрократии. Термин номенклатура прекрасно их определяет. Они все были членами партии, некоторые одновременно и занимали высокие административные посты, и заседали в Центральном комитете.

Но есть много достаточно веских причин, чтобы провести различие между административными кадрами и партийными аппаратчиками и изучать их по отдельности. В первой части книги мы попытались показать, что во время и после войны два пласта бюрократии откровенно соперничали, оспаривая друг у друга власть. Одним из побудительных стимулов Хрущева было восстановление преобладания партии, прежде всего ее аппарата, для того чтобы он стал инструментом его личной власти. Вот почему следует вернуться к некоторым ключевым чертам этого аппарата.

Партийный аппарат.

Начнем с некоторых цифр. На 1 октября 1949 г. в стране было 15 436 партийных комитетов (или организаций). Кроме собственной администрации Центрального комитета, штатных (то есть оплачиваемых) аппаратчиков насчитывалось 138 961 человек , 113 002 из которых были политическим персоналом и 25 959 - техническим [93].

У нас есть данные о местных партийных органах за период с 1940 по 1 ноября 1955 г. по этим двум категориям и положению организации в административной структуре страны (республики, области, района, участка и предприятия).

Вот некоторые показатели (см. таблицу).

ПОЛИТИЧЕСКИЙ И ТЕХНИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЛ

Численность Политический Технический

на 1 января персонал персонал

1940             116 931 37 806

1941             131 809 27 352

1950             113 313 26 100

1951             115 809 26 810

1952             119 541 27 517

1953             125 005 28 710

1954             131 479 28 021

1955             142 518 27 830

1955 (на 1 ноября) 143 768 27 719

Надежный источник относительно состояния партийного персонала на 1 декабря 1963 г. - самый последний, который мне удалось получить, - приводит следующие цифры численности аппарата, включая Центральный комитет: 24 290 партийных организаций со штатом 117 504 человека, 96 909 из которых - политический персонал и 20 595 - технический. Ежемесячная ведомость заработной платы достигала для первых 12 859 700 рублей, для вторых - 1 054 100 рублей. Сравнительно низкая пропорция технического персонала обусловлена давлением сверху, требующим не превышать бюджетные лимиты. В результате политический персонал оказался без квалифицированного подсобного штата, прежде всего секретарей и машинисток [94].

В 1958 г. персонал Центрального комитета - московское сосредоточие власти - насчитывал 1118 чиновников и 1085 технических работников, или 2203 человека; то же относится и к чиновникам партийного комитета внутри Центрального комитета (подобно другим предприятиям, члены партии, работавшие в нем, имели свою партийную ячейку).

Можно видеть, что ЦК нуждался в большем техническом персонале и мог себе его позволить. Ежегодная ведомость заработной платы за 1958 г. составляла 57 039 600 рублей [95].Пять лет спустя эта цифра достигла (судя по отчету) 65 миллионов рублей - рост оправдывался приходом новых аппаратчиков в новые структуры и на новые посты [96].

Две тысячи с лишним сотрудников, из которых 1100 выполняли политические задачи: таков был контингент рабочей силы Старой площади в Москве - знаменитого квартала, где размещался Центральный комитет, правивший Советским Союзом. Но эти цифры не отражают подлинной конфигурации центральной власти. К ним следует прибавить центральную администрацию правительства СССР и министерств, или примерно 75 тыс. человек, которые также пребывали в Москве (партийный аппарат Москвы и Московской области не включен в эти цифры, но относится к той же категории). Не нагромождая больше данных, надо упомянуть, чтоверхи республик и административных регионов, особенно богатейших, также должны учитываться, поскольку они приобретали все большую власть по мере того, как центр сталкивался с лавиной, по видимости, неразрешимых проблем.

Это сравнительно небольшое число людей, составлявших высший эшелон, не следует путать с гораздо более многочисленным пластом руководителей (чиновниками, выполняющими управленческие функции), которые были распределены по всей стране в экономических, административных и партийных органах. Их численность составляла примерно 2 миллиона человек.

Конечно, московские аппаратчики хорошо оплачивались. Однако в Советском Союзе заработная плата не была критерием стандартов жизни и способом воздаяния достойным. Все это определялось системой привилегий и прерогатив; именно они были предметом вожделений и подлинным вознаграждением. Эта система заслуживает краткого исследования.

Привилегии и прерогативы.

Возможность получить лучшее медицинское обслуживание была одной из самых вожделенных привилегий. Список благодеяний находился в особом главном управлении, четвертом, Министерства здравоохранения, на которое также была возложена ответственность за лучшие медицинские центры. Оно заведовало тремя диагностическими центрами и тремя главными больницами, а помимо этого особым диагностическим и лечебным центром для членов Центрального комитета, правительства и их семей. Первый и второй диагностические центры, университетская больница и центр скорой помощи обслуживали руководителей центральных и местных партийных комитетов, советских органов и промышленных предприятий [97].

Список привилегированных пополнялся по мере принятия новых решений Центральным комитетом и Советом министров и отражал рост экономики, общественных организаций и средств массовой информации. В конце концов в этом списке оказалось около полумиллиона человек. Таким образом, чиновники высшего ранга (и их семьи) получали наилучшее медицинское обслуживание. Узкий круг Политбюро и Совета министров имел собственную поликлинику в Кремле под эгидой Министерства здравоохранения.

Простое замечание, что кто-то «прикреплен к кремлевке» красноречивее, чем что-либо, служило доказательством его статуса (и составляло предмет гордости). Таким образом, архивы Министерства здравоохранения - лучший источник для исследователя, желающего выяснить, кто принадлежал к немногим привилегированным. Из них также можно узнать, кто утратил эти прерогативы, и не только после смерти.

Но больницы и медицинские учреждения были только частью целого. 19 апреля 1966 г. заместитель начальника отдела финансов Центрального комитета направил в ЦСУ список санаториев, домов отдыха и гостиниц, находящихся в его распоряжении на 1 января того года. Это были 12 санаториев, пять домов отдыха (в том числе однодневных) и две гостиницы. Документ указывал, кто мог пользоваться ими (взрослые и дети), сколько человек пребывали в них за летний сезон и где они расположены. ЦСУ должно было вести учет этих разнообразных привилегий. В документе также содержались аналогичные данные по Министерству обороны и КГБ. Каждое уважающее себя министерство имело такие восстановительные учреждения, не говоря уже о дачах для важных персон.

Партийные чиновники низшего уровня на предприятиях также имели стимулы для своей работы. Партийные, комсомольские и профсоюзные аппаратчики (то есть оплачиваемые функционеры, не занятые на производстве) также были наделены экстраординарными привилегиями. В марте 1961 г. Центральный комитет рассмотрел вопрос об их премировании наряду с инженерами и администраторами. Это не было бы чем-то необычным, если бы премии не выдавались за внедрение новой технологии в различных отраслях производства, включая оборонные [98].

Эти премии партийных функционеров (вероятно, были и другие) не должны были превышать зарплаты за три года, в то время как премии инженеров и администраторов могли достигать зарплаты за шесть лет [99]. Но даже в таком случае это было значительной суммой.

Таким образом, декларируемое убеждение (или вымысел), что труд партийных секретарей необходим, было поддержано вознаграждением их «вклада» в технологические новации инженеров предприятий и исследовательских отделов. При отсутствии подобных механизмов партийные чиновники на заводах были бы бедными родственниками. Не будь им гарантировано право на эти премии, их бы работу вообще никто не принимал во внимание.

У меня нет точных сведений, что это постановление выполнялось. Сомнительно, что такая затея могла стать идеальным способом восстановить престиж партийных функционеров в глазах технического персонала. В любом случае это заставило вспомнить, если кто-нибудь забыл, что большинство секретарей партийных организаций были чиновниками (а вовсе не людьми, осуществляющими политическую миссию), которые хотели получить свою долю, как и все остальные люди, даже если их подлинный вклад в производство фактически был нулевым.

Деликатный сюжет - пенсии.

Мы не касаемся вопроса о пенсиях аппаратчиков из верхнего партийного эшелона - можно предположить, что они зависели от поста, на котором те находились в конце своей карьеры. Удивительно, но для перегруженной привилегиями бюрократии это оставалось слабым местом. В основном от этой проблемы уклонялись, чтобы не фиксировать возраст перехода «на заслуженный отдых», что могло бы иметь неблагоприятные последствия. Этот возраст был произвольным и зависел от каприза вышестоящих инстанций. Такое отсутствие правил создавало массу трудностей для чиновников высшего ранга, уходящих(или отправляемых) на пенсию. Несмотря на возраст, многие секретари обкомов не покидали своих кресел, блокируя прилив новой крови. Они страшились резкого и радикального снижения своих жизненных стандартов.

При Леониде Брежневе размер пенсий зависел от связей с членами Политбюро, даже с самим генеральным секретарем или его окружением. Этот законодательный вакуум только углублял подчиненность местных руководителей центру. Часто заслуженные местные руководители, не стремившиеся к близким отношениям с вышестоящими, при выходе на пенсию значительно проигрывали по сравнению с различного рода лизоблюдами [100].

Нашим источником по этому вопросу является Егор Лигачев - член Политбюро, преданный партии и известный своей личной честностью. Нам хотелось бы спросить его: достойно ли подобные люди и окружавшие их именовались «коммунистами» и почему он так упорно отстаивает такое название своей партии?

Стремясь закончить этот раздел на мажорной ноте, мы можем добавить, что Совет министров СССР в конце концов принял закон о пенсиях для высшего государственного и партийного чиновничества. Это случилось в 1984-м, за год до прихода Горбачева к власти.

Государство благоденствия... для партийных и государственных «шишек».

Даже при наличии странных лакун, когда дело шло о пенсиях, прерогативы правителей, дарованные им режимом (между тем эти люди были партийными и государственными служащими на жалованье, они не были владельцами или совладельцами предприятий, которыми руководили), означали, что можно со спокойной совестью говорить о государстве благоденствия. Очевидно, оно существовало и для более бедных слоев населения; но когда дело касалось привилегий, в советских условиях они выглядели просто роскошью.

Экономика постоянно страдала от нехватки всего на свете, и поэтому хорошей зарплаты было недостаточно. Требовался особый доступ к товарам и услугам, а их было немного, и они предоставлялись немногим привилегированным. Отсюда развитие порочного механизма, в недрах которого оказались служащие высшего ранга. Они тяжко трудились ради привилегий, которые были условием хорошей жизни, а их могущественные работодатели (Центральный комитет, Совет министров, министерства) применяли эти привилегии, как морковку (предоставляя их) или палку (соответственно отнимая).

Существовала угроза, что однажды благ потребуется больше, чем система может себе позволить. Она вращалась, перераспределяя существующие ресурсы, но не создавая новые - между тем у обеих сторон неизбежно появлялись новые запросы, аппетиты бюрократов росли, превышая пределы возможностей системы. Легко объяснить, почему некоторые из аппаратчиков высшего уровня остались горячими адептами своего «социализма» - никакая другая система не могла бы дать им столь многого. Мы можем судить об этом по нескольким примерам степени материального комфорта, предоставлявшегося им по мере того, как они поднимались по лестнице центрального аппарата.

Не скрывая скептицизма, секретарь Центрального комитета повествует о дарованных ему привилегиях. Дело происходило в 1986 г., но все соответствует положению дел, существовавшему ранее. Речь идет о бывшем после в Вашингтоне Анатолии Добрынине [101]. Этот функционер хорошо знал руководство, но смутно представлял себе жизнь партийного аппарата. В марте 1986 г. он стал секретарем Центрального комитета и начальником его международного отдела. На следующий день он встретился с представителем девятого управления КГБ, которое несло ответственность за личную безопасность руководящих фигур и материальные привилегии членов Политбюро и Секретариата (часто их называли няньками).

«Я оказался в особом мире», - запишет Добрынин. Согласно существующим правилам, ему предоставлялись три телохранителя, лимузин ЗИЛ и дача вблизи Москвы в Сосновом Бору - Сосновке (ее раньше занимал маршал Георгий Жуков), с прикрепленным штатом: два повара, два садовника, четыре горничных и охрана. Здание было в два этажа, с большой столовой, гостиной, несколькими спальнями и кинозалом. Поблизости было другое строение с теннисным кортом, сауной, оранжереей и фруктовым садом. «Какой контраст с жизнью москвича, к которой я привык!» - поразится высокопоставленный дипломат, а ведь он стал всего лишь одним из секретарей Центрального комитета, не членом Политбюро, не говоря уже о генеральном секретаре. Что же было положено членам Политбюро? Добрынин об этом не пишет. Очевидно, больше, чем секретарю Центрального комитета, но несколько меньше, чем генеральному секретарю. В любом случае стоит отметить (без сомнения, искреннее) удивление этого (и прежде привилегированного) москвича.

Каких бы радостей жизни они ни удостаивались, члены Политбюро могли потребовать большего. Но некоторые из них - возможно, большинство - по-настоящему не были заинтересованы в роскоши и, конечно, в показной роскоши, помимо Брежнева, о чем было хорошо известно.

Личный опыт Егора Лигачева позволяет нам бросить взгляд на работу Политбюро в сумерках 1980-х гг. После смерти Юрия Андропова Центральный комитет избрал генеральным секретарем Константина Черненко. Его предложил председатель Совета министров СССР Тихонов и поддержал министр иностранных дел Громыко. Выборы прошли без затруднений. Через год Черненко кого-то слегка напугал, предложив, чтобы Михаил Горбачев - протеже Андропова - председательствовал на заседаниях Секретариата, т. е. стал второй фигурой режима. Образовалась оппозиция, но Черненко, хотя он и не был близок с Горбачевым, настоял на своем. Статус человека номер два не был формальным. Лигачев вспоминает, что в 1984 г. были люди, собиравшие компромат на Горбачева с того времени, когда он был секретарем обкома в Ставрополе, но не называет их.

Компрометирующие документы были излюбленным оружием при тайной войне в руководстве: одна сторона конфликта стремилась облить другую грязью. Милицейские материалы или информация из «подполья» представляли большую ценность. Черненко получал подробные справки о состоянии здоровья других лидеров от Чазова, министра здравоохранения. Но здоровье самого генерального секретаря было окутано завесой непроницаемой секретности, даже другие члены Политбюро мало что знали. Такая секретность была питательной почвой для слухов и позволяла тем из руководства, кто имел доступ к больному генеральному секретарю, манипулировать им в личных или групповых интересах.

Здание Центрального комитета на Старой площади само по себе было сугубо секретным. Но посвященные рассказали бы вам, что традиционно кабинет № 6 на девятом этаже был кабинетом генерального секретаря. Кабинет № 2 был известен как «кабинет Суслова». Именно отсюда (я полагаю) управляли Секретариатом Центрального комитета.

Политбюро собиралось каждый четверг точно в 11 часов утра либо в Кремле, либо на Старой площади. В Кремле, на третьем этаже старой части здания, находились кабинет и приемная генерального секретаря. Здесь же был «ореховый кабинет» с большим круглым столом, за которым лидеры неформально обсуждали вопросы до начала заседания Политбюро. Кандидаты в члены и секретари Центрального комитета присутствовали тут же, но не принимали участия в неформальных дискуссиях.

При Брежневе заседания Политбюро были короткими. Они продолжались час, иногда 40 минут; одобрялись решения, уже заранее подготовленные. При Андропове Политбюро работало более серьезно и обсуждения длились часами. Политбюро должно было обсуждать важные назначения - это быстро делалось при Брежневе и более внимательно при Андропове.

Краткий отрывок из воспоминаний Лигачева добавляет интересный штрих к этому коллективному портрету. Однажды, вероятно в 1983 г., один из самых могущественных представителей консервативного крыла, долговременный министр обороны Дмитрий Устинов (умерший в 1984 г.), сказал неофиту Лигачеву: «Егор, ты один из нас, часть нашего круга». Фактически Устинов дал понять провинциальному новичку, что в Политбюро существуют фракции. Сам Устинов входил в группу консервативных «патриотов-государственников», и после его смерти отсутствие поддержки «наших» со стороны Лигачева, который к тому времени был уже в лагере Горбачева, ощущалась ими болезненно. Впоследствии, во время перестройки, он вернулся в консервативную фракцию. В своих мемуарах Егор Лигачев полагает, что Андрей Громыко, Дмитрий Устинов и Константин Черненко - фигуры предыдущего поколения - совершили многочисленные ошибки; они несут ответственность за то, что государство оказалось «над пропастью» в 1980-х. Однако в их пользу говорит то, что они не продолжили линию Брежнева, а оказали поддержку Горбачеву. В этом плане все они оказались выше тех ренегатов, кто в последнюю минуту ушел из политики ради собственных интересов. Громыко, например, стал первым членом Политбюро, предложившим Горбачева на пост генерального секретаря и обеспечившим ему единодушную поддержку не только в Политбюро, но и со стороны секретарей Центрального комитета. Согласно Лигачеву, положение могло быть совсем иным.

Относительно modus operandi Политбюро при Горбачеве существует интересное свидетельство в мемуарах Добрынина. Он остался почти без изменений. Главное различие было связано с личным стилем Горбачева; он стал более современным, чем при упомянутых Лигачевым фигурах. В период больного Черненко атмосфера имела гораздо больше общего со священнодействием мистического культа, чем с руководством современным государством.

Как секретарь Центрального комитета Добрынин принимал участие в заседаниях Политбюро. Он имел право излагать свою точку зрения, но не голосовать. Присутствие секретарей Центрального комитета было обязательным. Время от времени Горбачев проводил особые заседания. Голосования по спорным вопросам проводились редко: новый выдвиженец не допускал их, заявляя, что вопрос требует дальнейшего изучения и к нему следует вновь вернуться на следующем заседании. Он использовал перерыв, чтобы подготовить нужное ему решение, любил пространно ораторствовать, и заседания иногда продолжались до шести и даже восьми часов вечера. Но Горбачев вместе с тем разрешал своим коллегам высказывать собственную точку зрения; в этом плане атмосфера была более демократичной.

Во время обеденного перерыва, продолжавшегося час, все сидели за длинным столом в маленьком рабочем зале. Выбрать обед можно было из двух простых меню, алкоголь отсутствовал. За обедом беседа была более свободной и не стенографировалась, хотя персональный помощник Горбачева делал «личные» пометки.

Официально в письменном виде существовали только решения Политбюро; они передавались узкому кругу для исполнения и руководства. Наиболее важные решения хранились в особой папке. Повестку дня определял генеральный секретарь, но члены Политбюро могли дополнять или уточнять ее, но этим правом пользовались редко. Документы для каждого заседания рассылались заранее, за день или два, «главным отделом», основным исполнительным органом Секретариата. Этот отдел занимал особое место в партийном аппарате, его всегда возглавляла правая рука генерального секретаря: Константин Черненко при Леониде Брежневе и Анатолий Лукьянов, сменивший Валерия Болдина, при Михаиле Горбачеве.

Лукьянов был образованным, умеренным человеком; Болдин же узколобым бюрократом, имевшим влияние на Горбачева. Это многих озадачивало, особенно после того, как этот функционер показал свое подлинное лицо, став одним из главных участников заговора против Горбачева в августе 1991 г.

Международный отдел, возглавлявшийся Добрыниным, не занимался никакими иностранными делами. Его 200 чиновников имели дело с коммунистическими партиями и другими левыми организациями за границей; но связь с партиями стран народной демократии была обязанностью другого отдела. Добрынин просил Горбачева пересмотреть старое, еще времен Коминтерна, решение и разрешить его отделу заниматься иностранными делами. Он достиг этого 13 мая 1986 г., когда Горбачев также санкционировал перевод нескольких дипломатов из Министерства иностранных дел в международный отдел в помощь Добрынину [102]. Следует добавить, что эти шаги были продиктованы и некоторыми соображениями внутренней политики. Как можно увидеть из мемуаров Добрынина, Горбачев стремился свести до минимума влияние Громыко на внешнюю политику и даже полностью вытеснить его из политической жизни. С этого времени, с профессиональной подачи Добрынина, генеральный секретарь монополизировал иностранные дела.

В контексте этого краткого очерка функционирования Политбюро важно понять, что при всем его так называемом современном стиле Горбачев оставался классическим генеральным секретарем. Его карьера в партийном аппарате сформировала его концепцию власти, и прежде всего взгляд на роль генерального секретаря как человека, возвышающегося над другими членами Политбюро и правящего по собственным правилам. Если Добрынин и не говорит об этом открыто, то его описания подтверждают: Горбачев манипулировал своими коллегами с помощью простейших уловок, для того чтобы продвинуть свою политику. Горбачев был не в состоянии избавиться от «синдрома генерального секретаря»; ему потребовалось время понять, что система власти с подобным, «без плоти и крови», центром уже изживает себя.

Глава 18. НЕКОТОРЫЕ ЛИДЕРЫ

Многие высокопоставленные партийные лидеры разделяли удивление тех, кто говорил, что ничего не знал: как могли они притворяться, будто ничего не знали о масштабе зверств? Но я допускаю, что реально лишь немногие представляли подлинный размах репрессий: личный секретариат Сталина, ручное Политбюро и руководство МВД, проводившее операции

Продолжим наше исследование проблем и бедствий страны с помощью иной оптики; обратимся к людям, возглавлявшим ее или руководившим ключевыми сферами. Выбранные нами фигуры не типичны среди членов Политбюро - Леонида Брежнева, Андрея Кириленко, Михаила Суслова, Константина Черненко и иже с ними. Некоторые из них были хорошими исполнителями, но политическими и интеллектуальными посредственностями, и они-то в конце концов и правили бал. Их можно назвать «болотом», и сам факт, что они захватили власть, является симптомом упадка системы.

Из их числа выделяются личности, доказавшие свою способность влиять на систему - или по крайней мере на область своей деятельности - и готовые к попыткам изменить ее.Многие из них разделяли наше мнение относительно «боло та», которое привело к застою.

Объем книги позволяет рассмотреть лишь некоторые фигуры - прежде всего Хрущева, которым начинается интересующий нас период, и Андропова, которым он завершается.

Никита Хрущев.

Он был наделен уникальной смесью черт характера. Я все еще не представляю , как он ужился с Иосифом Сталиным и питал ли он в отношении вождя какие-либо сомнения в то время, когда делал карьеру под его руководством. Его простонародность и умение танцевать гопак во время сталинских банкетов («когда Сталин велит тебе танцевать, ты танцуешь!» - вспоминал он), возможно, смешили вождя в той же степени, как амбиции и претензии этого «простака». Трудно найти два более разных характера.

Конечно, он стал сенсацией на мировой сцене, и не только из-за сцены с ботинком в ООН (не слишком дипломатичной) или из-за слов в адрес американцев: «Мы вас похороним!» Скорее всего, их смысл был искажен плохим переводом; по всей видимости, они означали: «Мы вас переживем!»Хрущев умел рисковать по-крупному, особенно в 1962 г. во время Карибского кризиса, когда он ничего не выиграл, но и не проиграл. Он также был искренним сторонником мира во всем мире. Те, кто вместе с ним принимал участие в международных встречах, никогда не отрицали его делового подхода к проблемам.

Он любил поговорить и иногда, даже будучи трезвым, раскрывал, к ужасу КГБ, государственные секреты. Никита Хрущев был реформатором, а не строителем государства. Нетерпеливый, напористый лидер, склонный к крупномасштабным - и иногда рискованным - действиям. В критических ситуациях он был по-настоящему смелым.

«Закрытый доклад» о Сталине на XX съезде партии был сделан по его собственной инициативе. Он выступил с ним вопреки возражениям упрямых коллег, пренебрегая правилами игры и соображениями осторожности. Таким образом съезд узнал, что икона и идол партии, прославленный символ могущества страны был кровавым массовым убийцей. Для многих это стало ужасным открытием. Сталинисты различных оттенков были более чем смущены и заявили, что картина преувеличена, хотя на самом деле она была крайне неполной. Для наиболее закоренелых сталинистов самым странным было то, что многие высокопоставленные партийные лидеры разделяли удивление тех, кто говорил, что ничего не знал: как могли они притворяться, что ничего не знали о масштабе зверств? Но я вполне допускаю, что реально лишь немногие представляли подлинный размах репрессий: личный секретариат Сталина, ручное Политбюро и руководство МВД, проводившее операции.

Развенчанию Сталина и его культа предшествовала волна реабилитации невинных жертв, впоследствии восстановленных в партии. Это сделало сталинский террор главной темой первого съезда, собравшегося после его смерти. Еще до «закрытого доклада» решением Центрального комитета от 31 декабря 1953 г. его президиум создал комиссию для расследования преступлений сталинского режима в составе Петра Поспелова, П.Т. Комарова, Аверкия Аристова и Николая Шверника (она стала известной по имени председателя Поспелова). Узкой задачей комиссии было выяснить, в какой степени массовые репрессии затронули членов и кандидатов в члены Центрального комитета, избранного на XVII съезде партии в 1934 г. Помощь в работе комиссии Поспелова оказывали глава КГБ Иван Серов и начальники отделов этого органа: секретариата, архивов и особого надзора. Прокуратура была представлена заместителем главного военного прокурора [103].

Накануне съезда президиум ЦК заслушал свидетельство заключенного Бориса Родоса, который был следователем в некоторых особо деликатных делах и ключевой фигурой политических судилищ конца 1940-х. В своих письменных показаниях он рассказал, что Сталин лично руководил ходом дел и требовал применения усиленных мер следствия.

Хрущев настаивал на обнародовании личной ответственности Сталина и требовал, чтобы этот вопрос был поднят на заседании XX съезда. Во время дебатов члены президиума Вячеслав Молотов, Клим Ворошилов и Лазарь Каганович возражали против умаления величия Сталина, несмотря на его преступления. Но Анастас Микоян и Максим Сабуров придерживались прямо противоположной позиции. «Если все это правда, прощать нельзя», - сказал Сабуров.

8 февраля 1956 г. комиссия представила президиуму ужасающую картину систематического истребления Сталиным бесчисленных партийных и государственных кадров. После свержения Хрущева в 1964 г. восторжествовала более консервативная линия, и реформистские круги заволновались, не намечается ли реабилитация Сталина. Но вопреки некоторым шагам в этом направлении, сделанным членами новой команды, ни дух Сталина, ни сталинизм так уже и не воскресли.

После смелых действий Хрущева термин «сталинизм» уже не годился для характеристики советской системы. Его решение вынести тело Сталина из Мавзолея и захоронить в другом месте предотвратило возврат злого духа - доказательство того, что народные верования иногда сбываются. Даже если сталинисты, находящиеся на вершинах власти, все еще лелеяли тайные надежды и если некоторые зловещие черты старой системы давали себя знать, сталинизм как таковой уже принадлежал прошлому.

Шоковая терапия, примененная Хрущевым, политически стоила ему дорого. Но он пережил различные отголоски десталинизации, хотя не без трудностей, и, возможно, даже вновь раздумывал над всем произошедшим. В любом случае развенчание Сталина не ограничивалось словами; и до и после оно было подкреплено делами: полномасштабным процессом реабилитации, расформированием промышленного комплекса МВД, который, как мы видели, был сердцевиной сталинской машины репрессий.

Стиль и страсть Хрущева можно объяснить его популизмом, но также и эмоциональностью, которую он не всегда сдерживал. Но, даже шутя по поводу «социализма гуляша» (на самом деле он говорил, что гуляш лучше пустых фраз о народном процветании), он был убежден, что улучшение жизненных стандартов стало больше чем политическим императивом - это было делом справедливости и «социализма». Его простонародность была подлинной. Он гордился своим происхождением из рабочего класса и даже деревенскими корнями: мальчишка-подпасок стал рабочим-металлистом и шахтером. Существовала прямая связь между его прошлым и его образным языком публичных выступлений, нелюбовью к армии, отвращением к бюрократии и желанием реформировать среднюю школу, ориентируя ее на связь с производством. Саму школьную реформу он (как утверждал сам) затеял от того, что существующие средние школы, по его мнению,готовили белоручек, ничего не знающих про работу на заводе или в поле. Реформа была отставлена под давлением общественного мнения - точнее сказать, более образованных кругов, а также бюрократов, пылавших негодованием по поводу «индустриализации» средней школы. Судя по тому, как реформа проводилась, они были правы. Но можно с уверенностью сказать, что было множество людей, никогда не державших лопаты в руках, до которых он не добрался.

Та же ментальность срабатывала и в его бурных взаимоотношениях с творческими личностями. Ему понравились повесть «Один день Ивана Денисовича» и рассказ «Матренин двор» Александра Солженицына, и он разрешил их опубликовать. Оба произведения с большой глубиной рисуют духовные качества русского крестьянства. Матрена, крестьянская женщина, - сильный и яркий человек; Иван, также крестьянин, сохранил свое человеческое достоинство, несмотря на жуткую реальность лагерей.

Здесь опять надо вспомнить Александра Твардовского, редактора литературного журнала «Новый мир», первым опубликовавшего Солженицына и боровшегося за дальнейшие публикации его работ. Дружеские отношения между Хрущевым и Твардовским возникли на общей почве в буквальном смысле слова. Твардовский был сыном раскулаченного и сосланного крестьянина. Он знал мир деревни и сохранил с ним связи, несмотря на свое высокое положение в интеллектуальной элите Москвы. Ему нравилось, что Хрущев воспринимал политическую критику, если она исходила из среды простых людей «от земли» - но не от городских интеллектуалов, слишком сложно выражавших то же самое. Он был способным на грубые, даже непристойные взрывы по поводу произведений, которых не понимал, или по адресу писателей, которых подозревал во враждебном отношении к режиму.

Хрущев всегда отличал Твардовского. Во время войны тот написал поэму о солдате Василии Теркине и после войны вернулся к своему «демобилизованному» герою в поэме под заглавием «Теркин на том свете». В ней герой после смерти попадает в преисподнюю, где имеет дело с потусторонней бюрократией; в результате решает вернуться на землю, где можно дышать, поскольку бюрократы остаются «на том свете». Узнав об этой злой сатире на советскую бюрократию, Никита Хрущев дал по телефону указание Алексею Аджубею, мужу своей дочери, который в то время был редактором «Известий», срочно напечатать ее. Если бы эта поэма была написана модным интеллектуалом, он, возможно, набрал бы другой номер.

Здесь следует обратить внимание на симптоматичную деталь. Известный кинорежиссер Михаил Ромм и не менее знаменитый скульптор Эрнст Неизвестный оба стали объектами гневных вспышек Никиты Хрущева; оба реагировали резко и бескомпромиссно. Однако позднее они сердечно вспоминали о нем, отдавая должное его исторической роли. Эрнст Неизвестный сделал надгробие Хрущеву (бесплатно) вопреки желанию стоящих у власти, высказывания Ромма были весьма и весьма теплыми. Хрущев был крайне противоречивым, но эти художники подчеркивали его положительные стороны. Анастас Микоян, взвесив все за и против, пришел к заключению, что Хрущев был: «Нечто!»

Теперь следует вернуться к двум важным историческим фактам, о которых говорилось в первой части книги. В 1945 г.Советская Россия была могущественным государством, но, по сути, больной сверхдержавой. Непрочной, голодной, опустошенной, изможденной, полной страха, управляемой загнивающей властью. При Хрущеве она претерпела резкие улучшения. Не следует преувеличивать их результаты, поскольку стартовая позиция была крайне низкой, но советские граждане почувствовали, что их жизнь изменилась. Россия вновь обрела статус великой державы, залечила раны Второй мировой войны и преодолела жестокости сталинизма. Она нашла резервы для обеспечения своего роста в будущем и функционирования ее учреждений на всех уровнях. Таким образом режим обрел мускулатуру и набрался сил: подобное воскрешение из праха требовало громадной жизненной энергии. И она у Хрущева была.

Однако, без сомнения, талантливый, умный и способный, Хрущев все же оставался вариантом хозяина, а не государственным деятелем и политическим стратегом нового типа. Модель хозяина вообще была еще широко распространена среди руководства; считалось само собой разумеющимся, что управлять государством все равно что управлять фермой, и это проскальзывало в каждой детали. Хрущев и большинство других лидеров были продуктами трудно преодолимой патриархальщины, что чувствуется, например, по их резкому неприятию чужого мнения. Это подтверждается такими свидетелями, как Федор Бурлацкий, проработавший много лет в аппарате и партийной прессе. Напористый популистский лидер Хрущев хотя и не был деспотом по сравнению со Сталиным, но стремился всем управлять лично - одинаково и учреждениями, и людьми.

В конце концов, Сталин был единственным шефом Хрущева и прочих, кого они знали; и он должен был служить образцом, даже если Никита Сергеевич и отказался от многих его приемов. Например, в отличие от генералиссимуса он не любил военных и приводил их в ярость, особенно высших чинов КГБ, обожавших форму, своими высказываниями вроде упоминавшегося ранее: «Мы их распогоним и разлампасим!» Некоторые из его идей представляли большую опасность для аппаратчиков, особенно предложение об обязательной ротации чиновников на всех уровнях при достижении определенного возраста. Кое-кто считает, что это облегчило сторонникам Леонида Брежнева организацию его изгнания. С другой стороны, консерваторы никогда не простили ему десталинизацию и произошедшую в результате этого утрату престижа и ориентации в коммунистическом мире. Конечно, сработали оба этих фактора. Но были и другие - особенно «опрометчивые» идеи сокрушения мощи бюрократии, которые заговорщики 1964 г. задушили в зародыше.

Анастас Микоян.

Этот человек был замечательной личностью , верноподданным советского режима «без страха и упрека ». Член Политбюро на протяжении почти 40 лет , Микоян приобрел репутацию « непотопляемого».

Об этом свидетельствует прекрасный образец устной народной политической сатиры: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича!» Это намек на безнаказанную близость к вождям советского политического Олимпа от Владимира Ильича Ленина до Леонида Ильича Брежнева.

Мастер искусства выживать, Микоян оказался способным сохранить некоторую степень человечности и чувство реальности, несмотря на свое участие во многих зверствах, чего он, естественно, избежать полностью не мог. В своих мемуарах он с самого начала предстает сталинистом. Его воспоминания о первом времени в верхах власти свидетельствуют, что он искренне и наивно во всем верил Сталину, был враждебно настроен к любой антисталинской оппозиции и смутно представлял , что в действительности было поставлено на карту.

Как член Политбюро Микоян не выжил бы, если бы он не подписывал смертные приговоры, выносимые Сталиным, или задавал лишние вопросы относительно «контрреволюционных предателей». В своих мемуарах он признается, что был вынужден делать это, потому что ему представляли убедительные «доказательства».

В Политбюро он был ответственным за торговлю, и в условиях страны, страдавшей от постоянного дефицита самых разных товаров, достиг громадного успеха в своей сфере, которая хотя и была жизненно необходимой, но не рассматривалась как приоритет. Его талант организатора не вызывает сомнений, но он был и искусным политиком. Принимая во внимание микояновскую гибкость, вызывает удивление его стойкая поддержка хрущевской десталинизации. Он даже претендует на то, чтобы считаться ее инициатором. Во всяком случае именно Микоян, будучи председателем Верховного Совета, руководил работой комиссии по реабилитации. Он также был единственным, кто поддержал Хрущева во время заседания Центрального комитета, на котором генерального секретаря отправили в отставку: единственный голос среди воющей стаи. При чтении его персонального досье становится ясно, что консерваторы не выносили его в 1970-х - но он для них был слишком сильным.

Книга Микояна подробно рассказывает о последних днях Сталина. Вождь решил убрать, а возможно и казнить, и Молотова, и Микояна: оба были в этом уверены. Возможно, здесь кроется объяснение антисталинского пыла Микояна в последующий период. Когда Сталин умирал в марте 1953-го, главные игроки из Политбюро почти постоянно были в контакте, собираясь в Кремле или на его даче. Происходили дискуссии, и альянс начал обретать форму. Микоян не был тем, кто сделал первый шаг, и лидерство захватило трио Георгий Маленков - Лаврентий Берия - Никита Хрущев.

Рассказ Анастаса Микояна об игре, происходившей в комнате заседаний Политбюро, достоин пера Эжена Ионеско. Присутствовало все Политбюро, но тяжеловесы - Хрущев, Маленков и Берия, соответственно генеральный секретарь, председатель Совета министров, заместитель председателя и глава службы безопасности и громадного военно-промышленного комплекса - уединились в углу комнаты для обсуждения повестки дня.Остальные были вынуждены наблюдать, не без волнения, за тем, как создается новая клика, которая будет решать их судьбу.

Неопределенность длилась некоторое время, потому что альянс не состоялся: Маленков и Хрущев пригласили в союз ники Молотова для того, чтобы спихнуть Берия. И это было только начало. Непрочность личностных союзов была болезненным наследием modus operandi Сталина.

Микоян с одобрением писал о выступлении Хрущева против Берия, как и против других группировок и коалиций. Его рассказ освещает еще одну особенность работы Политбюро: оно было неспособно придерживаться твердых правил, предусматривающих открытые дебаты, в ходе которых могли бы выявиться разногласия до принятия решения большинством; только после этого можно было бы перейти к следующему пункту повестки дня. Опять же это было частью наследства Сталина. Начать спор и проиграть его было смертельно опасным при Иосифе Виссарионовиче, намеренно державшем всех в состоянии постоянной тревоги.

Когда наконец Политбюро освободилось от зловещего гнета, оно не знало, как построить работу, как осуществить на деле коллективное руководство, которое оно провозгласило. Все продолжало вертеться вокруг генерального секретаря (именуемого тогда председателем президиума), и никакая политическая мера не могла быть принята без одобрения его и его сторонников.

До Сталина руководящие органы - и прежде всего Политбюро - определенно имели устав (письменный или устный), в сложных ситуациях большинство прибегало к нему. Когда Ленин оставался в меньшинстве, он излагал свое мнение, иногда письменно, от руки. Это была совсем другая система отношений. Мы еще вернемся к отсутствию какого-либо устава в Политбюро со времен Сталина.

Основная задача мемуаров Микояна - его оценка Сталина и сталинизма. Он был твердым сторонником этого человека, его идеологии и политики. Имел с ним хорошие отношения, считал выдающимся лидером и часто спорил, большей частью по экономической политике. Но когда вождь стал устранять близких людей, особенно после гибели Сергея Кирова, Микоян начал задавать вопросы, обращаясь к Сталину по поводу арестованных людей, которых знал лично. Возможно, он говорил ему: «Но ты же прекрасно знаешь, что он не мог быть шпионом», а Сталин в ответ показывал ему мнимые «признания» или, иногда, соглашался с его ходатайствами о милосердии.

На страницах микояновских мемуаров поражает неискренность в описании времен «большого террора» конца 1930-х гг.: «Мы, другие члены Политбюро, не знали правды (им всегда показывали документы, выдаваемые за «доказательства». - М. Л.) или масштаба репрессий». Он утверждал, что узнал подлинные факты только от комиссии по реабилитации, работу которой курировал. Еще более настораживает то, что Микоян не выразил никакой критики по поводу сталинского правления или «партийного руководства» (что, по сути дела, уже не было одним и тем же). Он утверждает, что во время войны Сталин проявил высокий ум и величие, но вновь стал «непредсказуемым» после ее окончания, отказав победившему народу в ожидаемой демократизации. Не продолжая своей критики далее, он просто заявляет, что после смерти Сталина постоянно надеялся на демократизацию, которая так и не наступила.

Возможно, такой критики и не следует ожидать от политика, который не был политическим мыслителем. Может быть, более уместно идентифицировать характерные черты, отличающие один тип сталиниста от другого. Короче, «структурный» сталинизм не был присущ всем сталинистам. Благодаря своему высокому положению молодой Микоян был вовлечен в систему до решительного триумфа сталинизма. Следовательно, ему не было трудно отказаться от практики и позиций такого взгляда на жизнь и искренне принять другую перспективу, даже другое мировосприятие. «Структурные» сталинисты вроде Молотова и Кагановича полностью идентифицировали себя со сталинистской моделью и лично со Сталиным и никогда не отрекались от своих идеалов. Третья порода сталинистов могла изменять - или притворяться, что изменили - «принципам», оставаясь сталинистами по своей сути и в своих проявлениях. Не допускающий исключений догматизм, осуждение всего и вся,жесткая аргументация и стремление всюду видеть заговоры были неотъемлемой частью их личности. Микоян был не из этого теста.

Показательно то, что Микоян писал о Хрущеве (мы опустим его слишком предсказуемые высказывания о Брежневе). Пересматривая предложенные Хрущевым нововведения после его вступления во власть, он принял некоторые из них, но отверг прочие. Естественно, он также возражал против того, что Хрущев написал о нем в своих воспоминаниях, где о достоинствах Микояна нет ни слова. В них он даже подвергся критике. Даже при этом оценка личности и деятельности Хрущева является взвешенной и учитывающей все его достоинства и просчеты.

Никита Сергеевич часто раздражал Микояна, который дотошно вел счет его ошибкам. Однако его окончательный вывод положительный. Остается фактом и то, что Микоян поддерживал Хрущева по многим кардинальным вопросам и в трудных ситуациях, - но он рисует портрет непостоянного, не внушающего доверия человека, который не один раз утрачивал ощущение реальности.

Микоян досконально перечислил зигзаги Хрущева. Он хорошо понимал, что тот всех настроил против себя и стремительно двигался к падению. Но он защищал этого хаотичного генерального секретаря, сделавшего много полезного и создавшего ситуацию, когда обратного хода уже не было. Именно Микоян, как мы уже отмечали, пришел к заключению, что Никита Сергеевич был «Нечто!». Микоян даже отметил, что после свержения Хрущев вполне мог бы применить свои способности на другом посту.

Эти слова заставляют вспомнить малоизвестный эпизод. Незадолго до своего ухода Хрущев, утративший все иллюзии относительно партии, размышлял об оживлении Верховного Совета, который бы трансформировался в подобие эффективно работающего парламента. Первым шагом должно было бы стать избрание Анастаса Микояна президентом (именно так, а не просто председателем) Верховного Совета с последующим наделением этого органа реальной властью. Хрущев сделал некоторые начальные шаги в этом направлении, вызвавшие энтузиазм Микояна. Но падение генерального секретаря означало похороны этого проекта. Возможно, что этот эпизод проясняет завершающие замечания Микояна. В конце концов, если эта последняя инициатива и не состоялась, то другие необратимые перемены воплотились в жизнь лишь благодаря Хрущеву.

Один аспект критики Микояна заслуживает особого внимания. Он ставил в упрек Хрущеву, что тот уступил консерваторам (или испугался) и резко оборвал политику реабилитации жертв сталинизма, которую Микоян курировал в президиуме Верховного Совета. И сам автор мемуаров, и либеральное общественное мнение хотели увенчать этот процесс реабилитацией жертв показательных процессов: Николая Бухарина, Льва Каменева, Григория Зиновьева и т. д. Но Хрущев уклонился от этого, несмотря на настойчивость Микояна. С точки зрения Анастаса Ивановича, все обвинения были надуманными и казни относились к категории преступлений Сталина. Однако партия была лишь минимально десталинизирована, для стойких партийцев все эти обвиняемые были лидерами «антипартийной» оппозиции.

В одной из первых глав своей книги Микоян сам презрительно высказался о них и не скрывал того, что поддерживал Сталина в борьбе с ними. Мечтая довести до конца десталинизацию, Микоян, по-видимому, не понял, что реабилитация означала восстановление этих оппозиционеров - прежних «троцкистов», «правых» - в статусе критиков Сталина и сталинистов. И здесь можно только посочувствовать Хрущеву. Он столкнулся с множеством проблем десталинизации, которую сам же запустил. Пересмотр показательных процессов был бы для него непосильным. Помимо прочего, он никогда не допускал возможности фракций и дискуссий внутри партии.

Андрей Громыко.

Это был человек больших достоинств, который казался бесцветной личностью - непривычная комбинация несовместимых свойств. Он стоял у руля советской внешней политики в течение 28 лет. О его реформистских инициативах ничего не известно, но он был столпом системы в этой важнейшей области. Многие находили его крайне скучным и занудливым. Однако если обратиться к имевшим с ним дело иностранным дипломатам, таким как Генри Киссинджер, нам дадут понять, что он, возможно, был «номером один» международной дипломатии, заслужившим в среде равных себе репутацию неутомимого работяги. «Если вы можете провести с Громыко час и выжить, тогда вы вправе считать себя дипломатом», - говорил Киссинджер.

Одним из « выживших» был президент Рональд Рейган. Проведя час с Громыко, он возвратился в Белый дом возбужденным, и это событие было должным образом отпраздновано: ему казалось, что он добился полного превосходства. Он не знал, что Анатолий Добрынин писал Громыко о Рейгане и советовал ему быть с ним покладистым по дипломатическим причинам. Главы делегаций Израиля в ООН (включая Давида Горовица) никогда не говорили в своих воспоминаниях о так называемом кислом выражении лица Громыко, когда он был там полномочным представителем СССР и на повестке дня стоял вопрос о создании государства Израиль. Каждый день он спрашивал их: « Что я могу для вас сделать сегодня?»

Как бы ни оценивать личность Громыко, но под его эгидой советская дипломатия в лице экспертов и старших послов была блестящей; и это свидетельство его личной незаурядности. Чтение его писем, аналитических записок и рекомендаций относительно положения в мире подтверждает его глубокие знания. Другое дело - прислушивались ли к ним члены Политбюро. Но качество информации, предоставляемой руководству, непрерывно улучшалось - и не только в дипломатической сфере - что, без сомнения, свидетельствует о «модернизации» системы. Если и сейчас встречаешь какого-нибудь русского дипломата, сформировавшегося в этой школе (кстати, он почти наверняка свободно говорит на нескольких иностранных языках), то сразу замечаешь, как он гордится своей aima mater. Советские послы в крупнейших странах мира всегда пользовались глубоким уважением, особенно их старейшина Добрынин или посол по особым поручениям Юлий Квицинский, знаменитый своими достижениями на переговорах во время «прогулок по лесу» со своим американским партнером Полом Нитце.

Главная характеристика Громыко - он полностью идентифицировал себя с интересами государства и честно служил ему. Этим объясняется доведенная до совершенства обтекаемость его личности - чрезвычайно редкое качество для человека, который был одним из главных действующих лиц международной дипломатии в течение 28 лет. Политический деятель Западной Германии Эгон Бар, руководивший иностранными делами с 1968 по 1972 г., не скрывает своего пусть и критического, но восхищения Громыко.

В завершение этого беглого очерка о Громыко следует упомянуть о его решительном политическом шаге. Будучи одним из ведущих членов Политбюро при Брежневе, Андропове и Черненко, он сыграл главную роль в избрании Горбачева на пост генерального секретаря, ясно понимая, что это означает продолжение того реформаторского курса, который, возможно, вчерне был набросан Андроповым. Как поведал Лигачев, исход заседания Политбюро мог быть совсем иным...

Глава 19. ДВОЙНОЙ ПОРТРЕТ В ИНТЕРЬЕРЕ ЭПОХИ: КОСЫГИН И АНДРОПОВ

Реформа партийной структуры была бы важным шагом. Создалась бы совсем иная атмосфера, отличная от той, когда «избрание» фактически означало «назначение». Андропов открыто сказал, что ему хотелось бы видеть настоящие выборы. Следовательно, он знал, что так называемая партия фактически - труп, который невозможно воскресить и следует уничтожить. И стоящие у власти это хорошо поняли

Алексей Косыгин.

Он никогда не был главным политическим игроком и не отличался особой яркостью. Более того, никогда не стремился участвовать в «гонках» за пост генерального секретаря. Тем не менее именно Косыгин был абсолютно незаменимым благодаря своим исключительным административным способностям. В высших сферах было общепризнанным , что экономика покоится на его плечах - ни у кого другого таких широких плеч не было.

Карьера этого феноменального администратора прочитывается как история советского правительства. Он работал с ранних лет и достиг высших постов, в его биографии есть ряд по-настоящему героических глав, относящихся к годам войны. В их числе, как уже упоминалось, были эвакуация промышленных предприятий с территорий, захваченных немцами, и создание «дороги жизни» через Ладожское озеро, по которой снабжался осажденный город.

Он был также последовательно министром финансов, председателем Госплана, заместителем председателя правительства, его председателем и членом Политбюро; он был предметом восхищения и зависти многих генеральных секретарей, потому что лучше кого бы то ни было знал, как заставить работать административную машину. Люди из его окружения действительно работали! Но в правительственных кругах также было известно, что только он бросил вызов Леониду Брежневу, поскольку оспаривал право генеральных секретарей представлять страну за границей, считая это функцией главы правительства, как в любой другой стране. И некоторое время так и было - до тех пор пока Брежнев, не особенно жаловавший Косыгина, не положил этому конец. Конец был положен и запущенной им интересной экономической реформе; ее свели на нет консерваторы, затаившие против него зло.

Уже упоминавшийся нами сборник воспоминаний о Косыгине дает возможность многое понять в его жизни и ходе мыслей [104]. Преданный системе, он также хорошо сознавал, что она нуждается в реформе; и в 1964-м ему она еще казалась возможной. Он верил в полугосударственные компании и кооперативы, сознавал превосходство Запада и необходимость учиться у него, надеялся начать постепенные перемены, состоящие в переходе от «государственно-административной экономики» к системе, при которой «государство сохраняет за собой только ведущие предприятия».

Косыгин выступал сторонником многообразия форм собственности и менеджмента - и старался объяснить их преимущества Никите Хрущеву, а потом и Леониду Брежневу, но безуспешно. Хрущев полностью национализировал производственные кооперативы, и зять Косыгина Джермен Гвишиани был свидетелем, как тот пытался убедить Брежнева выработать подлинную экономическую стратегию и обсудить ее на заседании Политбюро. Как обычно, Брежнев прибегнул к тактике проволочек, которая в конце концов похоронила идею. После таких бесед Алексей Николаевич чувствовал себя полностью деморализованным, остерегал от слепой веры в мощь СССР и говорил об опасности «некомпетентной политики».

Косыгин резко критиковал опрометчивые планы «поворота сибирских рек» и был против вторжения в Чехословакию и Афганистан. Он громко заявлял, что громадные военные расходы или «помощь дружественным странам» не по средствам СССР. Однако Политбюро отказывалось решать реальные проблемы и вместо этого занималось «чепухой».

При Брежневе многие важные вопросы, включая внешнеполитические, решались на Старой площади, но там трудно было найти человека с большими интеллектуальными возможностями - значительную роль играли «серые кардиналы» вроде Михаила Суслова и Андрея Кириленко. Присутствовавший на многих заседаниях ЦК или его комиссий Гвишиани утверждает, что там никто ни слова не говорил. Все покорно сидели и молчали, пока не появлялся документ, начинающийся словами: «Политбюро (или Секретариат) считает, что...».

Никто и не думал приписывать роль проводника «интеллектуального подъема» или «ренессанса» такому сдержанному, не отличающемуся блеском человеку, как Косыгин. Однако именно такую роль он сыграл в связи с экономическими реформами в середине 1960-х (фактически с конца 1950-х). Осторожный Косыгин, никогда не сказавший на публике ничего еретического, вызвал, поддержал и взял под защиту настоящий ренессанс в экономической науке. Появилась фундаментальная экономическая литература с обширными данными; были опубликованы под невинными заголовками тексты, ранее считавшиеся подрывающими устои. Это вызвало настоящий творческий взрыв в области общественных наук, совпавший с экономической дискуссией, бросающей вызов различным «священным коровам» и их политической подоплеке. Все это происходило благодаря протекции председателя Совета министров СССР.

Дискуссия разобрала по косточкам все аспекты экономической системы. В 1964 г. академик Василий Немчинов, экономист и статистик, опубликовал в журнале «Коммунист» обвинительный акт системе материально-технического снабжения в СССР, показывая, что она является главным препятствием экономическому развитию страны. В дискуссии приняли участие многие широко известные экономисты, в их числе Виктор Новожилов, Леонид Канторович, Анатолий Ефимов, а также группа математических экономистов. Они напрямую атаковали Госснаб, показывая, что он просто отросток административно-плановой системы, управляющий экономикой на основе физических единиц и произвольно фиксированных цен. Инвестированный капитал предлагался бесплатно - отсюда мощное давление со стороны министерств, предприятий и местных властей, требующих все больше инвестиций, но без всяких гарантий относительно их продуктивного использования.

Это уже само по себе препятствовало расширению воспроизводства капитала на более высоком технологическом уровне. Сверхинвестиции были причиной падения темпов роста, и как неизбежное следствие один дефицит сменялся другим. При таких условиях планирование неизбежно выродилось в рутину.

Оживленные дискуссии 1960-х нашли отражение в многочисленных публикациях. Хотя их авторы избегали делать прямые политические выводы из своего анализа, они как бы подразумевались. Все знали о существовании политического «стража» экономики и системы, но держать джинна в бутылке было уже невозможно. Письмо в Центральный комитет трех диссидентов - Андрея Сахарова, Валентина Турчина и Роя Медведева - попало в Le Monde и было напечатано 12-13 апреля 1970 г. Оно предупреждало о маячащих на горизонте опасностях, если политические реформы задержатся слишком надолго. Производство оказалось в тупиковой ситуации; положение граждан было тяжелым; стране угрожала опасность превратиться во второстепенное государство.

По меньшей мере одна книга (Шкредов В.П. Экономика и право, опубликована в 1967 г.) содержала прямую критику государства и его идеологического фундамента. Это было тем более знаменательно, что автор оставался на позициях марксизма. Согласно Шкредову, государство - политико-юридический институт, претендующий быть собственником экономики, - забывает, что политико-юридический аспект (хотя и играющий важную роль в экономической жизни) отходит на второй план перед лицом подлинного состояния социально-экономического развития страны. Следовательно, претензии собственника налагать свое видение на экономику, планировать и управлять ею непосредственно по своему желанию не избежно принесут большой вред, если уровень экономического и технологического развития не позволяет еще (если вообще это возможно) административно планировать. Производственные отношения нельзя смешивать с юридическими формами, а именно таковой и является собственность. Это был бы прудонизм, а не марксизм. Государство-узурпатор, присвоившее себе право пренебрегать экономической реальностью, способно только порождать бюрократию и ставить преграды на пути экономического развития. Шкредов подчеркивал, что основные формы собственности не менялись на длительном промежутке истории, в то время как формы производства - и это показал Маркс - проходили различные стадии при становлении капитализма.

Книга получила положительную рецензию в «Новом мире» (№ 10,1968); она была написана В. Георгиевым, сторонником Косыгина. Рецензент ставил в заслугу Шкредову то, что он взялся за главную проблему сегодняшнего дня - «преодоление волюнтаризма в управлении производственной системой страны» - и ввел ее в рамки более широкой теоретической проблемы - «взаимосвязи объективных производственных отношений и субъективной, волюнтаристской деятельности людей». Никто не был столь наивным, чтобы не уловить в этих словах заявления о том, что государство, управляющее экономикой по-старому, приносит громадный вред.

Не только экономика переживала в этот период расцвет. Другие области знаний также были на подъеме, открывая новые перспективы социальной и культурной жизни, ставя злободневные вопросы и опасно вторгаясь в политику. Журнал «Новый мир» стал рупором критически мыслящих людей во многих областях, не только в литературе. Его тираж достиг 150 тысяч экземпляров, и каждый очередной номер с нетерпением ожидали в самых отдаленных уголках страны. Он содержал богатую информацию, анализировал положение на Западе и был колыбелью социал-демократического мировоззрения в Советском Союзе. Сначала его патроном был Хрущев, Косыгин, как мог, покровительствовал ему, по меньшей мере до 1968 г. Уже сказано, что Твардовский был снят с поста главного редактора в 1970-м и в следующем году умер. Он был похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве под маленьким неприметным могильным камнем, окруженный роскошными надгробиями увенчанных лаврами ничтожеств.

Социологи также ломились в двери со своими исследованиями труда, молодежи и многих других тем, которыми ранее пренебрегали, особенно проблемами урбанизации (миграция, семья, женщины). Они поднимали проблемы становления нового общества, требовавшие новых подходов и новых решений.

Судебный мир, особенно криминалисты и юристы, выступали за реформу уголовного законодательства, которое больше не должно было быть только карающим инструментом. С этой целью была образована комиссия в составе трех полномочных министров и шести либеральных судей и ученых (в том числе члена-корреспондента АН СССР Михаила Строговича), которые, таким образом, составили большинство. Можно справедливо предположить, что кто-то в верхах позаботился о таком составе комиссии.

В 1966 г. уже упомянутый Строгович - представитель небольшой, но воинственной группы - выпустил свою книгу «Фундаментальные вопросы советской социалистической законности», в которой решительно выступал за соблюдение закона без поблажек и исключений. В книге были приведены четкие аргументы, подтвержденные многочисленными конкретными примерами, в защиту прав граждан в случае произвольных посягательств. В этой области предстояло многое еще сделать. Автор ополчился против отсталого, крайне репрессивного законодательства, скорее склонного карать, а не искать решения проблем, и не использующего иные доступные суду способы борьбы с преступностью. По сути дела, тюрьма превращает своих обитателей в закоренелых преступников.

Расцвет эконометрии и кибернетики, создание Государственного комитета по науке и технике (во главе с Джерменом Гвишиани), в основном укомплектованного реформаторами и пользующегося большим влиянием, - таковы были многочисленные знамения времени с его новыми идеями и надеждами. Можно предположить, что Косыгин был не против этого, даже если никогда открыто не выступал против status quo. Говорили другие, и официальные средства массовой информации не смягчали их высказываний. Так, академик Немчинов заявил, что «система, которая настолько скована сверху донизу, опутает узами технологическое и социальное развитие; и она рано или поздно сломается под давлением реальных процессов экономической жизни».

Таким образом, неверно утверждение, что якобы никто не предсказывал коллапса системы, как часто говорят в последнее время. Слова Немчинова датируются 1965 годом [105]. Читатели уже поняли, что последующие годы стали известными как «период застоя»; а теперь знают, что этим годам предшествовало сильное интеллектуальное и иного рода брожение как в среде элиты, так и простых людей (последнее еще требует своего исследования). Прежде всего имеются в виду «шестидесятники», питавшие большие надежды однажды захватить контроль над партией и переделать Россию. Но все это закончилось, когда наступили «брежневизм» и «расслабленная зрелость». Когда Михаил Горбачев запустил перестройку, «шестидесятники» уже исчерпали себя.

Юрий Андропов.

Юрий Владимирович Андропов, завершающий изучаемый нами период, остается малоизвестным политиком. Здесь мы коснемся различных аспектов истории режима, которые напрямую связаны с его личностью, затем кратко обрисуем его короткое пребывание на посту генерального секретаря, хотя архивы этого времени все еще остаются закрытыми.

В мае 1967 г., когда Андропов перешел с должности начальника международного отдела Центрального комитета на пост председателя КГБ, он стал щитом системы. Его биографы сообщают, что сцены, свидетелем которых он был в 1956 г. во время восстания в Будапеште, где находился в качестве посла, часто приходили ему на память. Возможно, что венгерский лидер Янош Кадар оказал на него большое влияние.

При Андропове звезда КГБ достигла своего зенита. Через год после того как он возглавил ведомство, 5 июля 1968 г., КГБ был преобразован в государственный комитет, непосредственно подчиненный Совету министров СССР, - это возвысило его над другими комитетами и министерствами - и его председатель стал членом правительства. Кандидат в члены Политбюро с 1967-го, Андропов в 1973-м стал его полноправным членом.

Юрисдикция находящегося в Москве КГБ распространялась на весь Советский Союз; во всех республиках существовали аналогичные органы. Его компетенциями были шпионаж, угрозы государственной безопасности, охрана границ, охрана государственных секретов и документации особой важности, расследование актов измены в верхах, терроризма, контрабанды, крупномасштабных валютных преступлений, защита всех линий связи от шпионажа, в том числе и электронного. Неизвестно, какие из этих многочисленных задач требовали большего внимания и ресурсов, но можно смело держать пари, что ими были разведка и контрразведка.

Начиная с 1960-х до 1980-х гг. Комитет ГБ оказывал большое влияние на все сферы жизни. Он следил за государственным аппаратом, милицией и церковью; занимался военной контрразведкой, инициировал судебные процессы над противниками режима и воевал с интеллигенцией. Такая деятельность принесла ему репутацию чудовища, поскольку ею руководил мастер, оказавшийся способным свести на нет диссидентское движение и добиться побед на фронтах холодной войны. Следовало бы добавить к этой картине использование психиатрических клиник в качестве мрачного спасительного средства - возможно, самое постыдное деяние режима.

Андропов был лояльным сторонником Брежнева, но кем еще он мог быть?

Тем не менее заслуживающие доверия свидетельства делают его образ значительно более сложным. Почему этот рыцарь ультраконсервативной системы пользовался репутацией либерала? Неужели он просто дурачил людей? Может быть, да, а может, и нет. С самого начала, в отличие от других шефов КГБ, Андропов прежде всего был политиком, а не «детищем» своего ведомства.

Еще когда он был начальником одного из отделов Центрального комитета, ведавшего иностранными делами, его помощники (он подобрал блестящую команду) характеризовали его как человека, готового вести дискуссию, великого книгочея, способного глубоко анализировать внешние и внутренние проблемы. Его сотрудников (Георгия Арбатова, Федора Бурлацкого и других) работа под началом Юрия Андропова обогатила незабываемым опытом. В самом центре бастиона догматизма, на Старой площади, кабинет Андропова был «свободным миром». Они с полной свободой обсуждали с ним любые темы и открыто выражали свое несогласие. Если он не одобрял точки зрения одного из своих помощников, это не имело никаких последствий. Он сам говорил им: «Помните, что в этом кабинете вы можете говорить все что угодно. Но не дальше: выйдя за дверь, вспоминайте, где вы находитесь».

Такое заявление политика, заинтересованного в интеллектуальном споре, но также реалиста, показывает его двойственность: он достаточно умен, чтобы свободно говорить, но осторожно действовать. Многое можно понять относительно этого «другого» Андропова из воспоминаний Маркуса Вольфа, бывшего главы службы безопасности Германской Демократической Республики, который его хорошо знал и восхищался им [106].

В 1950-х КГБ играл зловещую роль в странах Восточного блока. Но Вольф утверждает, что положение радикально изменилось к лучшему, когда Андропов возглавил его: «Наконец-то появился человек, которым я восхищался и который не был связан протоколом и был вдали от мелких интриг своих предшественников». У Юрия Владимировича не было высокомерия, присущего советским лидерам, которые считали свою империю неуязвимой. Он понимал, что вторжение в Венгрию и Чехословакию было признаком слабости, а не силы.

Как политик и человек он резко отличался от своих предшественников и наследников. Благодаря своим широким горизонтам и умению понять основные проблемы внешней и внутренней политики он был убежден, что реформирование Советского Союза и его блока хотя и чревато риском, но неизбежно; и он намеревался приступить к решению этой задачи.Во время официальных визитов в Восточную Германию и на банкетах в его честь Андропов был раскован и вежлив, и небольшое количество алкоголя не влияло на его поведение. В беседах на политические темы, такие как Чехословакия или отношения с социал-демократами Западной Германии, он отвергал сугубо идеологический подход. Он считал, что чехословацкие коммунисты слишком поздно осознали степень недовольства и не знали способа исправить ситуацию. Он также приветствовал диалог с немецкими социал-демократами и спокойно относился к тому, что шел вразрез с позицией лидеров Восточной Германии. Вольф оценил такую откровенность «на форуме, где лесть и риторика были в порядке дня».

Нас меньше интересуют мысли Андропова о методах внешней разведки и о большей отчетности и новых управленческих структурах, которые он создал в КГБ. Однако следует отметить его недовольство высокомерием сотрудников этого ведомства в отношении советских дипломатов и правительственных учреждений в странах Восточного блока. Он произнес жесткие слова об «имперских замашках» некоторых из его офицеров.

Из многочисленных разговоров Андропова и Вольфа ясно, что он сознавал отставание Советского Союза от Запада. Чрезмерная централизация, повышенная секретность и полная несогласованность между военными и гражданскими секторами препятствовали СССР извлекать большие дивиденды из достижений военной технологии, как это было в странах Запада. Наблюдая царящий вокруг застой, Андропов размышлял о социал-демократическом «третьем пути», по которому шли Венгрия и некоторые фракции в ГДР, а также о формах политического и экономического плюрализма.

Беседы Андропова и Вольфа подтверждают ключевое положение: средства массовой информации Запада и Советского Союза заставили Андропова прийти к заключению, что страна нуждается в глубоких структурных преобразованиях. Один из его заместителей, Филипп Бобков, считает даже, что пропагандистская война укрепила его убеждение, что перемены неизбежны. Неизвестно, когда Андропов стал думать о том, что именно ему предназначена эта миссия. Но он был поглощен этой мыслью и, выполняя свои обязанности в КГБ и Политбюро, готовился к наступлению своего часа.

КГБ представлял собой сложную организацию; временами его сотрудники бывали и легкомысленными, и недисциплинированными. Но Андропов превратил эту организацию в высокоэффективный инструмент, чему имеется много свидетельств, хотя я и не могу сделать определенного заключения. Юрий Владимирович имел собственные взгляды, но делился ими только с близкими союзниками и людьми вроде Маркуса Вольфа.

Все знавшие его и работавшие с ним единодушно утверждают: он был убежденным антисталинистом. Это необычная черта для человека из окружения Брежнева, и она отразилась в его стиле и методах работы. При реорганизации КГБ и совершенствовании его репрессивных методов на первое место он ставил «профессионализм». Он всегда очень интересовался Западом, особенно Соединенными Штатами, и его эрудиция в этой области вызывала восхищение у лучших советских дипломатов и даже у некоторых критиков системы.

Для Юрия Андропова политика репрессий была способом разрешения проблемы. При столкновениях с Александром Солженицыным, Андреем Сахаровым, Роем Медведевым и другими диссидентами он избрал подход, имеющий целью свести до минимума политический вред, который они могли бы принести - но не уничтожить их, как поступил бы сталинист или державник любого сорта. Андропов был аналитиком, а не палачом. Сторонники жесткой линии стремились изолировать Солженицына, отправив его в Сибирь, но он предпочел выслать его на Запад. Неизвестно, что сыграло роль в деле Сахарова, но решение Андропова - ссылка в Горький - не представляло угрозы ни его здоровью, ни продолжению интеллектуальной работы.

Часто можно услышать, что Андропов был просто старорежимным полицейским - консерватором, сторонником репрессий и поэтому ничуть не лучше, чем другие боссы КГБ. Однако здесь кое-что не принимается во внимание. Конечно, он был щитом системы и отправлял в тюрьму ее политических оппонентов. Но как еще он мог поступать, находясь под пристальным наблюдением «ястребов» из Политбюро и своего собственного ведомства? Андропов честно и старательно выполнял свои обязанности. Для него на первом месте стояла безопасность страны, и он был твердо уверен, что ее враги, которые часто оказывались пособниками Запада, не могут быть терпимы. Он попал в своего рода мышеловку, поскольку его личное положение и безопасность были в руках Брежнева.

Тем не менее аналитический ум и политическая направленность сделали Андропова необычным главой КГБ. На столе у его предшественника Владимира Семичастного с одной стороны лежал перечень опасностей, а с другой - список врагов, которые автоматически считались виновными, а репрессии против них должны были быть беспощадными. Андропов задал себе другие вопросы: какова природа этих опасностей? В чем причины? Как бороться с ними, зная, что они могут создать большие проблемы? Ответ он нашел в политических решениях и реформах.

Поскольку в верхах Андропов имел репутацию сторонника жесткой линии, его положение было твердым, что позволяло ему нейтрализовать некоторых влиятельных «ястребов» или даже заручаться их поддержкой и таким образом разбивать ряды. Это произошло во многом благодаря его хорошим отношениям с ультраконсерватором Дмитрием Устиновым.

Он отдавал предпочтение анализу, а не репрессивному подходу; это становится очевидным из двух отчетов о положении в студенческих кругах, которые он направил в Политбюро: первый 5 ноября 1968 г., второй - 12 декабря 1976 г. [107] Они различны по характеру.

Первый отчет, содержащий пространный анализ «групповой психологии» - ментальности, ожиданий и политических позиций студентов города Одессы, был написан студентом, работавшим на КГБ. Андропов рекомендовал членам Политбюро внимательно ознакомиться с ним, поскольку, несмотря на некоторую наивность молодого автора, тот сумел сказать нечто важное. Его главным выводом был полный и сокрушительный провал партии, ее идеологического арсенала в студенческой среде. Аргумент был неопровержимым: студенты хорошо знали свой город и ясно видели, что местные руководители захватили материальные привилегии; они были шокированы цинизмом, с которым они использовали власть в личных целях. Приводились документы, данные и цитаты, демонстрирующие глупость комсомола и партии вузов. Автор подчеркивал полное интеллектуальное убожество партийных функционеров, читавших стандартные «идиотские» лекции и не способных логично и последовательно отвечать на вопросы. Уровень преподавания общественных наук был крайне низким, поэтому студенты отдавали предпочтение естественным наукам и технике. Общественные науки были в пренебрежении - ими интересовались лишь те, кто собирался делать партийную карьеру. Предпочтение, отдаваемое в студенческой среде всему западному, едва ли может вызвать удивление, поскольку критики Запада не пользовались никаким уважением.

Это Андропову хотелось донести до членов Политбюро, которых он уже достаточно изучил. Неизвестно, сколько времени потребовалось ему, чтобы понять, что его первый заместитель, генерал Семен Цвигун, назначенный одновременно с ним, на самом деле был приставлен к нему Брежневым, что бы следить (и докладывать) - таковы были обычаи этого времени; и Цвигун не был единственным.

Второй документ восемь лет спустя вышел из недр пятого отдела КГБ, боровшегося с идеологическими диверсиями (его возглавлял уже упоминавшийся нами Филипп Бобков, который и подписал этот документ). Он также посвящен настроениям студенчества. С самого начала в нем подчеркивалось, что разведывательные и пропагандистские органы Запада прежде всего нацеливаются на советскую молодежь, и это соответствовало истине; затем был приведен статистический анализ «происшествий» политического характера в студенческой среде за последние годы: распространение листовок, мелкие демонстрации и т. д. Согласно Бобкову, наиболее тревожным был рост числа много пьющих молодых людей, отличающихся и другими «аморальными» привычками. Некоторые сотрудники КГБ считали, что такое поведение непосредственно приводит к политической оппозиции. Неизвестно, как Андропов оценил этот документ и почему он позволил пятому управлению выйти за пределы компетенции контрразведки. В любом случае этот шаг отвечал настроениям сторонников жесткой линии.

Разница подходов в обоих текстах бьет в глаза. Подобно Семичастному, Бобков обрушивается с ругательствами на Запад и на самих обвиняемых молодых людей; он ничего не говорит об ответственности системы. Андропов направил отчет без каких-либо комментариев, перечислив фамилии пяти адресатов (среди них Суслова, «серого кардинала» Политбюро). Он просто прикрепил записку, поясняющую, что КГБ собирается прибегнуть к своим обычным методам («профилактика» и аресты в случае существования подпольных организаций). И пять адресатов просто расписались на документе, возможно, только для того, чтобы показать, что они его прочитали.

Если Андропов подавал отчет без комментариев, это означало, что он не одобряет его содержания. Однако Бобков в своей книге, написанной после падения режима, утверждает, что КГБ и пятое управление часто были против любых «преследований», которых требовали от них разного рода критиканы [108], они просто выполняли приказы Политбюро и партии. Его главный аргумент, который можно было часто услышать и от самого Андропова, заключался в том, что на интенсивную антисоветскую пропаганду Запада лучше всего отвечать, а не просто переворачивать обвинения обратно в сторону Соединенных Штатов. Сражение можно выиграть, выявив слабости и просчеты системы и преодолев их. Аналитики из пятого управления часто отстаивали такую линию, но руководство не принимало их во внимание, как если бы КГБ совал нос не в свое дело. Согласно Бобкову, Андропов был единственным лидером, по-настоящему попытавшимся радикально изменить советскую внутреннюю политику.

Ясно оценив стратегию противоборствующей стороны, направленную на подрыв системы, он предложил широкие контрмеры, разработанные различными учеными (психологами, военными специалистами, экономистами, философами). План заключался в том, чтобы радикально изменить характер пропаганды, по-иному подходить к любым проявлениям религиозной и политической неортодоксальности, начать борьбу с коррупцией и националистическими тенденциями и, самое главное, энергично взяться за решение насущных экономических проблем. Пятое управление тщательно готовило аргументы для отчета Андропова Политбюро, «которые могли бы привести к демократизации партии и государства».

Юрий Андропов представил отчет на заседании Политбюро. Леонид Брежнев, Алексей Косыгин, Кирилл Мазуров, Александр Шелепин, Владимир Щербицкий и даже главный идеолог Михаил Суслов выразили согласие с этой двойной программой реформы и контрпропаганды. Бобков исповедуется, что он не знал, восприняло ли все это Политбюро всерьез, но факт остается фактом: ничего не произошло, несмотря на то, что текст ходил в аппарате по рукам. Таким образом, единственный оставшийся шанс был упущен.

Не ясно, почему Бобков не указал даты этого заседания. Представляется невероятным, чтобы опытный генерал КГБ просто выдумал этот эпизод. Отчет должен находиться не только в одном архиве. Если все правда, то маневр был элегантным: бросить на стол предложения о реформе, подсластив их для консерваторов указанием на то, что они также предпринимают сильные пропагандистские контрмеры в той фазе холодной войны, когда положение Советского Союза стало неустойчивым. Феноменальная популярность Горбачева в мире в начале перестройки показывает, что мировое общественное мнение оглушительно аплодировало бы реформам в Советском Союзе.

Но даже сама мысль об этом была недоступна для членов Политбюро с их интеллектуальным уровнем; или, наоборот, они были слишком проницательными, чтобы пойти на собственное самоубийство. В конце концов лучшие стратеги КГБ поняли, что их надежды напрасны; Бобкову оставалось лишь сожалеть о том, что, имея на руках козырные карты, власть-имущие не знали, как ее разыграть. Это событие, которому не суждено было произойти, подтверждает уникальность личности Андропова. Но все было бы более убедительным, если бы нам удалось самим прочитать упомянутый отчет.

Аресты и диссиденты.

Сейчас у нас есть данные о репрессиях против политических диссидентов в 1960-х и 1970-х гг., включая виды наказаний и число арестов, и мы уже писали об этом раньше. При Юрии Андропове предпочтение отдавалось превентивным мерам: он выбрал «профилактику». Она коснулась множества людей, но массовые аресты отошли в прошлое. Многие подтверждают, что начиная с 1960-х гг. страх перед службами безопасности и их произволом, столь хорошо знакомый в эпоху Сталина, постепенно испарился. Это само по себе сделало возможными многие формы политической деятельности, в том числе и те, которые шли вразрез с партийными установками.

Андропов, знавший лично некоторых из диссидентов (включая Роя Медведева), изучал их характеры, читал их работы и часто высоко отзывался о них. Однако у главы службы безопасности забот было гораздо больше. Его органы должны были нарисовать точную карту источников потенциальных неприятностей. Согласно его оценкам, число людей, могущих составить активную оппозицию в стране, равнялось примерно 8,5 миллиона, многие из которых были бы готовы действовать в подходящий момент. То есть если бы некоторые ведущие диссиденты оказались катализатором процесса, у них был бы шанс объединить вокруг себя недовольных.

С точки зрения Андропова, только полицейские меры могли предотвратить это - ведь большинство диссидентов открыто ставили себя «по другую сторону баррикад». В любом случае существование системы было его главной заботой. Расхождение между растущими нуждами и скудными средствами (дело касалось не только материальных проблем, но и ограниченных интеллектуальных ресурсов руководства) все углублялось. И это касалось не только экономики, но и политических основ системы.

Новый босс.

Парадоксально: получив шанс добиться успеха в 1982-1983 гг., лидер (или лидеры) вынуждены были признать, что система не только больна (это и раньше было понятно Андропову и Косыгину), но и некоторые ее жизненно важные органы уже мертвы.

В начале 1965 г. академик-экономист Василий Немчинов предвидел опасность, обрушившись на «окостеневшую механическую систему, в которой основные параметры неподвижны, так что вся система парализована снизу доверху». Умершего человека нельзя воскресить. Но если дело касается способа управления, возможны демонтаж и перестройка. Это может звучать странно, но управленческие модели перестраивались, используя большое число старых компонентов.

Понятно, что Косыгин и Андропов знали положение лучше, чем любой из историков Запада, поскольку они читали отчеты, ставшие доступными нам только 25 лет спустя. В их числе был солидный неопубликованный труд, направленный Отделением экономики Академии наук СССР Косыгину в бытность его председателем Совета министров. Спустя три года после предупреждения Немчинова сотрудники академии провели систематическое сравнение американской и советской экономических структур - производительность, жизненные стандарты, технологический прогресс, системы стимулов, направление и характер инвестирования. Их вердикт был следующим: СССР проигрывает на всех фронтах, за исключением добычи угля и производства стали. Последнее было гордостью системы, но одновременно свидетельством отсталости страны, поскольку этот сектор считался передовым лишь в XIX веке.

Сигнал был очевидным, подобно арабским письменам на стене дворца Валтасара в Вавилоне, только с единственным различием: угроза исходила не от Бога, а от Соединенных Штатов. Нельзя было терять ни минуты.

Основой застоя, но также его главным симптомом являлось омертвевшее Политбюро, сгруппировавшееся вокруг «живого трупа» Брежнева: унизительный тупик в глазах всего мира. Убрать Леонида Ильича было невозможно, поскольку (в противоположность делу Хрущева) невозможно было сформировать большинство, которое поддержало бы нового лидера.

Другим аспектом была опутавшая всех и вся коррупция, которая просто захлестнула Россию. К ней были причастны члены семьи Брежнева - несчастный генеральный секретарь ничего об этом не хотел слышать. Стали привычными мафиозные сети, ключевыми фигурами которых были некоторые высокопоставленные партийные чиновники (даже кое-кто из вождей). Ничего подобного ранее не бывало. Без сомнения, КГБ располагало самой подробной информацией.

Именно в том момент, когда страна узнала об открытом походе КГБ против этой мафии и даже о туче, сгустившейся над семьей Брежнева и другими тяжеловесами, неожиданно на политической сцене прозвучал выстрел; 19 января 1982 г. покончил жизнь самоубийством Семен Цвигун - тень Брежнева за спиной Андропова. Вскоре последовали и другие выстрелы. Спустя несколько дней умер (естественной смертью) самый влиятельный партийный консерватор - «серый кардинал» Суслов. Такое стечение обстоятельств изменило баланс сил внутри Политбюро не в пользу «болота».

Это кажется сценарием политического триллера, но так и происходило на самом деле. В КГБ Цвигун (под контролем Суслова) был ответственным за расследование коррупции, к чему были причастны многие высокопоставленные фигуры, в том числе семья Брежнева. Лично Суслов был выше подозрений, но он, тем не менее, запретил Цвигуну показывать кому-либо компрометирующие материалы. Таким образом, Андропов, по-видимому, не имел к ним доступа. Когда и Цвигун, и Суслов скончались, Андропов получил их в свои руки и стал копать дальше. Как выяснилось, сам Цвигун был замешан в коррупции наряду с другими людьми, близкими к членам Политбюро. Мы опустим детали.

Брежнев умер как раз в это время - в ноябре 1982 г. Антикоррупционный натиск парализовал «болото» и нарушил баланс сил внутри Политбюро и Центрального комитета. Таким образом, странный шеф КГБ Андропов почти случайно стал генеральным секретарем. Он был у власти только 15 месяцев - другая случайность, - но за этот краткий период были подняты интересные проблемы, которые следует внимательно рассмотреть, частично в качестве прогноза событий, которые могли бы произойти (если... если....).

Несколько человек, портреты которых мною набросаны довольно бегло, выделялись динамичным характером и большими способностями. Остальные, ничем не примечательные, составляли «болото» или просто мертвый груз; рассказ о них не входит в наши планы.

Но стоит на мгновение задержаться на одном аспекте внутренних маневров в Политбюро. Генеральный секретарь ведал всеми назначениями: он мог кооптировать или вывести из состава кого угодно по собственному желанию. Его сторонникам надлежало обеспечить одобрение его решений Политбюро или Центральным комитетом. По другому сценарию, который уже был опробован, группа, стремящаяся избрать нового генерального секретаря, могла свергнуть прежнего при наличии достаточного большинства в Центральном комитете и при поддержке армии и КГБ. Фактически достаточно было только поддержки армии, а с КГБ при таких обстоятельствах можно было не считаться.

Наоборот, и это парадоксально, слабые лидеры, вроде Брежнева и Черненко, могли заблокировать ситуацию, если большинство посредственностей в верхах нуждалось в обессилевшем генеральном секретаре, чтобы сохранить свое положение. Таким образом, Брежнев, хитрый, но не зловредный человек, стал цементирующим гарантом status quo: он не представлял угрозы, и «болото» чувствовало себя в безопасности. Ситуация становится еще более парадоксальной, когда такой генеральный секретарь все еще остается на посту, но практически его нет, так как он годами болеет.

Когда Микоян критиковал «непоследовательную» политику Хрущева, он опирался на факты. Но такую непоследовательность нельзя объяснить только его характером. Просчеты руководителя страны частично были следствием отсутствия установленных правил работы Политбюро, которое рассматривалось как всемогущая вершина сверхцентрализованной системы. В отсутствие надлежащего устава стремление генерального секретаря проводить определенную политику или даже просто сохранить свое положение неизбежно должно было привести к попытке захвата всей полноты власти с помощью своих личных сторонников (на которых никогда нельзя полностью положиться). Старая модель личной диктатуры вновь давала себя знать, словно институционный вакуум мог быть заполнен только одним человеком.

Это заставляло членов Политбюро поддерживать диктатуру или самим рваться к диктатуре, словно никакого иного modus operandi не существовало. Поэтому оказался возможным «невозможный» Хрущев, который в иной ситуации мог быть нужным игроком команды, играющей по правилам. Такая квазиструктурная слабость, заставляющая генерального секретаря вести себя подобно диктатору или по меньшей мере позволявшая ему это, была врожденным качеством, унаследованным от Сталина, частью его еще живого наследия.

Однако не все было предусмотрено на шахматной доске власти наверху (Политбюро, Центральный комитет, министерства). Верховенство, конечно, мог получить посредственный и слабый человек (Брежнев или Черненко). Но оно могло оказаться и в руках сильной и динамичной личности (в лучшем или худшем смысле) - Сталина, Хрущева или Андропова. Отстранить посредственность и изменить курс было невозможно в течение некоторого времени до наступления подходящего момента: время подошло, по моему мнению, когда коррупция своими щупальцами опутала различных людей «болота», сделав их уязвимыми и податливыми.

Таким образом, если система была близка к параличу и по-настоящему у руля никто не стоял, это не означало, что не мог бы появиться энергичный штурман, способный изменить курс, начав с перетряски наверху. Конечно, для начала сыграл свою роль счастливый случай. Но в результате стало возможным быстро осушить «болото» методами насильственной очистки партийного аппарата. За появлением новых руководящих кадров последовали новые инициативы. Именно так произошло с Андроповым.

Один из его ближайших сотрудников по КГБ, Вячеслав Кеворков, высокопоставленный офицер контрразведки, добавил штрихи к нашему портрету Андропова [109]. Он выполнял различные международные задания - в том числе руководил «тайным каналом» связи с лидерами Западной Германии, поэтому часто встречался с Юрием Владимировичем. Его книгу можно считать первоисточником.

Согласно Кеворкову, Андропов раздумывал о возможности соглашения с интеллигенцией; с ее помощью он собирался реформировать систему. Образцом для него был Анатолий Луначарский, который при Ленине знал, как общаться и сотрудничать с этой социальной группой. Высокоинтеллигентный человек, Андропов отчетливо сознавал, что партия страдает от низкого интеллектуального уровня многих кадров высшего эшелона, а также и лидеров. Частые насмешки по поводу его верности Брежневу не стоят большого внимания; ведь последнему он был обязан своим постом.

Мои слова о том, что Андропов знал истинную цену советскому руководству, подтверждаются Кеворковым. Он приводит мнение своего шефа: «Никто из нынешних партийных или государственных лидеров не принадлежит к числу талантливых политиков и не способен решить проблемы, стоящие перед страной». С точки зрения Кеворкова, новый генеральный секретарь был из их числа; он заканчивает свою книгу следующим заявлением: «Без сомнения, Андропов был последним государственным деятелем, который верил в жизненность советской системы. Но не системы, которую он унаследовал, придя к власти: он верил в систему, которую надеялся создать путем радикальных реформ».

Существует много свидетельств того, что интеллигентные политики, подобно Андропову, понимали, что система нуждается в реконструкции, ибо ее экономические и политические основы ныне оказались в угрожающем состоянии. Реконструкция могла означать только поэтапную замену ее.

Действительно ли он так думал?

Хотя его личные архивы остаются недоступными, решения, которые он принял (или намеревался принять), позволяют ответить на этот вопрос положительно.

Андропов пришел к власти быстро и беспрепятственно. Он начал осторожно, но страна вскоре поняла, что в Кремле затеваются серьезные дела. Первые шаги были предсказуемыми: восстановление дисциплины на рабочих местах. Но это не означало, что рабочие будут перевоспитывать элиты; они сами отнюдь не были ярким примером трудовой этики, и контроль за соблюдением рабочего времени охватывал все аспекты нарушений, включая прогулы и опоздания, привязанность к даче, водке, пиву и другим прелестям жизни.

Андропова узнавали все больше и лучше. Его популярность росла. Страна обрела руководителя, это было очевидно. Реформы требовали подготовки и времени: были поставлены задачи и созданы комиссии. Некоторые меры были временными; другие необратимыми - особенно быстрая чистка всего слоя могущественных, отсталых аппаратчиков, бывших инструментами прежнего руководства. Некоторые подробности можно почерпнуть у одного из тех, кто был назначен на их место [110].

Увольнение министра внутренних дел Николая Щелокова, протеже Леонида Брежнева, было встречено всеобщим одобрением. В аппарате Центрального комитета начальники таких отделов, как организация торговли, партийных организаций, научно-исследовательских и академических институтов и главного отдела, составлявшие так называемый малый рабочий кабинет (или иногда «теневой кабинет»), предопределяли большинство из важнейших политических шагов. Андропов положил конец их всевластию.

Интеллигенция была в восторге от того, что на пенсию отправился Сергей Трапезников, другой протеже Леонида Брежнева, почитавший себя идеологическим светилом партии. Великий инквизитор и закоренелый сталинист, он преследовал писателей и академических ученых, чьи высказывания не нравились ему. Такие люди составляли костяк партийного руководства: низвержение их одним ударом стало мощным сигналом.

При Андропове возросла роль Михаила Горбачева. Новые люди пришли на ключевые позиции в партийном аппарате. Андропов пригласил Вадима Медведева возглавить отдел научно-исследовательских и академических институтов. Этот человек был в немилости у прежнего начальства, поскольку «не соблюдал субординацию», стремясь превратить партийную Академию общественных наук, где он был ректором, в серьезное научное учреждение. Андропов сказал ему, что нужны новые подходы для ускорения технологического и научного прогресса и для улучшения состояния общественных наук, переживавших тяжелое время при Трапезникове. Академия должна заняться серьезными исследованиями, а не выпускать пустейшие идеологические тексты.

Андропов ввел Виталия Воротникова в Политбюро в 1983 г. В своем опубликованном дневнике тот добавляет некоторые штрихи к нашему портрету нового генерального секретаря [111]. На него произвела сильное впечатление интеллигентность Юрия Владимировича, которая проявлялась во время их деловых бесед. В заметках, которые он делал во время заседаний Политбюро, фигурирует сильный язвительный Андропов, не чуждающийся крайне серьезных проблем - от дисциплины на рабочем месте до функционирования экономики и поиска ее новой модели.

Андроповский подход был сугубо прагматичным: он хотел постепенно расширить масштаб реформ. Первым важным шагом в экономической сфере стало разрешение заводам работать на полном хозрасчете, то есть оперировать ценами и прибылью. Однако Воротников - неофит, еще не полностью постигший характер работы Политбюро, - ничего не сообщает о комиссиях высокого уровня, созданных для подготовки этих шагов; ему также неизвестно о планах Андропова реформировать партию. К ним мы еще вернемся.

Первые начинания Юрия Владимировича были умеренными, но он готовился предпринять и другие; своим сотрудникам он говорил: «Мы должны изменить экономический механизм и плановую систему». Задача ускорения, по-видимому, вставшая еще до того, как он был избран генеральным секретарем, вышла на первый план. В то же время различного рода заговоры, которые Хрущев преодолевал или подавлял, вновь дали себя знать. Государственная администрация отмечала: отделы министерств не являются примером эффективной организации и не способны создать условия для «нормальной, высокопродуктивной рабочей атмосферы».

Эти инициативы были знаменательными, даже предсказуемыми; еще большее число их маячило на горизонте. Но выдержки из протоколов заседаний Политбюро, ставших доступными, проливают новый и поразительный свет на избранную стратегию. Приближалось переизбрание партийных органов, как обычно, поступали отчеты, и Андропов неожиданно заявил в официальном документе партии в августе 1983 г.: «Партийные предвыборные собрания проходят по заранее написанному сценарию, без серьезных и откровенных обсуждений. Декларации кандидатов изданы загодя; любая инициатива или критика подавляется. Отныне ничто подобное не может быть терпимо» [112].

Это был взрыв бомбы. Критика в адрес безынициативных, погруженных в собственные интересы партийных боссов ясно показала, что их можно легко сместить в ходе избирательной кампании; для всего правящего слоя создалась абсолютно новая ситуация. Многие из них были ex officio членами «выборных» партийных органов всех уровней от парткомов и обкомов до самого Центрального комитета. Смена этой структуры была бы важным шагом. Создалась бы совсем иная атмосфера, отличная от той, когда «избрание» фактически означало «назначение». Андропов открыто сказал, что ему хотелось бы видеть настоящие выборы. Следовательно, он знал, что так называемая партия фактически труп, который невозможно воскресить и следует уничтожить. И стоящие у власти это хорошо поняли. Пресловутая «неприкосновенность кадров» (неприкосновенность должности вне зависимости от реального дела) могла вот-вот исчезнуть, и с ней - безнаказанность «старого доброго времени». Уютное паразитическое существование класса партийно-государственных бюрократов подходило к концу.

Подлинные выборы внутри партии означали появление политических фракций и приход новых лидеров; и это была бы уже новая партия, независимо от того, какое название она бы носила. Такая партия, все еще стоящая у власти, но уже планирующая реформы, могла бы управлять страной в период трудного перехода к новой модели.

Конечно, все это осталось в проекте. Юрий Андропов, страдавший от неизлечимой болезни почек, сошел со сцены в 1984 г. Его сменил другой очень больной человек, Константин Черненко, - безликий аппаратчик, правление которого продолжалось всего 13 месяцев. Затем «партия» пошла на ряд театральных экспериментов. Прежде всего в 1985 г. к власти пришел молодой генеральный секретарь Михаил Горбачев, наследник Андропова, разделявший большинство его здравых идей; он был обречен пасть, и это прискорбно, поскольку его возвышение было подобным полету метеорита. Затем государственно-партийная (вернее, партийно-государственная) система исчезла без пролития крови; ее жестокие силы безопасности были в целости и сохранности, но не получили приказа стрелять. Это было другой заслугой Горбачева, но не спасло его от бессилия и потери власти. Фактически не в кого было стрелять, поскольку система не была повержена под натиском яростных масс. Налицо было соскальзывание в «реформы», которые превратили Россию в неразвитую страну.

Диагностические заметки.

Такие слова, как «парадокс» и «ирония» с исчерпывающей полнотой характеризуют историческую судьбу России. Но сразу же возникает образ тяжкого груза, который люди волокут за собой, подобно тому как бурлаки на Волге тащили громадные баржи и думали: «Хитроумному англичанину легко; за него тяжести волокут машины». У русских же были только песни, придававшие им мужества.

Полная тревог история, с ее изгибами и переворотами, породила в душе многих русских (или, точнее сказать, жителей России) глубокую экзистенциальную боль, которую лучше всего определить словом тоска , с ее богатством оттенков от меланхолии, печали и страха до депрессии. Можно еще добавить и уныние , когда хочется пожалеть самого себя. Это полный горечи напиток - и его можно утопить только в другом напитке... Подобную сентиментальность плюс невыносимую дозу цинизма легко найти в народных разбойничьих песнях с их слезливым культом ножа - инструмента разрешения споров и символом всего жизнеустройства. Накануне перестройки Булат Окуджава, Александр Галич, Владимир Высоцкий редко пели бодрые песни; они выражали настроение - свое и своей страны: нечто среднее между неприятием, состраданием, мольбой и отчаянием. Не потому, что люди в СССР не знали радости (ее было много), но потому что эти поэты поняли, что страна идет по неправильному пути и история не будет к ней ласковой. В эпоху заката, упадка, застоя богатой партии барды впадают в отчаяние.

Наши данные извлечены из архивов Госплана и Центрального статистического управления, которые были недоступными в то время, когда песни бардов кочевали по России. Но теперь, сравнивая оба источника, понятно, что они, по сути дела, рассказывают одну и ту же повесть...

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: СОВЕТСКИЙ ВЕК: РОССИЯ В ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ

Глава 20. ЛЕНИН: СТОЛЕТЬЕ И МИРЫ

В период с 1914 по 1953 г. мы видим настоящий каскад катаклизмов, которые оказали влияние на историю России. Вожди страны, до того как начинали что-то предпринимать, были вынуждены противостоять потоку кризисов, многие из которых случались не по их вине. Ленин не начинал Первую мировую войну, не инициировал падение царизма, и даже ошибки, совершенные демократами при попытке обуздать хаос в России в 1917 г., - не его рук дело

Во введении было сказано, что поляризация мнений и мощное влияние пропаганды, развернутой в годы холодной войны, породили «контекстуальную критику», необходимую для исторического запроса при достижении других целей и выставлении приоритетов, а также для получения результатов от медиа, идеологии, эмоций.

В отличие от других областей знания исследованиям, посвященным Советскому Союзу, приходилось противостоять широко распространенному и горячо отстаиваемому мнению - хорошо структурированному «общественному дискурсу», который был основан на серии методологических ошибок. Они прошли широким фронтом в различных медиа и были преподнесены как очевидные истины.

Первая ошибка состоит в сосредоточении основного внимания на вождях, главных действующих лицах и идеологии, которые описываются как независимые личности и силы, выдернутые из исторического контекста. Во внимание не принимаются ни условия, создаваемые обстоятельствами, ни прошлое, ни окружающий мир. Для многих все началось с момента «первородного греха», в 1917 г. Другие считают, что все началось раньше, в 1902-1903 гг., с публикации работы Владимира Ленина «Что делать?». Соответственно последующие события были развернуты так, как будто они были генетически запрограммированными, а последствия ленинизма - большевизма - коммунизма преподнесены как неотвратимый рок.

Я, конечно, слегка преувеличиваю, но моя ирония подкреплена тем фактом, что работа «Что делать?» была написана в то время, когда вся российская социал-демократия, включая Ленина, была абсолютно убеждена, что предстоящая революция будет либеральной («буржуазно-демократической» в их терминологии) и надолго отдалит левых от власти. В те годы Ленин считал русский капитализм всепобеждающей силой, которую уже не остановить, и видел ее под каждым кустом.

Когда мы смотрим на события с позиции детерминизма, историческое исследование отходит на задний план; а если в нем присутствует «партийная линия» (левая, правая, центристская), оттуда, как из копилки, можно извлечь только то, что туда было положено, ни копейкой больше.

В случае с историографией советского периода есть дополнительное препятствие - общая тенденция не принимать в расчет произошедшие социальные изменения. Ошибку в изучении общества на протяжении длительного периода и почти стопроцентное внимание, уделяемое описанию властных структур, иногда объясняют формулой: «Там не было общества, был только режим: Кремль, Старая площадь, Лубянка - три адреса, и больше ничего». Но еще недавно термин «номенклатура» преподносился как великое открытие, без упоминания того, что детальные исследования, посвященные поискам значения этого понятия, отсутствуют, что это просто еще одно слово.

Это только один пример среди прочих, которые говорят о предрасположенности многочисленных комментаторов не замечать очевидных лакун в нашем знании советской истории. Знание этих пробелов пробуждает желание заполнить их с помощью старого эпистемологического совета: scio ut nescio.

Контекстный (контекстуальный) подход предполагает необходимость учитывать общую европейскую историческую картину того времени, ее драматические моменты и их последствия. Ситуация менялась стремительно, один кризис следовал за другим. В период с 1914 по 1953 г. мы видим настоящий каскад катаклизмов, которые оказали огромное влияние на историю России. Вожди страны, перед тем как они начинали что-нибудь делать, были вынуждены противостоять целой серии кризисов, многие из которых произошли не по их вине. Ленин не начинал Первую мировую войну, не провоцировал падение царизма, и даже ошибки, совершенные демократами при попытке контролировать хаос в России в 1917 г., - не его рук дело.

Действие или бездействие, недальновидность или интеллект - этого нельзя понять без рассмотрения всего периода истории в комплексе: неровного, охваченного кризисом и страдающего от прошлого. Этот век поглощал людей и определял их приоритеты. Политический стратег par excellence, Ленин был единственным, кто реагировал на то, что воспринимал и понимал как кризисы, через которые прошел. С помощью этого императива мы расширяем границы полотна и помещаем на него людей и ход истории.

Сложность состоит в том, что есть бесчисленное количество факторов, которые могут собираться вместе, разбрасываться в разные стороны или сталкиваться. Их всегда гораздо больше, чем просто действий вождя, правящей группы, господствующего класса или элиты. Для того чтобы лучше понять эти факторы, необходимы более широкие параметры. Даже у истории такого брутального режима, каким был сталинский, больше чем одно измерение. Мы должны задавать истории вопросы «зачем?» и «почему?», отличая ее разные фазы и определяя, когда они были внутри, а когда вне соприкосновения с реальностью.

Какой бы уровень изоляции и автаркии не был свойственен режиму, окружение не должно исключаться из контекста. Следует принять во внимание не только советский мониторинг вещания иностранных радиокомпаний, но и систематическое изучение западных экономических представлений, которые оседали на столах у советских вождей. Разведчики, дипломаты и официальные лица из Министерства внешней торговли служили многочисленными источниками информации о том, что происходит за границей, даже если она и предназначалась только элите. Говоря же о советском обществе, мы не должны недооценивать важности переводов иностранной литературы. Их была масса, несмотря на цензуру; они включали в себя шедевры мировой культуры, которые были блестяще переведены. Советские граждане были известны как самые усердные читатели качественных работ, я не говорю об их страсти к поэзии и специфической политической роли этого искусства. Сегодня эти качества практически исчезли.

Я уже упоминал о других комплексных, трудно разрешимых проблемах. Советская и западная системы оказывали влияние и воздействие друг на друга, ответные действия варьировались по форме и интенсивности вместе с колеблющейся международной ситуацией. Образ Союза, видимый как проекция самого себя - страны, строящей социализм, - находился в самом сердце этого процесса.

При ближайшем рассмотрении этой темы мы можем прояснить несколько аспектов как истории советской идеологии, ее взаимодействия с внешним миром, так и образов, и собственных воображаемых мифов «социализма против капитализма», которые оба лагеря проецировали друг на друга на различных исторических стадиях. Еще один сложный вопрос в этой теме - почему так много западных левых критиков хотели видеть в Советском Союзе то, чем он не был и не мог быть? В то же самое время мы не должны забывать выгоду, привнесенную правом Советского Союза быть тем, чем он не являлся, для того чтобы усилить свое положение в западных сообществах и попытаться подорвать демократические институты.

Претензии Советского Союза на то, чтобы представлять собой контрмодель и альтернативу капитализму, помогли ему мобилизовать не только советских людей, но и значительную внешнюю поддержку. После войны было принято доказывать существование «социалистического лагеря» и украшать его естественные «одежды». Но если голос был Иакова, то руки - Исава. Рассматривая ситуацию с близкого расстояния, видно, что реальность не была идиллической, это был феномен собственного права, весьма похожий на то, что происходит в китайской системе, ставшей сегодня силой, с которой нельзя не считаться.

Последнее препятствие, которое стоит здесь упомянуть, - массовое использование таких концептов, как «тоталитаризм» (я вернусь к этому), внесших вклад в игнорирование важных изменений, произошедших в советской системе. Очевидное безразличие к социальному измерению СССР было доказательством позитивного в концептуальной неадекватности тоталитарной идеологии. Концентрирование на режиме (как будто советское общество было по определению никудышным) привело к пренебрежению глубокими структурными общественными изменениями, ключевыми для понимания успехов, внутренних изменений, кризисов и низвержения режима.

Эти пробелы, усиленные жесткостью идеологической конфронтации и пропаганды, - сами по себе вполне серьезные объекты для исторических исследований. К ним следует добавить вред от советского режима, который был нанесен им самому себе через запрет свободных исследований и дебатов. Идеологические аргументы и постулаты, откуда бы они ни исходили, не могут руководить исследователем; они могут быть лишь одной из его тем - с точки зрения неподтвержденных заявлений, с установлением источника их происхождения и целей. Важная задача - формирование концептуального инструментария и исследовательской стратегии, для того чтобы понять: чем же на самом деле была советская система, как она развивалась (в том числе идеологически) и где она находится на карте политических систем.

Хочу еще раз подчеркнуть следующее: прошлое - а фактически несколько прошлых - были и остаются актуальными, потому что в России их реалии (а не пережитки), унаследованные из ранних времен, сосуществовали одновременно. В отличие от тех периодов времени, когда скорость изменения остается низкой, во время кризиса социальные страты и явления разных эпох сильно сталкиваются, и этот хаос формирует или переформировывает политику и институты. Царская Россия прошла через свою долю переворотов в XX веке. Они продолжились и в советский период со всем спектром явлений, связанных с политическими и социальными изменениями: кризисы, революции, гражданская война, подъемы, упадок и затем распад. Это вовсе не скучное зрелище, хотя и до некоторой степени депрессивное.

Необходимо найти правильные термины для каждого из этих феноменов. Мы не можем использовать одни и те же слова при описании довоенной фазы сталинского периода, с ее опасной индустриализацией в сочетании с социальной динамикой, и «раковой» аномалии послевоенной фазы, с ее быстрым экономическим ростом, но реакционными политическими и идеологическими кампаниями. Наконец, мы не должны упускать из виду ход маятника, характерного для России.

Являясь важной европейской силой в 1913-м, Россия к 1920 г. стала разоренной страной. Мобилизовавшись во впечатляющем военном усилии с 1941 по 1945 г., она стала победоносной сверхдержавой в 1945-м - но снова была разрушена.Приблизительно через 10 лет она стала суперсилой со спутниками и межконтинентальными ракетами, но последующие циклы уже не вызывают удивления. Большая концентрация лихорадочных исторических процессов - и огромное поле деятельности для тех, кто изучает социальные разрушения.

Мы не собираемся играть роль советников процесса обвинения или защиты. Любое историческое исследование хочет занять свое место под солнцем. Там, где есть что-то позитив ное - прогресс, - это должно быть выявлено достаточно четко; но и там, где есть патология (в истории - обычное дело), тоже должно быть все ясно видно.

Мы видим, что широко распространенные мнения в политических кругах, банальное восприятие в СМИ представляют собой преграду для серьезного изучения СССР. Научные работы, посвященные этой стране и ее системе, принадлежат как бы к другой категории; к ним применяют другой подход, несмотря на то, что некоторые академики делают свой вклад в формирование стандарта «публичного дискурса» о Советском Союзе.

Во многих странах академические исследования об СССР породили множество разнообразных работ, которые определенно отражали уклон в сторону «великой конкуренции», но некоторые были, тем не менее, результатом серьезной, иногда впечатляющей работы. При отсутствии доступа к советским источникам они использовали разные подходы и сформировали несколько школ. Сегодня, при более простом доступе к архивам, принимая во внимание печальное положение современной России, многие коллеги, возможно, согласились бы, что сбалансированный подход к советской эпохе со всеми ее изъянами и недостатками - не только единственно возможный путь, но и абсолютно необходимая вещь.

Советский Союз был существенной и сложной частью XX века. Он не может быть «декодирован» без четкого понимания той роли, которую он сыграл в драмах века. Эта мысль возвращает нас к следующему трюизму: влияние мировых событий на саму Россию было постоянным и формообразующим.

Революция 1905 г. и Первая мировая война сильно повлияли на программу русских социал-демократов, включая фракцию, ведомую Владимиром Лениным (оформленную в самостоятельную партию в 1912 г.), и направляемую их ожиданиями и стратегиями. Еще раз повторю, что это политическое движение было создано не с целью взятия власти или совершения революции в короткий срок, а для участия в ней и продвижения ее в направлении ожидаемой исторической стадии. Однако когда попытка буржуазно-демократической революции в 1905-1907 гг. провалилась, Ленин усомнился в обоснованности оценок уровня капиталистического развития и его влияния на Россию - как собственных, так и РСДРП в целом.

До этого момента он видел, как везде работает капитализм. Теперь он понял, что силой, готовой свергнуть царский режим, были не либералы, а скорее крестьяне. Следовательно, Ленин начал, экспериментально, искать новые перспективы и новую стратегию. Только во время Первой мировой войны его первоначальная концепция грядущей революции(фактически сформулированная Георгием Плехановым) на чала меняться, хотя она казалась вполне обоснованной для большинства членов его партии.

Важно подчеркнуть, что многие члены русской Социал-демократической партии, включая самого Ленина, жили на Западе и участвовали в действиях западных социал-демократических партий, при этом продолжая внимательно следить за российскими делами. Можно сказать, что политически они получили «двойное гражданство» или, если говорить более четко, жили в двух разных политических мирах. Ленин был из их числа. Он был российско-германским социал-демократом и членом Исполнительного комитета II Интернационала. Нет причин сомневаться в его преданности второй стороне уравнения; именно там, как и многие другие, он обрел тот концептуальный инструментарий, который использовал в своих размышлениях о мире. Однако (и это не было тайной) он сформировался в России, и она оставалась центром его размышлений.

Российская вселенная в значительной степени отличалась от Запада. Как обнаружил Ленин, читая историков царской России, страна представляла собой многогранный конгломерат, чьи уклады сосуществовали в одном и том же пространстве, двигаясь с разной скоростью. В тот момент оба его мира входили в длинный период волнений, который начался с Первой мировой войны и продолжился в кризисах и революциях. Эти события застали врасплох всю Центральную и Восточную Европу - экономически неразвитый большой аграрный регион, управляемый или как бы управляемый диктаторскими и глубоко авторитарными режимами (за исключением Германии и Чехословакии, чья демократия была даже более стабильной, чем в Веймарской республике). Все эти факторы должны быть учтены в матрице советской системы.

Еще один ключевой момент не должен быть забыт: немецкая социал-демократия (в каком-то смысле идеологическая alma mater Ленина) сплотилась в достижении целей и военных усилиях своей страны, как и другие социалистические партии в соответствующих странах. II Интернационал, казавшийся таким могущественным до 1914 г., с началом войны раскололся. Это было катастрофой, от которой европейский социализм так и не оправился. Беспрецедентная бойня и экономический упадок, вызванные войной, создали во многих левых кругах ожидание революционного кризиса по всей Европе. Начался поиск прогнозов и стратегий, которые бы вели к общему революционному правительству для Европы. Роль России, ее собственный исторический потенциал (как у отсталой страны) считались второстепенными.

Переписка 1915 г. между двумя эмигрантами-большевиками, Владимиром Лениным и Николаем Бухариным, где они спорили о революционных перспективах и стратегиях, дает возможность ощутить аромат времени, их надежд и образа мыслей. В это время Ленин, как и Бухарин (романтический революционер, на 10 лет моложе его), был абсолютно вовлечен в перспективу будущей революции в Европе или даже в мировом масштабе. Они готовились сыграть решающую роль в ней, со всей серьезностью обсуждая возможность прибегнуть к угрозам «революционного вторжения» в Германию, для того чтобы защитить революцию, расходясь лишь по вопросу, должны ли быть к этому привлечены немецкие левые. Бухарин считал, что это необходимо: иначе существует риск возникновения националистического единения Германии и «вторжение» провалится.

В перспективе европейской революции Россия выглядела для них второстепенной проблемой. И Ленин, и Бухарин хотели понять, действительно ли невозможно установление социализма в России (как это утверждалось большинством)? Согласно Бухарину, это было возможно, если бы революция произошла одновременно в нескольких странах. Но если она должна быть панъевропейской, то России предстояло стать одной из частей более широкой организации; в любом случае национальной идентичности надлежало раствориться [113].

Из этой их переписки видно, что революционная стратегия, и не только в России, продиктована... «большевиками», что на тот момент означало объединение европейских революционных партий в новой международной организации, поскольку II Интернационал был мертвым, а его вожди - несостоятельными. Произошел поворот к левым - туда, где такие большевики, как Ленин, руководили процессом.

Философия здесь была скорее утопической и, видимо, подразумевала некий «красный империализм». Но поскольку сцена настоящих и будущих событий была мировой, Россию (в которой, как все соглашались, не было социалистического потенциала) не помещали в центр событий, не ища каких-либо экспансионистских преимуществ от гипотетического иного варианта. Установка Ленина на революционный потенциал Европы просуществовала до запуска НЭПа в Советском Союзе. С отливом революционных идей в Европе лихорадочный поиск союзников, который шел в стране, охваченной кризисом, вызванным отнюдь не силой, а повышенной уязвимостью нового российского режима, был прекращен. Иной ленинизм занял место своего предшественника.

1917-й: основные позиции.

Имея все это в виду, мы можем прыгнуть вперед, в 1917-й, - год, в котором была очень славная весна и очень суровая осень. Поражают краткость и интенсивность этих двух времен года, а также контраст между

ними, хотя, конечно, в этом сильно концентрированном отрезке истории было больше чем две части.

Искрящаяся революция, которая произошла в России в феврале - марте 1917 г., полна необычных черт. Царскую аристократию на самом деле никто не свергал: она исчезла со сцены посреди войны, без какой-либо очевидной альтернативы. Дума, у которой был нулевой авторитет, не могла претендовать на власть. Она просто создала вместе с представителями Советов рабочих и солдатских депутатов Временное правительство и затем ушла с публичной политической сцены. Правительство не было ей подотчетно и долго не продержалось - каждые два месяца формировался кабинет нового состава.

Поскольку здесь мы касаемся только основных факторов, мы должны сразу отметить появление и последовательное исчезновение трех основных политических игроков. Первый - Советы, чьи руководители - социалисты-революционеры и меньшевики - в мае 1917 г. стали (без либералов или с ними) центральными фигурами при формировании каждого последующего коалиционного Временного правительства. Потом пришли большевики, которые изначально играли вспомогательную роль в Советах, но чья сила быстро росла. Наконец, начали собирать свои силы и будущие белые, практически полностью отсутствовавшие в начале революции, но уже вскоре ставшие третьим центральным игроком. Что касается либералов, то у них оставалась своя повестка, и они привлекали союзников в соответствии с ней.

Советы, впервые возникшие в 1905 г., были фактически единственной структурой, напоминающей государственную власть. Однако их руководители не стремились брать власть в свои руки, потому что, согласно их идеологии и аналитике, будущий режим должен был быть либеральным. Две социалистические партии заняли места в правительстве благодаря Советам, но были сбиты этим обстоятельством с толку. Например, меньшевики (в большинстве традиционные марксисты) строили всю свою стратегию, основываясь на идее невозможности социализма в России. Для них единственным путем развития были капитализм и демократия, а союзником - имущий класс (средний класс, говоря сегодняшним языком).

Как показала Зива Галили, меньшевики делились на несколько течений [114]. Некоторые из тех, кто работал в правительстве, пересмотрели свои предреволюционные позиции.Другие работали в Советах и действовали на основании прежних идей. Было также меньшинство, возглавляемое интернационалистами, которые поддерживали Советы, но были против участия социалистов во Временном правительстве, что представлялось им слишком серьезным отступлением от марксизма.

Конституционные демократы (кадеты), возглавляемые историком и политиком Павлом Милюковым, с самого начала хотели сохранить монархию, для того чтобы избежать революции. Начиная с мая они просто «ушли» (как это называл Милюков) либо отказались от ответственности за события как партия, симпатизируя генералу Лавру Корнилову, когда тот совершил попытку свержения правительства Керенского.

Они страстно желали сильного правительства, которое справится с хаосом, угрожающим поглотить страну. Милюков подчеркивал, что оно не должно быть военной диктатурой, однако предлагал, чтобы Корнилов занял место Керенского, которого он считал слабым. Таким образом, кадеты полагались на генерала-монархиста, чтобы восстановить порядок, а затем, когда позволят обстоятельства, перейти к демократической республике. Ключевым моментом здесь можно назвать то, что либералы (или по крайней мере те, кто разделял взгляды Милюкова) верили в необходимость сильной руки - но, конечно, не левой. Они вяло сотрудничали с Временным правительством, даже не как партия, а как отдельные личности, принимающие министерские портфели, чтобы противостоять левым, связанным с Советами.

Советы представляли собой единственную силу, на которую Временное правительство могло рассчитывать. Но поскольку они искали поддержки кадетов, левые демократические партии должны были заплатить определенную цену за участие в работе правительства, то есть отказаться от поддержки Советов. Таковы были противоречия, при которых на основании своих политических и идеологических установок кадеты, с одной стороны, и руководители Советов - с другой оказались запертыми в ловушке. Эти вопросы нужно рассматривать очень тщательно, поскольку они позволяют понять тот калейдоскоп событий, которыми были заполнены первые десять месяцев 1917 года.

Политическое мнение и выбор Милюкова и его сторонников среди кадетов проливает свет на многое. Наиболее сильно критиковавшийся, но разделявшийся другими силами на политической арене тезис ленинской революции - его программа однопартийного диктаторского режима, которая начиналась с того, что было возможно и неизбежно. Нельзя назвать откровением и то, что белые (в основном монархисты) собирались установить военную диктатуру, которая восстановила бы автократию. Они ненавидели такие институты, как Дума, даже ту немощную, которая была при царе. Они не были в восторге от партии Милюкова даже тогда, когда в ответ на критику он утверждал, что сделал все возможное для того, чтобы спасти царизм. Его ошибка заключалась в том, что ситуация для этого была невозможной. Хотя кадеты - либеральная партия - были сторонниками конституционной монархии, они считали, что на тот момент такой уровень либерализации для России исключен, и по этой причине защищали диктатуру.

То же было и с третьей основной силой - Лениным и большевиками. Эта неожиданная параллель между Милюковым и Лениным в оценке ситуации может многое разъяснить.

Описание Милюковым последних дней монархии в его книге 1927 г. «Россия на переломе» такое же мрачное, как и очень подробная книга советского историка Арона Аверха, посвященная сумеркам царизма [115]. Главный тезис Милюкова заключался в отсутствии «единства» между разными классами - крестьянством, дворянством и средним классом, то есть между царизмом и остальным обществом. Таким образом, чудовищная хрупкость царской системы выражалась в вялости государства, предрасположенности к восстанию среди широких слоев (страт) населения и утопической философии интеллигенции.

Взгляды Милюкова, включая его формулу о верховенстве государства над обществом, которая представлялась ему единственной защитой перед опасностью распада, повлияли на российскую историографию. Идеи Владимира Ленина и Льва Троцкого о социальной структуре России сходны до некоторой степени с взглядами Павла Милюкова, хотя они используют разную терминологию. Его пессимизм насчет возможности демократического исхода событий 1917 г. основывался на исторической перспективе: военная диктатура или хаос.

Более поздние неопубликованные тексты Милюкова, недавно обнаруженные в архивах, объясняют, почему он надеялся спасти монархию. Ясно, что для него не было другой приемлемой альтернативы в обстоятельствах, где дверь к демократии была закрыта, и это оправдывает его карты при игре в исторический покер.

«Демократические силы», к которым относились все, кроме большевиков, или, если более точно, антибольшевистские левые - меньшевики и социалисты-революционеры - были в принципе преданы демократическому решению. Однако, противостоя реалиям распавшейся страны, некоторые в их рядах, особенно министры Временного правительства, были вынуждены, колеблясь поначалу, обратиться к мерам, ассоциирующимся с чрезвычайным положением: контролю за ценообразованием, нормированию продуктов, обязательной заготовке зерна, отправке военных и полиции для подавления мятежей в сельской местности. Начав действовать без какого-либо умысла, многие из них вскоре уже совершенно сознательно стали сторонниками сильного государства, полностью изменив своим предыдущим установкам и идеологии. Несмотря на то, что они были близки к подлинно демократическому мировоззрению и твердо отвергали диагноз Милюкова и Ленина, они не переставали «жаждать Милюкова». Это было иллюзией, где страстная жажда этим общественным деятелем «железного монархического кулака» - еще одна иллюзия. Неудивительно, что все это выглядело малореалистичным.

Правительство находилось на грани банкротства. Министр финансов Андрей Шингарев описывал приближающуюся катастрофу. Перед войной находилось в обращении 1,6 миллиарда рублей в бумажных деньгах и 400 миллионов золотом. Однако во время войны вместо предполагаемых 6 миллиардов было напечатано 12 миллиардов рублей - это означало очень высокую инфляцию, которую он называл «сладким ядом». Революция породила огромные надежды. Зарплаты у всех выросли, как и пенсии. Расходы повышались, но государственная казна была пустой, ежедневно печаталось 30 миллионов рублей. Как можно было покончить с этим хаосом? Было невозможно печатать больше миллиарда рублей в месяц, но это стоило 1,5 миллиарда из-за инфляции. Десять миллионов человек были призваны в армию: «На фронте проливается кровь, а в тылу у нас пир во время чумы. Страна на грани разрухи. Отечество в опасности!» [116]

Полицейские отчеты, приходящие со всей страны, подтверждали растущее беспокойство в сельских районах, ухудшение поставок продуктов и жалкое положение армии. В этом безрадостном контексте Временное правительство, состоящее в основном из социалистов-революционеров и меньшевиков (с символическим участием некоторых собственников), осознало, что оно больше ничего не контролирует, что их законность убывает с каждым днем и их силы иссякли.

Необходимость новой воодушевляющей коалиции привела к созыву 14 сентября 1917 г. Всероссийского демократического совещания, оно должно было избрать Временный демократический совет Российской Республики («Предпарламент»), ответственный за переговоры по формированию нового сильного временного правительства, обладающего (как надеялись) каким-то авторитетом. Но все, кто наблюдал дебаты и шаги в рамках создания предварительного парламента, пришли к заключению, что политическая воля и возможность создать подобную власть отсутствовали.

Предпарламент.

Реалии Предпарламента хорошо описаны в мемуарах Николая Авксентьева, одного из руководителей правого крыла социалистов-революционеров [117]. На первом Всероссийском съезде крестьянских депутатов в мае 1917-го он был избран председателем исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов, в июле стал министром внутренних дел второго коалиционного правительства.

Его рассказ передает впечатление от торжественной и чрезвычайно безрезультатной встречи в каком-то роскошном дворце, где собравшихся объединяла только общая ненависть к большевикам, когда снаружи уже зарождалась совершенно другая система. Авксентьев с горечью описывает внутренние разногласия внутри каждой группы и то, как все партии размножались делением.

Ситуация обрела типичные черты патовости и бессилия, те же, что годом раньше на встрече в штаб-квартире Николая II на фронте, где он убеждал не делать ничего, кроме перетасовывания правительства, в то время как все вокруг него распадалось. Можно привести и другие примеры этого «паралича». Сценарий мог быть разным в каждом отдельном случае, но спектакль разыгрывался одинаково: политическое бессилие ключевых игроков в решающий момент. Усилия, предпринятые в сентябре - октябре 1917 г., чтобы восстановить контроль над событиями, - классика жанра.

Авксентьев и его соратники старались стабилизировать ситуацию, призывая представителей Советов принять предложение о формировании так называемого однородного демократического правительства с опорой на партии и организации, представлявшие средний и мелкий бизнес, хотя изначально было не ясно, кто при этом имелся в виду. Принимавшие участие в демократическом совещании большевики, которые работали в нем с самого начала, настаивали на полном исключении из участия в Предпарламенте и правительстве тех партий и объединений, которые замечены в симпатиях к Корнилову. Фактически это было близко к призывам о создании чисто социалистического правительства. Эта позиция представляла интерес только для маленькой левой группы в партии меньшевиков под руководством Юлия Мартова.

Демократическое собрание завершилось избранием Предпарламента, в который было делегировано 250 членов в зависимости от влияния их партий, представленных на совещании; еще 250 членов были определены правительством, проигнорировавшим предварительную договоренность об исключении представителей кадетов. Председателем Предпарламента был избран Николай Авксентьев. Капитуляцию перед нажимом Керенского он объяснял необходимостью политической и моральной поддержки правительству, у которого ее «не было никакой».

Ситуация, описанная Авксентьевым, представляется одним парадоксом, завернутым в другой. Демократический лагерь предлагал собственникам позицию для защиты легитимности правительства, иначе Советы (которые возглавляли представители его партий) оставались единственной реальной силой. Таким образом они искали поддержки среди тех, кто не имел ничего подобного власти Советов. Авксентьев понимал это очень хорошо: он превозносил усилия, совершенные руководителями Советов, чтобы организовать буржуазию и привести ее на политические дебаты, заметив, что «это только поможет подчеркнуть слабость буржуазии», за которую ни демократические силы, ни большевики ответственности не несли. В коалиционном правительстве демократы (то есть социалисты) опирались на массовую поддержку в Советах, а у их буржуазных союзников не было ничего. Но демократические силы поддержали решение о паритетном представительстве с ними в Предпарламенте, несмотря на их крайнюю слабость.

Предпарламент начал работу только в начале октября, чтобы дать кадетам и собственникам достаточно времени на избрание своих представителей. Торжественное открытие первого заседания состоялось 7 октября в 3 часа в Мариинском дворце Петрограда, там, где царь собирал свой Большой государственный совет. Зал был полон; представители дипломатического корпуса находились в специально отведенных для них ложах; Керенского, который открывал собрание, приветствовали аплодисментами. Как записал Авксентьев, «единства не было..., и противоречия остались».

Людей больше заботили слова, чем дела. Левые настаивали на мире и аграрном вопросе, кадеты их не поддерживали. С точки зрения Авксентьева, именно Советы или, другими словами, руководители меньшевиков и социалистов-революционеров, продемонстрировали свое полное бессилие в эти критические минуты. Он обвинял их в отсутствии программной гибкости. На самом деле у них не было независимой политической программы, которая соответствовала бы их реальной силе. У социализма не было будущего, поскольку все были против большевиков.

Когда меньшевики получили ощутимую власть, то не смогли совместить ее со своей доктриной. Они желали объединить «живые силы страны», буржуазия была в замешательстве и не хотела принимать участия в слабом правительстве. Все это рождает вопрос: в чем были правы меньшевики и были ли правы вообще?

Как четко понимал Милюков, «средние классы», на которых все рассчитывали, были в политическом смысле иллюзорной силой, а либералы только и мечтали, что об «укрощении зверя» и нахождении кого-то с «железной рукой». Страна распадалась на части, и у нее уже не было центрального правительства, способного остановить хаос.

Правые монархисты не видели другого пути решения вопроса, кроме как с помощью военной силы и поворота к террору, и не скрывали этого. Но какую систему они рассчитывали создать, как только все мятежники будут повешены на фонарных столбах? Многие из белых генералов искали модель в прошлом - в возвращении монархии, которое, как они верили, возможно. В первые месяцы 1917 г. этим приверженцам старого режима, казалось бы, указали на дверь. Но неудачная попытка переворота (августовский корниловский путч) и тот факт, что либералы его поддержали, должно было стать набатом. Мишенью Корнилова были не только большевики, но и все левое крыло Временного правительства, а также силы, стоящие за ними. Для военных и правых кругов руководители Советов были виноваты в совершении преступления, подобного мифу немецких правых после поражения в 1918 г., - о «ноже в спину», который всадила рука врага. Создание Советов в армии послужило, по их мнению, сигналом к гонениям на офицерский корпус и подорвало «боевой дух» армии. Будущим белым военным силам, включая черносотенцев, требовалось время для перегруппировки. Они мечтали о взятии Москвы, звоне колоколов ее сотен церквей, а затем о реставрации империи во главе с царем.

На тот момент начиная с сентября 1917 г. страной не управляли, и она выглядела неуправляемой. Единственное, что ее могло спасти, - движение, которое поддерживало бы создание сильного государства. Но единственный кандидат на выполнение подобного задания, демократические левые, были в упадке. У них в распоряжении не было вооруженных сил, и они не брали инициативу на себя. Будучи уверенными, что страна готова для либеральной демократии, и ни к чему иному, они не осознавали, что сами либералы не верят в свои идеалы. Они отказывались признать свои ошибки или задавали очевидный вопрос: к чему готова Россия? В свою очередь либералы были очень слабыми и не видели возможности для создания общего дела с левыми, ибо только «железный кулак» мог спасти страну.

Моя цель - не оговорить этих политиков. Большинство из них были благородными людьми, которые оказались в историческом тупике. Многие разбили свои головы (иногда в прямом смысле слова) об эти проблемы, обсуждая все ту же дилемму: к чему готова Россия?

Неспособность Предпарламента достичь хоть чего-нибудь уже была хроникой. Но это было лишь предвкушением того, что произошло в Учредительном собрании после его торжественного открытия 5(18) января 1918 г. под председательством Виктора Чернова, который полностью дискредитировал свою собственную партию (социалистов-революционеров), не говоря уже о других. Силы, поддерживающие Временное правительство, в январе 1918 г., как и в сентябре 1917 г., не смогли создать новой команды. К тому времени их политический потенциал был растрачен, они потеряли поддержку среди военных, особенно после катастрофических результатов наступления по приказу Александра Керенского в июле 1917 г. И когда они собрались на заседание Учредительного собрания, избранного в октябре 1917 г., у них уже не было никаких сил. Такое собрание, бывшее чем-то совершенно новым для России, тем не менее не могло совершить эффективного исторического поворота без объединенной поддержки народа и армии. Оно не получило поддержки Советов, но те, кто был избран в октябре, забыли об этом к январю - так быстро менялись декорации на сцене истории.

Большевики не были единственными, кто хотел разогнать этот форум. Если бы в этот момент объединенные силы представляли белые, они сделали бы то же самое. Кадеты, типичная «буржуазно-демократическая» партия, также не видела в нем пользы: у них было только 17 из 800 мест, и разделившиеся левые, доминировавшие в собрании, не представляли для них интереса [118].

В январе 1918 г. Центральный комитет партии кадетов принял резолюцию, в которой говорилось, что «нет ни необходимости, ни целесообразности» искать восстановления распавшегося Учредительного собрания, потому что оно не может выполнить свои обязанности и навести порядок в России [119]. Таковой была логика тех, кто страстно желал «сильной руки». Кадеты искали такую фигуру среди правых военных, потому что не верили в демократическое решение вопроса на стадии, когда Россия должна продолжать бороться вместе со своими союзниками и в любом случае не готова к реальным реформам. Их ответом на насущные нужды страны, находящейся в опасности развала, был поиск многообещающего генерала.

Как было сказано ранее, фоном этому анализу послужили милюковские идеи о российской структурной слабости: ее социально смешанном характере, подверженном кризисам, грозящим стране распадом. Но эта идея должна была привести ее автора к мыслям о причинах падения царизма и к большему скепсису насчет потенциала правых военных диктаторов. Одним из милюковских аргументов в поддержку Николая II в 1917 г. было то, что «мы не можем позволить себе менять национальные символы во времена волнений», но царь его разочаровал. Его следующее решение - выбрать диктатора из правых - основывалось на неправильном социально-политическом анализе того, что предполагает такая фигура: обычно диктаторы не перемещаются над социальной реальностью в течение своей восстановительной миссии. Социальные силы у всех генералов, на которых Милюков возлагал свои надежды, были практически утрачены. Позднее он описывал затруднительное положение своей партии во время взаимодействия с белыми: некоторые из членов выясняли свое место, зато остальные чувствовали себя в этом лагере очень свободно - понятная причина, чтобы разделить партию, отказавшись от лояльности.

В сентябре 1917 г. некоторые лидеры большевиков считали, что ситуация безнадежна и что Временное правительство обанкротилось. Но линия действий все еще обсуждалась. После некоторых колебаний в сентябре 1917 г. Ленин объявил, что в России наступила «революционная ситуация», которая не должна быть упущена. Это понятие (то есть ленинское определение этого типа кризиса) было ключевым для его мировоззрения. При отсутствии видимых симптомов революционного кризиса взятие власти было чистым авантюризмом. Верно оценивать такие ситуации, как правило, нелегко, и Ленин ошибался несколько раз: когда всю Европу штормило, «революционную ситуацию» легко было определить как революционную волю.

Но Владимир Ильич признал свои ошибки и попытался их исправить. Осенью 1917 г. положение в России стало яснее: формула революционного кризиса - то есть ситуация, когда правящий класс больше не может править, а народный класс не может этого больше выносить - была найдена. Разрастающаяся пустота могла быть заполнена только силами левых (как мы видим, вывод, категорически отклоненный меньшевиками и социалистами-революционерами); в ином случае должны были вмешаться правые монархисты. Большая группа большевистских лидеров, возглавляемая Григорием Зиновьевым и Львом Каменевым, согласилась с характеристикой кризиса, но в пользу коалиционного правительства, состоящего из партий, работающих в Советах. Любое взятие власти социалистами для них означало sine qua non. Им, однако, не удалось взаимодействовать с меньшевиками и социалистами-революционерами, которые пытались договориться с ускользающей буржуазией.

Ленин и Троцкий не верили в то, что все, что нужно для введения посткапиталистического режима, - это объявить о социалистической революции. В первом пункте теории Троцкого о «перманентной революции» сделано предположение о том, что Россия далека от зрелого социализма. Для Ленина перспективы социализма могли рассматриваться также только в европейском масштабе. После октября он оставил открытым вопрос о характеристике нового режима и того, как тот может и должен развиваться. Вслед за его первым разочарованием в перспективе быстрого капиталистического развития царской России он определенно переключился на гораздо более умеренный тезис о российском «смешанном развитии» (термин Троцкого), включая сосуществование «самого отсталого сельского хозяйства, самого неотесанного сельского населения и передового промышленного и финансового капитализма» [120]. Очевидно, что для любого социалистического проекта это не было хорошей отправной точкой: даже после того как бастионы финансового и промышленного капитализма пали, большая часть населения оставалась исторически далекой от первых шагов, ведущих к посткапитализму.

Вторая, более реалистическая ленинская оценка российской социально-экономической системы была «многоуровневой» и, видимо, была создана под влиянием милюковской историографии, что, правда, не облегчает нашу задачу: перспектива социализма осталась по-прежнему отдаленной.

Таким образом, провозглашение «социалистической революции» в октябре означало, что социалисты взяли власть и они верят в то, что международная ситуация является революционной. В случае с Россией существовала декларация о намерениях, относящаяся к далекому будущему при другом международном окружении. Декларация утопическая, но обладающая реальной политической силой: представляя захват власти как социалистическую революцию (даже если та столкнется в будущем с трудностями), она сыграла решающую роль - вынесла на авансцену идею Ленина о том, что отсталая Россия может сработать, как курок или катализатор, на очень беспокойной международной сцене. Прогноз не подтвердился, но в то время в нем не было ничего абсурдного.

Вторым ключевым преимуществом этого утопического видения, происходившего от факта того, что «социализм» символизировал приверженность идеям социальной справедливости и равных прав для разных национальностей - важнейшая составляющая в их мировоззрении с большим резонансом для представителей других народов. Отсутствие русской националистической ориентации было мощным оружием против белых , которые придерживались идеи традиционного господства великороссов - роковая ошибка в многонациональной стране.

Социалистическая концепция разрешила им обратиться к крестьянству; классовые термины им были знакомы. Более того, лозунг «взять землю у землевладельцев и богачей» был в данном случае не подстрекательством, а запоздалым признанием того факта, что крестьяне уже и так делали, причем никто не мог их остановить. Таким образом крестьяне уничтожили землевладельцев, которые представляли собой отдельный класс, и богатых крестьян, кулаков, которых тоже рассматривали как класс (хотя при более тщательном анализе это оказалось не совсем так). Итак, большевистский подход выражал ту реальность, которая была знакома крестьянам, и состоял из запросов на социальную справедливость, которая была близка их основным интересам. Термин «социалист» имел для них смысл и без чтения Маркса. Это было еще одним важным преимуществом над белыми: те восстанавливали дворянство и землевладельцев на завоеванных территориях - роковая, но не случайная ошибка. Итак, сильные в военном отношении белые были обречены на политический провал, как и весь русский монархизм.

В любом случае спустя несколько месяцев после октября и захвата власти большевиками Россия получила ясную альтернативу. С одной стороны были красные, левый лагерь, обладающий значительной привлекательностью и возможностями влиять на государство; с другой стороны - белые, которые, зная, как бороться, были не способны к воссозданию государства - в точности, как и предсказывал Ленин.

Поскольку революция была ориентирована на бедных крестьян, солдат и рабочих, не стань она социалистической, она стала бы ее дальней родственницей - «плебейской» революцией. Это было ключом к победе и позволило большевикам мобилизовать огромную армию, состоящую из народного класса. Состав Красной армии очень показателен. Солдат в основном набирали из крестьян и военнослужащих сержантского состава, которые служили еще в царской армии; другие, подобные Никите Хрущеву, прошли краткие курсы юных командиров. Многие представители интеллигенции заняли военные или военно-политические посты. Картина осложнялась присутствием десятков тысяч бывших царских офицеров, некоторые из которых были дворянского происхождения. Многие ушли к белым, но большинство проявили лояльность к Советам. Это была победоносная комбинация.

Революционная фаза в буквальном смысле (конец 1917 - начало 1918 г.) видела мало кровопролитий. Но ситуация стала куда напряженней, когда в июле 1918 г. разразилась Гражданская война.Она была диким кровавым противостоянием по очень большим ставкам. Она должна была определить, кому принадлежит власть в стране, ввергнутой в неописуемый хаос. Компромисс между двумя лагерями был невозможен:это была борьба насмерть.

Эти события радикально изменили modus operandi партии большевиков, в котором не осталось ничего общего с предоктябрьской ситуацией. Не только сама организация была переформирована, но и членство в партии обновилось с последовавшими волнами приверженцев - каждая из них приносила разные мировоззрения и образ действий. При приближении к мирной жизни последовал новый приток членов, которые хотели сделать свой вклад в решение абсолютно новой задачи: создание государства, управление страной, определение линии в международных отношениях. В это время основные кадры набирались из вступивших в партию во время Гражданской войны, которая их политически сформировала. Это объясняет, почему многие из них поддерживали авторитарную линию и в мирное время. Начиная с 1924 г. партия снова пополнилась новыми членами, которые воспринимались «старой гвардией» как полностью «сырой» материал, то есть люди без политического опыта, которые в отличие от ветеранов Гражданской войны не продемонстрировали свою приверженность режиму. Те старые большевики, которые выжили, занимали высокие посты. Но партию было уже не узнать: она уже не была объединением революционеров, полностью преданных делу социализма. Новых членов не объединяли со старыми ни ценности, ни прошлое. Они все собирались для организации, которая сильно отличалась от прежней, хотя по-прежнему называлась «партией».

Давайте заметим, что ориентация этого состава на людей низкого происхождения оставалась источником силы на протяжении всех 1920-х гг. Политика всеобщей индустриализации в 1930-е гг. принесла партии новую народную страту, на которую режим сделал ставку и которая стала инструментом в победе 1945 года.

Здесь уместно пояснение: все в мире различно для привилегированного человека, который обладает дополнительными преимуществами, и кем-то в самом низу социальной лестницы. Но однажды вдруг тот, кто был внизу, получает доступ к ранее недосягаемому, даже если это что-то очень скромное.Пускай новая власть и не принадлежала «плебеям» из народа, они и их дети (многие из них) получили шанс добиться того положения, которого они раньше не могли достичь.

Для режима этот приток народных масс в низшие и средние уровни бюрократии и технические профессии оставался постоянным источником силы и народной поддержки. Но поскольку «низкое происхождение» отличают низкий уровень образования и склонность к авторитаризму, старые большевики, бывшие, как правило, образованными людьми, изучавшими «Капитал» Маркса (часто в царской тюрьме), могли чувствовать, как почва уходит из-под их ног. Уходит туда, где (шутка, заимствованная в промышленном Бирмингеме) они не смогут отличить Маркса и Энгельса от «Маркса & Спенсера».

Фактически у господства людей низкого происхождения и отношения в сочетании с чувством гордости за то место, которое было предоставлено «техникам» (обученным зачастую прямо на работе или авральным способом), был неясный потенциал: он мог быть социальным фоном для политики и идеологии сталинизма начиная с НЭПа и во время всего последующего десятилетия. Для тех, кто на себе испытал подобную социальную мобильность при подъеме наверх (и у кого были отношения такого рода), сила государства и его главы была не только приемлема, но и необходима. Даже при этих условиях это не явилось единственным источником для социального фундамента сталинизма, который получил очевидную поддержку масс как в 1930-х гг., так и потом. Как я писал в первой части книги, зерна сталинизма лежат в примечательном образе идеологии «статистиков», которая возникла во время Гражданской войны в рядах бойцов, которые потянулись к Сталину, как только развернулась НЭП.

Глава 21. ОТСТАЛОСТЬ: ОТКАТЫ И РЕЦИДИВЫ

Ленин не был одинок в своем отношении к проблемам. Это была плохо организованная правящая партия, осведомленная о своей слабости и низком уровне своих кадров и прессы. Она также была истощена ростом внутренних ссор и «клик», особенно в правящих кругах как на местном, так и на центральном уровне. Основным вопросом был рост ненасытного аппетита на власть и привилегии у тех, кто наверху, перед теми, кто внизу

Мы уже устанавливали связь между русской революцией и всеевропейским кризисом, разразившимся с начала Первой мировой войны. Некоторые утверждали, тем не менее, что, не случись война, царская система бы выжила. Эта аргументация усиливается, если вспомнить о том, что революция 1905 г. началась после разгрома России Японией. Кто знает, что произошло бы в России, не будь мировой войны или если бы Россия оставалась в стороне от событий? Последний сценарий, конечно, полностью противоречит фактам. Но мы можем говорить с уверенно стью лишь об одном - войны не являются главной причиной крушения режимов, которые оказались неспособными победить.

Царский режим уже проигрывал в войнах XIX в., и его поражение в 1905-м от Японии, которая очевидно была гораздо более слабой страной, вдруг повлекло за собой революцию.Изучение причин этого приводит нас к выводу о том, что страна уже находилась в состоянии глубокого кризиса, который мог только обостриться во время катаклизмов 1914-1918 гг. После 1905 г. не было сделано ничего для того, чтобы исправить ситуацию, и даже не последовало адекватной подготовки к любой следующей войне. Социальные проблемы оставлены были загнивать, а сам режим (вернее, способ правления) перешел на новую стадию разложения и утратил связь с реальностью.

Если этот диагноз верен, то не война свергла царизм. Он был подорван предыдущим кризисом, который привел его к военным провалам с последующим распадом. То, что другие, более современные партии и социальные группы, которые должны были взять на себя управление, не предотвратили распад режима, стало еще одним подтверждением серьезного системного кризиса. Это обрекало на бессилие царский истеблишмент, элиты, которые представляли альтернативный средний класс и выражали межклассовые интересы, а также находящуюся в зародышевом состоянии многопартийную систему, столь характерную для развития России начала века.

В обстоятельствах военного разгрома и немощного правительства рассерженные солдаты и униженные офицеры разбитой армии сыграли решающую роль в Гражданской войне, способствовав победе красных. Это же характерно для всего периода 1917-1921 гг., не говоря уже о том, что солдаты были в основном из крестьян.

Важно обозначить влияние военного фактора и в последующем. В 1993 г. результаты Первой мировой и Гражданской войн в Москве обсуждались на круглом столе учеными, которые обнаружили новые данные в архивах. Их выводы представляют интерес.

Первый отмеченный ими парадокс состоит в том, что война, которая поначалу была объединяющим фактором для большинства общественных групп, превратилась в то, без чего не произошла бы революция в феврале 1917 г. Вначале именно война заставляла миллионы солдат сидеть в окопах, но по мере того как она разворачивалась, общество все больше раскалывалось. Породив 2 миллиона дезертиров и вооруженный народ, война плеснула в огонь то масло, без которого не началась бы Гражданская война. В этом отношении бессмысленно указывать на большевиков: они внесли свой вклад в низвержение старого режима, но обстоятельства его распада не были делом их рук.

Более 15 миллионов солдат служили на Восточном фронте, около 3 миллионов из них выполняли вспомогательные работы - это больше, чем французская и британская армии вместе взятые. Эти люди в возрасте от 20 до 40 лет из всех социальных групп представляли собой основную трудовую массу - источник жизненной силы страны. В канун февраля 1917 г. в вооруженных силах было 10 миллионов солдат, 7,2 миллиона из них составляли регулярную армию. Это означало, что за два с половиной года войны около 5 миллионов мобилизованных погибли в сражениях или в результате ранений либо оказались в тюрьме, бежали или стали инвалидами. Почти что каждый третий!Это были ошеломляющие потери - больше, чем понесла любая из воюющих сторон.

Российские солдаты заплатили кровью за технологическую отсталость и неготовность своей страны. Они должны были сильно напрягаться; им пришлось тяжело трудиться, их плохо кормили: при драматической нехватке всех видов продовольствия, обмундирования, вооружения, армия получала не более чем от 30 до 60 % от своих потребностей в мирное время.

Огромные военные потери переменили социально-политическую ситуацию в стране. Массы людей получили доступ к оружию и психологию войск на передовой. Большое число офицеров регулярной армии и резервистов первой категории погибли. Их заменили резервистами второй и третьей категорий, а также людьми, старше призывного возраста, которые не подходили для военной службы и не были готовы рисковать жизнью. Самые большие потери были зафиксированы среди элитных подразделений (казаки, императорская гвардия) и среди регулярных офицеров и сержантов - основной опоры армии. Младший военный состав и резервные офицеры тоже были сильно обескровлены. Так царизм утратил свою основную опору - армию.

Огромная ошибка была совершена Александром Керенским в июле 1917 г., когда он бросил войска в новое наступление, усилив деморализацию этой массы вооруженных крестьян, которые вскоре растворились по стране с оружием в руках. Они расширили простор для банд всякого рода, неважно, зеленых , красных или белых или просто бандитов, обеспечив крестьянство оружием и руководством, достаточным для захвата земли у землевладельцев и ее перераспределения. Вот что стало главным обстоятельством при превращении кризиса в глубокую катастрофу [121].

Эти моменты заслуживают внимания. Нет ничего более опасного и разрушительного, чем деморализованная армия, скатывающаяся в бандитизм, как происходило при большом числе дезертиров, которые привлекались обеими сторонами во время Гражданской войны. Если, как мы уже поняли, сержантский состав состоял из рабочих и солдат крестьянского происхождения, то офицеры в основном были из среднего класса, интеллигенции и знати. Белые объединялись вокруг своих офицеров, кадетов и того, что осталось от подразделений казаков; красные полагались на членов партии, заводских рабочих и многочисленный сержантский состав бывшей царской армии и даже, что удивительно, на многих офицеров.

Тот факт, что побежденные солдаты играли такую важную роль в низвержении старого режима и создании нового, есть еще одно свидетельство того, что результат войны был не неудачей, a delapidation режима. Это подтверждает и плебейский характер революции. Правда, те авторы, на которых я ссылаюсь, пишут о «солдатах», не упоминая их крестьянского происхождения. Во введении к «Истории русской революции» Лев Троцкий описывает ее как преимущественно крестьянский феномен, охвативший сельские массы, как одетые в военную форму, так и без нее.

Картина постреволюционной России, которую мы обрисовали в первой части книги (интеллектуалы-марксисты, огромное количество полуобразованных членов партии и кадетов, опасная индустриализация и культ вождя из старинного репертуара), заставляет нас обратиться к вопросу о российской отсталости.

Основным синдромом экономической отсталости стали разногласия (так называемая историческая бездна) между элитами и массами все еще сельского населения. В самой причине кризисов эта дистанция, которая была глубоко укоренена в российской истории, могла только обострить происходивший на самом деле социально-политический кризис. Тенденция государства отвечать на проблемы чаще репрессиями, чем гибкостью и компромиссом, - знакомый сценарий, и нет ничего необычного в том, что Иосиф Сталин размышлял таким же образом.

Другим измерением этой же проблемы стала историческая дистанция между экономически отсталой империей и развитыми странами. В подобной ситуации проблемы, которые нужно решать, определяются как «продвинутыми» странами, так и теми, кто их догоняет. Чем сильнее императив ускорения, тем более важной становится роль государства, особенно когда этот сценарий уже проигрывался в истории страны в прошлом. В России проблема была особенно острой из-за отсутствия «сцепления» (термин Павла Милюкова) между разными социальными слоями, которые географически населяли одну территорию, но жили в экономическом, социальном и культурном смысле в разных веках.

Ленин четко обозначил эту проблему, перечислив пять социально-экономических укладов (или структур хозяйств), начиная с безземельного крестьянина, который все еще работал деревянным плугом, и кончая ультрасовременными финансовыми и промышленными группами в Москве или Петрограде. Эти уклады поминались критически настроенными советскими историками в полемике с тезисом партийных консерваторов 1960-х гг.: то, что революция 1917 г. была социалистической и система развивала социализм а bona fide. Эти историки продвигали другую версию революции и последующих событий. Они начинали с ленинских «укладов», чтобы показать, что революция не была и не могла быть социалистической, намекая на ложность официального представления. Эти дебаты происходили во время конференции 1968 г. в Свердловске, и полагаю, читатели не удивятся, узнав, что эти историки подверглись гонениям под давлением Сергея Трапезникова, о котором нам уже приходилось упоминать.

Основной характеристикой российской экономической и социальной реальности 1917 г. помимо отставания и низкого уровня экономического развития, вызванного Гражданской войной, было огромное количество населения, все еще не перешедшего в индустриальную эпоху, чему мы придаем большое значение.

В условиях, где достаточно сложно просто выжить, стало нормой то, что высшие формы человеческой организации становились и самыми уязвимыми, в то время как большинство простых форм деятельности обеспечивали по крайней мере еду и топливо, то есть более высокую выживаемость. В отношении экономических, демографических, политических и культурных показателей исходная точка режима 1921 г. равнялась фактически 50 годам отставания России. Многие землевладельцы и бизнесмены были уничтожены во время Гражданской войны; еще больше эмигрировало.Класс землевладельцев (около 500 тыс. человек, включая членов семьи) и grand bourgeoisie (125 тыс. человек) исчезли. Только 11-12 % бывших землевладельцев, в основном мелких, остались в деревне и продолжали работать крестьянским методом.

Потери среди интеллектуальных профессий были также велики. В канун Первой мировой войны 136 тысяч человек с университетским образованием и еще большее количество полупрофессионалов работали в экономике. Они были наиболее враждебно настроены по отношению к новому режиму, и большая часть их, предположительно, эмигрировала, хотя у нас и нет точных цифр. Известно, что большинство врачей остались и продолжали работать. Но военные разрушения, революция и Гражданская война значили больше, чем количество перебежчиков.

В результате войны и событий 1917 г. около 17,5 миллиона человек (более 12 % населения) были перемещены и вели рискованное существование, еще несколько миллионов были уничтожены в течение нескольких лет. Крупные города потеряли большую часть своих жителей. Между 1917 и 1920 гг. общее число населения Петрограда и Москвы снизилось с 4,3 до 1,96 миллиона (более чем 2 млн. человек эмигрировали). Во время голода 1921-1922 гг. многие из тех, кто остались, в поисках еды стали беженцами. Около 3 миллионов солдат были убиты в сражениях или умерли от ран и болезней. Около 13 миллионов граждан умерли безвременно, в основном из-за голода 1921-1922 гг. и серии эпидемий, охвативших Россию (особенно испанки, которая ударила и по всей Европе). В январе 1923 г. население СССР достигло самой низкой отметки - на 6-9 миллионов меньше, чем в январе 1914 г. События 1914-1921 гг. погрузили российское население в нищету и принесли колоссальные потери.

Естественно, экономика тоже была разорена. Уровень производства крупной промышленности составлял только 13 % от показателей 1913 г. (железо и сталь - только 4 %). Производство зерна составляло не более двух третей от уровня 1909-1913 гг., но и это было чудом, которое можно объяснить только крестьянской силой и выносливостью. Внешняя торговля была разрушена, и в начале 1921 г. наступил катастрофический кризис топлива, транспорта и еды. Протесты и волнения распространялись среди заводских рабочих, которые считались опорой режима [122].

Никогда еще страна не пребывала в таком упадке. Политическим результатом этого регресса стала «архаизация» общества с разрушением многих элементов цивилизации, накопленных в прошлом. Последствия этого очень важны. Подобные условия обычно благоприятны для формирования примитивной аристократии. Однако за короткий промежуток времени они инициировали новую экономическую политику, которая во многих отношениях была удачной и дала новое направление стратегии режима.

В 1917-1919 гг. Ленин, который сам принадлежал (как мы уже говорили) двум мирам, среагировал на кризис социализма на Западе и, как разочарованный участник Второго Интернационала, создал Третий Интернационал (1919). Два года спустя он столкнулся с западным миром, который уже начал восстанавливаться, Россия же отставала еще больше, и едва ли могла стать местом, откуда руководят мировой революцией. Однако теперь она была связана революционными лозунгами и созданием Коминтерна, распространившегося на Западе и Востоке. Так или иначе, все следовало заново переосмыслить в историческом контексте.

Искренний по характеру Ленин осознал глубину изменений в России и мире и начал переосмыслять прежнюю стратегию, составляя абсолютно новую. Вынужденный реагировать на драматическое историческое развитие, он переключился на его перспективы. Это исключает приписываемую его «изму» негибкость, несмотря на широко распространенное обратное мнение.

Ленинизм и последняя проверка.

Релевантный «изм » был в большой степени создан круто меняющимися историческими условиями. Предвоенный период, когда считалось, что наступающая революция будет либеральной; кризис, развязанный Первой мировой войной; 1917-й с его совершенно другими перспективами; Гражданская война и военный коммунизм и, наконец, НЭП - каждое явление привнесло собственную конъюнктуру и вызвало изменения не только в диагнозе, но и в стратегии и целях. Может быть, вся суть ленинизма состояла в способности Ленина концептуализировать и инициировать эти повороты. Если так, то существует по крайней мере три разных ленинизма , последний из которых представляет особый интерес.

С наступлением периода гражданского мира Ленин затеял проверку и адаптацию всех аспектов системы, которая должна быть создана, включая ее идеологию. В 1922-м, 27 марта, он объявил XI съезду партии (последнему с его участием): «...машина едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины» [123]. Это «классическое» ленинское заявление, особенно когда он добавил: «...мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм» [124].

За этим последовали другие публичные высказывания в той же тональности в течение всего 1922-го, вплоть до марта 1923 г. Но именно на XI съезде ослабший из-за болезни Ленин выдвинул новую серию идей, которая готовила почву для серьезной проверки прежних концепций и практик, сделав ряд общих рекомендаций: «...Надо уметь начинать сначала несколько раз: начали, уперлись в тупик - начинай снова, - итак десять раз переделывай, но добейся своего, не важничай, не чванься, что ты коммунист, а там какой-то приказчик беспартийный, а может быть белогвардеец, и наверное белогвардеец, умеет делать дело, которое экономически надо сделать во что бы то ни стало, а ты не умеешь». Следует учиться у них, у любого «старого приказчика», у любого капиталиста или даже белогвардейца, если они компетентны: «...Надо учиться сначала. Если мы это сознаем, тогда мы экзамен вы держим, а экзамен серьезный, который устроит приближающийся финансовый кризис, экзамен, который устроит русский и международный финансовый рынок, которому мы подчинены, с которым связаны, от которого не оторваться.Экзамен этот серьезный, ибо тут нас могут побить экономически и политически» [125].

Кроме прочего, эти заявления были важны Ленину для демонстрации крестьянству, что новые хозяева страны хотят учиться; что они знают, как управлять страной и делают так, чтобы крестьянству было лучше: «Необходимо дело поставить так, чтобы обычный ход капиталистического хозяйства и капиталистического оборота был возможен, ибо это нужно народу, без этого жить нельзя» [126]. За этим следовало суровое предупреждение о грядущем экзамене, который никак нельзя миновать, - соревновании с частным капиталом: «Либо мы этот экзамен соревнования с частным капиталом выдержим, либо это будет полный провал» [127].

Не случайно затем Ленин обращается к идее «государственного капитализма», с которой попробовал «поиграть» в 1918 г. и которая уже тогда показалась ему наилучшим решением, пока для него существовали определенные временные рамки. Эта концепция повышала градус реализма и удерживала социалистическую перспективу, даже если та откладывалась на далекое будущее. В своей речи на IV съезде Коминтерна 13 ноября 1922 г. он напомнил аудитории, что уже озвучивал эту идею в 1918-м (она была вдохновлена немецкой военной экономикой Вальтера Ратенау, но сейчас ее надлежало прочно связать с задачами российского социалистического государства).

Ленин все еще видел российскую социально-экономическую систему состоящей из пяти укладов - от частного крестьянского хозяйства до государственных компаний (дубль«социалистических»). Тот вопрос, который он поднял теперь, заключался в том, что «государственный капитализм», который шел вторым по шкале прогрессивных социально-экономических образований, не должен был превзойти социализм в ближайшем настоящем и будущем.

Предмет был сложен, но цель ясна: в рамках своего обращения «вновь задуматься об идеях социализма», Ленин старался представить план на разную по срокам перспективу. Была ли партия социалистической и откуда явилась необходимость такого мышления? Все еще существовало примитивное патриархальное крестьянство с некоторыми отдельными социалистическими формами на вершине. Не будучи социалистическим, государственный капитализм явно представлял бы настоящий прорыв для России: «Мы сделали революцию, но предпочли достичь сначала капиталистической стадии». Ленин вернулся к этому, когда объяснял делегатам IV конгресса Коминтерна причины ввода НЭПа: государственный капитализм был лучшим способом создать союз между крестьянами и правительством, предложив им государство, которое играло бы роль главного продюсера и торговца.

Россия не была настолько современной, чтобы перейти прямо к социализму; поэтому, по Ленину, начать с государственного капитализма было правильным решением [128].

Он лихорадочно искал неутопический способ сохранения долгосрочной социалистической перспективы, одновременно приступив к переходу на приземленные цели, посредством которых государство при помощи частного сектора стало бы своего рода коллективным капиталистом.

Это было той формой смешанной экономики с тем разнообразием, что предлагал Троцкий в конце 1921 г. на заседании Коминтерна (или его Исполнительного комитета), не используя при этом термин «государственный капитализм». Троцкий объяснил аудитории, что социализм - это дальняя перспектива (отстоящая на несколько десятилетий) и есть лишь один способ государственным заводам стать социалистическими: пройти через школу рыночной экономики. Ленин прочитал этот текст, опубликованный Троцким крохотным тиражом. Он посчитал его «отличным памфлетом» и написал Сталину и Молотову с просьбой опубликовать его тиражом 200 тысяч экземпляров. Естественно, они этого не сделали [129].

Основной характеристикой этого мышления было внимание, уделяемое крестьянству и развитию соответствующей ему стратегии. В текстах, которые составляют «завещание», Ленин утверждал, что радикальная политика была возможна в контексте Гражданской войны. Она должна быть серьезно смягчена в мирное время. Это подразумевало сильную корректировку системы диктатуры.

Таким образом, все элементы были собраны. Ленин был готов заново определить концепцию социализма в российских реалиях, переключить стратегию партии на крестьянство и обозначить тип государства, которое он надеялся увидеть.

Его планы по функционированию партии, ее институциональному переустройству, требовавшему гарантий превосходства партийного съезда над избираемыми структурами (начиная с Политбюро), являлись другим важным измерением его новой доктрины. И в этом контексте нельзя обойти его драматического, хотя и тайного, призыва убрать Сталина с ведущей позиции [130].

Готовые к тому, чтобы оценить масштаб и глубину переосмысления, мы должны вернуться к уже обсуждавшемуся в первой части книги конфликту между Лениным и Сталиным по поводу создания СССР. Мы видели, что это повлекло столкновение двух политических лагерей - того, который до сих пор называли «большевизмом», пусть радикальным, но ответвлением российской и европейской социал-демократии, - и новым, позже известным под названием «сталинизм». Это была решающая борьба. От ее исхода зависела природа нового государства: либо диктатура, которая отвергает автократию и ведет политику с учетом реалий общества(в основном крестьянского), ведя с ним переговоры, либо автократия, которая оказывает предпочтение насилию.

Эти два течения на первый взгляд кажутся одним и тем же. Но их на деле смертельный антагонизм подтверждается тем фактом, что победитель сознательно и систематически уничтожал своих оппонентов. Большевизм остался жаргонным словом для части партии, но не ее сущностью. Таким образом, мы должны подробно остановиться на этой политической организации перед тем, как она ушла с исторической сцены.

Большевизм » что это было?

На этот вопрос можно ответить, бегло оценив произошедшие в России политические перемены, выбранные методы действия, а также их реалии и возможность создания программы, которую мы только что вызвали к жизни.

Мы не будем касаться дореволюционной деятельности большевистского подполья (насколько я знаю, нет ни одной недавно изданной монографии по этому вопросу). Тем не менее это была организованная политическая партия, которая продолжала действовать как таковая во время Гражданской войны и после нее. Суть большевизма не может быть понята без тщательного изучения его образа действий. Сравнение между текстами материалов ранних и поздних съездов показывает глубину изменений. Ленинизм был стратегией (или скорее серией стратегий) для изменяющегося общества. Большевизм был партийной организацией, состоящей из различных структур, которые обеспечивали ее функционирование. Он искал способ отстоять народный характер государства в развитии, исключая любое сближение с архаическими формами деспотизма.

Политические дискуссии были обычной процедурой; обмен мнениями был зачастую жестким, и решения принимались большинством голосов. Фактически все ведущие, да и многие менее значимые фигуры скрестили мечи с Лениным по ключевым вопросам политической стратегии. Идеологические дебаты были нормой внутрипартийной процедуры, которая проявлялась не только в ограниченном кругу Политбюро, но во время заседаний Центрального комитета и шире - на партийных съездах и конференциях.

Характерно, что даже во время Гражданской войны, когда партийные кадры были мобилизованы и являлись на встречи прямо с фронта, съезды и конференции оставались ежегодным событием, как и требовал партийный устав. Материалы предлагают ясную картину этих собраний: люди не только обсуждали политику, но и сражались за нее с помощью выступлений и контрвыступлений; председатель останавливал представителя большинства, чтобы разрешить представителю меньшинства выразить свои взгляды или опровергнуть позицию большинства. Даже глубокоуважаемый Ленин зачастую был предметом сильных атак и мог вспылить. Но это происходило именно так: таковы были правила.

Несколько лет спустя эти правила исчезли без следа. Принимая во внимание будущее развитие, стоит повторить, что Ленин не был объектом «культа» ни до ни после революции. Но если термин «харизма» можно использовать без метафизических коннотаций, то Ленин ею обладал. Она обернулась для него после смерти, несмотря на протесты жены и семьи, операцией бальзамирования его тела и таким образом «причисления к лику блаженных». На самом деле это погребло его глубже, чем можно было представить.

Основатель и руководитель партии и государства, Ленин никогда не вел себя как деспот или диктатор внутри партии. Он наслаждался настоящим авторитетом, что до некоторой степени делали и другие руководители, бывшие в разногласии с ним по многим вопросам без потери своих постов.

В одном хорошо известном случае, в 1917 г., когда Ленин хотел исключить двух лидеров (Григория Зиновьева и Льва Каменева) из Центрального комитета, председатель заседания Яков Свердлов, по легенде, тихо сказал ему: «Товарищ Ленин, мы в нашей партии так себя не ведем». Если даже все было не так, само существование подобных легенд дает представление о временах, когда один руководитель мог быть призван к порядку другим влиятельным руководителем. Этот образ действия был основополагающим в большевистской традиции и продолжал существовать после революции.

Ленин всегда действовал в рамках партийных процедур: он обсуждал, решительно протестовал, но понимал, что все важные решения должны решаться голосованием, как требует партийный устав, и зачастую бывал забаллотирован. Он был лидером, но не деспотом. Он был высшим руководителем партии, но не ее хозяином. Таким образом, он не может считаться «диктатором России». Более того, если вспомнить, что во время Гражданской войны в глазах мира и России партийно-государственное руководство было объединено до пары «Ленин - Троцкий», интересен сам феномен подобной формулы в партии, основателем которой был только Ленин. Но так как Троцкий руководил революцией вместе с ним, она и была принята - и партией, и самим Лениным.

Большевизм был партией, но он являлся и духом. Дискуссии могли меняться по ширине и по глубине. Мы приведем несколько примеров тех вопросов, которые обсуждались партийными структурами публично. Благодаря публикациям документов Центрального комитета с августа 1917 г. до февраля 1918 г. [131] хорошо известны дебаты о взятии власти в 1917-м, вместе или без союзников.

Еще пример: в декабре 1920 г. Н. Осинский (Валериан Оболенский) - один из лидеров оппозиционного течения демократических централистов - опубликовал статью в газете «Правда». Партия была все еще милитаризована, и он сам исполнял военный долг на фронте. Победа, как казалось, была обеспечена, и Осинский считал, что настало время обсудить трудные вопросы будущего. Одним из них, по его мнению, был вопрос о восстановлении партии как политической организации. Предлагались конституционные правила, которые помогли бы большинству вести избранную политику, а меньшинству обеспечили право на критику и перехват управления, если прежняя линия окажется ошибкой. В ином случае, подчеркивал он, - и это было предупреждением руководству и обычным членам - партия погибнет как политическая организация. При Ленине, даже когда дефицит бумаги сокращал ежедневную партийную газету до одной страницы, статьи подобного рода все равно выходили в «Правде».

Еще одним примером дебатов по чувствительному вопросу стал анализ причин неудачной атаки на Варшаву, которые прошли во время партийной конференции в конце 1920 г. Частично дебаты шли на закрытом заседании (нет опубликованных материалов). Но другая часть их была публичной, и именно здесь один из партийных лидеров Карл Радек насмехался над Лениным (материалы подтверждают это) : «Мы вас предупреждали!» Как и другие, он действительно предупреждал, что польские рабочие не станут объединяться с российскими войсками и что контрнаступление на Варшаву будет ошибкой. Я не знаю, кем были главные зачинщики польской авантюры, но сам Ленин поддержал ее в надежде на восстание немецких левых. Ему, конечно, не понравились язвительные замечания Радека, но он был обязан их выслушать. Троцкий тоже был против польской кампании (он, видимо, относился к «мы» Радека) и заявил об этом на XI съезде, где ему никто не возражал, - все было приемлемо в те годы. Иными словами, левое крыло партии было против операции, а Ленин заблуждался.

Даже более серьезные вопросы выносились на открытую публичную дискуссию или освещались в партийной прессе - свидетельства этому есть в материалах партийных съездов и конференций. Ленин не был одинок в своем отношении к проблемам, которые досаждали партии. Это была плохо организованная правящая партия, хорошо осведомленная о своей слабости и низком уровне своих кадров и прессы. Она также была истощена ростом внутренних ссор и «клик», особенно в правящих кругах как на локальном, так и на центральном уровне. Основным вопросом стал рост ненасытного аппетита на власть и привилегии тех, кто наверху, перед теми, кто внизу. Это было особенно тревожное явление в партии сторонников равноправия, партии «товарищей», большинство из которых страдало от материальной бедности. Проблема открыто обсуждалась в партийных организациях и партийной прессе; а руководство, осведомленное о глубине болезни, искало пути лечения.

Но протест снизу был не единственным источником дебатов, к которым побуждали сопротивляющееся руководство. Оно само поднимало политические и социальные проблемы и публично обсуждало их, указывая на опасности, которым подвергалась партия. Свидетельство - рефлексии Зиновьева, члена Политбюро, на XI съезде.

Незадолго до этого Ленин затревожился об исчезновении «рабочего класса» во время и после Гражданской войны. Согласно Зиновьеву, проблемы больше не существовало: рабочий класс воссоздавался в деревне, где нашел убежище, но был готов присоединиться к партии. Что беспокоило Зиновьева, так это наплыв в ряды партии еле грамотных рабочих и многих кандидатов в ее члены из других классов. Он поддерживал идею временной приостановки приема новых членов, для того чтобы избежать опасного процесса деградации - своего рода термидора наоборот (мое определение. -М. Л.).

Эмигранты-меньшевики предсказывали подобную участь как неминуемое будущее, и Зиновьев цитировал их по этому случаю, что было бы уже несколько лет спустя просто немыслимым. В частности, он ссылался на работу одного из членов заграничной делегации РСДРП Давида Далина, вышедшую тогда в Берлине [132].

Далин считал, что увеличивающаяся социальная дифференциация из-за наплыва новых членов ведет к возникновению различных идеологических и политических направлений, что облегчает борьбу с большевизмом, ибо из-за отсутствия политической жизни в России вне партии и армии иных возможностей для нее нет. Так как уничтожить большевизм извне невозможно, следует попытаться сделать это на базе внутренних процессов в большевистской России, как в партии, так и в обществе, крестьянская часть которого и разные группы рабочих и мелкой буржуазии медленно осознают свои собственные интересы. А к интеллигенции вернулась ее природная способность создавать идеологические течения: демократическое, имперское, ревизионистское. Все это цитировалось Зиновьевым и отмечено в материалах съезда. Далин насмехался над тем, что наивная идея чисток (в традиционном смысле - исключения из партии) что-либо изменит, когда дело дойдет до неизбежного столкновения с центробежными силами общества.

Зиновьев не появился бы с книгой Далина на трибуне без того, чтобы не выразить свое несогласие. Он важно заявил, что убежден в том, что «существует молекулярный процесс в партии, который не является просто отражением внутренней борьбы, но эхом всего, что происходит в стране - целый спектр постоянно идущей классовой борьбы». Все виды элементов, чуждых миру труда, проникали в партию, но он все еще надеялся, что «пролетарская сердцевина» выдержит испытание временем, поддержит предназначение партии и предотвратит то, чтобы чуждые элементы поднимали на нее руку.

Зиновьев также считал, что на этом перепутье сохранение рабочей демократии оздоровит партийную жизнь. «Рабочая оппозиция» (состоящая из руководителей партийных профсоюзов) сетовала на ее отсутствие, делая ее центральным пунктом своего списка претензий. Они даже требовали, что бы такая рабочая демократия была бы усилена чистыми белыми воротничками и сумрачной интеллигенцией - достаточно сложный способ создать жизнеспособную партию! Эти позиции не принимались партийным руководством. Культурный уровень и классовое сознание рабочих в то время было слишком низким, чтобы заниматься партстроительством, опираясь исключительно на свои силы.

Фактически партия не смогла дать четких ответов за короткое время на все эти вопросы. Что следовало сделать, чтобы заставить переключиться на НЭП, не теряя контроля над процессом? Улучшить работу партии и ее административного аппарата; осуществлять образовательную работу и одновременно исключать сомнительные элементы. Все это предполагало усиливающийся централизованный контроль и авторитаризм. Какими бы прекрасными ни были намерения, демократические цели оставались недостижимыми даже внутри партии, хотя старая партийная гвардия все еще надеялась сохранить демократический дух и образ действия в своих верхних эшелонах.

Члены старой гвардии оставались преданными дореволюционному духу. Для них членство в партии было не только удобным способом сделать карьеру. Они сжигали себя на службе партии в годы революции и Гражданской войны, и среди руин партия забыла их. Многие лидеры потеряли здоровье, доктора предупреждали их, что они не смогут продолжать действовать с такой же интенсивностью. В нескольких случаях правительство заставляло их уехать лечиться, часто в Германию или еще куда-нибудь за границу. Правда, многие тысячи членов партии, присоединившихся к ней за время войны, строго говоря, не принадлежали к старой гвардии, но все еще были людьми, готовыми заплатить высокую цену за дело. Для наиболее преданных членов партии власть не была главной заботой. Членство было обязательством, которое требовало личной жертвы - и ничего не давало взамен.

Все эти дебаты протекали во время радикального пересмотра Лениным своих идей, который продолжался, пока он мог думать, говорить и диктовать. В его драматическое последнее появление на XI съезде он обрушился на сторонников авторитарных методов - об этом мы еще не упоминали.

В те годы члены партии участвовали в многочисленных публичных встречах в клубах, которые открывались по всей Москве и не только. На них партийная политика свободно критиковалась, а то и полностью осуждалась. Некоторые консерваторы жаловались на такое «нелояльное поведение», обращаясь к Ленину, чтобы пресечь эти нарушения партийной дисциплины. Во время XI съезда один из нелюбимых консерваторами «недисциплинированных элементов» Давид Рязанов, о котором сам Ленин говорил как о любителе «играть в оппозицию», во время ленинского пассажа о характере обсуждений в дискуссионном клубе при Московском комитете партии обронил: «Не всякому слуху стоит верить!» [133]

Многословный ответ Ленина был недвусмысленным. Не ссылаясь на дискуссии в московском клубе, он, предложив много примеров фундаментальных дискуссий в партии, провозгласил, что в отсутствие свободных дебатов она не выживет.

Можно сделать главный вывод: большевизм был политической партией, которая предлагала своим членам право на выражение их мнений и участие в развитии политической линии, и Ленин старался сохранить все именно так. В своей речи тому же самому съезду он заявил, что партия должна освободить себя от административных задач и сконцентрироваться в первую очередь на политическом руководстве, оставив администрацию профессиональным бюрократам, силам «государственного капитализма» и кооперативным организациям.

Это были основные элементы последней версии ленинизма. Ситуация для Ленина выглядела тревожной. В своих последних заявлениях и работах он возражал против стиля и сути политики, принятой после его смерти, твердым и четким «нет!». И это нельзя стереть из исторической памяти.

Как мы знаем, программа Владимира Ленина, который осуществил радикальную революцию, но просил о смягчении теперь, когда власть была завоевана, не внедрялась. Возможность свободно реагировать на партийные проблемы, течения, которые в ней были, или угрозы, с которыми она сталкивалась, была прерогативой той политической формации, которая называла себя «большевизмом». До тех пор пока действовали различные органы партии и процесс принятия решения следовал правилам, ставившим условием разделение власти между ними, личной диктатуры не было ни в России, ни в партии. Диктатура была в руках партии, а не Ленина. Когда же она действительно попала в руки личности, большевистской партии вскоре настал конец.

Система однопартийная?

Многие из старых партийных кадров были все еще членами партии и продолжали считать себя ими. Но раньше или позже они обнаружили, что это не совсем так. Вскоре после смерти Ленина они перестали признавать партию и покинули ее, приспосабливаясь к новой линии или присоединившись к одному из оппозиционных течений (и в результате погибли). Мы знаем , что система была целостной. Но, как оказалось, именно эта целостность и стала ценой, которую системе пришлось заплатить за произошедшую с ней трансформацию, включавшую массовый террор против партии и изменения костяка системы, в которой стали доминировать классы, зависимые от государства.

Меньшевики (из-за границы) и внутренние партийные критики продолжали продвигать идею, что политическая монополия должна войти в конфликт с неизбежной социальной дифференциацией, происходившей внутри и вне партии. Далин предполагал сокращение ее рядов в более или менее короткий срок. Можно сказать, что кое-что из этого действительно произошло при сталинской абсолютной диктатуре. Но это не было «сокращением» из-за внутрипартийных разногласий. Описывать сталинские чистки в терминах внутрипартийных противоречий 1902-1903 гг. или начала советского периода не имеет смысла.

Политическая сцена полностью изменилась. Термины «партия», «большевик», «социалист» и даже «ленинец» все еще использовались, но были наполнены совершенно другим содержанием. Патологический характер высшего лидера и консолидация его автократической власти - феномен, не знакомый большевизму - теперь определял суть политического порядка. Быстрая индустриализация и движение населения в города создали массовые изменения, а рост дифференциации в обществе сопровождался возникновением новых социальных течений и интересов. Все это усложняло задачу правителей. Сталин видел постоянную угрозу в развитии и в естественной дифференциации, которая на самом деле была позитивным явлением. Все время своего долгого правления он вел войну, заключавшуюся в терроре против кадров и более широких слоев населения, - это было иррациональной сутью его политики, обостренной параноидальным измерением его личности.

XII съезд в марте 1923 г. может рассматриваться как последний, когда партия могла еще законно использовать свое революционное имя. Год 1924-й знаменует конец большевизма. Еще несколько лет одна за другой группы старых большевиков уходили в арьергард в попытках исправить ход событий. Но их политическая традиция и организация, коренившаяся в истории российской и европейской социал-демократии, были быстро отодвинуты в сторону массой новых членов и новых организационных структур, которые создали из большевистской партии совершенно другую. Процесс конверсии партии в аппарат (карьера, дисциплина, ранги, отмена всех политических прав) стал абсолютным скандалом для оппозиции 1924-1928 годов.

Старая партия умерла! Людей нельзя сбивать с толку старыми именами и идеологиями: в потоке политического контекста имена жили дольше, чем содержание.

То, что Россия не готова к любой форме марксистского социализма, было самоочевидной истиной для любого марксиста. Однако масса новых членов партии рекрутировались не для обслуживания подобных теорий. Они вступали в партию, чтобы служить делу, которое им предлагалось, включая устранение старых большевиков. В определенный период «недостижимый» социализм выступал этаким фиговым листом. Даже те события, которые мы изучаем, нельзя описать как «провал социализма», который как практическая цель не был в повестке дня. Разоренной России не подходила ни демократия в милюковском смысле, ни социализм, что хорошо знали и Ленин, и Троцкий. В этих условиях старые кадры обнаружили себя затопленными массой новых членов, которые не разделяли ни их идеологии, ни духа. Правящая партия, проклятая по всему миру врагами социализма и большевизма, изобрела для себя новые задачи и реалии, сохранив для них старые названия.

Рассмотренные с помощью этой «оптики» последние труды Ленина представляют попытку вновь основать большевизм, чтобы предотвратить возникновение абсолютно чужой креатуры. Ленин осознавал, что его оппоненты воодушевлены докапиталистическими формами абсолютного государства и что русская политическая культура, характер кадров, сформированных в Гражданскую войну, и наплыв в партию слабообразованных членов с ничтожным политическим опытом способствуют этому.

Отсталость страны и императив ускорения ее экономического роста стали почвой для строительства отнюдь не абстрактного «сильного государства», которое способно победить и дать смысл служению идеалам для людей, преданных своей стране безотносительно к ее политике. Это становится еще более верным, когда отсталость препятствует успеху страны с имперскими прошлым и потенциалом будущего, а давление более развитых стран столь сильно, что ведет к мобилизации на его защиту. В такой атмосфере формирование деспотического режима не воспринимается как нечто противоположное по смыслу «сильному государству».

Ленин улавливал разницу, называя ее по имени и идентифицируя потенциальных преступников. Большинство его соратников по героическим годам борьбы и революций не поняли этой мысли. Большевизм сошел со сцены вскоре после смерти своего основателя.

Глава 22. МОДЕРНИЗАЦИЯ С ВЫВИХОМ

Россия отличалась от Запада тем же, чем подросток отличается от взрослого человека: она была эмоциальна, гиперактивна, без достаточного благоразумия, склонна к экспериментаторству, наивна и абсолютна в своих запросах, зато она была наделена природным любопытством и способностью воспринимать новое. В конце концов, подросток не означает «отсталый взрослый». Россияне не создали западных институций, но не потому, что не могли этого сделать, а потому, что не чувствовали в них необходимости

Мы остановились на институциональном упадке того, что было опорой системы. Эта глава полностью посвященасоциальной динамике, изменениям и развитию. Здесь мы снова столкнемся с некими конфликтами и рассмотрим их надлежащим образом.

Мы уже отмечали обострение, которое возникло после серьезного регресса, вызванного Первой мировой и Гражданской войнами. В стране, находившейся в кризисе, любое возвратное движение делало задачу восстановления более сложной, увеличивая нажим с просьбой о помощи, обращенный к «большой дубинке» государства. Говоря это, мы имеем в виду и новую экономическую политику, и ее жизнеспособность, и интерес к возможному продлению на более долгий период времени - идеи, одинаково близкие и Ленину, и Троцкому.

Скоротечность НЭПа продолжает подбрасывать топливо в огонь дискуссии об альтернативах, открытых для России в то время (даже в годы перестройки некоторые серьезно считали, что НЭП мог послужить моделью для постсоветского периода). Очевидно, что одним из наиболее доступных путей развития было создание гипертрофированного, деспотичного государства, которое (мы продолжаем это подчеркивать) нашло благодатную почву в истории страны, почву, ставшую лишь более плодородной в результате недавних катастроф.

В 1921 г. страна стала беднее, чем была перед Первой мировой войной, она еще больше отстала от Запада, что ощущалось особенно болезненно. «Историческая дистанция» между сельским, городским и бюрократическим слоями увеличивалась. Те, кто вступил на путь модернизации после смерти Ленина, начали с ослабления первоначальной политической организации революционеров, которые, придя к власти в 1917 г., создали государство, спасли страну от распада и обещали великое будущее. Теперь они предпочитали свои собственные методы, сочетавшие ускоренное экономическое развитие и выраженную форму политической архаики, что привело некоторых комментаторов при характеристике сталинского государства к термину «аграрный деспотизм». Во всех случаях мы имеем дело с феноменом несовременного модернизирующегося государства - загадкой, повлиявшей на судьбу страны на многие десятилетия.

Это направление размышлений может понадобиться при попытке понять советский феномен и его историческую траекторию в целом. Противоречия, присутствующие в категории «старомодного модернизатора», продолжались и проявлялись под разными масками и после смерти Сталина. Модернизационный аспект в деятельности государства (индустриализация) задал некоторое русло развития (урбанизация, образование, вертикальная социальная мобильность), ставшее освобождением для большого количества людей, хотя этот процесс и сдерживали. Один из ключей к советской загадке - понимание механизма взаимодействия между процессом освобождения и факторами, его ограничивающими.

Развития в обычном смысле этого термина не могло произойти без перехода миллионов крестьян из сел в города, что частично прикрывало пропасть, которая существовала между привилегированными слоями и широкими народными массами. Такая динамика развития сочеталась с плебейским духом и характером революции.

Советское социальное развитие было на самом деле весьма обширным и глубоким, давая эффект, различавшийся от периода к периоду: 1920-е гг., сталинский период и постсталинское время. Часто используемый и иногда критикуемый термин «современность» (modernity) подходит, если мы различаем факты и их идеологическую раскраску, которая присутствует в нижеприведенных источниках.

Индикаторы модернизации в СССР.

Одним из этих источников является монография «Социальная история России» в двух томах , недавно опубликованная Борисом Мироновым [134], российским историком и специалистом по статистике. Его подход базируется в основном на антропометрических данных, хотя он отводит значительное место и социальным факторам. Его труд отличается хорошим анализом и большим объемом информации. Но читатели должны быть внимательными к очень субъективному и метафорическому характеру некоторых утверждений Миронова, на которые мы иногда будем ссылаться , хотя в основном они говорят сами за себя.

Выбор Мироновым «Запада» не просто в качестве модели, а в качестве абсолютного мерила для исторического развития обезоруживающе наивен. Читатели могут делать выводы сами, а я расскажу о его открытиях. В итоге все сводится к тому, чтобы проинформировать нас о том, что Россия не была Западом. Очевидно, что недостаточно просто перечислить все то, в чем Восток испытывал недостаток при сравнении с Западом. На протяжении веков «Восток» (на самом деле, несколько разных Востоков) основали государства, разрешили проблемы и создали культуры; соответственно, мы должны проверять вещи изнутри, а не просто ссылаться на несуществующее.

Тем не менее мироновский взгляд на развитие СССР, в том числе на период, который мы называем модернизацией, реалистичен и компетентен. Россия отличалась от Запада тем же, чем подросток отличается от взрослого человека: она была эмоциальна, гиперактивна, без достаточного самоконтроля и благоразумия, склонна к экспериментаторству, наивна и абсолютна в своих запросах, но в то же самое время она была наделена природным любопытством и способностью воспринимать новое. В конце концов, подросток не означает «отсталый взрослый». Россияне не создали западных институций, но не потому, что они не могли этого сделать, а потому, что они не чувствовали в них необходимости. Все, что являлось ценным на Западе, раньше или позже появилось и в России, если не в начале XX века, то под его конец.

Миронов выдвигает на первое место секуляризацию социального сознания, которая, как нам это видится с Запада, превалирует до сих пор: российская система ценностей стала полностью светской и гражданской. Демографическая революция освободила женщин от тяжелого бремени рождения детей, обреченных на смерть в младенчестве. Социальная структура получила новую перспективу: социальная мобильность достигла высокого уровня, социальные классы стали открытыми. Общество в целом стало более восприимчивым к влиянию западных ценностей и поведенческих норм. Возникла модель ядерной семьи (nuclear family), где детям уделялось большое внимание, а женщины получали законное равноправие и высокий социальный статус. Развивалась урбанизация: страна стала в основном городской, и ее обитатели переориентировались на городские модели потребления. Они автоматически переключились с сельскообщинных форм социальной организации на другие, более сложные, включающие в себя и сельское хозяйство.

Таким образом, к концу советской эпохи модернизация сделала большие шаги на пути к западным моделям. Была создана хорошая система социального обеспечения (пенсии, здравоохранение, пособие беременным женщинам, пособие многодетным семьям), список можно завершить упоминанием замечательного развития образования и интеллектуальной культуры в целом. Кроме того, империя стала конфедерацией де-юре, а неславянские нации получили опыт подлинного развития. Именно в советский период в России возникло «дисциплинированное» общество (Миронов использует термин Фуко), что дало избежать революционного взрыва при переходе к постсоветскому режиму. В широком смысле дистанция между Россией и Западом, таким образом, уменьшилась, и страна перестала быть частью развивающегося мира. Миронов, конечно, осведомлен о средствах, использовавшихся в начале модернизации, - и он прав, подчеркивая выдающийся результат. Я бы добавил еще несколько черт: личная физическая безопасность, библиотеки, широкая читающая публика, интерес к искусству в целом и поэзии в частности, важность науки. По причинам, мне неизвестным, Миронов не отмечает того факта, что начиная с 1991 г. все эти индикаторы развития ощутимо ухудшились. Между тем это знание необходимо для лучшего понимания советского феномена и его наследия.

Затем Миронов обращается к методу, заимствованному у западных исследователей: использование антропометрического критерия, например, роста молодых людей во время их призыва на обязательную военную службу - он считает, что это хороший индикатор для измерения колебаний социоэкономического положения страны.

Мы видим, что средний рост мужчины начал снижаться с 1850-х гг. (из-за Крымской войны) и продолжил опускаться после освобождения крепостных. Кризис длился 30 лет, и его главными жертвами были крестьяне, находившиеся на грани истощения, поскольку они несли основной груз войн и налогов. В 1880-е гг. условия жизни населения немного улучшились. Различные данные (среди которых не все надежны) говорят, что питание ухудшилось в период между 1850 и 1890 гг., но потом снова улучшалось вплоть до 1910 г. Между 1850 и 1890 гг. уровень смертности был высоким и нестабильным, но после 1890 г. уменьшился благодаря прогрессу в области медицины. После реформ Александра II было много разговоров о вырождении жителей России - велись они на основании физических данных молодых рекрутов и продолжались вплоть до конца века, хотя улучшение началось в 1880-е гг. Миронов приводит оценки национального дохода в 1885-1913 гг., сделанные П.Р. Грегори: они показывают рост потребления на душу населения начиная с середины 1880-х годов.

Как мы знаем из достоверных источников, опубликованных позднее, к 1927 г., население оправилось от разрухи Первой мировой и Гражданской войн. В городах средний рост призывника составлял 1,676 м, в сельской местности -1,675 м. Их средний вес был 61,6 и 61,9 кг соответственно. Следовательно, индекс массы тела (пропорция вес - размер) был 22 в первом случае и 22,54 во втором. Эти данные показывают то, что Миронов называет «хорошим биостатусом». Вопреки тому, что можно было бы ожидать, уровень рождаемости продолжал увеличиваться в период между концом Гражданской войны (1920 г.) и поздними 1960-ми гг. (и даже между 1985 и 1991 гг.) - это значит, что в этом отношении 1930-е гг. и Вторая мировая война не оказали влияния.

Начиная с поколения 1936-1940 гг. увеличение среднего роста шло быстро как в городах, как и в деревне. За четверть века мужчина в среднем вырос (по разным оценкам) от 47 до 61 мм - беспрецедентный скачок! Это означает, что во время советской эпохи «биологический статус» жителей городов, а также, возможно, и сельских жителей продолжал улучшаться.

«Как же это было возможно, тогда как мы знаем, что государство постоянно ухудшало уровень жизни?» - спрашивает Миронов. Его гипотеза заключается в том, что в 1930~1950-е гг. подушный семейный доход вырос благодаря внутренним ресурсам и частично за счет внешних ресурсов по четырем позициям. Уровень рождаемости сильно уменьшился - и с ним цена воспитания детей. Медицинские расходы также уменьшились для населения в целом и для детей в частности. Многие женщины, которые прежде не работали, теперь могли это делать, потому что, с одной стороны, детей стало меньше, а с другой - потребность в рабочей силе была огромной, а государство предоставляло место для ребенка в яслях и детских садах. Наконец, лучшее распределение материальных ценностей также способствовало улучшению «биологического статуса». К этому мы могли бы только добавить, что это прекрасная, но неизученная тема.

Все это нужно рассматривать в рамках демографической революции, которая произошла в России между 1920 и 1961 гг. (позднее, чем на Западе, где она датируется началом века).Она проявилась в сильном снижении уровня рождаемости (в соответствии с желанием родителей), успешной борьбе против инфекционных заболеваний и уменьшением детской смертности, что в результате дало более современный, рациональный образец воспроизводства населения.

Некоторое снижение уровня рождаемости наблюдалось и после реформ 1861 г., дальнейшее снижение может быть отнесено к разрушительному действию двух мировых и Гражданской войн. К середине 1920-х гг. довоенный уровень рождаемости восстановился. Во второй половине 1920-х гг. появилась тенденция к снижению, которая сохранилась на протяжении 1930-х гг., и рождаемость 1941 г. была на 25 % ниже, чем в 1925 г. Позже Вторая мировая война усугубила упадок. Тем не менее в мирное время довоенный уровень так и не был восстановлен. После небольшого взлета 1949 г. начался острый необратимый упадок.

Две цифры иллюстрируют рамки явления: Россия прошла путь от уровня рождаемости в 206 на тысячу в 1920-х гг. до 29 на тысячу в 1960-х гг. Главной причиной было желание жителей России иметь меньше детей, особенно с помощью абортов (самый высокий уровень в мире). Некоторое значение привнесла тенденция откладывать время заключения брака, высокий уровень разводов и увеличение числа незамужних женщин.

Нисходящая тенденция уровня рождаемости компенсировалась необычайным снижением уровня смертности (39,8 на тысячу в 1880-х гг., 30,2 - в 1900-е, 22,9 - в 1920-е, 7,4 - в 1960-е гг.) и ростом средней продолжительности жизни (28,3 года в 1838-1850-х гг., 32,34 - в 1896-1897 гг., 44,35 - в 1926-1927 гг., 68,59 - в 1958-1959 гг.) и соразмерным ростом числа пенсионеров. В 1926 г. на каждые 100 правоспособных людей приходилось 92 человека из числа неактивного населения (71 ребенок и 16 пенсионеров). В 1959 г. число неактивного населения было равно 74 из 100 (53 ребенка и 21 пенсионер). В период 1926-1959 гг. средняя цифра составила 20 % на семью.

Поскольку большая часть неактивного населения получала пенсии, семьям помогали соответственно. В результате снижения уровня смертности и увеличившейся продолжительности жизни общество и семья получили определенные преимущества. Миронов делает заключение, что все выиграли от демографической революции, которую он называет «рационализацией процесса воспроизводства».

Этот тип современного воспроизводства упорядочивал весь жизненный цикл семьи и отдельной личности, особенно  женщины. Детородные функции, которые требовали таких огромных усилий от них в прошлом, от начала брачного возраста до менопаузы, были теперь замкнуты в узкий промежуток их жизни, это позволяло им работать и помогать увеличению семейного дохода. Женщины на самом деле стали важной частью рабочей силы во всех ключевых отраслях. К 1970 г. многие из них были хорошо образованны, выбрали для себя техническую профессию и участвовали в научных исследованиях. Миронов имеет право настаивать на том, что «ни в одной другой стране в мире не было такого высокого уровня женского участия в труде и культуре».

Мы можем остановиться здесь на минутку только для того, чтобы подчеркнуть, что, будучи в принципе верной, эта фраза поражает своим чрезмерно триумфальным тоном. Большинство советских социологических исследований показало, что на самом деле эмансипация женщин была ограничена по двум позициям: чисто символическим присутствием во властных структурах и крепкой патриархальной системой в городе и в деревне. Это усугублялось недостаточными поставками бытовой техники. Поэтому, как и прежде, возвращаясь домой после тяжелого трудового дня, женщина проводила еще три часа, делая домашнюю работу, зарабатывая широко распространенное расстройство - хроническую усталость. В 1960-е гг. государство совершило «героические» усилия по увеличению производства и поставок бытовой техники и получило удовлетворительные результаты. Но этого было недостаточно, чтобы устранить те немалые препятствия, которые мешали равенству женщин.

Несмотря на все эти оценки, индикаторы женской эмансипации неоспоримы, и мы обязаны Миронову своим лучшим пониманием изменений, которые произошли в социальной структуре страны и в формировании того, что я называю «новым обществом», в рекордные сроки и несмотря на прошлые катаклизмы. Данные о демографии влекут нас дальше, к следующей главе, одновременно отражая и подлинное освобождение, и более темные реалии.

На данный момент следует просто упомянуть то явление, которое описано Мироновым как специфическое для советского общества и никогда не было тщательно изучено, хотя его важность подчеркивала известный социолог Татьяна Заславская из Академии наук. Миронов пишет, что «уравнивание доходов широких масс населения до определенного среднего уровня представляло собой еще один внутренний резерв, который советское общество могло мобилизовать». Он делает еще более сильное утверждение по поводу того эффекта, который произвело снижение неравенства между уровнями доходов разных социальных групп, на улучшение «биологического статуса» населения: чем беднее общество, тем более велико неравенство в «биологическом статусе». У нас нет какой-либо надежной оценки этого неравенства в СССР, но государство усердно работало над тем, чтобы снизить материальное неравенство, и в этом, несомненно, преуспело.

Значительная мобильность населения и смешанные браки между людьми из разных регионов и культур сильно повлияли на такие индексы, как рост призывников и феноменальный уровень урбанизации (от 15 % в 1921 г. до 50 % в 1961 г.). Хотя система предлагала своим гражданам гораздо более низкий уровень жизни, чем в западных странах, удивительно то, что по крайней мере до 1980-х гг. рост мужчин в России продолжал увеличиваться приблизительно в таком же темпе, как и в развивающихся странах.

Из работы Миронова мы прежде всего выделяем его идею о том, что улучшение «биологического статуса» (и набора факторов, которые его создали) было «секретом» системы. Секретом, о котором она сама не знала. Известно, что в постсоветский период «биологический статус» населения, без сомнения, пошел на спад, что, возможно, и вызывает тоску по умершей советской системе, которую испытывают многие российские граждане.

Глава 23. ДОСТИЖЕНИЯ И ПРОВАЛЫ УРБАНИЗАЦИИ

Существование советского режима в постсталинский период было относительно коротким, но исключительным по интенсивности историческим опытом. После смерти Сталина мы наблюдаем отход от массового террора и исчезновение других черт, связанных с «порабощением» населения. Изменения, последовавшие после окончания этого рабства, были очень значительны. Они принесли расширение личной свободы - и это нужно признать, а не отвергать с презрением на том основании, что демократическая система предлагает гораздо больше

Наше пристальное внимание к изменению социального ландшафта - бюрократии, политике, экономике и законодательству, всему, что создавало этот ландшафт, то есть к тем аналитическим рамкам, которые дадут нам возможность отличить то, что, с одной стороны, было урбанизировано и модернизировано, и, с другой, было урбанизировано без реальной модернизации. Непростой вопрос выравнивания уровней дохода заслуживает серьезного исследования. Относительное равенство и снижение классовой дифференциации и барьеров среди широких слоев населения - один из незыблемых фактов, нежно вспоминаемый даже многими русскими эмигрантами в США, где экономическое неравенство составляет часть системной этики.

Миронов дает положительную оценку этому феномену, что противоречит его собственным идеям о современности, которую он определяет как приспособление к западной модели. Более того, это подводит его к тому, чтобы рассматривать уходящую старую русскую общинность, унаследованную из сельского прошлого, как знак «зрелости» страны. Но в чем тогда смысл равенства и добрососедства, оказывающих позитивное влияние на физическое и моральное здоровье российских граждан, если не в «несовременной» общинности? Разве ее отсутствие действительно на пользу современным обществам? Всеобщий феномен одиночества в размытой городской толпе является нездоровым продуктом социальной атомизации, которая может быть вылечена только «общинным духом».

Таким образом, если мы в основном остановимся на «механических изменениях» - например, на продолжающейся волне эмиграции, которая по праву называется комплексным феноменом, - важно помнить, что урбанизация дала новое содержание термину «мобильность». Это не означает простого изменения адреса, или места работы, или движения в пространстве. Современная урбанистическая среда, с которой мы имеем дело, включает в себя социальную, культурную, экономическую и психологическую мобильность, которая может быть лучше всего понята при сравнении с традиционным пространственным смыслом термина.

Сложность урбанизации и сила ее изменений состоит в запуске процесса появления множества идей, которые циркулируют по новым каналам коммуникаций и выливаются на население потоками информации, где первое место отдано изобретательности, образованию, интеллектуальной креативности и, кроме того, они порождают новые концепции существования и новые потребности в личной жизни людей.

Все это отстоит на световые годы от сельских ритмов традиционной России, где изменения происходили медленно, и социальный мир, зачастую в виде деревни, с легкостью их усваивал (все знали подробности соседской жизни). Возникало глубокое чувство близости социальной реальности, которое приводило к вере в капризы природы. Цепляние за традиции, ограниченная мобильность и низкие горизонты (часто в буквальном географическом смысле) - вот были их правила.

Без определенного уровня образования и переходных стадий эта сельская цивилизация не была готова к встрече с большими городами и городскими поселениями, важно было получение образования, приобретение профессиональных навыков или изменение профессии. На новоприбывшего горожанина высыпалось огромное количество мировоззрений, личностей, моды, информации и ценностей, приводящих его в смятение, они разрушали знакомые традиционные социальные декорации всех видов. Влияние отдельных идей наряду со стимулом вступить в новые и разнообразные отношения сообществ любого рода - социальных, политических, экономических и культурных - вступали в противоречия с традиционной социокультурной вселенной, преодолевая ее, иногда глупое, сопротивление.

Но не только крестьянский мир впадал в эти противоречия. Городское сообщество испытывало огромное давление государства, просто потому что оно представляло новое, абсолютно другое устройство для управления. Более того, это сообщество было еще очень юным, неопытным в способах самоконтроля и несло большой груз старых традиций. Таким образом, и сейчас это уже очевидно, урбанизацию нужно рассматривать как процесс, равносильный формированию нового сообщества.

Весь переходный период старый крестьянский и новый городской миры сосуществовали бок о бок, а традиции и старые умонастроения перемешивались с волнениями столиц и сложностью «наукоградов». Государство и его основные институты управляли одновременно «несколькими веками» и находились под идеологическим и политическим давлением смешанных групп. Комплекс взаимодействия культур и умонастроений, который на этом этапе отражался в сфере политики и государства, выражался в смешении религиозных и светских элементов, которые можно увидеть как в государственной символике, так в способе проявления силы, а также в реакции народа на проявление силы государства. Культ Сталина, взрыв народного горя после его смерти, принятие авторитарного государства и феномена в лице Никиты Хрущева - не только его манеры руководить и широкомасштабного протеста, который он вызвал у народа и интеллигенции, - все это показывало, что социальный и культурный ландшафт претерпевал большие изменения. Урбанизация развивалась, и городское сообщество становилось доминирующим образом жизни.

Какими бы ни были пережитки прошлых традиций и практик, урбанизация трансформируемого общества вынуждала правительство адаптироваться к этой новой сущности, поскольку в ином случае оно не могло бы управлять страной, которая остановилась бы в своем развитии. Иными словами, государство и правительство сами должны были стать мобильными, чтобы ответить на вопросы совсем другой исторической программы.

Изменения, которые мы уже обозначили, особенно касающиеся репрессий, были реакцией на задачи нового уровня сложности, которые новая реальность поставила перед государством. Старые методы насилия и мобилизации больше не подходили: требовались новые средства и новые, более продуманные стратегии. Зачастую проблемы проявлялись неожиданно, и способность их разрешения придавала гибкости в переговорах с населением.

Бюрократическая верхушка состояла из неофитов, которым пришлось контролировать урбанистический «лабиринт», а он, как правило, был независимым и непокорным. Урбанизация шла рука об руку с модернизацией, диктовала новые тенденции в социальном поведении и накоплении специфических «ресурсов», которые в основном и спасли политику государства. Эта огромная концентрация живой энергии не могла регулироваться теми методами и аппаратом, который был создан, для того чтобы управлять в основном сельским населением и относительно маленьким городским сектором. В этом конкретном случае «зов истории» заставил государство принять новую реальность и измениться, с тем чтобы возглавить активные силы урбанистического сообщества и сконцентрироваться на тех областях, в которых оно было компетентно.

В этом отношении изменения, произошедшие в начале хрущевского периода в области уголовной, трудовой, образовательной и социальной политики, о которых мы писали во второй части этой книги, выглядели многообещающими движениями в правильном направлении. Они означали, что система признает изменение общества в целом и дает возможность появиться новым формам отношений между обществом и государством. Этот процесс продолжился одновременно с «демилитаризацией» общества и режима. Обоюдное перекрывание социальных и экономических факторов стало особенно сложным, и государство старалось этому соответствовать, приспосабливаясь к новым потребностям и настроениям.

С точки зрения рабочих, отношения между сферой труда и государством часто описывались шуткой, которую мы уже цитировали: «Вы делаете вид, что платите нам, мы делаем вид, что работаем». Некоторые принимали это за чистую монету, хотя в этом остроумном замечании была и доля истины - например, существование молчаливого общественного договора, который никогда не был подписан или ратифицирован, где стороны приходили к обоюдному согласию о ведении низкоинтенсивной и низкопродуктивной экономики.

Последствия этого были многообразны и многочисленны. Первым было то, что он касался относительно небольшой группы конфликтов на производстве и, возможно, в обществе. Но он также означал низкий уровень жизни, который побуждал людей искать другие способы зарабатывать деньги легальным и полулегальным образом (частные земельные участки, вторая работа). Последствия этого процесса не обязательно были отрицательными.

В свою очередь, административный слой, который получил хорошее образование и гораздо крепче «сидел в седле», провернул целый ряд операций, законных и незаконных, которые были необходимы для успеха официальной стороны дела. Иногда они меняли направление и просто совершали уголовные преступления (коррупция, черный рынок). Для того чтобы достичь целей, поставленных планирующими ведомствами, министерские органы и руководители отдельных предприятий научились защищать себя с помощью целого комплекса мер.

Фактически они создали систему, базирующуюся на неформальных правилах: наращивание неразрешенных складских помещений, средств производства и рабочей силы; использование толкачей и других посредников для получения необходимых поставок по неофициальным каналам; саботаж и пренебрежительное отношение к официальному следствию и милиции и, наконец, создание могущественной сети союзников и лобби на самом верху. Эти административные структуры избегали реального контроля партии (и любого другого) и были недалеки от того, чтобы стать настоящими держателями «акций» государственной власти.

Реальность урбанистического сообщества и национализированной экономики относится и к изменениям в образе действий самой партии, которая в отношениях с верхними эшелонами бюрократии прибегала к силовым методам. Более низкая ступень общества, рабочие, была частью того же общества, что и административная сеть, в которой они работали. По существу, они были как источником, так и адресатом общественного мнения, настроения, практик и интересов. Интересы группы бюрократов (руководителей экономических отделов, военно-промышленного комплекса, научного сообщества, вооруженных сил) наряду с интересами, мнениями и правами низших бюрократических слоев (все они были членами профсоюзов) были узаконены де-факто. Подобным образом право специалиста торговаться по поводу условий договора на работу было признано де-факто на«рынке труда специалистов». Существование рынка труда де-факто и де-юре стало частью советской реальности, так же как и весь комплекс взаимоотношений между управленцами, рабочими, союзами и партией.

Теперь забота об общественных ожиданиях и желание им соответствовать часто отмечались в правительственной программе, а образ действий правительства дал такой крен, которого не было с конца НЭПа. Партийные и государственные документы, опубликованные в то время или позднее обнаруженные в архивах, рассказывающие о настроениях различных социальных слоев, содержат довольно много информации и предостережений, если правительственные или государственные структуры выражали беспокойство по поводу определенной политики (или ее отсутствия), которая влекла за собой риск создать недовольство. Отношение рабочих было главной заботой власти и часто обсуждалось аппаратом, особенно когда отчеты показывали, что они переставали посещать партийные собрания, молчали или освистывали выступающего, не говоря уже о более выраженных формах протеста, к которым они прибегали (увеличилось количество забастовок).

Новые тенденции и мнения, появляющиеся среди студентов, интеллектуалов и административных кадров, широко обсуждались и записывались. Хотя боевой дух этих слоев был слабым, он зачастую выражался в ненависти к партии. Вот отчего, когда коммунистическая политика провоцировала массовое недовольство, она официально отзывалась или приостанавливалась. Если женщины отказывались выйти на работу до того, как дети будут устроены в ясли, власти совершали ответные шаги: ответственный за такое положение дел получал выговор, проводилась реорганизация, предпринимались шаги по улучшению социальной политики - и предлагалось соглашение. Это означало де-факто и даже де-юре признание разных прав в большом масштабе.

Таким образом, общественное мнение и переговоры с гражданами составляли часть социокультурной сцены. Когда этот процесс прерывался опрометчивыми политическими решениями (как время от времени происходило при Хрущеве), за них в политическом смысле назначалась определенная цена.

Принимая в расчет усилия, совершенные для улучшения гражданского и уголовного кодексов и модернизации юридической системы, можем ли мы говорить о Rechtsstaat (правовом государстве)? Нет. Если быть последовательным, к этой категории относится только та законность, которая частично, но однозначно принадлежала только самой верхушке власти. Система должна была расширить права критиков, по крайней мере, одарить оппозиционеров правом на справедливый суд. Но этого не произошло. Мы с уверенностью можем говорить о возросшей роли закона и правовой системы, за которыми последовала отмена тайных несудебных процедур и произвола при исполнении закона.

«Массовые беспорядки» в Новочеркасске variety расследовались КГБ, потому что никто не знал, что с ними делать: в этом случае военное вторжение повлекло значительное число потерь. Недавно появилась книга, написанная на основе исследования архивов, в которых содержатся данные о тех событиях, что были главной заботой Владимира Семичастного [135].

В брежневский период зафиксировано девять случаев массовых восстаний, семь из которых произошли в первые два года его правления. При Хрущеве общее число восстаний было в два с половиной раза больше. Между 1957 и 1964 гг. оружие использовалось в восьми случаях; при Брежневе - в трех (все в 1967 г.). При Хрущеве количество убитых и раненых среди восставших равнялось 264, а при Брежневе пострадал 71 человек. Общее количество потерь во время восстаний на протяжении 25 лет было равно 335 - большая часть из них раненые (но эта цифра неточна). Таким образом, среднегодовой показатель равен 13,4 раненых или убитых (хотя многие годы свидетельствовали, что восстаний не было). Было бы полезно получить сведения о примерах восстаний в других странах (их охвату и потерям). Была ли советская цифра - 335 раненых и убитых за 25 лет - необычной при огромном размере страны и недемократическом режиме?

Будем надеяться, что та панорама изменений, нововведений и реформ, которые мы описали, даст читателю возможность увидеть разницу между сталинской и постсталинской моделями. Устранение массового террора как средства управления заставило власть, и прежде всего партию, заняться тем, что я называю «переговорами» с основными социальными и бюрократическими действующими лицами, увеличив зависимость режима от них.

«Пересталинизация» (чрезмерное увлечение Сталиным) советской истории, расширение ее в прошлое и в будущее является общей практикой, которая преследует целый ряд целей, но не отвечает на исторический запрос. У нас нет причин игнорировать степень и значение изменений в социальной структуре, стратегический вес отдельных социальных групп (больших или малых), слияние государственного аппарата с партией, конец массового террора - пока, конечно, мы рассматриваем только некоторые идеологические гипотезы, которые сопротивляются попыткам раскрыть комплексную историческую реальность.

Мы не должны забывать, что общество и режим не были защищены от возможности возникновения реакционных идеологических и политических течений, в том числе и среди государственных и партийных руководителей. Здесь мы затрагиваем эту огромную тему исключительно для того, чтобы коснуться трудностей процесса десталинизации и движения за реабилитацию Сталина. Продолжающиеся внутренние дебаты о десталинизации внутри постсталинского руководства и среди хрущевской оппозиции были сосредоточены не на продолжении сталинизма как такового, а на образе Сталина как строителя государства и руководителя державы; на готовности использовать решительные методы, когда на карту поставлены государственные интересы. Неудивительно, что среди руководителей диктаторского режима были несколько человек, защищавших этот взгляд. Тем не менее важно отметить, что, несмотря на все «пробные шары» и полумеры по восстановлению образа Сталина как великого руководителя, реабилитации не произошло, потому что она более не имела смысла. Даже среди сталинистов больше никто не защищал идею кровавых зачисток. Политические аресты, конечно, продолжались, но они были направлены на настоящую критику и реальные политические действия, а не на выдуманные преступления, в которых людей заставляли «сознаваться». У них было мало общего со сталинским периодом как по характеру, так и по размаху.

Но если мы не предложим широкой картины того, чем система была все это время, наш тезис о том, что она изменилась, повисает в безвоздушном пространстве. Снизу все выглядело как настоящий хаос: массы людей и органов действовали так, как они считали нужным, в то время как значительное число декретов и законов, изданных Центральным комитетом или, более торжественно, совместно с Советом министров, не соблюдались или исполнялись только несмелыми. Массовые явления, такие как текучесть рабочей силы, оставались на уровне декларации. Чиновники не теряли работы, даже если они воровали. Одни судьи не соглашались с жестокостью некоторых законов и искали пути уменьшения ответственности, если они чувствовали, что наказание не имеет смысла; другие делали прямо противоположное, в силу того что находили новую политику слишком либеральной.

Все это означает, что история, ограниченная государственной политикой, ведет к неполной и неточной картине. Исторические события, которые мы рассматриваем, приняли форму процессов, лишь частично зависящих от политических мер. На самом деле они в основном и даже полностью произошли спонтанно (мы уже сталкивались со стихией ).

«Те, кто наверху», были не только покровителями волюнтаризма. Политбюро управляло с помощью 2-4 миллионов человек, составлявших сильный слой начальников («боссов» в широком смысле слова): около миллиона людей на высших постах, миллион на административных постах меньшей важности и еще миллион руководителей промышленных предприятий. Они составляли широкий социальный слой со своей собственной историей и социологией. Его члены преследовали собственные интересы - так же как и рабочие, крестьяне, интеллектуалы, работавшие под их началом. Таким образом, мы видим, что руководители промышленных предприятий создавали свои фабрики в хорошо развитых регионах, даже если это было формально запрещено, и поддерживали трудовые резервы, накапливая и другие запасы по схемам, которые уже находились вне закона и, что важно, не финансировались. (Так откуда же брались деньги? Секретные фонды?) Даже правила, созданные номенклатурой, обходили для того, чтобы предложить хороший пост или продвижение по службе, создать сеть закадычных друзей вокруг босса с близким сопутствующим кругом, кликой и клиентелой - это просчитал бы любой социолог.

Такое спонтанное развитие затрагивает все социальные группы любого режима: начальники занимаются своими делами, в то время как их подчиненные делают все, что можно, законно или незаконно, для продвижения своих собственных интересов. Соответственно, когда привлекается широкий круг факторов, мы можем показать несколько интерактивных динамичных процессов, которые воссоздают реальность более комплексно, чем клише официальных портретов. Социальные изменения, происходившие во время лихорадочной стадии урбанизации, сопровождались новым уровнем социальной комплексности. Она выражалась в постоянно растущей движущей силе «социального фактора» (большая свобода передвижения для рабочих, создание рынка труда для специалистов, которые стали интеллигенцией). Этот уровень сложности сдерживал их, проверяя границы политический системы.

Социальный фактор, которому мы уделяем внимание на всем протяжении книги, помогает оценить весь комплекс социальной действительности и глубокие изменения, сопровождавшие его. Существование советского режима в постсталинский период было относительно коротким, но исключительным по своей интенсивности историческим опытом. После смерти Сталина мы наблюдаем не только отход от массового террора, но и исчезновение других черт, связанных с «порабощением» населения.

Изменения, последовавшие после конца этого рабства, были очень значительными: они принесли расширение личной свободы - и это нужно признать, а не отвергать с презрением на том основании, что демократическая система обычно предлагает гораздо больше. Судьба режима без увеличения воздушного пространства для народа была бы неясной: улучшение социальных условий, вопросы безопасности труда, более короткий рабочий день, более длинный отпуск в более доступных курортных местах, более высокая заработная плата (хотя и не обязательно) - все это нужно учитывать в нашем критическом анализе системы.

Таким образом, как мы и обозначали во второй части книги, трудовые отношения теперь базировались на трудовом кодексе и правовых гарантиях, которые давали рабочим право на изменение места работы. Права рабочих и служащих были более четко определены и лучше защищены: закон давал возможность ставить под сомнение решение руководства и добиваться решения дела в судах или других специальных органах, созданных для того, чтобы организовывать рабочие слушания, - здесь у рабочих был хороший шанс выиграть.

Этот процесс, конечно, стимулировал повышение образовательного уровня рабочих, частично благодаря потоку выпускников общеобразовательных школ, которые шли работать на фабрики. Они создали значительное социальное давление на руководство и правительство, когда осознали пропасть, пролегавшую между их уровнем образования и стремлениями и все еще относительно примитивными условиями работы на промышленных и других предприятиях, которые внедряли технологические инновации гораздо медленнее, чем ожидала молодежь. Несмотря на то, что многие рабочие из предыдущих поколений приспособились к низкоинтенсивной системе, образованная часть была, конечно, разочарована. Неудовлетворенные монотонным, архаичным и зачастую даже немеханизированным характером своей работы, они были готовы искать более интересную работу где угодно, и сейчас у них было на это право. Для того чтобы удержать их, предприятия должны были улучшить свой технологический уровень. Но для этого нужно было изменить всю систему стимулирования в области промышленности (и в экономике в целом) - эта перспектива поднимала чрезвычайно сложные экономические проблемы и была настоящей головной болью для руководства.

Здесь термин «социология» означает сочетание интересов, взаимодействий и практик социальных групп, а также подходит при описании производства, обмена идей, идеологий, политических тенденций и настроений, которые происходили очень интенсивно. Эта интенсивность была связана с возросшей ролью интеллигенции, растущим весом общественного мнения, которые проникали в бюрократию и партийный аппарат, а также распространялись среди молодого работающего населения. Некоторые считали, что история не может быть политической, только идеологической, в стране, которая не признает права на существование другого политического мнения, свободу самовыражения и организованные формы протеста.

Однако на самом деле в СССР существовали идеологические и политические направления деятельности и даже были найдены способы для того, чтобы они были услышаны, хотя и не предполагали организации, а просто шли по пути свержения режима. Те, кто вступал на этот путь, рисковали попасть под пристальное внимание спецслужб, но они, будучи могущественной силой, оказывались бессильными, сталкиваясь с распространением идей среди молодежи и широких слоев населения, бюрократии, армии или интеллигенции. Когда идеи начинали распространяться, история (или, как предпочитают говорить некоторые, политическая социология) захватывала власть, и милиция была бессильна, особенно если это мнение было популярным среди руководства и даже в рядах спецслужб.

Партия была не просто бессильна, она отступала перед этими идеями и тенденциями: разнообразие (иногда опасное) национализма или этатизм, глубоко укоренившийся в ее круге, выражался почти открыто и безнаказанно, хотя таким образом они помогали подорвать ту власть, которая их терпела. Но антирежимные силы не могли никого серьезно напугать.

Режим не был свергнут: он умер в результате истощения своих внутренних ресурсов и распался под собственной тяжестью - это отдельный прецедент в истории падения империй. Конечно, существовали определенные личности и силы, которые желали его свержения, но они не обладали достаточной поддержкой народа. Мы знаем, что при Юрии Андропове органы арестовали потенциальных оппонентов и заговорщиков(около 8,5 млн. человек), в основном на юго-востоке России, а также среди столичной интеллигенции. Но эти элементы никогда не могли бы стать согласованной политической силой.

Полицейского контроля и информаторов (стукачей) не достаточно, для того чтобы объяснить мощь системы. Граждане должны были сами найти в системе что-то, чего желали или за что испытывали благодарность: живя в стране с международным статусом, относительно социально однообразным населением, возможностью социального продвижения для неблагополучных слоев или относительной новизной дарованных свобод де-юре или де-факто, во время восстановления системы после смерти Сталина и даже во время ее упадка. Все эти свободы были связаны с новой урбанистической реальностью, которая, возможно, была еще слишком незрелой, чтобы учесть появление новых, четких политических стремлений и возможность привлечения к ним широкой народной поддержки.

В контексте расширения урбанистического сообщества возникновение социологии как научного знания было естественным и крайне значительным процессом. Импульс, направленный на развитие до сих пор запрещенной дисциплины, шел не только из академических кругов, но и от разных официальных лиц и аналитиков из Госплана, Министерства финансов, ЦСУ и Государственного комитета по труду - органов, чья сфера деятельности не было ограничена одной отраслью, а охватывала всю экономику, общество и органы управления. Чтобы остаться непревзойденным, КГБ с помощью Академии наук создал институт для социологического исследования разных сред, особенно студенческой, с упором на поведение, которое могло быть названо антиобщественным, реально или потенциально враждебным режиму.

Социология быстро развивалась. Сознательно или нет, социологи стали группой влияния (поддерживаемой академическими институтами и их членами) и быстро оказались востребованными в вопросах лучшего понимания общества, производственных помещений, молодежи и ее стремлений, положения женщин и т. д. Статьи ученых предлагали тот образ действительности, у которого было мало общего с клише и риторикой официальной идеологии. Они создавали эту реальность из сознания обычных людей, а также партийных и государственных чиновников, подстраивая ее к новым реалиям, задачам и подходам.

Государственные органы начали заказывать социологические исследования. Появилось много разных социологов (Татьяна Заславская и ее коллеги в новом академическом центре в Новосибирске, другие в Москве и Ленинграде). Они, без преувеличения, проводили настоящие исследования, посвященные условиям жизни в сельской местности, фабрикам и ведомствам. Экономисты из разных центров, особенно работавшие в Центральном институте математической экономики, оказались вовлеченными в интенсивные исследования, переходящие в научные работы, которые - опубликованные или нет - передавались правительству (некоторые из них заказывались; другие выполнялись по инициативе исследователей). Политологи также вырабатывали свое мнение, даже если их об этом не просили. Они добровольно посылали меморандумы в адрес руководства, протестуя против некоторых политических шагов (например, ввода войск в Афганистан).

Правительство и партийный аппарат отбирали академических экспертов на роль временных или постоянных советников. Эти академики были той частью интеллигенции, которая лучше всего приспособилась к сложной урбанистической реальности, они искали новый тип анализа, который был далек от официального идеологического дискурса или ретроградного агитпропа. В этом отношении правительственные круги были иногда более открытыми, чем партийный аппарат, который был полон брежневцев, хотя их влияние компенсировалось желанием нескольких отделов создать свой собственный «мозговой трест». Юрий Андропов, который, возможно, инициировал это направление, рекомендовал несколько очень умных, смело мыслящих людей в этот отдел. После падения режима многим из них пришлось продемонстрировать свои интеллектуальные и моральные качества, чтобы вызвать доверие к своей деятельности в прошлом.

Это образованное урбанистическое сообщество испытало гораздо больше, чем мы только что говорили. Политически оно создало не только просвещенных реформаторов, но также реакционеров и сторонников жесткого курса разных оттенков. Но мы здесь сосредоточились на новизне и сложности урбанистической реальности, которой должен был противостоять режим, мы не рассматриваем все политические течения, а тем более те, которые были готовы изменить направление.

Что «говорила» экономика?

Функционирование экономической системы страны стало больше чем проблемой. Роковая дихотомия оказалась действенной: новая социальная структура расширялась, а уровень экономического роста продолжал снижаться. Этого достаточно, чтобы определить, что уровень роста национального дохода (согласно западным оценкам) достиг приличного уровня - 5,7 % за год в 1950-х гг. (практически такой же быстрый рост был в первую пятилетку), но, упав до 5,2 % в 1960-е гг., составлял 3,7 % в первой половине 1970-х и 2 % в 1980-1985 годах. [136]

Роберт Дэвис подтвердил эту картину. С середины 1970-х гг.советский уровень роста был так низок, что в первый раз после 1920-х гг. ВНП увеличивался медленнее, чем в США, и намного медленнее, чем в нескольких новых индустриализованных странах. За этими данными лежит еще более сложная реальность, которой не коснулись экономические и политические нормы. Экономические учреждения и ученые знали, что ситуация становится все более острой.

Неудивительно, что человек, отвечавший за доктрину, председатель правительства Анатолий Косыгин, уже в 1966 г. попросил Академию наук оценить положение с точки зрения соревновательности с США. Академия создала отдел, занимавшийся «соревнованием с капитализмом», и таким образом могла заниматься исследованиями без постоянных обращений в Госплан или ЦСУ, которые регулярно снабжали правительство сравнительными данными по развитию западных экономик. В 1966 г. поручение Совета министров было выполнено, и соответствующий отчет поступил в правительство в начале 1967 г. Исследование, проведенное в духе косыгинских реформ (официально запущенных в 1965 г. и положивших начало горячим дискуссиям), искало пути передачи состояния крайней необходимости срочных мер, которые могли бы усилить руку реформаторов.

Картина экономики, предложенная правительству и Госплану, была весьма обстоятельной. Отсутствие доступа к архивам Косыгина не дает возможности сказать, что он думал в этой ситуации, но текст, который у нас есть, является еще лучшим ключом, чем его собственные переживания о жизнеспособности системы. В академическом отчете нет ни слова о бремени военных расходов, блокировавших экономическое развитие. Он показывает все более высокие зарплаты, расширение производства товаров потребления, которое было предпосылкой роста всей экономики, двигающейся по курсу ускоренного технологического прогресса [137]. Но Косыгин, конечно, знал об этом из других источников.

Мы знаем, что экономисты Академии показали: СССР отстает от США по всем ключевым индикаторам, за исключением тех, которые рассматривались как ведущие отрасли в конце XIX в. Политики, не одобрявшие проекты Косыгина, возможно, считали, что улучшения экономического управления будет достаточно, для того чтобы устранить потери и увеличить ресурсы без вмешательства в систему. Это был путь, в котором за потери предстояло расплачиваться Косыгину. Но если руководитель правительства занимался проблемой, это не означает, что он нес за нее ответственность: потери были эффектом, а не причиной болезни. Исследуя ее вширь и вглубь, можно определить места закупорки более четко. Эта задача была доверена специальной Комиссии по устранению потерь, обладающей значительной властью и, конечно, поддержкой Косыгина, даже если его оппоненты также были заинтересованы в ее работе (она вообще могла быть создана по их инициативе).

Комиссия была сформирована в 1966 г. и после переименования в Комиссию по экономии государственных ресурсов состояла из глав межсекторных министерств и органов (Госплан, финансы, статистика, труд и зарплата, Госснаб). С помощью других органов ее задача состояла в изучении ключевых секторов системы (мы не знаем, включало ли это огромный военно-промышленный комплекс). Работники комиссии создали огромный отчет о работе административных органов в большинстве отраслей (включая науку, инвестиции, экономические отрасли, культуру и здравоохранение), который был похож на результаты медицинского осмотра огромного нездорового тела. И осмотр велся работниками «больницы» по полной программе. Факты и цифры, конечно, уже были известны Косыгину, но, видимо (как мы предполагаем), его инициатива стала «обоюдоострым мечом». Кроме того, «доктора» ничего не говорили о том, как лечить больного.

Среди других данных комиссия использовала материал, представленный Комиссией государственного контроля, которая детализировала, например, износ и потери сырья; огромный вред, наносимый материалам во время транспортировки; потери топлива и электроэнергии; затоваривание непродаваемой продукцией; производство товаров, которые были слишком тяжелыми и (или) слишком примитивными из-за устаревшей технологии и методов производства; дорогостоящее использование угля из отдаленных регионов, в то время как он был доступен гораздо ближе по более низкой цене [138].

Вот только несколько примеров. В экономике огромную роль играло производство труб и трубопроводов. Советская экономика продолжала выпускать больше металлических труб, чем усиленных бетонных (например, для водопроводов), хотя они были на 30-40 % дешевле, даже принимая в расчет те инвестиции, которые требовались при переходе к их производству. Их использование предполагало использовать на 80-90 % меньше металла, а их технический ресурс был в три раза больше. По плану 1966 г. предполагалось производство современных труб только малыми партиями, хотя существовала необходимость в 1 миллионе кубических метров.

Еще одним дорогостоящим отклонением были фабрики, на которых складировались запасы материалов (сырья и конечной продукции) в гораздо большем количестве, чем было запланировано. Все это хранилось в неприспособленных помещениях, иногда на открытом воздухе, то есть страдало от плохой погоды и разворовывалось. Предприятия отказывались продать излишки в случае необходимости, хотя у них было право так делать. Зато, если товары были мало востребованы, фабрики, зачастую пренебрегая правилами, использовали значительные ресурсы для выплаты зарплаты в виде сверхплановой продукции. Были предложены меры, чтобы заставить руководителей предприятий уменьшить загрузку складов до приемлемого уровня.

Другой проблемой стали растущие издержки обращения. Они составляли 5,31 % продажи в розницу в 1958 г. и 6,25 % в 1965-м. Более того, в тот же период сильно повысились цены в рабочих столовых, которые страдали из-за потери товаров во время транспортировки или хранения, низкокачественной упаковки и переплаты персоналу (а также из-за уплаты высоких штрафов).

Многие предприятия предлагали увеличение зарплаты, которая обгоняла производительность труда. В первой половине 1966 г. 11 % промышленных, коммерческих и транспортных предприятий действовали таким образом, увеличив превышение кредита по зарплате на 200 миллионов рублей.

Из-за незаконного увольнения рабочих правительство также терпело серьезные убытки. В 1965 г. в 60 % случаев суды требовали восстановления уволенного рабочего; выплачивая зарплату этим людям, они теряли 2 миллиона рублей ежегодно, в то время как чиновники, ответственные за подобное увольнение, не были наказаны.

Потери, отнесенные к нехватке ассортимента и растрате товаров в коммерческих организациях и продовольственной индустрии, оценивались в 300 миллионов рублей. Преступники отправлялись под суд, но процессы затягивались, и возмещение ущерба шло очень медленно. Многие предприятия не торопились подавать в суд на преступников.

Ситуация в коммерции повторялась в сфере науки и культуры, где возможности были недоиспользованы и было слишком много служащих. Более того, предприятия обычно долго мешкали с тем, чтобы подать заявку на патент технического изобретения. В отчете есть список продукции и оборудования, которые были разработаны давным-давно, но все еще не использовались. Повторю еще раз, потери были ошеломляющие.

В свою очередь Комитет государственного контроля исследовал большое количество промышленных предприятий и сделал свой вклад в литанию с жалобами. Особенно когда обнаружилось, что цена продукции, зафиксированная в плане, постоянно завышалась. Определение ее в текущем году не учитывало цен предыдущих лет, это отражалось в завышении заработной платы, некачественном управлении, перепроизводстве и плохом использовании производственных мощностей. Комитет не скупился на описание неэффективности и потерь, но мы должны отметить «претенциозность» его рекомендаций министерствам, которые «проглотили» ресурсы. Он просто «привлекал внимание министерств к необходимости планировать снижение цены производства более четко». Но какой стимул мог заставить их это сделать?

Как всегда, когда для решения проблемы назначается контролирующая или специальная комиссия, она представляет картину полного хаоса, где ничего не работает. Поэтому нужно пояснить, что многие предприятия работали хорошо: в ином случае экономика развалилась бы еще раньше. Но система достигла критического момента, когда «потери» могли привести к историческим аберрациям: структура, которая производила больше затрат, чем товаров.

Если страна продолжала идти, хоть и хромая, то только потому, что она обладала огромными ресурсами. Следовательно, возникает другой парадокс: очень богатая страна с очень низким уровнем потребления. В результате комиссия предложила всем учиться быть более экономными. На самом деле проблема не была только в потерях. Не менее удивителен тот факт, что система планирования сохранялась на протяжении всего времени, даже при обострении, неэффективности и потерях в процессе производства, которые по определению она должна была предотвратить.

На данный момент чистые экономические и технологические меры не дали такого эффекта. Некоторые эксперты считают, что резервы экономического роста могут быть найдены в дорогостоящем военном секторе, поскольку, согласно бюджету Госплана, 40 % всех новых машин, произведенных СССР, были предназначены для «специальных проектов». Было ли это неподходящим временем, чтобы помочь оживить гражданский сектор?

Это был еще один воздушный замок. В военно-промышленном комплексе технологический прогресс был заложен в потери, и никто не обращал внимания на цену. Непомерная секретность (и непомерная власть этого комплекса) усугубляла ситуацию, и какими бы ни были достижения (а их было много, но они оставались в «закрытых городах», которые много брали, ничего не давая взамен), не существовало способов передачи технологий в гражданскую промышленность.

С другой стороны, советская система «планирования», чьи показатели были почти исключительно количественными, не смогла создать продуманных взаимосвязей между этими показателями и системой стимулов; или баланса между основными социально-экономическими факторами, ведущими к научному и техническому прогрессу, и удовлетворением социальных потребностей, которые изменялись и росли. Советские плановики хорошо знали, что самые успешные западные экономики создали такие взаимосвязи, в большинстве случаев по крайней мере. Формула по опережению Запада существовала на бумаге в кабинетах Госплана - она была выработана в ранние годы режима и во время войны. Но это просто означало, что «болезнь» больше было невозможно выносить. С ростом и изменением экономики методы планирования стали препятствием: они не лечили и даже обостряли болезнь. Система планирования была в смятении, она загнивала вместе со всей политико-экономической статичной моделью.

Вот почему в том, что касалось Алексея Косыгина, задача была гораздо более сложной, чем просто увеличение сбережений каждого предприятия (промышленного, коммерческого и т. д.). Реальная задача была по силам разве что Гераклу.

Глава 24 РЕБУСЫ ТРУДОВЫХ РЕСУРСОВ И ДЕМОГРАФИИ

Трудовые резервы были практически истощены. Некоторые местные ресурсы все еще существовали, но их было очень сложно высвободить. Многие люди предпочитали работать дома, поскольку так они могли повысить свой уровень жизни. Другим источником рабочей силы были пенсионеры. Население старело, и доля пенсионеров росла

Неплохим показателем для оценки и понимания как роста 1960-х, так и упадка 1970-х гг. может стать хитросплетение ряда факторов, которое непредсказуемым образом привело к возрастанию трудонедостаточности.

Как мы поняли из второй части книги, собственное исследование Госплана 1965 г. показало, что главной проблемой страны было неравномерное распределение рабочей силы: в одних регионах ее было слишком много, но при этом рабочие не хотели переезжать; в других районах существовала трудонедостаточность, которую было трудно сбалансировать.

За прошедшие годы стало окончательно ясно, что методы плановой экономики не вышли за границы эффективности модели 1930-х гг. Эта модель состояла из щедрого распределения инвестиций с расчетом на способность системы мобилизовать трудовые ресурсы, когда и где потребуется. Теперь все изменилось.

Во-первых, плановая и образовательная системы должны были выпустить большое количество квалифицированных кадров - техников и специалистов высокого уровня, а также исследователей, - и с этой задачей они справились достаточно успешно. Но в 1968 г. возникла новая проблема: проявились признаки абсолютной трудонедостаточности (для всех категорий) без какой-либо реальной перспективы исправить положение вещей.

Как мы можем объяснить такое положение страны, в которой проживало 270 миллионов человек, больше, чем в США, но чей экономический и национальный доход был гораздо меньше? В предыдущих главах мы довольно подробно анализировали отчет, из которого было видно, что этот «ущерб» занимал центральное место.

Факторы, лежавшие в основании этого процесса, препятствовали производству и предусматривали его рост только через вливание огромных инвестиций, которые предопределяли количественное увеличение, - вот та формула, которая могла бы рано или поздно завести в тупик, если бы ничего не было сделано. Некоторые поняли эту логику еще тогда, когда казалось, что советская экономика находится в хорошей форме. План не был способен обеспечить соответствия между целями инвестиций, производительностью и предложением рабочей силы. Последовательной политики, гарантирующей исполнение запросов, не было, хотя цифры о требуемой рабочей силе существовали.

Это, в свою очередь, потребовало бы соответствующей социальной политики. В прошлом необходимая рабочая сила стягивалась стихийным образом или мобилизовывалась. Но эти механизмы больше не работали, и все усложнялось еще больше из-за демографического фактора.

Сплетение значимых факторов в ситуации, когда рабочий класс больше не может «мобилизоваться», было проанализировано в 1968 г. одним экспертом перед лицом избранной аудитории, состоявшей из начальников управлений. Докладчик, Е.В. Касимовский, возглавлял НИИ Госплана Российской Федерации, его сообщение называлось «Проблемы рабочей силы и уровня жизни» [139]. В докладе, написанном на основе множества документов, он поднимал проблемы рабочей силы, производительности труда и территориального распределения трудовых ресурсов. Мы приведем некоторые ключевые моменты из него.

В последние годы большие городские центры ощутили трудонедостаточность, скажем, в десятки тысяч, не только в Ленинграде, но и в Москве, Куйбышеве, Челябинске и Свердловске. Ситуация в Сибири была еще хуже. «Это новый период, - говорил Касимовский, - и прежде мы никогда не видели ничего подобного». Без сомнения, демографический прогноз позволял надеяться, что в следующую пятилетку на рынок труда произойдет большой приток молодых людей; в пятилетку 1966-1970 гг. ожидали 4,6 миллиона и 6,3 миллиона к 1971-1975 гг. Но в пятилетку 1976-1980 гг. цифра опустилась до 4,6 миллиона.

Еще одним фактором уменьшения количества молодых людей, приходящих на рынок труда, стало внедрение обязательного среднего школьного образования, которое исключало трудоустройство на производство 14-15-летних подростков. В 1965 г. в Российской Федерации было 287 тысяч молодых рабочих этого возраста, в 1970-м - 263 тысячи, а в 1980 г. эта цифра упала до 130 тыс. человек.

Очевидно, что демографические факторы создали новую закупорку. Прогнозируемое уменьшение когорты молодежи, приходящей на производство, приписывалось падающему уровню рождаемости, особенно в начале 1960-х гг. В 1950-м коэффициент составил 27 новорожденных на тысячу человек, а в 1967 г. он был не больше 17 (14,5 - в Российской Федерации). Несмотря на снижение смертности в эти годы, падающий уровень рождаемости сократил естественный прирост населения с 17 % в 1950 г. до 10 % в 1967 г. (в России сегодня меньше чем 8 %). Уровень рождаемости снизился в 12 советских республиках, особенно в России, на Украине, в Белоруссии, Молдавии и Казахстане. Явление было особенно тревожным в двух метрополиях Советского Союза: между 1960 и 1966 гг. уровень рождаемости в Москве снизился с 7 до 2,2 на тысячу человек, а в Ленинграде - с 6,4 до 3. По некоторым оценкам, в 1972 г. уровень смертности в Москве был бы на 3 % выше уровня рождаемости, а в 1973 г. в Ленинграде он был выше на 2 %. В 2000 г. уровень смертности был бы в 2,5 раза выше уровня рождаемости - соответственно население сократилось бы на несколько сотен тысяч.

В целом по Союзу падение уровня рождаемости было сильнее в городах, чем в сельской местности. Но потом возникла новая тенденция: общий уровень рождаемости на территории Российской Федерации, где проживала четверть сельского населения всего СССР, стал ниже, чем в городах. Из 71 административной единицы Российской Федерации в 18 уровень рождаемости был выше в городах. Но в таких областях, как Новгородская, Псковская и Калининская, уровень рождаемости был ниже смертности.

Уровень воспроизводства населения стремительно снижался. По всему СССР он снизился с 1,4 в 1938-1939 гг. до 1,12 в 1968 г. и стал ниже, чем в ведущих капиталистических странах (1,56 - в США, 1,13 - в Канаде, 1,38 - во Франции и 1,44 - в Великобритании).

В СССР (и в Российской Федерации) в среднем у женщины было 2,6 ребенка (1,9 в городах и 3,3 в сельской местности). Исследования ЦСУ показывали, что для нормального воспроизводства населения в среднем нужно три ребенка. Это означало, что городское население больше не воспроизводилось, а росло только благодаря притоку из деревни.

Спад уровня рождаемости в СССР происходил быстрее, чем в других социалистических и капиталистических странах. Каковы же были эффекты, оказанные на предложение и состояние рабочей силы? Некоторые демографы считали, что они представляли угрозы уровню жизни. Но Касимовский не соглашался: если спад уровня рождаемости сохранится, то пострадает и уровень жизни рабочих.

Плотность населения в СССР оставалась низкой - 32 жителя на квадратный километр, а в Сибири еще меньше. Падающий уровень рождаемости останавливал всякий рост плотности на селения и, таким образом, снижал перспективу заселения Сибири, которое было тогда одной из главных проблем. В результате низкого уровня рождаемости могла наступить стагнация и даже снижение уровня жизни, который и так был слишком низким.

Причины падения уровня рождаемости.

Этот показатель резко упал во время войны и так и не восстановился. Структура населения изменилась с точки зрения показателей пола и возраста.

Прежде всего это было нарушение соотношения между мужчинами и женщинами. Существовал провал в группе 30-50-летних. В 1959 г. в группе 20-24-летних было 106 женщин на 100 мужчин в городах и 98 женщин - в деревне. В 1967 г. этот разрыв составлял 98 женщин на 100 мужчин в городе и 95 - в деревне. Таким образом, ситуация нормализовалась в городах и продолжала ухудшаться в деревне. В 1959-м среди 25-29-летних городских жителей было существенно больше женщин, чем мужчин; а в 1967 г. ситуация еще больше обострилась. В деревне соотношение составляло 131 женщина на 100 мужчин. Это нарушение баланса было серьезным недостатком с точки зрения рынка труда и демографии. Очевидно, что оно оказало большое влияние на уровень рождаемости и воспроизводство населения.

Еще одним фактором стало увеличение числа женщин, занятых на производстве (19 миллионов в 1950-м и около 40 миллионов в 1968 г.). В Российской Федерации доля женщин, занятых на производстве, увеличилась вдвое, а уровень рождаемости среди работающих женщин (рабочих и служащих) был на 30-40 % ниже, чем среди тех, которые работали дома или на семейном участке. Главной причиной были сложности, которые испытывали работающие женщины при воспитании детей. У многих из них не было родственников, которые могли помочь, и они не могли позволить себе нанять няню. Во многих городах в яслях и детских садах не было мест.

Тот факт, что зачастую женщины (несколько миллионов) работали на тяжелых, немеханизированных работах в горной промышленности, машиностроении, металлургии, было еще одной стороной дела. Касимовский считал, что настало время пересмотреть список работ, где допускался женский труд, чтобы они могли совмещать работу и воспитание детей. Еще одним хорошо известным фактором было регулирование рождаемости: число абортов превышало рождаемость.

В первой четверти 1968 г. исследовательский институт Госплана Российской Федерации, Министерство здравоохранения, Министерство финансов и Центральное статистическое управление провели исследование причин снижения уровня рождаемости в 13 больших городах и 10 сельских регионах Башкирии, Краснодарского края, Калининской и Псковской областей. Ответы 1600 женщин о причинах, побуждавших их сделать аборт, подтвердили результаты более ранних опросов [140]. Пятая часть, 22 %, говорили, что они не хотят ребенка, потому что недостаточно обеспечены жильем, и с его появлением на свет их жилищное положение только ухудшится; 18 % упоминали трудности с яслями; 14 % считали, что они недостаточно зарабатывают и не смогут содержать ребенка. Эти три пункта - половина выявленных причин.

Хотя строительство жилья ускорилось, ситуация во многих городах оставалась неудовлетворительной. Увеличилось количество мест в яслях и детских садах, но удовлетворена была только половина запросов. Более того, несмотря на рост минимальной заработной платы до 60-70 рублей в месяц, доход оставался слишком низким, особенно в случае родителя-одиночки, а это было очень распространено.

Привилегии предназначались только маленькой группе людей. Существенная помощь была предложена многодетным женщинам, рожавшим пятого ребенка: в 1967 г. около 3,5 миллиона женщин получали пособие для многодетных семей, из них у 2,1 миллиона было пятеро и более детей.

Многие женщины делали аборт по причине нездоровья, часто по причине занятости на тяжелых работах. Поскольку период реабилитации после аборта не оплачивался, многие из них выходили на работу сразу после операции, что зачастую вело к осложнениям и даже к стерилизации.

Уровень рождаемости страдал и от возросшей нестабильности в супружеских отношениях. В последние годы число разводов круто возросло, особенно в деревне. В 1960 году один развод приходился приблизительно на девять браков; в 1966 г. - только на три.

В выводах своего доклада Касимовский указывает на то, что за несколько месяцев до опроса в Московском университете была создана лаборатория по изучению населения (институт Академии наук, существовавший до войны, так и не был восстановлен). Меры по увеличению роста рождаемости и исследование всего вопроса были переданы в правительство и Центральный комитет.

Мы можем предположить, что некоторые проблемы относились к уровню жизни в СССР. Такие авторы, как Миронов, склонны замечать эффекты модернизации, явные во всех урбанистических сообществах, но так можно переоценить некоторые социально вредные эффекты модернизации, особенно в советских условиях. Таким образом, мы должны завершить его чересчур позитивную картину, указав на опасные побочные эффекты, которые он упустил.

А были ли трудовые резервы?

Снижающийся уровень рождаемости не был единственной причиной отсутствия рабочей силы. Все труднее становилось использовать резервы, состоящие их тех, кто все еще работал на дому или на частных наделах.

В 1960 г. люди с занятостью такого рода составляли четвертую или пятую часть от общего запаса рабочей силы (19 % в России), но к 1970 г. их было не более 8 %. Кроме того, нужно провести границу между теми, кто работал в этом секторе, и реальными трудовыми резервами. Фактически только половина тех, кто работал таким образом, принимали идею работы вне дома (половина из них оговаривала условия). Более того, для подсчета потенциальной рабочей силы был использован некорректный метод, который стал источником разочарования. В 1960-1965 гг. в Российской Федерации 5700 тысяч человек работали на государственную экономику, а общее число, стоящее в плане на следующую пятилетку, составляло 1000 тысяч человек. Прогнозы на следующую пятилетку показали, что максимум составит 500 тысяч человек, зато число людей, работающих на своих участках, может вырасти.

Ситуация отличалась от региона к региону. Мимоходом заметим, что большинство людей, занятых земледелием, домашним хозяйством или животноводством, составляли женщины.

Таким образом, трудовые резервы были практически истощены. Некоторые местные ресурсы все еще существовали, но их было очень сложно высвободить. Многие люди предпочитали работать дома, поскольку так они могли повысить свой уровень жизни.

Другим источником рабочей силы были пенсионеры. Население старело, и доля пенсионеров росла. Многие области, в которых не хватало рук, создавали специальные службы по привлечению людей, вышедших на заслуженный отдых. Но это был ограниченный источник. В 1965 г. 1,9 миллиона пенсионеров работали на государственную экономику; по оценкам экспертов, в 1970 г. их число должно было вырасти до 2 миллионов и, возможно, составить 2,5 миллиона в 1980 году.

Власти, конечно, понимали, что развитие зависело в большей степени от улучшения производительности труда, чем от трудовых резервов. Но уровень производительность труда, измеряемый на протяжении долгого периода времени, был на спаде. Она повысилась на 7,7 % в год в период между 1951 и 1960 гг., и только на 5,6 % в период между 1961 и 1965 гг. В 1962-м был зафиксирован временный подъем до 6 %. В1967 г. в результате резкого уменьшения роста сельского хозяйства настал новый спад, хотя уровень роста в некоторых ведущих промышленных отраслях оставался высоким.

В целом страна значительно отставала от главных капиталистических стран. В США производительность труда в промышленности и сфере услуг была в 2,5 раза выше и в 4,5 раза выше в области сельского хозяйства (все это по документам ЦСУ СССР). Эксперты били тревогу, говоря о том, что, если производительность труда не повысится, СССР не догонит Запад даже к 2000 г. Улучшение этого ключевого показателя стало главной задачей: нужно было найти меры и средства.

Население и трудовая миграция.

Существовала необходимость в более узкой специализации и взаимодействии между предприятиями и промышленными отраслями. Для этой цели были приняты решения для Москвы и Ленинграда, но прошли бы годы для их внедрения и ожидания результатов.

Мобилизация трудовых резервов была безотлагательным делом. Однако дополнительной проблемой было их территориальное распределение. Из 128 миллионов жителей Российской Федерации (которыми мы и ограничимся) только 25 миллионов жили в восточных регионах (в основном на Урале и в Сибири). Это неравномерное распределение вредило экономическому развитию этих регионов, в которых при существующем изобилии природных ресурсов должен был происходить самый сильный рост экономики. Для достижения этой цели нужно было перевезти туда 2,6 миллиона человек (за период с 1968 по 1980 год).

Но за последние 15 лет движение населения в основном осуществлялось в противоположном направлении. Число людей, уехавших из России в другие республики, составляло в среднем до 200 тысяч в год, а цифры для восточных регионов были еще выше. За период с 1950 по 1960 г. из России в другие республики переехали 2,8 миллиона жителей. Еще более обескураживающим был тот факт, что люди уезжали из тех областей России, где их труд был востребован, переезжая в области, где был избыток рабочей силы. Северный Кавказ или Ставропольский край привлекали их своим более мягким климатом и более развитым мелким фермерством.

Село пострадало не меньше. Производительность труда была в четыре или пять раз ниже, чем в США, но с региональными отличиями. Половая и возрастная диспропорция сельского населения становилась все сильнее. Существовала большая незапланированная миграция в город, которая выглядела еще более тревожной, поскольку 73 % мигрантов были в возрасте до 25 лет, а 65 % из них составляли женщины той же возрастной группы. Пропорция между молодыми людьми и 30-40-летними сельскими жителями сжималась, в то время как пропорция между пожилыми и теми, кто уже не работал, расширялась. Те, кто уезжал, были как раз теми, в ком село острее всего нуждалось при обслуживании возросшей механизации и электрификации сельского хозяйства. В 1968 г. на два колхозных хозяйства приходился только один трудоспособный мужчина, средний возраст колхозника был 50 лет, и многие продолжали работать уже после выхода на пенсию.

Ситуация была далеко не спокойной. Опасный перекос возрастных параметров, а также соединение снижающейся производительности труда и миграции в город обескровили село до последней капли. Этот традиционный и, казалось, не иссякаемый источник рабочей силы больше не мог обеспечить даже свои собственные потребности. Трудовые резервы «наскребали по сусекам». Среди тех, кто предпочитал работать на собственных земельных участках (особенно женщин), лишь немногие выходили работать на полную ставку. Их число стремительно убывало, не говоря уже о том факте, что работа, из-за которой они бросили свои наделы, повлекла за собой неминуемый упадок в сфере производства продуктов питания.

Можем ли мы говорить о кризисе? В любом случае он точно приближался. Документы, которые мы приводили во второй части, показывают, что эксперты Госплана предсказывали сложную пятилетку 1971-1975 годов.

С той же скоростью, как рабочая сила становилась редким товаром, росло число исследований, конференций, семинаров. Нескончаемый поток текстов шел из Госплана в Центральный комитет, а из Государственного комитета по труду в Совет министров. Один из экспертов прямо говорил о сложившейся ситуации: «Я думаю, что трудовые ресурсы страны практически истощены». При этом, если мы вспомним, что в это время на многих, если не на всех, предприятиях был переизбыток кадров, абсурдность положения с рабочей силой (не говоря о других сторонах экономической системы) должна была привести руководство в состояние повышенной тревожности. Вдобавок огромный поток информации и аналитики показывал полное отсутствие управления и прогнозировал, что это сверхгосударство быстро движется к точке, от куда нет возврата. Политбюро занималось вырабатыванием бесконечных резолюций, призывающих всех быть более эффективными.

Глава 25. ЛАБИРИНТЫ БЮРОКРАТИИ

Хотя все еще создавалось впечатление, что генеральный секретарь остается абсолютным хозяином, система уже перестала быть настоящей автократией. Генеральный секретарь мог властвовать в партийном аппарате (хотя сильно зависели от него), но осуществление полномочий и реализация политики приняли форму затянувшихся торгов между различными государственными органами

Настало время снова вернуться к тем, кто действительно управлял (мы пока не говорим «владел») экономическими подразделениями и службами. Без обращения к управленческому классу, неважно, к государственным бюрократам, партийным аппаратчикам или к обоим сразу, с их запутанными взаимоотношениями, невозможно понять какую-либо сторону советского общества, экономики и политики. Поэтому мы собираемся снова обратиться к этому феномену, начав с открытий, сделанных Комиссией по ликвидации убытков (позднее, как мы знаем, она была переименована в Комиссию по экономии государственных ресурсов; здесь мы будем ссылаться на нее как на Комиссию по оптимизации расходов), чья деятельность распространилась и на бюрократию.

История государственных и партийных институтов полна постоянной структуризации и реструктуризации: конструкции создавались, раскалывались, упразднялись и создавались заново. Но за последние 15 лет режим, напротив, стал свидетелем большей стабильности в этом отношении. Одним росчерком пера Хрущева были расформированы более ста промышленных министерств, и это стало самой примечательной антибюрократической инициативой - единственной подобного масштаба. Стоит повторить, что все они были восстановлены в 1965 году.

Институциональная проблема, которой мы здесь касаемся, - одна из характерных черт структуры - выражалась в своего рода непрерывном «залатывании», или форме «бюрократического невроза», от которого система излечивалась, только подхватывая другие болезни. Обладая большим весом и влиянием, администрация искала пути «укрощения» деспотической власти Политбюро. Бюрократический «невроз» стал способом уклониться от настоящих реформ, которые по явились на основе идеи, дорогой Сталину, что все, что нам нужно, - это «исправить» чиновников.

Все это требует некоторого разъяснения. Отслеживать капризы административной системы - не такая простая задача [141]. Несмотря на то, что она является главной движущей силой советской истории, бюрократия (и ее административная сеть) мало изучены.

Ее исследование ведет нас к самой сути системы и показывает, что бюрократия не только управляла государством, а фактически была его хозяином. Изменения в ее структуре, образе и статусе должны быть исследованы не только в рамках истории управления, но и с помощью политической «лупы», вопреки широко распространенному мнению о том, что основные политические черты системы олицетворялись партией. Еще при Иосифе Сталине бюрократия стала незаменимым соправителем, но она была неустойчивой и хрупкой сточки зрения относительной молодости структур и новизны задач. Более того, ее члены «находились под подозрением», потому что Сталин понимал и боялся ее потенциального объединения и жажды власти.

Ситуация полностью изменилась в постсталинский период: изначально отмеченная плебейскими и сельскими традициями страны, бюрократия стала полностью урбанистическим феноменом в сообществе, которое само урбанизировалось в период 1950-1960-х гг. Она прочно основалась в высших эшелонах и жестко отстаивала свое право на власть. Это высвобождение бюрократии было одним из ключевых моментов всего постсталинского периода. Государственная и партийная бюрократия положила конец случайным действиям, которые делали ее положение таким неустойчивым при Сталине. Позднее на смену сталинизма пришла абсолютно бюрократическая модель, «гарантировавшая» им quasi-монополию на всех стратегических постах власти.

Здесь мы должны вспомнить о скорости социальных изменений в 1950-1960 гг. и последующих интенсивных изменениях социоисторического ландшафта. Создание шаткой бюрократии при Сталине и ее объединение в монополистическую силовую структуру сразу после его смерти происходило в основном в аграрном обществе. Ее монополистическая позиция и дальнейшее укрепление власти предварили окончательный переход к урбанистической цивилизации. Здесь снова проявилось старое свойство российской истории, впервые описанное Павлом Милюковым и переформулированное Львом Троцким: учреждение сильного государства предшествовало развитию общества, что и позволяло первому доминировать над вторым. Но советская эпоха видела и обратное: волны успешного масштабного социального развития породили новые свойства системы и целый ряд сложно переплетенных явлений, которые в этой книге мы стремимся распутать.

Феномен бюрократии, бесспорно, станет понятнее, если у нас будет представление о ее численности, внутренней структуре и власти. Мы уже уяснили, что определение точного количества людей, служивших в государственных и других административных органах, не очень простая задача, поскольку многое зависело от критериев, используемых теми, кто их переписывал (в частности, ЦСУ). Возможно, самые лучшие данные появились в результате переписи, проведенной в 1970 г. Перечитывая эти материалы и пересчитывая результаты, можно выявить сложные, «спрутообразные» черты это го феномена. Здесь мы предлагаем краткое обобщение.

Перепись охватывала административные кадры всех государственных институтов и представляла классификацию разных головных административных структур, предприятий и организаций. Все республиканские администрации, так же как и республиканские правительства, были показаны по отдельности. Мы говорим об этом изобилии статистики просто для того, чтобы напомнить читателю о том, что она существует.

Вычислительный центр ЦСУ объяснял, что в этом случае он включил всех, кто был косвенно связан с производственной деятельностью. Там, где ощущалась двусмысленность, они шли на компромисс: например, инженер, работавший в цехе, не считался членом администрации; а инженер, сидевший в фабричном административном здании, считался, если его работа состояла в планировании и проектировании. Другую категорию составлял подсобный и обслуживающий персонал. Охранники тоже шли еще по одной категории, возможно, потому что они зарабатывали больше, чем подсобные рабочие.

На 15 сентября 1970 г. - дату переписи - весь административный аппарат состоял из 13 874 200 служащих, что составляло 15 % от общего числа трудящихся (рабочих и служащих). Руководителей и их заместителей было 4 123 400, включая все институты на центральном, республиканском и региональном уровнях. Еще одна очень важная категория объединяла «главных специалистов» и их заместителей, которые были инженерами, техниками, агрономами и так далее, исполнявшими административные функции: их было 2 080 400. Остаток поделили между бухгалтерами, статистиками, специалистами по вычислительной технике, служащими и подсобным персоналом.

Отдельно для изучения выделили один тип институтов - центральные министерства и их аналоги в республиках, а также другие важные органы такого же статуса и важности (государственные комитеты). В этих организациях работала большая часть трудящихся страны - 49 708 377 рабочих и служащих. Управляли всеми этими людьми 7 996 116 чиновников, из которых 2 539 797 принадлежали к категории руководителей [142]. Иными словами, одна треть были «боссами».

Над этим слоем располагались высшие чиновники - несколько сотен людей, отвечавших за гигантские институты. Из другого источника нам известно, что в 1977 г. существовало 32 министерства общесоюзного уровня (25 - промышленных) и 30 союзных министерств, которые относились к республиканскому уровню (10 промышленных). К этому нужно добавить около 500 институтов, которые относились к министерствам, но на самом деле были государственными органами в «автономных» республиках - они важны при изучении локальных элит, но не высшего слоя.

Перед переписью 1970 г. при указании числа служащих в государственных органах обычно фигурировала цифра в 8 миллионов из них 2,5 миллиона считались начальниками. После проведения переписи картина изменилась в более реалистическую сторону с общим итогом в 13 миллионов, из них около 4 миллиона - начальники.. Статистики правильно выделили членов центральной министерской системы в другую категорию - они действительно были правящим слоем] который состоял из шести государственных комитетов союзного уровня (науки и технологии, международной торговли, метеорологии и т. д.), 12 комитетов с двухуровневой компетенцией (союзной и республиканской) и таких органов, как КГБ, Госплан, Центральное статистическое управление, Министерство финансов и так далее. Все чиновники, возглавлявшие эти институты, были членами центрального правительства.

К этому ядру, состоявшему из глав 80 основных государственных институтов, мы должны прибавить членов Политбюро, глав партийных аппаратов (на центральном и республиканском уровнях) и партийных секретарей в регионах и столицах - группу из приблизительно тысячи человек (чуть меньше половины из них - члены Центрального комитета). Все они были основными игроками, которые заботились об интересах 2,5 миллионов человек, работавших на них. Если нас интересует правящая элита, то нам нужна первая цифра (1 тыс. человек); но если предметом нашего исследования является правящий класс, то нам скорее подходит вторая (2 500 человек). В их число входило и некоторое количество интеллектуалов, ученых и художников - некоторые из них принадлежали более узкому кругу, основная часть - более широкому. Но это находится за границами настоящего исследования.

Окружение, сформировавшее правителей.

Когда с трудом одолеваешь массу документов, относящихся к деятельности Политбюро, Оргбюро и Секретариата, поражаешься интенсивности контактов между государственными и партийными бюрократами во всех аппаратах.(Руководитель фабрики, который мог считаться бюрократом в официальном и унизительном смысле, ежедневно общался с людьми из других социальных групп - рабочими и техниками. Напротив, высшие руководители встречались с рабочими только во время официальных визитов; обычно они произносили речь, а рабочие аплодировали. Скудеть таких контактов типична для правителей, как и то, что их среда состоит в основном из бюрократов и весь политико-административный процесс идет внутри.

Именно внутри партийного аппарата, от Политбюро до партийных ячеек, основную часть времени занимали кадровые вопросы и менее важные экономические и административные тонкости. Главные вопросы решались малым кругом. Таково было окружение и деятельность, в рамках которой действовали Вячеслав Молотов, Георгий Маленков и Никита Хрущев; и она их сформировала. Глубокое знание главных элементов аппаратной «игры» было знаком их превосходства, и они показывали его для того, чтобы произвести впечатление на аудиторию или собеседников.

С другой стороны, как правило, возможность заниматься основными проблемами страны - главная задача руководителя - была полностью ими упущена. Большую часть своего времени они посвящали решению вопросов бюджета и зарплаты, подписывая десятки тысяч постановлений, подготовленных различными органами. Такая деятельность не имеет отношения к настоящему политическому руководству, а скорее напоминает работу въедливого проверяющего, который вводит себя в заблуждение, считая, что владеет ситуацией (в то время как настоящее мастерство состоит в быстром восприятии более широких реалий). В личных играх власти им обычно пригождались дополнительные навыки и умения (проницательность, коварство, способность привлекать последователей) . За этим и «страстью контролировать», поглощавшей их самые большие усилия и способности, мы можем разглядеть ущербность их политической силы и огромное желание контролировать все на всех уровнях. Мимоходом за метим, что в 1966 г. могущественный орган государственного контроля, чьи производственные затраты были больше, чем в министерствах здравоохранения и культуры вместе взятых, был расформирован Леонидом Брежневым, просто чтобы противостоять влиянию его очень честолюбивого руководителя - Александра Шелепина.

Формирование руководителей посредством их окружения было тесно связано с советским принципом, который заключался в том, что национальная экономика была государственной собственностью. Этот принцип и был источником монополистической власти бюрократии, того единственного типа управления, которое могло создать такое государство.

Административные напластования претерпели изменения в результате проводящейся в стране урбанизации. Образовательный уровень, профессионализм, уровень жизни и культурные привычки были теми факторами, которые непременно оказали влияние на внутри- и межбюрократическое функционирование. И даже если все еще создавалось впечатление, что генеральный секретарь является абсолютным хозяином (точка!), система уже перестала быть настоящей автократией. Генеральный секретарь мог властвовать в партийном аппарате (хотя он сильно зависел от него), но настоящее осуществление полномочий и реализация политики приняли форму, как уже было сказано, затянувшихся торгов между различными государственными органами.

Эти органы были знатоками манипулирования формальными и неформальными движениями власти. Их официальные и неофициальные права расширялись до тех пор, пока их возражения, контрпредложения и запросы не становились частью политической и административной процедуры, получавшей как бы соответствующий статус, о котором мы мало что знаем. Например, мы уже отмечали, что центр не мог заставить министерства планировать свою работу. Как правило, они вели себя исключительно в соответствии со своими собственными интересами.

Считая, что ничего нельзя сделать без министерств и других подобных органов, события или, если говорить более точно, мощные противоречивые тенденции заставляли руководителей системы приспосабливаться не только к меняющим ся социальным реалиям, но и к «социологии» бюрократии.Характерные черты разных направлений бюрократического мира могут быть в данном случае приравнены к «системообразующим». Государственные и административные кадры стали почти неразличимыми.

Формирование комплексных структур этого слоя является наиболее значительным феноменом. Как мы видели ранее, в 1970 г. их количество превысило 2 миллиона, согласно точным подсчетам. Их власть позволяла им диктовать свои ненасытные желания более высокого уровня жизни, большего количества льгот и даже большей власти, а также терпимого от ношения к уровню коррупции. Они стали опорой системы.

Следовательно, еще одно направление вело к слиянию верхних эшелонов государства и партии и образованию единого комплекса власти. Самые важные министры являлись членами Центрального комитета, а некоторые (КГБ, иностранных дел, обороны) заседали в Политбюро. Парадоксально, но слияние облегчалось процедурами, выработанными номенклатурой. Восстановленная после войны с целью поставить административного монстра на место, она быстро показала свою другую сущность, которая тянула в противоположном направлении. Государством управляли те, кто получал назначение на номенклатурную должность и в аппарат: это стало формообразующей реальностью советской политики.

Какова же была роль партии или, если более точно, ее руководства в этих обстоятельствах?

Очевидно, что это был мощный аппарат, который при управлении страной полагался на государственные административные органы. При этом сохранялось обманчивое впечатление, будто он контролировал государственный, ведь бюрократия и была номенклатурой. Политбюро и аппарат были также административными органами и, таким образом, образовывали часть более широкого слоя бюрократии. У государственной администрации были рабочие и служащие; у партии были члены и служащие. Настаивать на том, чтобы они ничего не контролировали, было бы слишком. Так как эта «партия» обладала некоторыми любопытными чертами, следует поставить кавычки вокруг этого термина.

От «однопартийной» системы к беспартийной. Парадоксально на первый взгляд , но мы собираемся исследовать гипотезу о том , что «правящая партия» на самом деле не стояла у власти. Это может показаться сюрреалистическим, но советская история полна мифов и подделок, неправильного употребления терминов и бреда. Такие громкие лозунги, как «коллективизация», «диктатура пролетариата», «коммунизм», «демократический централизм», «марксизм-ленинизм» и «авангард», никогда не имели ничего общего с реальной действительностью.

Шли годы, и первоначальная ориентация режима на рабоче-крестьянский класс и массы уступила дорогу другому: ориентации на государственную администрацию, «органы», и различные категории «чиновников». Этот всепоглощающий процесс «этатизации» (statization), с полной централизацией государства, увенчался созданием культа государства, который был представлен в мировоззрении высших эшелонов бюрократии. Как в частных разговорах, так и в публичных дискуссиях мы видим высших партийных чиновников, говорящих, что государственные министерства занимаются только отраслевыми вопросам, и только одна партия заботится о высших интересах государства. Очевидно, что этот «ответ» предназначался министерским кругам, которые утверждали все с точностью до наоборот. Это дает нам возможность более правильно оценить и понять, что означал «этатизм». Партийные чиновники не считали, что только они могут представлять интересы общества: они просто соревновались с другими бюрократами за место главного выразителя интересов государства и искали подтверждения своего превосходства.

В 1930-е гг. организация, называвшая себя «партией», уже утратила свою политическую репутацию; она была преобразована в административную сеть, где рядовые члены подчинялись иерархии. На следующей стадии даже эта административная конструкция была лишена какой-либо власти: при Иосифе Сталине не было смысла говорить о партии у власти, и поэтому ее институты не действовали, ее членов никто не спрашивал об их взглядах, а редкие случайные съезды выглядели, как одно долгое рукоплещущее собрание.

Никита Хрущев отдал власть над партией и государством партийному собранию высшего уровня (Центральному комитету) и его аппарату. Однако это никак не повлияло на ключевые характеристики партии: у рядовых членов так и не появилось никаких политических прав, и она оставалась правящей иерархией без какой-либо реальной политической жизни.

При Сталине партия утратила власть над верховным вождем; после Хрущева она продолжала терять власть, отдавая ее государственной машине, которая вобрала в себя ее управляющую сеть, и нашла в ней - и на этот раз навсегда - своих собственных ораторов и представителей. Таким образом, процесс «этатизации», чрезвычайно важный для советского феномена, который, возможно, стал главной отличительной чертой его политической системы, достиг своей завершающей стадии. Когда система вступила в продолжительную фазу застоя, партия, оказавшись беспомощной и бессильной в навязывании своей позиции министерствам и другим органам, быстро пошла ко дну со всеми остальными.

Теперь мы можем сформулировать первые выводы: «партия» действительно не всегда была у власти; в определенный момент она перестала быть политической партией и стала одним из многочисленных, по сути административных, органов. Поэтому мы и поставили термин «партия» в кавычки.

Можем пойти еще дальше и осмелиться предположить: «однопартийная» система, на которую «потрачено столько чернил», на деле превратилась в «беспартийную». Если бы СССР обладал партией, участвующей в политической жизни и обладающей политической силой, та избежала бы своей жалкой судьбы, а страна была бы избавлена от грандиозного кризиса. Но после долгих лет и многих исторических катаклизмов эта политическая структура, опиравшаяся на мощный аппарат и бесправных членов, поизносилась. Неудивительно, что она распалась так легко, без какого-либо сильного толчка или бури.

Какие же факторы и обстоятельства привели партийную систему к почти фантомному существованию, несмотря на благоговение, вызываемое Старой площадью, и тогда, и сейчас?

Это хорошо известное явление - преобразование партии в аппарат, которое фактически повлекло ее слияние с бюрократической реальностью государства. Процесс начался в тот момент, когда она стала вникать в экономику и другие сферы, которыми, казалось бы, управляли государственные министерства. Министерские чиновники чувствовали, что она больше дублирует их работу, чем концентрируется на собственной. Малоизвестный конфликт между Леонидом Брежневым и Алексеем Косыгиным по поводу того, кто должен был представлять страну за рубежом, - хорошая иллюстрация этому.

«Кризис идентичности» партии - формулировка, которую мы использовали в первой части, для того чтобы описать усилия реформаторов в 1946-1948 гг., - можно дешифровать дальше.

В 1946 г. аппарат был реструктурирован с целью обретения своей новой политической идентичности посредством отхода от прямого управления экономикой. Доводы состояли в том, что министерства «покупают аппаратчиков», и «партия теряет свою мощь». Если она вновь хочет обрести власть, то должна вернуться к своим функциям.

Два года спустя снова произошла реструктуризация, но теперь по обратным причинам: чтобы внедриться и контролировать экономическую политику. Противоречие состояло в следующем: когда партия занималась политикой, она теряла контроль над экономикой и бюрократией; когда она полностью контролировала экономику и прямо вмешивалась в то, чем и как занимались министерства, она утрачивала свои специфические функции, то есть то, ради чего была создана. В жизни превалировала вторая логика, что и способствовало фактическому поглощению партии бюрократическим колоссом.

Не стоит забывать, что Владимир Ленин и Лев Троцкий (он касался этой темы в своем письме к Политбюро прямо перед XI съездом) поднимали эту проблему и предупреждали, что прямое вмешательство в дела экономических учреждений будет способствовать бюрократизации партии, а также повысит безответственность части администрации. Троцкий считал, что точно так же, как они заявляли о том, что профсоюзы не должны участвовать в управлении экономикой, а оставаться профсоюзами, так и партия должна оставаться партией, управляя экономикой через экономические учреждения.

Но ситуация развивалась по другому сценарию, что заставило в 1928 г. Николая Бухарина сокрушаться по поводу фактического fait accompli: «Партия и государственный аппарат слились, и это катастрофа». После смерти Сталина эта ситуация должна была привести к дальнейшему развитию этой губительной тенденции.

Попытки оптимизации производственных отношений.

Растущая трудонедостаточность вызвала почти «классический» рыночный ответ. Рабочая сила была товаром, а основной работодатель - государство - без принудительного труда становился все более зависимым от нее. Оно должно было противостоять этой недостаточности любыми способами.В результате взаимодействия различных факторов возникли новая среда и новые модели производственных отношений. Но этого было недостаточно для того, чтобы вылечить недуг, разрушавший государственную экономику.

В ответ на давление и стремления различных социальных слоев режим предпринимал все больше разных действий. Как мы уже отмечали, осенью 1966 г. под председательством руководителя Госплана CСCP Николая Байбакова была создана Комиссия по экономии государственных ресурсов. В нее входили представители Министерства финансов, Госбанка, ЦСУ, Комитетов по труду и зарплате, материально-техническому снабжению (могущественного органа, отвечавшего за поставку сырья и технологических ресурсов на предприятия), Комиссии государственного контроля. На заседаниях от этих ведомств, как правило, присутствовали первые лица. Некоторые из отчетов о рабочих встречах в рамках комиссии, например от 21 сентября 1966 г., подписаны заместителем председателя Совета министров СССР Дмитрием Полянским [143].

Однако, несмотря на настойчивые рекомендации комиссии и многих других органов, режим не мог гарантировать роста производительности труда и тем самым предотвратить накапливание на предприятиях неприкосновенных запасов трудовых резервов и сырья, а также стимулировать скорость технологических инноваций.

Руководители страны столкнулись с дилеммой. С одной стороны, они отчаянно нуждались в рабочей силе и должны были ее привлечь. А с другой стороны, они одновременно должны были оказывать внимание административным органам, которые управляли рабочей силой. Это была сложная игра. «Консенсусный» образ действий был неизбежен: переговоры с министерствами стали общим правилом. В результате, как и всегда в случае с бюрократами, дело дошло до дележа власти.

Никакого разделения власти с трудящимися не было, хотя здесь мы можем указать, как делали и раньше, на множество уступок, улучшений и расширение прав (это распространялось и на интересы других социальных групп). Этот новый способ ведения государственных дел, состоящий из учета и реагирования на любое социальное давление, никогда не был описан теоретиками «тоталитаризма»: по их мнению, зависимость оставалась тотальной и односторонней. (Но кто-то, может, и с пониманием отнесется к их затруднительному положению: по определению, наполовину тоталитарный режим также невозможен, как и наполовину беременная женщина). Это было основное нововведение постсталинского периода, которое определенно внесло свой вклад в жизнеспособность режима в 1960-х годах.

Тот факт, что бюрократия, которая смогла добиться того, чтобы государство получило (или, если сказать более четко, извлекло) больше всех и достигло entente cordiale (сердечного согласия) с политическим руководством, было сложно привести в соответствие с удовлетворением интересов рабочих и других социальных слоев. Любые надежды на поддержание общественного мира и развитие страны срывались инертной, расточительной экономикой. Бюрократическое планирование преуспело в модернизации экономики, и «сделка», заключенная с бюрократией, увеличила ее власть, но не улучшила ее производительность. Неформальные соглашения с бюрократами не были политикой; они вели к «сносу» в направлении, которое ухудшало здоровье системы.

На данный момент читатель уже хорошо осведомлен о неисправной работе структуры и, вероятно, хотел бы узнать, что предложила комиссия Николая Байбакова в качестве мер по улучшению работы государственных министерств и других органов. Для некоторых консерваторов этот путь был понятен: было необходимо принять решение о наведении большей дисциплины - «правопорядка», как они говорили при других политических условиях. Но это было заблуждение.

С самого начала история государственной администрации была полна бесконечных сражений Политбюро за сдерживание (и даже сокращение) ее расширения и рост ее эффективности. Комиссия Николая Байбакова, заново определившая свою функциональную деятельность, теперь занималась не «ликвидацией убытков», а гораздо менее агрессивным делом - «экономией государственных ресурсов», организовывала встречи с представителями центральных и республиканских министерств, для того чтобы на базе большого количества собранных ими данных и информации по каждой отрасли подготовить варианты предложений. Ее попытки найти способы экономии расходов государственной администрации выглядели очень смело. Сокращение разросшейся когорты бюрократов выглядело совершенно невозможным, так как каждой административной машиной управляла одна из самых влиятельных фигур режима. Убедить их сократить свои расходы было нелегким делом. К тому же, как мы видели, некоторые члены комиссии сами возглавляли большие административные учреждения.

Н. Роговский, известный эксперт и глава Управления по труду в Госплане, описал дискуссию, которая состоялась во время заседания комиссии, где ее члены оказались определенно вовлечены в схватку. Сначала предлагалось сократить административные расходы до 1015 миллионов рублей, но после длительного и трудного торга согласились на меньшую цифру в 905,3 миллиона. На центральные и республиканские министерства при этом падало сокращение не более 644 миллионов. Подробные дискуссии по расходованию средств и кадровым вопросам велись отдельно в каждом министерстве, и везде без исключения возникала одна и та же модель: во всех случаях комиссия шла на уступки по необходимым сокращениям, в то время как другая сторона не отдавала ничего или очень мало. Роговский информировал правительство, что большинство центральных министерств и республик не хотят никаких изменений, предпочитая оставить все как было.

Что касается количества государственных служащих (еще один камень преткновения), комиссия хотела упразднить 512 700 позиций - немалый ломоть от всей административной рабочей силы, указанной в плане 1967 г., - что сэкономило бы 590 миллионов рублей в фонде заработной платы. Нет нужды говорить, что министерства притворились, что ничего об этом не слышали.

Чтобы обосновать бюджетные сокращения, которые он посылал правительству, Роговский выделял в качестве самого большого препятствия, стоявшего на пути советской экономики, проблему баланса между доходом населения и поставкой товаров народного потребления. Сокращение административных расходов могло бы помочь изменить ситуацию. Трудно не заметить определенную сложность: ликвидация полумиллиона рабочих мест, конечно, сократила бы сумму общих денежных доходов, но те, кто потерял работу, пополнили бы ряды бедняков.

Что же произошло на самом деле?

Некоторое количество рабочих мест действительно сократили там и сям, но большинство чиновников, которых это коснулось, нашли административную работу в другом месте или даже в том же самом министерстве. Надежда, испытываемая некоторыми людьми, что те чиновники, которые окажутся лишними, займутся физическим трудом (где действительно был дефицит, особенно в отдаленных регионах), оказалась «воздушным замком».

Еще одним ценным источником по истории бюрократического мира является Комитет государственного контроля, который в 1966 г. провел свое исследование и сделал свой вклад в работу комиссии Байбакова. Был внесен ряд предложений по поводу того, как уменьшить административные расходы государства. Мы можем начать с предложения, запрятанного меж других дел, об отмене привилегий для определенных категорий высших чиновников, что, конечно, привело бы к известной экономии. Комитет составил список различных льгот, которыми чиновники наделили сами себя, подсчитав стоимость каждой категории «услуг» в рублях (естественно, в миллионах). Список получился очень показательным. Чиновники и главы департаментов получали содержание на так называемое диетическое питание, выплату (в размере месячной зарплаты) на «социальные нужды», включая путевки в санатории и дома отдыха со скидкой. В их распоряжении были дачи, которые содержались и ремонтировались за государственный счет.

Комитет государственного контроля предлагал упразднить эти и некоторые другие, более возмутительные, привилегии, которыми пользовались высшие военные чины и их семьи. Он бил тревогу в связи с тем фактом, что за последние пять лет число административных кадров выросло на 24 %, составив в общей сложности 7 миллионов человек, а фонд заработной платы вырос до 13 миллиардов рублей. Не будем забывать, эти цифры относятся только к административной сетке центрального аппарата министерства. Уровень роста превышал общую занятость, и его сдерживание с легкостью сэкономило бы миллиард рублей.

Особенно расточительной в сфере кадровой политики была сеть снабженческих аппаратов, которую поддерживало большинство министерств. Комитет государственного контроля приводил некоторые примеры, которыми мы не можем пренебречь, если хотим понять советскую действительность. Без учета тех, кто служил на складах и в столовых, в этих департаментах и дирекциях работали 36 700 «снабженцев», получавших 40 миллионов рублей в год.

ЦК КПСС и Совет министров СССР объявили, что проблема «снабженцев» может быть решена с помощью создания единой объединенной системы, которая обещает быть менее дорогостоящей и более эффективной. Но ряд министерств отказались полагаться на другие организации и предпочли сохранить свои собственные каналы поставки еды, сырья и машин, продолжая создавать и поддерживать свои склады и управления для торговли и поставок. Некоторые из них покупали материалы и продукцию общего производственного потребления прямо на предприятиях и перепродавали через собственные сети в республиках и регионах.

Приведу один пример. Министерство химической промышленности поставляло всевозможное оборудование и полуфабрикаты со своего торгового склада в Свердловске в Москву, Киев, Ленинград и Донецк, даже если эти товары были доступны на местных складах предприятий, ответственных за подобные поставки. Эта система, трудоустроившая многие тысячи лишних людей и породившая подобный абсурд, стала неиссякаемым источником отличных шуток (нам не нужно идти в архивы, чтобы узнать их).

Мы вернемся к вопросам поставок и торговли (снабсбыты - снабжение и сбыт) в связи с одним из непредвиденных последствий. Однако в первую очередь мы обратимся к примерам «излишеств», которым потакала бюрократия и которые осуждались такими органами, как Комитет государственного контроля. Среди них были «служебные поездки» (командировки) в Москву - миллион в год - на семинары или конференции, или даже (в 50 % случаев) без какого либо приглашения и причины, что стоило государству около 600 миллионов рублей в год. Предлагалось уменьшить число таких поездок на 30 %, что было нелегко, поскольку поездка в столицу и получение удовольствия от развлечений, связанных с ней, было одной из самых популярных льгот. Другой формой командировок, занимавших столь же высокое соотношение, что и поездки в Москву, были командировки разного рода посредников (ходатаев и толкачей) для завершения сделок и нахождения материалов. Вообще Комитет государственного контроля жаловался на то, что все меры и усилия, предпринятые для сокращения бюрократической «мобильности», не дали никаких результатов [144].

А еще высокопоставленным чиновникам нравилось устраивать праздники. Даже в послевоенное нищенское время у них была веселая жизнь. В 1960-е гг. праздники стали еще более шумными, а возлияния неумеренными. Правительство регулярно получало негодующие письма, осуждающие этот образ жизни, и стало серьезно беспокоиться. По стране началась кампания, направленная против незаконного расходования государственных ресурсов на банкеты и приемы, проведены масштабные следствия, определившие всю серьезность проблемы. Поводом для банкета мог стать любой случай - годовщина, юбилей, конференция, визит высокопоставленного чиновника. Во время празднеств водка, коньяк и вино лились рекой.

У органов, ответственных за финансы и контроль, было много материалов по этим мероприятиям; они хорошо знали, что руководители и их бухгалтерии «хоронили» эти траты в графе «производственные расходы», а министерства и высшие чиновники закрывали на это глаза. Совет министров составил положение, в котором оговаривалось, что в будущем министерские банкеты будут происходить только при исключительных обстоятельствах, по разрешению Совета (или местной администрации в республике) и без алкогольных напитков. Нарушителей предлагалось сурово наказывать, с возмещением убытков из их собственного кармана.

Вариант положения был одновременно предложен министром финансов (Василием Гарбузовым) и председателем Комитета государственного контроля (Ковановым), после того как они представили своим коллегам по правительству «панораму» подобных излишеств. В 1968 г. состоялась проверка 6500 правительственных организаций на центральном, республиканском и районном уровнях. Она показала, что больше чем в тысяче из них организовывались щедрые банкеты с огромным количеством алкоголя и подарками дорогим гостям.

В Ижевске 12 предприятий (подчинявшиеся разным министерствам) потратили тысячи рублей на приемы и праздники. Между октябрем 1967 и июлем 1968 г. на одном из них осушили 350 бутылок коньяка, 25 бутылок водки и 80 бутылок шампанского, что обошлось в 3100 рублей. Иногда банкеты происходили в ресторанах, которые указывались в документах вместе со счетами за напитки [145].

Как мы видим, нет недостатка в информации, рассказывающей об образе жизни чиновников, который финансировался государством, и как руководство искало способы исправить ситуацию. Правда, эффект от предлагаемых или осуществленных мер был весьма сомнителен. В постановлении было «окно», позволявшее проведение банкетов при определенных обстоятельствах (невозможно было запретить все сразу), и можете быть уверены в том, что необходимое разрешение подписывалось. Таков был стиль системы, где все действовали через личные контакты, обмены услугами, сделки, продвижения и т. д.

Это отступление нам было нужно для того, чтобы вернуться к толпе «поставщиков» (снабженцев), для которых еда в ресторане, приемы и попойки были частью рутинной работы. Без этого было бы невозможно представить себе работу, не говоря уже о взятках; это знали все. КГБ и прокурорские органы могли бы рассказать несколько особенно пикантных историй. В любом случае возлияния были только подготовительным этапом в целой «культуре» хитрости и изворотливости, спекуляции и коррупции. Поставщики были основной средой, создавшей эту культуру и распространявшей ее через администрации, особенно их экономические органы. Впоследствии мы увидим «работу» сильных системных источников, которые преобразили всю советскую бюрократическую сцену в постановку другой пьесы.

Госснаб СССР: кадры и деятельность (1970 г.).

Названия таких советских учреждений, как КГБ или Госплан, были известны всему миру. Но, за исключением специалистов, никто за рубежом не знал, что такое Госснаб. Для советских экономистов и всего административного класса это учреждение - Государственный комитет по материально-техническому снабжению - было двигателем экономической системы. Наряду с КГБ и Госпланом Госснаб был высшим министерским органом, его возглавлял известный экономист и чиновник Вениамин Дымшиц, который уже покорил вершины Госплана, возглавляя его в 1962 г. (в 1962-1965 гг. - председатель Совнархоза).

Считалось, что Госснаб обеспечивает экономику всем необходимым для ее функционирования. Его товарные склады, базы снабжения и управления были своего рода Меккой для многочисленных толкачей и других посредников из различных министерств, органов и производственных предприятий. Эти эмиссары приезжали, чтобы лично удостовериться в том, что Госснаб действительно доставит то, что им было обещано для выполнения плана. Недополучение, что предполагалось, полное неполучение или запоздалое получение было их главной заботой; и поскольку в Госснабе зачастую не было полного ассортимента товаров, толкачи были ответственны за установление контактов с чиновниками, организацию сделок и получение результатов.

Централизованный поставщик такого масштаба рассматривался ведущими советскими экономистами как противоречие. Даже профессионально управляемый Госснаб испытывал дефицит или нехватку чего-либо наряду со всеми остальными советскими органами. Его проклинали почти все, за исключением тех, у кого была печать государственного приоритета по снабжению (военный сектор или другие любимые проекты руководства).

Несмотря на свою высокую позицию в советской институциональной иерархии, Госснаб должен быть исполнять ту же самую административную рутинную работу, что и остальные, когда дело касалось его бюджета, кадров или структурных подразделений. Знание этих процедур поможет нам понять характерные черты этого аппарата. Переговоры о бюджете с Министерством финансов были не очень обременительными, поскольку министерство хорошо знало о сложных обязанностях и высоком статусе Госснаба.

Дымшиц утвердил список штата Госснаба 8 августа 1970 г. и послал его, как следовало по процедуре, в Министерство финансов на регистрацию, для того чтобы подтвердить необходимое количество персонала и соответствующий бюджет. В документе было указано число высших чиновников и их зарплаты, число специалистов и отдельно каждый специалист со сферой его деятельности, все это утверждалось финансовыми аудиторами. Таким образом, мы знаем, что Госснаб состоял из 34 отделов с 1302 служащими. Среди них мы видим 286 человек на управленческих позициях, 10 из которых составляли руководство. Месячный фонд заработной платы для этих 286 позиций составлял 284 786 рублей. Отдельная таблица показывала зарплату 10 высших чиновников (между 550 и 700 рублями плюс неопределенные льготы), которая равнялась 5 300 рублям в месяц (она исключала зарплату главы Госснаба). С другой стороны шкалы зарплат мы видим служащих, зарабатывающих 70 рублей в месяц безо всяких льгот [146].

Как уже было сказано, переговоры шли гладко. На этом этапе у Дымшица была сильная позиция. Инспекторы Министерства финансов проверяли обоснованность кадровой заявки на выставленном руководством Госснаба уровне -1302 человека, но старались снизить цифры и зарплаты, где это было возможно. Когда Дымшиц запросил среднюю месячную зарплату для управленцев в 219 рублей (в предыдущем году она составляла 215), Министерство финансов предложило 214.

Представители Министерства финансов создавали прецеденты в отношении определенных категорий служащих (начальники, специалисты, старшие специалисты) и придирались везде, где возможно. Потом последовала проверка деятельности управлений Госснаба (кроме аппарата снабжения, у него были свои фабрики, строительные бригады и исследовательские лаборатории). Снабженческая сеть распределялась между специалистами управлений тяжелой промышленности, энергетики, металлургии, строительства и т. д., а так же управлением экспорта-импорта и обычными внутренними административными органами.

Перечисление всех управлений и секторов этого влиятельного института заняло бы много места. В нем работали 130 тысяч человек, каждый из которых выполнял свою задачу - а именно организацию постоянного потока всего необходимого для функционирования производственного комплекса страны: машин и оборудования, сырья, топлива, строительных материалов и инструментов и так далее.

Все выглядит очень разумно до тех пор, пока мы не осознаем тот факт, что в СССР один бюрократический орган нес всю ответственность за то, что везде выполняют рыночные механизмы. Как иногда говорили, если бы Госснаб хорошо делал свою работу, то СССР, конечно, представлял бы альтернативу капитализму. Госснаб и Госплан стали бы двумя кафедральными соборами нового мира. Здесь мы должны напомнить читателю, что такой достойный социалист, как Лев Троцкий, объяснял Исполнительному комитету Коминтерна в 1921 г., что социализм - это долгосрочный проект, и тот, кто однажды захочет его реализовать, должен начинать со следования по пути рыночной экономики.

Действительность состояла в том, что ни один другой централизованный орган советской вселенной не создал такое количество «децентрализованных» побочных эффектов. Госснаб, сверхпоставщик, стал фактически одним из «узких мест» системы, поскольку он был одновременно причиной и следствием постоянного дефицита. И неудивительно, что весь экономический аппарат реагировал на дефицит и на очевидную неспособность Госплана согласованно заниматься необходимыми поставками всех видов устройств через создание независимой системы поставки и торговли, упразднившей министерства и важные предприятия. Этому мутному миру снаба и сбыта была нужна своя жизнь, особенно по мере того, как он становился ключевым в экономике и общественной жизни. Ни одно исследование советской действительности не может им пренебрегать, и очень важно не путать этот мир с Госснабом.

«Мутный» - наиболее подходящее прилагательное для описания того мира дельцов, которые действовали за рамками официальной системы. Если в этих условиях режим действительно хотел узнать, как обстоят дела (и даже если он не хотел этого знать), он мог обратиться к проверяющим органам, которые регулярно вели расследования в этом секторе, или (что еще лучше) в ЦСУ, которое 1 октября 1970 г. провело перепись этих «коммерческих» организаций. Хотя она не могла стать исчерпывающим документом - естественно, она не включала военных поставщиков, - цифра получилась впечатляющей. В 11 184 организациях, зарегистрированных в третьем квартале 1970 г., работало 722 289 человек, которые получали по ведомости 259 503 700 рублей. ЦСУ также предоставило информацию о товарных складах, описях товаров и транспортных расходах [147].

Перепись была неполной, потому что она не включала неофициального персонала этих снабсбытов. Пресловутые толкачи фигурировали в платежных ведомостях как сотрудники других административных органов или выполняли более или менее фиктивную работу на предприятии. На самом деле большую часть своего времени они проводили, заключая сделки с разными поставщиками на доставку требуемых ресурсов для «ускорения процесса», или просто организовывали необходимые поставки продукции или товаров народного потребления. Нужные поставки редко получались без «толчка локтем» в правильном направлении; это и было задачей толкачей. Их деятельность сурово осуждалась партией, но тем не менее они процветали, поскольку без них экономика совсем бы заглохла.

Существовало еще одно измерение, которое перепись не могла принять в расчет. Обладая множеством ресурсов, эти дельцы часто связывались с дилерами черного рынка, которые реяли вокруг фабричных складов, где запасы проверяли нестрого. Огромная армия людей, занятых в деятельности снабсбытов, формировала естественное окружение для разного рода сделок и, следовательно, для развития простейшей теневой рыночной экономики, которая часто оказывалась насущной и полезной. Во всяком случае, именно она и составляла сюрреалистическую сторону советской действительности.

Глава 26 ИЗ ТЕНИ В СВЕТ

Социальная сфера взорвалась, тогда как политико-бюрократический мир заморозился. Поворот событий, который я называю «вторым освобождением бюрократии», состоял в поглощении министерскими когортами партийного аппарата. У поворота был и другой подтекст. Советская экономика и все богатство страны формально являлись государственной собственностью; а государственная администрация существовала для того, чтобы служить нации. Но кто был настоящим владельцем всей этой «собственности»?

Грегори Гроссман первым начал исследовать феномен, известный под названием «вторая экономика», тогда как другие ученые, включая российских, предпочитали его более таинственное название shadow economy (дословный перевод русского термина «теневая экономика»), которое имеет отношение к гораздо более широкой и сложной реальности, чем легко поддающаяся определению «черная экономика». Это, бесспорно, трудный вопрос с экономическим, социальным, правовым, уголовным и сильным политическим измерениями. Авторы серьезной российской работы, хорошо осведомленные и ссылающиеся на западные публикации по этой теме, предоставили нашему вниманию прежде недоступные российские источники и исследования [148] и тем самым усилили полемику.

Непросто дать определение теневой экономике, но попытки обозначить ее рамки приводят нас к некоторым менее широко известным перекосам советской экономики. Некоторые исследователи ищут причины в почти постоянном нарушении баланса между спросом и предложением, в дефиците потребительских товаров и услуг, приводящих к инфляционному давлению. Бюрократическое планирование, по мнению венгерского экономиста Яноша Корнай, создает дефицит капитала и товаров, и теневая экономика возникает как частичная коррекция этой «смирительной рубашки».

По мере того как деньги теряли свою покупательную способность, население стремилось найти другие источники дохода, многие вынуждены были браться за еще одну работу. Эксперты, которые постарались определить рамки теневой экономики за период 1960-1990 гг., предполагают, что она за это время увеличилась в 18 раз: одна ее треть - в сельском хозяйстве, еще одна треть - в коммерции и снабжении и оставшаяся треть - в промышленности и строительстве. В сфере услуг главными видами деятельности в теневой экономике были домашний и авторемонт, частная медицинская практика, репетиторство (уроки на дому).

В своих исследованиях И.Г. Минервин использовал много работ современных западных и российских исследователей. Большинство западных авторов (Гроссман, Уайлс, Шелли) совпадают в выводах о том, что возникновение теневой экономики неизбежно в так называемых социалистических экономиках. Это подтверждается и последними российскими исследованиями.

И все-таки, как можно дать этому явлению точное определение?

Некоторые считают, что она включает в себя всю экономическую деятельность, не учитываемую официальной статистикой, или все формы экономической деятельности, которые велись без соблюдения существующего законодательства с целью извлечения личной прибыли. Другие (в основном западные ученые) рассматривают ее как «вторую экономику» или «параллельный рынок». Однако поскольку зачастую провести границу между законной и незаконной деятельностью сложно, то часть исследователей включают в нее все виды деятельности, которая были приемлемы на практике, но не относились к официальной экономике.

Таким образом, «вторая экономика» Гроссмана состояла из всех видов деятельности, которые были общеприняты в Восточном блоке и Западной Европе. Например, возделывание частных наделов и продажа своих продуктов на колхозных рынках были законны в СССР, но иногда это могло быть связано и с незаконными действиями. Двусмысленная ситуация была и в сфере строительства: строительные материалы из сомнительных источников, взятки, незаконное использование государственного транспорта при строительстве дома или дачи для отдельных граждан или влиятельных боссов. Тоже самое касается и всех видов ремонтных работ, выполняемых частными лицами или бригадами. Они могли быть легальными, полулегальными или нелегальными (две последних категории входят в «теневую экономику»).

Особенным в этом феномене было то, что он предполагал обращение легальных товаров и услуг на нелегальных рынках. Источники и характер «сделок» были полулегальными или незаконными. Такие полулегальные рынки предоставляли услуги, которые не облагались налогами (сдача частного дома в аренду, медицинское обслуживание, частные уроки, ремонт), а также бартерные сделки между предприятиями, искавшими пути компенсации своих ошибок и достижения целей, заложенных в планах.

Незаконная сфера однозначно включала в себя продажу всех видов дефицитных товаров (запасные детали или товары народного потребления), нелегально произведенных или украденных. Отдельную категорию составляли такие преступные действия, как хищение, контрабанда, торговля наркотиками и так далее, запрещенные во всем мире. Но на самом деле преступная экономика составляла только часть теневой, несмотря на то, что она была самой опасной, и для многих, кто был вовлечен в параллельную экономическую деятельность, была неприемлема.

Американская исследовательница Луиза Шелли предлагала альтернативное определение теневой экономики, которое многое объясняло. В ее рамках она различала законную и незаконную деятельность, но исключала все, что было очевидной уголовщиной. Легальный частный сектор был, по сути, аналогом тому рынку, где крестьяне и другие люди продавали то, что они вырастили на своих участках. Нелегальная экономика была гораздо шире, и в ней было две составляющих - одна работала внутри официальной, другая параллельно. Нелегальная деятельность в официальной экономике состояла из спекуляции дефицитными товарами, взяток влиятельным лицам, коррупции в образовательной системе, формирования рабочих бригад для строительных работ, манипуляций расходами и ложными данными в ответ на следствия (например, вписывание «мертвых душ» в платежные ведомости) и, наконец, строительства нелегальных фабрик внутри государственных, использования их сырья.

Размах теневой экономики.

Кроме проблемы поиска дефиниции теневой экономики, мы столкнулись со сложностью при оценке ее размеров. Исследователи согласны с тем, что размах ее был велик, представляя большое количество товаров и услуг.

Исследовательский институт Госплана считал, что если в начале 1960-х гг. в ней было занято меньше чем 10 % от среднегодового количества рабочих, служащих и колхозников, то к концу 1980-х гг. в ней уже была задействована больше чем одна пятая трудящихся (около 30 млн. человек). В некоторых отраслях сферы обслуживания (жилищное строительство, ремонт и авторемонт) она включала в себя от 30 до 50 % всех выполняемых работ - а зачастую гораздо больше, чем предоставляла аналогичная государственная служба (по оценке Меньшикова). Например, количество самогона - важной отрасли частного сектора —оценить было сложно, потому что официальное и неофициальное производство алкоголя оказались тесно переплетены.

Исследователи указывают, что параллельная экономика существовала и на Западе, а выявление ее уровня отражает рост правовых основ оценки. В советском случае теневая экономика могла рассматриваться как реакция части населения на недостатки проводимой государством экономической политики и привыкание к определенным им мерам контроля.

В начале 1980-х гг. Научно-исследовательский институт Госплана предложил следующую классификацию, возможно, самую оптимальную в советском случае:

• неофициальная экономика, включающая в себя большую часть законной деятельности, в том числе производство товаров и услуг, подлежащих налогообложению, но не декларируемых. Это допускалось;

• фиктивная экономика - составление неверных расчетов, хищение, спекуляция, взятки;

• подпольная экономика включала деятельность, запрещенную законом.

Эта картина может быть завершена нашим рассказом о снабсбытах. С их помощью у нас получается более реальная картина советской экономической деятельности, взаимодействия между различными экономическими органами и бесконечным разнообразием частных и получастных инициатив. Теперь мы кратко обратимся к политическим результатам этого комплексного экономического явления.

Весь ряд недостатков и плохого функционирования бюрократической системы - феноменальный системный дефицит товаров и услуг - побуждал и заставлял различные институты искать решения в частных соглашениях, бартере товаров или сырья, а также фальсификации результатов. Даже если личная выгода не была обязательно главной целью, она постепенно становилась мощной движущей силой, особенно в начале 1980-х гг., когда всем стало ясно, что руководство не демонстрирует особого рвения при наказании высокопоставленных преступников. Луиза Шелли отметила: в 1970-е гг. 90 % кадров, обвинявшихся в нарушение закона, получали рядовой партийный выговор.

Двойной стандарт прослеживается и в отношении партии и руководителей государства к неофициальной экономике, которая усложняла поиск оптимальной организации производства и усиление централизованного руководства.

В этом контексте население, естественно, боролось за поддержание и улучшение своего уровня жизни посредством получения дополнительного дохода, но так как потребительский рынок отсутствовал, а явная или скрытая инфляция была высока, обращение к товарам, поставляемым теневым рынком, неустанно росло. Разница между широко распространенной коррупцией в государственной администрации и официальным идеологическим отказом от любого частного предприятия могла лишь «подлить масла в огонь».

Некоторые исследователи считают, что теневая экономика на самом деле помогла системе выжить, частично корректируя ее плохое функционирование и помогая большинству граждан достигать некоторых целей, таким образом, сохранила режим. На мой взгляд, не нужно преувеличивать позитивную функцию неформальной экономики. Те же самые авторы полагают, что эти практики послужили появлению новой мотивации среди руководителей предприятий, дополнившей их официальные обязанности. С одной стороны, существование целого спектра параллельных сетей привело некоторые части советской элиты к отделению от официальной системы и к созданию более тесных связей с неофициальными элитами.

У этих двух элит было много общего. Лидеры неофициальной (которые были вовлечены в черный рынок или напрямую связаны с уголовной мафией) занимали официальные посты или поддерживали тесные связи с официальной элитой, давая возможность им играть второстепенную роль группы влияния в сомнительных или нежелательных случаях. Такая деятельность может характеризоваться как принадлежность к теневому государству.

Советская система гарантировала всем своим гражданам социальное обеспечение, здравоохранение, образование и пенсионное обеспечение, тогда как работа в теневой экономике занимала, как правило, неполный рабочий день и не была отрегулирована. Таким образом, официальный сектор предоставлял социальное обеспечение для неофициальной части и помогал при воспроизводстве трудовых ресурсов для теневой экономики [149]. Р. Рифкина и Л. Косалс четко обрисовали ситуацию: на многих предприятиях уже было невозможно различить легальные и нелегальные действия. Возник «черно-белый» рынок [150].

Часть исследователей считают, что хотя теневая экономика сильно затрудняла создание современного здорового хозяйства, она все же была лучше, чем дикий, мафиозный капитализм, который опустился на Россию после распада советской системы. Во всяком случае, ее феномен составляет еще одну сторону тех направлений, которые возникли в ней, обуславливая, поддерживая и подрывая ее.

Одно из них сформировали те ресурсы, на которые население могло положиться в борьбе с капризами системы. Низкая интенсивность и низкая производительность, что составляло суть «общественного договора» между рабочими и государством, способствовали работе на стороне (частные наделы и т. д.). Эти ресурсы, официально не признанные, увеличились вместе с ростом теневой экономики, которая не только снабжала дополнительными продуктами питания, но и давала дополнительный доход через частичную занятость, которая стала доступна большему количеству людей. Эти ресурсы не включали преступные действия: они могли привести в тюрьму.

Социологи и жизненные стандарты (1972-1980 гг.).

В то время как руководители государственной экономики искали способы, как исправить положение с трудонедостаточностью и упадком производительности труда, социологи и особенно эксперты в экономической социологии подтвердили значение теневой экономики и пришли к некоторым удивительным выводам. Несмотря на плохие новости, объявленные плановиками, и явные признаки упадка системы, уровень жизни во время застоя вырос. Реакция населения и привыкание к меняющимся экономическим условиям создали новые модели поведения и новые ценности, которые не могли быть включены в официальные статистические данные.

Данные, использованные социологами, были получены из двух источников: их собственное исследование 1972 г., проведенное в сибирском городе Рубцовске (Алтайская область), повторенные в 1980 и 1990 гг., и те, которые проводились среди сельского населения в Новосибирской области в 1975-1976 и 1986-1987 годах.

Показатели развития в Рубцовске близки к среднему российскому уровню 1970-х и 1980-х гг., в то время как показатели в Новосибирской области (одной из самых больших в Западной Сибири) близки к среднему межрегиональному по России, Таким образом, данные, собранные во время этих исследований, проведенных Академией наук СССР и ее Новосибирским отделением, могут рассматриваться как честно отразившие национальную ситуацию.

Из них мы узнали, что улучшилась жилищная ситуация; прилично возросло приобретение потребительских товаров длительного пользования; появилось больше мест отдыха и развлечений для городских жителей; многие семьи получили свой участок земли неподалеку от места проживания или в прилегающей сельской местности (хотя спрос сильно превышал предложение). У трети населения был доступ к колхозным огородам. За 20 лет исследований учтено многочисленное строительство гаражей, сараев и разных типов летних домиков. В целом по крайней мере зажиточная часть населения ощущала рост своих доходов, что подтверждало общую тенденцию к приличному минимальному уровню жизни. Явная разница, зафиксированная ключевыми показателями, такими как жилье, доход и личное транспортное средство, значительно сократилась.

Эти выводы дают нам возможность объяснить парадокс тоски среди населения посткоммунистической России по брежневским «былым хорошим дням». «Чудо» улучшения уровня жизни в контексте ухудшающейся экономики произошло из-за существования неиспользованной трудовой энергии, которая не была мобилизована государственной экономикой, и изобилием ресурсов (страна оставалась сказочно богатой). Однако, как подтверждают авторы исследования, за улучшение уровня жизни в 1970-х и 1980-х гг. пришлось дорого заплатить. В то время как экономисты и руководство искали способы, как улучшить результаты и производительность труда, сократить потери и более рационально использовать ресурсы, они систематически грабились.

Будничная жизнь в 1970-е и 1980-е гг. рано или поздно отразила бы упадок государственной экономики в форме увеличивавшегося объема неоплачиваемых работ на частных наделах и дома. Многие люди должны были искать вторую работу; другие говорили, что хотели бы найти. Похожий рост объема работ происходил и в деревне, где мужчины и женщины стали проводить больше времени на своих частных наделах или работая на дому - главный источник дополнительного дохода, который давал возможность поддерживать родственников в городе и менять сельскохозяйственные продукты на промышленные товары.

Ту же тенденцию увеличения объема работ и заниженного денежного дохода можно было увидеть и в период 1972-1980 гг. После распада СССР частные или садовые участки стали играть еще более важную роль, забирая у людей все больше и больше рабочего времени. Садовые участки, место отдыха в развитых урбанистических обществах, были возвращены к своей доиндустриальной функции. Такой же регресс очевиден и в тех сферах жизни, где стратегии выживания приводили к обесцениванию наиболее очевидных успехов предыдущих десятилетий, таких как улучшение образовательных стандартов, которые становились все менее и менее нужными (тенденция, проявившаяся уже в конце 1970-х гг.). Это подтверждалось уменьшением числа тех, кто шел учиться в школы рабочей молодежи после окончания рабочего дня.

Авторы изучили упадок (вследствие прагматического поиска материальных выгод) того, что они называют экономической и культурной функцией высшего образования и профессиональной компетенции. В результате ошибок государственной экономики в 1970-х и 1980-х гг. сократилось время на отдых, что объяснялось необходимостью больше работать, чтобы свести концы с концами.

В заключение можно добавить, что улучшение уровня жизни в последние годы режима не было чудом. В нем было много неправдоподобного, подобно щекам, которые розовеют, после того как их ущипнут, - прелюдия к медленному закату, который стал свидетелем краха многих достижений прошлого.

Приватизация государства?

Мы уже выяснили, что в СССР, для того чтобы выжить, населению пришлось увеличить объем работы. А сеть его руководителей, особенно на высших уровнях номенклатуры, напротив, ощущала улучшение своего материального благополучия в силу расширения существующих источников дохода: у них не было необходимости работать больше или менять свои привычки отдыхать. Таким образом, мы должны снова обратить на них свое внимание.

Исследование теневой экономики углубляет наше понимание процессов, происходящих внутри рядов государственных чиновников, особенно в снабсбытах, сетях поставщиков и продавцов, то есть тех производственно-хозяйственных единиц, в которых государство нуждалось больше всего. Несмотря на то, что официально они осуждались, царящие в них полулегальные действия быстро стали незаменимыми, поскольку играли существенную роль для предприятий, которые снабжали. Доступ к частично или полностью скрываемым складам материалов, финансовым ресурсам или даже рабочей силе; увеличение количества сделок и лоббирование; широкое поле деятельности на грани между теневой экономикой и черным рынком - все это показывает возникновение модели или даже системы, которая одновременно была и необходимой, и паразитической.

В поведении руководителей предприятий мы наблюдаем последовательное размывание границ между государственной и частной собственностью. Параллельно размывалась другая граница: между официальными доходами и привилегиями, закрепленными за высшими чиновниками, с одной стороны, и значительным пространством, которое чиновники использовали для собственного роста, используя свои посты в государственной иерархии, - с другой. Этот путь вел к чему-то даже более значительному в поведении некоторых руководителей институтов или предприятий. Одно дело - бороться, чтобы извлечь еще больше льгот из государства. Другое дело - уже не довольствоваться этими льготами и думать об увеличении богатства. Сегодня для достижения именно этой цели сети существуют как внутри государственного сектора в различных формах теневой экономики, так и за границами государственного сектора - в форме черного рынка, порождая мафиозные связи, которые расцвели при Леониде Брежневе как никогда.

Долгосрочная историческая перспектива позволяет нам теперь понять широкие политические изменения и различать этапы в положении бюрократии внутри системы и последствия этого для режима в целом. Однажды административный класс был избавлен от строгости и ужасов сталинизма, получил высокий статус и стал соправителем государства. Но он не остановился на этом: высшие слои бюрократии начали присваивать государство как коллективного представителя своих интересов - и действовали сознательно. Главы министерств или других органов относились к себе как к «тем, кто в ответе за государство».

Автобиография А.Г. Зверева, который служил в Министерстве финансов как при Иосифе Сталине, так и после него, хорошо иллюстрирует это представление о самих себе. Он почти не упоминает партию: членство в ней рассматривалось как очевидная формальность. Для того чтобы это произошло, партия, как мы видели в первой и второй частях книги, должна была сама измениться. Став административным аппаратом и иерархической структурой, она поняла, что находится в положении абсолютной зависимости, и прекратила существование, будучи поглощенной классом высших государственных чиновников, которых мы только что упоминали. Это позволило им совершить следующие шаги на пути к своему «освобождению». Формально являющиеся объектом всевозможных правил, теперь они существовали как неконтролируемая бюрократия, свободная от всех пут, начав атаковать священный принцип государственной собственности на экономику.

Происходившие спонтанные процессы выхолостили все идеологические и политические принципы. Самым важный из них - принцип государственной собственности на фонды и средства производства - медленно разъедался и привел в результате к созданию настоящих феодалов внутри министерств, а затем к фактической приватизации предприятий их руководством. Этот процесс можно назвать его настоящим именем: кристаллизация примитивного капитализма внутри экономики, принадлежащей государству.

Этот момент был четко описан Меньшиковым, экономистом, которого мы уже цитировали в связи с теневой экономикой. Он уделяет особое внимание нелегальным секторам, находящимся внутри государственной экономики, которую называет «внутренней теневой экономикой», ощущавшей сильное влияние официальной. Этот мощный сектор появился из-за разделения функций собственников и руководителей. То, что разворачивалось, было фактически частным присвоением социального капитала государственных предприятий. Процесс включал не только тех, кто действовал в теневой экономике, но и официальных руководителей предприятий в союзе с высшими сферами номенклатуры. Все эти фигуры, как утверждает Меньшиков, играли важную роль в момент, когда капитализм, проникший через поры центрального планирования, созрел и превратился в решающую и могучую силу, которая раздробила систему. Таким образом, получается, что в результате метаморфоз номенклатуры она превратилась из невидимого собственника государственной собственности в ее явного владельца.

Эта интерпретация выводит на авансцену неизбежные последствия предшествующей социальной реальности: поглощение высшим слоем бюрократии всей государственной власти и, следовательно, экономики. Принцип государственной собственности, главная опора системы, последовательно низвергнут, подготовив площадку для перехода от квазиприватизации к вполне созревшему разнообразию.

Сейчас читатель, возможно, поймет, зачем нам было нужно заниматься снабсбытами так подробно: они были теми «термитами», которые помогли выполнить задачу. Неудивительно, что с началом перестройки эти снабженческие управления - склады - магазины стали самыми первыми советскими организациями, назвавшими себя «частными фирмами» и открыто принявшими коммерческий статус. Это выглядело как шаг в правильном направлении. Но они приватизировали то, что им не принадлежало, а первый принцип рыночной экономики гласит, что если кто-то хочет приобрести фонды, он должен за это заплатить, иначе это становится уголовным преступлением. Тесная связь между «приватизацией» и преступными действиями в ходе постсовестких реформ ныне широко известна.

Но мы еще не дошли до фазы перестройки. Мы рассматриваем эпоху так называемого застоя, когда обвалились главные опоры системы. Экономика не только «выпустила пар», главный итог этого процесса - убытки.

Так чем же был на самом деле Госплан? Его коллегия (собрание высших чиновников), казалось, согласилась с выводами его же научно-исследовательского института, обнажившего роковую тенденцию в экономике: экстенсивное развитие опережало интенсивное. Но в 1970 г. эта коллегия издала постановление, безмятежное по тону (хотя оно содержало много тревожных слов), в котором сформулирован достаточно страшный диагноз - и прогноз: проект восьмой пятилетки (1966-1970 гг.), содержащий встроенные диспропорции - «все основные показатели уменьшатся, ухудшатся или останутся прежними» [151].

Показатели очень низкой эффективности, на основании которых делались расчеты, вели к двойной диспропорции. С одной стороны, между государственными ресурсами и нуждами национальной экономики; с другой - между денежным доходом населения и выпуском потребительских товаров и услуг (эта ремарка означает, что несколько предыдущих версий плана содержали требуемые пропорции и балансы). Отсюда и страх перед смутным крахом обращения как денег,так и рыночных товаров в ходе девятой пятилетки: следовало предвидеть снижение стимулирующей роли зарплаты при росте производительности труда и других способах управления производством. Это выглядело так, как будто в докладе было заявлено, что восьмая пятилетка запрограммировала ухудшение экономики в ходе последующих. Другими словами, советские экономисты были очень хорошо осведомлены об ухудшающейся тенденции.

«Застой» был отмечен невозможностью извлечения чего-либо из бюрократии и отсутствием наверху воли и идей о том, как остановить гниение. Все попытки уменьшить размеры бюрократии или заставить ее изменить свои привычки выглядели, как многочисленные проигранные сражения. Новые правила игры, появившиеся в постсталинский период, - «заключение сделок» между государственными органами и центральным руководством (Политбюро и Совет министров), позволили бюрократии стать колоссом. Она не только была реальным хозяином государства, но и формировала бюрократические феоды под пристальным взглядом партийного аппарата, который превратился в простого зрителя и постепенно подчинялся неизбежному.

Диагноз был прост и честен: система была нездорова, в то время как бюрократия - в прекрасной форме. Зачем же было нужно реформирование системы, повлекшее реформирование бюрократии? Никто не был в состоянии ей это навязать. Зачем же ей самой понадобилось выполнять такую задачу? Это означало, что «письмена были уже на стене» (вспомним о стенах во дворце Валтасара) - на этот раз на стене кремлевской.

Было необходимо решить проблему роста трудонедостаточности и остановить экономический упадок с помощью увеличения роста производительности труда. Но это означало не меньше, чем революцию. Это не могло произойти без переключения на смешанную экономику, которая была возможна только при определенных политических условиях - но они тоже вели к революции.

Технологические и экономические реформы оказались тесно переплетены с политическими. Партийная машина должна была отторгнуть свою последнюю власть: власть, предотвращающую изменения. Массы, восставшие против государственных институтов, завершили бы процесс, но это го не произошло. Альтернативный путь состоял в реформах изнутри, которые были бы направлены в первую очередь на партию. Только воскрешенная политическая сила могла бы заставить бюрократию перейти на смешанную экономику, оказывая на нее давление сверху и снизу и угрожая ей полномасштабной экспроприацией.

Создание переходной системы позволило бы сохранить минимальный уровень жизни, избежать экономического коллапса и дать возможность реализации индивидуальных и групповых инициатив. Следующей задачей стала бы передача населению политических полномочий. Так как ничего из этого не было сделано, зачем, можно спросить, об этом вообще упоминать? По простой методологической причине - для того чтобы прийти к лучшему пониманию того, что происходило на самом деле.

Политический аспект системы, о котором мы уже много знаем, вновь привлекает здесь наше внимание. Разрушение политических систем при одновременной активизации правящих группировок часто встречается в истории. Каждый отдельный случай представляет собой сочетание общих черт и индивидуальных характеристик. Наблюдатели определяют это как разрушение, если видят, что система застряла в желобе успешного прошлого, но не так, как генералы, которые стремятся использовать ту же стратегию, с помощью которой выиграли последнюю войну. Есть всего один сценарий, периодически возникающий при разных исторических обстоятельствах, и его регулярно наблюдают при крахе режимов. Политики и политические аналитики всегда должны это учитывать, даже если занимаются бурно развивающимися системами.

Советская система была успешна, но в усеченном варианте, когда отвечала на зов истории, мобилизуя богатство страны и население. Непримечательный мыслитель Борис Ельцин однажды сказал, что советская система была не более чем экспериментом, который у всех отнимал время. Это может быть верно для того времени, когда он сам был партийным руководителем в Свердловске и российским президентом в Кремле, но подобные замечания, бесконечно повторяемые без оглядки на исторические реалии, - пустая болтовня.

Я посвятил много страниц тому, чтобы описать падение системы, поскольку это та реальность, которую нужно изучать. Советская система спасла Россию от распада в 1917-1922 гг. Она снова спасла ее, вместе с Европой, от нацистского вторжения, которое растянулось от Бреста до Волги и Кавказа. Давайте вообразим (если осмелимся), что это значит для мира.

К этим достижениям нужно добавить и другие, рассчитанные в критериях XX века, определяющих развитые страны. Советская Россия добилась успеха в области демографии, образования, здравоохранения, урбанизации и роли науки - весомый капитал, который был растрачен тусклыми реформаторами 1990-х годов.

Итак, в какой момент все пошло не так?

Все социальные изменения, которые дали стране возможность «соединиться со своим веком», представляли собой работу, выполненную только наполовину. Другая часть работы - строительство государства - шла в неверном направлении. Когда исторические обстоятельства изменились (частично из-за собственных усилий режима), СССР нашел свое призвание в противостоянии роковой бифуркации и противоречию: социальная сфера взорвалась, а политико-бюрократический мир заморозился. Поворот событий, который я называю «вторым освобождением бюрократии», состоял из фактического поглощения министерскими когортами партийного аппарата. У него было еще одно измерение, о котором мы уже говорили. Советская экономика и все богатство страны формально являлось государственной собственностью; а государственная администрация существовала для того, чтобы служить нации. Но кто был настоящим владельцем всей этой «собственности»?

Идеология и практика национализации вышли из идей Коммунистической партии о том, как строить предположительно социалистическую систему. Именно партия несла ответственность за целостность системы, чьей сердцевиной был принцип государственной собственности. Но огромная бюрократическая машина, которая руководила «общим добром», навязывала свою собственную концепцию государства и сделала себя ее единственным представителем. Она претендовала на статус, равный партийному аппарату, и даже на первое место. С другой стороны, происходило социальное и политическое соединение в единый блок партийного аппарата и государственной бюрократии.

Партия всегда утверждала, что сохраняет главенствующее положение, но в реальности бюрократические дирекции министерств и предприятий стали настоящими хозяевами страны. Не важно, что Конституция продолжала утверждать обратное. Партийные ячейки в министерствах и на предприятиях не преследовали никаких целей, а их центральные органы просто повторяли то, что инициировал Совет министров и сами министерства. Политическая организация только оправдывала происходящее, видя в этом выполнение своей политической функции: как только она соглашалась повторять то, что было решено еще где-нибудь, у нее больше не было какой-либо raison d'etre.

Я отношу этот процесс к категории того, что называю «деполитизацией партии». Роль ее менялась, как только действия политического руководства ослаблялись из-за ее погружения в бюрократическую среду. Можно сказать, что партия и ее руководство были экспроприированы и заменены на бюрократическую гидру, которая и сформировала класс, удерживающий государственную власть. С этого момента любая политическая воля была парализована. Верхушка этого сверхцентрализованного государства сопротивлялась всем реформаторским попыткам, если их отвергали разные отряды бюрократии. Партийные руководители уже больше не могли позволить себе бороться с ней. Наоборот, привилегии тех, кто теперь представлял оплот режима, было разрешено увеличить, для того чтобы они чувствовали себя счастливыми. Еще хуже, что они мирились с низким уровнем политической воли, беззаконием и высоким уровнем коррупции. Периоды застоя и упадка поощряли привилегированных заниматься тем, что называется (отнесемся к этому кротко!) предосудительными практиками. Еще одна сомнительная расплата.

Мы сейчас находимся на таком месте, что можем предложить ответ на вопрос, который уже поднимали несколько раз: может ли бюрократия быть контролируема другой бюрократией или даже самой собой? Наш ответ - нет! Контроль может осуществляться только политическим руководством или гражданами страны. Они должны ставить существенные задачи и предоставлять средства, необходимые для осуществления такого контроля.

Это была та возможность, которую руководство СССР упустило, породив ряд роковых парадоксов: больную экономику, но процветающую бюрократию, преуспевающую в своей праздности; рост ее привилегий, хотя все, даже системные действия разрушены; рост инвестиций наряду с уменьшающимся ростом расходов; явное преследование ряда образованных и компетентных людей, которых режим, не терпящий независимых талантов, исключил - в двух словах, настоящая волшебная формула для развала системы.

Различные явления и процессы, которые разворачивались наверху, оказывали влияние на население, которое ощущало, что фабрики и другие национальные фонды одновременно принадлежали всем и никому, что существовала толпа «боссов» и никто ни за что не отвечал. Это объясняет, почему приход Юрия Андропова на пост генерального секретаря был так хорошо принят большинством социальных слоев: они наконец получили хозяина («босса»).

Задача, стоящая перед ним, была колоссальной: побороть эффекты от процессов, запущенных Иосифом Сталиным, которые отобрали у партии все политические права. Эта ситуация не изменилась и после смерти «отца народов». Партия оставалась организацией, у членов которой не было никаких прав и чьи руководители дурачили сами себя, когда заявляли, что политика была их прерогативой. Они оставались без голоса и парализованными перед лицом административного класса, прекратившего их слушать. Партию нужно было заново учредить, и это стало бы ответом на призыв ее руководства начать реформы. В противостоянии руководству, готовому мобилизовать свои основы, у бюрократии было мало шансов победить. Андропов, казалось, был готов повторить знаменитый ленинский ответ июня 1917 г. на заявление о том, что «...нет такой партии, которая готова одна взять власть». На него Ленин ответил: «Есть!» под хохот большинства делегатов первого съезда Советов.

Я бы охарактеризовал советский режим как «государство без политической системы» - внушительный скелет без какой-либо плоти на костях. Это можно было осознать (по-видимому, не все этого хотели), стимулируя проведение серии инициатив, направленных на постепенное создание того, что отсутствовало: большей свободы запроса, информации и дискуссии, свободных профсоюзов, воссоздание (или реполитизация)партии. Оживление внутренней политической жизни (в форме фракций, программ, разных мнений, уставов), как писал Валериан Осинский (Оболенский) в «Правде» в 1920 г., стало программой, сформулированной Андроповым шесть десятилетий спустя, за год до того, как он умер от болезни.

Бремя истории.

То, что происходило с советской системой, начиная с конца 1960-х гг., выявило возникновение целого ряда характеристик, которые мешали царской России на протяжении веков и которые Россия никогда не могла ликвидировать. Это как если бы страна погибала под историческим бременем, от которого, казалось, уже избавилась, но которое затем вернулось, чтобы снова ее мучить. Старая Россия, где развитие государства и его силы всегда предшествовали социальному росту, закончилась: политическая система, что мешала любому экономическому и социальному прогрессу, была блокирована. Это был все тот же повторяющийся сценарий того же века.

Расцвет и упадок советской системы прекрасно виден на примере судьбы космической станции «Мир». В самом начале она представляла беспрецедентный технологический прорыв, но вскоре стала жертвой бесконечных производственных дефектов и неисправной работы. Ее постоянно ремонтировали невероятно дорогостоящие исполнители, которые отвечали за это (это подтверждается моими собственными наблюдениями военных лет за водителями грузовиков, которые могли продолжать ехать на своих машинах, ремонтируя их с помощью шнурков от ботинок). Этот эпизод закончился падением «Мира» в океан, достаточно хорошо сориентированным, чтобы не принести никому никаких разрушений.

С другой стороны, стоит напомнить читателю то, чего так и не произошло. Постсталинская Россия так и не получила опыта вездесущего, всеведущего гиперконтроля, предсказанного многими авторами. Будь он таким или допускал бы все, чем характеризуется любой «приличный» тоталитаризм, это продолжилось бы на века. Устрашающие литературные фантасмагории (некоторые из них были написаны, когда к тому были предзнаменования и правил ужас) одновременно возвращали и не возвращали к прошлому. Евгений Замятин, Олдос Хаксли, Джордж Оруэлл предрекали, что монополистическая сила вызовет тотальное порабощение человека, трансформируя его в пронумерованную шестеренку в огромной машине. Но, несмотря на темные страницы, история избежала этой ужасной человеческой ловушки. На самом деле каковы бы ни были политики и идеологии режима, там работали исторические процессы, которые обычно пропускают, когда единственным предметом исследования становится режим или, как вариант, осуждение режима.

Когда я поднимаю тему возвращения исторического бремени России, то имею в виду те светские исторические тенденции, которые, принеся сначала пользу России, привели к зачумлению большей части ее истории. Российский историк Сергей Соловьев описывал процесс российской колонизации как миграцию малых групп людей, которые населяли огромные территории, и считал характерной чертой российской истории «протяженность». Это подразумевало количественное расширение в пространстве, усложненное любым переходом к качественному, то есть интенсивному и новому образу действия. На некоторое время это выглядело так, как если бы советский режим пережил эту болезнь. Но в сумерках советского века, когда практически все важные знаки угасли, Россия снова застряла с синдромом количественного расширения, предвещавшего неизбежное истощение его экономических, социальных, политических ресурсов. Необычным моментом советского развития стала модернизация страны при сохраняющемся экстенсивном развитии; и эксперты Госплана осознавали это с грустью. Нужно отметить,что эта тенденция российской история никуда исчезла.

И снова наблюдения требуют оценки. Парадоксально, но такое экстенсивное количественно ориентированное развитие в рамках сталинской модернизации сделало возможным победу в 1945-м и спасло Россию и Европу. Другими словами, традиционный импульс сверху - от государства - мог сделать многое. Но и у такого героизма были границы, и он был эффективным в переходе от абсолютно сельской цивилизации к урбанистической.

Незаменимый при размышлениях о прошлом России и ее бремени российский историк Василий Ключевский (который умер в 1911 г.) считал, что такая огромная страна слишком неповоротлива для управления, и будет крайне тяжело менять ее исторический курс. Ключевский не был фаталистом: он лишь фиксировал существование «бремени», которое нужно изучать.

Глава 27. СОВЕТСКАЯ СИСТЕМА: КАК ЭТО БЫЛО?

Первая ошибка состоит в том, что исследование Советского Союза чаще всего подменяют антикоммунизмом. Вторая является следствием первой и состоит в сталинизации всего советского феномена, словно это был один гигантский ГУЛАГ от начала и до конца. Однако антикоммунизм (равно как и все его ответвления) отнюдь не может быть основой осмысления советской истории

Представления об СССР искажались и все еще искажаются вследствие двух наиболее часто повторяющихся ошибок. Их нужно прояснить, прежде чем обратиться к вопросу, который мы поставили в название этой главы. Первая ошибка состоит в том, что исследование Советского Союза чаще всего подменяется антикоммунизмом. Вторая является следствием первой и состоит в сталинизации всего советского феномена, словно это был один гигантский ГУЛАГ от начала и до конца.

Однако антикоммунизм (равно как и все его ответвления) отнюдь не может быть основой осмысления советской истории, ибо как таковой выступает своеобразным идеологическим маскарадом. Он не только не относится к реалиям «политического животного», но, размахивая флагом демократии, парадоксальным образом использует авторитарный (диктаторский) режим СССР с точки зрения крайне правого консерватизма, что изначально лишено содержания в силу определенной первоначальной заданности, сводящейся к выхолощенному и пустому истолкованию фактов.

В США как маккартизм, так и подрывная политическая роль, разыгрываемая ФБР под руководством Эдгара Гувера, стояли на одной антикоммунистической «тележке». Отвратительные попытки некоторых немецких правых обелить Адольфа Гитлера за счет жесткости Иосифа Сталина представляют собой подобное использование и злоупотребление историей. Защищая права человека, Запад бывает крайне снисходительным к одним режимам и очень суровым к другим (не говоря о собственных нарушениях этих самых прав). Такое поведение не могло помочь в овладении беспристрастной и потому более глубокой исторической истиной и, конечно, не способствовало восприятию советского опыта и связанных с ним важных явлений.

Дэвид Жоравский особенно жестко критиковал те методы, которые используются на Западе для приукрашивания собственного имиджа - этакого антикоммунистического гимна рыночной экономке и защите прав человека, демократии и свободам, что не способствовало пониманию СССР. Он показал, что понятие «тоталитаризм», служившее исторически неадекватным и чисто идеологическим инструментом, покрывало различные темные страницы истории Запада (начиная с ужасных массовых убийств в годы Первой мировой войны), оправдывало все противоречия и слабости западных демократических режимов, а также преступления империалистической политики, которые все еще имели и имеют место быть [152].

Жоравский также подверг критике противоречия и ошибки немецкой социал-демократии: ее хваленое отречение от классового радикализма и трансформацию его, по общему мнению, в так называемые демократические процедуры, что послужило ослаблению немецкой социал-демократии, сделало ее вспомогательной силой, а затем и жертвой ретроградных режимов, с которыми она оказалась не готова сражаться.

Разумный призыв прекратить «наводить тень» на многочисленные ошибки западной цивилизации и ее обширный кризис (усилив темную реальность другой стороны) одновременно стал предложением восстановить достоинство исторического исследования и признать неотвратимую правду. Однако, будучи как бы другой стороной, не отличающейся по своему происхождению от специфических исторических традиций, он явился продуктом кризиса цивилизации, преобладающего на Западе, и его империалистической мировой системы.

Но где же место советской системы в великой книге истории?

Ответ на этот вопрос осложняется тем, что советских систем существует, по крайней мере, две, если не три (исключая период Гражданской войны, когда страна просто была военным лагерем).

Мы уже задавали этот вопрос в связи со сталинским периодом советской системы и предложили свой вариант ответа. Российская история вообще представляет собой замечательную лабораторию по изучению разнообразия авторитарных систем и их кризисов вплоть до сегодняшнего дня. Давайте поэтому сформулируем вопрос немного по-другому, сфокусировавшись на системе после смерти Сталина: была ли она социалистической?

Определенно нет.

Социализм подразумевает, что средствами производства владеет общество, а не бюрократия. Это всегда представлялось как развитие, а не отказ от политической демократии. Упорно продолжая говорить о «советском социализме», мы попадаем в настоящую комедию ошибок. Предположив, что социализм достижим, мы считаем, что это включает в себя социализацию экономики и демократизацию политики. В Советском Союзе мы видели право государственной собственности на экономику и бюрократизацию экономики и политики.

Если кто-то, столкнувшись с бегемотом, будет настаивать, что это жираф, получит ли он или она место на кафедре зоологии? Разве социальные науки настолько менее точны по сравнению с зоологией?

Путаница происходит из-за того, что СССР не был капиталистической страной, то есть право собственности на экономику и другие национальные фонды находилось в руках государства, что на самом деле означало - верхушки бюрократии. Это ключевая определяющая характеристика подтверждает лишь то, что советская система должна находиться в той же категории, что и традиционные режимы, где право собственности на огромное родовое имущество приравнивается к государственной власти.

Таковы были исторические процессы при создании конституции Московии, ее монархической автократии. Там тоже была влиятельная бюрократия, но страна была суверенным государством, в котором абсолютной властью обладал монарх, но не бюрократия.

В советском случае в конечном счете именно бюрократия приобрела коллективную, неделимую и неоспоримую власть. Бюрократический абсолютизм - родственник более старого аграрного деспотизма - намного современнее, чем самодержцы или Сталин. Но он принадлежит к тому же виду, особенно когда мы учитываем политический контроль государства за населением.

Эта линия доказательств исходит из того, что советское бюрократическое государство, несмотря на его революционные инновации как в терминологии, так и в найме персонала из низших классов, унаследовало многое из старых царских институций и, таким образом, неизбежно продолжило царскую традицию государственного строительства.

По большей части это произошло из-за того, что восстановленные советской властью государственные органы после революции могли функционировать только с помощью старорежимных чиновников. Ленин с горечью отмечал, что все части царской администрации остались и при новом режиме, и это привело к гораздо более высокому градусу исторической преемственности, чем предполагалось до октября 1917 г.

Новому режиму предстояло научиться управлять финансами, иностранными делами, военными вопросами, секретными операциями и так далее. За этим нужно было обращаться не только к экспертизе специалистов, а к специальным учреждениям, предприятиям и представительствам, которые во многих отношениях продолжали функционировать согласно установленным процедурам. Старое чиновничество не могло быть воспроизведено или заменено за одну ночь. Новое государство было создано, но его чиновники пришли из прошлого. Проблема, как видел ее Ленин, состояла на тот момент в решении вопроса, как заставить их лучше работать [153].

Столь плотная связанность с практиками и традициями прошлого была, конечно, неизбежна, особенно ввиду того, что представлял ее соответствующий персонал, насчитывающий десятки тысяч чиновников, впитавших вековые традиции государственных институтов. Новые власти не знали, как все это реконструировать. Фактически у них не было другой альтернативы, кроме того, чтобы снова взять эти инструменты, заменить некоторые детали и дать профессионалам возможность вести дела, как прежде.

Советская система закончила свое существование возведением достаточно «классического» бюрократического государства, управляемого иерархической пирамидой. Соответственно фаза революционного пожара была пройдена, но реальная необходимость дистанцировать себя от старых моделей так и не появилась - за исключением, возможно, тех институтов, которые никогда не существовали при царизме. Более того, каждый раз, когда создавался новый орган, созывалась специальная комиссия, которая должна была наблюдать за организацией, и общей практикой стало просить специалиста-ученого или опытного бюрократа исследовать, как работал такой же институт в царской России. Если таких прецедентов не существовало, тогда обсуждались западные модели.

Обращение к историческим прецедентам естественно везде, но в советском случае это выражено особенно ярко. На практике сталинская Россия приняла идеологические принципы царского государства на почти официальном уровне. Даже после того как со смертью Иосифа Сталина его специфическая практика демонстрировать старые национальные символы была отвергнута, советская бюрократическая модель сохранила достаточно много черт политики своего почившего вождя, кроме его идеологической зашоренности. Традиция, которую она продолжала, определяла самую суть системы: абсолютизм представлял собой бюрократическую иерархию, на которой и базировался.

У, казалось бы, нового в складывающихся бюрократических схемах поста генерального секретаря оказалось скорее больше, чем меньше общего с образом «царя, хозяина земли». И если символы и сценарии публичного проявления силы отличались, то церемониальные традиции царского и советского режимов происходили из одной культуры, где иконные лики занимали особое положение. Они были направлены на создание образа непобедимой силы, который должен был быть ничем иным, как способом скрыть, изгнать или отвлечь внимание от общей хрупкости. Но царским наследникам следовало более ответственно представлять, особенно в последние годы режима, что кризис и распад системы тоже являются частью исторического репертуара.

Если считать, что с конца 1920-х гг. создание сильного государства составляло самую суть политики большевистских лидеров, возникает вопрос: как его определять?

Наиболее точно для этого подходил старый царский термин «держава», особо любимый государственными кругами консерваторов, среди которых он был чрезвычайно популярен и чаще всего использовался, как теперь говорят, силовиками: военными и органами общественной безопасности. Но в ленинское время сам термин державник стал уничижительным, обозначавшим тех, кто поддерживал деспотический, жестокий великодержавный шовинизм.

Обращаясь к его происхождению, следует заметить, что сам термин держава возвращает нас назад, к происхождению той терминологии, которая использовались для определения царской власти. Понятие самодержец свидетельствовало об абсолютном правителе (автократе), а самодержавие характеризовало режим как автократию. Несомненно, серп и молот заменили золотую сферу, увенчанную крестом, - символ имперской власти, но, к изумлению бюрократии, они вдруг предстали как реликвии революционного прошлого.

Право собственности на землю всей страны, принадлежащую государству в лице самодержца, являлось характерной чертой ряда старых восточных и центральноевропейских государств. В СССР такое право собственности предоставлялось социалистическим мандатом, который был расширен до размера всей экономики и многих других сфер государственной жизни. В отличие от своих царских предшественников, советские бюрократы управляли фабриками, которые выпускали машины, и даже целыми «атомными городами». Однако, вопреки некоторым современным оценкам, сходство со старой моделью собственности на всю землю (основной экономический ресурс в ранние времена) сохранилось и даже усилилось силами государственной власти, вызывая тревогу у производителей.

В ходе наших объяснений природы этого государства мы уже встречались с бифуркациями в модели развития и целым рядом неясностей. Если система принадлежала к старой категории землевладельческой автократии, она, тем не менее, представляла собой задачу XX века, которая выражалась в создании развивающегося государства (мы подробно описывали, как она продолжала модернизировать страну). Именно под эти критерии подпадал СССР на первых стадиях своего существования. Такие государства существовали, и все еще существуют, в нескольких странах - в частности, на огромных территориях Юго-Восточной Азии и Ближнего Востока (Китай, Индия, Иран), где правили древние монархии.

Эта историческая рациональность работала и при строительстве постленинского государства, даже если его трансформация в сталинизм была тем, к чему диктаторские системы с готовностью склоняются. Но переход к деспотической модели не является неизлечимой болезнью, как было продемонстрировано во время уничтожения сталинизма в России и маоизма в Китае. И несмотря на подводные камни, присутствие государства, которые делало возможным и направляло экономическое развитие, оставалось исторической необходимостью.

К 1980-м гг. СССР достиг уровня экономического и социального развития, превосходящего Китай, но система быстро увязла в саморазрушающейся логике. Тот тип реформ, который рассматривал Андропов, мог дать стране то, в чем она нуждалась: активное реформированное государство, способное продолжать развиваться, а также способное отказаться от авторитаризма, который теперь был ненужным, поскольку изменился социальный ландшафт.

Однако возвращение к освященной веками символике державы, которое выражалось в образе мыслей и интересах значительной части правящей элиты, было знаком утраты силы части государственного аппарата, члены которого, застрявшие в узком месте, теперь использовали власть только для преследования своих личных интересов. Это также показывало нарушение реформистской динамики в тот самый момент, когда страна рыдала от реформ. Но вместо того чтобы прибавить компьютер к серпу и молоту, руководство стало искать убежище в консерватизме, вступив на бесславный путь: нельзя пользоваться характеристиками древнего происхождения, живя не в восемнадцатом, а в XX веке. Государство оставалось позади, и подобная бифуркация (общество шло в одну сторону, государство - в другую) была роковой.

Термин «бюрократический абсолютизм», который показался нам подходящим для характеристики советской системы, взят из анализа прусской бюрократической монархии XVIII в. Там монарх был на самом деле зависимым от своей бюрократии, несмотря на то, что был ее главой [154]. В советском случае партийные высшие боссы, мнимые хозяева государства, так же утратили власть над «своими» бюрократами.

Некоторые из бывших министров СССР ностальгически писали в своих мемуарах о славе сверхдержавы, которую они потеряли, не осознавая того, что мода на термин держава точно совпала с периодом, когда государство прекратило выполнять ту задачу, которую однажды могло решать - и решило на самом деле. Оно стало тенью самого себя, последний вздох власти, прежде чем слиться в семейной могиле несовременных режимов, с которыми его связывало еще очень много нитей.

Иностранный фактор.

Советский феномен превратился в заурядную главу российской истории, не в последнюю очередь из-за роли международного окружения, которое включало использование зарубежных идеологий. Самодержавие, которое было наиболее успешным испытанием российской истории, также поддерживало связи с внешним миром. Будучи страной с очень сложной историей, постоянно вовлекаемой в дружеские или вражеские отношения с близкими и дальними соседями, России приходилось развивать отношения не только на военном, экономическом, коммерческом, дипломатическом и культурном уровнях, но и отвечать идеологически и культурно на ряд вызовов. Она это делала, заимствуя идеи за рубежом, или отвечала, предлагая свои собственные идеи. Это объясняет, почему щупальца ее правителей были устремлены в двух направлениях - внутрь и наружу. Кроме того, внешний мир постоянно помогал определять форму, которую в разных случаях принимал режим. У Первой мировой войны и параллельного кризиса капитализма было много общего с ленинским феноменом и фазами советской России, через которые она прошла в 1930-е гг. Кризис 1930-х гг. и Вторая мировая война тоже напрямую повлияли на сталинский Советский Союз.

«Искажающие зеркала», которых мы касаемся в случае сталинизма, повлияли и на образы, которые население и правители сформировали во вражеском лагере. Так как обе соревнующиеся системы прошли через кризис и фазы развития, кривые зеркала на обеих сторонах создавали и отражали образы, в которых было почти невозможно развести реальность и выдумку.

Если в 1930-е гг. сталинизм на пике своего существования получил большой престиж и благожелательное внимание на Западе, несмотря на страдания и гонения, испытываемые советскими гражданами, то только потому, что существовал негативный образ капитализма, созданный глобальным экономическим кризисом, который особенно затронул Центральную и Восточную Европу.

Россия создала образ своего промышленного толчка, а бедность населения была показана через идею о том, что по разительный прогресс скоро победит ее. Подобный искаженный эффект может быть виден в случае с Иосифом Сталиным и сталинизмом в момент триумфа над Германией в 1945 г., когда страна снова погрузилась в глубокую бедность, в которой были повинны не только разрушительные действия во время войны. Обмен искаженными образами дал значимые политические последствия: разгадывание намерений другой стороны часто становилось игрой в угадайку.

Холодная война стала неожиданным соревнованием. Из Москвы она виделась как драматически развязанная с помощью атомных бомб в Японии. Но если верить мемуарам Валентина Бережкова, она началась раньше, с попытками американцев оттянуть как только можно открытие второго, Западного, фронта. Сталин рассматривал это как заговор США, рассчитанный на вход в гущу сражения только после того, как немецкие и советские противники будут утомлены друг другом [155].

Эта задержка в сочетании с использованием атомного оружия в Японии воспринималась как свидетельство американского желания уведомить о том, что началась новая эра международных отношений - декларация, сделанная не для Японии, а для СССР и остального мира, где советское руководство представлялось соответственно. То, что в это время США действительно так думали, не может быть вычеркнуто. Каков был бы эффект для послевоенных отношений от открытия второго фронта годом раньше или от отказа от атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, можно только догадываться. Остается тот факт, что военное и послевоенное развитие усилило СССР в его роли сверхдержавы и втолкнуло в гонку вооружений, которая помогла сохранить худшие и наиболее консервативные черты системы и уменьшить ее возможность реформировать себя.

Среди последствий холодной войны мы должны отметить тот факт, что США обнаружили себя в позиции значительного влияния и давления на образ мышления советского руководства. Старый Свет (Англия, Франция, Германия), который до сих пор служил моделью, был вытеснен Новым Светом: США стали мерилом Советов для оценки их собственных действий, когда дело касалось экономики, науки, военных возможностей, не говоря уже о шпионаже. Влияние этой переориентации на США скрывалось как от советского населения, так и от Запада (эта обширная тема еще ждет исследования). Мы можем предположить, что из-за США советское руководство начало осознавать системную природу хронической неполноценности страны, хотя кто-то из его состава, возможно, отказывался признавать действительность.

Проигрыш в абсолютно бесполезном соревновании при высадке на Луну, неспособность страны начать новую научную и информационную революцию, хотя для этого было создано специальное ведомство, контролирующее решение задачи, породили у части правящих кругов чувство беспомощности, а для консерваторов стали знаком давления и жесткой политики.

Это был все тот же образ США как сверхдержавы, который привел многих бывших членов номенклатуры к попыткам достичь американской помощи после того, как они получили власть в Кремле под ельцинской мантией. Однако последний эпизод принадлежит к постсоветской эре и представляет для нас интерес лишь из-за того, что проливает дополнительный свет на историю системы - системы, которая мертва и похоронена, но все еще присутствует в постоянном поиске национальной идентичности. Успех на этом пути придет только тогда, когда прошлое вместе со всеми изъянами и недостатками будет серьезно заново исследовано и преодолено.

P.S. СТРАНА В ПОИСКЕ ПРОШЛОГО

Абсолютно естественно, что исследователи, изучавшие положение России в 1990-е гг., должны использовать как отправную точку данные позднего советского периода. Ситуация становится иронической, когда социологи, обладавшие глубоким знанием этого прошлого, на основании исследований, проведенных ими в то время, когда были весьма критически настроены по отношению к системе, сегодня относятся к ней, как к своего рода Эльдорадо. Даже с учетом достигнутого ныне населением уровня жизни и социальных льгот общая картина с начала 1990-х гг. все равно ухудшилась.

Они представили очень поучительную картину: уменьшение количества людей, ходящих в театр, на концерты, в цирки или библиотеки; чтение литературы и подписка на газеты резко упали и в городах, и в деревне. Вся структура деятельности в свободное от работы время изменилась из-за существенно увеличившегося объема труда. Отдых стал гораздо более пассивным (в основном «восстановительным»), несмотря на то, что в позднюю советскую эру был культурно ориентированным в связи с ростом свободного времени. Феномен особенно поражает, учитывая количество специалистов и управленцев. Необходимость увеличения семейного бюджета заставила многих россиян разводить больше крупного рогатого скота и домашней птицы на своих мини-фермах для улучшения питания и заработков и просто для того, чтобы выжить при соответствующем уменьшении времени на отдых и культурные развлечения [156].

Распространение прав и свобод, а также возникновение дорогостоящих услуг принесло пользу лишь лучшим, самым квалифицированным и самым предприимчивым людям. У большинства уменьшился доступ к национальной и международной культуре. Социологи, на которых мы ссылаемся, критически относятся к качеству телепрограмм. А между тем именно телевидение стало основным видом отдыха с особо разрушительным воздействием прежде всего на детей, которые, оставшись наедине с этими «устройствами», оказываются приклеенными к глупым программам.

Согласно исследователям, происходили два процесса: обострение социальной стратификации и уход отдельных личностей в себя (меньше социальных и семейных контактов, отсутствие интереса к культуре и политике), что было меньше выражено в главных урбанистических центрах Европейской части России, и очень заметно в провинциальных городах и деревне. И это без учета данных о снижении уровня научных исследований, образования, медицинских и социальных услуг или падения демографических показателей, показывающих катастрофическую ситуацию, в которой на карту поставлено выживание страны.

Чтобы скрыть жалкое состояние дел, новые обладатели власти - большинство из них представители старой номенклатуры, обращенные в «демократов», «либералов» или «реформаторов» - начали массированную пропагандистскую кампанию против старой советской системы, используя все средства, использовавшиеся до этого на Западе, и даже превзошли их.

Система представлялась как чудище, управляемое монстрами, начиная с первородного греха Октября 1917-го вплоть до государственного переворота, произведенного против Михаила Горбачева в августе 1991 г. представителями консервативной части партии. После этого, по общему мнению, с наступлением новой эры - свободы - при президенте Борисе Ельцине, произошло чудо. Хотя в результате такого политического курса современная Россия, уже прискорбно уменьшившись, так и не согласившаяся спокойно смотреть на то, как растащили национальное богатство «реформаторы», все еще пребывает в шоковом состоянии, страдая в том числе и от своего рода самоуничижения собственной исторической идентичности.

Именно так называемые реформаторы организовали нападение на свое прошлое, направленное на культуру, идентичность и живучесть. Это не стало критическим подходом к прошлому: это было чистым невежеством. Обманчивая и нигилистическая кампания против советской эпохи сопровождалась своего рода безумными приобретениями альтернативных прошлых, пытаясь предложить нации что-то, с чем было бы возможно себя идентифицировать.

Началось это с нового заимствования всего из царского и дореволюционного времени оптом - патетическая попытка найти стоящего предшественника в загнивающей системе.Потом, когда отвержение любого советского стало еще более интенсивным и оформилось в ненависть к Владимиру Ленину, ленинизму и большевизму, будто пришедшим из Ада, совершены были попытки по реабилитации белых в годы Гражданской войны - самого реакционного крыла царского политического спектра, которое ушло просто потому, что ему было нечего предложить стране.

Идентификацию с чем угодно иным, в том числе и совсем, связанным с ненавидимыми большевиками или советским режимом, приписывали интеллектуальному бессилию. Первая волна «новой элиты», которая завоевала Кремль и власть, рассматривалась многими россиянами как пытающаяся совершить новое «царское вторжение», нападающая на политические и культурные интересы страны. Лучшие умы и моральные авторитеты нации боялись, как бы единственной перспективой не оказался ночной кошмар, в котором страна падает до уровня третьего мира.

Необходимо время для того, чтобы излечиться от разрушений, причиненных мракобесием. Но разные культурные события подают нам позитивные знаки о том, что медленное выздоровление уже началось. Мы должны помнить, какова была реакция историка Василия Ключевского на тех, кто в начале XX в. говорил, что «прошлое находится в прошлом». Нет, - отвечал он: со всеми трудностями, свалившимися на нас, и ошибками, которые были совершены, прошлое находится вокруг нас, окутывая, искажая и почти проглатывая реформы.

Если продолжать с того места, на котором Ключевский остановился, то весьма убедительным выглядит заявление политического философа В. Межуева на одной из конференций, организованных Татьяной Заславской в Москве: «...Страна не может существовать без своей истории» [157]. Его чрезвычайно побудительные мысли стоит процитировать полностью.

«Наши реформаторы - неважно, коммунисты, демократы, славянофилы или западники - все сделали ключевую ошибку, провалив идентификацию, рационально и морально оправдывающую преемственность между российским прошлым и ее будущим, между тем, что она была, и тем, чем (согласно их мнению) должна стать. Некоторые из них отрицают прошлое, а другие идентифицируют его как единственно возможную модель. В результате для одних будущее представляется просто смесью тем прошлого, в то время как другие механически принимают что-то противоположное - без любых аналогий в российской истории. Но будущее должно быть прочувствовано в первом примере на отношении к прошлому, в частности к прошлому, которое только что осталось позади нас».

Межуев продолжил критику либерального экономиста Андрея Илларионова, рассматривавшего XX в. как потерянный для России, которая при социализме отклонилась от своей либеральной траектории, и потому вчерашний гигант стал сегодня карликом. Для Илларионова единственное спасение в возвращении к либерализму. Подобный нигилизм, согласно Межуеву, является историческим абсурдом. Проще быть мудрее после событий, чем анализировать то, что произойдет и почему. Ругать Россию за то, что она не стала либеральной в начале века, - значить демонстрировать глубокое незнание российской истории и либерализма.

Триумф либерализма стал продуктом растянувшегося исторического процесса: Средние века, Реформация, Возрождение и революции, которые освободили общества от абсолютистских монархий (но не везде!). Сама Англия, мать либерализма, достаточно долго становилась на либеральный путь. Россия и многие другие страны не развивали либеральной рыночной экономики. Должны ли мы винить их за это? Это было бы бессмысленно. Важно понять прошлый век и роль, которую он играет в будущем развитии.

Для Межуева ключ к истории России XX в. находится в трех революциях, а не только большевистской. Первая, 1905 г., оказалась проиграна. Вторая, в феврале 1917-го, стала свидетелем победы умеренных революционных сил. Третья, в октябре того же года, стала триумфом более радикальных революционеров, всего лишь последней фазой революционного процесса.

Вот так разворачиваются подобные процессы. Однажды начавшись, они идут по своему пути до конца, и винить в этом больше некого. Философ Николай Бердяев хорошо это понимал: большевики были не авторами революции, а лишь инструментом ее развития. Бессмысленно принимать первичные моральные критерии и осуждать нанесенные оскорбления, поскольку это всегда происходит в ситуациях гражданской войны или борьбы против притеснений. Революция не является моральным или легальным действием, а развертыванием коэрцитивной силы. Не бывает «хороших» революций»; они всегда кровавые.

«Если вы осуждаете революции, вы должны осудить фактически всю русскую интеллигенцию и всю российскую историю по этим вопросам, поскольку она стала почвой для этих революционных событий. Революции не успокаивали; они не делали и обратного. Они всегда обманывали ожидания, но открывали абсолютно новую страницу. Важная вещь состоит в том, чтобы понять, что находится на этой странице - без большой веры в то, что говорили победители или побежденные .... Наш социализм был на самом деле «капитализмом по-русски» - капиталистическим по своему технологическому содержанию и антикапиталистическим по форме».

В этом пункте Межуев рассматривает мнения таких мыслителей, как Николай Бердяев, Георгий Федотов, Александр Богданов и другие. Он сам склоняется к следующей интерпретации: для страны, находящейся на периферии, сложно сочетать модернизацию с демократией и свободой; на время одно должно уступить дорогу другому. Большевики понимали это, и потому выиграли Гражданскую войну, и СССР вышел победителем из Второй мировой войны. Китай тоже понимает это: он выбрал сочетание быстрой модернизации через рынок в комбинации с недемократической политической системой. Каким бы ни был режим, мудрость состоит в том, чтобы не отвергать прошлого, даже если оно представляет собой лишь бесплодную пустыню, рассматривать его как трамплин для дальнейшего развития и сохранения его подлинного (если не мифического) величия.

В этом отношении российский вариант социализма может быть проверен своей верой в науку и своим отношением к ней. Престиж ученого и инженера никогда не был выше в российской истории, чем во время советского периода, и для многих режим открыл двери в науку. Здесь его правители были реалистами и прагматиками. Рассматривая их речи буквально, Запад был несправедлив, ощущая в этом враждебность. Современная Россия с ее тоской по дореволюционным временам находится гораздо дальше от Запада, чем большевики.

«Нашим либералам нечем похвастаться, кроме разрушения этих достижений. Российское будущее должно строиться на основе сохранения и развития достижений прошлого. Преемственность должна сохраняться, даже если определены новые задачи. Сейчас эта связь с прошлым нарушена. Но однажды она восстановится. Это не означает возвращения к доили постреволюционному прошлому. Спросите, что было дорого для вас в прошлом, что должно быть продолжено или сохранено и что поможет вам встретить будущее...

Если прошлое не содержит ничего позитивного, тогда не существует никакого будущего и ничего не остается, кроме как «забыться и забыть»...

Те, кто хочет стереть XX в. - эру великих катастроф, - должны также попрощаться и с великой Россией».

Межуев остается убежденным в том, что российская революция 1917 г. однажды тоже получит признание, как и революции на Западе, - признание, которое, наверное, откроет путь к истинному возрождению России.

Приведенные нами отрывки - не что иное, как подведение итога длинного и бесстрастного выступления Межуева. Он не историк, и у него есть проблемы с интерпретацией. Термины «социализм», «большевизм» и «коммунизм», а также целый ряд идей о революции происходят из терминологии и подхода, которые должны измениться. Однако они означают настоящий вызов «нигилизму», и мы присутствуем при начале битвы за историю, как попытки нации, находящейся в муках болезненного упадка, заново обрести свою идентичность и открыть будущее.

Хорошо известно, что история - это предмет постоянного пользования и жесткого обращения. Слушая рассуждения не-историков о том, как важно для нации объективное историческое знание в дни мучений и в свете славы, очень необычно в наш медиа- и компьютерно-доминирующий век останавливаться на настоящем. Но мгновение - это миг, и оно прошло, а история осталась. Она продолжает давать нам строительный материал для будущего, неважно, прочный или дефектный. Она составляет основу, на которой покоится нация, и которая ее усиливает. Не такой уж абсурд верить в то, что у истории, наряду с другими прикладными науками, есть практическое измерение - даже если оно и не дает немедленных, гарантированных решений.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Название этой книги раздражало и раздражает некоторые умы, формировавшиеся в годы холодной войны и жаркой атмосферы. Ведь по сути век не был советским, хотя Советский Союз и сыграл в нем особую и весьма значительную роль. Однако, даже ненавидя царившую систему, нельзя не признать, что без жертвенности и громадного вклада тех, кто жил, созидал и творил под гнетом одного из самых одиозных режимов, история Европы и всего мира выглядела бы в наши дни совсем иначе.

1914-1917 гг. - мучительное испытание России Первой мировой войной. Следом, как землетрясение, падение царизма - и страна оказалась подобно перышку на ветру. В 1917-м, охваченная всеобщим ощущением свободы, она вступила в новую эру кризисов, когда никто не знал, что делать и как преодолеть усиливающуюся разруху и обрести обновленную государственность.

Решение, названное Октябрьской революцией, отнюдь не являлось идиллическим установлением закона и порядка. Это был чрезвычайно смелый прыжок в неведомое, попытка вновь соединить раздробленные частицы социального уклада в целостную государственную систему, которая - совершенно очевидно - не могла быть простым видоизменением старой.

То, что было создано, просуществовало 75 лет. «Советское столетие» оказалось на 25 лет короче XX века. Крайне запутанное и часто слишком тягостное для простых граждан, оно прошло различные стадии, разительно отличающиеся одна от другой. Но все они претендовали на то, что представляют собой некую идеологическую идентичность - «советский социализм». Именно эти два слова в поисках ответа на вопросы, социализм ли это и если нет, то что, порождали длительные дискуссии и идеологические сражения.

Западное несколько примитивное понятие тоталитаризма, претендующее на то, чтобы подходить ко всем замочным скважинам и открывать любые двери, близко соответствует содержанию одной главы советской истории и данной книги, но совершенно не подходит для другого - более значимого - периода. Оно хорошо - пусть с оговорками - передает сущность сталинизма, но совершенно неприменимо к режиму, который пришел ему на смену. Оно не предоставляет убедительного инструментария для понимания предшествующих и последующих глав данной книги, а также ее итога. Причина - в бедности самого термина, не предусматривающего внутри себя никаких социальных сдвигов, без которых нельзя представить, почему, в конце концов, тоталитаризм перерождается во что-то иное. Однако оставим эти надоевшие софизмы и вернемся к содержанию книги.

В советской эпохе начиная с 1917 года до сих пор остается много неясного. Так, на сцене, открытой для всеобщего обозрения, стояли стратегические ходы Ленина и его партии. Их лозунги были призваны сплотить народ. Решению же кардинальных и других не менее, как теперь принято говорить, судьбоносных вопросов (брать или нет власть? идти ли на подписание Брестского мира с Германией?) всегда предшествовали внутрипартийные дебаты.

Если это так, то Октябрьская революция и большевистский переворот произошли практически открыто. Но все произошедшее, оказалось, имело и другой - параллельный - сценарий, разыгранный за кулисами сцены. Под прикрытием большевизма Иосиф Сталин - хотя публично он не играл никакой выдающейся роли - поднялся на вершину партийного руководства. Уже одно это набросило зловещую тень на развитие российской революции, хотя в то время почти никто не предвидел ужасных последствий происшедшего. Проще говоря, дело не в личности Сталина, а в той программе, которую он вынашивал в своем сознании. Она не была ответом на проблемы взбудораженной страны, а была направлена на внутреннее удовлетворение сложного, психически неуравновешенного индивидуума.

Здесь мы уже в состоянии ухватить главную черту разворачивающейся революционной драмы. Октябрьская революция была порождена глубоким кризисом, в котором очутилась царская Россия, и стремилась преодолеть его последствия, однако сама породила кризис.

По мере того как революция, претворяя в жизнь свою программу и свое видение, пыталась оживить страну, в ее тени - как мы уже установили - из политических традиций вырос особый дополнительный фактор, являвшийся носителем иной, альтернативной системы, который далеко не отвечал нуждам и потребностям текущей революционной драмы. И под широкими крыльями «великой октябрьской» можно разглядеть тень другой, появившейся одновременно с ней, соперничающей системы, призванной удовлетворять психологические нужды одной личности. Одна революция фактически породила две - не одну - системы. И кое-кому из стоявших у ее руля спустя некоторое время это стало ясно...

Однако в каком смысле носителем этой соперничающей системы был Сталин?

Только с позиции удовлетворения собственных амбиций и стремлений.

Они почти сразу же сделали его врагом Владимира Ленина и его партии; а вскоре созрела и решимость уничтожить большевистскую (коммунистическую) партию и заменить ее «восхваляющим и аплодирующим» сборищем, лишенным даже намеков на какие-либо права (ведь каждый мог лишиться жизни или очутиться в лагере, если будет замечено какое-либо сомнение в ведущей роли Сталина в революции).

Победоносный сталинистский переворот уничтожил всех,кто сыграл роль в октябрьской саге, и подменил ее своей собственной интерпретацией. Именно поэтому в настоящей книге рассказ начинается с периода сталинизма, обрисовывает его основные черты, и продолжается постсталинистской эрой, которая представляет собой уже совершенно иную систему, обусловленную вхождением страны в период лихорадочной урбанизации и широкомасштабной и совершенно свободной социальной мобильности.

С конца 60-х и на протяжении 70-х годов страна столкнулась с чем-то, вызывающим тревогу; с признаками грядущих бед. После 1917-го система прошла через ряд стадий, характеризующихся одновременно как возможностями обновления, трансформации и подъема, так и негативными тенденциями - замедлением экономического роста, повсеместным застоем, особенно в сфере политики, упадком и, наконец, крахом. Для историков и специалистов в других научных областях «советское столетие» предоставляет широкое поле для исследований; мы же стремимся ответить лишь на некоторые вопросы, и прежде всего на вопрос: чем же в действительности была советская система?

Эта книга - попытка провести читателя через все причуды советской системы и дать ответ на вопрос, как ее определить. Этот ответ найти очень трудно, если двигаться, как обычно, от прошлого к будущему. Поэтому, поговорив о сталинизме и «пройдя» через шестидесятые, мы вновь сменим направление и вернемся обратно к эпохе ленинизма, к сражениям Ленина со Сталиным, закончившимся победой последнего и установлением своего рода «азиатского деспотизма». Именно тогда мы лучше поймем, почему появление Сталина фактически означало одновременно и большевизм, и его отдающую душком худших дореволюционных моделей деспотизма альтернативу.

Лишь немногие из вождей большевиков быстро поняли, куда ведет столь своеобразное отождествление личности с системой. Ленин раскусил молчаливого грузина и, предварительно разгромив концепцию сверхцентрализованного Русского государства, в котором все прочие национальности вновь оказались обречены на угнетение, рекомендовал свергнуть Сталина с вершин власти. Понял это и Бухарин, правда, слишком поздно - в 1927 году он пророчески сказал: «Этот Чингисхан всех нас уничтожит».

Возможно ли было избежать концепции Сталина, если бы Ленин был жив?

Сталин вышел на сцену одновременно с Октябрьским переворотом (хотя в то время он до конца еще не разработал свою концепцию) и кое-кому его фигура показалась благом, поскольку он действовал в русле русской политической традиции. Избранный нами метод исследования «от конца к началу» дает возможность оценить всю напряженность и ярость борьбы Ленина со Сталиным в последний год его активной политической деятельности, победу Ленина над политикой Сталина по проблеме строительства СССР (Сталин боролся за высокоцентрализованное и прежде всего ориентированное на русскую нацию государство, в то время как Ленин провозглашал союз равных) и в вопросе об отношении к крестьянству. В данной работе мы касаемся некоторых значимых моментов так называемого ленинского завещания или его текстов, написанных несколько ранее, в которых изложены основы социально-политической стратегии на длительный период.

Государство, как полагал Ленин, должно проводить политику «государственного капитализма», которая придерживается рыночной экономики и поддерживает частное предпринимательство, но в то же время на государственном уровне гарантирует, что развитие системы не пойдет по всецело капиталистическому пути. Так, крестьянству предоставлялась свобода организовывать кооперативы, что также говорит о рыночной экономике и свободе выбора способа сельскохозяйственного производства. В наши дни первого стратегического направления придерживается Китай, но при этом мало внимания уделяется второму, что может иметь негативные последствия в будущем.

Последний период советской системы, по моему мнению, можно определить как «бюрократический абсолютизм». Именно этот период подводит черту под ее развитием. Бюрократия (или, лучше сказать, управленцы) экспроприировали в буквальном смысле политическую систему (в данном случае партийное верховенство). Аппаратчики и избранное ими Политбюро оказались собственниками государства (другими словами, экономики страны). Таким образом, управленцы были подлинным правящим классом государства и владели экономическими ресурсами страны, а аппаратчики, полагаясь на политическое бессилие своих партнеров, считали, что именно они стоят у руля и в состоянии эффективно контролировать управленцев. Именно для этого аппаратчикам была нужна сильная опора - могущественная политическая партия. Но советская Коммунистическая партия - внешне мощная и вездесущая - фактически была бессильной. Ее члены не имели реальных политических прав, и поэтому она не представляла собой политической партии в подлинном смысле слова. Без жизнеспособной партии не могло быть жизнеспособной политики - и политический процесс себя исчерпал, а сама система стала историей.

Знакомясь с книгой, читатель (основываясь также и на собственном опыте и знаниях) придет к заключению, что история Советского Союза, вопреки официальным идеологическим заверениям, это история более чем одной политической системы, каждая из которых была полна глубокого смысла как в позитивном, так и в негативном плане.

ПРИЛОЖЕНИЯ

1. Приговоренные за контрреволюционные и особо опасные преступления, типы назначенных наказаний (1921-1953 гг.)

Источник: Курашвили Б.П. Историческая логика сталинизма. М., 1996. С.159-16

* Наказание ссылкой могло быть двух видов. Первый - собственно ссылка - означала ссылку в определенную область и пребывание там под надзором милиции на протяжении ряда определенных приговором лет или всей жизни. Это не было ни лагерем, ни тюрьмой, а всего лишь «поселением», где возможно было жить с семьей в отдельном помещении и зарабатывать в зависимости от местных возможностей. Второй вид - высылка - означал запрет на проживание в определенных местах (в столичных - Москва, Ленинград - и губернских городах). Те, кто был приговорен, могли жить и работать в любом другом месте. Но данные на таких людей, без сомнения, передавались на их новое место проживания, в случае если им приходилось его менять. В начале 1920-х гг., как особый вид высылки, бытовала высылка за границу. Указами 1932 г. большинство из высланных были лишены советского гражданства.

2. Масштабы репрессий

I.

Мы можем судить о них по источникам, используемым как Курашвили, так и В.Н. Земсковым, известным московским исследователем, который создал себе репутацию, опубликовав правдоподобные данные по лагерям и чисткам задолго до других.

Земсков приводит наиболее яркие примеры широко распространенной практики внесения чрезвычайно раздутых цифр, приводимых в работах, посвященных сталинским репрессиям. Так, Рой Медведев считает, что ГУЛАГ насчитывал несколько миллионов человек во время чисток 1937-1938 гг., а жертвами массовых репрессий в эти годы стали от 5 до 7 миллионов. Фактически население лагеря выросло с 1 196 369 заключенных в январе 1937 г. до 1 881 570 человек к январю 1938 г. и упало до 1 672 438 на 1 января 1939 г. Действительно, существовала вспышка в 1937-1938 гг., но измеряемая в сотнях тысяч, а не миллионах. По заявлению Владимира Крючкова (главы КГБ при Михаиле Горбачеве), в 1937-1938 гг. «было проведено не более миллиона арестов», что соответствует статистике ГУЛАГа. Земсков подчеркивает, что согласно официальным документам, приведенным нами в первом приложении, около 700 тыс. человек из арестованных по политическим мотивам были казнены между 1921 и 1953 годами.

Шатуновская (сама жертва репрессий, а позднее активистка реабилитационной кампании при Никите Хрущеве) утверждала, что за период 1935-1941 гг. более 19 млн. человек были арестованы, 7 миллионов из которых расстреляны - цифра, которую с энтузиазмом подхватили на Западе, - в то время как оставшиеся люди еще гибли в лагерях. Согласно Земскову, Шатуновская увеличила цифры в десять раз - не маленькое преувеличение! Надежная статистика на период с 1 января 1934 по 31 декабря 1947 г. показывает, что во всем комплексе ГУЛАГовских лагерей умерли 963 766 заключенных. Эта цифра включает в себя не только «врагов народа», но и обыкновенных правонарушителей. Но к этому числу могут быть добавлены те, кто умер во время депортации кулаков (раскулаченные), составив одну общую «ужасную цену», заплаченную советскими людьми за так называемые успехи социалистического строительства.

Источник: Земсков В.Н. ГУЛАГ - историко-социологический аспект // Социологические исследования. -1991. - № 6. - С. 12-13.

II.

Б.П. Курашвили предлагает читателям своего рода апологию режима, напоминая, что у него на самом деле были враги, и предполагая, что во время войны около 1,5 млн. человек сотрудничали с нацистами. Однако ни один из известных нам источников не подтверждает этой оценки, которая - и Курашвили прав в этом своем утверждении - означает всего лишь около 1 % активного населения. Вместе с тем само существование таких сотрудников значит, что чистки, запущенные против «врагов народа», ударили по невинным людям и пощадили реальных или потенциальных коллаборационистов. Среди тех, кто оказался в плену и на временно оккупированной территории, были и те, кто с победоносным продвижением советских войск оказался схвачен НКВД, но не расстрелян. После войны с ними не обращались с особой жестокостью. Согласно Курашвили (и по определенным документам), многие из них (так называемые власовцы из армии генерала Власова, казацкие соединения, подразделения из представителей разных национальностей) при аресте не обвинялись в совершении конкретных преступлений, а были приговорены к 5 годам «трудовых батальонов». То же самое относилось и ко многим украинским и прибалтийским антигосударственным «партизанам», которые сражались с режимом после войны, включая особо тяжелые бои со многими жертвами и потерями. Однако большинство захваченных «партизан» сослали и позднее амнистировали, а начиная с 1960-х гг. им разрешили возвращаться домой. Возможно, такая условная индульгенция была создана, чтобы унять националистически настроенные круги на Украине и в Прибалтийских странах.

Источник: Курашвили Б.П. Новый социализм. М., 1997. С. 22-27.

3. «Профилактические» меры (уголовные преследования), проведенные КГБ в 1959-1974 гг.

А. Уголовные преследования

Источник: Пихоя Р.Г. Советский Союз - история власти. 1945-1991. М., 1998. С. 363-366

4. Министерство внутренних дел как производитель и ГУЛАГ как поставщик рабочей силы (1946-1947 гг.)

I.

К апрелю 1947 г. МВД обладало 12 собственными центрами, самостоятельно занимающимися добычей и обработкой кобальтовых и никелевых руд, газовыми мощностями, угледобычей, заготовкой леса, производством металла. Это были шахты и нефтяные вышки, лесные хозяйства, лесопилки, текстильные и обувные фабрики, очистительные заводы, металлургические и медно-никелевые комбинаты, предприятия, производящие стекло, резину. Список очень длинный. В нем есть названия лагерей (Норильск, Воркута, Ухта, Дальстрой), известных своей продукцией и очень тяжелыми условиями заключенных. «Деловой» тон отчетов, с которыми довелось знакомиться, естественно, игнорирует или скрывает как их страдания, так и моральное вырождение управленцев этого режима.

Источник: РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 36. Д. 2291. Л. 315.

II.

В декабре 1946 г. департамент статистики ГУЛАГа написал отчет о количестве заключенных и «специального контингента», которые работали на различные министерства, куда МВД поставляло рабочую силу. Список из 47 министерств и государственных агентств (тяжелая промышленность, военные и морские дела, строительные площадки для нефтяных предприятий, строительство самолетов, строительство сельскохозяйственных машин, министерство электроэнергии и др.) содержит данные о количестве заключенных, работавших там.

В документе от 13 сентября 1946 г. на имя Берии и Круглова, министра внутренних дел, была жалоба о том, что 45 из 47 государственных агентств, использующих рабочую силу, поставляемую ГУЛАГом, не заплатили за нее в полном объеме. Они накопили долг в 50 млн. рублей, поставив ГУЛАГ в трудное финансовое положение. У него больше не было средств, чтобы покупать еду для заключенных. Им не только не платили, их даже не кормили!

Источник: РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 84. Д. 271.

III.

1 ноября 1946 г. тот же самый Круглов послал доклад главе Госплана Вознесенскому, информируя его о том, что МВД перевыполнило плановые задачи промышленного (и прочего) строительства, и запрашивал 222 млн. рублей дополнительных инвестиций. Приложенная таблица состояла из списка 17 учреждений МВД и их вклада в ведомственные успехи. Из таблицы можно прекрасно представить всю «процветающую» сеть административных учреждений, столь энергично управлявших постоянно увеличивающимся числом отделений (организационной структурой, проконтролировать которую было значительно сложнее, чем любую другую структуру и без того малопрозрачной бюрократической машины). Административное рвение и творчество чиновничьей армии были весьма примечательны: чем больше были полученные инвестиции, тем выше зарплаты в учреждениях и чудовищнее бонусы начальников. Особое внимание уделялось работе, связанной с защитой необходимых условий, недаром названия этих департаментов и учреждений обычно начинались с приставки спец (сокращение от слова «специальный»).

КРАТКИЕ БИОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ

Аврех Арон Яковлевич (1915-1988) - историк, доктор исторических наук (1967).

Авксентьев Николай Дмитриевич (1978-1943) - участник революционного движения с 1890-х гг., один из лидеров партии эсеров. В 1917 г. - член Исполкома Петроградского Совета и председатель Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, министр внутренних дел во втором составе Временного правительства, председатель Предпарламента. Участвовал в организации Комитета спасения Родины и Революции, один из руководителей Союза защиты Учредительного собрания и «Союза возрождения России», председатель Уфимской директории. Во время колчаковского переворота 18 ноября 1918 г, в Омске был арестован; 20 ноября отправлен за границу. С 1919 г, жил в Париже, в 1940 г. переехал в Нью-Йорк.

Аджубей Алексей Иванович (1924-1993) - член Коммунистической партии с 1953 г. Журналист. Участник Великой Отечественной войны. В 1952-1957 гг. - редактор, заместитель главного редактора, в 1957-1959 гг. - главный редактор газеты «Комсомольская правда». В 1959-1964 гг. - главный редактор газеты «Известия», секретарь правления Союза журналистов СССР. В 1964-1990 гг. - заведующий отделом журнала «Советский Союз». В 1991-1993 гг. - главный редактор газеты «Третье сословие». Член ЦК КПСС в 1961-1964 гг.

Александр II (1818-1881) - российский император с 1855 г.

Александр III (1845-1894) - российский император с 1881 г.

Андреев Андрей Андреевич (1895-1971) - член большевистской партии с 1914 г. Участник Октябрьской революции в 1917 г. в Петрограде. В 1920-1922 гг. - секретарь ВЦСПС. В 1922-1927 гг. - председатель ЦК Союза железнодорожников, одновременно в 1924-1925 гг. - секретарь ЦК ВКП(б). В 1927-1930 гг. - секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б). С 1930 г. - председатель ЦКК, нарком РКИ и заместитель председателя СНК СССР. С 1931 г. - нарком путей сообщения. В 1935-1946 гг. - секретарь ЦК ВКП(б), одновременно: в 1939-1952 гг. - председатель КПК при ЦК ВКП(б), в 1938-1946 гг. - председатель Совета Союза ВС СССР, в 1943-1946 гг. - нарком земледелия СССР. В 1946-1953 гг. - заместитель председателя СМ СССР. В 1953-1962 гг. - член Президиума ВС СССР. Член ЦК КПСС в 1920-1921 гг. и в 1922-1961 гг. Член Политбюро ЦК в 1932-1952 гг. (кандидат в 1926-1930 гг.). Член Оргбюро ЦК в 1922-1928 гг. и 1939-1946 гг. Член ВЦИК и ЦИК СССР.

Андропов Юрий Владимирович (1914-1984) - член Коммунистической партии с 1939 г. С 1936 г. - на комсомольской работе. В 1938-1940 гг. - первый секретарь Ярославского обкома ВЛКСМ. В 1940-1944 гг. - первый секретарь ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР. В 1944-1947 гг. - второй секретарь Петрозаводского горкома КП(б) Карело-Финской ССР. В 1947-1951 гг. - второй секретарь ЦК КП(б) Карело-Финской ССР. С 1951 г. - в аппарате ЦК ВКП(б), С 1953 г. - на дипломатической работе. В 1954-1957 гг. - посол СССР в Венгрии. В 1957-1967 гг. - заведующий Отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. В 1962-1967 гг. и в 1982 г. - секретарь ЦК КПСС. В 1967-1982 гг. - председатель КГБ СССР. В 1982-1984 гг. - Генеральный секретарь ЦК КПСС. С 1983 г. - председатель ВС СССР. Член ЦК КПСС с 1961 г. Член Политбюро ЦК с 1973 г. (кандидат в 1967-1973 гг.). Генерал армии (1976).

Арбатов Георгий Аркадьевич (р. 1923) - член Коммунистической партии с 1943 г. Историк и экономист, академик АН СССР (1974). Участник Великой Отечественной войны. В 1949-1960 гг. - на редакционной работе. В 1960-1962 гг. - обозреватель журнала «Проблемы мира и социализма». В 1962-1964 гг. - заведующий сектором Института мировой экономики и международных отношений АН СССР. В 1964-1967 гг. - ответственный консультант, заведующий подотделом, руководитель группы консультантов Отдела ЦК КПСС. Директор Института США и Канады АН СССР в 1967-1992 гг. Член ЦК КПСС в 1981-1990 гг. (кандидат в 1976-1981 гг.). Член ЦРК в 1971-1976 гг.

Аристов Аверкий Борисович (1903-1973) - член Коммунистической партии с 1921 г. В 1932-1934 гг. - инженер на заводе «Центролит» в Ленинграде. В 1934-1939 гг. - на научной и педагогической работе. С 1939 г. - на партийной работе. В 1952-1953 гг. и в 1955-1960 гг. - секретарь ЦК КПСС. В 1961-1971 гг. - посол СССР в Польше, в 1971-1973 гг. - посол СССР в Австрии. Член ЦК КПСС в 1952-1971 гг. Член Президиума ЦК в 1952-1953 гг. и 1957-1961 гг,

Байбаков Николай Константинович (р. 1911) - член Коммунистической партии с 1939 г. С 1940 г. - заместитель наркома, с 1944 г. - нарком нефтяной промышленности СССР. С 1946 г. - министр нефтяной промышленности южных и западных районов СССР. С 1948 г. - министр нефтяной промышленности СССР. С 1955 г. - председатель Государственной комиссии СМ СССР по перспективному планированию народного хозяйства. С 1957 г. - председатель Госплана РСФСР и заместитель председателя СМ РСФСР. В 1958-1963 гг. - председатель Краснодарского, а в 1963 г. - Северо-Кавказского совнархозов. В 1963-1965 гг. - председатель Государственного комитета химической и нефтяной промышленности при Госплане СССР - министр СССР. С 1965 г. - заместитель председателя СМ СССР, председатель Госплана СССР, Член ЦК КПСС в 1952-1986 гг.

Бар Эгон (р. 1922) - западногерманский политический и государственный деятель. Один из руководителей СДПГ, ближайший сподвижник Вили Брандта в разработке новой восточной политики, статс-секретарь кабинета Вили Брандта.

Бердяев Николай Александрович (1874-1948) - российский религиозный философ, литератор, публицист, общественный деятель. В 1922 г. выслан из Советской России; до середины 1924 г. жил в Берлине, затем в Париже. Издавал религиозно-философский журнал «Путь» (1925-1940).

Бережков Валентин Михайлович (1916-1998) - личный переводчик И.В. Сталина. С 1978 г. жил в США.

Блок Жан Ришар (1884-1947) - французский писатель и общественный деятель. Член Французской коммунистической партии с 1921 г.

Блюхер Василий Константинович (1890-1938) - член большевистской партии с 1916 г. В Гражданскую войну летом 1918 г, руководил походом Уральской армии, за что награжден орденом Красного Знамени № 1. Начальник 51-й стрелковой дивизии при обороне Каховского плацдарма и штурме Перекопа. В 1921-1922 гг. - военный министр, главком Народно-революционной армии Дальневосточной республики, руководил Волочаевской операцией. В 1929-1938 гг. - командующий Особой Дальневосточной армией. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) в 1934-1938 гг. Член ВЦИК и ЦИК СССР. Маршал Советского Союза (1935). Репрессирован, умер под следствием.

Бобков Филипп Денисович (р. 1925) - член Коммунистической партии с 1944 г. В 1942-1945 гг. - в Советской Армии, участник Великой Отечественной войны. С 1945 г. - в органах государственной безопасности. В 1982-1985 гг. - заместитель председателя, в 1985-1991 гг. - первый заместитель председателя КГБ СССР. Генерал армии (1987). Член ЦК КПСС в 1986-1990 гг.

Богданов (Малиновский) Александр Александрович (1873-1928) - видный общественный деятель, врач, философ, экономист. Участник российского революционного движения с конца 90-х гг. XIX века, член РСРДП в 1898-1909 гг. С 1903 г. примкнул к большевикам. Избирался членом ЦК. Член редакций большевистских изданий «Вперед», «Пролетарий». С 1911 г, отошел от политической деятельности. В области философии высказал идею о создании науки об общих закономерностях организации - тектологии, некоторые положения которой предвосхитили идеи современного системного подхода, а также - кибернетики. С 1926 г. - директор основанного им Института переливания крови. Погиб, проводя на себе научный опыт.

Болдин Валерий Иванович (р. 1935) - член Коммунистической партии с 1960 г. В аппарате ЦК КПСС с 1961 г. С 1965 г. - слушатель АОН при ЦК КПСС. С 1969 г. - экономический обозреватель, заместитель редактора, редактор газеты «Правда» по сельскохозяйственному отделу, с 1973 г. - член редколлегии газеты. С 1981 г. - помощник секретаря ЦК КПСС (М. Горбачева). С 1985 г. - помощник Генерального секретаря ЦК КПСС. Одновременно с 1990 г. - руководитель аппарата Президента СССР, член Президентского совета. Член ЦК КПСС в 1988-1991 гг. (кандидат в 1986-1988 гг.). В 1991-1994 гг. - в заключении и под следствием по делу ГКЧП.

Брежнев Леонид Ильич (1906-1982) - член Коммунистической партии с 1931 г, С 1936 г. - на партийной и государственной работе в Днепропетровске, С 1941 г. - в Советской Армии. С 1946 г. - первый секретарь Запорожского обкома и горкома партии. С 1947 г. - первый секретарь Днепропетровского обкома и горкома партии. В 1950 г. - в аппарате ЦК ВКП(б). С июля 1950 г. - первый секретарь ЦК КП(б) Молдавии. В 1952-1953 гг. - секретарь ЦК КПСС. С 1953 г. - заместитель начальника Главного политуправления Советской Армии и Военно-Морского флота. С 1954 г. - второй секретарь, с 1955 г. - первый секретарь ЦК КП Казахстана. В 1956-1960 гг. - секретарь ЦК КПСС, одновременно в 1958 г. - заместитель председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР. В 1960-1964 гг. - председатель Президиума ВС СССР, одновременно в 1963-1964 гг. - секретарь ЦК КПСС. С 1964 г. - первый секретарь ЦК КПСС. С 1966 г. - Генеральный секретарь ЦК КПСС, одновременно с 1977 г. - председатель Президиума ВС СССР. Член ЦК КПСС с 1952 г. Член Политбюро (Президиума) ЦК с 1957 г. (кандидат в 1952-1953 гг. и в 1956-1957 гг.). Маршал Советского Союза (1976). Четырежды Герой Советского Союза (1966,1976,1978,1981).

Буденный Семен Михайлович (1883-1973) - член большевистской партии с 1919 г. В Гражданскую войну командир конного корпуса и командующий 1-й Конной армией (1919-1921). В 1924-1937 гг. - инспектор кавалерии РККА. В 1939-1941 гг. - заместитель и первый заместитель наркома обороны. В Великую Отечественную войну главнокомандующий и командующий фронтами. Член ЦК КПСС в 1939-1952 гг. (кандидат в 1934-1939 гг. и 1952-1973 гг.). Член Президиума ВС СССР в 1938-1973 гг. Член ВЦИК и ЦИК СССР. Маршал Советского Союза (1935). Трижды Герой Советского Союза (1958,1963,1968).

Бурлацкий Федор Михайлович (р. 1927) - доктор философских наук (1964), профессор. В 1960-1961 гг. - консультант Отдела социалистических стран ЦК КПСС. Затем на научной работе.

Бухарин Николай Иванович (1888-1938) - член большевистской партии с 1906 г. Крупнейший теоретик большевизма. Активный участник революций 1905-1907 гг. и Октябрьской - 1917 г. В 1917-1918 гг. - лидер «левых коммунистов». В 1917-1929 гг. - ответственный редактор газеты «Правда», одновременно член Исполкома Коминтерна и его Президиума. Член ЦК РКП (б) в 1917-1934 гг. Член Политбюро ЦК в 1924-1929 гг. (кандидат в 1919-1924 гг.). Кандидат в члены Оргбюро ЦК в 1923-1924 гг. Член Президиума ВЦИК в 1919-1920 гг. Член ЦИК СССР. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован.

Василий III (1479-1533) - великий князь московский с 1505 г.

Вейншток Яков Маркович (1899-1939) - член ВКП(б). Майор госбезопасности. До апреля 1938 г. - работник НКВД СССР, заместитель наркома водного транспорта СССР. Арестован в 1938 г., расстрелян. Реабилитирован.

Викторов Борис Алексеевич (р. 1916) - член Коммунистической партии с 1940 г. Участник Великой Отечественной войны. С 1955 г. - заместитель Главного военного прокурора СССР. Генерал-лейтенант юстиции.

Власов Андрей Андреевич (1901-1946) - генерал-лейтенант (1942). С 1920 г. - в Красной армии. В Великую Отечественную войну командовал корпусом и армией, заместитель командующего Волховским фронтом, командующий 2-й Ударной армией (Волховский фронт), оказавшейся весной 1942 г. в окружении. Сдался в плен, возглавил «Комитет освобождения народов России» и «Русскую освободительную армию», составленную из советских военнопленных. В мае 1945 г. захвачен советскими войсками. По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР повешен.

Вознесенский Николай Алексеевич (1903-1950) - член Коммунистической партии с 1919 г. Академик АН СССР (1943). С 1931 г. - на преподавательской и партийной работе. В 1934-1939 гг. - член Комиссии советского контроля при СНК СССР. В 1935-1937 гг. - заместитель председателя Исполкома Ленинградского горсовета. В 1937-1938 гг. - заместитель председателя, в 1938-1941 гг. и в 1942-1949 гг. - председатель Госплана СССР, В 1939-1941 гг. - заместитель, в 1941-1946 гг. - первый заместитель председателя СНК СССР. В 1946-1949 гг. - заместитель председателя СМ СССР. Член ЦК ВКП(б) в 1939-1949 гг. Член Политбюро ЦК в 1947-1949 гг. (кандидат 1941-1947 гг.). Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован.

Воротников Виталий Иванович (р. 1926) - член Коммунистической партии с 1947 г. С 1947 г, - на Куйбышевском авиационном заводе на партийной и хозяйственной работе. С 1960 г. - на руководящих постах в Куйбышевском обкоме КПСС. С 1967 г. - председатель Куйбышевского облисполкома. С 1971 г. - первый секретарь Воронежского обкома КПСС. С 1975 г. - первый заместитель председателя СМ РСФСР. С 1979 г. - чрезвычайный и полномочный посол СССР в Республике Куба. С 1982 г. - первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС. С 1983 г. - председатель СМ РСФСР. С 1988 г. - председатель Президиума ВС РСФСР. Член ЦК КПСС в 1971-1990 гг. Член Политбюро ЦК в 1983-1990 гг.

Ворошилов Климент Ефремович (1881-1969) - член большевистской партии с 1903 г. Участник трех российских революций и Гражданской войны. С 1921 г. - командующий войсками Северо-Кавказского военного округа. Член Реввоенсовета СССР, член ЦК РКП (б) и Юго-Восточного бюро ЦК партии. В 1924-1934 гг. - нарком по военным и морским делам и председатель РВС СССР. В 1934-1940 гг. - нарком обороны СССР. В 1940-1953 гг. - заместитель председателя СНК (СМ) СССР. В Великую Отечественную войну член ГКО, главнокомандующий войсками Северо-Западного направления, командующий Ленинградским фронтом. В 1945-1947 гг. - председатель Союзной контрольной комиссии в Венгрии. В 1953-1960 гг. - председатель Президиума ВС СССР, Член ЦК партии в 1921-1961 гг. и в 1966-1969 гг. Член Политбюро ЦК (Президиума) в 1926-1960 гг. Член Оргбюро ЦК в 1924-1925 гг. Член ЦИК СССР. Маршал Советского Союза (1935). Дважды Герой Советского Союза (1956,1968).

Высоцкий Владимир Семенович (1938-1980) - русский поэт, актер, автор и исполнитель песен.

Вышинский Андрей Януарьевич (1883-1954) -- член Коммунистической партии с 1920 г. (в социал-демократии с 1903 г. - меньшевик). С 1913 г, - на литературно-педагогической работе, с 1918 г. - на советской работе. В 1931-1933 гг. - прокурор РСФСР, заместитель наркома юстиции РСФСР. В 1933-1935 гг. - заместитель прокурора СССР. В 1935-1939 гг, - прокурор СССР. В 1939-1944 гг. - заместитель председателя СНК СССР. В 1940-1954 гг. - на руководящих постах в МИД СССР. С 1953 г, - постоянный представитель СССР в ООН, Академик АН СССР (1939). Член ЦК КПСС в 1939-1954 гг. Кандидат в члены Президиума ЦК в 1952-1953 гг. Член ЦИК СССР.

Галич Александр Аркадьевич (1918-1977) - русский поэт, драматург. С 1974 г. - в эмиграции. Погиб в результате несчастного случая.

Гарбузов Василий Федорович (1911-1985) - член Коммунистической партии с 1939 г. С 1933 г, - на научно-преподавательской и государственной работе. С 1950 г, - председатель Госплана Украинской ССР. С 1952 г. - заместитель, с 1953 г. - первый заместитель министра финансов СССР. В 1960-1985 гг. - министр финансов СССР. Член ЦК КПСС в 1961-1985 гг.

Гвишиани Джермен Михайлович (р. 1928) - член Коммунистической партии с 1951 г. Философ и социолог, академик АН СССР (1979). С 1965 г. - заместитель председателя Государственного комитета СССР по науке и технике.

Гитлер Адольф (1889-1945) - глава германского государства, с января 1933 г. - рейхсканцлер Германии.

Гогоберидзе Леван Давыдович (1896-1937) - член большевистской партии с 1916 г. С 1923 г. - заместитель председателя СНК Грузинской ССР. С 1924 г. - секретарь Аджарского обкома партии. В 1926-1930 гг. - секретарь ЦК КП(б) Грузии.

Горбатов Александр Васильевич (1891-1973) - член Коммунистической партии с 1919 г. В конце 30-х гг. был репрессирован. В Великую Отечественную войну с 1943 г. командовал рядом армий. В 1954-1958 гг. - командующий войсками Прибалтийского военного округа. Кандидат в члены ЦК КПСС в 1952-1961 гг. Генерал армии (1955). Герой Советского Союза (1945).

Горбачев Михаил Сергеевич (р. 1931) - член Коммунистической партии с 1952 г. В 1966-1968 гг. - первый секретарь Ставропольского горкома КПСС. В 1968-1970 гг, - второй секретарь, с апреля 1970 г. - первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС. В 1978-1985 гг. - секретарь ЦК КПСС. В 1985-1991 гг. - Генеральный секретарь ЦК КПСС. В 1988-1989 гг. - председатель Президиума ВС СССР. В 1989-1990 гг. - председатель ВС СССР. В 1990-1991 гг. - президент СССР. Член Политбюро ЦК в 1980-1991 гг. (кандидат с 1979 г.) С декабря 1991 г. - президент Международного фонда социально-экономических и политических исследований («Горбачев-фонд»). Лауреат Нобелевской премии мира (1990).

Горовиц Давид (1899-1979) - израильский экономист и общественный деятель.

Громыко Андрей Андреевич (1909-1989) - член Коммунистической партии с 1931 г. С 1939 г. - на дипломатической работе, в 1943-1946 гг. - чрезвычайный и полномочный посол СССР в США. В 1946-1948 гг. - постоянный представитель СССР в ООН. В 1946-1949 гг. - заместитель министра иностранных дел СССР. С 1949-1952 гг. - первый заместитель министра иностранных дел, с июня 1952 г, - чрезвычайный и полномочный посол СССР в Великобритании, с апреля 1953 г, до февраля 1957 г. - первый заместитель министра иностранных дел СССР. В 1957-1985 гг. - министр иностранных дел СССР. В 1983-1985 гг. - первый заместитель председателя СМ СССР. В 1985-1988 гг. - председатель Президиума ВС СССР. Член ЦК КПСС в 1956-1989 гг. (кандидат в 1952-1956 гг.). Член Политбюро ЦК в 1973-1988 гг.

Гувер Герберт Кларк (1874-1964) - 31-й президент США в 1929-1933 гг.

Далин (Левин) Давид Юльевич (1889-1962) - социал-демократ, меньшевик. После Февральской революции вернулся в Россию из эмиграции, куда попал после ареста 1909 г. и двухлетнего тюремного заключения. Был избран членом ЦК партии, занимал видный пост в Министерстве труда при Временном правительстве. После октябрьского переворота поддержал линию Мартова, на декабрьском съезде партии избран кандидатом в члены ЦК, После ареста 1920 г. выслан за границу в 1921 г., вошел в состав заграничной делегации, вел дискуссию с Мартовым по ряду принципиальных вопросов. После смерти Мартова был введен в редакционную коллегию «Социалистического Вестника».

Добрынин Анатолий Федорович (р. 1919) - член Коммунистической партии с 1945 г. Дипломат. С 1947 г. - на дипломатической работе. В 1957-1962 гг. - заместитель Генерального секретаря ООН. В 1962-1986 гг. - посол СССР в США. В 1986-1988 гг. - секретарь ЦК КПСС. В 1988-1990 гг. - советник председателя Президиума ВС СССР. В 1990-1991 гг. - советник Президента СССР. Член ЦК КПСС в 1971-1990 гг. (кандидат в 1966-1971 гг.).

Данилов Виктор Петрович (1925-2004) - историк, доктор исторических наук (1982), профессор (1990).

Джилас Милован (1911-1995) - югославский политический деятель и публицист. С 1940 г. в руководстве Союза коммунистов Югославии. В 1954 г. за критику правящего режима смещен со всех постов. В 50-60-х гг. неоднократно подвергался судебным преследованиям.

Дудоров Николай Павлович (1906-1977) - член Коммунистической партии с 1927 г, С 1922 г. - рабочий. В 1934 г. окончил Московский химико-технологический институт. С 1934 г. - начальник цеха завода «Автостекло» в Москве. С 1937 г. - на партийной и государственной работе в наркоматах. С 1950 г. - заведующий отделом строительства и строительных материалов Московского горкома ВКП(б). С 1952 г. - заместитель председателя исполкома Моссовета. С 1954 г. - заведующий Отделом строительства ЦК КПСС. В 1956-1960 гг. - министр внутренних дел СССР. Член ЦК КПСС в 1956-1966 гг.

Дымшиц Вениамин Эммануилович (1910-1993) - член Коммунистической партии с 1937 г, С 1931 г. работал на строительстве металлургических предприятий. С 1950 г. - на различных государственных руководящих постах. В 1962-1985 гг. - заместитель председателя СМ СССР, одновременно: в 1962 г. - председатель Госплана СССР, в 1962-1965 гг, - председатель СНХ СССР, в 1965-1976 гг. - председатель Государственного комитета СМ СССР по материально-техническому снабжению. Член ЦК КПСС в 1961-1986 гг.

Егоров Александр Ильич (1883-1939) - член Коммунистической партии с 1918 г. Участник Первой мировой войны. С 1918 г. - в Красной армии, командующий армиями и фронтами. В 1931-1935 гг. - начальник штаба РККА. В 1935-1937 гг. - начальник Генштаба РККА. В 1937-1938 гг. - первый заместитель наркома обороны СССР. В 1938 г. - командующий войсками Закавказского военного округа. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) в 1934-1938 гг. Член ЦИК СССР, Маршал Советского Союза (1935). Репрессирован, расстрелян.

Ежов Николай Иванович (1895-1940) - член большевистской партии с 1917 г. Участник Первой мировой войны. С 1919 г. - на военно-политической работе в Красной армии. С 1922 г. - на руководящей партийной работе. В 1934 г. - заместитель председателя, в 1935-1939 гг. - председатель КПК при ЦК ВКП(б) и секретарь ЦК ВКП(б). В 1936-1938 гг. - нарком внутренних дел СССР. В 1938-1939 гг. - нарком водного транспорта СССР. Член ЦК ВКП(б) в 1934-1939 гг. Кандидат в члены Политбюро ЦК в 1937-1939 гг. Член Оргбюро ЦК в 1934-1939 гг. Член ЦИК СССР, В 1939 г. арестован, расстрелян. Не реабилитирован.

Ельцин Борис Николаевич (1931-2007) - член Коммунистической партии с 1961 г. С 1955 г. работал в строительных организациях Свердловской области. С 1975 г. - секретарь, с 1976 г. - первый секретарь Свердловского обкома КПСС. В 1985 г. - заведующий отделом строительства ЦК КПСС. В 1985-1986 гг. - секретарь ЦК КПСС. В 1985-1987 гг. - первый секретарь МГК КПСС. Член ЦК КПСС в 1981-1990 гг. Кандидат в члены Политбюро ЦК в 1986-1988 гг. После выступления на Пленуме ЦК в октябре 1987 г. с критическими замечаниями при обсуждении доклада Генерального секретаря ЦК снят с поста первого секретаря МГК, назначен первым заместителем председателя Госстроя СССР - министром СССР, позднее выведен из Политбюро ЦК. В 1989 г. - избран народным депутатом СССР. В 1990 г. на XXVIII съезде КПСС объявил о выходе из КПСС. В 1990-1991 гг. - председатель Верховного Совета РСФСР. В августе 1991 г. возглавил сопротивление антидемократической деятельности Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП). В 1991-1999 гг. - первый Президент Российской Федерации (два срока).

Ефимов Анатолий Николаевич (1908-1987) - член Коммунистической партии с 1948 г. Экономист, академик АН СССР (1970).

Жданов Андрей Александрович (1896-1948) - член большевистской партии с 1915 г. С 1922 г. - на советской и партийной работе. С 1934 г. - секретарь ЦК ВКП(б), одновременно в 1934-1944 гг. - первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б). Член ЦК ВКП(б) с 1930 г. (кандидат в 1925-1930 гг.). Член Политбюро ЦК с 1939 г. (кандидат в 1935-1939 гг.). Член Оргбюро ЦК с 1934 г. Генерал-полковник (1944).

Жуков Георгий Константинович (1896-1974) - член Коммунистической партии с 1919 г. Участник Первой мировой войны. С 1918 г. - в Красной армии, участник Гражданской войны. С 1921 г, - на командных и штабных должностях. В 1939 г. командовал особым корпусом, а затем армейской группой войск в сражении с японскими войсками на р. Халхин-Гол (Монголия). С 1940 г. - командующий войсками Киевского военного округа. В 1941 г. - начальник Генштаба РККА, заместитель наркома обороны ССР. С 1942 г. - первый заместитель наркома обороны СССР и заместитель Верховного главнокомандующего.В 1945-1946 гг. - главнокомандующий Группой советских войск и глава Советской военной администрации в Германии. С марта 1946 г. - главнокомандующий Сухопутными войсками и заместитель министра Вооруженных Сил СССР. В том же году отстранен от должности И.В. Сталиным. С июня 1946 г. - командующий войсками Одесского, с 1948 г. - Уральского военных округов. С 1953 г. - первый заместитель министра, с 1955 г. - министр обороны СССР. Член ЦК КПСС в 1953-1957 гг. (кандидат в 1941-1947 гг. и в 1952-1953 гг.). В 1956-1957 гг. - кандидат, с июня 1957 г. - член Президиума ЦК КПСС. В октябре 1957 г. по настоянию Н.С. Хрущева освобожден от обязанностей министра, выведен из состава Президиума и ЦК, в 1958 г. уволен из вооруженных сил. Маршал Советского Союза (1943). Четырежды Герой Советского Союза (1939,1944,1945,1956).

Замятин Евгений Иванович (1884-1937) - русский писатель. В 1919 г. был арестован по «делу левых эсеров», но вскоре выпущен, В 1922 г. вновь арестован и выпущен. После 1929 г, его перестают печатать. В 1931 г. выезжает за границу. С февраля 1932 г. живет в Париже. До конца жизни сохраняет советское гражданство.

Заславская Татьяна Ивановна (р. 1927) - экономист и социолог, академик АН СССР (1981), академик РАСХН (1988).

Захаров Матвей Васильевич (1898-1972) - член большевистской партии с 1917 г. Участник Октябрьской революции в 1917 г. в Петрограде. С 1918 г. - в Красной армии, участник Гражданской войны. С 1928 г. - на командных и штабных должностях. В 1941-1945 гг. - начальник штаба ряда фронтов. В 1945-1949 гг. и в 1963-1964 гг. - начальник Военной академии Генштаба Вооруженных Сил СССР. В 1949-1952 гг. - заместитель начальника Генштаба. В 1952-1953 гг. - главный инспектор Советской Армии. В 1953-1957 гг. - командующий войсками Ленинградского военного округа. В 1957-1960 гг. - главнокомандующий Группой войск в Германии. В 1960-1963 гг. и в 1964-1971 гг. - первый заместитель министра обороны СССР, начальник Генштаба. В 1971-1972 гг. - генеральный инспектор МО СССР. Член ЦК КПСС в 1961-1972 гг. Маршал Советского Союза (1959). Дважды Герой Советского Союза (1945,1971).

Зверев Арсений Григорьевич (1900-1969) - член Коммунистической партии с 1919 г. В 1919-1922 гг. - красноармеец, С 1922 г. - на партийной и государственной работе. В 1933 г. окончил Московский финансовый институт. С 1937 г, - заместитель наркома финансов СССР. В 1938-1948 гг. - нарком (министр) финансов СССР. В феврале - декабре 1948 г. - заместитель, первый заместитель министра финансов СССР. С декабря 1948 г. - министр финансов СССР. Член ЦК КПСС в 1939-1961 гг. Кандидат в члены Президиума ЦК в 1952-1953 гг.

Зиновьев (Радомысльский) Григорий Евсеевич (1883-1936) - один из ленинских соратников, член РСДРП с 1901 г. В 1917-1926 гг. - председатель Петроградского (Ленинградского) Совета, одновременно с 1919 г. - председатель Исполкома Коминтерна. В 1912-1927 гг. - член ЦК РКП(б). Член Политбюро ЦК в 1921-1926 гг. (кандидат в 1919-1921 гг.). Член Оргбюро ЦК в 1923-1924 гг. Член Президиума ВЦИК в 1917-1918 гг. Член ЦИК СССР. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован.

Иван IV Васильевич Грозный (1530-1584) - великий князь московский и «всея Руси» с 1533 г., первый русский царь с 1547 г. из династии Рюриковичей.

Ивашутин Петр Иванович (1909-2002) - член Коммунистической партии с 1930 г. С 1926 г. - рабочий, слесарь, помощник мастера цеха механического завода. С 1931 г. - служба в Советской Армии. Участник советско-финляндской войны. Во время Великой Отечественной войны - на командных должностях в действующей армии. После войны - в центральном аппарате Министерства обороны СССР. С 1954 г. - заместитель председателя, с 1956 г. - первый заместитель председателя КГБ при СМ СССР. В 1963-1987 гг. - начальник ГРУ Генштаба - заместитель начальника Генштаба Вооруженных Сил СССР. Генерал армии (1971).

Ионеско Эжен (1912-1994) - французский драматург. Выходец из Румынии.

Каганович Лазарь Моисеевич (1893-1991) - член большевистской партии с 1911 г. В 1919-1920 гг. - в Красной Армии на Южном фронте. В 1920 г. - член Туркбюро ЦК РКП(б). С 1922 г. - заведующий отделом ЦК РКП(б). В 1925-1928 гг, и в 1947 г. - первый секретарь ЦК КП(б) Украины. В 1924-1925 гг. и в 1928-1939 гг. - секретарь ЦК ВКП(б). В 1930-1935 гг. - первый секретарь МК, одновременно в 1931-1934 гг. - первый секретарь МГК партии. В 1934-1935 гг. - председатель КПК ВКП(б). В 1935-1944 гг. - нарком путей сообщения (с перерывами). В 1937-1939 гг. - нарком тяжелой промышленности, одновременно с 1939 г. - нарком топливной промышленности. В 1939-1940 гг. - нарком нефтяной промышленности. В 1938-1947 гг. - заместитель председателя СНК (СМ) СССР. В 1942-1945 гг. - член ГКО. В 1946-1947 гг. и в 1956-1957 гг. - нарком (министр) промышленности строительных материалов. С 1947 г. - заместитель, в 1953-1957 гг. - первый заместитель СМ СССР. В 1957-1961 гг. - директор Уральского калийного комбината. Член ЦК КПСС в 1924-1957 гг. (кандидат с 1923 г.). Член Политбюро (Президиума) ЦК в 1930-1957 гг. (кандидат с 1926 г.). Член Оргбюро ЦК в 1924-1925 гг. и в 1928-1946 гг. Член ВЦИК и ЦИК СССР. В 1957 г. выведен из состава ЦК партии, в 1962 г. - исключен из КПСС.

Кадар Янош (1912-1989) - первый секретарь ЦК ВСРП с 1957 г. В 1956-1958 гг. - председатель Венгерского революционного рабочее-крестьянского правительства. В 1961-1965 гг. - председатель СМ ВНР. С 1965 г. - член Президиума ВНР. С 1931 г. - член КП Венгрии. С 1942 г. - член ЦК, с 1943 г. - секретарь ЦК КПВ. Один из организаторов Движения сопротивления в Венгрии. С 1945 г. - член Политбюро ЦК, в 1946-1948 гг. - заместитель генерального секретаря ЦК КПВ. В 1948-1950 гг. - заместитель генерального секретаря Венгерской партии трудящихся. С 1956 г. - член Политбюро и секретарь ЦК ВПТ, затем в 1956-1957 гг. - председатель временного ЦК ВСРП. В 1958-1961 гг. - государственный министр, Герой Советского Союза (1964).

Калинин Михаил Иванович (1875-1946) - в революционном движении с 1898 г., с 1903 г. - большевик. Участник трех российских революций. С 1919 г. - председатель ВЦИК, с декабря 1922 г. - председатель ЦИК СССР. Член ЦК РКП(б) с 1919 г. (кандидат в 1912-1917 гг.). С 1938 г. - председатель Президиума ВС СССР. Член Политбюро ЦК с 1926 г. (кандидат с 1919 г.). Член Оргбюро ЦК в 1919-1920 гг. и в 1924-1925 гг. (кандидат в 1921-1924 гг.).

Каменев (Розенфельд) Лев Борисович (1883-1936) - член РСДРП с 1901 г. Участник российских революций 1905-1907 гг. и Октябрьской - 1917 г. В 1918-1926 гг. - председатель Моссовета. С 1922 г. - заместитель председателя СНК РСФСР (СССР), председатель СТО с 1924 г. Одновременно с 1923 г. - директор Института Ленина. Член ЦК партии в 1917-1918 гг. и 1919-1925 гг. Член Политбюро ЦК в октябре 1917 г. и в 1919-1925 гг. (кандидат в 1926 г.). Член ВЦИК и ЦИК СССР. Неоднократно исключался из партии за «оппозиционную деятельность» в 1927,1932,1934 гг. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован.

Канторович Леонид Витальевич (1912-1986) - математик и экономист, академик АН СССР (1964). Лауреат Нобелевской премии (1975, совместно с Т. Купмансом).

Кахиани Михаил Иванович (1897-1937) - член большевистской партии с 1917 г. С 1921 г. - на партийной работе. В 1923-1930 гг. - секретарь ЦК КП(б) Грузии. В 1930-1931 гг. - секретарь Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б). В 1931-1933 гг. - секретарь Казахстанского крайкома партии. В 1933-1934 гг. - член бюро редколлегии газеты «Правда». В 1934-1937 гг. - член КПК при ЦК ВКП(б), уполномоченный КПК при ЦК ВКП(б) по Северо-Кавказскому краю. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) в 1930-1934 гг. Член ЦИК СССР. Репрессирован, расстрелян.

Квицинский Юлий Александрович (р. 1936) - член Коммунистической партии с 1962 г. С 1959 г. - на дипломатической работе. В 1981-1986 гг. - посол по особым поручениям МИД СССР. В 1986-1990 гг. - посол СССР в ФРГ. В 1990-1991 гг. - заместитель министра, в 1991 г. - первый заместитель министра иностранных дел СССР. В 1996-2003 гг. - посол Российской Федерации в Норвегии.

Кеворков Вячеслав Ервандович (р. 1923) - с 1954 г. - в органах КГБ. В1969-1973 гг. - заместитель, с 1973 г. - начальник 7-го отдела 2-го Главного Управления КГБ при СМ СССР. В1982-1991 гг. - заместитель Генерального директора ТАСС, затем заведующий бюро ИТАР-ТАСС в Германии. Генерал-майор (1972).

Керенский Александр Федорович (1881-1970) - адвокат, эсер (с марта 1917 г.). Во Временном правительстве занимал пост министра юстиции (март - май), военного и морского министра (май - сентябрь); с 8 июля 1917 г. министр-председатель Временного правительства, сохраняя за собой пост военного и морского министра; с 30 августа одновременно Верховный главнокомандующий. С 1918 г. - во Франции, с 1940 г. - в США.

Кириленко Андрей Павлович (1906-1990) - член Коммунистической партии с 1931 г. С 1938 г. - на партийной работе. В 1937-1950 гг. - первый секретарь Николаевского, в 1950-1955 гг, - Днепропетровского, в 1955-1962 гг. - Свердловского обкомов КПСС. В 1962-1966 гг. - первый заместитель председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР. В 1966-1982 гг. - секретарь ЦК КПСС. Член ЦК КПСС в 1956-1986 гг. Член Политбюро ЦК в 1962-1982 гг. (кандидат в 1957-1961 гг.).

Киров (Костриков) Сергей Миронович (1886-1934) - член большевистской партии с 1904 г. С 1917 г. был одним из руководителей борьбы за Советскую власть в Астрахани и на Кавказе. Один из основателей ЗСФСР. С 1921 г. - секретарь ЦК КП(б) Азербайджана, с 1926 г. - секретарь Ленинградского губкома и Северо-Западного бюро ЦК ВКП(б). В 1927-1934 гг. - первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б). В 1934 г. - секретарь ЦК ВКП(б). Член ЦК партии с 1923 г. (кандидат в 1921-1923 гг.). Член Политбюро ЦК с 1930 г. (кандидат в 1926-1930 гг.). Член Оргбюро в 1934 г. Член ЦИК СССР. Убит 1 декабря 1934 г.

Киссинджер Генри Алфред (р. 1923) - государственный секретарь США в 1973-1977 гг., советник президента по вопросам национальной безопасности в 1969-1975 гг. Профессор Гарвардского и Джорджтаунского университетов. Лауреат Нобелевской премии мира (1973).

Ключевский Василий Осипович (1841-1911) - историк, академик (1900), почетный академик Петербургской АН (1908). Создатель научной школы.

Кобулов Амаяк Захарович (1906-1955) - член Коммунистической партии с 1932 г. В 1938 г. - исполняющий обязанности наркома внутренних дел Абхазской АССР. В 1938-1939 гг. - первый заместитель наркома внутренних дел Украинской ССР. В 1939-1941 гг. - советник полпредства СССР в Германии. В 1941 г. - нарком ГБ Узбекской ССР. В 1941-1945 гг, - нарком внутренних дел Узбекской ССР. В 1945 г. - начальник оперативного отдела ГУПВИ НКВД СССР. В 1945-1951 гг. - первый заместитель начальника ГУПВИ и начальник Оперативного управления ГУПВИ НКВД-МВД СССР. В 1951-1953 гг. - первый заместитель начальника ГУЛАГ - начальник УПВИ МВД СССР. В 1953 г. - заместитель начальника Контрольной инспекции при МВД СССР. Генерал-лейтенант (1945). В 1953 г. - арестован. В 1954 г. - исключен из партии. Расстрелян. Не реабилитирован.

Кованов Павел Васильевич (1907-1986) - член Коммунистической партии с 1940 г. С 1924 г, - на преподавательской и организационной работе в системе Наркомпроса РСФСР. С 1942 г. - военный корреспондент на фронтах. С 1944 г. - ответственный сотрудник аппарата ЦК ВКП(б)-КПСС. С 1956 г. - второй секретарь ЦК КП Грузии. С 1962 г. - заместитель председателя Комитета партийно-государственного контроля при ЦК КПСС и СМ СССР. С 1965 г. - председатель Комитета народного контроля СССР, Член ЦК КПСС в 1966-1971 гг. (кандидат в 1961-1966 гг.).

Корнилов Лавр Георгиевич (1870-1918) - генерал от инфантерии. Во время Первой мировой войны командовал дивизией, корпусом. После Февральской революции 1917 г. - главнокомандующий войсками Петроградского военного округа, в июле - августе верховный главнокомандующий. В конце августа организовал вооруженное выступление против Временного правительства. Один из создателей и первый командующий белогвардейской Добровольческой армией. Погиб в бою под Екатеринодаром.

Королев Сергей Павлович (1906/07-1966) - ученый и конструктор, академик АН СССР (1958). Был необоснованно репрессирован в 1938-1944 гг.: находился в заключении на Колыме (1938-1940), затем работал в конструкторском бюро в Москве (1940-1942) и Казани (1942-1944).

Косиор Иосиф Викентьевич (1893-1937) - член большевистской партии с 1908 г. Участник Октябрьской революции в 1917 г. в Москве и Гражданской войны. С 1918 г. - в Красной армии. В 1920-1926 гг. - председатель правления треста «Грознефть», в 1926-1927 гг. - треста «Югосталь». С 1927 г. - заместитель председателя ВСНХ СССР. В 1932-1933 гг. - начальник Главного управления угольной промышленности Наркомата тяжелой промышленности СССР, заместитель наркома тяжелой промышленности. С 1933 г. - уполномоченный СНК СССР по Дальневосточному краю. Член ЦК ВКП(б) с 1927 г. (кандидат в 1925-1927 гг.). Член ЦИК СССР.

Косыгин Алексей Николаевич (1904-1980) - член Коммунистической партии с 1927 г. В 1939-1940 гг. - нарком текстильной промышленности СССР. В 1940-1953 гг., 1953-1956 гг., 1957-1960 гг. - заместитель председателя СНК - СМ СССР. В 1943-1946 гг. - председатель СНК РСФСР. В 1948-1954 гг. - министр (финансов, легкой промышленности и др.) СССР. В 1959-1960 гг. - председатель Госплана СССР, С 1960 г. первый заместитель председателя, в 1964-1980 гг. - председатель СМ СССР. Член ЦК КПСС с 1939 г. Член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС в 1948-1952 гг. и 1960-1980 гг. (кандидат в 1946-1948 гг., 1952-1953 гг. и 1957-1960 гг.).

Косяченко Григорий Петрович (1900/1901-1983) - член большевистской партии с 1917 г. С 1915 г. - рабочий. В 1918 г. - в подпольной партийной организации на Украине. Участник Гражданской войны, С 1921 г. - в распоряжении Политуправления РВСР. В 1926 г. окончил Военно-политическую академию им. Толмачева, в 1932 г. - Экономический институт красной профессуры. С 1931 г. занимался преподавательской деятельностью. В сентябре - ноябре 1940 г. - член редколлегии газеты «Правда». С ноября 1940 г. - заместитель председателя, с марта 1949 г. - первый заместитель председателя Госплана СССР. В марте - августе 1953 г. - председатель Госплана, с августа 1953 г. - первый заместитель председателя Госплана СССР. В 1957-1960 гг. - заместитель министра финансов СССР. Полковник.

Кривцов - секретарь партийной организации Матвеево-Курганской МТС Ростовской области.

Круглов Сергей Никифорович (1907-1977) - член Коммунистической партии с 1928 г, С 1924 г. работал в областях. В 1937 г. окончил историческое отделение Института красной профессуры. С 1937 г. - ответственный организатор отдела руководящих партийных органов ЦК ВКП(б). В 1938-1939 гг. - особо уполномоченный при НКВД СССР, С 1939 г. - заместитель наркома внутренних дел СССР по кадрам. С 1941 г. - первый заместитель наркома внутренних дел СССР. Участник Великой Отечественной войны. С 1942 г. - в центральном аппарате НКВД СССР, В 1945-1953 гг. - нарком (министр) внутренних дел СССР. В 1953 г. - первый заместитель министра, в 1953-1956 гг. - министр внутренних дел СССР. С 1956 г. - заместитель министра строительства электростанций СССР, с 1957 г. - заместитель председателя СНХ Кировского административного экономического района. С 1958 г. - в отставке. 6 января 1960 г. КПК при ЦК КПСС за нарушения социалистической законности исключил из рядов КПСС. Член ЦК КПСС в 1952-1956 гг. (кандидат с 1939 г.). Генерал-полковник (1945).

Крупская Надежда Константиновна (1869-1939) - член партии с 1898 г. Член Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», секретарь редакций большевистских газет «Искра», «Вперед», «Пролетарий», «Социал-демократ». После 1917 г. работала в Наркомате просвещения РСФСР. С 1920 г. - председатель Главполитпросвета. С 1929 г. - заместитель наркома просвещения РСФСР. С 1924 г. - член ЦКК РКП(б), с 1927 г. - член ЦК, член ВЦИК и ЦИК СССР. Жена и соратник В.И, Ленина.

Крючков Владимир Александрович (р. 1924) - член Коммунистической партии с 1944 г. В 1943-1946 гг. - на комсомольской работе. С 1946 г. - в органах прокуратуры. С 1954 г, - на дипломатической работе. В 1959-1967 гг. - в аппарате ЦК КПСС, С 1967 г. - в органах государственной безопасности. В 1967-1971 гг. - начальник секретариата КГБ при СМ СССР. В 1971-1973 гг. - заместитель начальника, в 1973-1975 гг. - первый заместитель начальника, в 1975-1988 гг. - начальник 1-го Главного управления КГБ СССР. В 1978-1988 гг. - заместитель председателя, в 1988-1991 гг. - председатель КГБ СССР. Одновременно в 1990-1991 гг. - член Президентского совета СССР, член Совета безопасности СССР. Член ЦК КПСС в 1986-1991 гг. Член Политбюро ЦК в 1989-1990 гг. В 1991 г. - член ГКЧП. В 1991-1994 гг. - в заключении и под следствием по делу ГКЧП. С 1994 г. - на пенсии. Генерал армии (1988).

Ксенофонтов Иван Ксенофонтович (1884-1926) - член большевистской партии с 1903 г. Участник Первой мировой войны. С 1917 г. - член коллегии ВЧК. В 1919-1921 гг. - заместитель председателя ВЧК, председатель Особого трибунала ВЧК и заместитель председателя Верховного трибунала при ВЦИК. В 1922-1925 гг. - управляющий делами ЦК РКП(б). С 1925 г. - заместитель наркома социального обеспечения РСФСР.

Ксеркс I (? - 465 до н. э.) - царь государства Ахеменидов с 486 г. Сын Дария I. В 480-479 гг. возглавлял поход персов в Грецию, окончившийся их поражением. Убит заговорщиками.

Кузнецов Алексей Александрович (1905-1950) - член Коммунистической партии с 1925 г. С 1924 г. - на комсомольской и партийной работе. В 1937-1938 гг. - второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б). В 1938-1945 гг. - второй секретарь Ленинградского горкома ВКП(б). В 1941-1944 гг. - член военных советов Ленинградского и Северного фронтов. В 1945-1946 гг. - первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б). В 1946-1949 гг. - секретарь ЦК ВКП(б), начальник Управления кадров ЦК. В 1949 г. - секретарь Дальневосточного бюро ЦК партии. Член ЦК ВКП(б) в 1939-1949 гг. Член Оргбюро ЦК в 1946-1949 гг. Генерал-лейтенант (1943). Репрессирован, расстрелян.

Куйбышев Валериан Владимирович (1888-1935) - член большевистской партии с 1904 г. Профессиональный революционер. В 1922-1923 гг, - секретарь ЦК РКП(б). В 1923-1926 гг. - председатель ЦКК ВКП(б), нарком РКП СССР. В 1923-1934 гг. - заместитель председателя СНК и СТО СССР. В 1926-1930 гг. - председатель ВСНХ СССР. В 1930-1934 гг. - председатель Госплана СССР. С 1934 г. - первый заместитель СНК СССР. Член ЦК ВКП(б) в 1922-1923 гг. и с 1927 г. (кандидат в 1921-1922 гг.). Член Политбюро ЦК с 1927 г. Член Оргбюро ЦК в 1922-1923 гг. и с 1934 г. Член ЦИК СССР.

Лакшин Владимир Яковлевич (1933-1993) - литературовед, критик, доктор филологических наук (1982), академик РАО (1992). В 1991-1993 гг, - главный редактор журнала «Иностранная литература».

Ландау Лев Давыдович (1908-1968) - физик-теоретик, основатель научной школы, академик АН СССР (1946). Лауреат Нобелевской премии (1962).

Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1870-1924) - участник революционного движения в России с конца 90-х гг. XIX века, один из основателей российской социал-демократии, лидер ее большевистского крыла, затем (с 1912 г.) самостоятельной партии, один из инициаторов и руководителей Октябрьской (1917 г.) революции, председатель СНК и СТО РСФСР (СССР), член ВЦИК и ЦИК СССР, член Политбюро ЦК РКП (б),

Лигачев Егор Кузьмич (р. 1920) - член Коммунистической партии с 1944 г. С 1944 г. - на комсомольской и партийной работе в Новосибирской области. В 1959-1961 гг. - секретарь Новосибирского обкома КПСС. В 1961-1965 гг. - заведующий сектором, заместитель заведующего Отделом ЦК КПСС. В 1965-1983 гг. - первый секретарь Томского обкома КПСС. В 1983-1985 гг. -заведующий Отделом организационно-партийной работы ЦК. В 1983-1990 гг. - секретарь ЦК КПСС, Член ЦК КПСС в 1976-1990 гг. (кандидат в 1966-1976 гг.). Член Политбюро в 1985-1990 гг.

Лукьянов Анатолий Иванович (р. 1930) - член Коммунистической партии с 1955 г. С 1943 г. - рабочий оборонного завода «Арсенал» в Смоленске. С 1948 г. - студент юридического факультета МГУ им. М.В, Ломоносова, с 1953 г. - аспирант. С 1956 г. - старший консультант Юридической комиссии при СМ СССР. В 1961-1976 гг. - старший референт, заместитель заведующего отделом по вопросам работы Советов, секретарь парткома аппарата Президиума ВС СССР. В 1976-1977 гг. - консультант Отдела организационно-партийной работы ЦК КПСС. В 1977-1983 гг. - начальник Секретариата Президиума ВС СССР. В 1983-1985 гг. - первый заместитель заведующего, с 1985 г. - заведующий Общим отделом ЦК КПСС. В 1987-1988 гг. - секретарь ЦК КПСС, одновременно заведующий Отделом административных органов ЦК КПСС. В 1988-1989 гг. - первый заместитель председателя Президиума ВС СССР. В 1989-1990 гг. - первый заместитель председателя, в 1990-1991 гг. - председатель ВС СССР. В 1991-1993 гг. - под арестом и следствием по делу ГКЧП. В 1993-2003 гг. - депутат Государственной думы Федерального собрания РФ. В 1995-1999 гг. - председатель Комитета ГД по законодательству и судебно-правовой реформе, в 2000-2002 гг, - председатель Комитета ГД по государственному строительству. Член ЦК КПСС в 1986-1991 гг. Кандидат в члены Политбюро ЦК в 1988-1990 гг. Член ЦРК в 1981-1986 гг.

Луначарский Анатолий Васильевич (1875-1933) - в социал-демократическом движении с 1895 г., с 1903 г. - большевик. Политический деятель, публицист, драматург, академик АН СССР (1930). В 1917-1929 гг. - нарком просвещения, с 1929 г. председатель Ученого комитета при ЦИК СССР. В 1933 г. назначен полпредом в Испании (в должность не вступил).

Лысенко Трофим Денисович (1898-1976) - агроном, академик АН СССР (1939). Академик АН УССР (1934), академик (1935) и президент (1938-1956 и 1961-1962) ВАСХНИЛ. Член ЦИК СССР.

Мазуров Кирилл Трофимович (1914-1989) - член Коммунистической партии с 1940 г. С 1940 г. - на комсомольской работе. В 1942-1943 гг. - представитель Центрального штаба партизанского движения в Белоруссии, секретарь подпольного ЦК ЛКСМ Белоруссии. С 1944 г. - первый секретарь ЦК ЛКСМ Белоруссии. С 1948 г. - первый секретарь Минского горкома, с 1950 г. - Минского обкома КП Белоруссии. С 1953 г. - председатель СМ БССР, с 1956 г. - первый секретарь ЦК КП Белоруссии. В 1965-1978 гг. - первый заместитель председателя СМ СССР. Член ЦК КПСС в 1956-1981 гг. Член Политбюро (Президиума) ЦК в 1965-1978 гг. (кандидат с 1957 г.). Член Президиума ВС СССР в 1958-1966 гг.

Маленков Георгий Максимилианович (1902-1988) - член Коммунистической партии в 1920-1961 гг. Участник Гражданской войны. С 1925 г. - в центральном аппарате ВКП(б). В 1939-1946 гг. и 1948-1953 гг. - секретарь ЦК ВКП(б)-КПСС. В 1941-1945 гг. - член ГКО СССР. В 1944-1953 гг. и 1955-1957 гг. - заместитель председателя СНК (СМ) СССР. В 1953-1955 гг. - председатель СМ СССР. В 1957 г. выведен из состава ЦК партии. В 1957-1961 гг. - на хозяйственной работе. Член ЦК КПСС в 1939-1957 гг. Член Политбюро (Президиума) ЦК в 1946-1957 гг. (кандидат в 1941-1946 гг.). Член Оргбюро ЦК в 1939-1952 гг. Генерал-лейтенант (1943).

Мальро Андре (1901-1976) - французский писатель, государственный деятель; последователь де Голля. В 1959-1966 гг. - министр культуры.

Маркс Карл (1818-1883) - крупнейший немецкий философ, экономист, социолог. Видный деятель международного рабочего движения. Организатор и руководитель организованного в Лондоне в 1864 г. Первого Интернационала. Автор многочисленных трудов по экономике капитализма, политике, социологии.

Маркус Вольф (1923-2006) - генерал, экс-глава службы внешней разведки Министерства государственной безопасности («Штази») ГДР.

Мартов Л. - псевдоним Юлия Осиповича Цедербаума (1873-1923). Со временем инициал псевдонима, который сам Мартов никогда не расшифровывал, оторвался от второй его части, и в документах встречались разные варианты - Л. Мартов, Ю.О. Мартов, Ю.О. Цедербаум. Один из создателей Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (1895). С 1900 г. - член редакции газеты «Искра». С 1903 г. - один из лидеров меньшевиков. В середине 1917 г. входил во Временный Совет Российской республики (Предпарламент). Октябрьскую революцию расценил как неотвратимую катастрофу: выступал с критикой внутренней политики большевиков (продовольственной диктатуры, красного террора и др.). В 1917-1918 гг. - член ВЦИК. С 1920 г. - эмигрант.

Масленников Иван Иванович (1900-1954) - член Коммунистической партии с 1924 г. Участник Гражданской войны. С 1928 г. - на командных должностях в пограничных и внутренних войсках. В 1939-1943 гг. - заместитель наркома внутренних дел СССР. В Великую Отечественную войну командующий рядом армий и фронтов. В 1945 г. - заместитель Главкома советских войск на Дальнем Востоке. В 1945-1947 гг. - командующий войсками Бакинского и Закавказского военных округов. В 1948-1954 гг, - заместитель министра внутренних дел СССР. Кандидат в члены ЦК КПСС в 1939-1954 гг. Генерал армии (1944). Герой Советского Союза (1945). Покончил жизнь самоубийством.

Махарадзе Филипп Иесеевич (1868-1941) - член большевистской партии с 1903 г. Участник революции 1905-1907 гг. на Кавказе и борьбы за советскую власть в Грузии. С 1922 г. - председатель ЦИК и СНК Грузинской ССР, председатель ЦИК ЗСФСР. С 1938 г. - председатель ВС Грузинской ССР, заместитель председателя Президиума ВС СССР. В 1927-1930 гг. - член ЦКК ВКП(б).

Мдивани Поликарп (Буду) Гургенович (1877-1937) - член большевистской партии с 1903 г. В 1920-1921 гг. - дипломатический представитель РСФСР в Турции, член Кавказского бюро ЦК РКП(б). В 1921-1923 гг. - председатель ревкома в Тифлисе, председатель Союзного Совета Закавказья. В 1922 г. - член Президиума ЦК КП(б) Грузии. С 1923 г. - член Главконцесскома. В 1924 г. - на дипломатической работе в Персии, в 1924-1928 гг. - торгпред СССР во Франции, В 1928 г. - арестован, исключен из партии. В 1931 г. - освобожден, восстановлен в партии после заявления об уходе из оппозиции. В 1931-1936 гг. - председатель ВСНХ, нарком легкой промышленности, первый заместитель председателя СНК Грузинской ССР. В 1936 г. - исключен из партии. В 1937 г. - арестован по делу о так называемом троцкистско-вредительском центре. Репрессирован.

Медведев Вадим Андреевич (р. 1929) - член Коммунистической партии с 1952 г. Член-корреспондент АН СССР (1984). С 1951 г. - на научно-преподавательской работе в Ленинграде. С 1968 г. - секретарь Ленинградского горкома КПСС, с 1970 г. - заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК. В 1978-1983 гг. - ректор Академии общественных наук при ЦК КПСС. В 1983-1986 гг. - заведующий Отделом научных и учебных заведений ЦК. В 1986-1990 гг, - секретарь ЦК КПСС. В 1986-1988 гг. - заведующий Отделом ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями соцстран.В 1988-1990 гг. - председатель Идеологической комиссии ЦК, В 1990-1991 гг. - член Президентского совета СССР, с 1991 г. - старший советник президента СССР. С 1992 г. - советник Международного фонда социально-экономических и политических исследований («Горбачев-фонд»). Член ЦК КПСС в 1986-1990 гг. Член Политбюро ЦК в 1988-1990 гг. Член ЦРК в 1976-1986 гг.

Медведев Жорес Александрович (р. 1925) - биолог.

Медведев Рой Александрович (р. 1925) - член Коммунистической партии с 1959 г. Историк, кандидат педагогических наук (1959). С 1951 г. - преподаватель средней школы, редактор, научный сотрудник НИИ производственного образования АПН СССР. С 1970 г. - занимался литературно-публицистической деятельностью. Член ЦК КПСС в 1990-1991 гг. В 1989-1991 гг. - член ВС СССР. Участник правозащитного движения с 1960-х гг.

Межуев Вадим Михайлович - доктор философских наук.

Меньшиков Станислав Михайлович (р. 1927) - член Коммунистической партии с 1951 г. В 1951-1964 гг. - на педагогической и научной работе. В 1964-1970 гг. - заместитель директора Института мировой экономики и международных отношений. С 1970 г. - заведующий сектором Института экономики и организации промышленного производства (Новосибирск).

Мерецков Кирилл Афанасьевич (1897-1968) - член большевистской партии с 1917 г. С 1918 г. - в Красной армии, участник Гражданской войны. С 1921 г. - на командных и штабных должностях. В 1936-1937 гг, - участник гражданской войны в Испании. В советско-финляндскую войну командующий армией. В 1940-1941 гг. - начальник Генштаба РККА, заместитель наркома обороны СССР, в 1941 г. - под арестом. В Великую Отечественную войну командующий войсками ряда армий и фронтов. В1945-1954 гг. - командующий войсками Приморского, Московского, Беломорского (Северного) военных округов. В 1954-1955 гг. - начальник курсов «Выстрел». В 1955-1964 гг. - помощник министра обороны СССР по высшим военно-учебным заведениям. В 1964-1968 гг. - генеральный инспектор Министерства обороны СССР. Кандидат в члены ЦК КПСС в 1939-1956 гг. Член ЦРК в 1956-1961 гг. Маршал Советского Союза (1944). Герой Советского Союза (1940).

Мехлис Лев Захарович (1889-1953) - член Коммунистической партии с 1918 г. С 1918 г. - на политработе в Красной армии, участник Гражданской войны. В 1921-1922 гг. - в аппарате Наркомата РКИ РСФСР. В 1922-1926 гг. - в аппарате ЦК ВКП(б). В 1930-1937 гг. - редактор газеты «Правда», В 1937-1940 гг. - начальник Политуправления РККА и заместитель наркома обороны СССР, в 1940 г. - начальник Главного управления политической пропаганды РККА. В 1940-1944 гг. - заместитель председателя СНК СССР. В 1940-1950 гг. - наркома (министр) Госконтроля СССР. В 1941-1942 гг. - заместитель наркома обороны СССР, начальник Главного политуправления РККА и представитель Ставки Верховного Главнокомандования на Крымском фронте. За необеспечение организации обороны Крыма снят с военных должностей. С 1942 г. - член Военных советов ряда фронтов. Член ЦК ВКП(б) с 1937 г. (кандидат в 1934-1937 гг.). Член Оргбюро ЦК в 1938-1952 гг. Член ЦИК СССР. Генерал-полковник (1940).

Микоян Анастас Иванович (1895-1978) - член большевистской партии с 1915 г. В 1918-1920 гг. - на политработе в Красной армии, участник Гражданской войны. С 1920 г. на профсоюзной и партийной работе. В 1926-1946 гг. - нарком внешней и внутренней торговли, нарком снабжения, нарком пищевой промышленности, нарком внешней торговли СССР; одновременно с 1937-1955 гг. - заместитель председателя СНК (СМ) СССР. В 1955-1964 гг. - первый заместитель председателя СМ СССР. В 1964-1965 гг. - председатель Президиума ВС СССР. Член ЦК КПСС в 1923-1976 гг, (кандидат в 1922-1923 гг.). Член Политбюро (Президиума) ЦК в 1935-1966 гг. (кандидат в 1926-1935 гг.). Член ЦИК СССР.

Милюков Павел Николаевич (1859-1943) - политический деятель, историк, публицист. Один из создателей, теоретик и лидер Конституционно-демократической партии. В 1917 г. - министр иностранных дел в первом составе Временного правительства. После октября 1917 г. - в эмиграции,

Миронов Борис Николаевич (р. 1942) - историк, доктор исторических наук (1983), профессор (1990).

Михоэлс (Вовек) Соломон Михайлович (1890-1948) - актер, режиссер, педагог, народный артист СССР (1939). На сцене с 1919 г. Работал в Московском государственном еврейском театре, с 1929 г. - художественный руководитель.Председатель Антифашистского еврейского комитета в 1941 г. Убийство Михоэлса было организовано Министерством госбезопасности СССР.

Мишутин Александр Николаевич (1905-1988) - в органах прокуратуры с 1929 г.: народный следователь, прокурор района и области, прокурор Латвийской ССР. В 1950-1951 гг. - в аппарате ЦК КПСС. С 1958 г. - первый заместитель Генерального прокурора СССР. В 1960-1970 гг. - председатель Юридической комиссии при СМ СССР.

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890-1986) - член большевистской партии с 1906 г. В 1920-1921 гг. - секретарь ЦК КП(б) Украины. В 1921-1930 гг. - секретарь ЦК ВКП(б), одновременно в 1928-1929 гг. - первый секретарь МГК партии. В 1930-1941 гг. - председатель СНК СССР и до ноября 1937 г. председатель СТО СССР. В 1941-1942 и 1946-1953 гг. - заместитель председателя, в 1942-1946 и 1953-1957 гг. - первый заместитель председателя СНК (СМ) СССР. В 1939-1949 и 1953-1956 гг. - нарком Министерства иностранных дел СССР. В 1957 г. выведен из состава Президиума ЦК и ЦК КПСС. В 1957-1962 гг. на дипломатической работе. Член ЦК КПСС в 1921-1957 гг. (кандидат в 1920-1921 гг.). Член Политбюро (Президиума) ЦК в 1926-1957 гг. (кандидат в 1921-1926 гг.). Член ЦИК СССР.

Мясищев Владимир Михайлович (1902-1978) - член Коммунистической партии с 1953 г. Авиаконструктор, генерал-майор-инженер (1944). С1936 г. - в отделе ЦАГИ, с 1939 г. - руководитель специального конструкторского бюро, с 1942 г. - главный конструктор завода, после войны - генеральный конструктор.

Неизвестный Эрнст Иосифович (р. 1925) - скульптор и график. До 1976 г. жил в СССР, затем за границей.

Немчинов Василий Сергеевич (1894-1964) - экономист и статистик, академик АН СССР (1946). Один из пионеров применения математических методов в экономических исследованиях и планировании.

Николай II (Романов) (1868-1918) - последний российский император.

Нитзе Пауль - руководитель аппарата по делам политики в Государственном департаменте США.

Орджоникидзе (Серго) Григорий Константинович (1886-1937) - член большевистской партии с 1903 г. Активный участник революционных событий на Кавказе. В 1922-1926 гг. - первый секретарь Закавказского и Северо-Кавказского бюро ЦК РКП(б). В 1926-1930 гг. - председатель ЦКК ВКП(б) и нарком РКИ СССР, заместитель председателя СНК и СТО СССР. С 1930 г. - председатель ВСНХ СССР, С 1932 г. - нарком тяжелой промышленности СССР. Член ЦК партии в 1912-1917, в 1921-1927 гг. и с 1934 г. Член ЦКК ВКП(б) в 1927-1934 гг. Член Политбюро ЦК с 1930 г. Член ВЦИК и ЦИК СССР. В обстановке массовых репрессий застрелился. В настоящее время версия о самоубийстве оспаривается историками, приводятся некоторые свидетельства запланированного убийства Орджоникидзе.

Окуджава Булат Шалвович (1924-1997) - советский и российский поэт, композитор, прозаик и сценарист. Автор около двухсот песен, написанных на собственные стихи, один из наиболее ярких представителей жанра авторской песни в 1950—1980-е годы.

Оруэлл Джордж (Эрик Блэр) (1903-1950) - английский писатель и публицист. Участвовал в Гражданской войне в Испании 1936-1939 гг.

Осинский (Оболенский) Валериан Валерианович (1887-1938) - член большевистской партии с 1907 г. Экономист, академик АН СССР (1932). В 1917 г. - комиссар-управляющий Государственным банком РСФСР. В 1917-1918 гг. - председатель ВСНХ РСФСР. В 1919 г. - уполномоченный ВЦИК и ЦК РКП(б) по вопросам сельского хозяйства в Пензе, Вятке, Туле. В 1920-1921 гг. - член коллегии Наркомата продовольствия РСФСР. В 1921-1923 гг. - заместитель наркома земледелия РСФСР. В 1923 г. - заместитель председателя ВСНХ. В 1923-1925 гг. - полпред СССР в Швеции, В 1925-1926 гг. - член Президиума Госплана СССР. В 1926-1928 гг. - управляющий ЦСУ СССР. С 1929 г. - заместитель председателя ВСНХ, В 1931 г. - член редколлегии газеты «Известия», С 1932 г, - заместитель председателя Госплана СССР. С 1935 г. - директор Института науки и техники АН СССР. Кандидат в члены ЦК РКП(б) в 1921-1922 и в 1925-1937 гг. Член ЦИК СССР. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован.

Панкратьев Михаил Иванович (1901-1974) - член Коммунистической партии с 1920 г. С 1921 г. - в Красной армии. С 1929 г. - помощник военного прокурора Азербайджанской дивизии, с 1930 г. - корпуса. В 1932-1933 гг. - военный прокурор управления бригады железнодорожных войск. В 1933-1938 гг. - в Главной военной прокуратуре РККА. В 1938-1939 гг. - прокурор РСФСР. В 1939-1940 гг. - прокурор СССР. В 1940-1942 гг. - заместитель начальника Управления военных трибуналов Наркомата юстиции СССР. С 1942 г. - председатель военного трибунала различных фронтов. Генерал-майор юстиции. С 1950 г. - в отставке.

Патоличев Николай Семенович (1908-1989) - член Коммунистической партии с 1928 г. В 1928-1931 гг. - на комсомольской работе. В 1937 г. окончил Военную академию химической защиты, В 1939-1946 гг. - первый секретарь Ярославского, Челябинского обкомов и горкомов ВКП(б). В 1946-1947 гг. - секретарь ЦК ВКП(б). В 1947-1950 гг. - первый секретарь Ростовского обкома ВКП(б). В 1950-1956 гг. - первый секретарь ЦК КП Белоруссии. С 1956 г. - заместитель министра, с 1957 г, - первый заместитель министра иностранных дел СССР. С 1958 г. - министр внешней торговли СССР. Член ЦК КПСС в 1941-1986 гг. (кандидат в 1939-1941 гг.). Кандидат в члены Президиума ЦК КПСС в 1952-1953 гг. Член Оргбюро ЦК в 1946-1947 гг.

Петр I Великий (1672-1725) - царь с 1682 г., первый российский император (1721).

Пихоя Рудольф Германович (р. 1947) - историк, доктор исторических наук (1987), профессор (1889). Заслуженный деятель науки РФ (2005).

Полянский Дмитрий Степанович (1917-2001) - член Коммунистической партии с 1939 г. С 1942 г. - на партийной работе в Новосибирской области. С 1945 г. - в аппарате ЦК ВКП(б). В 1954-1958 гг. - первый секретарь Крымского, Чкаловского обкомов, Краснодарского крайкома КПСС. В 1958-1962 гг. - председатель СМ РСФСР. В 1962-1965 гг. - заместитель председателя, в 1965-1973 гг. - первый заместитель председателя СМ СССР. В1973-1976 гг. - министр сельского хозяйства СССР. С 1976 г. - посол СССР в Японии, с 1982 г. - посол СССР в Норвегии. Член ЦК КПСС в 1956-1981 гг. Член Президиума (Политбюро) ЦК в 1960-1976 гг. (кандидат в 1958-1960 гг.)

Попов Георгий Михайлович (1906-1968) - член Коммунистической партии с 1926 г. С 1938 г. - второй секретарь Московского горкома партии. В 1945-1949 гг. - первый секретарь Московского горкома и обкома ВКП(б), одновременно: в 1944-1950 гг. - председатель исполкома Моссовета, в 1946-1949 гг. - секретарь ЦК ВКП(б). В 1951-1953 гг., с 1959 г. - директор заводов, В 1953-1954 гг. - посол СССР в Польше. С 1954 г. - на хозяйственной работе. Член ЦК ВКП(б)-КПСС в 1941- 1952 гг. (кандидат в 1939-1941 гг. и в 1952-1956 гг.). Член Оргбюро ЦК в 1946-1952 гг.

Поскребышев Александр Николаевич (1891-1966) - член большевистской партии с 1917 г. С 1919 г. - на советской и партийной работе. С 1922 г. - в аппарате ЦК РКП(б). В 1924-1929 гг. - помощник генерального секретаря ЦК ВКП(б). В 1929-1934 гг. - заместитель заведующего, заведующий Секретным отделом ЦК. В 1934-1952 гг. - заведующий особым сектором Секретариата ЦК. В 1935-1952 гг. - заведующий канцелярией генерального секретаря ЦК. В 1952-1953 гг. - секретарь Президиума и Бюро Президиума ЦК КПСС. Член ЦК партии в 1939-1954 гг. (кандидат в 1934-1939 гг.). Генерал-лейтенант.

Поспелов Петр Николаевич (1898-1979) - член большевистской партии с 1916 г. Историк, академик АН СССР (1953). С 1918 г. - на профсоюзной и партийной работе. В 1931-1934 гг. - член редколлегии и заведующий отделом газеты «Правда». В 1934-1939 гг. - член КПК при ВКП(б). С 1937 г. - в аппарате ЦК. В 1940-1949 гг. - главный редактор, в 1952-1953 гг. - заместитель главного редактора газеты «Правда». В 1949-1952 гг. - директор Института Маркса - Энгельса-Ленина. В 1953-1960 гг. - секретарь ЦК КПСС. В 1961-1967 гг. - директор Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Член ЦК КПСС в 1939-1971 гт. Кандидат в члены Президиума ЦК в 1957-1961 гг. Член ЦКК в 1930-1934 гг.

Радек (Собельсон) Карл Бернгардович (1885-1939) - деятель российского и международного социал-демократического движения, публицист. Учился в Краковском, Бернском и Лейпцигском университетах. Вел революционную борьбу в Польше, Германии. Швейцарии. Член РСДРП с 1903 г., большевик с 1917 г. После Октябрьской революции - в Наркомате иностранных дел РСФСР. Член ЦК РКП(б) в 1919-1924 гг. Одновременно - член Исполкома Коминтерна. В 1925-1927 гг. - ректор Университета им. Сунь Ятсена. В 1928-1929 гг. - находился в ссылке. В 1929-1930 гг. - сотрудник редакций газет «Правда» и «Известия». В 1930-1932 гг. - заместитель редактора журнала «За рубежом». В 1932-1936 гг, - заведующий Бюро международной информации ЦК ВКП(б). Член ЦИК СССР. В 1937 г. был осужден за «причастность к троцкистскому блоку», Убит в тюрьме сокамерниками. Реабилитирован.

Раковский Христиан Георгиевич (1873-1941) - в социал-демократическом движении с 1889 г., большевик с 1917 г. Участник Гражданской войны. В 1919-1923 гг. - председатель СНК и нарком иностранных дел Украинской ССР. В 1923-1928 гг. - полпред в Англии, Франции, заместитель наркома иностранных дел СССР. В 1927-1934 гг. находился в ссылке. В 1934-1937 гг. - начальник Управления учебных заведений Наркомата здравоохранения РСФСР. Член ЦК ВКП(б) в 1919-1927 гг. Член ВЦИК и ЦИК СССР. В 1937 г. арестован, осужден на 20 лет тюремного заключения, в сентябре 1941 г. расстрелян. Реабилитирован.

Ревский Борис Степанович - заместитель начальника Управления кадров ЦК ВКП(б). В аппарате ЦК с 1927 г.

Рейган Рональд Уилсон (1911-1989) - 40-й президент США (1981-1989 гг.).

Родос Борис Вениаминович (1905-1956) - в 1921 г. окончил Высшее начальное училище в Мелитополе, работал упаковщиком в магазине, торговал папиросами с рук, конторщик в райпотребсоюзе, счетовод в заповеднике «Аскания-Нова», секретарь бюро жалоб и рабочкома. С 1931 г. - в органах ОГПУ. С 1939 г. - заместитель начальника Следственной части ГУГБ НКВД СССР, С 1941 г. - заместитель начальника Следственной части НКВД-НКГБ-МГБ СССР. В 1946-1947 гг, - начальник следственного отдела УМГБ Крымской области. Полковник. В 1952 г. уволен из МГБ. Арестован 5 октября 1953 г. Приговорен к расстрелу.

Рокоссовский Константин Константинович (1896-1968) - член Коммунистической партии с 1919 г. Участник Первой мировой войны, С 1918 г. - в Красной армии, участник Гражданской войны. В Великую Отечественную войну командующий армией и фронтами. В 1945-1949 гг. - главнокомандующий Северной группой войск. В 1949-1956 гг. - министр обороны и заместитель председателя СМ Польской Народной Республики, член Политбюро ЦК Польской объединенной рабочей партии. В 1956-1957 и 1958-1962 гг. - заместитель министра обороны СССР. В 1957-1958 гг. - командующий войсками Закавказского военного округа. С 1962 г. - в Группе генеральных инспекторов МО СССР. Кандидат в члены ЦК КПСС в 1961-1968 гг. Маршал Советского Союза (1944), маршал Польши (1949). Дважды Герой Советского Союза (1944,1945). В августе 1937 г. был арестован, обвинен в связях с японской и польской разведкой и, несмотря на отказ признать себя виновным, находился в тюрьме Норильска. В марте 1940 г. «дело» было прекращено.

Ромм Михаил Ильич (1901-1971) - кинорежиссер, педагог, народный артист (1950). Профессор ВГИКа с 1958 г.

Руденко Роман Андреевич (1907-1981) - член Коммунистической партии с 1926 г. С 1929 г. работал в органах прокуратуры. В 1942-1944 гг. - заместитель прокурора, в 1944-1953 гг. - прокурор Украинской ССР. В 1945-1946 гг. - главный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе главных военных преступников. В 1953-1981 гг. - генеральный прокурор СССР. Член ЦК КПСС в 1961-1981 гг. (кандидат в 1956-1961 гг.).

Рудзутак Ян Эрнестович (1887-1938) - член большевистской партии с 1905 г. Участник первой русской революции 1905 г. в Риге. Участник Октябрьской революции 1917 г. Затем находился на руководящей советско-партийной и профсоюзной работе. В 1923-1924 гг. - секретарь ЦК РКП(б). В 1924-1930 гг. - нарком путей сообщения СССР. В 1926-1937 гг. - заместитель председателя СНК и СТО СССР, одновременно в 1931-1934 гг. - председатель ЦКК ВКП(б) и нарком РКП СССР. Член ЦК ВКП(б) в 1920-1937 гг. Член Политбюро ЦК в 1926-1932 гг. (кандидат в 1923-1926 гг. и с 1934 г.). Член Оргбюро ЦК в 1921-1922 и в 1923-1924 гг. (кандидат в 1921 г. и 1922-1923 гг.). Член ЦИК СССР. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован.

Рузвельт Франклин Делано (1982-1945) - 32-й президент США (избирался на этот пост четыре раза с 1933 г.).

Рыков Алексей Иванович (1881-1938) - профессиональный революционер (с 1898 г. - в революционном движении), с 1903 - большевик. Нарком внутренних дел в первом Советском правительстве. В 1918-1921 и в 1923-1924 гт. - председатель ВСНХ. В1924-1930 гт. - председатель Совнаркома СССР. В 1931-1936 гг. -нарком почт и телеграфа (с 1932 г. - связи) СССР. Член ЦК партии в 1905-1907 гг., в 1917-1918 и в 1920-1934 гг. (кандидат в 1907-1912 и в 1934-1947 гг.). Член Политбюро ЦК в 1922-1930 гг. Член Оргбюро в 1920-1924 гг. Член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован.

Рютин Мартемьян Никитич (1890-1937) - член большевистской партии с 1914 г. В 1925-1928 гг. - секретарь Краснопресненского райкома ВКП(б) Москвы. С 1930 г. - председатель Управления фотокинопромышленности, член Президиума ВСНХ. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) в 1927-1930 гг. В 1930 г. исключен из партии и арестован, освобожден. Повторно арестован в 1932 г. по делу «союза марксистов-ленинцев». Автор платформы «Сталин и кризис пролетарской революции». В 1932-1936 гг. - находился в заключении. Расстрелян, реабилитирован.

Рязанов (Гольдендах) Давид Борисович (1870-1938) - в революционном движении с 1889 г., большевик с 1917 г. В 1921-1931 гг. - директор Института К. Маркса и Ф. Энгельса. Академик АН СССР (1929). Репрессирован. Реабилитирован.

Сабуров Максим Захарович (1900-1977) - член большевистской партии с 1920 г. В 1921-1928 гг. - на комсомольской и партийной работе. С 1933 г. - на инженерно-хозяйственной работе на Новокраматорском металлургическом заводе. С 1938 г. - заместитель председателя, с 1940 г. - первый заместитель председателя, в 1941-1942 гг. - председатель Госплана СССР. Одновременно в 1941-1942 гг. - заместитель председателя СНК СССР. В 1944-1946 гг. - первый заместитель председателя Госплана. В 1946-1947 гг. - заместитель председателя Госплана. В 1947-1953 гг. - заместитель председателя СМ СССР. Одновременно в марте 1949 - марте 1953 гг. - председатель Госплана. В марте - июне 1953 г. - министр машиностроения СССР, В 1953-1955 гг. - председатель Госплана, одно временно заместитель председателя СМ СССР. В 1955-1957 гг. - первый заместитель председателя СМ СССР. Одновременно в 1955-1956 гг. - председатель Государственной экономической комиссии СМ СССР по текущему планированию народного хозяйства. В 1957-1958 гг. - заместитель председателя комитета СМ СССР по внешним экономическим связям. С мая 1958 г. - директор заводов. Член ЦК КПСС в 1952-1961 гг. Член Президиума ЦК в 1952-1957 гг.

Сахаров Андрей Дмитриевич (1921-1989) - физик-теоретик, академик АН СССР (1953), общественный деятель. Один из создателей водородной бомбы (1953) в СССР. С конца 50-х гг. активно выступал за прекращение испытаний ядерного оружия, С конца 60-х - начала 70-х гг. один из лидеров правозащитного движения. В январе 1980 г. лишен званий и государственных наград, сослан в г. Горький. Возвращен из ссылки в 1986 г., в 1989 г. избран народным депутатом СССР. Лауреат Нобелевской премии мира (1975).

Свердлов Яков Михайлович (1885-1919) - в социал-демократическом движении с 1901 г., большевик. В 1917 г. - член ЦК, секретарь ЦК РСДРП(б). В октябрьские дни 1917 г. - член Петроградского ВРК. Председатель ВЦИК, секретарь ЦКРКП(б).

Семичастный Владимир Ефимович (1924-2001) - член Коммунистической партии с 1944 г. С 1941 г. - на комсомольской работе на Украине. С 1950 г. - секретарь, с 1958 г. - первый секретарь ЦК ВЛКСМ. С марта 1959 г. - заведующий отделом партийных органов ЦК КПСС. С августа 1959 г, - второй секретарь ЦК КП Азербайджана. С 1961 г. - председатель КГБ при СМ СССР, С 1967 г. - заместитель председателя СМ Украинской ССР. С 1981 г. - заместитель председателя правления Всесоюзного общества «Знание». Член ЦК КПСС в 1964-1971 гг. (кандидат в 1956-1964 гг.). Генерал-полковник (1964).

Серов Иван Александрович (1905-1990) - член Коммунистической партии с 1925 г. В 1939 г. окончил Военную академию им. М.В.Фрунзе. С 9 февраля 1939 г. - заместитель начальника, с 18 февраля - начальник Главного управления рабоче-крестьянской милиции НКВД СССР. С июля 1939 г. - заместитель начальника Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. С сентября 1939 г. - нарком внутренних дел Украинской ССР. В феврале - июле 1941 г, - первый заместитель наркома государственной безопасности СССР. В 1941-1947 гг. - заместитель наркома (министра), с 1947 г. - первый заместитель министра внутренних дел СССР. С 1954 г. - председатель КГБ при СМ СССР. С 1958 г. - начальник ГРУ, заместитель начальника Генштаба Вооруженных Сил СССР. С 1963 г. - помощник командующего войсками Туркестанского, с 1965 г. - Приволжского военных округов по военно-учебным заведениям. Член ЦК КПСС в 1956-1961 гг. (кандидат в 1941-1956 гг.). Лишен всех правительственных наград указом Президиума ВС СССР 12 марта 1963 г. С сентября 1965 г. - в отставке по болезни. Генерал-майор (1963, в 1955-1963 гг. - генерал армии). Герой Советского Союза (1945).

Симонов Константин (Кирилл) Михайлович (1915-1979) - русский писатель. В 1946-1950 и в 1954-1958 гг. - главный редактор журнала «Новый мир». В 1938 г. и в 1950-1954 гг. - главный редактор «Литературной газеты».

Синявский Андрей Донатович (1925-1997) - русский писатель, литературовед, публицист. В 1965 г. арестован, около 6 лет провел в лагере. С 1973 г. в Париже, до 1994 г. - профессор Сорбонны. С 1978 г. - в журнале «Синтаксис». С 1989 г. печатался в СССР и России.

Склянский Эфраим Маркович (1892-1925) - член большевистской партии с 1913 г. Участник Октябрьской революции 1917 г., член Петроградского ВРК. В годы Гражданской войны - заместитель наркома по военным и морским делам. В 1920-1921 гг. - член СТО. Заместитель председателя Реввоенсовета Республики в 1918-1924 гг. С 1924 г. работал в системе ВСНХ. Член ВЦИК и ЦИК СССР. В 1925 г. утонул во время командировки в США при невыясненных обстоятельствах.

Скрыпник Николай Алексеевич (1872-1933) - в социал-демократическом движении с 1897 г. Участник революции 1905-1907 гг. и Октябрьской -1917 г. в Петрограде, председатель Центрального совета фабзавкомов, член ВРК. С 1917 г. - на Украине. В 1918 г. - председатель СНК. С 1919 г. - руководитель ряда наркоматов. С 1922 г. - нарком юстиции и генеральный прокурор. С 1927 г. - нарком просвещения. С 1933 г. - заместитель председателя СНК и председатель Госплана УССР. Член ЦК ВКП(б) с 1927 г. (кандидат в 1917-1918 и в 1923-1927 гг.). Член ЦИК СССР. После обвинений в национализме застрелился.

Слепченко И.И. - сотрудник Отдела культуры и пропаганды ЦК ВКП(б).

Соколов Тихон Иванович (p. 1913-?) - член Коммунистической партии с 1940 г. С 1941 г. - на партийной и советской работе. С 1956 г. - первый секретарь Новгородского, Псковского обкомов КПСС. В 1960-1963 гг. - секретарь ЦК КП Казахстана, одновременно первый секретарь Целинного крайкома. В 1965-1970 гг. - первый секретарь Орловского обкома КПСС. В 1970-1976 гг. - первый заместитель председателя Госплана СССР. Член ЦК КПСС с 1961 г. (кандидат с 1956 г.).

Сокольников (Бриллиант) Григорий Яковлевич (1888-1939) - профессиональный революционер, журналист, дипломат, ученый-экономист, доктор экономических наук. Участник революций 1905-1907 гг. и 1917 г. Член большевистской партии с 1905 г. В 1922-1926 гг. - нарком финансов СССР, под его руководством была осуществлена денежная реформа. С 1926 г. - заместитель председателя Госплана. С 1928 г. - председатель Нефтесиндиката. В 1929-1932 гг. - полпред СССР в Великобритании. С 1932 г. - заместитель наркома по иностранным делам СССР. В 1935 - июле 1936 г. - первый заместитель наркома лесной промышленности СССР, Член ЦК партии в 1917-1919 и в 1922-1930 гг. (кандидат в 1930-1936 гг.). Член Политбюро ЦК в октябре 1917 г. (кандидат в 1924-1935 гг.). Член ВЦИК и ЦИК СССР. В 1936 г. арестован по делу «антисоветского троцкистского центра». Приговорен к 10 годам тюремного заключения. Убит в тюрьме сокамерниками. Реабилитирован.

Солженицын Александр Исаевич (р. 1918) - русский писатель, академик РАН (1997). Участник Великой Отечественной войны. В 1945 г. - арестован за критику сталинского режима в частной переписке, до 1953 г. - в лагерях, в 1953-1956 гг. находился в ссылке. Затем реабилитирован, выступил с повестью «Один день Ивана Денисовича» в «Новом мире», выдвигался на Ленинскую премию, но за активную антисталинскую позицию после 1964 г. был лишен возможности публиковаться. После выхода за границей книги «Архипелаг ГУЛАГ» - «опыт художественного исследования» государственной системы уничтожения людей в СССР был арестован, затем выдворен из СССР. С 1974 г. - в ФРГ, с 1976 г. - в США. Вернулся в Россию в 1994 г. Лауреат Нобелевской премии (1970).

Соловьев Сергей Михайлович (1820-1879) - историк, академик Петербургской АН (1872). Ректор Московского университета в 1871-1877 гг.

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1878-1953) - в революционном движении с 1898 г., большевик с 1903 г., член ЦК партии с 1912 г., член Политбюро (Президиума) ЦК в октябре 1917 и в 1919-1953 гг., член Оргбюро ЦК в 1919-1952 гг., с 1922 г. - Генеральный секретарь ЦК РКП(б)-ВКП(б), с 1934 г. - секретарь ЦК ВКП(б). Член ВЦИК и ЦИК СССР всех созывов. Председатель СНК (1941-1946), Совета Министров СССР (1946-1953). В 1941-1945 гг. - председатель ГКО СССР и Верховный главнокомандующий, в 1941-1946 гг. - нарком обороны СССР, в 1946-1947 - министр Вооруженных Сил СССР, Маршал Советского Союза (1943), Генералиссимус (1945). Герой социалистического труда (1939), Герой Советского Союза (1945).

Строгонович Михаил Соломонович (1894-1984) - член Коммунистической партии с 1943 г. Юрист, член-корреспондент АН СССР (1939).

Султан-Галиев Мирсаид Хайдаргалиевич (1892-1940) - член большевистской партии с июля 1917 г. До мая 1923 г, - председатель Федерального земельного комитета при ВЦИК, председатель Мусульманской военной коллегии при наркомвоене, начальник Восточного отдела политуправления Красной армии, член коллегии Наркомнаца. В мае 1923 г. первый раз арестован за антипартийную и антисоветскую деятельность, исключен из партии. После 45-дневного пребывания на Лубянке - освобожден. После 1923 г. работал в «Охотсоюзе». В 1929 г. арестован вторично, вновь обвинен в антисоветской деятельности, приговорен к 10 годам лишения свободы, а в 1939 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к расстрелу. Реабилитирован.

Суслов Михаил Андреевич (1902-1982) - член Коммунистической партии с 1921 г. В 1931-1936 гг. - в аппарате ЦКК ВКП(б) и Комиссии советского контроля при СНК СССР. В 1938-1939 гг. - секретарь, второй секретарь Ростовского обкома, в 1939-1943 гг. - первый секретарь Орджоникидзевского крайкома, в 1943-1944 гг. — первый секретарь Ставропольского крайкома ВКП(б). В 1941-1944 гг. - член Военного совета Северной группы войск Закавказского фронта, начальник краевого штаба партизанских отрядов. В 1944-1946 гг. - председатель Бюро ЦК ВКП(б) по Литовской ССР. С 1947 г. - секретарь ЦК КПСС. Член ЦРК с 1939 г. Член ЦК КПСС с 1941 г. Член Президиума ЦК в 1952-1953 гг. и в 1955-1966 гг. Член Политбюро ЦК в 1966-1982 гг.

Твардовский Александр Трифонович (1910-1971) - русский поэт. В 1950-1954 и 1958-1970 гг. - главный редактор журнала «Новый мир».

Тикунов Вадим Степанович (1921-1980) - член Коммунистической партии с 1942 г. С 1942 г. - на комсомольской и партийной работе. В 1952-1959 гг. - заведующий сектором, заместитель заведующего Отделом административных органов ЦК КПСС. В1959-1961 гг. - заместитель председателя КГБ при СМ СССР. В 1961-1962 гг. - министр внутренних дел РСФСР. В 1962-1966 гг. - министр охраны общественного порядка РСФСР. В 1967-1969 гг, - заместитель заведующего Отделом ЦК КПСС по работе с заграничными кадрами и выездам за границу. С 1969 г. - на дипломатической работе. Кандидат в члены ЦК КПСС в 1961 -1966 гг.

Тихонов Николай Александрович (1905-1997) - член Коммунистической партии с 1940 г. С 1930 г. работал на металлургических предприятиях Украины. С 1950 г, - начальник Главка Министерства черной металлургии СССР. С 1955 г. - заместитель министра черной металлургии СССР. С 1957 г. - председатель Днепропетровского СНХ. С 1960 г. - заместитель председателя Государственного научно-экономического совета СМ СССР - министр СССР. С 1963 г. - заместитель председателя Госплана СССР. С 1965 г. - заместитель, первый заместитель председателя СМ СССР. С 1980 г. - председатель СМ СССР. С 1985 г. - государственный советник при Президиуме СМ СССР. Член ЦК КПСС в 1966-1989 гт. (кандидат в 1961-1966 гг.). Член Политбюро ЦК в 1979-1985 гг. (кандидат в 1978-1979 гг.)

Трапезников Сергей Павлович (1912-1984) - член Коммунистической партии с 1931 г. Историк, член-корреспондент АН СССР (1976). С 1929 г. - на комсомольской и партийной работе в Средневолжском крае и Пензенской области. В 1948-1956 гг. - директор ВПШ при ЦК КП Молдавии. В 1956-1950 гг. - в аппарате ЦК КПСС. В 1960- 1965 гг. - заместитель ректора ВПШ при ЦК КПСС. С 1965 г. - заведующий Отделом науки и учебных заведений ЦК. Член ЦК КПСС с 1966 г.

Троцкий (Бронштейн) Лев Давидович (1879-1940) - в социал-демократическом движении с 1897 г. С 1903 г. - меньшевик, в августе 1917 г. на VI съезде РСДРП(б) в составе «межрайонцев» принят в ряды большевиков. С сентября 1917 г. - председатель Петроградского Совета. В октябрьские дни - член Петроградского ВРК. В 1917-1918 гг. - нарком по иностранным делам. В 1918-1925 гг. - нарком по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета Республики. В 1925-1926 гг. - член Президиума ВСНХ, одновременно в 1925-1927 гг. - председатель Главконцесскома. Член Политбюро ЦК РКП(б) в 1917 и 1919-1926 гг. Член ЦИК СССР. В 1927 г. исключен из партии, в январе 1928 г, отправлен в административную ссылку в Алма-Ату. В 1929 г, выслан за границу, в 1932 г. лишен советского гражданства. По заданию Сталина убит агентами НКВД в своем доме в Мексике.

Туполев Андрей Николаевич (1888-1972) - авиаконструктор, академик АН СССР (1953), генерал-полковник - инженер (1968). Необоснованно репрессирован в 1937-1941 гг.

Турчин Валентин Федорович (р. 1931) - выдающийся ученый, физик и кибернетик, доктор физико-математических наук. В 1977 г. вынужден был покинуть СССР и эмигрировать в США.

Тухачевский Михаил Николаевич (1893-1937) - член Коммунистической партии с 1918 г. В Гражданскую войну командующий рядом армий. В 1921 г. - один из руководителей военных частей, разгромивших восставших матросов в Кронштадте и подавивших антибольшевистские крестьянские восстания в Тамбовской и Воронежской губерниях. В 1922-1924 гг. - командующий войсками Западного фронта. В 1925-1928 гг. - начальник штаба РККА. В 1928-1931 гг. - командующий Ленинградским военным округом. С 1931 г. - заместитель председателя РВС СССР и начальник вооружений РККА. С 1934 г. - заместитель, затем первый заместитель наркома обороны СССР. В 1937 г. - командующий войсками Приволжского военного округа. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) с 1934 г., член ЦИК СССР всех созывов. Маршал Советского Союза (1935). В 1937 г. был арестован и расстрелян. Реабилитирован.

Тюленев Иван Владимирович (1892-1978) - член Коммунистической партии с 1918 г. В Гражданскую войну командир кавалерийской бригады и дивизии. С 1922 г. - на командных и штабных должностях. В 1937-1940 гг. - командующий войсками Закавказского и Московского военных округов. В Великую Отечественную войну командующий фронтами. В 1945-1946 гг. - командующий войсками Харьковского военного округа. В 1946-1958 гг. - генерал-инспектор кавалерии Вооруженных Сил СССР. С 1958 г. - в Группе генеральных инспекторов МО СССР. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) в 1941-1952 гг. Генерал армии (1940). Герой Советского Союза (1978).

Ульянова Мария Ильинична (1878-1937) - в социал-демократическом движении с 1898 г., большевичка с 1903 г. В 1917 г. - член Бюро ЦК РСДРП(б), с марта 1917 до 1929 г. - член редколлегии и ответственный секретарь «Правды». С 1925 г, - член ЦКК, с 1934 г. - член Комиссии советского контроля при СНК СССР, Член ЦИК СССР. Младшая сестра В.И, Ленина.

Ульрих Василий Васильевич (1889-1951) - член большевистской партии с 1910 г. В 1921-1924 и в 1926-1935 гг. - председатель, а в 1924-1926 гг. - заместитель председателя Военной коллегии Верховного суда СССР, Генерал-полковник юстиции.

Устинов Дмитрий Федорович (1908-1984) - член Коммунистической партии с 1927 г. В 1922-1923 гг. - служил в РККА, затем рабочий, учащийся профтехшколы, Ивановского политехнического института, МВТУ им. Баумана, Ленинградского военно-механического института. С 1934 г. работал на промышленных предприятиях г. Ленинграда. В 1937 г. - заместитель главного конструктора завода «Большевик» в Ленинграде, в 1938-1941 гг. - директор завода. В 1941-1953 гг. - нарком (министр) вооружения, в 1953-1957 гг. - министр оборонной промышленности СССР. В 1957-1963 гг. - заместитель председателя, в 1963-1965 гг. - первый заместитель председателя СМ СССР, председатель ВСНХ СССР. В 1965-1976 гг. - секретарь ЦК КПСС. В 1976-1984 гг. - министр обороны СССР. Член ЦК КПСС в 1952-1984 гт. Член Политбюро ЦК в 1976-1984 гг. (кандидат в 1965-1976 гг.). Маршал Советского Союза (1976). Герой Советского Союза (1978).

Федоров Евгений Константинович (1910-1981) - геофизик, академик АН СССР (1960). Герой Советского Союза (1938). В 1937-1938 гг. - научный сотрудник первой дрейфующей станции «Северный полюс-1». В 1956-1969 гг. - директор Института прикладной геофизики АН СССР. В 1939-1947 и 1962-1974 гг. - начальник Главного управления гидрометеослужбы при СНК, СМ СССР.

Федотов Георгий Петрович (1886-1951) - русский историк, философ, публицист. В 1917-1924 гг. - преподаватель истории в Саратовском университете. С 1925 г. - в эмиграции (Берлин, затем Париж). С 1943 г. - профессор Свято-Владимирской православной семинарии в Нью-Йорке.

Фотиева Лидия Александровна (1881-1975) - член большевистской партии с 1904 г. В 1918-1930 гг. - секретарь СНК и СТО, одновременно в 1918-1924 гг. - секретарь В.И. Ленина. С 1938 г. работала в Центральном музее В.И. Ленина.

Фридрих Вильгельм Великий (1620-1688) - курфюрст Бранденбургский с 1640 г. из династии Гогенцоллернов.

Хавинсон Яков Семенович (1901-1989) - член Коммунистической партии с 1918 г. С 1919 г. - на партийной и государственной работе. В 1932-1934 гг. - заместитель заведующего Отделом культуры и пропаганды ЦК ВКП(б), затем заведующий отделом культуры и пропаганды Ленинградского горкома, обкома ВКП(б).

Хаксли (Гекели) Олдос Леонард (1892-1963) - английский писатель.

Хаммурапи - царь Вавилонии в 1792-1750 гг. до н. э. Политик и полководец.

Хлевнюк Олег Витальевич (р. 1959) - историк, доктор исторических наук (1996).

Холостяков Георгий Никитич (1902-1983) - член Коммунистической партии с 1920 г. Участник Гражданской войны. Во время Великой Отечественной войны командовал Новороссийской военно-морской базой. Вице-адмирал (1945). Герой Советского Союза (1965).

Цвигун Семен Кузьмич (1917-1982) - член Коммунистической партии с 1940 г. В 1937 г. окончил Одесский педагогический институт, с 1939 г. - в органах НКВД-КГБ. В 1941-1945 гг, - участник партизанского движения. С 1951 г. -заместитель министра МГБ, МВД, заместитель председателя КГБ при СМ Молдавской ССР. С 1955 г. - заместитель председателя, председатель КГБ при СМ Таджикской ССР. С 1963 г. - председатель КГБ при СМ Азербайджанской ССР. С 1967 г. - первый заместитель председателя КГБ при СМ СССР (с 1978 г. - КГБ СССР). Член ЦК КПСС в 1981-1982 гг. (кандидат в 1971-1981 гг.). Генерал армии (1978). Покончил жизнь самоубийством.

Чазов Евгений Иванович (р. 1929) - член Коммунистической партии с 1962 г. Академик АН СССР (1979) и АМН СССР (1971). В 1967-1987 гг. - начальник Четвертого главного управления при Министерстве здравоохранения СССР и член коллегии Министерства здравоохранения, одновременно с 1968 г. - заместитель министра здравоохранения СССР. В 1975-1987 гг. и с 1990 г. - директор Всесоюзного кардиологического научного центра АМН СССР (с 1992 г. - Кардиологический центр Российской АМН). С 1987 г. - министр здравоохранения СССР. Член ЦК КПСС в 1982-1990 гг. (кандидат в 1981-1982 гг.).

Черненко Константин Устинович (1911-1985) - член Коммунистической партии с 1931 г. С 1929 г. - на комсомольской и партийной работе, В 1956-1960 гг. - в аппарате ЦК КПСС. В 1960-1965 гг, - начальник Секретариата Президиума ВС СССР. В 1965-1982 гг. - заведующий отделом ЦК, одновременно с 1976 г. - секретарь ЦК КПСС. Член Политбюро ЦК с 1978 г. (кандидат в 1977-1978 гг.). Член ЦК КПСС с 1971 г. (кандидат в 1966-1971 гг.). С 1984 г. - Генеральный секретарь ЦК КПСС и председатель Президиума Верховного Совета СССР.

Чернов Виктор Михайлович (1873-1952) - публицист, социолог, экономист, один из основателей партии эсеров, ее теоретик. В революционном движении с конца 80-х гг. В 1917 г. - министр земледелия в первом составе Временного правительства, член ВЦИК Советов первого созыва. В 1918 г. - председатель Учредительного собрания, член Комуча, участвовал в Уфимском государственном совещании. После омского переворота 1918 г. был арестован колчаковцами, после освобождения перешел на нелегальное положение. В 1920 г. выехал в Прагу, где издавал журнал «Революционная Россия». Возглавлял заграничную делегацию ПСР. Умер в США.

Чубарь Влас Яковлевич (1891-1939) - член большевистской партии с 1907 г. Участник октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Петрограде, комиссар Петроградского ВРК, в последующие годы - член Совета рабочего контроля, один из организаторов ВСНХ, член его Президиума (до 1923 г.). В 1918-1919 гг. - председатель правления Государственных машиностроительных заводов. В 1920-1933 гг. - на руководящей работе на Украине: член Всеукраинского ревкома, председатель Президиума ВСНХ Украины, во главе правления по восстановлению Донбасса. С 1923 г. - председатель СНК Украины, член Политбюро ЦК КП(б)У. С 1934 г. - заместитель председателя СНК и СТО СССР. С 1937 г. - нарком финансов СССР, Член ЦК РКП(б) с 1922 г. (кандидат с 1921 г.). Член Политбюро ЦК в 1935-1938 гг. (кандидат в 1926-1935 гг.). Член ВЦИК, ЦИК СССР и его Президиума. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован.

Шверник Николай Михайлович (1888-1970) - член Коммунистической партии с 1905 г. Участник революций 1905-1907 и 1917 гг. В 1921-1923 гг. - на профсоюзной работе. С 1924 г. - член Президиума ЦКК РКП(б) и нарком РКИ РСФСР. С 1925 г. - секретарь Ленинградского обкома и Северо-Западного бюро ЦК ВКП(б). В 1926-1927 гг. - секретарь ЦК, с 1927 г. - секретарь Уральского обкома. В 1929 г. возглавил ЦК профсоюза металлистов. В 1930-1944 гг. - первый секретарь ВЦСПС. В 1941 г. - председатель Совета по эвакуации. С 1942 г. - председатель Комиссии по эвакуации, одновременно председатель Чрезвычайной государственной комиссии СССР. В 1944-1946 гг, - председатель Президиума ВС РСФСР, первый заместитель председателя Президиума ВС СССР. В 1938-1946 гг. - председатель Совета Национальностей ВС СССР. В 1946-1953 гг. -председатель Президиума ВС СССР. В 1953-1956 гг. - председатель ВЦСПС. В 1956-1962 гг, - председатель КПК при ЦК КПСС. В 1962-1966 гг. - председатель Партийной комиссии при ЦК КПСС. Член ЦК с 1925 г. Член Президиума ЦК КПСС в 1952-1953 и 1957-1966 гг. (кандидат в члены Политбюро (Президиума) в 1939-1952 и в 1953-1957 гг.). Член Оргбюро ЦК в 1926-1927 гг. и 1930-1946 гг.

Шелепин Александр Николаевич (1918-1994) - член Коммунистической партии с 1940 г. В 1939-1940 гг. - в Красной армии, участвовал в советско-финляндской войне. В 1940-1958 гг. - на руководящей комсомольской работе. В 1958 г. - заведующий Отделом партийных органов ЦК КПСС. В 1958-1961 гг. - председатель КГБ при СМ СССР. В 1961-1967 гг. - секретарь ЦК КПСС, одновременно: в 1962-1965 гг, - председатель Комитета партийно-государственного контроля при ЦК КПСС и СМ СССР и заместитель председателя СМ СССР. В 1967-1975 гг. - председатель ВЦСПС. С 1975 г. - заместитель председателя Государственного комитета СССР по профессионально-техническому образованию. Член ЦК КПСС в 1952-1975 гг. Член Политбюро (Президиума) ЦК в 1964-1975 гг.

Шингарев Андрей Иванович (1869-1918) - общественный и политический деятель. Член ЦК кадетской партии. Депутат Государственной думы II—IV созывов. Министр земледелия в первом составе Временного правительства, министр финансов - во втором составе; член Предпарламента. Арестован 28 ноября и заключен в Петропавловскую крепость, откуда по состоянию здоровья 6 января 1918 г. переведен в Мариинскую тюремную больницу, где и был убит матросами.

Шкредов Владимир Петрович - доктор экономических наук, профессор.

Шолохов Михаил Александрович (1905-1984) - член Коммунистической партии с 1932 г. Русский писатель, академик АН СССР (1939). Член ЦК КПСС с 1961 г. Лауреат Нобелевской премии (1965).

Щаранский Натан (Анатолий Борисович) (р. 1948) - борец за права человека в Советском Союзе и известный диссидент, после репатриации в Израиль государственный и общественный деятель, писатель.

Щелоков Николай Анисимович (1910-1984) - член Коммунистической партии с 1931 г. В 1933 и в 1935-1938 гг. - инженер на заводах. В 1934-1935 гг. - служил в Красной армии. С 1938 г. - на партийной и советской работе. Участник Великой Отечественной войны. С 1946 г. - заместитель министра местной промышленности Украинской ССР. С 1947 г. - заместитель секретаря ЦК КП(б) Украины, заведующий промышленным отделом ЦК КП(б) Украины. С 1951 г. - первый заместитель председателя СМ Молдавской ССР, одновременно в 1957-1958 гг. - председатель Молдавского совнархоза. С 1962 г. - председатель СНХ Молдавской ССР. С 1965 г. - первый заместитель председателя СМ Молдавской ССР. С 1966 г. - второй секретарь ЦК КП Молдавии. С 1966 г. - министр охраны общественного порядка СССР. С 1968 г. - министр внутренних дел СССР. Член ЦК КПСС в 1968-1984 гг. (кандидат в 1966-1968 гг.). Генерал армии (1976). В 1984 г. исключен из КПСС, лишен воинского звания и всех правительственных наград, кроме полученных на войне. Покончил жизнь самоубийством.

Щербаков Александр Сергеевич (1901-1945) - член Коммунистической партии с 1918 г. В 1932 г. окончил Институт красной профессуры. В 1932-1935 гг. - заместитель заведующего Отделом культурно-просветительской работы ЦК ВКП(б), в 1935-1936 гг. - заведующий Отделом культурно-просветительской работы ЦК ВКП(б). В 1936-1938 гг. - секретарь Ленинградского, Иркутского, Донецкого обкомов ВКП(б). В 1938-1945 гг. - первый секретарь МК и МПС партии, одновременно: с 1941 г. - секретарь ЦК ВКП(б), с 1942 г. - начальник Главного политуправления Советской Армии, заместитель наркома обороны СССР, начальник Совинформбюро. Член ЦК ВКП(б) с 1939 г. Кандидат в члены Политбюро ЦК с 1941 г. Член Оргбюро ЦК с 1939 г. Генерал-полковник (1943).

Щербицкий Владимир Васильевич (1918-1990) - член Коммунистической партии с 1941 г. В 1942-1946 гг. - в Советской Армии. 1946 г. - на руководящей партийной и государственной работе. С 1952 г. - первый секретарь Днепродзержинского горкома партии. В 1954 г. - второй секретарь, в 1955-1957 и в 1963-1965 гг. - первый секретарь Днепропетровского обкома партии. В 1957-1961 гг. - секретарь ЦК КП Украины. В 1961-1963 и 1965-1972 гг. - председатель СМ Украинской ССР. С 1972 - первый секретарь ЦК КП Украины. Член ЦК КПСС с 1961 г. Член Политбюро ЦК в 1971-1989 гг. (кандидат в 1961-1963 гг. и 1965-1971 гг.). Член ЦРК в 1956-1961 гг.

Эйхе Роберт Индрикович (1890-1940) - член большевистской партии с 1905 г. Участник революций 1905-1907 и 1917 гг. С 1914 г. - член ЦК Социал-Демократии Латышского края, с мая 1917 г. - член Президиума Рижского совета. С августа 1917 г. - на подпольной работе в Латвии. В 1918 г. арестован, бежал в РСФСР, работал в Наркомате продовольствия. С 1925 г, - заместитель председателя, в 1925-1929 гг. - председатель Сибирского крайисполкома. В 1929-1937 гг. - первый секретарь Сибирского и Западно-Сибирского крайкомов ВКП(б). С 1937 г. - нарком земледелия СССР. Член ЦК ВКП(б) с 1930 г. (кандидат в 1925-1930 гг.). Кандидат в члены Политбюро ЦК с 1935 г. Член ЦИК СССР. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован.

Энгельс Фридрих (1820-1895) - видный деятель международного рабочего движения. Друг и соратник К, Маркса. Один из организаторов и руководителей «Союза коммунистов» (1847), I Интернационала (1864). В 1871 г. участвовал в кампании в защиту Парижской коммуны. Оставил богатое научно-теоретическое наследие, сыгравшее большую роль в пропаганде марксизма.

Эренбург Илья Григорьевич (1891-1967) - русский писатель.

Юденич Николай Николаевич (1862-1933) - генерал от инфантерии. В 1915-1916 гг. - командующий Кавказской армией, в 1917 г. - главнокомандующий войсками Кавказского фронта. Один из организаторов Белого движения. В 1919 г. - главнокомандующий Северо-Западной белогвардейской армией. После провала похода на Петроград (октябрь - ноябрь 1919 г.) в 1920 г. эмигрировал из России.

Ягода Генрих Григорьевич (1891-1938) - в революционном движении с 1904 г., большевик с 1907 г. В 1911 г. арестован в Москве за нелегальную революционную деятельность и сослан в ссылку на два года. После ссылки работал в Петербурге на Путиловском заводе. В 1915-1916 гг. служил в армии. В 1917 г. входил в военную организацию РСДРП(б). Участник октябрьского вооруженного восстания, редактор газеты «Беднота». В 1918-1919 гг. - член Высшей военной инспекции. В 1919 г. - член коллегии Наркомата внешней торговли, С 1920 г. - член Президиума ВЧК, С 1924 г. - заместитель, с 1926 г. - первый заместитель председателя ОГПУ. В 1934-1936 гг. - нарком внутренних дел СССР. Член ЦК ВКП(б) с 1934 г. (кандидат в 1930-1934 гг.). Член ЦИК СССР. В 1937 г. - арестован, расстрелян, реабилитации не подлежит.

Яковлев (Эпштейн) Яков Аркадьевич (1896-1938) - член большевистской партии с 1913 г. Участник октябрьского вооруженного восстания в Петрограде. В 1918-1918 гг, - на подпольной работе на Украине. В 1919 г.- председатель Екатеринославского губкома, начальник политотдела 14-й армии, председатель Владимирского губисполкома, член Бюро ЦК КП(б) Украины. В 1920 г. - председатель Харьковского губкома, член Политбюро ЦК КП(б) Украины. В 1920-1922 гг. - член Главполитпросвета Наркомата просвещения РСФСР. В 1923-1924 гг. - в ЦК ВКП(б): заместитель заведующего агитпропа, заведующий отделом печати. С 1926 г. - заместитель наркома РКИ, с 1929 г. - нарком земледелия СССР. С 1934 г. - заведующий Сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП(б). С 1936 г. - первый заместитель председателя КПК при ЦК ВКП(б). С 1937 г. - исполняющий обязанности первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии. Член ЦК ВКП(б) в 1930-1937 гг. Член ЦКК в 1924-1930 гг. Член ЦИК СССР. Репрессирован, расстрелян, Реабилитирован.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Агитпроп ЦК - Агитационно-пропагандистский отдел ЦК РКП(б)-ВКП(б)

АМН - Академия медицинских наук

АН - Академия наук

АОН - Академия общественных наук

АССР - автономная советская социалистическая республика

БССР - Белорусская Советская Социалистическая Республика

ВАСХНИЛ - Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени В.И. Ленина

ВКП(б) - Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ВЛКСМ - Всесоюзный Ленинский коммунистический союз молодежи

ВНП - валовой национальный продукт

ВНР - Венгерская Народная Республика

ВПТ - Венгерская партия трудящихся

ВШИ - Высшая партийная школа

ВРК - Военно-революционный комитет

ВС - Верховный Совет

ВСНХ - Высший совет народного хозяйства

ВСРП - Венгерская социалистическая рабочая партия

ВЦИК - Всероссийский центральный исполнительный комитет

ВЦСПС - Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов

ВЧК - Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем

ГА РФ - Государственный архив Российской Федерации

ГБ - государственная безопасность

ГД, Госдума - Государственная дума

ГДР - Германская Демократическая Республика

Генштаб - Генеральный штаб

ГКО - Государственный комитет обороны

ГКЧП - Государственный комитет по чрезвычайному положению

Главконцесском - Главный концессионый комитет при СНК РСФСР

Главполитпросвет - Главный политико-просветительный комитет Наркомпроса РСФСР

Госконтроль - Государственный контроль

Госплан - Государственная общеплановая комиссия

Горком - городской комитет

Госснаб - Государственный комитет Совета Министров СССР по материально-техническому снабжению

ГПУ - Государственное политическое управление

ГРУ - Главное разведывательное управление

ГУГБ - Главное управление государственной безопасности

ГУЛАГ - Главное управление лагерей ОГПУ (НКВД) СССР

ГУПВИ - Главное управление по делам военнопленных и интернированных

Далькрайком - Дальневосточный краевой комитет

Дальстрой - Главное управление строительства Дальнего Севера

Заккрайком - краевой комитет РКП(б)-ВКП(б) Закавказской Советской Социалистической Республики

ЗСФСР - Закавказская Советская Социалистическая Республика

Исполком - исполнительный комитет

ИТР - инженерно-технический работник

КГБ - Комитет государственной безопасности

Коминтерн - Коммунистический Интернационал

Комуч - Комитет членов Учредительного собрания

КП - коммунистическая партия

КП(б)У - коммунистическая партия (большевиков) Украины

КПВ - коммунистическая партия Венгрии

КПК - Комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б)

Крайком - краевой комитет

ЛКСМ - Ленинский коммунистический союз молодежи

МВД - Министерство внутренних дел

МВТУ - Московское высшее техническое училище имени Н.Э.Баумана

МГБ - Министерство государственной безопасности

МГК - Московский городской комитет

МГУ - Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова

МИД - Министерство иностранных дел

МК - Московский комитет

МО - Министерство обороны

Моссовет - Московский совет

МТС - машино-тракторная станция

Нарком - народный комиссар

Наркомат - Народный комиссариат

Наркомпрос - Народный комиссариат просвещения

НКВД - Народный комиссариат внутренних дел

НКГБ - Народный комиссариат государственной безопасности

НЭП - новая экономическая политика

Обком - областной комитет

Облисполком - областной исполнительный комитет

ОГПУ - Объединенное государственное политическое управление

ООН - Организация Объединенных Наций

Оргбюро - Организационное бюро ЦК РКП(б)-ВКП(б)

Партактив - партийный актив

Политбюро - Политическое бюро ЦК РКП(б)-ВКП(б)

Полпред - полномочный представитель

Полпредство - полномочное представительство

Политуправление - политическое управление

ПСР - партия социалистов-революционеров

Рабочком - рабочий комитет

Райпотребсоюз - районный союз потребительских обществ

РАН - Российская академия наук

РАСХН - Российская академия сельскохозяйственный наук

РВС, Реввоенсовет - Революционный военный совет

РГАСПИ - Российский государственный архив социально-политической истории

РГАЭ - Российский государственный архив экономики

Ревком - революционный комитет

РКИ - Рабоче-крестьянская инспекция

РККА - Рабоче-крестьянская Красная армия

РКП(б) -Российская коммунистическая партия (большевиков)

РСДРП(б) - Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков)

РСФСР - Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

РФ - Российская Федерация

СА - штурмовые отряды (SA)

СДПГ - Социал-демократическая партия Германии

СМ - Совет министров

СМИ - средства массовой информации

СНК, Совнарком - Совет народных комиссаров

СНХ - Совет народного хозяйства

СССР - Союз Советских Социалистических Республик

СТО - Совет труда и обороны

США - Соединенные Штаты Америки

Торгпредство - торговое представительство

Туркбюро ЦК - Туркестанское бюро ЦК РКП(б)-ВКП(б)

УК - Уголовный кодекс

УМГБ - Украинское министерство государственной безопасности

УПВИ - Управление по делам военнопленных и интернированных

УССР - Украинская Советская Социалистическая Республика

Фабзавком - фабрично-заводской комитет

ФБР - Федеральное бюро расследований

ФРГ - Федеративная Республика Германии

ФСБ - Федеральная служба безопасности

ЦАГИ - Центральный аэрогидродинамический институт имени Н.Е. Жуковского

ЦГАНХ - Центральный государственный архив народного хозяйства

ЦИК - Центральный исполнительный комитет

ЦК - Центральный комитет

ЦКК - Центральная контрольная комиссия

ЦРК - Центральная ревизионная комиссия

ЦРУ - Центральное разведывательное управление

ЦСУ - Центральное статистическое управление

ЦУНХУ - Центральное управление народнохозяйственного учета

ЦХСД - Центр хранения современной документации

ЧК - Чрезвычайная комиссия

ЭКУ - Экономическое управление

Эсер - социалист-революционер (член партии социалистов-революционеров)

Примечания

1

1 О последнем я не знал достаточно полно, когда в 1967 г. писал свою работу «Последняя борьба Ленина».

2

2 См.: Исторический архив. -1994. - №2. - С. 220-223.

3

3 Сборник представляет собой весьма богатую документальную коллекцию с аналитической вводной статьей редакторов. См.: Несостоявшийся юбилей: Почему СССР не отметил своего 70-летия // Составители Ненароков А.П. (руководитель), Горный В.А., Доброхотов Л.Н., Кожокина А.И., Котыхов А.Д., Ушаков А.И.; Редакторы и авторы предисловия - Горшков М.К.,Журавлев В.Н., Ненароков А.П. - М., 1992.

4

4 Ленин В.К Полное собрание сочинений. Т. 45. С. 356-362.

5

5 Сталин И.В. Сочинения. Т. 5.1921-1923, - М., 1947. С. 210.

6

6 Рабоче-Крестьянский коммунистический университет им. Я.М. Свердлова был образован во второй половине 1919 г. из Центральной школы советской и партийной работы, созданной по постановлению VIII съезда РКП (б) на основе организованных в январе 1918 г. по инициативе Я.М. Свердлова краткосрочных агитационно-пропагандистских курсов при ВЦИК.

7

7 См.: Сталин И.В. Сочинения. Т. 7.1925. - М., 1947. С, 171-172.

8

8 См.: Бережков В. Рядом со Сталиным. - М., 1999. С. 244-455.

9

9 Duby G. Heretics et Sociétés // L'Europe pre-industrielle,Xie-XII-e siècles. Paris. 1968, P. 404

10

10 РГАСПИ. Ф. 613. On. 1. Д. 79. Материалы Коллегии Центральной контрольной комиссии.

11

11 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 488. Л. 68.

12

12 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 144. Д. 685. Л. 235 и 29.

13

13 «ВКП(б) и оппозиция» - досье из РГАСПИ, воспроизводящее для внутрипартийной информации различные документы так называемой левой оппозиции, взятые из «Бюллетеня оппозиции», издаваемого Л.Д. Троцким за границей, куда он был выслан после исключения из партии в 1927 г. См. письма Раковского: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 68. Л. 6.

14

14 Djilas М. The New Class: An Analysis of the Communist System. New York, 1957.

15

15 РГАСПИ. Ф. 17. On. 120. Д. 278 (в нем содержатся материалы чисток до 1935 г.).

16

16 См.; Тридцатые годы: Взгляд из сегодня // Ответ, редакторы Волкогонов Д.А. и Колычев В.Г. - М., 1990. С. 24-25.

17

17 РГАСПИ. Ф. 3. Оп. 3. Д. 439.

18

18 16 мая 1934 г. по указанию Иосифа Сталина два меморандума «для информации», написанные Алексеем Стецким (бывшим сторонником Николая Бухарина) и Львом Мехлисом, были распространены среди членов Политбюро и, кроме того, предоставлены Андрею Жданову. В них обааппаратчика нападали на статью Бухарина, опубликованную 12 мая в «Известиях». См; РГАСПИ. Ф. 56. On. 1, Д. 198 (бумаги Молотова).

19

19 См.: Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги. - М., 1992. С. 7-8.

20

20 См.: Госаппарат СССР. - М., 1929; Васькина Л.И. Рабочий класс СССР накануне социалистической индустриализации. - М., 1981; Статистическое обозрение. - 1928; 1929; Статистический сборник. - М., 1988; Итоги переписи населения 1959 г. - М.,1962 и др.

21

21 См.: Народное образование, наука и культура в СССР: Стат. сб. - М., 1971. С. 233-235, 247.

22

22 См.: Социальное развитие рабочего класса в СССР: Историко- социологические очерки. С. 275; Изменение социальной структуры советского общества: 1921 - середина 30-х гг. // Ответ, ред. Селунская В.М. - М., 1979. С. 306; Труд в СССР. С. 118.

23

23 См.: Труд в СССР. С. 189.

24

24 См.: Всесоюзная перепись населения. С. 112.

25

25 См.: Данилов В.П . Советская доколхозная деревня. - М., 1977. С. 29-30.

26

26 См.: Московский A.C., Юсупов М.А. Формирование городского населения Сибири (1926-1939). Новосибирск, 1984. С. 148; Последующая стадия урбанизации (1939-1959), хотя на время и прерванная войной, довела

уровень городского населения до 39,4 млн. человек. Эти цифры взяты из переписи 1939 г. См. также по этой проблеме статью А.Г. Рашина в № 66 «Исторических записок». Он считает уровень городского населения в 1939 г. равным 32 %, а не 33 %, и повышает численность сельского населения до 68 %.

27

27 KerblayB. La Société soviétique conteporaine. Paris, 1977. P. 61 (английское издание - New York, 1983); Социалистическое строительство советского общества. C. 192-193.

28

28 См.: Труд в СССР. С. 30.

29

29 См.: Социалистическое земледелие. - 1940. -10 августа.

30

30 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 69-80 (обширный детальный документ ГПУ за период с января по сентябрь 1926 г. о поведении и настроениях рабочих многих заводов и регионов).

31

31 Викторов В.А. Без грифа «секретно»: Записки военного прокурора. - М., 1990. С. 95-116.

32

32 См.: Khlevniuk O.V. The Politbureau, Penal Policy and «Legal Reforms» // Peter H. Solomon Jr., ed., Reforming Justice in Russia, 1964-1966: Power, Culture and the Limits of Legal Order. Armonk (New York) and London. 1977.

33

РГАСПИ. Ф. 39. On. 3, Д. 188. Л. 246 (наброски к четвертому тому воспоминаний Микояна).

34

34 Одним из моих источников здесь является: Samuelson L. Plans for Stalin's War Machine: Tukhachevskij and Military-Economic Planning, 1925-1941. New York, 2000 .

35

35 Симонов К . Глазами человека моего поколения: Размышления о Сталине. - М., 1990.

36

36 См.: Премьер - известный и неизвестный: Воспоминания о А.Н. Косыгине. - М., 1997.

37

37 РГАСПИ. Ф. 56. On. 1. Д. 198.

38

38 Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. - М., 1992. С, 20-21.

39

39 Там же. С. 165.

40

40 Хлевнюк О.В. Указ. соч. С. 164-167.

41

41 ГА РФ. Ф. 940. Оп. 8. Д. 46. Л. 1 и 9-15. Отчет главы отдела кадров НКВД.

42

42 Пихоя Р.Г. Советский Союз: История власти. 1945-1991. - М., 1998. С. 138-139 и др.

43

43 Данные Андреева Е.М., Карского Л.А., Харьковой Т.Л. См. Вестник статистики. - 1990. - № 7. - С, 44 (получено из КГБ и первый раз опубликовано: Известия. -1990 - 14 февраля).

44

44 См.: Органы и войска МВД России: Краткий исторический очерк: МВД 200 лет. - М., 1996 (ряд глав написаны сотрудниками МВД, некоторые из которых более «либеральны», другие продолжают оставаться «сталинистами»).

45

45 См.: Железнодорожный транспорт в годы индустриализации СССР (1926-1941). М., 1970. С. 309-310. Документ № 91 (ЦГАНХ. Ф. 1884. Оп. 31. Д. 2546. Л. 171-173). Это отчет отдела кадров Комиссариата самому комиссару от 17 ноября 1938 г. относительно морального состояния руководящих кадров на железных дорогах. Таблица А (срок службы) показывает, что из 2968 руководящих кадров этого стратегически важного комиссариата 75 % (от руководителей до управленцев среднего уровня и специалистов) были назначены на должности между 1 ноября 1937 г. и 1 апреля 1938 г. Они сменили тех, которые были уволены (большинство) или стали жертвами репрессий.

46

46 Данные большей частью взяты из указанной ранее работы О.В. Хлевнюка о 1937 годе.

47

47 ЦХСД. Перечень 73. Док. 1. PB-ЦК, № 56. 9 января 1938 г.

48

48 ГУГБ - Главное управление государственной безопасности - прямой наследник ЧК и ГПУ. Оно могло в любой момент отпочковаться от более широкого НКВД и стать автономным. В разные моменты, особенно во

время войны 1941-1945 гг., оно становилось НКГБ (Народным комиссариатом государственной безопасности), затем МГБ (Министерством государственной безопасности), затем воссоединялось с НКВД или МВД по не совсем ясным причинам. Окончательное разделение произошло в 1953 г. Именно тогда было образовано МГБ, впоследствии переименованное в КГБ, затем ФСБ.

49

49 РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 36. Д. 331. Л. 55-65 (январь 1940 г.).

50

50 РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 36. Д. 218. Л. 330-350. Отчет, представленный Комиссариату финансов в начале 1940 г.

51

51 Kzaveri М., Khlevniuk О. Кризис экономики МВД - конец 1940-х - 1950-е годы // Cahiers du Mond Russe, XXXVI (1-2), January-June 1995. P. 170-190.

52

52 РГАСПИ. Ф. 56. On. 1. Д. 900. Л. 25-27. Архив В.М. Молотова.

53

53 РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 36. Д. 442. Л. 192.

54

54 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 95. Д. 672. Л. 26.

55

55 РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 36. Д. 2998.

56

56 Я поместил ряд таблиц с этими данными, почерпнутыми из надежных источников, в качестве приложения к своей книге Russia-USSR-Russia (New York, 1995). Аналогичные данные опубликованы Гетти А., Риттерспорном Г. и Земсковым В. // American Historical Review. 1993. Vol. 98. No. 4. P. 1017-1049.

57

57 См.: Курашвили Б.П. Историческая логика сталинизма. - М., 1996.

58

58 См.: Курашвили Б.П. Там же. С. 161-162; ГАРФ. Ф. 9479. On. 1. Д. 89. Л. 205, 216.

59

59 Davies R.W. Soviet Economic Development from Lenin to Khrushchev. Cambridge, 1998.

60

60 Подробную характеристику ждановщины можно найти в различных трудах по истории советской культуры, литературы, науки и даже здравоохранения. Краткий, но полезный очерк см.: Slonim М. Soviet Russian Literature: Writers and Problems. 1917-1967. New York, 1967. Chapter 26.

61

61 ГА РФ. Ф. 8131. Оп. 32. Д. 6610. ЛЛ. 9196.

62

62 ГА РФ. Ф. 9401. Оп. 8. Д. 9.

63

63 Моими главными источниками здесь были: Стручков Н.А. Курс исправительно-трудового права: Проблемы общей части. - М., 1984; Комментарии к Основам исправительно-трудового законодательства СССР и союзных республик / Редакторы Стручков Н.А. и Кирин В.А. - М., 1972. Дополнительный материал взят из работы высококомпетентного британского ученого: Butler W.I. Soviet Law. London, 1983. В ней содержится чрезвычайно взвешенная оценка советской законодательной системы.

64

64 См.: Стручков Н.А. Курс исправительно-трудового права: Проблемы особенной части. - М., 1985. С. 83-84.

65

65 Там же. С. 21-22.

66

66 См.: Butler W.I. Soviet Law. P. 282 и др.

67

67 См.: Solomon P. Soviet Criminologists and Criminal Policy: Specialists in Policy Making, London, 1978.

68

68 См.: Amnesty International. Prisoners of Conscience in the USSR, London, 1974.

69

69 См: Fogleson T. The Reform of Criminal Justice and Evolution of Judicial Dependence in Late Soviet Russia.; Reforming Justice in Russia, 1864-1996: Power, Culture and the Limits of Legal Order. Peter H. Solomon, Jr., ed. Armonk (New York) and London, 1997.

70

70 См.: Butler W.I. Soviet Law. PP. 208-222.

71

71 Комментарии к законодательству о труде / Гл. ред. Теребилов В.И. - М., 1996. С. 409 и др. Главный редактор долгие годы был председателем Верховного суда СССР.

72

72 См.: Коршунов ЮЛ. и др. Советское законодательство о труде: Справочник. - М., 1980. С. 57.

73

73 См.: Микоян А. Так было: Размышления о минувшем. - М., 1999.

74

74 См.: Пихоя Р.Г. Указ. соч.; Коржихина Т.П. Советское государство и его учреждения: ноябрь 1917 - декабрь 1991. - М., 1995; Лубянка: ВЧК - КГБ. 1917-1960, Справочник / Составители Кокурин А.И. и Петров М.В. - М., 1997.

75

75 См.: Пихоя Г.Р. Указ. соч. Подробности взяты из: Архивно-информационный бюллетень. - 1993. - № 1. С. 110-136.

76

76 ЦХСД. Ф. 89. Оп. 6. Д. 20. ЛЛ. 1-11. Здесь хранятся три документа, датированных 1962 г. Два из них принадлежат к категории особой важности: «Совершенно секретно: подлежит возврату в течение 24 часов в 1-й сектор Главного Отдела Центрального Комитета». Третий относится к категории «Особой важности - Совершенно секретно». Помимо прочего, он содержит выдержку из протокола № 42 заседания президиума Центрального комитета 19 июля 1962 г.

77

77 Amnesty International, Prisoners of Conscience in the USSR: Their Treatment and Conditions. London, 1975; Butler W. Soviet Law. PP. 7-8.

78

78 Надзорные производства Прокуратуры СССР по делам об антисоветской агитации и пропаганде: Аннотированный каталог. 1953-1991 / Составитель Эдельман О.В, - М., 1999. Эта книга также является моим источником при анализе того, как прокуратура осуществляла наблюдение над расследованиями КГБ.

79

79 См.: Пихоя Г.Р. Указ. соч. С. 365-366.

80

80 ЦХСД. Оп. 25. Д. 47. ЛЛ. 4-5 («особая папка»: от Андропова и Руденко).

81

81 Относительно психиатрических клиник см: Дмитриева Д.В. Альянс права и милосердия. О проблеме защите прав человека в психиатрии. - М.,2001. Жесткий критик советской системы; психиатр по профессии; сторонница Ельцина, она была министром здравоохранения в его правительстве, затем возглавила Государственный институт судебной медицины - широко известное учреждение, носящее имя В.П. Сербского. Именно этот институт считают основным поставщиком фальшивых диагнозов в отношении совершенно здоровых критиков режима. На основе изучения всех прошедших через Институт дел, ныне находящихся в его архиве, Дмитриева утверждает, что в СССР не было широко распространенной практики - и, возможно, вообще политики - использования психиатрии в политических целях. Могли быть просто отдельные случаи личной недобросовестности или неустойчивости перед политическим давлением со стороны некоторых психиатров. В любом случае суд опирался на их данные

83

83 Lakshin V. Solzhenitsyn, Tvardovskii and «Novyi Mir». Ed. and trans. Michael Glenny, with additional contributions by Mary Chaffin and Linda Aldwinckle. Cambridge (Mass.), 1980.

84

84 См.: Надзорные производства прокуратуры СССР.

85

85 РГАЭ. Ф. 4372, Оп. 81. Д. 1091. ЛЛ. 1-44. Отчет (по состоянию на 26 декабря 1964 г.) по «главным проблемам рационального использования рабочих ресурсов в ключевых регионах СССР в 1966-1970 гг.» Ефимов получил от своего заместителя Коробова 6 февраля 1965 г.

86

86 ГА РФ. Ф. А-10005, On. 1. Д. 248. ЛЛ. 51-55.

87

87 ГА РФ. Ф. А-10005. On. 1. Д. 249. ЛЛ. 244-253. Отчет председателя государственного комитета по трудовым ресурсам РСФСР Совету министров РСФСР за октябрь 1972 г.

88

88 За исключением некоторых моих собственных замечаний, этот материал взят из: Davies R.W. Soviet Economic Development from Lenin to Khruschev. Cambridge, 1998. PP. 67 и далее.

89

89 РГАЭ. Ф. 4372. On. 82. Д. 1086 ( материалы Коллегии Госплана 1970 г. без даты).

90

90 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 3717. ЛЛ. 1-3.

91

91 Его архивы содержат богатейшие данные и ждут своего исследователя. Данные о склонности государственной администрации к «дроблению» мы, среди прочего, почерпнули именно из него.

92

93 См.: Коржихина Т.П. Советское государство и его учреждения: ноябрь 1917 - декабрь 1991. - М., 1995; Лубянка: ВЧК - КГБ. 1917-1960. Справочник / Составители Кокурин А.И. и Петров М.В. - М., 1997.

93

93 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 75. Д. 9.

94

94 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 75. Д. 23. Л. 67.

95

95 Там же. ЛЛ. 62-67.

96

96 Там же. Д. 22. Л. 64.

97

97 См.: Woslenski М. Les nouveaux secrets de la nomenklatura. Paris, 1965, PP. 441-450,

98

98 РГАЭ. Ф. 7733. On. 36. Д. 7242. ЛЛ. 10-11. Это подлинный проект решения, направленный отделом партийных организаций Министерству финансов.

99

99 Там же.

100

100 Лигачев Е.К. Загадка Горбачева, Новосибирск, 1992.

101

101 Добрынин А. Сугубо доверительно. - М., 1996.

102

102 Там же. С. 652-653.

103

103 См.: Пихоя Г.Р. Указ. соч. Автор впервые привлек соответствующие документы и детально воспроизвел ход подготовки к XX съезду и его работу.

104

104 См.: Премьер - известный и неизвестный: Воспоминания о А.Н. Косыгине / Сост. Фетисов Т.И. - М., 1997.

105

105 См.: Немчинов B.C. О дальнейшем совершенствовании планирования и управления хозяйством. - М., 1965. С. 53; эта цитата приведена в моей книге: Political Undercurrents in Soviet Economic Debates - From Bukharin to the Modern Reformers. Princeton and London, 1974. P. 157 (переиздана под заглавием: Stalinism and the Seeds of Soviet Reforms. Armonk (New York) and London, 1991).

106

106 Markus W. Man without a Face - The Autobiography of Communist's Greatest Spymaster. NY, 1999.

107

107 См.: Интеллигенция и власть // Исторический архив. - 1994. - № 1. - С. 175-207.

108

108 Бобков Ф.Д. КГБ и власть. - М., 1995. С. 4.

109

109 См.: Кеворков В. Тайный канал. - М., 1997.

110

110 См.: Медведев В.А. В команде Горбачева: взгляд изнутри. - М., 1994.

111

111 Воротников В.И. А было это так: Из дневника члена Политбюро ЦК КПСС. - М., 1995.

112

112 Здесь мы используем находки профессора Р.Г. Пихоя (имевшего доступ к президентскому и другим архивам, закрытым для простых смертных). См. его книгу «Советский Союз: История власти. 1945-1991». - М., 1998.

113

113 Письма Бухарина Ленину за 1915 г. // Вопросы истории. - 1994 - № 3, - С. 166-169.

114

114 Galili Z. The Menshevik Leaders in the Russian Revolution. Princeton, New Jersey. 1989.

115

115 Аверх А. Распад третьеиюньской системы, - М., 1985.

116

116 Шингарев А.И. Финансовое положение России. Пг., 1917.

117

117 Воспоминания Н.Д. Авксентьева. См.: Отечественная история -1992. - № 5. -С. 143-155.

118

118 См.: Знаменский О.Я. Всероссийское учредительное собрание. - Л., 1976. С. 337-378. Согласно подсчетам, сделанным в 1920-е гг., среди делегатов Учредительного собрания было 370 социалистов-революционеров, 175 большевиков, 40 левых социалистов-революционеров, 86 представителей национальных организаций и партий, по 17 - кадетов и меньшевиков, два национал-социалиста и один независимый политический деятель. Оплот большевиков составляли промышленные регионы и солдаты, там они составляли большинство голосов. Сельские жители в основном выбирали социалистов-революционеров.

119

119 См.: Исторический архив. - 1993. - № 2. - С. 168. Док. № 121.

120

120 Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 13. С. 406.

121

121 См.: Гражданская война в России - круглый стол // Отечественная история. - 1993. - № 3. - С, 102-115. Дискуссия была очень интересной: здесь я использовал выступления Ю.И. Игрицкого и Л.М. Гаврилова.

122

122 Данные по потерям во время Гражданской войны взяты из разных источников, в частности из R.W.Davies, Soviet Economic Development from Lenin to Khrushchev, Cambridge, 1998, pp. 21-22.

123

123 Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 45. С. 86.

124

124 Там же. С. 376.

125

125 Там же. С. 82-83.

126

126 Там же. С. 86.

127

127 Там же. С. 83.

128

128 Там же. С. 279-283.

129

129 Чтобы прочитать соответствующие источники, см. Russia-USSR-Russia. NY, 1995. PP. 156-157.

130

130 Эти мысли рассмотрены более детально в моей книге Lenin’s Last Struggle (Последняя борьба Ленина), которая первоначально была опубликована на французском языке в 1967 г., а позднее переведена на английский и другие языки.

131

131 Эти примечательные материалы доступны на английском языке в книге Bolsheviks and the October Revolution, перевод Ann Bone, London, 1974.

132

132 См.: Далин Д.Ю. После войн и революций. Берлин, 1921 (автор был отцом нашего коллеги Александра Далина, и сам - замечательный русский ученый).

133

133 Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 45. С. 127.

134

134 Миронов Б.Н. Социальная Россия. СПб., 1999.

135

135 См.: Козлов В.А. Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе: 1953 - начало 1980-х годов. Новосибирск, 1999. С. 402.

136

136 См.: Hobsbawm E.J. Age of Extreme. London, 1994. P.400; цитирует: Gur Ofer. Soviet Economic Growth. 1928-1985 // Journal of Economic Literature. Vol. XXV, no. 4. December 1987. P. 1778.

137

137 Академик Евгений Федосеев, который 5 августа 1966 г. (по инструкции Совета министров от апреля того же года) представлял сведения по вопросу об «основных проблемах и перспективах соревнования между СССР, США и другими капиталистическими странами», подчеркнул, что исследование проведено Институтом мировой экономики и международных отношений СССР (ИМЭМО) в сотрудничестве с Госпланом. Председатель Госплана Байбаков, в свою очередь, еще 15 марта получил инструкции от Косыгина:

«1. обсудить отчет Академии на заседании коллегии Госплана, в присутствии представителей Академии, чтобы включить существенные выводы и рекомендации в текст новой пятилетки, которая сейчас готовится;

2. представить существенные тексты членам Президиума Совета министров».

138

138 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 670. ЛЛ. 31-53, 54-66, 67-91.

139

139 ГА РФ. Ф. А-10005. On. 1. Д. 48. ЛЛ. 2-62.16 сентября 1968 г.

140

140 Тогда опрашивали 26 тысяч женщин.

141

141 Однако полезная информация может быть найдена в публикации Т.П. Коржихиной 1986 и 1995 гг. «Советское государство и его учреждения. Ноябрь 1917 - декабрь 1991» (Москва) и в очень хорошем справочнике «Soviet Government Officials, 1922-1941: A Handlist», под редакцией R.W. Davies (Р.У. Дэвиса) и его коллег по Центру исследований России и Восточной Европы, Бирмингемский университет, Великобритания.

142

142 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 47. Д. 1896. ЛЛ. 1-47. Это результаты переписи, проведенной ЦСУ. Документ был размножен вычислительным центром. См.: Там же. ЛЛ. 1-211 (тт. 1-2).

143

143 См.: РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 670. ЛЛ. 175-176.

144

144 РГАЭ. Ф, 4372. Оп. 66. Д. 670. ЛЛ. 31-38.

145

145 ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 45. Д. 7501. ЛЛ. 4962: папка документов из правительства Российской Федерации, посвященная кампании против «незаконного расходования правительственных денежных средств на банкеты и приемы».

146

146 РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 58. Д. 2892. ЛЛ. 1-5, 85-97: пачка документов за июль - декабрь 1970 г. о переговорах между Госснабом и Министерством финансов по числу высших чиновников и их зарплатах.

147

147 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 47. Д. 1183. ЛЛ. 4-8: данные переписи от 1 октября 1970 г., организованной Центральным статистическим управлением по «показателям деятельности снабжающих и торговых организаций».

148

148 См.: Минервин И.Г. Теневая экономика в СССР - причины и следствия // Теневая экономика: экономические и социальные аспекты: Сборник / Ответ, ред. Жилина И.Ю. и Тимофеев Л.М. С. 103-127; Экономические и социальные проблемы России. -1999. - Т. 4.

149

149 См.: Portes A. and Boroch J. // Экономические и социальные проблемы России. - 1999.-Т. 4.-С. 121.

150

150 Там же. С. 125.

151

151 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 3717. ЛЛ. 1-9.

152

152 См.: Joravsky D. Communism in Historical Perspective // The American Historical Review. Vol. 99. No, 3. VI. 1994. P. 837-857.

153

153 См.: Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 45. С. 290; подробнее: Коржихина Т.П. История государственных учреждений СССР. - М., 1995. С. 45 и далее.

154

154 См.: Rosenberg Н. Bureaucracy, Aristocracy and Autocracy. Boston, 1999,

155

155 См.: Бережков В. Рядом со Сталиным. - М., 1999.

156

156 См.: Социальная траектория реформируемой России - исследования Новосибирской экономико-социологической школы / Ответ ред. Т.И. Заславская и З.И. Калугина. Новосибирск, 1990. С. 577-584.

157

157 См.: Межуев В.П. Отношение к прошлому - ключ к будущему // Куда идет Россия? Кризис институциональных систем: век, десятилетие, год. - М., 1999. С. 39-47.

Content

Левин Моше Советский век

Учебник осторожности для героев.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть первая. РЕЖИМ И ЕГО ДУША

ВВЕДЕНИЕ

Глава 1.СТАЛИН ЗНАЛ, ЧЕГО ХОТЕЛ И УМЕЛ ЭТОГО ДОБИВАТЬСЯ

Глава 2. АВТОНОМИЗАЦИЯ ПРОТИВ ФЕДЕРАЛИЗАЦИИ (1922-1923 ГГ.)

Глава 3. КАДРОВЫЕ ЕРЕТИКИ.

Глава 4 ПАРТИЯ И ЕЕ АППАРАТ

Глава 5. СОЦИАЛЬНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ И «СИСТЕМНАЯ ПАРАНОЙЯ»

Глава 6. УДАР КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ

Глава 7 МЕЖДУ ЗАКОННОСТЬЮ И ВАКХАНАЛИЕЙ

Глава 8. KАК ПРАВИЛ СТАЛИН?

Глава 9. РЕПРЕССИИ И ИХ «ОБОСНОВАНИЕ»

Глава 10. МАСШТАБ РЕПРЕССИЙ

Глава 11. ЛАГЕРЯ И ПРОМЫШЛЕННАЯ ИМПЕРИЯ НКВД

Глава 12. Эндшпиль.

Глава 13. АГРАРНЫЙ ДЕСПОТИЗМ?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: 1960-е И ДАЛЕЕ: ОТ НОВОЙ МОДЕЛИ К НОВОМУ ТУПИКУ

Глава 14.«E PUR, SI MUOVE!»

Глава 15 КГБ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОППОЗИЦИЯ

Глава 16. ЛАВИНА УРБАНИЗАЦИИ

Глава 17. АДМИНИСТРАТОРЫ: «БИТЫЕ», НО ПРОЦВЕТАЮЩИЕ

Глава 18. НЕКОТОРЫЕ ЛИДЕРЫ

Глава 19. ДВОЙНОЙ ПОРТРЕТ В ИНТЕРЬЕРЕ ЭПОХИ: КОСЫГИН И АНДРОПОВ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: СОВЕТСКИЙ ВЕК: РОССИЯ В ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ

Глава 20. ЛЕНИН: СТОЛЕТЬЕ И МИРЫ

Глава 21. ОТСТАЛОСТЬ: ОТКАТЫ И РЕЦИДИВЫ

Глава 22. МОДЕРНИЗАЦИЯ С ВЫВИХОМ

Глава 23. ДОСТИЖЕНИЯ И ПРОВАЛЫ УРБАНИЗАЦИИ

Глава 24 РЕБУСЫ ТРУДОВЫХ РЕСУРСОВ И ДЕМОГРАФИИ

Глава 25. ЛАБИРИНТЫ БЮРОКРАТИИ

Глава 26 ИЗ ТЕНИ В СВЕТ

Глава 27. СОВЕТСКАЯ СИСТЕМА: КАК ЭТО БЫЛО?

P.S. СТРАНА В ПОИСКЕ ПРОШЛОГО

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПРИЛОЖЕНИЯ

КРАТКИЕ БИОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Примечания