Андрей Щупов

Привет с того света

Волнение прошлого…

Несчастен тот, кто недоступен этому изысканному чувству…

Александр Грин

Глава 1

На дальних отвалах опять жгли городские отходы, забрасывая территорию напалмовыми игрушками, поливая из огнеметов. Город освобождался от гигантских мусорных холмов, взамен получая прогорклый, наполненный миазмами ветер, делающий нахождение на улицах совершенно невозможным. Но по той же самой причине кое-кому это время казалось наиболее удачным и безопасным.

Первое, что они сделали, это заклинили сервопривод следящей камеры. Вернее, это сделал купленный ими офицер. Более черное дело предстояло выполнить им самим.

— Слушайте, босс, а если на нем бронежилет? — Человек с раздвоенной мочкой — былой след от кольца, вырванного в драке с клочком плоти, — с сомнением взглянул на своего начальника. Они лежали на земле шагах в тридцати от объекта, на который намеревались проникнуть, и потому переговаривались едва слышным шепотом.

— Чушь… — В голосе руководящего операцией промелькнули нотки превосходства. Пристально взглянув на своих помощников, он отчетливо повторил: — Четыре часа на такой жаре и в железе? Чушь.

Было в его пылающих глазах что-то неприятное, сминающее постороннюю волю — такое, что спрашивающий немедленно стушевался. В самом деле: все взвесили и оговорили заранее, и информацию от своего получили более чем подробную. О бронежилетах в его записке даже не упоминалось. Да и поздно было что-либо менять. Маховик раскручивался, план начинал исполняться. Пехотинец с покалеченным ухом кивнул, выражая согласие с мнением босса.

Только в фильмах к часовым подкрадываются неслышно — во всяком случае, если это не джунгли и не лес, — на грамотных объектах, где предусмотрено все или почти все, включая освещение, оперативную связь с охраной и частую смену часов в ночные часы, фокусы а-ля ниндзя не проходят. Этот объект принадлежал к категории «грамотных», и риск угодить в переплет приближался таким образом к максимуму.

— Готовы? — Босс поправил на голове берет и, протянув руку к груди, где висела портативная рация, трижды щелкнул тумблером.

Еще одна группа людей, находящаяся от них шагах в двухстах, на другом конце периметра, должна была услышать в наушниках отчетливые щелчки. Это тоже являлось мерой предосторожности. Любой диалог в прямом эфире, даже самый закамуфлированный, способен вызвать подозрение у тех, кто слушает. Другое дело — безобидные щелчки, следствие атмосферных помех, работы электродрели или другой какой работающей поблизости электротехники.

— Рюм! Начинай! — Человек в берете хлопнул по плечу пехотинца. Обернувшись к третьему заговорщику, добавил: — Ты, Бонго, пойдешь последним. И только тогда, когда увидишь мою отмашку…

Согласно кивнув, черноволосый верзила, на спине которого топорщился огромный короб, набитый взрывчаткой, приборами и оружием, достал из кобуры массивный «сентинел де люкс» и умелым движением проверил барабан. Рюм порывисто вздохнул и, рывком поднявшись, перемахнул через бетонный бордюр, мягкими прыжками устремившись к вышагивающему вдоль стены часовому. Ровное, залитое светом пространство облегчило ему задачу. Каучуковая подошва отталкивалась от цементной поверхности практически бесшумно, и уже на бегу пехотинец, плавно размахнувшись, с силой метнул боевой нож в спину ничего не подозревавшего солдата. Дистанция в десять-пятнадцать шагов была той самой, о которой договаривались накануне. Босс запретил рисковать. Ближе — шаги бегущего могли услышать, дальше — понижался процент вероятности поражения цели. И Рюм не собирался своевольничать. Все получилось точно по-задуманному. Отточенное лезвие вошло под левую лопатку охранника, и, ткнувшись головой вперед, издав что-то вроде полувсхлипа, часовой стал заваливаться на землю. Однако убийца не дал ему упасть, успев подхватить за плечи. Фляга, подсумок, автомат — любая деталь экипировки могла родить звук, а им сейчас требовалась тишина. Убитого уложили на землю медленно, почти ласково. И повторно человек в берете пустил в эфир три успокаивающих щелчка. Вслед за напарником приблизившись к стене, он достал из сумки веревочную лестницу с крюками и, забросив на тянущиеся поверх стены ряды колючей проволоки, энергично замахал рукой. Косолапо ступая, к ним побежал медведеподобный Бонго.

— Тока нет. — Рюм кивнул на колючку и пожал плечами. Было непонятно, радуется он или недоумевает. Однако тем проще им было действовать.

— Иди первым! — шепнул босс, и Рюм с готовностью кивнул.

Нож снова торчал из кулака, залитое кровью лезвие казалось черным. Вытирать его было некогда. Пара мгновений, и он взлетел на верх стены, протянув руку, помог взобраться командиру. Все шло тихо и гладко. Но стоило им спуститься на территорию периметра, как они тут же чуть ли не нос к носу столкнулись с очередным охранником.

— Кэп, тут посторонние!..

Ствол автоматической винтовки рывком поднялся, но еще раньше из руки Рюма, как из пращи, вылетел окровавленный нож. С пробитым горлом человек, шатаясь, побежал прочь.

— Вот черт!.. — Тяжело отпыхиваясь, Бонго (а он в эту минуту как раз перелезал через стену) навскидку выстрелил вдогонку раненому. Это вышло у него рефлекторно, и ругань человека в берете запоздала. Запоздал, конечно, и его сигнал — длинное тире, пущенное в эфир и разрешающее отвлекающую атаку.

Два взрыва слились в один. На дальнем конце периметра охрана дружно ударила из автоматов по второй группе нападающих.

— Бежим!

Человек в берете, пригнувшись, бросился в сторону темнеющих развалин. Кажется, и здесь, на чужой территории, он ориентировался прекрасно. Миновав вереницу полуразрушенных стен, через разбитое окно они проникли в подвальное помещение. Время от времени им приходилось помогать Бонго. И босс, и Рюм помнили, что великан тащил на своем горбу чуть ли не центнер самого различного барахла.

— Это где-то здесь!..

Рюм включил фонарь и зарыскал световым лучом по пыльным стенам.

— Ищите электронное оборудование, какую-нибудь площадку. Они должны были пометить это место…

Достав непривычного вида измерительный прибор с двумя разведенными усиками-антеннами и неотрывно глядя на бегущие по экрану цифры, человек в берете завертелся на месте.

— Так!.. Это даже ближе, чем я думал! Где-то там… — Он махнул рукой, и Рюм с Бонго метнулись в указанном направлении.

Босс не ошибся. Короткий коридор с гирляндой погашенных ламп вывел в новое помещение — уже расчищенное, с тяжелыми кубической формы агрегатами, расставленными вдоль кирпичных стен. Что-то вроде пластикового покрытия на полу было разрисовано тонкими окружностями, словно кто придавил подвальный пол гигантской мишенью, а поверх всего — основательный слой пыли.

— Здесь! — Человек в берете хрипло рассмеялся. — Мы на месте, ребятки! Бонго, ставь свой гроб и распаковывайся.

Рюм с автоматом наготове стоял у выхода в коридор, Бонго помогал хозяину устанавливать силуминовый пояс. Толстый серебристого цвета мега-провод напоминал змею. Укладывая его на пол, они поневоле повторяли очертания нарисованных окружностей.

— Должно хватить, должно… — Босс нервно осматривал широкое кольцо. — Посвети-ка туда!.. Ага, и здесь порядок.

— Босс, по-моему, сюда бегут, — произнес Рюм.

— Успеем, ребятки! Успеем… — Стоя на коленях, командир террористов приглашающе кивнул. — Становитесь-ка сюда, козлики. И помогите вынуть эту штуковину!

Из недр рюкзака они сообща извлекли импульсную батарею. Стратегическая новинка — аккумуляторы взрывного типа, дающие всплеск в полтора миллиона ампер. Одно-единственное точное попадание — и можно возвращаться. Без аккумуляторов на операции можно было бы ставить крест.

Оглядев батарею, человек в берете удовлетворенно прищелкнул языком. Новехонькие блоки поблескивали свежей краской. Ни вмятин, ни царапин — можно было не сомневаться, что и по времени, и по амплитуде разряд будет идеальным.

Все подключения были сделаны заранее, оставалось только решиться на инициирование цепи.

— Все!..

Ключ замкнул провода, родив сильную искру. Миниатюрные шаровые молнии пчелами брызнули от серебристой поверхности силуминового кольца. Помещение заполнилось слепящим голубым светом, людей закрутило в вихре, нос, глаза и уши забило едкой пылью. Пространство искривилось, понеслось куда-то вверх. Кажется, они падали, и Рюм испуганно вскрикнул, машинально ухватившись за массивное плечо Бонго. Командир троицы только крепче стиснул зубы. А в следующее мгновение их уже не было. В этом мире и в этом времени.

Когда охрана вбежала в помещение, на полу дымились лишь полусожженные провода. Чуть в стороне лежал берет.

* * *

Макс нарочно избрал столь окольный путь. Дикая часть парка, где тропы начинали петлять и велосипед скакал по буеракам, нравилась ему куда больше ровных асфальтовых дорог. Именно здесь он чувствовал себя велосипедистом с большой буквы. И даже не велосипедистом, а всадником, потому что чутким и дорогим аппаратом, на котором он сейчас ехал, в самом деле нужно было управлять — с помощью руля, ногами, всем телом. Зато не пугали его ни пни, ни узловатые, жилами выпирающие поверх земли древесные корни. Внимательно следя за тропой, Макс вовремя перемещал центр тяжести справа налево, с седла на руль и обратно. Даже на самый подлый камень можно было въехать с относительным комфортом, вовремя сманеврировав, пружинисто самортизировать толчок и превратить его в безобидное покачивание. Впрочем, на своем «бэзете» — американском горном велосипеде с четырнадцатью скоростями — Макс способен был вытворять и не такие фокусы. Стойка и круг на заднем колесе, прыжки и ходьба елочкой, отработка ударов по мячу — вот то самое малое, что проделывал он чуть ли не ежедневно, разумеется, за исключением тех недель, когда его с группой забрасывали в ту или иную горячую точку планеты.

— Дяденька, а быстрее можешь?..

Он обернулся на крик, одновременно боковым зрением отметив что-то неладное впереди на тропе. Так и есть! Поперек пути поблескивал натянутый стальной шнур, а криком его попросту пытались отвлечь. Тормознув, Макс перебросил через препятствие переднее колесо, а чуть погодя и заднее. И только после этого обратил внимание на группу подростков лет двенадцати-тринадцати. Рубахи навыпуск, на головах полукругом выбритые хохолки. Продолжая балансировать на месте, Макс недоуменно сдвинул брови. Не любил он такие компании. И прически такие не любил.

— Дяденька, а дяденька, дай покататься!

Один из подростков на ходу поднял с земли камень, спрятал за спину. В руках еще двоих Макс разглядел что-то вроде цепей. Гадая, что им нужно, он все еще стоял на месте, когда один из сорванцов ринулся к нему, торопясь так, словно Макс убегал и его следовало во что бы то ни стало поймать. И тут же грянул выстрел — особенно оглушительный в этом тихом месте. Макс рефлекторно пригнулся. Толстошинный велосипед кузнечиком отпрыгнул чуть в сторону и рванул с места. А сзади уже выкрикивали угрозы, вовсю работая ногами, стараясь нагнать уходящего велосипедиста. Просвистела над головой палка, а в спину угодил тот самый поднятый с земли камень. Целили наспех, но умело. И все равно даже сейчас Макс ощущал не злость, не страх, а скорее недоумение. О детских бандах, промышляющих в лесопарках и городских трущобах, он, конечно же, слышал и раньше, однако по сию пору дети в его сознании по-прежнему оставались детьми и отождествлять их с бандитами, с откровенным быдлом разбойничьего пошиба, казалось ему в корне неверным. В идеалах разочаровываются, на ошибках учатся. Удирая от этих неласковых деток, он осмысливал свои новые впечатления, определяя их на вкус, новизну и остроту. Впрочем, особой новизны не было. Нападали теперь всюду, а ограбить могли средь бела дня даже на центральном проспекте в двух шагах от полицейского участка — ограбить и на твоих же глазах спустить отнятое в ближайшую урну, демонстрируя, что наезжали не из корысти, а из любопытства, своеобразного профессионального интереса. Банды таким образом проверяли новичков, а скучающие бездельники развлекали себя и своих подруг. В полиции и графу завели особую: фрустрационные преступления. Фрустрационные — это те, что совершаются от скуки и пустоты. Разумеется, не так просто стать звездой телеэкрана, сделать какое-нибудь открытие или отгрохать мост в сотню миль. Куда проще этот мост взорвать, а ту же звезду пристрелить на улице, либо выволочь на крышу небоскреба и оттрахать прилюдно под прицелами телекамер. Вот и поступок, вот и долгожданная слава…

Макс налег на педали, и лишь минутой позже, когда он окончательно оторвался от вооруженных малолеток, на смену удивлению пришел стыд.

Какого черта он пустился наутек? Что могут сделать сопливые пацанята взрослому мужику? Впрочем, Макс сам же себе и ответил: многое. Очень даже многое. Особенно предварительно выпив или уколовшись дешевым «миражом». Да если стаей, а в руках камни с палками — так отделают, как отделывали, должно быть, в каком-нибудь гестапо. Печально, но факт: тринадцать-пятнадцать лет — возраст палачей, и переход от кошек с голубями к «человечинке» совершается просто и с превеликим азартом. А как же! Момент взросления! Первая женщина и первый настоящий труп. Таковы нравственные этапы нынешней улицы, и ничего тут не поделаешь. И если намеченная жертва — не «черный берет», а в карманах у него ни пистолета, ни простенькой свинчатки, то почти наверняка стычка обещает летальный исход. Окружат, облепят, как обезьяны, и завалят наземь. А там в ход пойдут ноги — носки и каблуки. Нога — пусть даже полудетская — ударит не хуже взрослого кулака. Так-то, господа родители и господа судьи!..

— Ну, дьяволята! — Макс ощутил, что только сейчас начинает дозревать для достойного отпора. — Если бы не эта спешка, если бы не аттракцион! Разумеется, он тотчас повернул бы назад. Но, увы, уже через полчаса он должен был участвовать в рекламном заезде. Сто футов по двухдюймовой стальной полосе. Разумеется, не на «бэзете», а на классическом спортивном скакуне. Высота двух этажей, скорость километров тридцать — больше он попросту не успеет набрать. Бобби обещал славный куш, но для Макса главнее ни с чем не сравнимое чувство риска. Еще бы! Скорость плюс двадцать с лишним футов высоты!.. Вполне достаточно, чтобы свернуть шею. Зрители ахнут, зато коллеги в один голос назовут идиотом, а хозяин поморщится. Действительно, какого черта рисковать и лезть под пули где-нибудь на экваторе, чтобы потом, вернувшись домой, на родину, ломать позвоночник на родном стадионе? Не такие уж большие деньги, чтобы увечить за них собственные кости. И тем более не понять коллегам это его маленькое попустительство молодым бандитам. Тот же Штольц, его стародавний сосед по окопам, просто отвинтил бы им всем головы. Невзирая на возраст. Понятие справедливости у Штольца было первобытно простым. Мирные граждане пусть живут, тех, кто пакостит, бросают в котел и съедают…

Крякнув, Макс успел в самый последний момент перескочить через возникший на тропе полусгнивший еловый пенек и довольно улыбнулся. В том-то вся и заковыка! Кто-то дерется, чтобы потом отдыхать. Для него смысл схватки — в ее нюансах. Дегустаторы пьют вина, кладут на язык ломтики мяса — Макс вкушал и коллекционировал иные вещи.

* * *

Возможно, в каком-то смысле стычка в лесопарке ему даже пошла на пользу. Нельзя зацикливаться на предстоящем. И, даже мчась на стальную, переброшенную с одной платформы на другую, ужасающе тонкую полоску, где-то на периферии сознания он продолжал спорить с собой, размышляя о крахе педагогики и шайках молокососов, выплеснувшихся в последние десятилетия на улицы. И ведь вооружаются, шельмецы! Вот что ужасно!.. Что там было у этих сопляков? Пистолет или обрез? Скорее всего какой-нибудь самопал. Из пистолета выстрелили бы еще пару раз. Не так уж быстро он от них смылся. Куда быстрее сейчас проносится над этой чертовой полосой.

Воздух свистел в ушах, заглушая гул толпы. Низко пригнувшись и почти касаясь грудью изогнутой рамы, Макс словно прикипел взглядом к летящей навстречу узенькой ленте. Последний проворот педалей — и, застыв корпусом, он взмыл над землей. Так, по крайней мере, ему показалось. Даже дух захватило, как от падения в пропасть. Вот оно — ЧУВСТВО! То самое! И черт с ней — с ценой, ему ли бояться падений! За спиной более шестисот прыжков с парашютом и около тридцати прыжков с вертолета на поверхность рек и озер. Справится!..

Уже почти на финише переднее колесо чуть дрогнуло, но и тогда рефлексы спасли положение. Опережая сознание, руки подправили руль, сместив его на какой-нибудь миллиметр, и под победное улюлюканье тех, кто ставил на него, Макс съехал по крытой резиной эстакаде на дорожку стадиона. Подняв над головой руки и бешено работая ногами, сделал почетный круг — это он вполне заслужил. Ему охотно хлопали — возможно, даже с некоторым облегчением. Выступавшего перед ним увезли с множественными переломами.

— Класс! — Бобби, устроитель аттракционов — пузатый бодрячок, уважающий пиво, перехватил его возле ангаров, когда Макс снова пересаживался на свой компактный «бэзет». — Честно говоря, не думал, что это тебе удастся. Можешь ругать меня, костерить, но вот, ей-богу, не верил!

— Это, видно, мне и помогло.

— Знаю. Ты, чертяка, всегда любил делать назло. Но сегодня это не просто так, это рекорд! Считай, что в книгу Гиннеса ты уже прошел…

— Скажите, о чем вы думали, решаясь на этот заезд? — К Максу ринулись репортеры, сверкнул блиц. Гонщик отвернулся.

— Убери этих болтунов.

— Брось, Макс! На ленте тебя снимали только со спины. Подставь им личико и скажи хотя бы нет сколько слов. Рекорд есть рекорд, а это все-таки пресса.

— Я сказал: нет.

— Ну, Макс! Всего парочку слов!

— Вместо парочки слов будет парочка затрещин. Ты меня знаешь. Так что скажи им, чтоб отваливали.

Бобби прекратил уговоры: взрывной характер Макса он и впрямь знал слишком хорошо.

— Все, ребята! Чуть позже… Потом я сам вам что-нибудь расскажу. — Бобби суетился, оттесняя упирающихся журналистов. — Я же сказал: позднее… Сейчас ему нужен отдых, релаксация и все такое…

Услышав новое словечко, Макс усмехнулся. Бобби любил новомодные термины. Каждую неделю он выучивал по одному, повторяя его без конца до полного запоминания. Таким образом устроитель спортивных трюков расширял свою не слишком выдающуюся эрудицию.

— Ну что? Дернем по маленькой? — Справившись с репортерами, Бобби догнал его и двинулся рядом, держась рукой за седло. — Мне как раз подкинули баварского. Пару баночек, а?

— Нет, — Макс покачал головой. — Есть одно срочное дельце.

— Какое еще дельце? Макс! Пойми, мы только что загребли кучу денег! — Бобби живо принялся загибать пальцы: — Процент от билетов, тотализатор, газетная реклама! А раз рекорд, значит, и купцы попросят своего за хорошенький куш. Половина, как и договаривались, — твоя.

— Положишь на мой счет, как обычно.

— А как насчет отметить? — не отставал Бобби.

— Не хочу. — Макс поглядел на пузатого выдумщика смертельных номеров и чуть пригнул к нему голову. — Релаксация — вот чем я собираюсь сейчас заняться, дружище! Ре-ла-ксацией!

Крутанув педали, он прощально махнул рукой. В спину ему долетело разочарованное:

— Да ты хоть знаешь, что это такое, обормот?

— Знаю, — усмехнулся Макс. — Моя релаксация, Бобби, это хорошая трепка. Два кулака против семерых сопляков…

* * *

Можно было, наверное, припрятать велосипед в кустах и подкрасться к молодым дикарям ползком, но после сегодняшней победы на стадионе Макс посчитал это ниже собственного достоинства. Пацанва, пусть и кусачая, все равно остается пацанвой. Много для них чести — скрести брюхом землю. Будем воевать честно — лоб в лоб.

Смердящие холмы химических отходов остались позади. Результат кропотливого труда в течение десятилетий. В этих местах, говорят, обитали псы-мутанты. Кое-кто даже был уверен, что это не псы, а гигантские крысы, но Максу не приходилось с ними сталкиваться — стало быть, и вопрос оставался открытым.

Заглушив звонок, чтобы не дребезжал, через пролом в бетонной изгороди он въехал на территорию лесопарка. Уже начинало темнеть, а Макс продолжал колесить по полянам, нарываясь на бой, зная, что теперь он готов и уж во всяком случае откровенных ляпов не допустит. Одного-единственного он боялся больше всего: что детишки, всласть напроказничав, ушли. Лес — это все-таки лес, и в городе шалить веселее. Там тебе и сияющие, напрашивающиеся на кирпич витрины, и накурившиеся опиума бродяжки, на которых вволю можно поотрабатывать запретные удары, и те же кошки с голубями, и бедрастые дамочки, согласные обслужить банду за полцены. Словом, Макс мог и не найти их, а тогда, он точно знал, на душе навсегда останется гнусный след — что-то вроде грязного пятна, которое не отмоется и с годами. Он не жаждал мести, он жаждал справедливости. Всего-навсего. Зло существовало всюду и в превеликом изобилии, но то конкретное зло, с которым он сталкивался лично, обязано было потесниться. В этом он был полностью солидарен со Штольцем.

Раз улыбнувшись, фортуна продолжала благоприятствовать ему. Банда не ушла. Малолетки слушали визгливую музыку, готовя на костре какую-то подозрительную бурду — не то из конопли, не то из стеблей незрелого мака. Серебристого цвета магнитола зловещим шепотом вторила ритму ударника, обещая миру огонь и кровь, лютый холод подземелий и клацанье челюстей. Слушали, разумеется, не Моцарта и не Рахманинова. Что-то из разряда «Хинки-Винки» или рэп-попсового короля Бена Паулкьса. Ни минуты не колеблясь, лейтенант подкатил на своем разудалом «бэзете» прямо к несовершеннолетним разбойникам. Тот, что стоял чуть в стороне, постукивая хворостиной по коленям, показался ему знакомым, и, недолго думая, Макс с ходу рубанул его ребром ладони по шее. Но следовало помнить об обрезе, и первого же вскочившего сорванца велосипедист ногой отфутболил на место.

— Сидеть, сопляки! — рявкнул Макс и, въехав передним колесом на грудь наиболее взрослого из парней, приказал: — Оружие из карманов! Осторожно, двумя пальчиками…

Напор и свирепость, с которой он ворвался на вражескую территорию, сделали свое дело. Никто из ребят больше не хотел играть с ним во взрослые игры. Двоих он положил крепко, выдав по полной мерке. Может быть, даже чересчур, но для ума не помешает. Очухаются, расскажут другим. Про ощущения…

Макс крутанул колесом, словно в велофутболе, разбив губу прижатого к земле верзилы, и тот послушно вытянул дрожащую руку.

— У Кочана… Это он стрелял.

Кочаном оказался тот самый, с хворостиной. Вернувшись к нему, Макс рывком наклонился и выдернул из-за пазухи паренька обрез. Покрутив перед глазами, брезгливо сунул за пояс. Как и следовало ожидать, ничего примечательного. Старенькая одностволка со спиленным стволом и прикладом. Должно быть, где-нибудь подобрали или украли.

Паренек уже хлопал глазами, щупал ушибленную шею.

— Добавить? — Макс надвинулся на него велосипедом.

Подросток поджал костлявые ноги, испуганно забубнил:

— Мы только пошутить!.. Попугать немножко…

Ну конечно! Теперь уже только пошутить. Бабахнуть хлопушкой с конфетти и дружелюбно рассмеяться. Макс, морщась, окинул чумазую гвардию унылым взглядом. Глупо все. А главное — бесполезно. Кто их будет воспитывать? Кому они вообще нужны? Сегодняшняя шпана и завтрашняя повзрослевшая банда. Что толку в этих его шлепках? В другой раз будут хитрее и разборчивее. И прицелятся получше…

— Ладно, бывайте. — Он рывком поставил своего «конька» на дыбы и, сделав разворот, неспешно покатил прочь. У ближайшей заводи, широко размахнувшись, швырнул подальше обрез, с гримасой вытер ладонь о жухлую березовую листву.

Глава 2

Опасная вещь — проявлять в чужом краю инициативу. Вдвойне опасно — шустрить и суетиться в чужом времени.

Разыскать Кадудаля — одного из самых строптивых предводителей шуанов в это смутное время и в этой смутной стране — оказалось далеко не просто. Население расспрашивали с большой осторожностью, держась рукой за спрятанные под одежду автоматы. Тому были причины. Дважды по ним открывали огонь, принимая за роялистов, там же, где они назывались сыщиками, им попросту не говорили правды, указывая либо на Англию, куда, по их мнению, Жорж Кадудаль отбыл давным-давно, либо на горную часть Франции, с одинаковым радушием привечающую и разбойников, и монархистов. Словом, откровенничать с проезжими люди не спешили. Кулаки Рюма помогали далеко не всякий раз, и тогда Гершвин давал команду применять наркотики, от которых языки французских конспираторов развязывались со сказочной быстротой.

В конце концов на след знаменитого роялиста они все же напали. В витиеватом письме Гершвин назначил Кадудалю встречу, и розовощекий гигант с бешеным взглядом и пистолетами за поясом явился в указанное место, как обещал. Гершвин начал беседу с небольшой, но вполне эффектной демонстрации. По его команде Рюм установил в углу дома медный поднос и, подняв автомат, дал длинную очередь. Вождя шуанов, вспыльчивого и неукротимого Кадудаля, мало что могло удивить, но и он в эту секунду приоткрыл рот. На его глазах массивный поднос сорвался с гвоздя и, прыгая по земляному полу, покатился к стене. Серия пробоин покрывала его поверхность, но стреляли в него отнюдь не из полноценного мушкета, а из какой-то невзрачной погремушки, которую в руках Рюма и разглядеть-то было сложно.

В дверь гулко забарабанили. Головорезы знаменитого разбойника-роялиста, заслышав выстрелы, рвались в дом.

— Успокой их. — Гершвин кивнул на дверь, и высоченный француз, человек, который осмелился дерзить самому Наполеону, безропотно подчинился.

Распахнув дверь, он рявкнул на своих телохранителей и снова заперся.

— Что ты хочешь за это? — с придыханием спросил он, наваливаясь на стол ручищами. На всякий случай Рюм шагнул ближе. О силе этого круглолицего бретонца Гершвин его предупредил накануне. Однако сила силой, но Рюм с Бонго успели убедиться, что люди прошлого не выдерживали жестоких премудростей века грядущего. О карате, айки-до и джиу-джитсу здесь не имели ни малейшего представления. Рюм продолжал сжимать компактный «узи».

— Ничего. Но я знаю, у кого ты можешь получить такое же оружие.

Гершвин изучающе смотрел на бретонского крестьянина. Тот продолжал шумно дышать. Массивная шея его наливалась кровью. Рюм подумал, что по силе этот увалень Кадудаль мог бы, пожалуй, помериться и с Бонго. Никаких штанг он, понятное дело, никогда не выжимал, но только ли от штанг нарастают мускулы?..

— Не знаю точно, когда это произойдет, знаю только место и готов указать его. Рано или поздно к Бонапаргу явятся люди из далекой страны, где производят это оружие. Он посылал туда экспедицию и дипломатов, просил помощи. Я точно знаю, что эту помощь ему обещали. И люди из далекой страны вот-вот вступят на вашу землю. Если их встреча с Наполеоном состоится, у императора будет самое мощное оружие в мире. И ни Бурбонов, ни кого другого он уже и близко не подпустит к трону.

Предводитель шуанского движения стиснул кулаки. Гершвин знал, куда бить.

— Я не могу тебе дать это оружие, но ты возьмешь его сам. У людей, которые явятся позднее в указанное мною место.

Гершвин расстелил на столе карту, ткнул в нее пальцем.

— Местечко близ деревушки Шабане. Примерно здесь… Держи там своих наблюдателей. Как только они появятся, окружай и бей насмерть. Это враги, Жорж. И у них есть то, что приведет тебя к славе.

Кадудаль взглянул на компактный автомат в руках Рюма и перевел взгляд на изувеченный поднос. Даже самый мощный мушкет не сделал бы в этой посудине и одного отверстия. А эта пукалка просверлила их с добрый десяток…

— Как я узнаю их?

— Узнаешь, — успокоил его Гершвин. — По одежде, по внешнему виду, по речи. Только не вздумай вступать с ними в переговоры. Это опасно. При желании они уничтожат батальон таких, как ты. Поэтому — только быстрота и внезапность.

— Что это за страна?

— Ты не поймешь. Единственное, что тебе следует знать, это то, что она далеко. Очень и очень далеко. Если вы уничтожите первый отряд, больше сюда никто не сунется.

— А вы? Вы ведь тоже из этой страны?

— Верно. Но мы прибыли и исчезнем. Все, что нам следовало сделать, это предупредить друзей Бурбонов о надвигающейся опасности.

— И больше… больше вы ничего не хотите от нас?

— Ничего. — Гершвин поднялся. — Я, как и ты, монархист и искренне желаю, чтобы к власти пришел законный престолонаследник. Нарушителей легитимности следует карать, а в этой стране с этим лучше всего справишься ты.

Гершвин шагнул к выходу, но бретонец перегородил ему путь. Толстый палец шуана указал на «узи».

— Оставь это нам. Гершвин покачал головой.

— Не выйдет. Нам предстоит еще длительный путь, и оружие может пригодиться.

— Я дам вам дюжину отличных пистолетов.

— Спасибо, но мы обойдемся своим. Кадудаль судорожно сглотнул.

— Вас всего двое… Мои люди не пропустят вас. Но если вы оставите эту штуку у нас…

— Рюм! — скомандовал Гершвин. — Укажи сеньору Кадудалю его место. Только не слишком сильно.

Пехотинец перебросил автомат за спину и, вытянув руки, шагнул вперед. Он был на голову ниже бретонца, и тот презрительно скривился.

— Знаю, французик, знаю… И про подковы, и про гвозди. Только не поможет…

Рюм сделал обманное движение, и вождь шуанов с рыком метнулся вперед. Увернувшись, пехотинец поймал его за ворот и по кривой провел вокруг себя, ударив о стену и повалив на пол. Закрепляя успех, коротко ударил тыльной стороной ладони по виску.

— Ты, часом, не убил его?

— Ерунда. Всего-навсего небольшой нокаут. Плюс парочка синяков.

— Что там у нас есть для публики снаружи?

— Пара слепящих шашек. Этого, пожалуй, хватит.

Рюм надел защитные очки, такие же протянул Гершвину. Осторожно отворив дверь, отцепил от пояса серебристого цвета шайбу, скрутив головку детонатора, метнул во двор.

— И еще одну!.. — Следом за первой шашкой полетела вторая. Раздался хлопок, кто-то заполошно вскрикнул.

— Сколько они горят?

— Пятнадцать секунд каждая. Ну и потом еще минуты три эти балбесы будут протирать глаза.

— Тогда пошли!..

Сообщники выскользнули за дверь, оставив Кадудаля ворочающимся на полу. Метнувшегося навстречу человека Рюм свалил ударом ноги в грудь, больше желающих не нашлось. Головорезы шуанского вождя как тени бродили у коновязи, шаря вокруг руками. Двое катались по земле, царапая лицо и подвывая.

— Чисто сработано! — Рюм показал большой палец. Стянув капюшоны со своих лошадей, они вскочили в седла и помчались в сторону леса.

* * *

Вызовы разослали всем одновременно, и к вечеру бригада стояла перед полковником Броксоном в полном боевом составе: семеро рядовых, капрал Штольц и лейтенант Макс Дюрпан.

— В чем дело, босс? Кажется, только-только вернулись из Вэлинджа — и снова к черту на кулички?

— Чуточку дальше, богатыри.

— Что, опять какие-нибудь террористы?.. — Неужели, кроме нас, никого нет?..

— Знаю, все знаю. — Полковник обошел строй, с невеселой усмешкой подергал за пряжку коренастого капрала. Эти ребята не слишком-то церемонились с ним, позволяя в речах некоторую вольность, но ЭТИМ ребятам он готов был прощать и более серьезное. — Знаю, что не успели отдохнуть, знаю, что под Вэлинджем вам досталось, но что делать, если так сложились обстоятельства!

— Тогда объясните, — на этот раз голос подал Макс. — Что такое могло стрястись, что нас опять дернули вне очереди? Опять какие-нибудь идиоты нахватали заложников?

— Я слышал, — вмешался Штольц, — на Балканах опять рванул газопровод. Три против одного, что это «Рыжие пантеры».

— Значит, будем резать «пантер»? — поинтересовался рядовой Кромп.

— «Пантерами» займутся другие. — Черные как смоль глаза начальника в упор глядели на лейтенанта. — На этот раз вам улыбнулось более серьезное ЧП.

— Уж куда серьезнее — взрыв газопровода!

— Я уже сказал: нынешнее дело — более ответственное. Оно касается безопасности стран содружества.

Кто-то из бойцов громко присвистнул. Полковник Броксон продолжал:

— Все настолько серьезно, что даже проказы хваранов с бактериологическим оружием — детская игра в сравнении с нынешним делом.

— Черт возьми, полковник! Да не тяните же душу!

— Произошел пробой, ребятки. Пробой валиорова поля… Кто-нибудь из вас слышал про такое?

Дюрпан пожал плечами, Щтольц неуверенно предположил:

— Какая-то дыра во времени? Полковник хмуро кивнул:

— Что-то вроде… Но начнем с того, что это секрет, о котором и впрямь мало кто знает. Третий полюс Земли, который, как полагают теоретики, действительно позволяет покидать родное время.

— Одну минутку, полковник! Вы это серьезно?

— Абсолютно, лейтенант. С неодушевленными предметами опыты проделывались не раз. Но это же… это же бомба!..

— Ты прав, Дюрпан, это бомба. Бомба из бомб… Имея под рукой такой лаз, можно поставить с ног на голову весь мир.

Кто-то вновь протяжно присвистнул, однако высказывать удивление не спешили. В этих стенах их и собирали для того, чтобы удивить. Заложники из комитета ООН, часовой механизм с ядерным зарядом в одной из столиц, испытание восточными республиками волнового оружия и так далее, и тому подобное.

— Разумеется, уже через месяц после открытия дыру во времени замаскировали от любопытствующих, создав объект «Икс». Опеку над ним взяло международное сообщество физиков в тесном взаимодействии с вооруженными силами европейского блока, но… Как оказалось, охрана объекта не выдержала настоящей проверки. — Полковник указал на ряд кресел. — Об этом, однако, чуть позже, а пока хватит стоять, рассаживайтесь. Разговор у нас будет долгий.

* * *

— В Испанию? — Бонго удивленно поднял брови.

— Да, родные мои, туда. В пятнадцатый век.

— Зачем же я похищал сенатора?

— А затем, милый мой, что и Кадудаль, и сенатор Клеман де Ри нам нужны были для одной-единственной цели: сбить с пути тех, кто, возможно, отправится за нами следом. Ты передал Клеману пакет?

— Разумеется!

— Вот и отлично. Его архивы у нас, так что будем надеяться, что аристократишка сделает все как надо.

— А что он должен сделать? Гершвин широко улыбнулся.

— О! Это тонкая игра, Рюм! Похитив Клемана и должным образом его проинструктировав, мы одновременно убиваем двух зайцев. Теми, кто прибудет за нами следом, займутся не только шуаны, но и силы бывшего первого консула.

— А вы и впрямь считаете, что за нами отправят погоню?

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Интересно! Как это они нас найдут?

— Не знаю, однако… как говорится, береженого Бог бережет. Во всяком случае, мы сумели науськать на них Кадудаля. Это уже хорошо. Если повезет, ими займется и Бонапарт. Как ни крути, похищение сенатора — не шутка. Да и сам сенатор наплетет им с три короба. Словом, наши милые французы будут внимательными как никогда. И Фуше, и Савари, и Реаль — все теперь будут начеку. Надеюсь, сил Франции хватит на то, чтобы остановить наших преследователей.

— А что мы будем делать в Испании?

— То же, что и здесь. Жить — и жить по возможности весело. С хлопушками, шутихами и бенгальским огнем. — Гершвин громко рассмеялся. Его помощники мало что поняли, но вслед за боссом тоже расхохотались.

* * *

Возникший было переполох утих. Оказалось, что по зданию в трех кварталах от диверсионного центра ударили из инфразвуковой пушки. Пятиэтажная постройка сложилась, как карточный домик, стекла в округе повылетали, словно от взрыва набитого тротилом вагона. Полиция попросила помощи, и на место происшествия выехало несколько броневиков с курсантами. Диверсионный центр в общем и целом не пострадал. Обычных бьющихся стекол здесь уже давным-давно не водилось. Прерванный кинопросмотр вновь пошел своим чередом. Экран замерцал розовым светом, снятое скрытой камерой прокручивали перед сидящей группой диверсантов.

— Такие вот дела, ребятки. Основную оптику они сумели вывести из строя, а значит, можно делать выводы о достаточной степени подготовки этих мерзавцев. — Полковник мерно расхаживал вдоль стены, изредка поглядывая на экран. — С самого начала на объекте находился их человек — он это и проделал. Но о существовании второго контура наблюдения знало лишь ограниченное число людей, и этот человек в их круг, по счастью, не входил.

— Что толку! Ничего же не разобрать! Одни силуэты.

— Кое-что все-таки разобрать можно. К примеру, комплекцию каждого из участников, рост, цвет волос, профиль… Совершенно определенно, что все трое брюнеты, а тот человек, что метал нож в охранника, и вовсе имеет отчетливую отметину: раздвоенное ухо. Должно быть, результат давнего осколочного ранения. А в общем, конечно, это запись в инфракрасном свете, оттого и такая нечеткость изображения. Видимо, придется смириться с тем, что фотографий нет и не будет. Вернее, есть, но одного-единственного человека. В отношении же его компаньонов имеются только словесные описания.

— Не густо!

— Да, но и не так уж мало. Особенно если учесть, что действовали хорошо подготовленные люди. Может быть, даже профессионалы. Первая группа отвлекала внимание, вторая осуществляла прорыв. К сожалению, захватить никого не удалось. В первой группе не уцелел ни один — охрана положила их на месте. И, увы, почти неделю нам пришлось потратить на то, чтобы вычислить засевшего на объекте предателя. Только после этого мы сумели выйти на фигуру организатора теракта. — Броксон оглядел сидящих бойцов. — Итак… Ваше мнение? С кем же, по-вашему, мы имеем дело?

— Какие-нибудь шизики, — высказался капрал Штольц. — Действовали безжалостно, а это явно почерк безумцев.

Макс несогласно покачал головой.

— Фанаты. Какая-нибудь партия реставраторов. Кстати, вы так и не сказали, кто же командовал этими стервецами?

— Некто Матвей Гершвин. Персона, между прочим, и впрямь незаурядная, и потому версию о фанатах можно принять лишь с некоторым допущением. Судите сами — семь языков, высшее образование, школа восточных единоборств и кое-что еще. В общем, мы постарались узнать о нем все до последней мелочи, однако выяснить, куда и зачем он отправился, нам, к сожалению, не удалось.

— А если это обычное бегство? — предположил Кромп, рядовой, пожалуй, с самым богатым послужным списком. На теле его насчитывалось около сотни шрамов от колотых и огнестрельных ран, но ни на какие косметические операции Кромп упорно не соглашался, считая, что лет через пять-десять (если, конечно, к тому времени его не прикончат окончательно) он угодит в книгу рекордов Гиннеса.

— Может быть, человек просто устал? Плюнул на все и рванул с дружками в средневековый Париж?; — Нет. — Броксон покачал головой. — По крайней мере та информация, которой мы располагаем, говорит об ином. Достаточно упомянуть тот факт, что длительное время этот Гершвин состоял в партии реставраторов. И именно он был сторонником самых активных действий, предлагая всем без исключения метод террора как главный и наиболее эффективный метод достижения цели. Около года он околачивался в штабе «гринписовцев», и те кое-как от него избавились, прибегнув к интрижке, в результате которой Гершвин просто вынужден был уйти. Словом, здесь мы имеем двойственную картину. Если оценивать психотип этого Гершвина с точки зрения медицины, то все обстоит более или менее благополучно, однако реалии и здравый смысл подсказывают иное.

— Может быть, он лечился в какой-нибудь из клиник? Переломы, ангины, грипп?.. В таком случае мы вышли бы на медкарту этого прохвоста, — подумал вслух Макс. — Насколько я-знаю, психические тесты там обязательны.

— Увы… Мы уже проверили этот вариант. Найти какие-либо следы в картотеках города не удалось. То ли он никогда не болел, то ли своевременно выкрал свои данные. Это не столь уж сложно, кстати. Тем не менее портрет Матвея Гершвина удалось составить довольно подробно. Отзывы коллег, людей, так или иначе соприкасавшихся с ним, и… Вывод, к которому мы пришли, получился отнюдь не утешительный. Потому что человек этот, несомненно, умен и очень опасен.

— В данном случае под опасностью понимается возможность какой-либо реставрации?

— Именно. Об этой самой переделке земной истории он трубил на всех углах.

— Это говорит не в пользу его ума. Но главное — если он уже ТАМ, а здесь, у нас, — все по-прежнему, значит…

— Ничего ровным счетом это не значит! К сожалению, я не могу дать исчерпывающей справки — это не в моей компетенция, однако… Физики Гарварда считают, что противоречий тут нет. Мир переменится враз, но на определенном этапе он будет оставаться прежним. И даже потом на протяжении энного времени мы будем помнить сразу две реальности. Одна память переплетется с другой и в конце концов более давняя будет вытеснена в область снов и фантазий. — Полковник пожевал губами. — Сейчас наше время и время террористов течет в параллели. Очутившись на месте, они тоже ограничены в возможностях. Надо где-то ночевать, как-то передвигаться. Вполне вероятно, что они вообще не будут торопиться. Таким образом, некоторый запас времени у нас, судя по всему, есть. Но ситуация может измениться в любой момент. Они живут там, мы — здесь. Как только там что-нибудь произойдет, это немедленно скажется и на нашем с вами мире.

— Получается, что отсчет времени у нас пока совпадает?

— Совершенно верно, хотя почему так происходит, я объяснить не могу.

— В самом деле странно. Любое их действие, случись оно сегодня или год спустя, для нас — так и так уже полностью завершившееся, а оказывается…

— Ерунда какая-то, полковник!

— Однако, по счастью, это именно так. И то, что мы наблюдаем вокруг, — первое тому подтверждение.

— Хорошо… А тот человек, с огромным рюкзаком, — сколько он, по-вашему, мог туда пронести? — поинтересовался Макс. — И вообще — что они могли туда пронести?

— Хороший вопрос, и мы уже думали над этим. Вероятнее всего, это оружие и взрывчатка. В принципе все зависит от того оборудования, каким они располагали, от мощности энергетического источника. Во всяком случае, сам факт перемещения во времени троих человек уже говорит о многом. Значит, они сумели достать силумин для изготовления силового кольца и взрывные аккумуляторы. Но сколько бы они туда ни пронесли, прежде всего они вооружены знаниями нашего века.

— Ну… всего они, положим, знать не могут.

— Разумеется! Но что стоит им прихватить с собой парочку мини-ЭВМ? Сотни мегабайт с лихвой хватит на то, чтобы записать все основные формулы ядовитых газов, динамитных смесей и прочей экстремистской жути. А чертежи оружия архивируются современными программами и вовсе в смехотворные объемы. Словом целесообразно предполагать, что они опасны — и опасны чрезвычайно. — Голос полковника наполнился металлом. — Вот потому-то вы сегодня здесь, и те из вас, кто скажет «да», отправятся следом за этими сумасшедшими с заданием — всеми доступными средствами ликвидировать Гершвина и его сообщников в самый кратчайший срок. Через несколько минут вам принесут документацию — все, что нам удалось собрать об этом Гершвине. Вы должны будете впитать в себя его образ, выучить малейшие привязанности и привычки, научиться видеть мир его глазами.

— Зачем такие сложности? — недоумевающе вопросил Кук. — Нам с ним не детей крестить.

— Вот именно! — Полковник Броксон выдержал паузу. — Вам предстоит обнаружить не только место нахождения, вы должны отыскать их еще и во времени. Вынужден повторить: куда они направились, мы по-прежнему можем только гадать.

* * *

— Вы что-то хотели мне сообщить? — Макс с некоторым удивлением наблюдал, как полковник тщательно прикрывает дверь. Вспыхнул экран телевизора, на котором появился огромный бассейн. Транслировали бой подводных гладиаторов. Публика свистела и улюлюкала. Этот шумовой фон, по всей видимости, и нужен был полковнику. Мера более чем странная, особенная в здешних стенах.

— Это от любопытных коллег, — пояснил полковник. Пристально поглядев на Макса, добавил: — По-моему, у тебя тоже имеется парочка каверзных вопросов. Я прав?

— Вопрос один-единственный: почему — мы? Есть запасной взвод Бергхайма, ребята Люнетта успели отдохнуть, плюс режимная рота… Почему же все-таки — мы?

— Знаю, все знаю… — Прежде чем заговорить, начальник прошел к столу, щелчком ногтя открыл коробку с сигарами, кивком предложил угощаться. Макс не курил, но в присутствии курящих любил держать что-нибудь в зубах. Привычка обезьянничать, как говаривал он, и полковник об этой его черточке, конечно, знал.

— Есть один нюанс, лейтенант. Крохотный, но чертовски важный. — Хозяин кабинета выплеснул из зажигалки длинный язык пламени, поднес к кончику сигары. — Да… Один крохотный нюанс, и я отнюдь не уверен, что о нем следует сообщать всей группе.

— Черт возьми, полковник, но вы же знаете нас! Никто и никогда еще не подводил командование!..

— Вот именно поэтому я и остановил свой выбор на тебе, мой мальчик. Бергхайм — офицер исполнительный, Люнетт тоже не вызывает нареканий, но… видишь ли, на тебя я могу положиться стопроцентно. Потому что уверен, ты будешь продолжать начатое и БЕЗ контроля сверху, вопреки всему дойдешь до конца и только тогда успокоишься.

— Контроль? Что-то не очень понимаю, о каком контроле вы толкуете. Или вы усомнились в других офицерах? Какая-нибудь утечка информации?

— Не в этом дело, Макс. — В глазах Броксона промелькнуло что-то тоскливое и беспомощное. — Не в этом дело. Видишь ли… — Он снова отошел от стола и, повернувшись к подчиненному спиной, наконец-то проговорил то, что не получалось произнести прямо в лицо. — Видишь ли, Макс, никто из вас назад уже не вернется. Понимаешь?.. Никто и никогда. Поэтому я и искал человека, которому можно довериться на все сто.

Макс сидел оглушенный, а полковник продолжал говорить — более торопливо и оживленно, словно вытолкнув из себя первое, самое трудное, прочистил русло для последующих слов.

— Такая уж это штука — валиорово поле. Туда — можно, а обратно нет. Это, Макс, задание, что называется, до конца. Поэтому я и говорю сейчас с тобой. Одно дело рисковать жизнью — к этому вы привыкли, и совсем другое — собственным временем. Ты понимаешь, о чем я говорю… Предлагать вам покинуть родной век без надежды на возвращение… Прости, Макс, но к этому я пока не готов.

— И вы хотите услышать мое мнение? — медленно проговорил лейтенант. Полковник кивнул:

— Да. Ты лучше знаешь своих людей. Окончательное решение за тобой. Мы можем стать очевидцами жутчайших мировых катаклизмов — этот Гершвин способен на все, — а я посылаю вас, живых людей, в чертову круговерть.

— Вы посылали нас в чертову круговерть и раньше.

— Сегодня ситуация иная, и ты сам это прекрасно сознаешь.

Макс сдвинул брови. Идиотский получался у них разговор. Походило на то, что Броксон оправдывается перед ним, а лейтенант, подыгрывая ему, утешает. Мол, все так, как и должно быть, дисциплина есть дисциплина, и приказы начальства, как и прежде, вне обсуждений. Он разозлился.

— Что вы хотите от меня услышать? Или опасаетесь, что я буду артачиться? Нет, не буду. Надо — значит, надо. Пойду-и постараюсь сделать все, что в моих силах. И то же самое, не сомневайтесь, вам скажет любой из моих ребят.

— А дальше. Макс? Дальше? Готов ли ты к тому, что последует после выполнения задания?

Разумеется, лейтенант об этом не думал. Да и как он мог думать, если о существовании этой чертовой валиоровой дыры они узнали только сегодня? Решайте и думайте, господа хорошие! Легко сказать!.. Макс понял, что думать о предстоящем ему просто не хочется. И это было отнюдь не упрямством! Еще одна из аксиом профессионала: не размышлять о смерти, отправляясь на задание. Бее равно что принимать слабительное перед походом в гости. Глупо. Пусть будет, что будет. Остаться в неизвестном времени, наверное, все-таки лучше, чем просто умереть…

— Если вы обо мне, то — да, готов.

— А о других? Можешь ли ты то же самое сказать о других?

Только теперь Макс понял, зачем зазвал его сюда полковник. Вопрос действительно нельзя было назвать простым. Они двое сейчас решали судьбу оставшихся за дверьми людей. Макс яростно потер рукой лоб.

— Наверное… Да, Кука лучше оставить. У него жена и сын — затоскует… У Прайсона мать старенькая, а отца недавно застрелили на улице. Словом, тоже не тот случай. Старк — мужик, конечно, что надо, но после тех осколков, что он схлопотал под Вэлинджем…

— Ясно. Значит, остаются семеро? Макс сумрачно кивнул.

— Семеро.

— Хорошо, но это еще не все. Я понимаю, что ослаблять группу неразумно, но мы в состоянии сейчас переправить в прошлое максимум восемь-девять человек. Надо учесть к тому же, что вам придется нести с собой основательный груз: аккумуляторы, радиоаппаратуру с силуминовым кольцом, морские комплекты-универсалы и основательный боезапас. Значит, минус трое бойцов… Дальше. В ваш отряд мы вынуждены ввести специалиста-историка, специалиста по языкам и техника.

— Значит, еще троих в сторону? — Макс покачал головой. — Нет, полковник, давайте все же плясать от главного. Это не экскурсия в дендрарий. Вы требуете ликвидации этой замечательной троицы. Значит, надо будет основательно побегать и пострелять. Ни историк, ни языковед для подобных дел не годятся.

— Однако без них вам придется тяжело!

— Возможно. — Макс задумался. — Возможно… Во всяком случае, против техника я не протестую. Как ни крути, с серьезными поломками нам самим не справиться. Но вот по поводу языков у меня иное мнение. Двое из нашей команды знают испанский, английский и французский, я могу приплюсовать к этому немецкий и итальянский, Штольц кроме немецкого немного говорит на русском и норвежском. Общими силами справимся. Что касается истории, то науки эта весьма относительная. Думаю, в большинстве наших учебников полно вранья.

— Ну… Я против такой категоричности, хотя доля истины в твоих словах, безусловно, присутствует. И все же я считаю, что для того, чтобы ориентироваться в ином времени, иных обычаях и традициях, вам необходим историк. Пойми, Макс, вы не просто поисковая партия. В некотором роде вы шпионы; чтобы выполнить задание, вы должны проходить через временные пласты, не привлекая к себе внимания. Одежда, жестикуляция, правила поведения — есть масса вещей, в которых вам сложно будет ориентироваться. Одно дело — чужая, но современная страна, и совсем другое — иной пласт времени.

— Хорошо. Тогда пусть это будет один человек. Историк-полиглот. Найдется у вас такой универсал?

— Думаю, найдется. То есть я надеюсь, что найдется. Но как насчет главного?

Лейтенант зажал в руке металлическую пуговицу от кителя так, что подушечкам пальцев стало больно. Он понимал, что совершает что-то отдаленно напоминающее предательство.

— Я… я согласен с вами. Ребятам лучше ничего не говорить.

— Значит, порядок. Двое людей моих и четверо твоих. Как следует подумай, прежде чем выбрать. Ты сам понимаешь, как это важно.

Макс Дюрпан мрачно кивнул.

— Что мы получим на складе? Я имею в виду — помимо обычного оружия…

— Обычного оружия не будет. У нас есть сорт металла, который самоуничтожается через определенный срок. Отдельные детали пистолетов и автоматов будут выполнены из него. Ничто не должно попасть в руки наших предков. Ну, об этом подробнее расскажут специалисты, а на складе вы получите аптечки «Космозет», комбинезоны из кевлара с платиновыми пластинами, пелаетификаторы, набор психотропных средств, газовые патроны разных степеней воздействия — от сна до смертельного исхода, пару баллонов с аэрозолем «Лед-21».

— Уже — двадцать один? Когда-то, помню, поливали дороги первой модификацией.

— Первая модификация вообще была флюороэтиленовым порошком. Со «Льдом» ее и равнять нельзя. Ну и… разумеется, вся группа будет снабжена миниатюрными рациями, инфракрасными очками и респираторными масками.

— Волновики?

— Слишком громоздко и слишком опасно. Надеюсь, что такой силы оружие вам там не понадобится.

— Бесшумные автоматы? Полковник покачал головой.

— Отдельно глушители — да, но бесшумное оружие не всегда эффективно. Иногда, согласись, полезно и пошуметь. Словом, выбирать будете по ситуации. Из технических средств получите новейший аппарат-трансфеттер Ветнайзера с силуминовым кольцом. Аккумуляторы «КМ» взрывного типа.

— А почему не атомные? Нам бы их там хватило на пару лет.

— Увы, мы понятия не имеем, как они поведут себя при перебросе. Словом, есть основания для беспокойства, и физики, с которыми я советовался, решительно возражают. Как я уже сказал, в снаряжение также войдут специальные морские комплекты. Для облегчения веса часть патронов будет с пластиковыми пулями.

— Но они ведь только для ближнего боя!

— Этого будет достаточно. Тем более ваши враги навряд ли станут наряжаться в бронежилеты.

— Согласен. Пиропатроны с сетью?

— Один комплект можно взять. Плюс… дионолевый двигатель.

— Это еще зачем? В нем веса — полтора пуда!

— Ничего не знаешь заранее. Возможно, вам придется немало походить, а в том же восемнадцатом веке ни машин, ни электричек не было. Словом, набор трансмиссий, подшипников и прочих мелочей, уверен, обязательно вам пригодится.

В мозгу у Макса всплыла конструкция велосипеда. Помешкав, он кивнул вторично.

— Согласен. Берем и двигатель…

Дрались эти два матросика посредственно. Перед тем как кинуться на них, Рюм мельком огляделся. Тыльная часть притулившейся у борта пушки, каменные ядра в корзинах, скрученные в бухты канаты. Убого они все-таки тут жили. В своем пятнадцатом веке… В руках одного из противников блеснул кинжал, но пехотинца это ничуть не обеспокоило. Прыгать по палубе было одно удовольствие, и первым же ударом чугунного кулака он свалил того, что стоял ближе. Его товарищ, вооруженный стилетом, сделал выпад и тут же угодил в капкан ручищ Рюма. Таких приемов они тут, конечно, не видели. Резкий разворот запястья, и пехотинец рванул руку испанца на себя, одновременно ударив мыском ботинка противнику под мышку. Все почти как на тренировках, только здесь летальный исход разрешен и ненаказуем. Несколько секунд — и можно объявлять счет.

— Что там еще стряслось? — Голос был сиплым, акцент вызывал смех.

Презрительно улыбнувшись, Рюм отпрянул в сторону и встал на изготовку.

— Эй! — Дверь палубной надстройки приоткрылась шире, и из кубрика высунулась голова еще одного матроса. Борода в пол-лица, грязная косынка на голове — ни дать ни взять пират с детской картинки.

— И ты, значит, туда же, Хуан?

Рюм цапнул человека за горло, одним рывком выдернул из глубины кубрика, ногой притворил дощатую дверь. Детина оказался не таким уж рохлей. Чумазый кулак его ахнул пехотинца по ребрам. Но это пирату ничуть не помогло.

— Ну, Хуан!.. — Не разжимая пальцев, Рюм жестко ударил бородача лбом в лицо, и тело матроса мгновенно обмякло. Опустив противника на палубу, Рюм некоторое время прислушивался. Тихо. Только скрип покачивающегося на волнах корабля.

Вынув портативную рацию, Рюм шепнул:

— Можно, Бонго. Папочка ждет тебя на месте…

И тотчас на берегу отделилась от стены барака фигура. Уже через минуту, резво перебирая руками лохматый канат, на палубу шхуны влез напарник Рюма. Роль у Бонго была все та же — вьючного мула, но и ее следовало играть как следует. Надо отдать должное Бонго: он не роптал и не жаловался. Со всеми порученными делами справлялся превосходно. Вот и в этот раз на испанский корабль была доставлена пара двенадцатифунтовых бочонков с порохом и мина с часовым механизмом.

— Не мог обойтись без этого? — Бонго кивнул на тела убитых. — Матвей нас не похвалит.

— А мы и говорить ему ничего не будем. Зачем?

Рюм подмигнул товарищу и, наклонившись, стал перекладывать из стоящих вдоль борта плетеных корзин за пазуху убитым каменные тяжелые ядра.

— Вот и ладушки!.. А теперь спусти их в воду и сплюнь. Здесь этот сброд не в цене. Вот увидишь, уже завтра капитан навербует в ближайших тавернах новых забулдыг, а об этих забудет.

— Хорошо бы так…

Бонго с натугой поднимал каждое тело и переваливал его за борт. С тяжелым бородачом ему пришлось повозиться. Рюм с любопытством наблюдал за процедурой уничтожения улик. Все было проделано тихо. Никто на спящем корабле более не пробудился.

— А теперь — в трюм! Припрячем последний подарок братьям-хуанам… — Рюм начал спускаться по ступеням в черное чрево корабля. — Завтра они отплывут, а через парочку дней теми, кто остался цел и не сгорит, будут лакомиться акулы.

Подсвечивая себе фонарем, они разбросали сваленные на полу трюма мешки с парусиной и ящики с нехитрым инструментарием, умело установили мину, сверху примостили бочонки с порохом и вновь завалили все корабельным грузом.

— Эта мина какая-то не такая, — пробормотал Бонго.

— Мина-мама. — Рюм хмыкнул. — Счет ведет именно она, приятель!.. В нужный момент через этот вот проводок импульс полетит к ее товаркам, и состоится коллективное вознесение к небесам. Всей их парусной флотилии. Словом, что и говорить, — не любит наш Матвей хуанов! Ох не любит!

Бонго, человек двадцать первого столетия, отжимающий штангу в двести кило и запросто разгибающий подковы, кивнул. Дитя разбойных улиц, об электричестве и радиоволнах он имел самое отдаленное понятие.

— Хотел бы я быть в этот момент где-нибудь рядом. — Рюм вытянул антенный провод и острым концом втиснул его в щель между просмоленными досками. — На какой-нибудь дрянной лодчонке…

— Это еще зачем? — удивился Бонго. — Дурила!.. Затем, что будет красиво! — Рюм с оттенком презрения посмотрел на широкоплечего напарника, пальцами потеребил раздвоенную мочку уха. — Море огня, плавники акул, крики… А красота, Бонго, по уверениям писак, когда-нибудь обязательно спасет мир.

И снова Бонго кивнул. Он не знал, что Рюм повторяет сказанное Матвеем.

Вновь поднявшись на палубу, все по тому же канату они беззвучно перебрались со шхуны на берег и растворились в темноте.

Глава 3

Пока тренировались у скал, Лик успел выкупаться в местной речке и теперь, отплевываясь, стирал с себя мазутные пятна.

— А я-то думал здесь рыбку половить.

— Рыбку… Глист пресноводный — и тот давно вымер! А ты рыбки захотел…

— Ну мало ли… Все-таки в стороне от города.

Распахнув на мощной, поросшей седыми волосами груди комбинезон, Кромп загорал, щурясь на солнце и ковыряя во рту пластмассовой зубочисткой.

— Тут, паря, кругом город. Где-нибудь там, к примеру, — могильник урановый, а вот там — зачумленный элеватор. И в речку твою, не сомневайся, десятки поселений дерьмо спускают. Сотнями тонн. Вот и посуди, откуда же рыбе взяться? Радуйся, что хоть солнце есть. В городе и его не увидишь.

— Твари! — Лик и сам не знал, кого ругает. Стерев с живота желтое маслянистое пятно, он натянул на мокрое тело обмундирование. — Гляди-ка, кажется, гости едут…

Подняв клубы пыли, возле скального массива остановился военный джип. Легкий пулемет на корме, тонированные стекла, встроенный в передок автоматический гранатомет. Штольц с Максом подняли головы. Это приехал Броксон. Он успевал везде и всюду — во всяком случае, старался успевать. Такое уж это было время — время очередного аврала.

— Как успехи? — Выбравшись из машины, начальник пытливо оглядел серию отверстий на гранитной гряде.

— Полный порядок, — с готовностью ответил капрал. — Штука, конечно, не слишком легкая, но я так полагаю, в случае чего мы ее вместо пушки используем.

— Пробойник? Вместо пушки?

— А что? Запросто! Получится орудие калибра этак… — Капрал оценивающе взвесил на ладони капсулу времени. — Миллиметров тридцать пять. Так, Макс?

— Все сорок! — крикнул поднявшийся с песка Кромп. — Пушечка-сороковка. У полиции такие есть. С газовыми снарядами. Против толпы.

Глядя на беззаботные лица парней, лейтенант мысленно позавидовал коллегам. Капсулы времени для них отнюдь не означали единственно возможной весточки в родной мир. Так… Мера дополнительной подстраховки. Как говорится, на всякий пожарный.

— В общем, если прижмет, будем садить как газовыми, — хохотнул Штольц.

— В принципе это возможно, хотя нежелательно. Будет лучше, если вы их все-таки используете по прямому назначению. Не такой уж большой запас окажется в вашем распоряжении. — Полковник кивнул на смуглого человека, выскочившего из джипа. — А вот и новый член вашей команды. Мсье Дювуа — историк и полиглот в едином лице, тридцать четыре года, холост, на операцию «Валиор» вызвался добровольцем.

Чернявый помахал им рукой и оправил смятые брюки. Был он мал и тщедушен. Максу он сразу понравился. Темные умные глаза Дювуа смотрели приветливо и изучающе.

— Мое почтение. — Лейтенант пожал протянутую руку.

Штольцу Дювуа тоже понравился, иначе он не упустил бы случая повыпендриваться. Макс лучше других знал, с какой силой способны сжиматься железные пальцы капрала. Штольц когда-то подрабатывал в цирке, демонстрируя силовые трюки.

На этот раз его рукопожатие было вполне человеческим.

Полковник прикрыл голову от обжигающего солнца, еще раз пробежался глазами по желтым сыроподобным скалам.

— Что ж, думаю, пора возвращаться на базу?

— Одну минутку! — Дювуа, подбежав к пробойнику, попытался его поднять. — Если не возражаете, я бы хотел тоже попробовать.

— Это запросто! — Штольц со смехом одной рукой оторвал от земли массивный пробойник и, вставив в казенную часть стальную капсулу, щелкнул затвором. — Пуляйте, мсье! Пуляйте на здоровье.

На маленького Дювуа он глядел с интересом. Три пуда — именно столько весил стальной пробойник, и, вероятно, примерно столько же весил этот новый член их команды. Однако его самого это, по всей видимости, не слишком беспокоило. Он отважно протянул руки, принимая заряженный инструмент.

— Дело проще пареной репы: поднимаешь, прижимаешь, зажмуриваешься и лупишь…

Дювуа с натугой прислонил массивный ствол к камню и дернул спусковой крючок. Стальной гостинец, предназначенный для передачи привета из века минувшего в век грядущий, вошел в плоть скалы, как входит дробина в ствол сосны. При этом Дювуа под оглушительный хохот Штольца, Кромпа и Лика отбросило прочь, прокатив по земле. Однако историк-полиглот тут же вскочил на ноги и, отряхиваясь, выдал заключение:

— Увы, не та весовая категория.

Быть смешным, как видно, он тоже не боялся, и это диверсантам опять же понравилось. Штольц показал Дювуа большой палец.

— Ставлю «пять», мсье курсант. Но на будущее давайте договоримся: во избежание синяков и шишек из этого гранатомета стреляю только я — капрал Штольц.

— Вполне доходчиво. — Историк с мальчишеской улыбкой обернулся к лейтенанту. — А вы, насколько я понимаю, наш будущий вождь и стратег?

— Точно. Отец и мать в одном лице. — Макс поглядел прямо в смешливые глаза Дювуа и неожиданно подумал: «А ведь он тоже обо всем знает. Как пить дать знает! Знает — и все-таки улыбается!..»

Макс пришел в смятение: актеров в его взводе еще не водилось.

* * *

Снаряд влетел в комнату буквально за минуту до появления Броксона. Сыпанув по стенам, осколки ободрали обои. Возник пожар, который, впрочем, потушили в считанные секунды. Дело было самым обыкновенным — в особенности для этого города с тремя миллионами жителей, для которого не были в диковинку уличные банды, наркомафия, всякий возмущенный сброд… Другого кабинета у полковника не было, и для второй конфиденциальной беседы они вновь встретились здесь, предварительно распахнув окно, чтобы выветрить гарь, наскоро протерев бесхозной пилоткой залитые противопожарной пеной стулья. Дым выветрился, но все равно остро пахло порохом, сожженной проводкой и чем-то еще — металлическим, кисловатым. Даже аромат полковничьих сигарет не способен был заглушить запаха горелого… На этот раз перед Броксоном лежал окончательный список тех, кого отправляли в прошлое, а значит — в никуда.

— Стало быть, вместо Старка окончательно идет Лик?

— Так точно, полковник, хотя, по правде сказать, я бы предпочел кого-то другого.

— Вот как? Интересно, почему? Мне-то казалось, что Лик — юноша весьма способный. Самбист, легкоатлет и далеко не дурак. Его дважды приглашали на офицерские курсы, ты знаешь об этом?

— Знаю. — Макс прокашлялся: в горле першило от гари.

— Так что же тебе не нравится?

— Вы сами сказали: он действительно еще юноша. Слишком впечатлительный и опыта с гулькин нос. О службе нашей всего не знает. Одним словом — романтик.

— Ты против романтиков?

— В нашем деле — да.

— Но все-таки ты решил его взять.

— Больше некого — это во-первых, а во-вторых… То есть я, конечно, не знаю наверняка, но мне думается, ему там понравится. Все-таки иная эпоха и так далее.

— В общем, минус обращается в плюс?

— Примерно так.

Полковник скользнул глазами по списку.

— Кромп ведь еще не долечился.

— А что делать? Без рыжего нам придется туго. Он один из самых опытных. Даже Штольц — и тот к нему прислушивается. В общем, долечим по дороге.

— Что ж, пусть… А Микаэль? Макс пожал плечами.

— Не то чтобы я в восторге от этого парня, но он исполнительный, что есть, то есть. И вынослив как вол. Метко стреляет, бесшумно перемещается. Во всяком случае, на него можно положиться. И в операциях он участвовал неоднократно. Кроме того, знает испанский, а для нас, я так понимаю, это тоже важно.

Броксон кивнул.

— Важно, Макс, важно… Итого пятеро ребят плюс двое моих.

— Дювуа и Кассиус?

— Они самые. Оба легонькие как перышко, а главное — отличные специалисты в своем деле.

— Этот Кассиус, честно сказать, не слишком обаятельный малый.

— Зато работяга, каких поискать. Кроме того, он знает тебя и, по-моему, испытывает к тебе теплые чувства.

— Ко мне? — Макс удивился.

— Да-да, именно к тебе. Кассиус — поклонник спортивных талантов, а некоторые из твоих велотрюков он, по всей видимости, имел честь лицезреть.

Макс невольно улыбнулся.

— Что ж, это меняет дело! Я к нему присмотрюсь.

— Присмотрись, Макс, присмотрись. Тем более что специалист он и в самом деле превосходный.

* * *

А они сидели в учебном классе — каждый перед своим персональным компьютером — и, грызя карандаши, внимали голосу Броксона. Полковник прохаживался между рядами и время от времени грузно оседал в кресле. Выглядел он изрядно уставшим, и Дюрпан не сомневался, что последние две ночи Броксон не спал.

— …Вычислить временную эпоху, в которую проникли эти люди, не так-то просто. — Полковник смотрел на диверсантов красными от недосыпа глазами. — Для этого прежде всего следует понять, что могло их заинтересовать, где увидели они тот ключевой момент, когда ход истории человечества, по их мнению, можно было изменить?

— Только не они, а он, — поправил полковника Дювуа. — Насколько я понял, те двое — всего-навсего помощники.

— Ничего себе «всего-навсего», — возразил Штольц. — Надо было видеть, как они прикончили охранника. Нож с такого расстояния — и точно в яблочко! Они профессионалы, это я тебе говорю!

— Допустим, — сказал Дювуа. — Однако с точки зрения интеллекта интерес для нас, по всей видимости, представляет только этот Гершвин. Если он не псих, а подтверждения тому, кажется, так и не нашли, стало быть, он вдвойне опасен. Психопаты могут быть дьявольски умны, но планировать и мыслить аналитически, допуская варианты и заглядывая в перспективу, они не способны… Кстати, полковник, хотел спросить. Вы наверняка проводили обыск на месте его работы, в квартире? Что-то, может быть, удалось обнаружить? Такие типы любят вести дневники. Может быть, нашлись какие-нибудь дискеты с записями?

— Разумеется, мы побывали на его родине, в университете, где он учился, на месте последнего жилья. И улов, надо сказать, получился богатым. Гершвин и впрямь обожал вести дневниковые записи. Правда, не по дням и довольно сумбурно, но подобных бумаг мы обнаружили массу, хотя не исключаю, что многие записи он уничтожил либо захватил с собой…

— Откуда такой вывод?

— Бегло мы просмотрели все. Увы, никаких явных указок на предполагаемые действия не найдено: расчетов требуемой мощности силуминового кольца, времени проброса и так далее. Наверняка он все это где-то фиксировал, но следов, к сожалению, не осталось.

— Тогда о чем же он писал в дневниках?

— Трудно сказать… Мимолетные мысли, настроение, стихи, всякая тарабарщина, заметки на полях газет и журналов… Но событийность как таковая его, по всей видимости, интересовала мало. В основном это, что называется, чистая философия, точка зрения любителя абстракций и обобщений.

— И как долго он этим развлекался? — спросил Дювуа.

— По крайней мере на протяжении последних десяти-пятнадцати лет. Об этом, кстати сказать, знали многие, и очень жаль, что нужных тетрадей мы так и не обнаружили. Правда, с лихвой хватает и того, что осталось, но поможет ли это вам, честное слово, не знаю. Судя по всему, его интересовало абсолютно все — и эпоха Ренессанса, и философы древнего мира, и культура шумеров. До последних, впрочем, с нашей техникой не доскакать… — Полковник оживился. — Между прочим, у нашего подопечного обнаружилось несколько публикаций: серия статей и около дюжины художественных рассказов под псевдонимом «Вещий».

— Славный псевдоним, — одобрил Дювуа.

— Да уж… — Полковник поморщился, шевельнув крупным носом. — Этот мерзавец оказался на редкость плодовитым… Словом, все сколь-нибудь интересные документы уже отсканированы и занесены в электронную память. Разумеется, за столь короткое время вам не под силу одолеть все наследие Гершвина, однако информация будет постоянно при вас, и по ходу поисков вы постепенно ознакомитесь с ней в полной мере. — Если, конечно, самое главное он не унес с собой.

— Само собой, возможность этого исключать не стоит. — Броксон пожал плечами. — Он мог оставить нам ничего не значащие бумажки.

— Занятная перспективка! — Штольц сокрушенно вздохнул. Иметь дело с печатным словом он не любил.

— Так куда они могли все-таки направиться? В Древний Египет, в гости к Александру Македонскому? Ваше мнение, полковник?

Дювуа тряхнул своими длинными черными волосами. «Хиппи, — решил про себя Макс. — Взрослый и умный хиппи…»

— Наверное, вопрос следует переадресовать вам. Полагаю, это может оказаться самая неожиданная эпоха. И пора Возрождения, и черное средневековье, и варварское нашествие на Рим. Или они захотят предотвратить убийство Линкольна или Кеннеди. Возможно, попытаются сделать невозможным приход к власти Гитлера. Да мало ли что еще! Революция семнадцатого года в России, возникновение Соединенных Штатов, наполеоновские войны, и так далее, и так далее. Конечно, было бы замечательно вычислить интересующий их период, но… — Броксон развел руками. — Видимо, вам придется действовать способом менее рациональным, зато более надежным. Они пробили в валиоровом пространстве канал, двигаясь по которому, вы будете наступать им на пятки. Главный риск — не проскочить нужную отметку. Поэтому погружение вглубь должно вестись небольшими отрезками. Каждый раз, останавливаясь, надо будет проводить последовательное сканирование всей бета-сферы Земли. Если аппаратура выявит очередной пробой, значит, погружение в глубь истории продолжится.

— Бета-сфера, вы сказали? Это еще что за зверь? — Микаэль недовольно вскинул голову. Лучший снайпер Макса не любил ученых словечек и боролся с ними по мере сил.

Полковник вздохнул.

— Могу лишь как попугай повторить то, что объясняли мне физики. Так вот, есть озоновый слой, есть магнитной пояс и есть бета-сфера — еще одно недавно открытое поле, равномерно простирающееся над Землей. Там, где расположены полюса, оно сворачивается наподобие воронок. Это и есть ворота в прошлое. При определенных условиях в них вполне можно войти.

— Что это за условия?

— Особо мощный электромагнитный импульс. В сущности, мы пробиваем поле, прокалываем его энергетическим разрядом. На какой-то миг образуется гигантская дыра, в которую и проваливаются путешественники в былые времена. Бета-сфера… — Полковник пожевал губами, чувствуя, что вынужден говорить о ему самому мало понятных вещах. — Так вот, это самое бета-поле, по уверениям физиков, существует вне времени. Да-да, вне времени! И если мы с вами — материя временная, тот же атом — по сути своей вечен. Если, конечно, его не расщепить термоядом. То же и с бета-сферой. Здесь, в этом мире, мы наблюдаем лишь некий ее срез, а в сущности, она простирается во всех временных плоскостях. Видя под водой подножие вздымающейся вверх скалы, рыба может и не подозревать, что та же скала обдувается ветрами воздушного пространства. То же и здесь. Бета-поле ограничено пространством, но не ограничено временем.

Броксон вытер платком взмокший лоб. Прямо перед ним сидел, подперев щеку, глыбоподобный Кромп. Этому рыжему гиганту, многократному участнику азиатских актогонов, было откровенно скучно. В отличие от того же Микаэля он не пропускал мимо ушей информацию, однако при этом то и дело зевал, как бы испытывая эластичность своих челюстей. Из глаз у него при этом выступали слезы, и, глядя на него, полковник вновь и вновь испытывал радость оттого, что в свое время лишен был права преподавать в академиях. Несколько десятков не в лад зевающих ртов — это было бы чересчур, это было бы слишком…

— Таким образом, пробив эту бета-сферу в определенном месте, можно переместиться куда угодно — все будет зависеть от качества и глубины пробоя.

— А в будущее наши ученые уже перемещались? — поинтересовался Кромп. После каждых трех-четырех зевков он неизменно задавал какой-нибудь вопрос, что должно было означать, что зевки зевками, а служба службой.

Полковник произнес что-то нечленораздельное, и Макс поспешил прийти ему на помощь, перебив Кромпа новым вопросом:

— Кстати, полковник! Сколько всего существует подобных воронок на Земле?

Хватаясь за предложенную руку помощи, Броксон с живостью откликнулся:

— Не считая естественных полюсов, по крайней мере — еще три. Во всяком случае, большего количества пока не обнаружено. Две такие точки расположены в открытом океане, а третья здесь — на территории Европы.

— Значит, с Южного и Северного полюсов тоже можно отправляться в подобные путешествия? — Это спросил уже Лик. Глаза его горели, и именно на него чаще всего смотрел полковник, что свойственно всем учителям и лекторам — выбирать в качестве собеседников самых внимательных слушателей.

— Теоретически — да, но наделе все осложнено непрерывной миграцией полюсов. Тот же Северный полюс когда-то находился чуть ли не на территории Сибири. И каждый день следует принимать существенную поправку. Поэтому точная фиксация места крайне затруднительна.

— А почему европейский полюс никуда не перемещается?

Это подал голос Микаэль, лучший спец группы по различного рода ловушкам и минам. Как правило, молчаливого испанца не слишком интересовали глобальные проблемы. Он предпочитал знать свое маленькое дело — не больше и не меньше. Однако все вокруг спрашивали, и, увлекшись примером, он тоже счел нужным продемонстрировать некоторое любопытство. Его прилежание было, можно сказать, вознаграждено. Полковник растерянно пожал плечами.

— Этого мы не знаем.

— Ничего себе! — воскликнул Микаэль и торжествующе огляделся. Разумеется, на природу ложных полюсов ему было глубоко плевать, но он задал вопрос, на который не сумел ответить сам Броксон, а это кое-что да значило!

— Точнее сказать, есть различные версии, по которым этот полюс тоже способен перемещаться. Одно время даже предполагалась не эволюционная, а революционная подвижка полюса, но проверить это, по всей видимости, придется уже вам.

— То есть, отправившись из предместий Берлина, мы вполне можем угодить в какую-нибудь Италию?

— К сожалению, это так.

— А если нас забросит в море?

— Надеюсь, этого не произойдет, тем более что перемещаясь небольшими отрезками, вы успеете отследить траекторию миграции полюса. Но на крайний случай в вашей экипировке будут спасательные средства: комплект-универсал, состоящий из надувного плота, навигационных приборов, спасательных жилетов и простейших опреснителей. А Кассиус, который, кстати, тоже здесь присутствует, поможет справиться с разными неполадками.

Макс тем временем по компьютерной сети связался со спортивным клубом, тренировавшим Гершвина. Тест-характеристика, присланный личным куратором нарушителя, мало что сообщал. Вес, телосложение, категория мышц, данные по выносливости. Кстати, показатели для сорокалетнего астеника, бредящего реставрацией истории и погруженного в книги по самую маковку, были не так уж плохи… А вот и данные по спаррингам. Увлекался, стало быть, мужичок!.. Макс пробежал глазами по строчкам. Ничего серьезного, но кое-чему этого подонка все-таки научили. Хорошо бы перекинуться парой слов с тренером лично, но навряд ли выявится что-нибудь новое. Судя по всему, этот Гершвин не боец. Во всяком случае, серьезную конкуренцию он составит разве что Дювуа.

Макс поднял голову и искоса бросил взгляд на Кассиуса — седьмого члена команды, назначенного к ним техническим консультантом. Вся аппаратура отныне будет в ведении этого набыченного молчуна. Некоммуникабелен, зато отличный специалист — так отрекомендовал его Броксон. Скорее всего об исходе экспедиции этот Кассиус тоже знает, иначе он не был бы специалистом по своим бета-полям. А в волонтеров Макс верил. Записаться в армию — это одно, вызваться на смерть или изгнание — совсем другое. Может, поэтому и к Дювуа, и к угрюмому Кассиусу он с самого начала отнесся с повышенной симпатией. И не только он один. И Кромп, и Микаэль, и Лик — все проявили по отношению к новичкам радушие. Оно и понятно. Кому и знать, как не им, за плечами каждого из которых по три десятка ходок на вражескую территорию, что самое последнее дело — неприязнь и ссоры перед операцией. После — пожалуйста, сколько душе угодно, но только не до того…

Незаметным движением Макс вынул из кармана дискету и вставил в дисковод компьютера. Выбрав каталог конструкций, где среди прочего помещались чертежи токарных станков, слесарного инструмента, яхт и катамаранов, он нажатием клавиши вписал и свой собственный файл. «БАЙСИКЛ ДОК» — такое имя появилось в длинном перечне иных наименований.

— А это тебе зачем? — Штольц наклонился к лейтенанту и толстым пальцем потыкал в экран.

— Так, на всякий случай. — Макс заставил себя улыбнуться.

Эта ночь не прошла для него даром. Прикинув про себя все, что только можно было прикинуть, он понял, что так или иначе свыкнется с большей частью утрат. Но одной из немногих вещей, с которой он яростно не желал расставаться, был велосипед. И этой же ночью, воспользовавшись оперативной сетью диверсионного центра, он не поленился собрать информацию, касающуюся всех простейших велоконструкций. В принципе все было возможно воссоздать. За исключением пластиковых подшипников и камер. Их он упаковал в свою индивидуальную аптечку, выкинув половину лекарств.

— Просто на всякий случай, — сказал он Штольцу. — Чтобы было не скучно.

Разумеется, капрал ему не поверил.

* * *

Возвращался он на этот раз пешком. Фонари не светили, погода была промозглая, дул ветер. Мало приятного, если разобраться, однако в этой своей последней прогулке по родному городу Макс не хотел пользоваться транспортом. Стены бетонных зданий, асфальт, хлопья сажи, словно черный снег, оседающие на все вокруг, — такая прощальная картинка откладывалась в памяти.

Родной город и родное время…

Вероятно, он должен был испытывать тоску, но что-то и с этим понятием, по-видимому, приключилось. Иной город помнился ему, и иные люди окружали его в юности. И водопроводная сеть не нуждалась в системах очистки, а полицейские смело раскатывали по улицам в патрульных, не обремененных броней легковушках.

Конечно, жаль расставаться с Броксоном, и с Бобби тоже — отличный парень! Но… кажется, и все. Семьи у Макса не было, а лучшие друзья давным-давно канули в лету — под пулями и осколками в героиновой Колумбии, на опиумных плантациях Китая, в других краях, где оклемавшиеся народности и дозревшие до базук дикари брались одной рукой за оружие, а другой за шприц с синтетической бормотой. И все равно это было ЕГО время. Именно это время он ненавидел и одновременно понимал, выучив наизусть, постигнув до буковки, научившись презирать, однако и уважая — может быть, за упорство, с которым человечество цеплялось за этот разлагающийся мир, за жестокую лично его необходимость этой эпохе, действительно нуждающейся в железных парнях…

Выстрелов он не услышал только потому, что они тоже стали привычным фоном жизни. И все-таки годами отработанные рефлексы спасли лейтенанта, швырнув на асфальт, заставив живо перекатиться к близкой стене. Вскинув пистолет, Макс в мгновение угадал затаившиеся в сумраке фигуры нападавших и, проверяя себя, мушкой длинноствольного «рейнджера-45» пересчитал их. Трое! И это как минимум!.. Черт их знает, чего они там затаились, но скорее всего в его смерть и в собственную меткую стрельбу они не слишком поверили. Очень уж проворно Макс брякнулся на землю, исчезнув из поля зрения ночных охотников. Лейтенант был почти уверен, что его, распластавшегося по грязному тротуару, не видят. Если у них, конечно, нет с собой инфракрасного бинокля, вещи по нынешним временам вполне доступной и не слишком громоздкой. Во всяком случае, серьезные бандитские группировки давно располагали такими пустяками.

«Может, постонать немного?» — подумал Макс, но тут стрелки вылезли сами. И не трое даже, а четверо. В руках — компактные и вполне современные автоматы, в походке некоторая настороженность. Багровый отсвет играл на их лицах — что-то горело в боковом переулке. Макс выждал еще чуть-чуть и, переведя пистолет на автоматический огонь, мягко спустил курок. Двоих он положил сразу, третий, хромая, бросился вниз по улице, зато последний из бандитов, не растерявшись, открыл яростный огонь, целясь, разумеется, на вспышки его «рейнджера».

Зря, братец! Зря!.. Уж лучше бы ты побежал вслед за приятелем… Перекатившись в сторону, Макс чуть привстал и первой же пулей заставил ночного стрелка умолкнуть.

Догонять убегающего он, разумеется, не стал. Был бы под рукой велосипед — другое дело, а ноги — вещь не казенная. Отряхнувшись и обругав на чем свет стоит ночных шалопаев, Макс неторопливо продолжил путь. Проходя мимо высвеченного огнем проулка, повернул голову. Горел микроавтобус. Обычно в таких развозят по домам рабочих. Утром забирают на фабрику, вечером возвращают — как некогда детей из школ. Выгоднее и надежнее. Пешком по городу позже шести часов уже практически не ходили. Кое-кто из коллег Макса даже предпочитал ночевать в казарме. Конечно, казарма — не дом родной, зато спокойнее. Никакой трясучки, и можно по-настоящему расслабиться…

Макс шагал, продолжая держать руку в кармане, сжимая рукоять «рейнджера».

А может, оно и к лучшему — убраться из этого времени? Может, даже стоит считать это удачей?.. Кому еще позволят так запросто перемахнуть из века в век? Да никому! А попробуй на свой страх и риск — и пошлют за тобой перехватчиков вроде Штольца с Кромпом. Уж эти волкодавы кого хочешь достанут. И из любого времени. Но ведь у самих-то диверсантов — особый статус. Они не роботы и на самоликвидацию не согласятся. Стало быть, по выполнении задания будут жить в новых условиях и привыкать. А что еще им остается? Сообщат капсулой о кончине вундеркинда Гершвина и осядут. И более никто уже не выскользнет из той эпохи. Потому что обратимость запрещена. Один неверный шаг, и все здесь пойдет вверх тормашками. И ядерных бомб, возможно, набросают, и термояд быстренько изобретут. А что? Водородная бомба на службе у диктатора девятнадцатого века! Очень даже славно! И ведь ни грамма не усомнятся — обязательно пустят в ход. Хотя бы из простого человеческого любопытства. Потому и усилят вокруг полюсов охрану, прошерстят ученых на предмет утечки, и тот же Броксон, хмурясь, подпишет очередной план операции по устранению обладателей опасной информации. В общем, справятся с ситуацией, не впервой…

Дома Макс не стал смотреть ни теленовостей, ни шоу. Все было смотрено-пересмотрено. Глядя на экран, хотелось блевать. Жвачку для идиотов клепали тоннами. Он мог бы без труда пересказать любой новый фильм, программу любого из семидесяти городских телеканалов. И даже мимику политиков изобразить. С жестами и интонациями… Скучно. Чертовски скучно. И не ему одному. Потому и придумывает себе развлечения в парках и на улицах подрастающее поколение. «Эго» просится на волю, мозг опаздывает, не поспевая. И в эту последнюю ночь ему скучно. Во всяком случае, космонавтом, навсегда покидающим землю, Макс себя не чувствовал. И потому в конце концов всем прочим занятиям предпочел сон. Особая таблетка из особой упаковки с надписью: «Для невротиков». Сегодня это можно было себе позволить. Потому что хотелось прощального зрелища. Без крови и без стрельбы. Пусть даже и во сне. Что-нибудь цветное и теплое, на память. Кроме того, надо было элементарно выспаться. Глядя в потолок, он гадал о предстоящем, прекрасно сознавая всю тщету подобного самоистязания. Будущее не предскажешь. Даже если это будущее — в прошлом.

Таблетку Макс запил глотком воды. Ворочаясь и ожидая, когда начнет действовать всесильная химия, вернулся мыслями к рассуждениям полковника.

Куда все-таки мог нацелиться этот Гершвин, и что есть поворотный момент истории? Тридцать девятый год двадцатого столетия? Семнадцатый? Ватерлоо? Или Лейпцигская битва? Савмак или Спартак, Батый или вавилоняне? Есть ли он вообще, этот поворотный момент — ось, вокруг которой способна повернуться Вселенная? Или это очередной миф не теряющего надежду человечества?

За окном прогремела автоматная очередь. Ей ответил пистолетный выстрел. Лейтенант с кряхтеньем перевернулся на другой бок. Ах, если бы начать все сызнова! Если бы это было возможно!.. И девушку с глазами-звездами не пропустил бы мимо, пошел бы следом, догнал, о чем-нибудь обязательно заговорил. И с образованием не профукал бы лучшие годы, и с близкими людьми, паре верных друзей в роковой момент протянул бы руку. Только можно ли прожить все сызнова и иначе? Стать Максом номер два — счастливым и преуспевшим, вкусившим и познавшим, и при всем при том не разуверившимся в этой временами карусельной, а временами тягостно застойной жизни? То есть если там, наверху, ничего нет, то, очень может быть, и существует такая фантастическая перспектива. Но если что-то все же есть, если некто ведет свою игру, умело перебрасывая гири с чаши на чашу, чтобы уравновесить прытких и ободрить невезучих, — тогда все напрасно. Черное совместится с белым, и дегтя накапают в патоку. Счастья без несчастья не бывает. И та же дыра во времени — не чья-нибудь оплошность и недосмотр, а нечто намеренное, подброшенное людям как шанс… Значит… значит, все их нынешние усилия — не напрасны? И есть какой-то смысл в перемещении туда? Наверное, есть. Только вот смысл для кого — вот в чем вопрос! Для троицы маньяков или для истребительного отряда? Кто призван уравновесить очередное колебание весов?..

Макс ожесточенно поскреб макушку — то место, куда не так давно его шкрябнуло осколком, и тут же зачесался шрам под лопаткой. Но он сдержался. Если расчесывать раны одну за другой, то и целой ночи не хватит…

Вернувшись к прерванной мысли, Макс удивленно распахнул глаза. О чем же он рассуждал? О небесной справедливости?.. Неужто он стал верующим?.. Суеверия у лейтенанта хватало. И не только у него одного. Штольц брал с собой на задания соломенные амулеты, Лик дома на стене держал подкову, и даже Кромп частенько скрещивал пальцы и что-то бормотал под нос за минуту до атаки… Но вера — это совсем другое. А сейчас надо довериться судьбе…

Эта мысль неожиданно успокоила лейтенанта. Галлюциноген наконец-то впитался в кровь, мозг поплыл, обрывая цепь умозаключений. Сознание пушечным ядром плюхнулось в темную заводь сна и, пробив ее насквозь, серебристым планером взмыло над лазурными берегами сказочных островов. Макс наконец-то забылся.

* * *

Солнце клонилось к горизонту. Флотилия из четырех каравелл медленно скользила по изумрудным просторам Атлантики. Попутный ветер позволил поднять прямые паруса, и Пьетро Кастильоне — посланник короля испанского, везущий в колонии Нового Света пушки, другое оружие и бездну прочих товаров, выбравшись на палубу флагмана, с удовольствием взирал на расцветающее розовыми красками небо. Чайки отстали от флотилии, ничто не отвлекало взгляд, тем величественнее выглядел океан, раскинувшийся на всем видимом пространстве. Ни единого клочка земли. Вполне возможно, суша казалась океану грязью, которую он постоянно смывал со своего лица бурями и ураганами. Почти наверняка раздражение у морской стихии вызывали и эти четыре кораблика, нахально осмелившиеся пуститься в дальнее плавание. Но как человеку, прилегшему подремать, лень отмахнуться от докучливой мухи, так и океану было лень тратить свои силы на хрупкие, и без того едва держащиеся на воде посудины. Он мог бы их пощадить — и пощадил бы, однако жизнь распорядилась иначе. С оглушающим грохотом над всеми четырьмя кораблями одновременно взвились огненные фонтаны, дробя палубы в щепки, выворачивая мачты, заваливая их вместе с горящими парусами в воду. Вспыхнувший костер был стремительным и страшным. От красавца-флагмана, только что любовавшегося своим гордым отражением в зеркале большой воды, остался лишь дымный, быстро погружающийся в волны островок огня. Бог весть как уцелевшие люди цеплялись за деревянные обломки шхун, с ужасом осмысливая произошедшее и понимая, что спасения им ждать неоткуда и что лучше бы им было сразу погибнуть.

Глава 4

Что там говорил Броксон насчет привыкания? — А то и говорил: терпи и не чирикай!

— И что — каждый раз так маяться?

— Живой — и радуйся…

Ружейная пуля свистнула над головами и гулко впилась в древесный ствол. Полетели листья. Макс, морщась, протянул к пробоине руку, мизинцем измерил глубину.

— Калибр — что надо, а вот скоростенка явно не та. Всего-то на пару сантиметров и прошибла.

— Ничего удивительного, — заметил Дювуа. — Судя по всему, это мушкет с кремниевым замком. Эффективная дальность боя — двести-триста шагов, а прицельная и того меньше.

— Даже не метров, а шагов… Тьфу! — Капрал Шгольц сплюнул и тут же ухватился за свою челюсть. — Когда же это все кончится?!

— Что ты имеешь в виду? Собственные зубы или адаптацию?

— Да все вместе, черт побери!..

— Будь доволен, что нас не встретили подобными гостинцами в Берлине или в Петрограде. Посмотрел бы я на тебя тогда!..

Одуряюще пахло травами. Они лежали на поросшем редкими деревьями холме и терпеливо дожидались, когда наконец пройдет период адаптации. Супрессия — так это называлось на научном языке. Очутившись в иной эпохе, организм требует некоторого покоя для необходимой перестройки.

Об этом их предупредили еще там, в родном веке, но подробностей о возможных «ломках» не мог, разумеется, знать никто. На всякий случай им ввели вакцину против дюжины канувших в прошлое болезней, в полость рта и подмышечные пазухи вшив капсулы с мощнейшими стимуляторами, с обезболивающим, с инициаторами каталептического сна.

— А это еще зачем? — удивился Макс последнему средству.

— Как знать… — Полковник Броксон невесело подмигнул, и Макс не стал переспрашивать. Он и сам догадывался. Людям его профессии следует быть готовым ко всему — к нападению и обороне, к длительным засадам и неподвижности, к голоду и холоду. Может пригодиться и каталепсия. Труп, как известно, не допрашивают и не пытают.

— А меня больше интересует, когда они там уймутся. Битый час стреляют…

Дювуа, лежащий на взгорке и наблюдающий за стрелками, оживленно сообщил:

— Судя по всему, они и не собираются уходить. Скорее всего кто-то из них ускакал за подмогой, так что в скором времени надо ждать конницу или артиллерию… Кстати, лейтенант! Вам не кажется, что нас ждали? С самого начала. Вон у них даже и шалашики стоят.

— А может, это какие-нибудь пастухи? — Ага, пастухи без стада… — Черт! — Кромп передернул затвор автомата. — Сейчас я покончу с этими недоделками.

— Отставить! — Макс одернул его взглядом. — Не нервничай, дружище. Время у нас еще есть, а когда надо будет, мы оторвемся от них более простым образом.

Отряхиваясь от земляного крошева, к нему подполз Дювуа. — Разумно. — Он поглядел на Кромпа. — Вы собираетесь стрелять в них, а о том не подумали, что кто-нибудь из этих крестьян запросто может оказаться вашим предком.

— Ну да, так я и поверил.

— Именно так! Не забывайте, где вы. Один нечаянный выстрел, и кто-нибудь из нас может запросто исчезнуть.

— Интересно знать, почему?

— Да потому, голова садовая, — вмешался сообразительный Кромп, — что когда убиваешь своего прадеда, то так оно и выходит: шлеп — и нет наследника. В него — стало быть, в себя, смекаешь? В этом времени ни тебя, ни твоих родителей еще нет. Но когда-нибудь они появятся — и, как знать, возможно, появятся от этих вот людишек. Ты ведь и сам не знаешь, как далеко убегает твоя родословная цепочка. Может быть, твоим прапрадедом был какой-нибудь из Людовиков?

— Ага, или Ричард Львиное Сердце!..

— Тоже возможно!

— Да… — Микаэль похлопал по своей туго набитой сумке. Темные его глаза приобрели задумчивое выражение. — Смешная все-таки штука — время-времечко. Стреляю в какого-нибудь французика из восемнадцатого века, и вдруг получается, что пуляю в собственный висок, так, что ли?

— Очень даже запросто. — Дювуа улыбнулся. — Вы ведь испанец, Микки?.. Так вот, очень скоро Наполеон развяжет войну в Испании. И возможно, именно ваш французик не убьет испанца, который соблазнит вашу прапрабабушку. А в результате…

Снова взвизгнула пуля, и Дювуа вобрал голову в плечи.

— Сколько их там? — поинтересовался Кассиус.

— Уже чуть больше. Десятка два.

— Откуда, интересно, они сбегаются?

— Как откуда? Вон из той деревушки.

— Деревушка? Ага… Значит, это либо Шабане, либо Рошшуар, — пробормотал Кассиус. Он сидел, держа на коленях раскрытый «Макинтош-универсал». — Карта, конечно, более чем условная, но, если хотите, могу распечатать.

— Давай. — Макс тряхнул головой, прислушиваясь к собственным ощущениям. Пожалуй, организм все же привыкал к перебросам. В Германии, к примеру, его просто выворачивало наизнанку, а Кассиус вообще лежал без сознания. Им и впрямь повезло, что ни штурмовики с нацистскими повязками, ни комиссары в кожаных тужурках не заметили вторжения гостей из иновременья…

Он осторожно помотал головой и выпрямился. Покалывание в суставах прошло, но боль, поселившаяся в позвоночнике, все еще давала о себе знать. Нечто подобное он испытал года два назад — после того, как, неудачно выбросившись из горящего самолета, упал на верхушки деревьев и с дымящимся парашютом, сломав ветки, приложился спиной к поваленному стволу. Итог — сотрясение мозга, три сломанных ребра и масса разнообразных ощущений…

Кассиус ловко пробежался пальцами по клавишам. Портативный компьютер зажужжал в его руках, выдавая из узкой щели ленту со свежеотпечатанной картой района. Треснул авторезак, готовая карта упала на колени техника.

— Так… И какие же здесь ближайшие города? Бордо, Пуатье, Лимож?

Дювуа, клюнувший в карту носом, энергично замотал головой.

— В начале девятнадцатого века городом из этих трех можно было назвать только Бордо. Большей же части деревушек мы, по всей видимости, на этой карте не найдем вовсе. Картография, к сожалению, фиксирует главным образом связанное со знаменательными битвами.

— Странная какая-то карта. — Штольц заглянул лейтенанту через плечо. — Я хочу сказать, границы какие-то странные.

— Еще бы! Тут что ни день они менялись. Война, передел территорий. Так что ни Италии, ни Греции здесь не ищите. Привыкайте к новым названиям. — Дювуа хмыкнул. — Тосканское королевство, Сардиния, Цизальпинская республика, Неаполитанское королевство, Бавария, Баден…

— Весело получается. — Макс повертел в руках цветную распечатку. — Как же нам ориентироваться?

— Чтобы ориентироваться, нужно точно определиться с датой. Тогда и компьютер выдаст более или менее точную карту. Хотя и по этой распечатке можно приблизительно прикинуть свое месторасположение. Крупные населенные пункты, реки и горы, некоторые дороги — все это смело можно принимать за константу…

— Что ж… Стало быть, придется вступать в контакт с аборигенами. — Макс Дюрпан взглянул на техника. — Или обойдемся без этого?

— Как угодно, но предупреждаю сразу: точно определить глубину пробоя невозможно даже и более совершенной аппаратурой. Поэтому оперировать мы можем весьма приблизительными цифрами.

— То есть?

— Я полагаю, это либо тысяча восемьсот второй, либо тысяча восемьсот девятый год. Такой вот разброс.

— Ого! Совсем пустячок — семь лет! — Микаэль присвистнул. — Кстати, далеко отсюда до Парижа?

— Километров сто пятьдесят или чуть больше. А зачем тебе Париж?

— Бывал пару раз. Хоть одно знакомое место…

— Знакомое? Вы говорите: знакомое?..

Дювуа засмеялся, следом за ним рассмеялись и остальные. Должно быть, смех услышали и стрелявшие, потому что огонь вдруг смолк.

«Смеются, значит, ожили», — решил про себя Макс. Сложив карту вчетверо, выполз на взгорок.

— Что ж, посмотрим, кто там с нами воюет…

Стараясь не слишком высовываться, он неспешно огляделся. Место, куда они угодили, возможно, порадовало бы взор художника, но Макс Дюрпан удовольствия от увиденного не получил. Вздымающиеся волнами луга налево, и чахлый лесок направо. Какая-то деревушка на горизонте, и пашни, пашни… А еще говорили, что в старое время кругом были чащи и джунгли. Где же они, господа хорошие? Опять в далеком прошлом? Куда же дальше?..

Один из стрелков, поднявшись, засеменил, меняя позицию. Дюрпан улыбнулся. Очень уж потешно двигался человек. Как в черно-белых немых кинолентах. Шестнадцать кадров в секунду или около того… Дювуа припомнил слова Броксона о перебросе. Кажется, полковник толковал им, что вторжение в иное время — это все равно что гвоздь, вбиваемый в древесину. Оно не проходит бесследно и в и определенной степени деформирует окружающее пространство. Отсюда и плотность времени вблизи пробоя, и это паршивое состояние. Чужое пространство давит, норовит выжать вон…

— Лейтенант!

Макс обернулся. Касеиус впился взглядом в экран своего компьютера.

— Кажется… То есть, это еще следует проверить, но основной ствол пробоя оборван.

— Что это значит?

— Это значит, что друзья, за которыми мы охотимся, здесь.

У Дюрпана вырвался вздох облегчения.

— Наконец-то! Вы молодчага, Кассиус!

Техник скупо улыбнулся.

— Можно проверить точнее, но для этого потребуется раскинуть циклическую антенну. Так называемую «чашу».

— Раскинем, черт возьми! Какую понадобится, такую и раскинем. Хоть чашу, хоть блюдце.

— Но мы должны располагать пространством как минимум метров сорок в диаметре.

— Ясно. — Дюрпан снова покосился в сторону французов. — Значит, будем отходить. Все готовы идти?

— Лично я — хоть сейчас, — вскинулся Штольц. В этом крепыше энергии всегда было хоть отбавляй.

Макс скользнул глазами по лицам остальных, поймал еще четыре не слишком уверенных кивка.

— А ты, Лик?

Диверсант фыркнул, и Макс понял, что при гражданских, а таковыми, конечно же, являлись Дювуа с Кассиусом, солдат ни за что не признается даже в своем недомогании. Однако им и в самом деле пора было менять дислокацию. Если в момент появления здесь им хватило нескольких выстрелов, чтобы отпугнуть вооруженных всадников, то в самом скором времени все могло измениться. Мушкеты мушкетами, но с помощью этих самых мушкетов Наполеон завоевал всю Европу. Ленивая перестрелка могла вылиться в более серьезный конфликт.

— Собираем вещи, — сухо приказал он. — Штольц и Кромп помогают Кассиусу. Лик, приготовь шашки. Будем отходить в дыму…

Он покосился на шевелящиеся под ветром травы и кивнул самому себе. Ветерок очень даже подходящий. Можно запалить патрон депрессанта. Пусть нюхнут французики. Глядишь, и желание преследовать отпадет.

— Лик! Заготовь патрон желтого цвета. Угостим их «Жасмином».

Солдат понимающе улыбнулся.

«Это хорошо, Лик, что ты улыбаешься», — подумал Макс. Веселым строем легче командовать. Постепенно ребята приходили в себя, вновь наполняясь уверенностью профессионалов.

— Начинаем! — Макс с силой швырнул первую шашку в сторону залегшего на лугу противника. И следом послал еще, одну за другой. Метнул свои шашки Лик. Желтый патрон он взвесил на ладони и в сомнении передал капралу.

— Давай-ка, богатырь, ты.

Это было справедливо. Только Штольц бросал гранаты, шашки и слепящие детонаторы на немыслимые расстояния.

— Ну вот, а я уже в лямки впрягся! Почему бы не пальнуть из подствольника?..

— Ты, Штольц, лучше любого подствольника! Давай, не ленись.

Капрал сдернул с себя громоздкий рюкзак с аппаратурой и, потряхивая плечами, взвесил на ладони патрон.

— Может, парочку гранат добавить? Шоковых, для психики?

— Хватит с них и «Жасмина»…

— Три против одного, что не добросишь, — заявил Кромп.

Это было у них что-то вроде игры. Капрала нужно было подзадорить — хоть самым малым пустяком, и Кромп это делал всякий раз с неизменным успехом. В случае неудачи капрала Кромп оставался вроде как в выигрыше, успех же в равной степени делился между обоими: Кромп уверял всех, что без его затравки Штольц не проявил бы такого старания.

Металл блеснул на солнце латунными боками, и патрон, несущий в себе начинку депрессанта, упал рядом с залегшими стрелками.

— Здорово! — Дювуа покрутил головой. — Здесь же метров девяносто будет!

— Это еще что! На национальной олимпиаде он и за сто швырял.

Патрон лопнул не слишком громко, но на месте взрыва немедленно вспучилось глинистого цвета облако.

— Эх, не увидеть нам результата, — пожалел Лик.

— Да какой там результат! Пара вдохов — и бегом в ближайшие кусты. «Жасмин» — он такой, только штаны успей расстегнуть.

— Вот я и говорю: жаль, не досмотрим до конца…

Лик был прав: дым повалил гуще, стеной отгородив стреляющих от диверсантов. Пора было трогаться в путь.

Вперед пустили вооруженного до зубов Микаэля. За ним двигались Кассиус, Дювуа и сопровождающие их Штольц с Кромпом. Лейтенант Дюрпан и Лик прикрывали отход.

* * *

— Ты ведь хочешь этого, а? Признайся, хочешь?

Рюм скалился, потряхивая перед носом хозяина харчевни полиэтиленовым пакетиком с красным порошком. У бедного испанца на лбу выступила испарина, он задергался, извиваясь на полу, силясь разорвать путы.

— Конечно, хочет. Что ты его спрашиваешь. — Бонго, устроившийся в углу харчевни, наклонил кувшин, выливая в кружку остатки вина.

— Не спеши, — процедил пехотинец. — Этого идиота надо довести до белого каления.

— А по-моему, он уже дошел.

— Сейчас проверим. — Рюм облизнул губы и перешел на испанский язык. — Вот что, амиго, я тебе не враг, я тебе друг, и ты убедишься в этом очень скоро. Я уже говорил тебе о доне Кальвадо. Вот этот пакет ты должен внести в его дом, как только на званый обед соберется вся его шатия… — Рюм покосился на Бощо. — Интересно, знает ли он слово «шатия»? Их испанский, я тебе скажу, это такая тарабарщина!

— Похоже, он тебя понимает.

— Естественно! — Рюм самодовольно ухмыльнулся. — Так вот, амиго. Пакет передашь из рук в руки, запомнил? Не через слуг, а прямо в руки. Скажешь, что это послание от Риверы, духовного пастыря. Для дона Кальвадо и его друзей. Пусть развернет и зачитает публично.

— Хорошее вино они тут наловчились делать! — Бонго причмокнул. — Пойду взгляну на хозяек. Поблагодарю, что ли.

— Не переусердствуй! — предупредил Рюм. — Это заведение нам еще пригодится.

— Не волнуйся. — Бонго успокоил его движением руки. — Жена и обе дочки этого заморыша — лучшая гарантия его преданности. Он знает, что с ними будет, если он станет играть по иным правилам.

— Ну, смотри. — Рюм снова обратился к пленнику. — После этого ты вернешься и получишь порошок. Как в прошлый раз. Только не вздумай с нами шутить, дружок, и ничего не перепутай. Как я сказал, так и сделаешь, ясно?

Испанец часто закивал, на губах его выступила слюна.

— И умойся! А то смотреть противно. В таком виде тебя к дону Кальвадо и на порог не пустят.

* * *

— «…Место это Богом проклято, и всякий, кто новь осмелится снарядить в путь парусники, будь уничтожен в самый кратчайший срок. Это говорю ним я, Повелитель Черных Всадников. Трепещите и молитесь, потому что я здесь, рядом, и слежу за вами также внимательно, как вы следите за своими ветреными женушками. И Пьетро Кастильоне — первый, кто узнал остроту моих зубов. Не спешите следом за покойным. Не спешите угодить под копыта моих Черных Коней…»

Дон Кальвадо оторопело оторвал глаза от письма. И уставился на человека, доставившего послание.

— Кто дал тебе его, мерзавец? Кто подучил тебя?

Двое слуг схватили письмоносца за руки, согнули в три погибели, выкрутив суставы. Бедняга застонал.

— Он одержимый, это сразу видно!

— В подвал его!..

— Странная, однако, бумага. — Дон Кальвадо потер послание пальцами. — Гладкая и поблескивает…

— Очень мне все это не нравится. — Сидевший по правую руку от хозяина святой отец покачал головой. — Этого бродягу нужно пытать, и немедленно. Тот, кто послал это письмо…

— Сеньор, что с вами!

К Дону Кальвадо бросилось несколько человек: он падал, выронив письмо, судорожно цепляясь руками за стол. На пол посыпалась посуда.

Смятение охватило людей. Дон Кальвадо дрожал всем телом, на губах его пузырилась пена. Было ясно, что он умирает. Через минуту все было кончено. Леонтий, сын хозяина, бледный и трясущийся, наклонился за письмом, но святой отец жестом остановил его.

— Остерегись, сын мой! Это дьявольское послание. Думаю, оно и убило твоего отца. Но, клянусь, я лично займусь этим делом… Паккильи, позови сюда моих людей. Мы должны…

Он умолк на полуслове. Письмо тлело прямо на глазах столпившихся вокруг людей, превращаясь в серебристый пепел. Часто крестясь, епископ отшатнулся.

— Матерь Божья! Мыслимо ли это!.. Все потрясенно взирали на бездыханного хозяина и на останки письма.

— Негодяй! Убийца!

Зарычав, Леонтий сбил с ног одного из слуг и метнулся к дверям. В руке его блеснул стилет. Ухватив письмоносца за волосы, он рванул его к себе. На него глянули тусклые глаза мертвеца.

— О Господи! И этот преставился…

— Он что, действительно умер? — Святой отец застыл на месте.

Сцена, задуманная Матвеем Гершвиным, была разыграна блестяще. Каждый из актеров сделал то, что должен был сделать. Операция запугивания началась. В таверне Бонго и Рюм гулко столкнули винные кружки, чокаясь за успех предприятия. Жизнь в убежавшем времени начинала им нравиться.

Глава 5

Итак, тысяча восемьсот пятый год. Так нам сказал тот трактирщик?

— По крайней мере, он не был настолько пьян, чтобы перепутать годы. Время, день недели — это я еще понимаю, но не год же, черт побери! — Дюрпан пошевелился. — Что там снаружи? Нас все еще преследуют?

Микаэль распахнул окошко и выглянул из тряской кареты.

— Порядка дюжины всадников. Вооружение — винтовки и пистолеты.

— Винтовок в это время еще не существовало, — вмешался Дювуа. — То есть винтовок в нашем привычном понимании… Конечно тот же нарезной штуцер уже успели изобрести в Германии, однако до открытия цельнометаллического патрона стрельба из подобного рода ружей оставляла желать лучшего.

— Чем же они стреляют сейчас?

— Свинцовой пулей, которую в ствол заколачивают обыкновенным шомполом. А перед этим еще необходимо скусить кончик бумажной гильзы и ссыпать на полку кремниевого замка порох. Такие вот у них были замечательные патроны! — Дювуа раздвинул пальцы, показывая размеры. — Бумажная запечатанная трубочка, содержащая в себе пороховой заряд и порцию свинца. Если вместо пули в трубочку помещалась картечь, то дальность прицельной стрельбы уменьшалась еще на пару порядков.

— То есть какое-то подобие патрона все же появилось?

— Они и называли это патронами. Однако пули забивали через дуло, что серьезно растягивало процесс перезарядки.

— Все это хорошо… Но почему они не нападают? — пробормотал Макс Дюрпан. — Это начинает меня беспокоить.

— Да уж… Не угодить бы в засаду! — Микаэль похлопал по висящему на груди автомату и покосился на Дювуа. — А то ведь придется, как это ни жалко, пристрелить кого-нибудь из собственных предков.

— Ты лучше за дорогой присматривай! — пробурчал лейтенант.

Микаэль с усмешкой поднес к лицу микрофон.

— Я — карета два, я — карета два… Вызываю карету один!

— Карета один на связи. Что там у вас? Макс Дюрпан поспешил успокоить Штольца:

— Порядок, капрал. На хвосте — небольшой отряд. Но Дювуа уверяет, что это не солдаты. Значит, скорее всего какие-нибудь разбойники.

— Может, им бросить что-нибудь? Сюрприз типа гранаты?

— Успеется. — Дюрпан поморщился. — Будьте внимательнее. Кстати, как дела у Кассиуса? Слышно было, как Штольц крякнул.

— Сам понимаешь, Макс, при такой тряске очень-то не послушаешь. Но в общем пока ничего.

— Ладно, капрал, отбой…

— А нас они таким образом не могут засечь? — Дювуа поежился. — Что, если это они надоумили конных стрелков преследовать нас?

— Навряд ли. А насчет засечь… — Дюрпан пожал плечами. — Это было бы возможно, если бы они находились где-то рядом. Но навряд ли они захватили с собой радиопеленгатор. Весь их груз — максимум килограммов сто — сто пятьдесят. И в основном это наверняка оружие.

— Но они точно были здесь? Лейтенант кивнул.

— Точно. Во всяком случае, Кассиус не сомневается. Чтобы провести более точные измерения, нужно спокойное открытое место. Раскинем антенны, послушаем…

— А потом?

— Потом будем искать этих мерзавцев. Эй, мсье Дювуа! А вы как кумекаете по этому поводу? Что нам могли заготовить приятного в этом времени?

— Да все, что угодно. — Историк изобразил рукой нечто неопределенное. — Именно сейчас идет становление американских штатов. Индейцы скальпируют белых, последние теснят аборигенов к северу. А вскоре император Наполеон вторгнется в Россию, где и завязнет в снегах. В Булони у него стоит вооруженная до зубов армия и бездна морских судов. Идет подготовка к десанту в Англию.

Кроме того, время от времени Бонапарт отправляет военные экспедиции во все концы света. На Мальту, в Египет, в Индию. Этот человек, как известно, мыслил масштабно…

— Стоп, машина! А вот и она самая… То бишь засада!

Кромп передернул затвор автомата и выскочил из осгановившейся кареты. К ним уже подбегал Штольц.

— Экипаж без лошадей, поваленное дерево, парочка трупов, — бегло доложил он. — Похоже, здесь была заварушка.

— Или будет. — Лейтенант тоже выбрался наружу. — Всем смотреть в оба! Кромп и Микаэль следят за лесом. Штольц и Лик — со мной к поваленному дереву.

Но к дереву подойти не удалось. Один из «убитых» неожиданно резко сел и, выдернув из-под залитого «кровью» сюртука оружие, выстрелил в Макса. Пуля не пробила кевларовый жилет, но сила выстрела чуть было не свалила лейтенанта с ног. Пули второго «мертвеца», по всей видимости, предназначались Штольцу, но капрал опередил противника. Короткая очередь резанула по стрелкам, вновь вернув их в лежачее положение.

— Вот теперь без всякого притворства…

Капрал не договорил. Выстрелы загрохотали со всех сторон. Гулко ударил орудийный раскат, и с хрипом тройка лошадей, впряженных в первый экипаж, повалилась на землю.

— Что за черт! Тут же аппаратура!..

Из клубящегося дыма колобком выкатился Кассиус. По лицу его растекалась кровь, и Макс, скакнув к нему, поспешил прижать техника к земле. Он больше не командовал. Ситуация не слишком благоприятствовала приказам — пусть даже самым разумным. Их атаковали со всех сторон, и каждый действовал сейчас по собственному усмотрению. Впрочем, огневая мощь маленького отряда вполне позволяла такой вариант. Лик с Микаэлем бешено молотили по окружающим зарослям из автоматов. Штольц, стреляя с двух рук, успевал метать шумовые, осколочные и световые гранаты. Сам Макс Дюрпан, освободившись от висевшей на поясе шашки с депрессантом, ловил вспышки выстрелов на мушку и пулю за пулей посылал в схоронившихся в лесу стрелков. Эхо металось меж стволов, сметенная с крон листва снегом сыпалась на головы людей. Столь мощного отпора атакующая сторона никак не ожидала. По прикидкам Дюрпана, уже в первую минуту противник потерял не менее двух дюжин людей, а с ранеными и того более. Так оно и должно было быть. Даже Кассиус с Дювуа нет-нет да и стреляли, пятеро же диверсантов патронов не жалели, поливая свинцом направо и налево. Профессиональная выучка давала о себе знать. И уж само собой получилось так, что они разделились на двойки. Микаэль прикрывал Лика, Штольц работал на пару с Максом. Кромп, получивший в самом начале пулю в голень, взял на себя ответственность за жизнь Дювуа с Кассиусом. Возясь у кареты, они спешно сооружали некое укрытие. Этому тоже каждый диверсант был в достаточной степени обучен.

Прошло, наверное, минут пять с тех пор, как началась схватка, а расстановка сил уже была выяснена полностью. Теряя людей, противник откатывался по всему периметру. Автоматический огонь столь небольшой горстки людей буквально ошеломил лесных корсаров. Во всяком случае, к затяжной дуэли они были явно не готовы.

— Бегут. — Штольц кивком указал направление. — Значит, там у них лошади.

Макс кивнул. Они понимали друг друга с полуслова. Да и как могло быть иначе? За плечами у того и другого насчитывалось более четырех десятков совместных операций. Ползком, продолжая прикрывать друг дружку, они двинулись вслед за отступающим противником, И уже с первых шагов им стали попадаться тела врагов. Маке особенно не разглядывал убитых. Он не испытывал сантиментов во время боя. Лишь скупо отмечал отдельные детали: вооружение, обмундирование, возраст, следы ран, расположенные в основном в районе головы и: чуть реже в груди — стрельба настоящих профессионалов. Ни одной пули мимо или вслепую. И это при всей неожиданности атаки… У массивного дуба поблескивала артиллерия противника — пара легких пушчонок калибра сорок пять или около того. Наводчик еще стонал. Его глаза с ужасом взглянули на проползающих мимо Макса и Штольца, но ожидаемого не последовало. Добивать его никто не собирался. Лейтенант ограничился тем, что выдернул из-за пояса пушкаря массивный кинжал и отбросил в сторону.

— Темнеет, — пробормотал Штольц.

По звуку голосов они угадывали направление, стараясь двигаться бесшумно, но и не слишком отставая. Лишний раз Макс Дюрпан отметил, что воевали с ними далеко не солдаты двадцать первого столетия. Ни единого заслона, ни единой ловушки. Конечно, глупо было ожидать, что они наткнутся на притаившуюся в траве растяжку, но старые привычки остались и капрал, и лейтенант зорко всматривались под ноги, готовые к любой неожиданности. Мины-ловушки, прыгающие патроны — сколько подобной мерзости напридумывало человечество! И пальцев рук не хватило бы у обоих, чтобы перечесть всех товарищей, погибших от подобных сюрпризов.

— Явные дилетанты. — Макс презрительно качнул плечом, и Штольц кивком подтвердил согласие. — Значит, того человека, что метал нож, среди них нет.

— Это как пить дать.

— Не удивлюсь, если где-нибудь поблизости у них расположен лагерь…

Миновав овраг и попутно освежив разгоряченные лица в протекающем ручье, они выбрались на опушку; едва не столкнувшись с троицей людей, держащих перед собой факелы. Оба замерли на месте, и патруль прошагал мимо, так и не различив затаившихся среди деревьев лазутчиков. Стараясь продвигаться по возможности бесшумно, они одолели еще пару сотен метров. Макс как в воду смотрел. Лагерь противник и впрямь разбил неподалеку от места засады. Несколько шатров, лошади к снующие взад и вперед взбудораженные люди. По всей видимости, организуя западню, они не сомневались в успехе. Случившееся выбило их из колеи.

Прячась за стволами, диверсанты продолжали изучать обстановку.

— Странно… Бежать они не собираются. — Капрал изумленно покачал головой.

— Значит, это не просто разбойники, — шепнул Дюрпан. — Им нужны мы. Дювуа прав: нас здесь ждали.

На несколько минут они замолчали. Лагерь разбойников был совсем близко, Макс вытащил из футляра бинокль ночного видения.

— Что будем делать, лейтенант? Дадим еще прикурить? Напоследок?..

— Успеется. Сейчас нам требуется «язык». И чем важнее попадется шишка, тем лучше. Штольц нахмурился.

— Без шума не обойтись. Нужен маневр.

— Вот ты мне его и обеспечишь. — Дюрпан жестко улыбнулся. — Проберись с той стороны и устрой им фейерверк. Но не ранее… — он покосился на часы, — не ранее чем через десять минут. К этому времени я уже буду возле того шатра.

— Каким образом?

— Самым простым. Переоденусь и подойду поближе.

Дюрпан продолжал холодно улыбаться. И Штольцу снова не понадобились объяснения. Оглядевшись, он скользнул во мрак и пропал.

* * *

— Что здесь, черт побери, происходило? — Пьер Франсуа Реаль ошеломленно взглянул на Рикора, первого своего помощника. — Ты что-нибудь понимаешь?

— Какая-то дьявольщина. — Рикор помотал головой. — Этот оборванец утверждает, что Кадудаль с де Невилем готовились к операции чуть ли не месяц. Даже репетицию проводили в лесу. Представляешь!.. Их было полтораста человек при двух орудиях, и эта команда все равно обратила их в бегство.

— Невероятно…

— Мы насчитали более сорока трупов. Несколько пуль удалось извлечь из коры дерева. Это очень необычные пули. Тебе обязательно надо на них взглянуть.

Реаль мрачно размышлял.

— А помнишь, что говорил сенатор Клеман?

— Ты думаешь, тут есть какая-то связь?

— Я думаю, что о случившемся следует доложить императору.

— Только что доложить? Вот вопрос! — Реаль скривился. — Мы ведь, в сущности, не располагаем ни единым весомым фактом! Кто-то покрошил шайку Кадудаля — и что с того? Его величество будет только рад. А с сенатором надо будет еще раз побеседовать, тут ты прав. Серьезно побеседовать, черт побери!.. Он что-то недоговаривает.

— Может, это был отряд англичан?

— Тогда бы шуаны их не тронули. Да и нет у англичан таких огневых средств. — Реаль зябко передернул плечом. — Слышал, что болтали эти разбойники? Если верить их словам, то у чужаков какое-то ураганной силы оружие. Десять человек обратили в бегство полторы сотни! Нет… Англичане тут ни при чем.

— Значит?..

— Значит, надо искать! Искать и вынюхивать на всех дорогах. Если надо, испросить у Фуше и императора дополнительные резервы. Пусть посылает Дезмаре с его ребятами. Речь уже не о лаврах идет, как-нибудь поделимся. Потому что, кто бы они ни были, эти чужаки, ясно одно: они чудовищно опасны! А мы, черт подери, полиция — и должны принять меры! Словом, их нужно найти, и как можно быстрее.

Глава 6

Не везет мне в последнее время. — Кромп гладил себя по волосатой груди и, морщась, следил за манипуляциями Микаэля. — Три пули в предпоследней операции, осколок под Вэлинджем, а теперь и здесь вот угораздило. В первой же потасовке!

— Значит, такая твоя судьба, рыжий.

— Что ж, я и не жалуюсь.

— И все-таки продолжаешь считать, что война — это здорово? — Лик скосил глаза на кряхтящего Кромпа. Микаэль как раз закончил перевязку, и пробитую в двух местах ногу рыжеволосого солдата подтягивали на растяжке к потолку, по опыту зная, что на первых порах это не помешает. Кромп и без того потерял немало крови.

— Разумеется! Война — это всегда здорово. Это кайф, это азарт!..

— А по-моему, война — это всегда страх и ужас. Особенно для гражданского населения. Грязь и зло, с которыми бьются кто и как может.

— Ерунда, юноша! Война, конечно, грязь, но уж никак не зло, потому что прежде всего — это ситуация! Ситуация, в коей вполне равноправно выступают и зло и добро — без масок, без ханжеского камуфляжа. Так сказать, проверка на прочность. И трус превращается в предателя, а умница — в генерала. Храбрецы становятся героями, а сомневающиеся — святыми. Все на своих законных местах, чего не скажешь о мирном времени, где уж точно ничего не разберешь. Ложь — всюду, и вот под таким слоем макияжа! Хрен копнешь и выщепишь. А кроме того, — Кромп хмыкнул, — все мы, Лик, хищники, хотим мы того или не хотим. Потому и удим рыбу, гуляем на охоту, с удовольствием выходим на ринг. Заметь, не ради паршивых медалек — ради мгновений войны! Стать самим собой — вот чего хочет каждый. И когда это случается, он ощущает искреннее наслаждение.

— Ну и речуга! — Микаэль усмехнулся. — Прямо Диоген какой-то!..

— А что! Тебе такой и за день не придумать.

— И не собираюсь…

— Вот! — Кромп выкинул палец, указывая на Микаэля. — Ты думаешь, он из другой породы? Черта с два! Тоже хищник. Потому и записался в армию.

— А куда мне было идти?

— Вот-вот! Либо в банду, либо в полицию, либо в армию. Потому что и там и там — все просто и можно без зазрения совести выявлять свои главные жизненные инстинкты.

— Ну и шлепнут вас в конце концов с вашими инстинктами! — не выдержал Лик. — Кому и зачем это надо?

— А кому вообще что-нибудь надо? Кто знает свою цель от и до?

— Наверное, есть такие… Должны быть!

— Ну и карты им в руки — счастливчикам! — Кромп добродушно улыбнулся. — А я, например, не знаю — и не слишком по этому поводу переживаю.

— Хватит болтать! — оборвал его Макс. — Ты пломбу зубную раздавил?

— Еще там, в лесочке…

— Значит, мало… Вколи-ка ты ему успокоительного, Микки. Пусть дрыхнет. А мы пока проведем небольшую разведку и обсудим, как быть дальше.

— Они ведь могут наведаться и сюда.

— Могут. Потому и надо поломать головы. Таких схваток нам больше не нужно. Последние боеприпасы сожжем, да и людей положим…

Макс был прав. Им просто повезло, что в общем и целом в этой лесной передряге они отделались пустяками. Пару пуль умудрился поймать Кромп, легкую контузию Каесиус, у Лика оказалось сквозное ранение бедра, Штольц получил удар в голову, и до сих пор никто не мог понять, чем же это его приголубило — то ли пулей на излете, то ли осколком. Но хуже было другое: взрывом бомби, выпущенной из пушки шуанов (а теперь они знали, что нападение на них совершили шуаны — французские роялисты, предводимые Кадудалем), повредило корпус радиокомбайна. Отныне ни проводить плел, ни организовать связь на сверхдальнем расстоянии они не могли. С места боя пришлось уходить в спешке, сгрузив имущество в уцелевшую карету, коней и сбрую позаимствовали у неприятеля. Особого успеха не принесла и инициатива с захватом «языка». Ни угроз, ни психотропных средств не понадобилось. Перепуганный француз ответил охотно на все вопросы. Он искренне стремился отработать право на жизнь, и это право ему предоставили, привязав к придорожному дереву и скормив на прощание пару таблеток снотворного. Увы, ничего такого, что им хотелось бы узнать относительно намерений Кадудаля, они не услышали. Несомненным, однако, было одно: Гершвин и его помощники посетили Францию, и посетили совсем недавно. Более того, они не поленились позаботиться о тех, кто, возможно, придет следом. На почерк обычных фанатиков это не походило, тут было над чем призадуматься.

— Этот Гершвин не осел, — констатировал лейтенант Дюрпан. — Кадудаль ему был нужен только как ломовая лошадка. И, разумеется, никто из этих французиков ничего о нем не знает.

— Но подготовились они основательно! И об автоматах даже знали.

— Слышали — скажем так. Если бы знали действительно; придумали бы иной план.

— Отчего же… План был хорош. Сумерки, лес, многократный перевес в силах. Будь на нашем месте кто-нибудь другой — они наверняка бы добились успеха…

Как бы то ни было, но еще пару дней им пришлось провести в дороге. Раненые глотали обезболивающее и ломали зубами пломбы со стимуляторами. Удвоив осторожность и заметая следы, отряд диверсантов на скорости уходил от места недавнего сражения. Еще одна стычка позволила им сменить наряд, упрятав камуфляж под одежду императорских гренадеров. Смотрелись они теперь потешно. Высокие медвежьи шапки, позолота на мундирах, цветастые перья, высокие сапоги с раструбами и со шпорами, сверкающие пуговицы. Но более всего их покоробила необходимость перевооружиться. Отныне пистолеты и миниатюрные автоматы прятались под мундирами, главным оружием стали шпаги, больше напоминающие сабли, и тяжелые нарезные ружья с кожаными патронташами. Всякий удобный момент они теперь спешивались на лесных полянах и с прилежанием тренировались в стрельбе и фехтовании.

— Не так уж много у нас боезапасов, сударики, — убеждал подчиненных лейтенант. — Считайте, что десятую часть мы уже израсходовали. И это при всем при том, что ни один из террористов еще не пострадал.

— На это они, по-видимому, и рассчитывали. Борьба чужими руками… Не так уж трудно натравить на нас несколько бандитских свор. А в результате мы останемся голыми…

На постоялом дворе близ Блуа диверсанты остановились уже в качестве гвардейского разъезда. Повязки на головах капрала и Кассиуса только придавали им шарма. Лик довольно лихо держался в седле, и хромота его бросалась в глаза, только когда он спрыгивал на землю. А двухэтажное здание гостиницы им показалось вполне подходящим в качестве временного пристанища. Сползав на крышу, дотошный лейтенант не преминул оглядеться. Городок был невелик, и бинокль запросто доставал до окраин, являя взору череду черепичных крыш, лабиринты мощеных и немощеных улочек, навесы над лотками торговцев и национальные флага, тут и там украшающие шпили и коныш зданий. Скромный заурядный городок, не обещающий на первый взгляд никаких сюрпризов. Сюрпризы, однако, обнаружились уже в первый день, потому что встретили отряд даже с некоторой помпой, что не понравилось всем без исключения. Чем меньше шума, тем лучше — таков лозунг диверсанта, но изменить что-либо они были не в силах. Хозяин заведения, толстяк с багровыми щеками, раболепно кланялся «гвардейцам» и, поглядывая на прислугу с домочадцами, норовил придвинуться к Максу, капитанский мундир которого выглядел наиболее пышно.

— Всегда думал, что гренадеры — это что-то вроде обычных пехотинцев, — выказал опасение Дюрпан. — А тут такие смотрины. Какого черта?..

Дювуа отрицательно покачал головой.

— Мы не просто пехотинцы, прежде всего мы — императорская гвардия. Оттого на нас так и косятся. Как-никак золотая элита армии. В тысяча восемьсот пятом году в гвардии насчитывалось всего-то семь-восемь тысяч человек, и входили в нее как пешие гренадеры, так и конные. Кроме того, гвардия включала в себя полки пеших и конных егерей плюс эскадроны конных жандармов, итальянские батальоны и эскадрон конных мамлюков.

— А кто такие — эти мамлюки?

— Конница, воевавшая в Египте. Видишь ли, Клебер с Бонапартом тоже уважали воевать чужими руками, поэтому среди местного населения Африки проводилась интенсивная вербовка…

— А эти шапки? Их-то на кой черт придумали? Жарко же!

— Шапки из медвежьего меха — предложение Мюрата. Он полагал, что они придадут свирепость внешнему виду солдат. Кроме того, шапка значительно прибавляет рост. А кто захочет связываться с двухметровыми богатырями? Тоже своя психология… На том, кстати, и строился принцип отбора в императорскую гвардию. Самые рослые, самые храбрые, самые опытные. За то их и холили не в пример другим.

— Помню! — Лик обрадованно хлопнул себя по колену. — И в этой самой гвардии не разрешалось наказывать солдат. Розги, шпицрутены и все такое…

Дювуа вздохнул:

— Не совсем так, но… Наполеон вообще был против телесных наказаний. И не только в гвардии… Хотя на так называемые «товарищеские суды» смотрел сквозь пальцы.

— Это еще что такое?

— Сами солдаты и офицеры негласно приговаривали предателей к расстрелу и приводили решение в исполнение своими силами.

— Какая ж это армия? Анархия голимая!

— А ты как думал! У них ведь тут ни судов, ни адвокатов с присяжными еще не выдумали. Судили просто и надежно. А преимущественно просто расстреливали направо и налево.

— Ну и что? Нормальная практика. Надо же дисциплину как-то поддерживать! Все ж таки лучше, чем гильотина. Вон в Америке — чуть что не так, сразу на гильотину отправляли. И называли это линчеванием.

— Во времечко было! Обхохочешься!..

— А я вот еще слышал, что здесь, то есть во Франции, за воровство руки рубили!

— Средневековье, что ты хочешь! Монахи, инквизиция, варвары… К кресту гвоздями прибивали!

— Да ну?..

У Дювуа, слушавшего пестрые рассуждения диверсантов, лезли на лоб глаза.

Чуть позже, когда они растягивали на крыше здания провода антенн, историк приблизился к Максу Дюрпану и негромко поделился:

— Пожалуй, риск залететь действительно есть. Я просто поражен тем, что слышу от ваших людей, лейтенант! Оказывается, они ни черта не знают об эпохе Наполеона! Нет, я понимаю — какие-то нюансы, даты не знать, но настолько чудовищно все путать!..

Впервые в голосе добродушного историка Макс уловил нотки раздражения.

— И что же?

— Как что! Есть же вещи, которые элементарно грамотный человек просто обязан знать! Время, в которое мы угодили, пожалуй, одно из самых интересных в истории. Бальзак, Гейне, Гете, лорд Байрон — это все здесь! А Великая французская революция? А борьба с европейскими коалициями? Аустерлиц, Вильям Пит, Шатобриан, Багратион — одни имена чего стоят! Десятки войн и тысячи подвигов — вот что означает это время! Не знать таких очевидных вещей!..

— Возьмите. — Макс Дюрпан протянул Дювуа свой длинноствольный «рейнджер-45».

— Что это? — Дювуа машинально взял пистолет в руки. — Зачем?

— Попробуйте разобрать и собрать его. И необязательно с закрытыми глазами.

— Какая чепуха! Я никогда не имел дела с оружием.

— Вот именно. — Макс спокойно забрал у него пистолет, ловко упаковав обратно в кобуру. — А мои люди — профессиональные охотники за террористами. Специальный диверсионный отдел… и так далее… В общем, я хочу сказать, что с таким предметом, как человеческая история, сталкиваться им приходилось, увы, не слишком часто. Уж простите их за это. Они профессионалы в иной области.

— Но, согласитесь, это разные вещи!

— Абсолютно, — легко согласился лейтенант. — Настолько разные, что их и впрямь трудно совмещать.

Дювуа уставился на него долгим взглядом.

— Однако, по счастью, рядом с вами мы, а рядом с нами вы, — продолжал Макс с усмешкой. — Вы, то бишь мсье Дювуа, ходячая энциклопедия прошлых времен, мы — профессиональные ликвидаторы. И могу вас заверить, что эту самую энциклопедию мы сумеем вполне профессионально защитить. Даже в самой суровой передряге.

Наверное, не менее минуты Дювуа молча рассматривал лейтенанта.

— Да… С вами непросто спорить.

— Когда просто, тогда скучно, — утешил лейтенант. — Нас связывает общее поручение. Поручение чрезвычайно сложное и опасное. Чтобы выполнить его, мы должны уметь многое — и это многое мы, по счастью, умеем. Кстати, дабы не усложнять жизнь, предлагаю перейти на «ты», идет?

Кажется, он все-таки добился своего. Дювуа снова улыбнулся.

— Согласен, мсье Макс… А над тем, что ты тут сказал, я еще подумаю.

— Подумай, Дювуа, подумай. Наверное, мы не самые лучшие ученики, но и бестолковыми нас не назовешь. Рассказывай почаще свои страшные сказки, а уж мы постараемся намотать на ус побольше интересных фактов. Тем более что ребятам нравятся твои лекции. Это не компьютерный экран и не магнитная запись.

Хмыкнув, Дювуа взялся за свой конец провода и гусиным шагом двинулся к противоположному краю крыши.

— А ты подхалим, лейтенант! — крикнул он оттуда. — Сладкоречивый и мягкий подхалим.

— Ничего подобного, я обычный психолог…

* * *

На то, чтобы должным образом растянуть циклическую антенну, им понадобились сутки. В качестве питающей батери на крыше развернули особую полимерную ткань. Около двух десятков квадратных метров кремнийорганического полотна с успехом преобразовывали энергию здешнего солнца, питая компьютер, подзаряжая аккумуляторы, а главное — позволяя работать Кассиусу с аппаратом Ветнайзера. Неспешно, шаг за шагом электроника обшаривала валиорово поле, отыскивая следы террористов.

С ранами справились проще простого. В этом их медицина преуспела. Даже с большой кровопотерей — а у Кромпа пулей была задета артерия — справились в целом вполне грамотно. Макс самолично изготовил физиологический раствор, который и влили в бессильного Кромпа, в течение двух часов поставив его на ноги и, более того, заставив взяться за работу. Это было весьма кстати, так как дел хватало. Даже при той относительной легальности, которой они добились в гостинице, им приходилось постоянно осторожничать. Не владеющие французским Микаэль с Ликом были насильно усажены перед компьютером, где Кассиус подобрал для них учебную программу, и, кривя губы, эти молодцы принялись заучивать необходимый минимум фраз.

Попутно «чинили» и карету, переделывая систему подвески, сменив колеса на более малые и более прочные, поставив миниатюрный дионолевый двигатель, связав его с ведущей осью простейшей трансмиссией, обшив стенки кевларом и вставив прозрачный полимекс вместо здешнего хрупкого стекла. На крышу кареты помимо кевлара наклеили еще и слой кремнийорганического полотна, снабдив повозку внутренней подсветкой и внешним рефлектором.

— Крепость на колесах, — так оценил свой труд капрал. — Не «феррари», конечно, но любую здешнюю гонку выиграет.

С хозяином постоялого двора, стопроцентным республиканцем и ревностным почитателем деяний Наполеона, сложностей по-прежнему не возникало. Без возражений он проглотил все объяснения насчет проводов, опутавших его дом, как муху, угодившую в паутину. Изменившая цвет крыша также не вызвала у него нареканий. Разумеется, внутренне толстяк недоумевал и строил догадки, но в общем и целом присутствие столь высоких гостей само по себе перевешивало все неудобства. Окончательно с ним договорились, подкрепив слова значительным количеством франков и загадочным обещанием, сказанным на ухо. А чуть позже — в комнатке лейтенанта, куда перенесли дополнительную пару кроватей и где расположили всю аппаратуру, под диктовку находчивого Дювуа были сочинены несколько весьма правдоподобных документов. Из подписей Наполеона выбрали самые ранние. Коротко проурчав, с плоского компьютерного монитора «рукописные» грамоты посредством встроенного в машину миниатюрного принтера перекочевали на здешнюю, довольно серую и рыхлую, бумагу. С суховатой доверительностью Макс, обряженный в форму капитана, сунул под нос хозяину постоялого двора секретную грамотку. Хитрость сработала. Прижав руки к груди, хозяин клятвенно залепетал, что всеми силами к средствами будет способствовать, что всегда и везде имя императора он произносил с благоговейным трепетом. Словом, с ним диверсанты почти подружились. Формула «деньги — товар» работала без сучка без задоринки. Француз обслуживал их, снабжая первоклассной едой, поставляя вино и вовремя меняя постель. Кроме того, совершенно добровольно он делился с ними всей информацией, что стекалась к нему помимо газет — через сплетни друзей, приятелей и многочисленных посетителей расположенного на первом этаже кабачка. Последних приходилось до поры до времени остерегаться, но от любопытствующих спасал гвардейский мундир. Хитроумный Иоахим Мюрат, как видно, был прав, полагаясь на мощь одеяния. Один вид мохнатой медвежьей шапки приводил местных обывателей в состояние легкой оторопи. Если кто из них и приближался с вопросами, то короткого бурчания вполне хватало, чтобы восстановить прежнюю почтительную дистанцию. Блуа был небольшим городком, и в узеньких его улочках императорские мундиры красовались не часто. Впрочем, в столь грозном одеянии таился и свой риск. Вторично бумагу, в которой смутно говорилось о секретной миссии гренадеров гвардии, пришлось предъявить навестившему их бравому юнцу в чине майора, командующему эскадроном и пожелавшему узнать об истинном назначении столь большого числа стальных струн, оплетших крышу гостиницы, словно паутина. Возможно, чутьем истинного вояки он уловил неладное и проявил вполне объяснимую бдительность. Однако предъявленный документ, снабженный печатью и подписью самого императора, сразил и его. Максу и Дювуа немедленно были предложены услуги гусаров, и этими услугами предприимчивые диверсанты будущего не преминули воспользоваться. Дювуа и капрал Штольц, взгромоздившись на лошадей, отправились в сопровождении эскадрона в направлении столицы. Хуже нет, чем в чужом времени и чужом государстве распылять силы, но время шло, аппаратура гудела, пожирая солнечные ватты, а на след террористов до сих пор не напали. Оставалась полагаться на таланты Дювуа, который прямо-таки рвался в бой — то бишь в гущу того самого времени, о котором с таким пылом он повествовал им каждый вечер. Впрочем, и без историка они держались уже довольно уверенно. Макс Дюрпан рисковал вступать в длительные беседы с хозяином гостиницы, Микаэль, все еще изъяснявшийся на французском абы как, неожиданно для всех завел шашни с горничной Эжени, милой улыбчивой блондинкой, которую косноязычность новоиспеченного кавалера, похоже, совсем не смущала. И уже через пару дней испанец в разговоре с лейтенантом пустился в пространные рассуждения, что этот век — век особенный, и не крутить амуры — значит навлекать на себя лишние подозрения.

— Все исключительно ради конспирации! — вдохновенно вещал чернобровый Микки, глядя честным взором в лицо Максу. — Помните, что рассказывал Дювуа про местные нравы? От Бонапарта и до последнего рядового — все обязаны были этим заниматься.

— Как ты сказал? Обязаны?..

— А что? — вступился за Микаэля Кромп. Этот едва поднявшийся с кушетки солдафон тоже начинал приглядываться к мелькающим тут и там платьицам. — Даже Наполеон, известный противник интриг, и тот имел полтора десятка связей на стороне. Несмотря на Жозефину, несмотря на юную красотку Марию-Луизу. — Кромп ораторски прокашлялся. — А дамочки Талейрана? А венерические прелести, которыми заболевала временами чуть ли не половика французской армии?

— Ах вы, негодники! Ну, стервецы! Нахватались на мою голову!..

Дюрпан только хлопал глазами. Лекции Дювуа не прошли даром. Эти ловеласы в шпорах схватывали все на лету и вновь приобретенные знания немедленно брали на вооружение. За спиной обидно засмеялся Кассиус. Сгорбленный, неотрывно следящий за колонками цифр на мониторе, он тоже прислушивался к разговору.

— А какие они тут кругленькие, лейтенант! — продолжал витийствовать Микаэль. — В нашем веке дамочки уже не те. Ноги, конечно, от шеи и все такое, но ни груди, извиняюсь, ни задницы. Точно с мужиком в постель ложишься, такие же плоские и ребристые.

— Болтун! — Макс побагровел.

— А это только начало, лейтенант! — Кассиус с удовольствием подмигнул Дюрпану.

В дверь дважды стукнули, и все четверо встрепенулись.

— Это не Кромп, — определил Макс. — И не Лик.

— Эжени, — шепнул Микаэль и тут же торопливо забормотал: — Но она не войдет, честное слово! Я ей запретил. Двойной стук — и все. Значит, сигнал, что свободна.

— Сигнал? — Дюрпан ошеломленно переводил взор с Микаэля на техника. — Черт побери, Микки! Ты что, забыл, где и зачем мы находимся?

— Но я ведь уже объяснил. Конспирация… — Испанец уже пятился к двери. — Кроме того, она держит ушки на макушке и передает мне все, что слышит вокруг. Таким образом, мы будем все знать заранее.

— Что знать? Черт, черт побери! Ты же не бельмеса не понимаешь по-французски!

— Вот уж нет, же компрене… Это… как его?.. Ан птипе…

— Ладно, марш отсюда! — Дюрпан махнул рукой, и Микаэль тотчас исчез за дверью. — Ну вот, теперь у нас завелась своя собственная Мата Хари.

Кассиус улыбнулся, и Макс тотчас вспылил:

— Ты что, считаешь это нормальным?

— Естественным, скажем так. — Кассиус вместе со стулом скрипуче отодвинулся от монитора и сладко потянулся. — Осторожность, разумеется, соблюдать не мешает, но… Микки не столь уж далек от истины: Если мы будем по-прежнему чураться людей, на нас рано или поздно положат глаз. А если гренадер волочится за хорошенькой женщиной, это действительно нормально.

— Кто еще из наших грешит этим? — мрачно осведомился Дюрпан. Глаза его метнулись к валяющемуся на кровати Кромпу. — Впрочем… сам узнаю.

Усевшись за стол, он смел с него хлебные крошки и, придвинув к себе лист бумаги, стал бессмысленно черкать. Один из способов успокаивать нервы. И снова из хаоса линий и окружностей у него вышел велосипед — не горный и не скоростной, простейший дорожный — вариант, единственно возможный в этой местности.

— Кассиус… — Он мрачновато рассматривал собственный рисунок. — Сколько еще понадобится времени на то, чтобы закончить твой поиск? В Германии ты управился за пару часов, в России — чуть больше. Почему сейчас такая задержка? Мы теряем время.

Техник шумно вздохнул:

— Ничего не попишешь. Эффект Ветнайзера… Если тебе, конечно, это о чем-нибудь говорит.

— Нет, не говорит.

— Так вот… Я могу достаточно быстро определить — чистое поле или замутненное. Это как-запах. Втягиваем носом воздух и чувствуем — пахнет. А вот где именно и чем именно — не понять, Надо ходить по углам и нюхать, нюхать, нюхать… Все равно как какой-нибудь собаке-ищейке. В Германии и России было чисто, они проскочили это время, а здесь… Здесь пахнет.

— И когда ты унюхаешь этот чертов след?

— Не знаю. — Кассиус пожал плечами. — Тебе ведь нужна правда, вот я тебе ее и сообщаю: не знаю.

— Нет, Кассиус, — покачал головой Макс. — Меня такой расклад не устраивает.

— Меня тоже, но что поделаешь? Представь себе, что одно из чисел — меченое. А всего чисел, скажем, тысяча или две. Мы считаем; один, два, три и так далее. Если помеченное число окажется в начале, нам повезет, но если в конце, то…

— Я хотел бы знать самые неблагоприятные сроки. Пусть даже весьма приблизительные.

Кассиуе наморщил лоб, искоса взглянул на мерцающий экран.

— На полное сканирование бета-сферьт понадобится месяца полтора — два. Увы… И это, разумеется, при условии, что никто не будет нам здесь мешать.

Макс тяжело поднялся. Скомкав чертеж велосипеда, сунул в карман.

— Плохо, Кассиус. Очень плохо…

Кромп помалкивал на койке, не вмешиваясь в беседу. Держа перед собой электронный «Джокер», он бегло нажимал клавиши, играя в детский «Тетрис». Обычно подобные вещи Макс запрещал брать с собой на задания, но все равно брали, как брали и кристаллические плейеры с любимыми записями. Эта операция была из разряда затяжных, и на пронос контрабанды лейтенант впервые решился смотреть сквозь пальцы. И конечно же, Микки, умник из умников, воспользовавшись очевидным послаблением начальства, протащил с собой многоканальное стереофоническое радио, Кажется, он и по сию пору толком не понимал, почему эфир девятнадцатого века не баловал его попсовыми концертами.

— И все-таки… Постарайся, чтобы нам повезло. Слышишь, Кассиуе!..

Техник неопределенно пожал плечами.

Мазнув по лежащему на койке рыжеволосому игроку неодобрительным взорон, Макс приблизился к окну и выглянул зо двор. У коновязи скучал какой-то подержанного вида дворянчик. На противоположной стороне улицы, привалившись спиной к стене здания, дремал пьянчужка. Откуда-то издалека долетел женский взвизг. «Микаэль», — подумал лейтенант и нахмурился.

— По всей видимости, нам придется разделиться. Я еще не решил точно, но будьте готовы к этому. С тобой, Кассиус, я оставлю Микаэля. Лик и этот оболтус отправятся со мной.

— Как скажешь, лейтенант. Дело есть дело.

— Да, конечно… Но мой тебе совет: иногда все же отрывайся от этой машинки. Еще немного, и ты станешь похожим на покойника.

— Мерси за комплимент. — Техник и не думал обижаться. А Макс хмуро продолжал разглядывать пьянчужку на тротуаре. Эти двое внизу ему чем-то не нравились.

— И еще… Тебе не мешало бы оглядеться. Кое-что в этом гнездышке мы оборудовали на свой вкус. Дверные замки, карета… На чердаке Лик оборудовал пулеметное гнездо. И там же веревочные лестницы на случай внезапного отхода. Ты должен все это знать.

— Но мы ведь все равно не можем бросить аппаратуру! Или я не прав?

Макс поморщился. Трудно возражать умному человеку. И не возразить — тоже скверно.

— Ладно… — Он двинулся к выходу. — Тогда попроси Микаэля или этого обалдуя подыскать еще одну смазливую горничную.

— Это еще зачем?

— Для тебя, Кассиус, для тебя.

Глава 7

Лейтенант сидел на первом этаже за угловым столиком и, прислушиваясь к болтовне выпивох, листал местные газеты.

Что-то все-таки приключилось в голове. Французский не принадлежал к числу его «успешных» языков. Он мог изъясняться на нем, кое-что понимал, но о свободном владении речью говорить не приходилось. Однако среда — это среда, и, если штурмовать мозг настойчиво и ежедневно, результат даст о себе знать. Теперь он понимал почти все, что слышал. Труднее было читать. Макс задерживал внимание лишь на том, что казалось ему наиболее важным. Военные приготовления близ Булони, высадка войск в Британии. Газетчики не жалели красок, расхваливая таланты адмирала Вильнева, сообщая о надвигающемся сезоне туманов и близящемся крахе чопорной Англии. О Нельсоне было упомянуто лишь однажды и в весьма нелестном тоне. «Три дня тумана, и британский лев падет на колени перед императорскими орлами!» — такими бравыми заверениями были полны все газеты. Макс невольно улыбнулся. Республика республикой, а цензуру Наполеон ввел в первые же месяцы правления. Франция судачила в салонных кулуарах о самых запретных вещах, однако в прессе высказывалась с осторожностью, двумя руками голосуя за лояльность и ура-патриотизм. Иное грозило закрытием или, того хуже, — арестом газеты…

С белозубой улыбкой, походкой слегка подвыпившего солдафона по лестнице спускался Лик. Лейтенант чуть прищурился. Что-то случилось, это он понял сразу. Издали поприветствовав «капитана гренадеров», Лик, отодвинув в сторону вставшего на пути забулдыгу, приблизился к нему.

— Все в порядке, Лик? — спросил Дюрпан по-французски.

— Не совсем… — Продолжая улыбаться, тот наклонился к его уху и шепнул несколько слов.

— Хорошо. — Не выпустив газеты из рук, Макс продолжал скользить глазами по строчкам, но уже ничего не видел. — Поднимайся и жди меня там.

Солдат удалился. Выждав пару минут, Макс солидно расплатился за выпивку и неспешным шагом двинулся к лестнице.

* * *

— Ты уверен в этом?

— Точно. Этот тип ошивался здесь и позавчера. Но только тогда он был в форме кавалериста и без усов.

— Замечательно… Стало быть, усы у здешних французов отрастают в два дня? — лейтенант Дюрпан отрегулировал бинокль. — Занятный феномен! Занятный…

С усача, разгуливающего вдоль ограды, он перевел бинокль правее, скользнул по ближайшим улочкам. Значит, внутреннее чутье его не обмануло. За ними следили, и следили достаточно профессионально. Но кто? Это предстояло им выяснить… Еще один дом, улочка, сарай, черепичная крыша мастерской и бочки, бочки, бочки… Как знать, возможно, среди бродяжек, притулившихся к стене сарайчика, тоже был кто-нибудь из НИХ.

— Значит, мы под колпаком… — задумчиво пробормотал он, опуская бинокль.

— Между прочим, этого усача приметила Эжени.

— Передай ей благодарность от лица командования, — пробурчал Лик. Он тоже стоял рядом, разглядывая человека, на которого указал Микаэль.

— Одно из двух: либо погорел капрал, либо это посланец Гершвина. Я, честно говоря, предпочел бы последнее. Если рыбка где-то рядом, скоро ей жариться на сковородке.

— Но как он мог вычислить нас?

— Как-то вычислил…

— А если это не то и не другое? Время-то у них тут смутное. Роялисты, разбойники… А мы в гостинице уже который день торчим у всех на виду. Вот и взяли под наблюдение. На всякий пожарный.

— Возможно, ты и прав…

— А я предлагаю на всякий пожарный этого усача убрать, — грубовато высказался Микаэль.

— Да, убрать, конечно, не мешало бы… Эх, нет у нас мощной радиостанции! — Макс с досадой ударил себя кулаком по колену.

— Кассиус, кажется, грозился сделать.

— Нельзя!.. Нельзя отвлекать Кассиуса. Его работа тоже важна.

— Чего проще. Возьмем этого юнца и допросим как следует.

— А дальше?

— Дальше — прогуляемся по адресам. Кого можно — подкупим, других припугнем.

— А если наломаем дров?

— Мы и приехали сюда их ломать. — Микаэль со значением погладил ствол висящего на боку автомата.

— Хорошо. — Макс решился. — Тянуть в самом деле опасно… Микки! Пусть твоя горничная добудет какой-нибудь невзрачной одежонки. Берем с собой портативные рации и ножи. Надо будет заняться гримом.

— Поиграем в уличных разбойников?

— Именно. Усача тряхнем на предмет деньжат, а там посмотрим по ситуации.

— А если нагрянуть прямо в префектуру города? Кто туту них главный?.. Словом, либо к комиссару, либо к префекту. И тряхнем родимого, чтоб в штаны наклал. Если что-то против нас затевается, уж он-то наверняка в курсе!

— Нет. — Макс спрятал бинокль под камзол. — Префект — это префект, и трогать его не будем.

— Но надо что-то делать!

— Верно, надо. Будем дежурить посменно. Осторожность удвоить. Микаэль заступает первым.

— Конечно… Микки всегда первый… — Солдат прищурил один глаз, подняв оружие, глянул на далекого усача сквозь прицел автомата. — А всего-то делов: нажал пальчиком — и привет.

— С того света, — добавил Макс. Микаэль поглядел на него удивленно.

— Ты о чем, лейтенант?

— Да так… Капсулу надо бы отправить. Пора уж… Ну да разберемся с филером и обмозгуем, как это поудачнее провернуть. Ближайшая скальная точка неблизко.

— А внутри что? В капсуле? Макс ответил не сразу.

— Внутри? Внутри, я уже сказал, — привет с того света.

* * *

Усача брали в сумерках, предварительно в деталях обсудив план операции и даже проведя некое подобие репетиции. Переодевшись в тряпье бродяжек, незаметно выбрались из гостиницы, заняв исходные позиции. Операция началась. Лик, самый худой из диверсантов, приблизился к усатому шпику, фальшиво насвистывая, чуть покачиваясь из стороны в сторону. На отдалении, братски обнявшись и спотыкаясь на всех колдобинах, плелись Макс с Микаэлем. Узнать их, в моряцких робах, с лицами, над которыми вволю поработала кисточка Кромпа, было более чем затруднительно.

Первое слово должен был сказать Лик, и свою роль он отыграл безупречно. Исподтишка оглядевшись, тем же неустойчивым шагом он приблизился к шпику и, с оханьем накренившись, ухватил француза за плечо.

— Черт пьяный! — Усач попытался стряхнуть его цепкую руку, но не тут-то было. Прижавшись к человеку вплотную, Лик точным ударом вверг усача в шоковое состояние.

— Молчи, халдей! Убью!.. Филер хрипел и шатался, но Лик держал его, не давая упасть.

— Что, и этот набрался! — Макс с Микаэлем довольно естественно рассмеялись.

Подойдя к усачу, лейтенант обнял его с другой стороны, а Микки, подотстав, сунул руку под тряпье, нашарив автоматную рукоять. Образовав странное трио с висящим посередине человеком, они двинулись вниз по улочке. Микаэль следовал на некотором отдалении, страхуя основную группу, держа под прицелом всю улицу.

— А вот здесь мы с ним потолкуем по душам. — Макс несколькими движениями сдернул с усача сапоги, расстегнул сюртук и пальцами прошелся по карманам. — Не густо! — Он подкинул на ладони тощий кошелек.

— Кажется, он у нас того… от страха отключился.

— От страха!.. Бить надо было аккуратнее! Где нашатырь?

Лик с готовностью сунул под нос лежащему крохотный пузырек. Человек вздохнул, фыркнул и недоуменно поднял голову. Лицо его искривилось, тоненько и не слишком по-мужски филер чихнул. Солдаты Макса тем временем продолжали трудиться над ним, шаря по карманам, пытаясь отстегнуть кожаный широкий ремень.

— Что вы делаете? — пролепетал усач.

— Зарабатываем на пропитание. — Макс приподнялся с корточек и воровато огляделся. — Где прячешь деньги, малыш?

— Ка-акие деньги?

— Такие… Я же знаю, кто ты. Ты — Жюно, хозяин ювелирной лавки. Только у него одного такие усищи. Вот и вытряхивай монеты. Если, конечно, жить хочешь.

При этих словах угрюмый Микаэль продемонстрировал перепуганному шпику огромный нож диверсанта.

— Подождите!.. — Человек вскинул руки. — Клянусь, это ошибка! Я не тот, за кого вы меня приняли.

— А за кого мы тебя приняли?

— Я… я не знаю…

Лик не слишком сильно, но достаточно чувствительно, ткнул кулаком пленника в бок. Глядя на Макса, убежденно сказал:

— Врет, каналья. Я его усы еще тогда запомнил. Перстни на пальцы примерял. На каждом пальце по два перстня!

— Да нет же, нет!..

— Тише, малыш. — Широкое лезвие оказалось возле горла шпика. — Ты Жюно Усач, и мы это знаем. Поэтому если не надумаешь поделиться, через час будешь плавать в сточной канаве.

— Господи! — Чуть не плача, человек сорвал с себя усы и завертел головой, наглядно показывая, как сильно он способен измениться. — Это маскарад, понимаете? Я выполняю секретное поручение.

— Что? — Лик издевательски рассмеялся. — Какое еще поручение?

— Я говорю правду, мсье. Здесь замешана большая политика. Это приказ самого Реаля. Я понимаю, вы не могли знать этого, но…

— А почему мы должны тебе верить? — Микаэль продолжал щекотать шею пленника ножом.

— Но это правда, клянусь! Я никогда не торговал драгоценностями. Моя должность — чиновник при особом отделе юстиции… И сейчас я должен был неотлучно наблюдать за группой господ, поселившихся на постоялом дворе.

— Зачем?

— Этого нам не говорят. Мы должны смотреть и немедленно докладывать о любых перемещениях этих господ.

— Стало быть, ты шпик?

Густо покраснев, человек торопливо забормотал:

— Поверьте, я никогда не имел никаких дел с ворами. Мое дело — политика и только политика.

— Как тебя звать?

Макс участливым движением заставил Миказля убрать оружие. Испанец заворчал, демонстрируя недовольство.

— Анри Тьебо, мсье. Для вас просто Анри.

— Кто твой непосредственный начальник, Анри?

— Префект Клюко, мсье. Но если его нет, я докладываю обо всем его помощникам.

— И ты правда не ювелир?

— Клянусь вам, мсье! Это чистая правда! — Анри Тьебо вдохновенно прижал к груди руки. Он горел желанием убедить «бандитов» в полной его непричастности к имущему классу.

— И много вас таких здесь ошивается?

— Двое, мсье. Мы сменяемся через каждые шесть часов. Если меня вдруг не застанут на месте… То есть, если вы…

— Ладно, не трясись. — Макс похлопал молодого человека по щеке. — С политикой мы не связываемся. Дыши, Анри, и наслаждайся жизнью.

— Спасибо, мсье!

— Но это мы у тебя все же заберем. — Макс подбросил на руке кожаный кошелек.

— Конечно, мсье. Какие пустяки!..

— Приятно иметь дело с умным человеком. — Макс потрепал его по плечу. — Вот что, Анри. Сиди здесь еще некоторое время, считай до ста. После можешь уходить. Никто никого никогда не видел, ты меня понял?

— Разумеется, мсье!

Микаэль, бурча, спрятал кинжал за пазуху. Озираясь по сторонам, они вышли из закутка и тем же обходным маневром двинулись к гостинице.

Встретивший их Кассиус с расспросами не спешил. Он невозмутимо протянул конверт, запечатанный сургучом.

— Тот, кто принес это, сидит в подвале под присмотром Кромпа.

Макс с удивлением повертел конверт перед глазами.

— Так это не от Дювуа? Кассиус покачал головой.

— Можешь смело распечатывать. Я просветил эту штуку со всех сторон — обычная бумага, обычные чернила.

Макс скользнул взглядом по лицевой стороне конверта.

— «Сенатор Клеман», — вслух прочел он. — Кто это, черт подери?..

— Вот и я поинтересовался, что, мол, это за шишка, и вот что подсказал компьютер… — Кассиус кивнул на экран.

Склонившись, Макс вгляделся в ползущие по дисплею строчки.

— Произведение Бальзака… Роман «Похищение»… М-м-м… Что-то не слишком ясно.

— Вот и я говорю. Полная муть. Жаль, нет Дювуа. Он бы наверняка что-нибудь подсказал.

* * *

Отряд латников оцепил дом. Факелы не зажигали. Стража, вооруженная мечами и алебардами, приблизилась к парадному входу. Человек в плаще и темной шляпе пальцем поманил слугу.

— Стучи. Скажи, что привез вино. Заказ хозяина Санчо.

Кивнув, слуга забарабанил в дверь. А этажом выше возле окон стояли в полной боевой готовности Бонго и Рюм.

— Гляди-ка! Добрались все-таки! — Рюм усмехнулся, привычно теребя покалеченное ухо. — Босс-то был прав, настаивая на тайниках.

— А ты с ним еще спорил.

— Дурак был, вот и спорил… — Рюм глазами обшарил комнату. — Ничего, сейчас мы им устроим рождественскую ночь. Сыщики-следователи…

Оба смотрели вниз, наблюдая, как продолжают ломиться в двери ночные посетители.

— Именем короля, откройте! — крикнул человек в плаще.

— Шишка, должно быть. — Рюм прищурился, силясь разглядеть его лицо. — Никак дружок дона Кальвадо… Ого! Слышь, Бонго, пора спускаться вниз. Кажется, они начинают ломать двери.

Стража и впрямь крушила дверь. Громкие удары пугали поздних прохожих, будили спящих.

— Ой-ей-ей!..

Рюм не договорил. Дверь слетела с петель, и тут же внизу взорвалась привязанная к ручке граната. Сгрудившихся у входа людей расшвыряло в стороны. Из проема ударил светящийся пунктир автомата Бонго. Латники в ужасе попятились.

— Ага, не нравится!..

Рюм ногой вышиб оконную раму и, высунувшись по пояс, сыпанул очередями по отступающим. Доспехи не спасали стражу. Пули дырявили тонкий кованый металл словно бумагу.

— А вот вам еще гостинец! Сорвав чеку, пехотинец швырнул вслед убегающим гранату. Взрыв разбросал по кварталу россыпь осколков. Оставшиеся в живых обратились в бегство.

— Как там у тебя, Бонго? — Рюм свесился вниз.

— Порядок! И рожка даже не потратил.

Разгром и в самом деле был полный. Оставив на поле брани не менее двух десятков тел, солдаты испанского короля отступили. Не слишком торопясь, стараясь пользоваться только ручными фонарями, Бонго с Рюмом собрали вещи и покинули недавнее свое пристанище. Ни тот, ни другой не сомневались, что они найдут убежище не хуже этого. Уютные комнаты с койками, застеленными белыми простынями, столы с угощением ждали террористов практически в каждом доме. Так уж получалось, что здешние доспехи совершенно не спасали от пуль. Его величество патрон превращал гостей из будущего в жестоких и неуязвимых хищников.

* * *

— Вот так, парни. — Макс прохаживался из угла в угол, заложив руки за спину. — Эти французики знают о нас все. Ну, или, скажем так, почти все. А потому — какой вывод, богатыри?

Рассевшиеся вдоль стен — «богатыри» — Кромп, Лик и Микаэль — молчали. Кассиус все так же торчал у экрана главного монитора, но то, что говорил лейтенант, несомненно, касалось и его. Именно потому он и подал голос:

— Одно из двух: либо мы недооценивали наших предков, либо это опять проделки Гершвина.

— Не знаю, — покачал головой Макс. — Если он замыслил какую-нибудь пакость, то меньше всего ему следовало бы привлекать к себе внимание. Одно дело — связываться с лесной шушерой Кадудаля, и совсем другое — с властями. Это уже не один человек и не шайка, это государство.

— Сенатор — еще не государство.

— Очень может быть. Однако он справился с Дювуа и Штольцем. Это о чем-нибудь да говорит.

— А если он лжет?

— Так или иначе, но сенатор располагает необходимыми нам сведениями, а во-вторых…

— Мы не можем бросить капрала и историка. Лейтенант кивнул.

— Бог именно. И потому через полчаса мы уже будем в дороге. Лик, займись пленником. Сделай так, чтобы к этому времени он стал шелковым. — Макс нервно потер руки.

— А дальше?

— А дальше — в путь. Уже утром мы должны быть у дверей опочивальни сенатора. И первое, что он увидит, проснувшись, это ствол моего «рейнджера».

— Значит, я остаюсь здесь один? — Кассиус спросил это совершенно спокойно.

— Нег…

Макс оценивающе взглянул на солдат. Раньше он без раздумий назвал бы имена, но кое-что изменилось. Микки успел завести подружку, Кромп все еще не справился с ранами, а успехи Лика по части французского оставляли желать лучшего.

— Со мной отправится… один Лик.

— Всего-навсего?

— Хватит с сенатора и двух молодцев. А здесь… здесь у нас слишком много ценного груза. Кассиус прав: мы не можем рисковать аппаратурой. Электроника сейчас для нас — все! — Макс щелкнул пальцами. — Без нее на этих выродков нам не выйти. А потому пора подумать о смене дислокации, чем вы тоже займетесь в наше отсутствие.

— Не понял… — Кассиус поднял голову.

— Формулирую для непонятливых! Дел вам предстоит немало. На случай неожиданных сюрпризов следует подстраховаться. Поэтому дополнительно укрепите двери, проинструктируйте должным образом хозяина и горничных, постарайтесь найти подходящее место для переезда и заодно обмозгуйте способы эвакуации. Рядовых соглядатаев лучше пока не трогать. И каждые полчаса давайте позывные в эфир. Если к нашему возвращению вас здесь не будет, свяжемся по рации.

Глава 8

Движение было стремительным и беспрепятственным. Грозной силы документы поднимали перед ними любые шлагбаумы. В Орлеане они сменили лошадей и, не задерживаясь, тотчас двинулись дальше. Широкая Луара осталась позади, и, углубившись в хвойный лес, они поневоле стали держать руки поближе к оружию, удвоив бдительность, готовые в любой момент открыть огонь.

— Жаль, нет терморадара! Горюшка бы с ним не знали…

Лик был прав. С игрушкой, обшаривающей округу в радиусе хотя бы километра, им было бы неизмеримо легче. Но, в общем, и без терморадара передвигались довольно быстро. Кучер, малый лет шестнадцати, нанятый еще в Блуа, дело свое знал отлично. Возможно, близость гвардейских мундиров наполняла его особым азартом и трепетом. Не каждый день приходится возить приближенных к императору офицеров! И кучер старался вовсю.

В стальном, обшитом кожей кофре у Макса наряду с запасными обоймами лежал захваченный с собой компьютер с кристаллическим экраном. Уезжая из Блуа, он надеялся «полистать» на досуге информацию о Гершвине, однако сейчас это представлялось ему непозволительной роскошью, и вместе с Ликом лейтенант все свое внимание уделял дороге. Оставалось терпеть и ждать, когда карета прибудет на место.

В Париж въехали на рассвете. Ударяя по камням мостовой, копыта лошадей застучали звонче. Лик высунулся в окно.

— Неужели Париж? — На лице его отразилось недоумение.

— А ты, никак, надеялся увидеть здесь Эйфелеву башню?

— Нет, но он такой маленький!

— Ничего удивительного. Население того Парижа, который ты знал раньше, превышало десять миллионов, а все население нынешней Франции всего раза в три больше. Даже с новыми департаментами.

Лик недоверчиво покачал головой.

— Кошмар! Как же они тут жили!

— ЖИВУТ, Лик! Не жили, а ЖИВУТ!..

* * *

— Не Мальмезон, конечно, но тоже ничего…

— Во всяком случае, наших с тобой квартирок чуть получше.

Они стояли перед чугунной оградой, за которой, ухоженный и зеленый, притуманенный утренней влагой, красовался парк сенатора. Посреди парка, обрамленный газонами, высился особняк из камня с пирамидкой ступеней перед парадным входом, с парой каменных атлетов, поддерживающих вместо колонн просторный, нависающий над входом балкон. За поясами у обоих диверсантов были спрятаны автоматические пистолеты с глушителями, в карманах мундиров покоились аэрозольные баллоны со снопалом — наиболее щадящим из паралитиков. Автомат был оставлен в карете. Лейтенант надеялся добиться встречи с сенатором «малой кровью».

— В таких домиках обычно музеи организуют, — ляпнул Лик.

— Он и сейчас не хуже музея. — Макс вприщур огляделся. — Хорошо хоть собак нет.

— А что нам собаки!.. Макс усмехнулся.

— Что ж, если мы такие бесстрашные… Значит, идем на штурм, а, рядовой Лик?

Солдат азартно кивнул. Он любил поспорить с Кромпом насчет ужасов войны, но и сам был из того же теста. Вирус хищника — так называл болезнь всех диверсантов рыжеголовый философ. Здесь же, во Франции, был особый случай. Если в родном времени противостояние происходило между законом и беззаконием, между нациями и между системами, то здесь приоткрывалось нечто более захватывающее. Выносливостью и мощью мерились между собой два времени и две эпохи.

Карета с юным кучером осталась на улочке, в паре кварталов от дома сенатора. Им предстояло проникнуть на охраняемую территорию и переговорить с человеком, который вовсе не жаждал беседы с пришельцами. Но, увы, Клеман узнал о них больше положенного, и совместная их беседа была уже предрешена. Перемахнув через ограду, диверсанты юркнули в кустарник. А уже через пару шагов Лик торжествующе крикнул:

— Минировано! Вот те на!

— Что? — Макс недоверчиво приблизился к коллеге. Лик пальцем указал на присыпанный опилками капкан.

— Ага, противотанковый… Навряд ли это для нас, но все же посматривай повнимательней. Ног у нас, сам знаешь, всего две.

Они перешли на шепот и двигались теперь вдвое медленнее. Дожидаться благоприятствующей мглы, сообразуясь все с той же стратегией стремительности, они не стали. Навряд ли сенатор ждет их сегодня и уж, конечно, незваных гостей не ждут среди бела дня. Поэтому Макс считал, что риск их вполне оправдан.

— Двое лакеев, — шепнул Лик. — А в глубине за дверью, похоже, настоящий караул.

— Тем лучше! Значит, никаких ловушек не обещается.

— Как будем уговаривать? Насмерть или понарошку?

— Это уж как получится. Хотя хотелось бы без жертв. — Макс достал из заброшенного за спину мешочка медвежью шапку гвардейского капитана и нахлобучил на голову. Украшенную золотой росписью саблю отвязал от колена, позволив свободно болтаться. — Все. Я пошел. Подниму левую руку — топай за мной.

Выйдя из кустов и отряхнувшись, Макс с начальственной развальцей двинулся к лестнице. Уже шагнув на ступени, чуточку ускорился. Не стоит давать противнику лишней форы. И без того охрана сенатора лицезрела незнакомого капитана уже без малого пять-десять секунд. Сообразительная голова вполне может успеть сделать не самые приятные выводы.

— Принц Мюрат собирается навестить сенатора, — брякнул он заранее заготовленную фразу. Имя принца и маршала знали во Франции все, включая простолюдинов и кухарок.

— Принц Мюрат? — Лицо ближайшего лакея почтительно содрогнулось, на лице второго проступило подобие улыбки. Оба были ниже Макса чуть ли не на голову, и трогать их было все равно что обижать детей, но Макс должен был действовать и потому ни секунды не колебался. Первый из лакеев от точного удара в переносицу, охнув, повалился навзничь. Второго Макс рывком подтянул к себе, развернув вокруг оси, взял на болевой захват.

— Соблюдаем тишину, малыш. Один звук, и я тебя усыплю.

— Вы… вы его убили? — шепотом спросил лакей.

— Разве я похож на убийцу? — Макс чуть ослабил хватку. — Ничего твоему приятелю не сделается. Полежит и встанет. А вот ты не встанешь, если не будешь меня слушаться.

— Я все сделаю, мсье!..

— Тогда вперед! И с улыбочкой, бодрее!..

Макс поднял руку, подавая сигнал Лику, и толкнул ногой тяжелую дверь. Впереди его поджидало главное препятствие — трое несущих караул солдатиков.

— Спокойно! Я послан принцем Мюратом!

Увидев неестественно улыбающегося лакея с рукой, вывернутой за спину, солдаты встревоженно вскинули головы.

— Во дворце измена! — сурово пояснил им Макс. — Сенатор, герцог Дартуа и еще несколько чиновников уличены в заговоре против императора.

— Что?.. Опять шуаны?

— При чем здесь сенатор?

— Именем императора! — рявкнул Макс. — Пистолеты, сабли, ружья тихо и мирно сложить на пол. Это не арест, а всего-навсего задержание. — Макс силой усадил лакея в кресло и шагнул к начальнику караула. — Вашу шпагу, мсье!

— Я… я должен получить подтверждение ваших полномочий! — Офицер неуверенно взялся за рукоять оружия, шпага наполовину вышла из ножен.

— Что ж, ради Бога! — Макс Дюрпан сделал движение, словно собирался сунуть руку за пазуху, и неуловимо быстро хлестнул офицера по виску, одним стремительным движением сорвал с пояса противника шпагу. Вбежавшему Лику кивнул на солдат. — Их надо обезоружить и связать.

С поникшей головой офицер тряпичной куклой висел у него на руках, и бессознательный вид сраженного начальника убеждал больше, нежели слова Макса. Без сопротивления солдаты передали Лику оружие. Сняв с них ремни, в течение считанных секунд диверсанты спеленали охрану заученными узлами.

— Где сенатор? — поинтересовался Макс. Одни из солдат головой указал на потолок.

— Благодарю. А теперь… Для вашего же блага, господа… — Точными ударами тыльной стороны ладони Макс оглушил всех троих. — Поцелуй кобры — так это называется, господа. Жаль, что вы не слышите…

— Учти, дня три или четыре у них будет болеть голова.

— Зато потом их не посадят в какую-нибудь очередную Бастилию и не расстреляют.

Они уже взбегали по мраморным ступеням.

— Там у него, похоже, спальня, а здесь…

Отворив одну из дверей, Лик нос к носу столкнулся с обряженным в парик толстяком. Человек раскрыл было рот, но крикнуть так и не успел. Спустя мгновение Лик уже оттаскивал бесчувственное тело к цветастым портьерам.

— Кто он такой, как думаешь?

— Какой-нибудь мажордом…

Стараясь двигаться как можно бесшумнее, они обошли смежные комнаты и поднялись еще на этаж. Румяный гренадер захлопал глазами, увидев их, а на жест Макса, приложившего палец к губам, с неожиданной резвостью вскинул перед собой оснащенное штыком ружье. Таким образом, Максу пришлось уворачиваться от выпада. Ухватив ствол правой рукой, он рванул солдатика к себе и в последний момент резко вскинул колено. Охнув, часовой скрючился у колонны. Лик присел на корточки рядом, участливо поинтересовался:

— Сколько тут таких, как ты?

Его жуткий французский прононс гренадер не понял. Да и не до того ему было. Закатив глаза, он шумно дышал, и тот же Лик, сжалившись над ним, дал понюхать аэрозоля снопала. Веки часового немедленно смежились; обмякнув, тело завалилось на ковер.

— Там его кабинет, нутром чую. — Бегло оглядевшись, Макс кивнул в конец коридора. — Окна на тихую сторону, плюс солнце.

Лик не стал восхищаться его прозорливостью. Он и сам, вероятно, сумел бы сделать аналогичный вывод.

Слова Макса оказались правдой. Кабинет был там, где ему и надлежало находиться, однако существенная деталь испортила лейтенанту настроение. В просторной комнате расположились около полудюжины вооруженных до зубов молодых людей. Макс даже не успел толком определить, к какому роду войск они относятся. Временем он не располагал и, перестав таиться, молодцевато шагнул в комнату, прикрыв за собой дверь и схоронив таким образом Лика. Поприветствовав военных движением руки, намеренно громко повторил то же, что объяснял караулу внизу:

— Государственная измена, господа! Имею приказ императора доставить сенатора Клемана в Мальмезон.

— Так… — Присутствующие в кабинете обменялись многозначительными взглядами. — Видите ли, в чем дело, аналогичный приказ имеется и у нас, правда, отношение он имеет отнюдь не к сенатору…

Последовавшие за его словами события осмысливать не представлялось возможным. Макс и сам не отдавал отчета в собственных действиях. В экстремальных ситуациях полушария мозга пассивно отступают перед наработанными рефлексами. Иначе и нельзя, и лейтенант отреагировал на враждебные намерения офицеров как тренированный солдат, как боевой механизм, точно знающий, что и когда делать. Проще было бы окатить всю эту компанию доброй порцией снопала, но Макс несколько запоздал. Двое уже стояли за его плечами, и, таким образом, в аэрозольное облако первым делом угодил бы он сам. Поэтому Макс попросту атаковал противника, использовав гремучую смесь бокса, айки-до и самбо, сталкивая противников, путая между собой, попутно погружая в некое подобие не самого уютного сна. Кабинет сенатора наполнился грохотом. Не в пример первому караулу, эти солдатики сопротивлялись более отчаянно. Макс умудрился пропустить пару тумаков и от меткой подножки чуть было не растянулся на полу. Выстрел из пистолета ему удалось предотвратить сильным ударом ноги, а против сабли пришлось выхватить свою собственную. Лик, возникший в комнате как привидение, с молчаливой сосредоточенностью поднял перед собой пистолет с глушителем. Он знал, что делать. Фехтовальщик из Макса был не самый лучший, и первый же пируэт сабли противника, распоров мундир, основательно резанул по кевларовому жилету. Ранения, разумеется, не произошло, но поединок все равно следовало прекращать.

— Не надо! — Темные шторы возле окна колыхнулись, и на свет Божий в сопровождении полненького лощеного господина вышел Штольц. — Все, господа, брэк! Просьба разойтись по своим углам!

Обращался он, само собой, к тем, кто стоял еще на ногах. Трое почивали на полу в глубоком нокауте, и к ним слова капрала не относились. С большой неохотой офицеры спрятали оружие и отступили в сторону.

— Прелестно! — Макс зло швырнул саблю в ножны. — Мы к ним мчимся на полном скаку, загоняем коней, а они тут… Что за маскарад, капрал?

— Сейчас все объясню. — Штольц умиротворяюще поднял свои огромные руки. — Все до последнего сантима, до последней капли…

— Где Дювуа?

— С ним полный порядок. Он у сенатора. Утренняя конная прогулка.

— Что? Какая еще прогулка?!

— Для начала сядь. — Капрал кивнул на кресло. — И ты, Лик, тоже. Этих господ опасаться не следует. Схватка нужна была как доказательство… Не вам — им! А теперь… теперь у нас пойдут переговоры. Мирные и ласковые. Возможно, даже взаимовыгодные.

— Слишком красиво поешь! — Макс сердито плюхнулся в кресло.

* * *

— Деньги здесь — ничто. Нужна власть. — Рюм со смаком обгладывал индюшачью ножку. Сытно рыгнув, продолжил: — А власть наскоком не возьмешь, нужна интрига.

— Чего-чего? — Бонго оторвался от кувшина с вином и изумленно взглянул на приятеля.

— Нужен сан или придворный чин, голова садовая. Вот тогда мы с тобой заживем. Всю жизнь бегать — радости мало. Лично я не возражал бы против скромного дворца, охраны в полсотни гавриков и дюжины смазливых наложниц.

— Может, ты и жениться собрался? — Бонго трубно загоготал. Его распахнутый рот, обрамленный засаленной щетиной, вызвал у Рюма брезгливую гримасу. Он и сам выглядел не лучше, но собственная неряшливость людей мало беспокоит. Иное дело — чужая, на которую приходится смотреть, к которой приходится принюхиваться.

— Возможно, собрался, — спокойно парировал он. — Что тут такого? Это там мы с тобой были двумя нищебродами, для которых, кроме службы, не существовало ничего, а здесь… Здесь мы с тобой можем стать людьми, понимаешь? Богатыми, могущественными людьми! Шевельнул пальцем — и рядышком, как из-под земли, красотка с подносом. Свои корабли, свои караваны… А в саду бассейн, фонтаны, статуи какие-нибудь.

— На кой ляд они тебе сдались, статуи?

— Ну, это я так — к примеру. Не статуи, так пушки. Верандочки резные из красного дерева. Утречком выпил кофе, поел картофельных хлопьев…

— Какие тут хлопья! Картошки же нет!

— Ну, не картошки, так щербета какого-нибудь… Хлопнул в ладоши, и на конях в горы — на охоту.

— На охоту — это и впрямь неплохо.

— Ну вот! Ты, значит, охотишься, а за тобой слуги со жратвой и с зонтиком. Дамочка какая-нибудь в теле. А наохотился — бряк под ближайшее дерево. И тут же тебе и ковер, и подносы с фруктами. Дамочка винца нальет, опахалом помашет.

— Это бы славно. — Бонго заулыбался, нарисовав в воображении заманчивую картинку. — Только ведь не будет этого. Чего зря и мечтать?

— Дурак, потому и не будет! — Рюм разозлился. — Я ж тебе толкую: власть нужна, чин какой-нибудь крупный. Графство, например, герцогство. А можно в святоши податься. Видал, как они тут жируют! И силу забрали немалую. Кого хотят — жгут, а сами дома публичные содержат, казино. Считай, и армия вся под ними.

— А указания босса?

— Ты думаешь, он вернется? — Рюм фыркнул. — Черта с два! И будь уверен, там, куда он отправился, он вовсе не собирается бедствовать. С его-то головой!.. Ха! Да он в пару лет королем станет. И заживет себе припеваючи.

— Чего же он нас с собой не взял?

— А что ему там с нами делать? Государство делить? Он там, мы здесь — каждый сам по себе.

— Ну и как же нам это?.. Чтобы охота, девушки и опахало с вином?..

— Да проще простого! — Рюм с маху вонзил в дощатый стол кинжал. — Ты же видишь, на чем они тут держатся. На страхе, Бонго, на нем, родимом. Вот и нечего выдумывать паровозы. Напугать их надо. Крепко напугать! Чтобы как следует уяснили: мы можем ВСЕ! И для начала кое-кого кончим. Да так, чтобы об этом услышал последний пацан. А после, сам увидишь, все выйдет само собой: и чин дадут, и власть, и землю, какую попросим.

— Как же они дадут по доброй воле?

— А так. Мы намекнем им, и они поймут. — Рюм зловеще подмигнул приятелю. — Дескать, мы те самые крутые парни, которые могут все, и лучше бы с нами дружить.

— А ты молодец, соображаешь! — Бонго с уважением рассмеялся. — С кого начнем?

Рюм с удобством откинулся на спинку стула, вытерев о платок жирные пальцы, погладил себя по животу. Своим приятелем он был вполне доволен. Бонго даже не понадобилось уговаривать. Он был готов к чему угодно и на что угодно. В голове Рюма, толкаясь и гомоня, громоздились царственные планы.

— Найдем с кого, Бонго, найдем…

* * *

— Талейран? — брови Макса изумленно выгнулись.

— Он самый. — Дювуа улыбнулся. — Это Франция, лейтенант, не забывай. И неполитиков здесь куда меньше, чем политиков.

— Что ты имеешь в виду?

— С нами играют. Это несомненно. Надо выяснить, в какие игры.

— Подожди! О ком ты говоришь? О сенаторе?

— И о нем тоже. — Дювуа поднял руку, изобразив некий загадочный знак. — Интрига — это кость. Умело обыграть ее — значит высосать хотя бы часть мозга. Поэтому все, кто оказывается вблизи, не мешкая впиваются в случай зубами, и… Начинается та самая игра, о которой я уже помянул.

— Так кто же все-таки с нами решился поиграть?

— Думаю, а вернее сказать, надеюсь, что таковых только трое, хотя могу и ошибаться. Во всяком случае, это бывший аббат и нынешний министр Франции мсье Талейран — раз. Во-вторых, сенатор Клеман собственной персоной, натура робкая; улыбчивая, но от того не менее коварная. И в-третьих, маэстро черных дел и лучший сыщик нации — Рене Савари. Так или иначе, но все трое либо знают, либо догадываются, кто мы и откуда. Не исключаю и участия в игре господина Фуше, хотя последний нынче в опале, но… нам хватит сверх головы и его талантливых ученичков: того же Савари, Франсуа Реаля и Шарля Дезмаре.

— Вот как!.. — Макс сцепил руки в замок. — И просветил их на этот счет, надо полагать, наш любезный друг Гершвин?

— В общем — да. Террорист шепнул пару слов сенатору, а тот, не сумев сдержаться, а может быть, понимая, что в одиночку ему с нами не сладить, поделился секретом с министром внешних дел. Ну а герцог де Ровиго, то бишь наш Савари, вынырнул на сцену как необходимый инструмент сыска. Шпионить, выслеживать и похищать — в этом Савари весьма поднаторел. Захват и расстрел герцога Энгиенского, массовая подделка австрийских банкнот в тысяча восемьсот девятом году и русских ассигнаций в тысяча восемьсот двенадцатом — это все дело рук красавчика Савари. Словом, мальчик, способный во всех отношениях. Недаром именно ему Бонапарт доверил тайную слежку за самим Фуше.

— Полиция внутри полиции?

— Точно. Своего рода контрразведка. Эти ребята тоже были далеко не глупцы, и методы их во многом напоминали наши. Организовавших покушение на проезжавшего по улице Сен-Никез Бонапарта вычислили по обыкновенной конской подкове.

— Не понял?

— От лошадей, запряженных в телегу с пороховыми бочками, понятное дело, мало что осталось, но сыскари обнаружили на мостовой уцелевшую подкову, а чуть позже нашли и кузнеца, ее ковавшего. Через мастерового добрались и до виновников взрыва. Словом, сказать тебе, как они нас вычислили?

Макс поднял голову.

— Ну?

— Очень и очень просто. По растянутым струнам антенны.

— Действительно, мимо «чаши» Кассиуса трудно проехать, но… значит, этот русский не лыком шит, если знает об антеннах циклического типа.

— Во всяком случае, он имел представление, как это должно выглядеть, и выдал сенатору довольно подробное описание. Поэтому, собственно, они и не утруждали себя изощренной слежкой. И тем же шуанам милостиво позволили подышать нам в затылок. Скорее всего им даже интересно было взглянуть на то, как мы вывернемся из этой передряги. Ну а когда мы вдруг исчезли из поля зрения, они попросту выдали армии сыщиков описание антенной конструкции, и нас вычислили уже на второй день.

— Замечательно… И что же им нужно от нас?

— А вот об этом и есть смысл поговорить особо. — В глазах Дювуа блеснули хитроватые огоньки. — Это шахматная партия, Макс! Каждый надеется выиграть, и каждому, я уверен, нужен свой выигрыш. Я не знаю, чега хочет сенатор, но, возможно, для него это только повод для более тесного сотрудничества с влиятельнейшим человеком нации. Талейран таковым, безусловно, является, и заглянуть ему в душу ой как не просто! Первый дипломат и первый вор императорского двора, богатейший из министров, улыбающийся и Наполеону, и англичанам одновременно. Его претензии, кстати, самые рациональные. Талейран хочет от нас самой малости… — Дювуа выдержал паузу. — А именно: знать ближайшее будущее державы — лет этак на тридцать-сорок.

— Дальновидный мальчуган! Молодец!..

— Вот и я о том же. Губа у него не дура, и по большому счету ему начихать на все наши цели. Он не заинтересован также и в технических секретах грядущего. Да и зачем? Здесь он богат и всемогущ. Наполеон по сию пору прислушивается к его советам больше, чем к советам Редерера и Годена. И при этом Талейран отлично понимает, что диктовать какие-либо условия людям из будущего — откровенна глупо. Поэтому он желает той небольшой малости, которой мы и в самом деле можем с ним поделиться. Так, по крайней мере, считает этот хитрец.

— А как считаешь ты?

— Мы и впрямь можем поторговаться. Тем более что в случае с Талейраном мы не очень рискуем. Этот человек всю свою жизнь прислуживал нескольким хозяевам одновременно. И с большим искусством, надо сказать! Талейран был точнейшим флюгером своего времени. И свое будущее он был способен предвидеть без всякой посторонней помощи.

— Его казнили?

— Да нет же! В том-то и дело, что нет! Этот тип более чем благополучно прожил семьдесят восемь лет. Ни голода, ни нищеты так и не познал. Его пощадила Директория, не тронула Республика, в нем нуждался император, и к нему с почтением относились короли. Эта лиса умудрялась уживаться со всеми, поэтому наши сведения не слишком его разочаруют. В любом случае он останется прежним. Другое дело, если бы подобного откровения от нас потребовал сам император или кто-нибудь из его маршалов. Не столь уж интересно знать, что лет через десять будешь расстрелян, как Иоахим Мюрат, или ядро вражеской пушки расплющит вашу грудь, как несчастному Ланну.

— Секунду! — В беседу вмешался Штольц. — Ты все еще не сказал ему, что они нам обещают взамен.

— Верно, — кивнул Дювуа. — В этом у нас с капралом имеются разногласия. Эти люди намекнули, что наши друзья отправились в далекий заплыв. А вот куда?.. — Дювуа пожал плечами. — Они согласны назвать точное место в обмен на то, о чем я тут уже рассказал.

— Я предлагаю простейший способ, — снова заговорил Штольц. — Если они действительно знают, куда подавались эти подонки, мы можем вытянуть из них необходимые сведения без всякого политеса.

— Верно, можем, — скривился Дювуа, — и тем самым автоматически исключим их из числа союзников. Лично я против таких методов. Талейран и Савари не те фигуры, с которыми можно ссориться. Сейчас же так или иначе, но мы можем на них полагаться.

— Очень они нам нужны, — проворчал капрал.

— Не скажи! Нам хватило, по-моему, и шуанов. Савари же может превратить нашу жизнь в настоящий ад. Кроме того, мы еще не знаем, какие услуги нам понадобятся. Тот же Реаль мог бы крепко помочь нам в поисках Гершвина. Под ним армия сыскарей и осведомителей, а что есть у нас?

— Убеждает. — Макс согласно кивнул. — Но знают ли они действительное местонахождение террористов?

— Вот-вот! — Штольц пристукнул кулаком по колену. — Может, они нам вола крутят? А что? Очень даже просто! Мы ведь уже убедились, что этот Гершвин далеко не дурак. Так какого же черта он стал бы посвящать их в свои планы?

— И это убеждает. — Макс невесело хмыкнул. — Что скажешь, Дювуа?

— Тут тоже все не так просто. Ведь нашему подопечному могла понадобиться помощь. Почему вы исключаете такой вариант? Таким образом, он обратился к ним, и произошел простейший обмен услуг на информацию.

— А если это все же ловушка?

— Тоже вполне возможно. Хотя не стоит и переоценивать его таланты.

— Значит, заплыв, говоришь? — Макс поднялся, прошелся по комнате. — Хорошо, будем придерживаться такой версии. Он попросил у них корабль, взамен шепнул парочку слов про наше возможное появление. Но если он куда-то отплыл, то и нам потребуется корабль.

— Тогда тем более нам не следует ссориться с Талейраном. В его власти помочь нам и с кораблем, и с командой.

— Но в его же власти и отказать нам. — Макс покачал головой. — Надо попытаться обойтись без его помощи.

— Каким же это, интересно, образом? Макс оглядел присутствующих.

— Мы построим корабль сами — по собственным чертежам.

— Ты думаешь, мы справимся с такой задачей? Но это ведь не плот из пяти бревен, это корабль!

— Ну и что же? Мы ведь готовились и к этому, не правда ли? Покопаемся в наших многомудрых компьютерах, выберем парусник из самых скоростных и сколотим.

— Ага, какой-нибудь простенький тримаран! — съязвил Штольц. — То-то они все тут удивятся! Только вот какой вопрос у меня к тебе… Ты вообще-то рубанок когда-нибудь в руках держал? И где, ты думаешь, мы это все достанем — инструмент, дерево, снасти?

— А нам и не понадобится доставать, — неожиданно подал голос Дювуа. — В этом нам поможет сам император.

Присутствующие, в том числе и Макс, взглянули на историка с удивлением.

— Мы должны посмеяться, так, надо полагать?

— Вы должны прислушаться. К совету доброго и умного человека.

— Ну что-ж, добрый и умный человек, выкладывай, а мы послушаем…

* * *

Куро де Шантель — так назвали ему этого инженера. Имя, ни о чем не говорящее. Проще простого было отказать или переслать его к адмиралу Латуш-Тревиллю, но за инженера замолвил словечко один из адъютантов, и, присмотревшись, Наполеон нашел докладную записку Шантеля и впрямь любопытной. Автор доказывал, что без овладения морскими просторами нечего и думать о завоевании Англии. «Если мы не можем одолеть британского льва количественным превосходством, — доказывал он, — значит, надо искать выигрыша в качестве. И это новое качество — уникальные свойства предлагаемых Вашему Величеству кораблей…»

Наполеону было чему подивиться. Безызвестный инженер предлагал ни много ни мало, как построить корабль, способный в считанные минуты погружаться под воду и скрытно проходить в морской толще десятки миль, всплывая в местах, где его совершенно не ждут. Идею невидимого флота — вот что предлагали императору, и, изучая проект, он и хмурился, и воодушевлялся одновременно. Война без войны длилась уже второй год. Формально соблюдалось мирное соглашение, но на деле Англия захватывала французские караваны, топила пограничные суда. Франция в свою очередь предпринимала адекватные меры — препятствуя провозу английских товаров на континент, арестовывая груз и команды случайно зашедших в европейские порты кораблей. Со стороны подобное противостояние могло вызвать лишь жалкую усмешку. Франция бряцала оружием на суше, англичане безраздельно властвовали на море. Воевать подобным образом можно было до бесконечности. Ждали тумана, но императору все более начинало казаться, что и это ожидание сродни самообману. Он все еще пытался уверить себя в том, что на самом деле осуществить было невозможно. Армия вторжения под командованием Мармона, Нея, Ланна, Сульта, Даву и Ожеро денно и нощно репетировала высадку на вражеский берег. Мюрат заочно получил титул великого адмирала. Более ста двадцати тысяч солдат давным-давно были готовы к переброске через Ла-Манш. Однако время шло, и ничего не менялось. И на деньги того же британского льва на северо-западе и юго-западе страны вновь искусно плелась паутина монархических заговоров, оживали разгромленные шуаны, в светские салоны все больше проникала откровенная крамола. Тучи сгущались, и император уже был осведомлен, что на северо-востоке со всей поспешностью создается третья антифранцузская коалиция. Разумеется, он не ведал, что впереди еще будут и четвертая, и пятая, и шестая коалиции, но и этой, третьей, было вполне достаточно, чтобы омрачить его настроение. Нация желала мира, и этот мир император не в состоянии был обеспечить. К новому миру вновь приходилось шагать через кости и кровь поверженных. И если бы только ему обещали войну с одной Пруссией! На этот раз на арену вступали войска, которые вызывали особую озабоченность императора, — полки, предводимые русским царем Александром. А в тылу ухмылялась и потирала руки все та же неприступная Англия. Можно было, конечно, рискнуть — всего-то один ночной бросок при попутном ветре. Шесть с небольшим часов — и все! Англия — на коленях, так как своей армии у нее практически нет, и даже половины всех войск вторжения с лихвой хватит для выполнения задуманного. Но… В памяти императора еще были свежи воспоминания о кровавых песках Египта. Жара, пыль, холера и полная невозможность предвидеть даже самое ближайшее будущее. Отсутствие морских дорог к редине превращало завоевания в ничто. Восток становился похожим на адскую ловушку. Не получится ли того же и с Англией?..

Наполеон вновь придвинул к себе бумаги с чертежами. Непривычные обводы, отсутствие мачт и парусов, небольшой винт на корме… Господи! Но это ведь тоже какая-то бессмыслица! Даже не корвет и не линейный корабль — что-то совершенно немыслимое! Подобной оснастки и подобных механизмов он еще не видел. Да и возможно ли это? Плыть сколь-нибудь долго под водой?.. Хитроумный Шантель доказывал, что возможно, и предлагая два варианта судов. Первая модель по функциям напоминала брандер. Миниатюрная подводная лодка должна была незаметно приближаться к вражеским кораблям и прикреплять к их бортам и днищу бомбы с часовым механизмом. Автор настойчиво уверял, что пяти таких лодок-призраков хватит, чтобы посеять ужас среди вражеских экипажей. Более крупные подводные суда предназначались для переброски войск. Груз свинца и заполняемые водой цистерны. По достижении цели и при необходимости всплытия свинцовый груз отцеплялся. Все бы ничего, но Наполеона смущал сам способ передвижения подводных кораблей. Это была не энергия ветра и не тяга гребных весел — это был винт, приводимый в движение либо мускульной силой экипажа, либо двигателем на пару. Плюс странные плавники, размещенные не только под килем, но и по бортам кораблей. Это напоминало уже бред сумасшедшего. И уж в любом случае нельзя было верить в возможность возникновения подобных чудо-кораблей в ближайшие месяцы.

— Мой император… — В комнату неслышно вошел Лавалет. — Куро де Шантель здесь. Граф Редерер передал ему, что вы не против встречи, и инженер ждет вашего соизволения побеседовать с ним.

— Пусть войдет. — Наполеон скупо кивнул.

Застучали шаги, и вошедший, смуглый черноволосый красавец с блесткими глазами, почтительно склонил голову перед сидящим императором. Изучающе оглядев гостя. Наполеон сказал то, что думал:

— Однако… Вы непохожи на сумасшедшего. В голосе его прозвучало даже некоторое сожаление. Действительно! Сумасшедшего он бы попросту выгнал вон — этого же человека, как видно, придется выслушать. Одним из талантов Бонапарта было великое чутье на людей. И в этом свалившемся неизвестно откуда инженере он, к собственному удивлению, ощутил скрытую и малопонятную силу.

— Садитесь. — Император, чуть поколебавшись, указал на противоположный край стола. — Садитесь и рассказывайте.

Честь была редкой. Наполеон мало кому позволял сидеть в собственном присутствии. Однако совершенно спокойно, приняв приглашение как должное, инженер прошел вперед и, сев за стол, положил перед собой объемную папку.

— Это чертежи, Ваше Величество, — сообщил он ясным голосом. — Меньше всего мне хотелось, чтобы меня принимали за пустобреха. Я и впрямь не сумасшедший, и это действительно вполне реальный проект. Берусь в четверть часа изложить вам всю его суть.

— Хорошо, я уделю вам время. — Наполеон опустил глаза, рассматривая свои маленькие руки. — Итак, вас зовут Куро де Шантель и вы морской инженер, верно?

— Да, Ваше Величество. — Дювуа чуть потупил взор. Лгать живым императорам, а тем более самому Наполеону Бонапарту, ему приходилось впервые.

Глава 9

Услышав крики, Дювуа приблизился к окну. Время обеда на верфи обещало своеобразный аттракцион. Неутомимый Штольц, отложив инструмент, выходил в круг и начинал свое коронное выступление. Узел из дюймового гвоздя, деление досок на части ударами кулака. Подобного здесь еще никто не видел, и на «показательные выступления» новичка сбегались десятки людей.

А выглядел Штольц и впрямь великолепно. Рост — метр девяносто два, обнаженный торс, поблескивающий от пота, мощные грудные мышцы, литые плечи, мускулистый узор спины. Рабочие верфи устраивались на земле, на сосновых бревнах, и под одобрительные возгласы капрал демонстрировал французам искусство рукопашной техники, одного за другим вызывая добровольцев в круг.

— Обыкновенный шнур… — Он показывал сложенную вдвое диверсантскую удавку. — Веревочка… С помощью этой самой веревочки я справлюсь с дюжиной императорских гвардейцев. Даже если у них будут сабли.

— Ну уж!..

На Штольца петухами налетали неверы и тотчас оказывались на земле. С неуловимой быстротой работая руками, превращая свою «веревочку» то в петлю, то в жестко натянутый «блок», капрал парировал удары, захватывал кисти рук и ноги, рывком опрокидывал нападающих на песок. Что и говорить, для местных работяг лучшего цирка было не придумать. Молодняк взирал на Штольца с обожанием, впитывая каждое слово, и он, рассказывая и поучая, с удовольствием вспоминал капральскую школу.

— Кулаком бить — кости ломать. Если кисть не поставлена — работай ладонью. И удар ничуть не слабее, и руку сбережешь… Пока замахиваешься, пять раз схватишь пулю. Бей коротко и точно. Всего-то и точек уязвимых у человека — раз, два и три. Остальное — для узких специалистов…

Дювуа отвернулся. Морща лоб, присел на деревянные нары. Лейтенант, подперев рукой щеку, глазел на компьютерный экран.

— Что-нибудь интересное вычитал?

— Да нет, но… порой это действительно увлекает. — Макс кивнул на экран монитора. — Броксон был прав. Заурядным фанатиком его не назовешь. Такие перлы отпускает — голова кругом идет. Да вот хотя бы это: «Глаза, кожа, желудок, уши и нос — все годится для энергетического потребления. Мы и сами не знаем всех видов усваиваемого нами вселенского топлива. И само общение людей — от дружбы до ненависти — все это тоже чистейшей воды взаимообразная энергетическая подпитка. Двусторонний вампиризм, поведение на уровне фагоцитов…» Вот так, дорогой Дювуа! Вампиризм как единственно возможная форма общения людей — вот что провозглашает мсье Гершвин.

— Наверное, в чем-то он прав.

— Да не в чем-то, а во всем! Человек — фагоцит! Милое сравненьице! А главное — в точку. Во всяком случае, наш Кромп бы его понял.

— Что ж, тем хуже для нас. — Макс внимательно взглянул на историка.

— Ты чем-то расстроен? Ага!.. Император не пожелал с тобой разговаривать, так?

— Да нет, беседа состоялась.

— Тогда в чем дело, мсье Куро де Шантель?

— А в том, что более встреч и разговоров уже, по всей видимости, не будет. Его заинтересовал проект, но не слишком. Кроме того, у него бездна дел, и я чувствовал, что ему не до меня. Во всяком случае, сегодня он выслушал меня скорее из вежливости.

— Но все-таки выслушал?

— Почему бы и нет? Англия — его застарелая мозоль. Всякий, кто обливает ее помоями, автоматически заряжает его энергией. Так что получается практически по твоему Гершвину. Я сулю императору суперкорабль, и он мысленно любуется руинами британского королевства. Вероятно, он не верит моим словам, но слушать меня ему приятно.

— Занятно! Значит, ты у него подвизался на роли сказочника?

— Выходит, так… Одно утешение, что не я один. Сказочников и льстецов самых разных калибров в его дворце пруд пруди.

— Вижу, на этот раз он тебе понравился значительно меньше, так?

— Да нет же, дело не в этом. Наполеон — это Наполеон, и одним этим уже интересен. Да и глупо было ожидать, что проект подводной лодки заинтересует его всерьез.

— Жаль. — Макс пробежался пальцами по клавиатуре компьютера, и текст на экране сменился данным в разрезе чертежом парусника. — Если он даст отбой сейчас, нам придется туго. Работы идут полным ходом. Еще немного, и Штольц превратится в первоклассного корабельного плотника. Если бы верфь осталась за нами…

— Думаю, так оно и произойдет. Навряд ли нас выгонят… — Дювуа устало пожал плечами. — Тем более что и Талейран не возражает против продолжения работ. Он, конечно, пронюхал о проекте, но пока это не должно его пугать. Скорее всего, он будет присматриваться, постарается окружить нас своими сексотами.

— Вот и замечательно! Если он в курсе всего, то можно обратиться к нему напрямую. Что мы теряем? Не хочет помогать Наполеон, поможет господин министр. Или ты предпочел бы сотрудничать с императором?

— Разумеется, хотя… — Дювуа пожал плечами. — Просто я ожидал чего-то большего от наших встреч. Нынешний император — замечательная иллюстрация того, до чего в конце концов доводит беспредельная власть. Он постоянно наедине с собой. Ему давно не нужны ничьи советы. По крайней мере теперь мне стало ясно, почему и как он ввязался, а вернее — еще ввяжется в войну с Испанией и с Россией.

— А историкам это было до сих пор неизвестно?

— Представь себе, нет. Наполеон и сам, оказавшись позже на острове Святой Елены, не сумел вразумительно объяснить эти свои действия. То есть, разумеется, он попытался свалить вину на других, но и это у него вышло крайне неубедительно, судя по его переписке, которая дошла до наших времен почти полностью. Это, безусловно, трагическая фигура… От начала и до конца. Бедность в юности, маленький рост, обида на корсиканского героя Паскуале ди Паоли, который долгое время являлся его кумиром, но так и не признал юного Наполеона, с пренебрежением отказавшись от дружбы и помощи. Комплексы, комплексы… И при всем том — выдающийся ум. Все мои объяснения он схватывал на лету, отметил узкие места проекта, интересовался грузоподъемностью, скоростью, сроками постройки… Как ты и просил, я сказал, что для начала мы соорудим особый сверхскоростной парусник.

— И он проглотил это?

— Но я же старался! Куда ему было деваться!.. И ты знаешь, он даже в двигатель наш поверил. С некоторым трудом, но поверил. Поршень сравнил с пулей, а цилиндр — с пушечным стволом. Клапаны, правда, его несколько озадачили, но в конце концов разобрались и с ними. И все же энтузиазма он на этот раз не проявил. Выразился примерно так: дескать, время для таких мощных машин еще не настало.

— А как насчет идеи прослыть просвещенным монархом?

— Увы, этот человек прежде всего воин. Воин до мозга костей. Плюс немаловажное обстоятельство, о котором я уже упомянул: корона успела сделать свое пагубное дело. Теперь он уже не сомневается, что произведен на свет гением, и главная его миссия — объединение всей Европы под крылом могучей Франции.

— Словом, он тебя послал…

— Да нет же! Мы поговорили вполне дружески, и верфь скорее всего останется за нами. Но как долго продлится его благоволение? Вот вопрос! Тем более что он всерьез сомневается в реальности на сегодняшний день таких вещей, как паровой двигатель.

— И он прав. Технически создать его еще невозможно.

— Ну, это тебе только так кажется. Инструментарий древних египтян, если взять для примера хирургию, во многом идентичен инструментам двадцатого и двадцать первого веков. О микрохирургии я, конечно, не говорю, но катаракту и аппендикс они удаляли не хуже наших врачей. И швы накладывали, и даже обезболивающие составы приготовляли. Так что не надо недооценивать древних.

— Но император-то твой на попятную пошел, разве не так?

— Ну что ж… В общем-то, я был готов к этому. — Дювуа пожал плечами. — Дело ведь по большому счету не в технике, а в сознании. Люди не готовы двигаться дальше, нет тех традиций, без которых прогресс буксует на месте. Всякая новая мысль должна быть выношена, должна дозреть естественным порядком. Уайт, Фултон, Ползунов — все они начинали не на пустом месте… А здесь мы пока первые. Потому Наполеон и не выказал особого восторга.

— Место на верфи он нам, однако, выделил.

— Что лишний раз свидетельствует о его прозорливости.

Макс оторвался от стола, разогнул спину.

— Ты думаешь, наш парусник действительно поплывет?

— Штольц уверяет, что да. Я, конечно, не специалист, но почему бы и нет? Мы же работаем по проверенным чертежам.

— Не совсем. Есть, к сожалению, существенные расхождения. Все-таки дерево — не пластик, а мачта из сосны неизмеримо хуже мачты из стали. Вместо компактного троса приходится использовать пеньковый канат — и так далее, и так далее. Вот и получается вместо пяти тонн верных пятьдесят…

Дверь распахнулась, в дом ворвался потный и грязный Штольц. Он был на верфи с самого утра, наблюдая за работами, вникая во все сложные моменты, лично принимая участие в изготовлении отдельных сегментов судна. Пройдя к столу, он жадно схватил за горлышко бутыль с питьевой водой и, обливая голую грудь, начал шумно глотать.

— Снова буза, — говорил он в паузах между глотками. — Эти обормоты не желают ничего понимать. Все норовят сделать по-своему. Что такое эллинг, не знают! Скуловых килей вообще не признают. Делать по чертежу наотрез отказываются. Разбил одному пачку — вроде помогло. Только надолго ли?

— Ты все-таки поосторожнее с ними! Это тебе не казарменные бунтари.

— Да уж куда осторожнее! По четыре раза объясняю! На пятый, если не понимают, перехожу на язык жестов. Что ни говори, а доходчивее ничего человечество не придумало. Хоть и век другой, а понятия те же… С такелажем и рангоутом мы хоть как-то стыкуемся, а как доходит дело до обводов, до внутреннего обустройства, тут-то и начинаются трения. Еще и с баллером какая-то чепуха! Эти орлы убеждают меня, что делают его по-прежнему из дерева. А что он выдержит-то — деревянный? И гафель они крепят как-то чудно. Я ору на них, они на меня — в итоге работа стоит.

— А как же язык жестов?

— Выйди и посчитай. Их там не меньше дюжины, а кулака у меня всего два.

— Беллер?.. Это пушка, что ли? — спросил Дювуа.

— Какая там пушка… Ось, на которой крепится перо руля.

Дювуа покрутил головой.

— Однако нахватались вы тут словечек. Гафели какие-то, баллеры…

— А что прикажешь делать? Отправляться в плавание на галошах этих французиков? Спасибо, мне еще жить хочется!

— Разве ж я против!.. Макс взглянул на историка.

— Знать бы точно, как далеко придется плыть. Если всего-навсего через Ла-Манш — это одно, а если, к примеру, вокруг Африки, то и экипировка нужна соответствующая.

— В дневниках он пару раз поминает о бурах, о пирамидах египетских пишет.

— Значит, Африка?

— Кто его знает… У него и про племена майя много чего понаписано, но майя были так давно, что нынешняя эпоха их никоим образом не касается.

— А что тогда касается?

— Я уже говорил: Европа, Африка, может быть, Австралия. Нет, в самом деле: стать правителем родины кенгуру сейчас проще простого. А можно обосноваться и на побережье Гренландии.

— Значит, Австралия уже открыта? Дювуа кивнул.

— И уже несколько десятилетий туда свозят приговоренных в ссылку каторжников. Но пока это дикое место. Ни законов, ни намека на государственность.

— Африка, Австралия… — Макс тряхнул головой. — Тем более!.. Значит, надо постараться сделать конструкцию и скоростную, и надежную.

— Легко сказать…

— Ничего, сделаем. — Поднявшись, Макс хлопнул Штольца по мускулистому плечу. — Что ж, пойдем побеседуем с твоим контингентом. Два кулака — хорошо, а четыре — сам понимаешь…

— Еще бы! — Капрал бодро подмигнул историку. Дювуа осуждающе покачал головой.

— Тогда и я с вами. Инженеры человеческих душ, понимаешь!..

* * *

Стук топоров перекрывал голоса, справа и слева визжали пилы, на особых удлиненных телегах лошади-тяжеловозы подтягивали к булонскому лагерю строительный лес.

— Шумно, однако… — Дювуа с любопытством озирался. — А залах какой! Смола, опилки — чудо!..

Штольц хмыкнул. Они прошли мимо людей, обшивающих шкаторинами паруса, и ступили под навес на гладко обтесанный пол, по которому на коленях с мелками в руках ползали мастера.

— Это наш план, — пояснил лейтенант. — Все детали вычерчиваются прямо на полу в свою натуральную величину. Бушприт, утлегарь, шпангоуты… А далее деталь вытачивается и подгоняется под размеры. Такова здешняя технология. Мелкие детали, разумеется, вытачиваются на станках, которые, по счастью, уже имеют место быть.

— Видел я это чудо механики. — Штольц пренебрежительно сплюнул. — Ножкой жмешь на педальку, и оно этак лениво крутится!

— Радуйся, что хоть такое есть.

— Я и радуюсь…

Макс приложил ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в синеющее море.

— Нам тут еще многому предстоит поучиться. В частности мореходству. Кстати, Дювуа, тебя это тоже касается.

— Что, прямо сейчас?

— Нет, конечно, но будь готов. Так сказать, в моральном плане.

— Что ж, попытаюсь представить, что это моя собственная яхта.

— А у тебя что, была когда-то своя яхта?

— Нет, но одно время хотелось. Очень хотелось.

— Вот и отлично! Считай, что мечта сбылась. Тем более что наш парусник более всего как раз и будет походить на частную спортивную яхту.

— Не крейсер же нам было строить, — поддакнул капрал. — А на здешних тяжелых шхунах только акул смешить.

— А пушки? Вы от них совсем отказываетесь?

— Да нет, парочку легких орудий мы, пожалуй, разместим на палубе. Но это скорее для видимости. В общем-то, артиллерия нам не нужна. Лишний груз, а толку никакого.

— С нашей осадкой того и гляди перевернемся…

— Словом, как-нибудь обойдемся без гаубиц. Зато любой здешний корвет отстанет от нас уже на старте. А если придется отстреливаться, воспользуемся карабинами с оптикой. Лик с капралом у нас мастера по этой части.

Но Штольц не услышал его похвалы. Он уже сунулся к мастерам. Усевшись с ними рядом, он яростно тыкал пальцем в рисунок на полу. Французы хмурились — замечания капрала им не нравились. Макс с усмешкой взглянул на Дювуа.

— Трудно убедить других в том, в чем не убежден сам. Мы ведь копируем все вслепую. Вот они и злятся. Чувствуют, стервецы, неуверенность.

— Как долго еще продлятся работы?

— Думаю, недели три точно. Не так уж много помощников нам выделили. Но по здешним меркам три недели — это более чем скоро. Само собой, о внутренней отделке и речи не идет. Рабочий корпус, рабочие помещения — без бронзы и прочих финтифлюшек.

— Завтра или послезавтра нам придется опять навестить министра. На этот раз приглашены все.

— Все? — Макс шевельнул бровями. — Ничего не получится.

— Почему?

— Так… Капрал работает, кому-то за хозяйством нужно приглядывать. В общем, перебьется господин министр. Пойдешь, как и прежде, один. У тебя вся эта дипломатия получается лучше, чем у других.

— Это будет не очень удобно, Макс. Не в том смысле — прилично или неприлично. Будет нарушен протокол, правила поведения. Пойми, здесь все хитрят. И мы тоже вынуждены играть в одну большую игру. Пока мы лояльны, сохраняют лояльность и по отношению к нам. Но если мы покажем норов…

— Хорошо, уговорил. — Макс махнул рукой. — Отправимся туда вдвоем. Штольца оставим дежурным на верфи. Заодно он проследит, не воспользуется ли кто нашим отсутствием.

— Вдвоем так вдвоем, — вздохнул Дювуа.

* * *

Пока переходили из одного зала в другой, Макс успел украдкой шепнуть:

— Есть у меня подозрение, что нам просто дурят голову.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, дорогой мой Дювуа, что этот Гершвин мог никуда и не уплыть. Что, если на самом деле он где-нибудь здесь и только ждет часа, чтобы напомнить о себе?

Дювуа нахмурился.

— Вообще-то это…

— Думаешь, невозможно?

— Да нет…

— То-то и оно! — Макс со значением прищелкнул языком. — Вот и соображай! Что там у нас в ближайшем будущем ожидается выдающегося? В смысле исторических событий?..

— Событий?.. Ну, во-первых, конечно, Аустерлиц, во-вторых — Испания, в-третьих… — Дювуа умолк, потому что они вошли в устланный пышными коврами огромный зал. Свет из просторных окон заливал самые дальние углы помещения, но этого казалось хозяину мало, и слуги успели зажечь не менее сотни свечей, наполнивших залу сладковатым церковным запахом.

— Чай! — Опираясь на роскошную трость, хромоногий министр жестом пригласил гостей к столу. — Я не знаю, каковы обычаи в вашем времени, но дружественные беседы, даже между монархами, лучше всего проводить за обеденным или чайным столом. Пустой желудок — плохой советчик.

— Хорошо сказано! — Сенатор Клеман чуть склонил голову.

— Прежде всего правдиво.

Повернувшись к ним и делая приглашающий жест, Талейран мягко улыбнулся. У него и улыбка получалась такой же сладковатой, каким был воздух в многочисленных комнатах дворца. Особняк Галифе, нынешнее обиталище первого дипломата Европы, теснотой и скромностью не отличался. Множество картин на стенах, роскошное оружие, муляжи рыцарей, призраками стоящие справа и слева, мебель, к которой боязно было притрагиваться.

— Мда… — Поймав на себе вопрошающий взгляд Талейрана, Макс пояснил: — Место, где я обитал раньше, составляли всего-навсего две жилые комнатки. Так что от ваших просторов просто голова кружится. Как вы здесь ориентируетесь?

Талейран рассмеялся. Смех его тотчас подхватил Клеман. Дювуа тоже предпочел обратить все в шутку.

— К таким вещам, Макс, привыкают, и привыкают удивительно быстро.

— Думаю, намного труднее привыкнуть к обратному, — сказал Талейран.

— Ну, мне такая беда явно не грозит…

Макс испытывал недовольство от того, что к нему приглядываются. Подобное любопытство может тешить кинозвезд, профессионального диверсанта повышенное внимание только нервирует. Потому и отбрыкивался он от предложения Дювуа, потому и не хотел идти сюда. Гладкая речь Талейрана отнюдь не успокаивала, напротив — заставляла быть начеку. Ум и хитрость министра, о которых толковал ему накануне визита историк, были отнюдь не мифом. Думающего человека видно, как и глупого, — на дистанции. Порой достаточно одной фразы, одной мимолетной гримасы. Помощник императора говорил с наработанной непринужденностью, случайных слов в его фразах не попадалось.

— Трудно ли это — путешествовать во времени?

— Не слишком, если вы говорите о моменте переброса.

— Значит, это происходит мгновенно?

— Практически да.

— И все-таки, по всей видимости, это не столь простая операция? Иначе люди будущего давно бы заполонили здешние земли.

— Вовсе не обязательно. Согласитесь: покинуть свое время непросто по ряду очень многих причин, прежде всего чисто человеческих.

Талейран с готовностью кивнул.

— Да, я знаю, что такое жить вне родины. Чужие люди, чужие нравы… Я был в опале и в изгнании.

Им подали чай, на подносах внесли печенье, халву и другие сладости.

— Насколько я понял, закон, регламентирующий перемещение во времени…

— Запрещающий, — поправил Макс, — так точнее.

— Хорошо, пусть будет — запрещающий… Значит, ваш народ настолько законопослушен, что наличия определенных статей в Гражданском кодексе достаточно, чтобы обеспечить полный порядок?

— Как вы успели убедиться, это не совсем так. В противном случае нас бы здесь не было.

— Да, да… Нарушители — это беда. — Талейран сокрушенно покачал головой. Манерным движением поднес к тонким губам чашечку, но, как показалось Максу, не сделал ни единого глотка, хотя тощий кадык и дернулся пару раз вверх-вниз. Вот актер!

— Люди, за которыми мы охотимся, чрезвычайно опасны. И эта опасность усугубляется тем, что нам совершенно неведомы их планы. В результате каждый новый день может стать днем всеобщей катастрофы.

— Для вашего времени, — с улыбкой добавил Талейран. — Но не для нашего, не правда ли?

— Как знать… — Дювуа развел руками. — Вы живете в непредсказуемое время. Малейший зигзаг в сторону, и с эшафотов градом посыпятся головы. Путь к миру и стабильности более чем зыбок, а выкопать на этой путаной тропке огромную яму, проще, чем вы думаете.

— Но где эта тропка, мы ведь все равно не знаем, — возразил собеседник. — Мы вынуждены идти ощупью. Согласитесь, это не менее опасно. В чем-то я даже могу понять ваших нарушителей. Желание переделать и изменить естественно. Вы сами сказали: наше время крайне непредсказуемо. Непредсказуемость плодит ошибки. Куда как более разумно попытаться избежать наиболее роковых.

Дювуа промычал что-то неразборчивое и потянулся за печеньем. Макс усмехнулся. Обе стороны упорно тянули на себя одно одеяло. Два хитрющих лиса кругами ходили, примериваясь друг к другу. Козырей на руках было не столь уж много, и пускать в ход главные карты не спешили ни те, ни другие.

Талейран сменил тему, хотя, в сущности, атака велась в том же направлении.

— Удивительно, но вам удалось всерьез заинтересовать императора. Совершенно поразительный проект! Это в самом деле осуществимо?

— В принципе да, хотя строительство подобных судов в сколь-нибудь широких масштабах скорее всего окажется вам не по карману.

— Это не слишком утешает.

— Но и не слишком огорчает. Новые технологии, а точнее сказать, преждевременные технологии, никогда и никого не доводили до добра.

— Значит, подобный опыт у вас уже имеется?

— Можно сказать, да. — Дювуа искоса глянул, на Макса. — В свое время мы получили оружие, до которого еще не доросли. Но наши правители, нимало не смутившись, немедленно пустили его в ход.

— И что произошло?

— То, что и происходит в таких случаях: реки человеческой крови.

— Это оружие оказалось настолько мощным?

— Вы даже представить себе не можете, насколько мощным и страшным. Самые чудовищные битвы, а они у вас, кстати, еще впереди, не уносили столько человеческих жизней, сколько один-единственный удар этого оружия.

Лицо Талейрана помрачнело. Сенатор бросил в сторону историка испуганный взгляд. Однако Макс мог бы поклясться, что произвела впечатление на собеседников отнюдь не мощь таинственного оружия будущего. Дювуа упомянул о будущих битвах, и именно это не на шутку всполошило бывшего аббата и бывшего республиканца. А вот Дювуа, напротив, лучился самой радушной улыбкой. Реплика была им обронена не случайно.

— Может быть, бросим кости? — игриво предложил он. — У кого выпадет больше очков, тот и получит нужную информацию. Нам, как видите, скрывать совершенно нечего.

— Пожалуй, кости отложим на потом. — Талейран успел прийти в себя и не без изящества поднялся. — Сожалею, но в полдень у меня встреча с императором. Вынужден откланяться, хотя завтра и послезавтра я вновь к вашим услугам.

Уже покидая залу, Макс неожиданно взял министра под локоток и отвел в сторонку.

— Вы умный человек, мсье. Может быть, поговорим более открыто? Скажем, поэтапная сделка — это вас устроит? Вы указываете место, мы называем дату вашей смерти. Все исключительно честно. — Он заговорщицки подмигнул. — Ну как? Идет?

Талейран не сумел скрыть охватившей его на миг дрожи. Умные глаза в панике перебежали с Макса на стоящего чуть в стороне Клемана.

— Нам нужны эти люди, и мы их все равно достанем. Не лучше ли договориться сразу?

Мягким движением Талейран высвободил руку.

— Я подумаю над вашим предложением, мсье Дюрпан.

— Подумайте. — Макс тронулся к выходу.

* * *

— Они хитрят и тянут.

— Это потому, что им кажется, что они предугадали ответ. Иначе зачем бы они заручились поддержкой императора?

— Вы говорите о верфи в Булони? Талейран кивнул:

— Да, дорогой сенатор. Пока строительство не закончено, они не будут спешить. И нам это только на руку. Чем дольше они находятся здесь, на виду, тем больше мы сумеем о них узнать. Уже сейчас за ними неотлучно наблюдает не менее дюжины верных людей. Что-то удастся подслушать, что-то они сами обронят. Так или иначе, но они слишком много знают, Клеман. И нам следует задержать их подольше.

— Рано или поздно они все равно выскользнут. Или же поставят ультиматум. И тогда придется назвать им место.

Талейран взглянул на сенатора с презрением.

— Мы все-таки хозяева, они — гости. И преимущество в вариантах, безусловно, у нас.

— Я не совсем понимаю…

— Ну во-первых, дорогой сенатор, кто вас просит называть истинное место? Назовите любое другое и ждите. Спустя некоторое время они вернутся, и торговля продолжится. А есть и иной вариант… — Талейран выдержал зловещую паузу. — Реаль получит команду, и все эти посланцы из будущего исчезнут. Яд, пуля, пороховая бомба — сгодится любое из перечисленных средств. А мы станем обладателями снаряжения этих людей, что само по себе уже неплохо.

— Но тогда вы не узнаете многих вещей, которые мы надеемся от них услышать.

— И опять, мой друг, вы ошибаетесь. Потому, что если оказалось возможным прислать одну группу разведчиков, то найдутся возможности прислать и другую. Но к этой второй встрече мы уже подготовимся должным образом.

— Это очень опасная игра, — пролепетал сенатор. — Вы же слышали, что они говорили об оружии. Если они о чем-нибудь догадаются…

— Вы идиот, милейший! — Талейран рассмеялся. — Историю нельзя подправлять — вот та истина, которую они отстаивают. Затем и прибыли сюда! Чтобы наказать тех, кто посягнул на святая святых! А мы с вами, по счастью, не последние фигуры в этом государстве. Поэтому при любом раскладе они не тронут нас, понимаете? Даже если обо всем догадаются.

Он заложил руки за спину и вдруг почувствовал укол.

— Это еще что такое? — Пальцы его нашарили инородный предмет. Не без труда отцепив его от камзола, Талейран разглядел странного вида булавку. Поднеся к самым глазам, пробормотал: — Взгляните-ка, сенатор! Это любопытно!

Клеман шагнул ближе.

— Действительно…

— Что вы думаете об этом, а?

— Возможно, недосмотр слуг, хотя… я таких булавок не видел.

— И я не видел. Вместо камня металл — да какой необычный! — Талейран озадаченно свел на переносице брови. — А не подарок ли это наших сегодняшних гостей?

— Если предположить, что они оставили это нарочно…

— Молчите!

Талейран вскинул руку. Жестом показал, что следует выйти из залы. Булавку он осторожно положил на стол.

— Вызовите сюда Филиппе! — зашептал он, оказавшись в соседней комнате. — Мне нужно знать, где они сейчас. Распорядитесь, чтобы доклады отслеживались по времени. Каждую минуту я должен знать, где они и чем заняты.

— Вы полагаете, эта вещица… Талейран мрачно кивнул.

— Я не знаю, что это, но могу предполагать. Либо это миниатюрное орудие убийства, либо инструмент слежки.

* * *

Беседа продолжалась уже в карете.

— Какого черта ты намекнул ему про битвы?

— А по-моему, вышло как раз недурно. По крайней мере теперь он знает, что лучезарного будущего мы ему обещать не собираемся. Вот и пусть держится за нас крепче.

— Вот именно — крепче. Что, если такой малости, как собственное физическое благополучие, ему уже будет недостаточно? Человек захочет подробностей. Потому как напуган и все такое. Вот и вцепится в нас, как клещ, будет тянуть до последнего. — Макс торопливо выложил на колени саквояж, распахнув его, вытянул на свет антенну. — Что ж, настал сеанс радиочаса.

Разомкнув наушники, он предложил один Дювуа.

— Что это?

— То самое, ради чего я согласился пойти сюда. У нас не так много «жучков», но один я все-таки умудрился подцепить господину министру чуть пониже хлястика. Не слишком ловко, но, надеюсь, сойдет. А ты думаешь, зачем я с ним отходил шептаться?

Дювуа ошарашенно вставил миниатюрный на-ушничек в ухо.

— А что, если они обнаружат его?

— Ничего страшного. Модель неразборная, а посему тайн не выдаст.

— Ничего не слышно.

— А мы подождем, время у нас есть…

Глава 10

Имя кораблю они так и не успели придумать. Основная трудность заключалась в том, что они понятия не имели, к какому типу кораблей отнести то, что они построили. Возможно, отсюда возникли и сложности с именем, потому как одни имена годятся для яхт и совсем другие для шхун, бригов и бригантин. Они же имели не бриг, не шхуну и не яхту, а нечто среднее — двухмачтовое, с низкими обводами и более чем скромными надстройками. Крейсерский корпус и паруса, позаимствованные у спортивных яхт, мачты — нынешнего времени. Так или иначе, но спуск на воду состоялся, и, проделав в заливчике несколько замысловатых восьмерок, они бросили якорь, твердо намереваясь дождаться настоящего ветра. И этого ветра они дождались. После полудня посвежело, море, потеряв равномерный блеск, заплескалось и заходило набирающими высоту волнами. Штольц, работая вместе с Лапортом и Жозефом — двумя смышлеными пареньками, приглянувшимися капралу еще на верфи, поставил для начала прямой грот и треугольный грот-стаксель. А чуть позже, поглядев на суденышко, решили поднять косой парус и на фок-мачте.

— Может, рискнем выбраться подальше?

Штольц, помешкав, кивнул.

Стоило им выйти за мыс Гри-Не, как ветер усилился. Свежеструганный кораблик, накренившись, начал набирать скорость. Лейтенант вцепился в леер. Стоять в полный рост на палубе оказалось нелегкой задачей. Это походило на детские качели. Встречные волны били в носовую часть и проваливались под днище. Суденышко вздымалось и ухало вниз. Ни дать ни взять — скоростной лифт. Словом, несмотря на скуловые кили, качало их прилично. Иногда палуба кренилась так, что Максу казалось, он без труда может коснуться ближайшей волны. Верхние невыбранные паруса бились под порывами ветра.

— Выбираем слабину!

Макс с Лапортом принялись подтягивать шкоты. Главный парус оглушительно хлопнул и вновь наполнился ветром. Разумеется, о слаженности работы приходилось только мечтать, но судно, тем не менее, успело разогнаться. Поставив лишь половину основных парусов, они выдавали уже вполне приличную скорость. Особенно по здешним меркам. Не сдерживая эмоций, Штольц захохотал. Он был горд и доволен. Строить — не воевать, это гораздо приятнее, капрал же провел на верфи десятки часов, работая наравне с мастерами, приложив руки ко всем без исключения фрагментам корабля. Макс его понимал. Он и сам чувствовал разгорающийся в груди восторг. Нечто подобное он испытывал давным-давно, когда начинал прыгать с парашютом, — его пьянила свобода затяжного падения.

— Гляди-ка, лейтенант! Она идет!

— Не она, а он! Мы назовем его «Гладиатор».

— А чем тебе не нравится «Клеопатра»?

— «Клеопатра» не может быстро двигаться. Потому как женщина… Как думаешь, какая у нас скорость?

— Без лага определить трудно, но, думаю, узлов восемь-девять мы уже делаем.

— Что восемь, она выдаст все двадцать!

— Он выдаст, он!..

— Разговорчики в строю! — Макс занял место у штурвала, кивнул Лику на паруса. — Потрудитесь, мсье рядовой!

Настроение капрала передалось всей команде. Хотелось беспричинно смеяться, шутить и зубоскалить по любым поводам.

— А ну-ка, попробуем повернуться!..

Тяжелый гик с натужным скрипом перелетел с одного борта на другой, едва не сбив зазевавшегося Лапорта в воду.

— Ворон считаем? — Лейтенант держал руки на штурвале, с удивлением чувствуя, что эта тяжеловатая посудина и впрямь их слушается. Теперь они шли чуть левее, держа курс в открытое море.

Штольц взялся за фалы. Краснея от натуги, Лапорт с Жозефом занялись парусом. Квадратные метры материи потянулись вверх по форштагу. Раздался оглушительный хлопок вздувшейся парусины, и словно от крепкого толчка судно дрогнуло, прибавляя прыти. Нос маленького корабля приподнялся, брызги взрезаемых волн стали долетать до кокпита. Прищурившись, Макс огляделся. Кильватерная струя с шипением убегала вдаль за корму. Можно было подумать, что они идут не на парусах, а на моторе. Вид у Жозефа и Лапорта был совершенно обалделый. У Штольца с Ликом тоже. Суденышко разогналось не на шутку. А между тем у них оставался еще спинакер, и парочка косых парусов по-прежнему покоилась в особых рундуках.

— Как бы мачта у нас не того… — Лик озабоченно кивнул на прогнувшийся сосновый ствол. Макс и сам слышал угрожающий скрип, но для того и понадобилось им это испытание, чтобы твердо знать, чего стоит это деревянное чудо.

— Поднимаем спинакер? — Раззадоренный брызгами и ветром, Штольц рвался в бой.

— Давай! — Макс кивнул.

Они повторно чуть изменили курс, однако на скорость это почти не повлияло. Еще один треугольный лоскуток белой материи, трепеща на ветру, пополз вверх. Заметной прибавки скорости Макс не ощутил, но море теперь билось о грудь корабля с такой силой, что брызги доставали до самого клотика.

— Смотри-ка, сколько у нас зрителей!

Капрал махнул рукой в сторону берега. Там толпился народ. Видимо, необычное судно, развившее невиданную скорость, заинтересовало не только праздных зевак. Макс был уверен, что все мастера, участвовавшие в постройке корабля, тоже вышли на пристань. Он ощутил прилив гордости. Штурвал чуть подрагивал в его руках, силу противящейся водной среды он чувствовал через систему румпельных рычагов. Эту самую силу они, неумехи и дилетанты, все-таки привели к послушанию, заставив нести судно на спинах волн с максимально возможной скоростью…

Этого порыва ветра никто не ожидал. То есть чтобы вот так внезапно и с другой стороны… Только что дуло с кормы, и вдруг воздушный удар с правого борта. Судно положило на воду, и уже в следующий миг, когда оно вновь тяжело и непослушно возвращалось в первоначальное состояние, мачта с хрустом переломилась.

— Осторожно!..

Обрывая ванты и фалы, главная мачта корабля рухнула за борт и, тотчас всплыв, потянулась следом на уцелевших снастях. «Гладиатор-Клеопатра» проплавал совсем недолго. Удивив многочисленных зрителей, невиданный кораблик сумел и потешить их. Максу же оставалось радоваться, что никого не убило и не выбросило в бурлящее море.

На оставшихся парусах фок-мачты приунывший экипаж, развернув судно, направил его к берегу.

* * *

Человек вовсе не спал, как показалось сначала Рюму. Взяв за волосы прикорнувшего у котла испанца, он запрокинул его голову и присвистнул. Это превращалось в настоящую проблему. Люди, нанимаемые для работ в лаборатории по производству опия, становились наркоманами уже на вторую неделю. Никаких запретов они не желали понимать. Дозы увеличивались без всякой меры, люди умирали от нервного истощения.

— Еще один негр сдох, — сообщил он приятелю, поднявшись наверх.

— Не беда. — Бонго, разобрав винтовку на части, любовно смазывал и протирал ветошью детали. — Найдем другого.

— Верно. Только это я найду. Потому что ты день-деньской сиднем сидишь на одном месте и даже разок заглянуть на первый этаж для тебя черт знает какая задача.

— Зато я справляюсь с другим делом неплохо. — Бонго тщательно протер руки и принялся собирать винтовку. — Или ты хочешь это оспорить?

Рюм, скривившись, отошел в сторону. Тут он и впрямь не мог возразить ни слова. Бонго имел сильные руки и точный глаз. Стрелял он лучше Рюма. А когда следовало поразить цель на дистанции, принимая во внимание близость воды, силу ветра и прочие нюансы, Рюм и вовсе отходил в сторону. В снайперской стрельбе Бонго не было равных. Во всяком случае, до сих пор он еще ни разу не промахнулся.

— Смотри не напейся… — Рюм хлопнул себя по колену. — Завтра особый выстрел. Этот инфант — наша главная карта. Шлепнем его, и ни одна тварь больше не пикнет.

— Не волнуйся, этому храбрецу недолго осталось жить.

Спокойная уверенность Бонго вызывала у Рюма необъяснимое раздражение. Поднявшись, он нервно заходил из угла в угол.

— Там почти километровая дистанция! — промычал он. — И стрелять придется с крыши под острым углом.

— Справимся.

— Да, конечно, только не забывай: пристрелки не будет, надо попасть первой же пулей.

— А если второй или третьей?

— Значит, выйдет так, что мы не держим слова, и письмо наше — не столь уж серьезно. — Рюм заволновался. — Пойми, если мы написали, что после первого раската грома инфант упадет на колени, стало быть, так оно и должно случиться. Они же все тут фанатики-буквоеды.

— Но ведь послание сочинял ты! За хвост тебя никто не тянул. Можно было бы написать иначе. А то опять какой-то «раскат грома», «Черные Всадники»… Откуда ты их взял — этих Всадников? И потом, почему ты решил, что инфант упадет на колени? Влеплю пулю в затылок — упадет на колени, а если, скажем, придется убивать в лоб или в висок, то рухнет на спину.

— Черт бы тебя побрал!

Рюм выскочил из комнаты и с силой хлопнул дверью. С Бонго было непросто общаться. Непробиваемый дуб! Толстокожий, как мамонт!.. Не объяснять же ему, что все письма, посылаемые до сих пор высокопоставленным вельможам, делались по составленным Гершвином трафаретам. И этих самых «Черных флорентийских Всадников» выдумал тоже Гершвин, а в ум босса Рюм верил с благоговением раба. Написал про Всадников — значит, так было нужно. Только вот беда: одно дело выполнять указания Гершвина, и совсем другое — трепаться с Бонго. Рюм и не скрывал от себя, что хочет добиться беспрекословного первенства в их дуэте. И автором писем для Бонго был он, он же отвечал и за любые последствия.

Сбежав вниз по лестнице и зайдя в комнатку для слуг, он растолкал Ванейро, проходимца, как и другие, привязанного к террористам той же неразрывной наркотической нитью, что и прочие слуги.

— Лечито отдал концы, — прорычал Рюм. — Вытащи его в сад и закопай. Да смотри, копай глубже. Я проверю!

Часто моргая, испанец поднялся. Он не роптал и не спорил. В этом доме давно отучили спорить кого бы то ни было. Рюм пристегнул к поясу набор кинжалов со шпагой, накинув поверх камзола плащ, вышел из дома.

Бонго и впрямь оказался из толстокожих. Претендуя на роль лидера, Рюм упорно не хотел признаваться себе в том, что завидует приятелю. Бонго взирал на жизнь с ленивой снисходительностью. И даже в покорности его не угадывалась робость. Все с той же ленцой и спокойствием он принимался за порученные дела, ни на секунду не ускоряя темпа. У Рюма так не получалось. Ни богатый послужной список, ни жестокий жизненный опыт не отучили его волноваться. А после того, как испанский инфант объявил настоящую охоту на слуг дьявола, он впервые стал ощущать приступы страха. Колонны монахов с факелами в руках проходили по ночным улицам, и, поглядывая на них через разведенные шторы, Рюм каждый раз испытывал дрожь, придвигая к себе пояс с гранатами и тяжелый автомат. Собственно говоря, его пугали даже не факельные шествия, его повергали в дрожь масштабы разворачиваемой за ними охоты. Ему начинало казаться, что в дело святой мести вовлекается вся страна. О «Черных Всадниках» испанцы говорили шепотом. Их научились бояться, но все это касалось лишь отдельных людей. Объединенные, они готовы были драться и драться, и эта несокрушимая отвага нации наполняла сердце Рюма непривычной слабостью.

Как бы то ни было, первого вызова власти не убоялись. На террор они ответили террором, и уже спустя неделю Бонго и Рюм поняли, что недооценили «дремучее» средневековье. Здесь умели не только пахать землю и жать из винограда вино, здесь отменно пытали, вырывая признания с частицами плоти, а сметливые сыщики в монашеских рясах, сея в людях ужас и подозрительность, медленно, но верно шли по следу самозваных «Черных Всадников». А они уходили от преследования, меняя облик, место обитания, слуг, оставляя за собой целый шлейф тел, опустошенных подвалов и домов. Иногда королевским ищейкам везло, и они успевали перехватить кого-нибудь из почтарей Рюма. И отнюдь не всех наркотический голод сводил с ума, прежде чем иглами и щипцами из них вырывали нужные признания. И вот тогда, получив необходимую подпитку, возобновлялась охота, от которой террористы вновь уходили, пресекая автоматическим огнем любую попытку захватить их живьем. Постепенно в дело вовлекалась большая политика, и в список жертв (а начинали они с людей не самого большого ранга) все чаще попадали имена отпрысков из знатных семей. Они шли ва-банк, стремясь подавить и запугать королевское окружение. Испанская знать отвечала им тем же. Дело зашло слишком далеко, и теперь они замыслили покушение на племянника царствующей особы, некоего принца Рикардо. Далее наступал черед короля, и это должны были понимать все во дворце. Сдача королем позиций означала не только окончание охоты, она сулила те сказочные блага, о которых так часто болтали Бонго и Рюм у горящего камина. Должно быть, близость ключевого момента и выбивала Рюма из колеи. Грозное письмо, заранее уведомляющее короля и всю его придворную знать о том, что случится в ближайшие дни, было уже отослано. Счет секунд и минут пошел. С часу на час можно было ожидать реакции правителя, и оттого все тревожнее становилось на сердце у Рюма.

Добравшись до базарной площади, он смешался с толпой и временно отключился от тревожащих его мыслей. Внимая разговорам толкущихся людей, Рюм неспешно двигался вдоль торговых рядов, совершая своего рода операцию, в прежнем убежавшем времени называемую разведкой.

* * *

Им не повезло. Уже через три дня после неудачной «обкатки» парусника в булонский лагерь прибыл сам император. Наполеон был настроен решительно, желая лично руководить броском через Ла-Манш. Несколько минут он уделил и верфи. Парусник, лишенный главной мачты, не произвел на него впечатления. Ткнув стеком в дощатый борт, император произнес:

— Пятьдесят гренадеров — вот и все возможности этой посудины.

— Зато ее не догонит ни один английский фрегат! — горячо возразил Штольц.

Он стоял среди рабочих верфи, все такой же грязный и потный, обнаженный по пояс, мускулистым своим торсом поневоле привлекая к себе всеобщее внимание. Но и Штольца император тотчас поставил на место, бросив через плечо сопровождающему его адмиралу:

— А этому красавцу место в гвардии. Какого черта он делает здесь?..

На этом они и расстались. Императора не интересовали нюансы, голова его была занята предстоящей десантной операцией, равной которой история еще не знала. Более тридцати тысяч войск должны были переправиться к Дувру и, выбив англичан из прибрежных бастионов, закрепиться на занятом плацдарме. Вторая часть военной операции включала в себя подход основных сил армии и стремительный бросок к Лондону, к Саутгемптону, с захватом всех попутных морских баз. С покорением столицы и морского побережья война, по мнению Наполеона, должна была закончиться. Флот без баз, без поддержки берега долго не протянет, а захват столицы равнозначен сокрушительному удару в голову. В дальнейшем с Британией будет покончено в течение нескольких недель…

* * *

Из голубого экран сделался серым. Помешкав, Макс ткнул в клавишу, перекрасив серое в зеленый. Монохромность утомляла. И не столько глаза, сколько мозг. Еще пара нажатий, и на экране высветился текст. Все тот же размашистый, с сильным наклоном почерк, узкие, похожие на китайский рис буквы. И не лень было писать человеку! Это в век-то всеобщей компьютеризации!..

«И опять потянуло ругать! А как иначе? Вот, например, цитатка… «Все, что не обусловливается нашей жизнью, вредит ей: вредна добродетель… Долг, благое в себе, благое безличное — все химеры, химеры…» До чего все-таки плоский этот господин Ницше! Умный и плоский! Весь мир — великая химериада! О каких же химерах он, черт побери, рассуждает? Мы не вовне, мы — внутри ЭТОГО, и все великое с невеликим — тоже здесь, рядом с нами.

Внутри химериады химер уже нет, ибо они — живая реальность. Бедный Ницше жил в глубине моря и рассуждал о категориях сухого и мокрого…»

Макс, крякнув, помассировал ладонями виски, ущипнул себя за щеку и несколько взбодрился. Поломка мачты — раз, трещины в правом пиллерсе — два. Вот это уж точно не химеры — самые реальные неприятности, головная боль и все прочее. Предстояли дни ремонта и дни размышлений о том, что же все-таки реально следовало противопоставить стальным мачтам и чем в конечном счете придется поступиться: скоростью, водоизмещением или остойчивостью? Пока же поиском подходящего дерева и подходящих снастей озадачили управляющего верфью. Визит Наполеона не прошел бесследно. Так или иначе, но интерес к странному суденышку император проявил, а это уже кое-что да значит. Довольство же или недовольство первого лица страны также можно было истолковать в выгодном смысле. Отныне им помогали с большим рвением, а на мускулатуру капрала прибегало поглазеть большее число зевак.

Отвлекая себя от мрачного, Макс сидел у компьютера, тупо взирая на экран, листая нескончаемые блокноты Матвея Гершвина, вызывая из памяти страницу за страницей, пытаясь извлечь из хаоса заметок что-либо новое, подсказывающее то направление, которое могли бы избрать террористы, отчаливая от берегов Франции.

«..Мы все делимся на два лагеря. Да, черт побери, всего лишь на два! Одни мечтают стать героями, другие ими становятся. Вот и все, господа философы! И не надо фрейдо-юнговских уловок с их непревзойденной пестротой психотипов. Главное я назвал. В любом первенстве — своя доля героизма, отсюда — желание первенствовать. А желание героизма по отношению к женщине и есть то самое либидо. Я хочу, я страстно желаю стать героем во всем том, до чего способна долететь моя фантазия, до чего достает мой уровень культуры. Примитив не умеет подняться выше секса и бузотерства, умных и одаренных тянет выше — повелевать, манипулировать, творить, наконец, — и не столько собственными руками, сколько собственным разумом и сердцем. В этом нам также видится стержень геройства, ибо творить — по сути своей ваять из пустоты. В мире всеобщей инертности каждый творец уже герой. На героях держится мир, они — дрожжи всякой эпохи. И звездный час всякого человека, тот единственный час, что запоминается до гробовой доски, — это час великой иллюзии, час ощущения себя героем и победителем. И любят только героев, ибо любить негероя невозможно. Привязанность к негерою — всегда мучительна. Любовь претерпевает изменения, превращаясь либо в свою прямую противоположность, либо переходя в разряд долга, но и долг есть лишь средство проявления собственных геройских качеств. Негерой не умеет жертвовать без потерь. Герой это делает постоянно…»

И все. Обрыв записи. И только чуть ниже совершенно банальное и явно из иной, негеройской области: «Аглая оказалась стервой! Битый час строила глазки этому инженеришке из столицы. Вычеркнуть ее телефон к чертям собачьим! И в гости ни ногой!..»

И еще ниже: «Боже мой, что пишут, в чем признаются! Олухи, олухи, олухи!.. Воистину ОЛУХИ — больше чем класс, это, наверное, раса. Доминион, давным-давно покоривший планету…»

Макс снова «перелистнул» пару страниц. Многое в бахвальстве Гершвина откровенно озадачивало, и приходилось перечитывать дважды и трижды, чтобы уяснить для себя смысл записанного. Макс морщился, пытался прибегнуть к помощи спасительных образов, закрывал глаза и снова перечитывал.

«…Проще простого вывернуть наизнанку пустое. Скажем, чулок или перчатку. А если объем занят?.. Выворот наизнанку плоти — не есть ли то же самое, что выворот наизнанку мозгов? Хочется поговорить об эластичности души, но не знаю, в каком измерении она проживает. Если трехмерное выворачивается единожды, то в четырехмерности, возможно, будет иметь место двоякий выверт…»

Лейтенант прикрыл ладонью глаза. В нем созревало убеждение, что записи Гершвина не являли собой ни путевых заметок, ни дневниковых отметок на память. Будучи нервной и импульсивной натурой, Матвей Гершвин держал при себе все эти тетрадки с листочками только для того, чтобы попутно и мимоходом освобождаться от переполнявшей его энергии — энергии преимущественно злой, разъедающей стенки сосуда подобно кислоте. Вот и выплескивал, как мог, освобождался. Проводил профилактику. Витиеватый росчерк, пара фраз — и легче. Вероятно, большую часть собственных записей Гершвин позднее и не вспоминал. Да и чего ради? Зачем? Все равно что сплюнуть на ходу, а после вернуться и слизнуть. Потому и нашли у него эти блокноты нетронутыми. Не были они ему нужны. Не были…

Макс пропустил еще с десяток страниц и заглянул в середину. Рожицы, изображение горбатых карликов, какие-то носы с усами. Ну да… Он же и рисовать любил. Разносторонний талант, ядри его!.. Картины, философия, проза… Интересно, что за картины он писал? Еще одно подобие выплеснутой желчи — на этот раз в цвете и на холсте?

В дверь забарабанили. То есть сначала забарабанили, а потом, словно опомнившись, колотнули условным стуком. Макс привычно проверил рукоять «рейнджера» под мышкой и, встав, откинул запор. Это был Лик — взволнованный и чуточку растерянный.

— Похоже, булонскому лагерю крышка. Войска уходят.

— То есть как уходят?

— Этой ночью снялись первые батальоны. Похоже, что насовсем. Дювуа просто рехнулся. Вскочил на коня и ускакал куда-то.

— Черт! — Макс вышел было на крыльцо, но, передумав, вернулся. — А ну-ка зайди!..

Послушно пройдя в дом, Лик запер дверь. Правила конспирации продолжали блюсти со всей тщательностью. Макс тем временем очистил экран от блокнотных страниц Гершвина и, барабаня по клавиатуре, вывел на монитор таблицу исторических дат.

— Что тут у нас ближе всего?.. — Он заскользил глазами по строчкам, невольно шевеля губами. — Ага, точно! Трафальгар, третья коалиция… Второе декабря, тысяча восемьсот пятый год, Аустерлиц, битва трех императоров… Теперь ты понял, куда умчался Дювуа? Вот куда он поскакал! — Макс пальцем ткнул в экран. — На эту самую битву. Полицезреть и полюбоваться!.. Он же фанатик — наш Дювуа. А тут такое сражение. Туда он и помчался, голову даю на отсечение!

Глава 11

Значит, все, что нам преподавали в колледжах, — голимая ложь? — Макс сердито рассматривал ползущие по экрану таблицы.

— Да нет, конечно. Я ведь уже сказал, с пятнадцатого и шестнадцатого веков все более или менее и совпадает, а вот дальше… — Дювуа продолжал маштудировать с клавиатурой. — Дальше начинается то, что и получило название альтернативной истории. Два направления и два учебника — как говорится, выбирай на вкус, кому что нравится. Но одно направление ближе к сказке, второе — к истине.

— Почему же не поступить проще? Перечеркнуть первое и ввести повсеместно второе?

— Потому что самое простое есть всегда самое сложное.

Дювуа хитровато посмотрел на лейтенанта. Макс его понял.

— Как же тогда быть?

— А никак! Искать, думать, сопоставлять! Скажем, про сцену расстрела Мюрата мы знаем практически все, а вот был ли расстрелян маршал Ней, неизвестно. Есть версия, что, тайно переправившись в Соединенные Штаты, он до сорок шестого года жил там и работал учителем. Однако первой версии, как наиболее достоверной, отдается предпочтение. И так — во всем. Сотни исторических трудов, юбилеи городов, даты знаменательных битв — от этого нельзя отмахнуться в одно мгновение. Воспитывать можно ребенка, но никак не взрослого. А мы уже давным-давно взрослые, Макс. И мы привыкли жить в третьем тысячелетии, полагая, что и Шекспир, и Тацит, и Конфуций действительно имели место быть, что великий Цезарь правил в пятидесятые годы до нашей эры, а полководец Ганнибал — и того ранее, аж во втором столетии до нашей эры. Приятно, не правда ли? Такой срок, такие дали! Недаром и мировые религии любят выстраиваться в рост, доказывая свое старшинство, кивая при этом на те или иные древние писания. История, Макс, изначально была предметом темным и неизученным. Потому как эти самые писания — единственная ниточка, связывающая нас с прошлым. И если в эпоху просвещенную, когда письменность и грамота стали общедоступными, еще можно проверить то или иное событие, пролистав с десяток мемуаров и сотенку частных писем, то древнего времени это ни в коей мере не касается. То, что сейчас называется фантастикой, тогда кочевало из уст в уста в виде мифов, легенд, сказок. Что-то с опозданием записывалось, кто-то спешил увязать красивую историю с известным именем. А придворные летописцы и вовсе были лишены какой бы то ни было объективности, ибо являлись слугами, рабами, зависимыми людьми. Вся наша античность — сплошное белое пятно. И ни одного документа, писанного рукой Цицерона или того же Аристотеля, до нас не дошло. Копии, копии, копии… А там, где копии, всегда имеет место эффект испорченного телефона.

— А Пунические войны? А юлианский календарь того же Цезаря?

— Не знаю! Не знаю… — Дювуа картинно развел руками. — Знаю только то, что тот же Платон был совершенно неизвестен миру философов до тысяча четыреста восемьдесят второго года. И только когда некий Фичино опубликовал латинский перевод его диалогов, на него обратили внимание. Однако, несмотря на многочисленные просьбы, Фичино до конца своих дней так и не показал никому греческих оригиналов. Не нашли их и после его смерти. Вот и получается, что Платон — это миф или псевдоним того же Фичино. Но по фрагментам копий, по туманным иносказаниям иных рукописей Платона умудрились оживить и даже поселить в определенный век и в определенный город, сделав учеником Сократа. Более того — его имя стало нарицательным! И это только один-единственный гаример. О любом другом человеке, будь то Светоний, Гомер, Эвклид или Вергилий, мы знаем столь же мало. И та же Троя была сказкой и оставалась бы ею, если бы не раскопки германца Шлимана. Но и они не подтверждают точности дат происшедшего.

— И ты… тебя послали, чтобы проверить все это?

— Не совсем, но… ух прости, это тоже вошло в один из параграфов моих инструкций.

— И много их у тебя — этих параграфов?

— Не очень. Прежде всего по той простой причине, что главный из параграфов — это ты и твое задание. А фотографии великих, нюансы событий, проверка правдивости теории параллелизмов — это все попутно. Пойми, Макс, это тоже важно и нужно!

— Конечно!

Замолчав, они уставились друг на дружку.

— Вижу, что не убедил тебя…

— Точно, не убедил. Дювуа вздохнул:

— Понимаю… И альтернативная история — блажь, и легенды. А нюансы — они всегда нюансы и в целом ни на что не влияют, так?

Макс кивнул:

— Так.

— Хорошо… А когда у нас жил Птолемей, ты знаешь?

— Подозреваю, что давно. Дювуа хмыкнул:

— По официальной версии он жил в Древней Греции во втором веке нашей эры. И в это самое время умудрился создать математическую теорию движения планет вокруг неподвижной Земли. Так называемая «геоцентрическая система мира».

— Ну и молодец! Что не устраивает в этой самой геоцентрической системе тебя и твоих ученых?

— А то, дорогой Макс, что Птолемей создал каталог звезд, указав совершенно точно их местоположение на небосводе, и тем самым изобличил себя. Астрономия — наука точная. Те наблюдения, которые сделал Птолемей, могли вестись только в шестнадцатом веке. В шестнадцатом, а не во втором, понимаешь?

— Ладно, пусть… А эти твои параллелизмы — они что собой представляют?

— Да, по сути, то же самое. Вольно или невольно мы удлиняем сроки, с удовольствием прибавляя столетия любимым городам. Удам — чем моложе, тем лучше, у наций — наоборот. Чем древнее, тем она солиднее и почетнее. И вместо двух тысячелетий основоположники альтернативной истории — Морозов, Фоменко и Носовский — дают нам одно-единственное. Соответственно следует поделить пополам и число героев прошлого, потому что пустоты и паузы надо заполнять — и их заполняли, выдумывая имена и вписывая, по сути, дважды в историю одни и те же события. Великие битвы, великие цари и так далее. И вполне возможно, что тем же Чингисханом был Юрий Долгорукий, а Ярослав Мудрый сливался с ханом Батыем.

— Да почему, черт возьми, ты так уверен в этом?

— Вовсе не уверен. Потому и размышляю. Все это остается на уровне гипотез. Впрочем, как и прежняя официальная история, достоверных подтверждений которой крайне мало. Я упомянул фактор, с которым не поспоришь. Это астрономические феномены, на которые так любили ссылаться древние: затмения, кометы и так далее… И наконец… — Дювуа вздохнул. — Это элементарная логика, также подтверждающая весомость наших скептических выкладок. Об этом я тоже говорил. Бумага! — вот он фактор номер два, шар из кегельбана, сшибающий разом весь строй. Потому что бумага — это грамотность и тиражирование, это элементарная возможность сохранять рукописи и доносить их до потомков хоть в сколь-нибудь малом количестве. Газеты и книги конца девятнадцатого века уже через столетие превращались в раритет.

И это при всем при том, что печатали их десятками и сотнями тысяч. Что же говорить об единичных рукописях прошлого! Пожары, наводнения, войны — все это гигантским ластиком стирало и более долговечное наследие культуры. И глиняные письмена — тоже не выход, тем более что множество иероглифов и криптограмм по сию пору так и не расшифрованы. Ни в Египте, ни у племен майя, ни у древних греков. А те, что были расшифрованы в двадцатом веке, никак не могли обогатить знаниями века более ранние. И посему о какой-либо преемственности, увы, говорить не приходится. Нет бумаги — значит, нет рукописей, нет грамотных людей. Значит, под сомнение попадает все, что дошло до наших дней, тем более что мы знаем собственные слабости — страсть человечества к мистификациям и подделкам.

— И поэтому ты хочешь ехать на эту чертову битву?

— А разве тебе самому не интересно? Макс нахмурился.

— Интересно или нет — это неважно… Я о другом должен думать. Скажем, если этот твой Аустерлиц — событие такое значительное, не может ли случиться так, что и наши друзья захотят поприсут-ствовать там?

Дювуа запрокинул голову и громко расхохотался.

— Чего ты?

— Да так… — Он вытер выступившие на глазах слезы. — Да, разумеется, это возможно, хотя всерьез о такой версии я не думал.

— Но что-то зависело от исхода Аустерлицкой битвы?

— Многое. Очень многое. — Лицо Дювуа вновь стало серьезным. — Это было крайне серьезное сражение. Во всяком случае, для Наполеона. Проиграй он битву, и с ним было бы покончено. Фактически его загнали в ловушку. Разгром флота при Трафальгаре, неспокойный Париж, угроза прусского удара с тыла, спешащие к австрийцам и русским множественные подкрепления… Победа нужна была императору как воздух, и он вырвал ее зубами и когтями.

Макс поднялся. Шагнув к столу, машинально шевельнул конверт с письмом Кассиуса, который сообщал о том, что сканирование валиоровых пазух продолжается, и, увы, пока безрезультатно. Рыжеволосый Кромп по-прежнему ухлестывает за горничными, а филеры префекта по-прежнему топчутся на своих постах…

От стола лейтенант перешел к окну. Штольц расхаживал вдоль привезенного мачтового ствола, измеряя его шагами, покрикивая на помощников, руками указывая, с какого места и каким образом начинать обработку дерева. И конечно же, рядом вертелся вихрастый Лапорт. На капрала он взирал с юношеским обожанием, ожидая команд, ловя каждое слово своего кумира.

— Что ж… — Лейтенант повернулся к Дювуа. — Пожалуй, я составлю тебе компанию. Погляжу на твой Аустерлиц. А заодно и пошарим — вдруг да наткнемся на нашего друга Гершвина.

* * *

— Вот он, козлик нарядный! Выходит из кареты… — Бонго, распластавшись на пенопленовом коврике, рассматривал инфанта через оптический прицел своего карабина. — А вон и королек с королевой: дон Фернандо и Изабелла. Старенькая она какая-то, костлявая…

— Ты не на них смотри!

— Отчего же, все-таки какие-никакие, а монархи.

— Обрати внимание, сколько стражи и народу нагнали! Значит, боятся все-таки черных всадников!

— Еще бы не боялись!..

Они расположились на колокольне Святого Мигеля — самой высокой точке Медины-дель-Кампо, ожидая момента, когда угроза, обещанная в последнем письме, будет претворена в реальность.

— Не спеши!.. Только не спеши, Бонго! — Прильнув к биноклю, Рюм с шумом выдохнул воздух через плотно сжатые зубы. — Как только ударят пушки — в этот самый момент и пуляй…

Позади неожиданно очнулся связанный монах. Заерзав, он замотал головой, силясь выплюнуть кляп, громко замычал.

— Вот ведь гад живучий! — Рюм метнулся к нему и оглушил сильным ударом. Голова монаха откинулась назад. С рассеченного лба сбежала тоненькая струйка крови, окропив торчащую изо рта тряпку, пачкая клочкастую встопорщенную бородку. Монах умолк.

И в этот миг вдали грянули пушки. В честь прибытия инфанта давали салют. Рюм оглянулся.

— Ну же, Бонго!..

— Ща-а…

Сноп огня вырвался из ствола винтовки. Эхо слилось с пушечной канонадой. Рюму в бинокль было видно, как тонконогий, разодетый в пух и прах принц зашатался. Его подхватил кто-то из приближенных, но не удержал. Инфант рухнул на колени и завалился лицом вперед. Забегали стражники. Немо раскрылись рты дона Фернандо и доньи Изабеллы. Рюм издевательски захохотал. Уж он-то знал, что они чувствовали в этот момент. Ужас. Так именовалось то, что вместе с роковым выстрелом прилетело на дворцовую площадь. И страшнее всего было, разумеется, тем, кого познакомили с содержимым дьявольского послания. Их предупреждали о смерти инфанта, и она пришла. Именно тогда, когда должна была прийти, — неотвратимо, секунда в секунду с обещанным сроком.

— Бонго! — Рюм хлопнул приятеля по спине. — Скотина ты этакая! Дай же я расцелую тебя! — Он потрепал шевелюру снайпера. — Ну, теперь они у нас попляшут! Именно сегодня мы приговорили их всех! И король, если не дурак, поймет это. И раскошелится, вот увидишь! Потому что в противном случае ему придется иметь дело с нами… Черт возьми, Бонго! С этого дня можешь открывать счет. Через полгода… да что там! — через месяц — уже через месяц мы станем самыми богатыми людьми Мадрида. И все будет так, как я тебе обещал. Финики, виноград на подносах, девочки!.. — Рюм прищелкнул пальцами.

Бонго расслабленно улыбнулся.

— Смотри-ка. — Он кивнул на крыши домов. — Они все-таки пытались нас упредить. Сообразили, что стрелять будут с крыши.

— Что? Ах вот ты о чем… — Качнувшись вперед, Рюм тоже увидел снующих по крышам людей. — Слепцы!.. Да они понятия не имеют, с кем связываются.

Вынув пистолет, он уверенным движением накрутил на ствол глушитель.

— Учти, здесь более ста метров. Из этой пукал-ки не достанешь, — сказал Бонго. Он был снайпером и в таких делах кое-что понимал.

— Если хочешь, поспорим. — Рюм передвинул ползунок на прицельной планке и поднял пистолет. — Десять выстрелов — два трупа, идет?

Бонго скептически улыбнулся.

Рюм встал устойчивее, левую руку подвел под правую. Пистолет дернулся, выкинув первую гильзу.

— Ноль, — с удовольствием прокомментировал Бонго.

По камням со звоном покатилось еще две гильзы. И еще…

— Есть! Ты видел, а?

Рюм потряс в воздухе кулаком. Один из человечков на далекой крыше упал. К нему подбежали находившиеся с ним рядом.

— Так-то оно проще, — пробубнил Бонго. — Их там теперь целая толпа.

— Спор есть спор… — Рюм нажал на спуск, в несколько секунд расстреляв остальные патроны.

— Не попал. — Бонго торжествовал.

— Черта с два! В магазине только девять патронов. — Рюм выщелкнул опустошенную обойму и опять зарядил пистолет. — Вот он — десятый.

— Никаких шансов, амиго!

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Тогда смотри.

Рюм поднял пистолет и тут же, с обезьяньей ловкостью развернувшись, ударил выстрелом в лежащего монаха. Пуля впилась несчастному точно в переносицу. Он был убит наповал.

— Это не по правилам!

— Не согласен. Мы говорили о счете, а счет у нас: восемь — два! Как видишь, я выиграл. — Рюм сунул дымящийся пистолет за пояс, наклонившись, поднял карабин Бонго, с любовью погладил по стволу. — Собирайся, амиго. На сегодня мы заслужили хорошенький отдых.

— Они будут нас искать.

— Ничего подобного. Смерть инфанта доконает их, вот увидишь. Сегодня они наложили в штаны, и отныне на нас попросту закроют глаза.

Террористы аккуратно подобрали гильзы. Упаковав оружие в мешковину, стали спускаться с колокольни. Мертвого монаха, предварительно развязав и выдернув изо рта кляп, сбросили вниз.

Глава 12

Примкнуть к войску Бонапарта оказалось не столь уж сложно. Дювуа не терял даром времени. За недели, проведенные в столице, он успел обзавестись массой полезных знакомых, среди которых, вполне возможно, были и соглядатаи, подосланные министром. Сумев подружиться с адъютантом маршала Сульта, он без особых усилий выбил для Макса местечко в одной из движущихся колонн — тот был назначен «порученцем без особых поручений». Штольц с Ликом остались на верфи. Им предстояло завершить строительство нового парусника и отремонтировать старый. Лейтенант с историком, в карете, обшитой кевларом, с массивным, умело скрытым от посторонних глаз пробойником, тронулись в путь по пыльным дорогам.

Уже на первой остановке вблизи городка Реймса, выбрав в скальнике наиболее подходящее для этой цели место, Макс вогнал в монолитную глыбу капсулу времени. Войдя в камень на верных полметра, стальной снаряд унес с собой первые несколько фотографий, сделанных Дювуа, заметки, касающиеся нюансов кампании восемьсот пятого года, а также подробный доклад лейтенанта о результатах экспедиции, о решении, к которому диверсанты пришли накануне Аустерлица.

— Полковник, конечно, будет против, но поделать ничего не сможет. — Макс усмехнулся.

Дювуа кинул на него задумчивый взгляд, но ничего не сказал. Странно, но даже оставшись вдвоем, они старались не касаться неприятной темы. Прилюдно, когда речь заходила о том, что бы сказал Броксон по поводу того или иного происшествия, лейтенант отделывался невразумительным бормотанием. Он верил, что политика умалчивания в конце концов себя оправдает. Незачем прежде времени нервировать людей. Да и кто знает, многие ли уцелеют к концу экспедиции? Так что нет смысла открывать жестокую правду. О невозможности возвращения по-прежнему знали только трое: Макс, Дювуа и Кассиус. Лейтенант считал, что этого более чем достаточно.

Движение боевых колонн между тем продолжалось. Двадцать шестого сентября Наполеон устроил смотр войскам, а уже через три дня его армия перешла Рейн и вторглась в пределы Германии, спеша навстречу неповоротливым силам коалиции. Отвлекая и беспрестанно вводя в заблуждение шпионов противника, впереди продвигался Мюрат. Следом быстро и без лишнего шума двигались соединения Сульта, Мармона, Бернадотта и Нея. На конях и пешком делали по двадцать, тридцать и сорок километров в день. И это не было напрасной гонкой. У императора Франции имелись причины поторапливаться. Австрийские батальоны стягивалась к границам, из России быстрым маршем двигалась армия Кутузова. Не дремала и Пруссия… Время работало против Наполеона, и промедление, даже самое незначительное, грозило столкновением с объединенными силами коалиции, по численности превосходящими армию императора минимум втрое. Наполеон намеревался уничтожить вражеские армии поодиночке, не дав им возможности соединиться и обрести численный перевес. Темп движения задавали кавалеристы Мюрата. Десятый номер «Бюллетеня Великой Армии» сообщал, что в пять дней принц Иоахим Мюрат одолел сто шестьдесят километров, из которых девяносто пять — в ожесточенных схватках и перестрелках. И уже двадцатого октября загнанная в крепость Ульма армия генерала Мака вынуждена была капитулировать. Двадцать тысяч пленных, около сотни орудий — таков был результат этой едва начавшейся кампании, но, не обманываясь скорым успехом, Наполеон уже приказал двигаться к Вене. В пути армию настигло роковое известие: на следующий день после капитуляции генерала Мака у мыса Трафальгар, вблизи Кадикса, объединенный франко-испанский флот потерпел сокрушительное поражение от англичан. В Трафальгарской битве был полностью уничтожен флот императора. Те корабли, что не ушли на дно морское, не оказались сожженными или расстрелянными ядрами противника, были захвачены в плен. В плен угодил командующий франко-испанской эскадрой адмирал Вильнев. Наполеон испытал настоящее потрясение. Сражение не прошло бесследно и для англичан. В бою был смертельно ранен лучший адмирал Англии — Горацио Нельсон, но утешить императора это уже не могло. Флот, стоивший Франции столько крови и пота, кропотливо собираемый по кораблику и по суденышку, прекратил сущестование в один день. Идея высадки десанта на берег Англии превратилась в утопию. Тем больше надежд возлагалось теперь на сухопутные войска. Как никогда раньше Франция нуждалась в реванше — реванше убедительном, безусловном. Чувствуя нетерпение императора, маршалы и генералы старались вовсю. Боевое возбуждение, овладевшее армией, захватило и лейтенанта и историка. Уже возле Дуная, поддавшись уговорам Дювуа, Макс сделал вылазку и, вооружившись биноклем, наблюдал знаменитое взятие моста через реку. Французская пехота, вступив на главный мост, метр за метром приближалась к австрийской столице. Это не была поступь завоевателя. Это смахивало на отчаянное хулиганство. Так игрок за карточным столом казино, не имея на руках ни единого козыря, заставляет поверить в свое превосходство и в конце концов действительно выигрывает. Эту войну французы превратили в театр, не без артистизма исполняя в нем главную роль. Во всяком случае, бескровный захват ключевого моста был и впрямь выполнен артистично. Возможно ли было ожидать, что во время боевых действий к позициям у всех на виду преспокойно направится высшее командование противной стороны? Но именно так и было. В золоченых мундирах, в пышных головных уборах, увенчанных страусиными перьями, на глазах изумленных австрийцев гарцевали французские генералы. В то время как, спешившись и перейдя последний неразрушенный мост, маршал Ланн с Бельяром дурачили австрийского полковника, французские саперы и пехотинцы тихо занимали этот мост. Дружеская болтовня продолжалась, говорили о братстве, о нелепостях войны, о необходимости подписания мира… Словоохотливым французам удалось обмануть самого князя Ауэрсперга. Бравый вид командующих, бесстрашно разгуливающих перед стволами вражеских орудий, оказал гипнотическое действие. Гасконская наглость и австрийская неразбериха сделали свое дело. Французская армия успешно форсировала Дунай. Спустя считанные часы Вена была взята войсками императора.

От камина постепенно разливалось тепло. Поленья были сырыми, и огонь пожирал их с треском, словно разгрызал говяжьи кости. Огненные языки набухали и росли, каминная труба наполнялась органным гулом.

— И как тебе здешняя война? — поинтересовался Дювуа, ежась под шерстяным одеялом. Созерцая захват моста, они основательно продрогли, и Макс проявил инициативу, приказав Дювуа выпить стакан крепкого вина. Сам он легко переносил холод. — Как бы там ни было, но они храбрые вояки, верно?

— Слишком уж все красиво, — проворчал лейтенант. — Будто в кино или на параде каком-нибудь.

— А разве это плохо? Макс задумался.

— Плохо или не плохо, но война, как там ее ни раскрашивай, — вещь дерьмовая. Я вот с Ликом по этому поводу спорил, а теперь, пожалуй, повторю его слова. Смертью от нее смердит, от войны. А они тут ее духами опрыскивают.

Дювуа молчал. Он и сам не знал, согласен с лейтенантом или нет. Слегка одурманенный вином, он погружался в блаженную невесомость. Думать становилось лень, тем более возражать. Последняя мысль была о том, что совсем уже близко еще одна «смердящая» дата — день знаменитого Аустерлица. До страшного и великого дня оставалось всего две недели.

* * *

Модель компьютера была не самая лучшая, но одна из наиболее надежных. Пятьсот шестьдесят гигабайт памяти, диапазон рабочих частот до ста шестидесяти мегагерц. Основной корпус умещался в стальном «дипломате», жидкокристаллический экран был смонтирован прямо на крышке, питание комбинированное — от солнечной батареи и от аккумуляторов повышенной электроемкости. Впрочем, если не говорить о главном компьютере, всей прочей электронной экипировкой Кассиус был крайне недоволен. Вынужденные думать об объеме и весе, они отказались от идеи дублирования, что очень скоро дало о себе знать. Вышедший из строя радиокомбайн лишил их дальней связи. Оставшиеся на руках миниатюрные радиопередатчики едва тянули на два десятка километров, основательно «шумели» в лесу и в городе, а о том, чтобы работать на отраженных волнах, используя ионосферу или метеоритные потоки, нечего было и думать.

— Только выйди из строя, приятель! — Кассиус погрозил экрану кулаком.

Последствия в самом деле превратили бы их в немощных слепцов. Те несколько портативных ЭВМ, которыми пользовались люди лейтенанта, считывая информацию будущего, вычерчивая фрагменты парусника или «листая» архивные сведения о Матвее Гершвине, скорее походили на элементарные калькуляторы. Для серьезных работ, а тем паче для сканирования валиоровых пазух они совершенно не подходили. Не те процессоры, не та скорострельность. И даже самый мощный из «калькуляторов», прихваченный с собой лейтенантом, по мнению Кассиуса, легко было заменить обычной логарифмической линейкой.

Техник вывел на экран срез антенны и поморщился. Программа в очередной раз указывала на явные изъяны натяжения проводов — высота, направленность, рассогласование параллелей и углов. Кроме того, им элементарно недоставало трех вспомогательных и одного отражающего сегментов. Пустячок, как говорится, а неприятно! И чтобы устранить каверзный пустячок, следовало, ни много ни мало, установить прямо посреди улицы мачту тридцатиметровой высоты. У лейтенанта глаза полезли на лоб, когда он услышал претензии техника. Словом, от мачты отказались, а в результате получили то, что и должны были получить, — низкий КПД, необходимость перепроверки получаемых данных, возросший коэффициент ошибок. Каждый день прибавлял новые хлопоты, так как дождь, ветер и просто дворовые мальчишки — словом, кто и что угодно — влияли на ориентацию антенны, а значит, и на общую настройку излучателя. И потому еженощно либо Кромп, либо Микаэль, а чаще всего сам Кассиус вынуждены были выбираться на крышу, чтобы подтянуть провисшие провода. Разумеется, Макс был недоволен сроками. Но чего еще можно было ожидать от подобной кустарной конструкции? Реальная сетчатая антенна даже в самом облегченном варианте весила не менее пяти тонн. Такую роскошь они, разумеется, не могли себе позволить.

Послышался смех, и, скрежетнув в замке ключом, в комнату вошел Кромп.

— Все в порядке? — Тяжелая его рука легла на плечо техника.

— Более или менее.

— Вот и ладно. — За спиной Кассиуса зажужжала бритва. — Я на полчаса удалюсь, не скучай. Рекогносцировку я провел — в доме и на улице тихо. В двери сторожевое устройство, но, если что, лучше сразу вызывай меня.

Кассиус молча кивнул. Бритва умолкла, Кромп с кряканьем начал прыскать на себя местным подобием лосьона.

— Изюмом пахнет, правда? Кассиус пожал плечами, искоса взглянул на довольную физиономию Кромпа.

— Слушай, я давно хотел спросить… — Он помялся. — Видишь ли, я, разумеется, тоже не девственник…

— Да ну!

— Черт! Выслушай до конца, я ведь о другом. То есть я хотел сказать, что у меня тоже кое-что было в жизни — не так, как у тебя, но все-таки…

— И?.. — Кромп поставил бутылочку с лосьоном на стол и с интересом уставился на техника. — Давай, Кассиус, не стесняйся. Смеяться и болтать не буду, а если нужен совет…

— Да нет же, тут другое… — Кассиус вздохнул. Тема для него действительно была нелегкая. — В общем, когда все происходит — ну, ты понимаешь, о чем я, — так вот сразу после этого получается неприятная метаморфоза. То есть, значит, это я о себе, конечно, говорю. Как у других, не знаю…

— Ну-ну?..

— Вдруг разом осознаешь, что все это глупо и не нужно. А разные там предварительные шуточки, охи и ахи — все это ради одной-двух минут удовольствия. Смешно, да? И она тоже… вдруг сразу становится чужой. Только что была красивой, желанной, и вдруг — раз!.. — Кассиус поднял глаза на Кромпа. — Вот я и хотел спросить. Скажи… у тебя это как-то по-иному? Иначе чего бы ради ты заводил эти шашни? Зачем, если все одно и то же?.. Или ты делаешь это просто от скуки?

— Ох и дурак же ты, братец… — Кромп произнес ругательство с нежностью, без всякой злобы. — Ну разумеется, тут абсолютно другое!

— Не понял.

— Ты ищешь одно, а я совершенно обратное.

— То есть?

— Поясняю! — Кромп рубанул рукой воздух, и в интонациях его проскользнули нотки Макса Дюрпана. — Так вот, дорогой мой Кассиус, беда заключается в том, что ты ищешь в себе, а надо искать в них.

— Как это?

Кассиус покраснел, а Кромп исторг из груди вздох учителя, вынужденного просиживать штаны возле незадачливого школяра.

— А вот так. Мы ласкаем их не потому, что нам это нравится, — мы ласкаем их, потому что ИМ это нравится. — Кромп поднял указательный палец. — Они дуреют от ласк, а мы дуреем от их дури. Такая вот обратимая эволюция. И тот крохотный момент, который величают оргазмом, на деле всего-навсего пшик — для нас, во всяком случае. Как разжеванная конфета во рту ребенка. Проглотил и забыл… Ты, Кассиус, слушаешь свой желудок, понимаешь?

Слушаешь и ждешь, что он содрогнется от сладости. А ему чихать. Не было бы пусто — и ладно. Кассиус озадаченно смотрел на Кромпа.

— Значит, мсье техник, следует переместить внимание выше, туда, где и находится истинный источник удовольствия.

— Я полагал, что сердце…

— Сердце, Кассиус, у нас одно, а органов радости — триста тридцать три. Вот и осязай ими, черт подери! А не хватает своих — заимствуй! У них, понимаешь?.. — Кромп оживился. — Между прочим, есть тут одна толстушечка. Сначала на Микки косилась, а вчера про тебя спрашивала. Ты как насчет толстушечек? Смотри, если что, я подсуечусь. Тем более что и подружка Микаэля тоскует.

— Эжени?

— Ну да, она. Чего время-то зря терять? Тут и воздух, и вода — все этому способствует. Заметил, что кипяток без запаха? То-то и оно. И в жратве никаких радионуклидов. У меня на плечах сыпь была — теперь прошла. Сама собой. Так что соображай. Какую назовешь, ту тебе и устрою.

— Спасибо, не надо.

— Что ж, как знаешь…

Осуждающе качая головой, Кромп отошел к окну. Встав чуть сбоку, вытянул перед собой приклеенное к ружейному шомполу зеркальце. В это отдаленное подобие перископа он ежедневно и ежечасно изучал улицу.

— Странные вы люди, ученые. Как без женщин обходитесь, не пойму. У меня, если неделю без этого дела, просто ломки начинаются. Как у наркомана какого. И в башке картинки начинают крутиться — одна другой хлеще. Все дамочки, да в таких позах, что волосы дыбом становятся! — Махнув рукой, Кромп положил шомпол с зеркальцем на постель. — В общем, что говорить!.. А тут, кажется, порядок.

— Ты в этом уверен?

— А как же! Шпик на месте. Зевает, под мышкой скребется — вернее признака нет. — Кромп озабоченно потер мощные руки. — Тоже, наверное, о женщинах думает, стервец. Я в его годы думал. Во снах кого-то постоянно соблазнял, на пляж к нудисткам бегал… В общем, не умел без этого. Оттого и чемпионом, должно быть, сделался. Как становилось невмоготу — сразу в зал. Выжмешь тонн шесть-семь, глядишь, и легче становится.

Кассиус покосился на Кромпа. Чем-то здоровенный этот солдат напоминал ему Бельмондо. Такое же помятое лицо, нос смотрит куда-то вбок, а в глазах смешливые чертики. Черт его знает, почему к нему так тянулись женщины.

Кромп не был столь атлетичен, как Штольц, хотя сила в нем тоже чувствовалась — сила дикая, первобытная, что называется, от природы. Может быть, это как раз и влекло. Волосатая грудь, обилие шрамов, уверенность в словах и жестах. Он и ходил как-то особенно — бесшумно, стремительно.

— Ты смотри. Если надумаешь, сразу обращайся. Я это в момент устрою. — Сунув в один карман нож с выбрасывающимся лезвием, в другой — шипастый кастет, Кромп браво подмигнул технику.

— Тебя и впрямь заботит то, как я провожу время?

— Меня заботит прежде всего твое здоровье. — Кромп со значением колотнул кулаком в ладонь. — Будешь весел ты, будет веселее и мне — логично?

Кассиус кивнул:

— Пожалуй.

— Ну и замечательно. Думай!

Солдат выскользнул за дверь, приоткрыв ее ровно на ширину своего тела и тут же захлопнув. Снова послышался женский смех, и Кассиус не без зависти прислушался к удаляющимся шагам. Хорошо, наверное, быть таким — несомневающимся, сильным, ежедневно ощущающим любовь женщин. А Макс вот как-то обходится без этого — и ничего, терпит.

— Значит, и мы потерпим, верно?

Кассиус поймал в матовом экране собственное отражение, ладонью притронулся к генератору. Металл был горячий, но в пределах допустимого.

— Потерпим…

Кассиус развернул на экране «окно» и ввел в него игру «Раздень-ка, милый!». Играя в очко с пухлыми дамами в ночных сорочках, он в полчаса раздел их всех до единой. Голод был утолен, и, очистив окно от сцены стриптизного зала, техник, помешкав, запросил файл с записками Гершвина. Смешно, но настырный лейтенант сумел-таки заразить его интересом к личности преследуемого. Да и как иначе? Фактически ради одного этого странного преступника жертвовали жизнями семерых ни в чем не повинных людей! Тут было над чем призадуматься, а Кассиус не зря считал себя неплохим аналитиком. Кроме того, ему хотелось опередить лейтенанта и юркого историка. Они искали ответ, пускаясь во все тяжкие, вступая в контакт с этим временем, расспрашивая о Гершвине всех встречных и поперечных. Кассиус в отличие от них глубоко верил в мощь логики и, вчитываясь в строки, написанные рукой террориста, постепенно моделировал в голове собственный образ преступника, который рано или поздно обещал стать жизненным и зримо выпуклым — жизненным настолько, что ответ на вопрос, куда могли направиться преступники, угодив в девятнадцатый век, должен был родиться самым естественным образом.

— «Цена прожитого, стоимость пережитого, — вслух прочитал он, — чем измеряем мы прошлое? Переживаниями, результатом? Каковы истинные единицы измерения? И что интереснее — результат внутренний или внешний? Может быть, внешний результат — вообще не результат? Тогда что есть результат внутренний? Воспоминания? Значит, мы — это наше прошлое? И эмоциональная насыщенность воспоминаний — критерий всего пережитого? Так чем же нам все-таки жить — памятью или настоящим? Или это тоже строгая данность, как цвет волос и количество пальцев на ногах?..» — Кассиус крякнул. — Умник чертов! Сукин ты сын, а не умник!..

За сотни миль от Кассиуса, в темной комнатке, сидя в ногах у посапывающих коллег, лейтенант Макс Дюрпан занимался тем же, чем и Кассиус. Мерцая зеленоватым светом, перед ним также горел экран — только вдвое меньше, и полосатыми неровными змейками по нему ползли и ползли заковыристые записи Гершвина:

«Сегодня заявился старинный приятель, которого, как я полагал, давно пристрелили. — Куцая бороденка, вид опустившийся, стекло в очках треснуло… Поговорили и разошлись. Страшное разочарование. Жуткое ощущение, что вот теперь его точно убили. Потеря — и теперь уже навсегда… Он объяснил, что вступил в какое-то религиозное братство и ничего теперь не хочет, кроме очищения и права на теплое местечко в мире ином — то бишь в мире ПО-ТУ-СТОРОННЕМ. И, разумеется, агитировал меня. Они все агитируют. Особенно новички. Именно у новеньких — стадия юношеского максимализма. Все и всех хочется перекрасить в свой цвет. С ними страшно разговаривать. Чувствуется нож под полой. Вот и он, не сагитировав, тут же потерял ко мне всяческий интерес. Да и я, признаться, испытал нечто похожее. Но почему — вот вопрос! Ведь я его когда-то любил! Как брата любил! Или, может, не его я любил, а себя в нем? Исчез в нем я, исчезла и любовь?..»

Макс посмотрел на унылую рожицу под абзацем и свирепо протер глаза. Тянуло в сон, но строки этого сумасшедшего Гершвина тоже не отпускали. Черт его знает почему.

«..Некогда Цицерон писал, что философствование — не что иное, как постепенное приготавлива-ние себя к смерти. Прижизненный поиск савана и привыкание к ужасу нового. Вселенная бесконечна, а жизнь подобна Вселенной. Изобилие форм с неприятными переходами из одного качества в другое. Может быть, подконтрольное, может быть, нет, но… скорее — все-таки первое. И каждая новая жизнь — всего лишь цикл, в конце которого накапливаемый опыт вновь и вновь отнимается, чтобы голенького, поглупевшего человечка повторно окунуть в земную купель. Мы подобны ловцам жемчуга. Кто-то спускает нас с палубы вниз, а мы ныряем, ныряем и ныряем… Интересно бы узнать, что думал по этому поводу Цицерон. Ведь наверняка начатую однажды мысль он пытался продолжить…»

Макс устало откинулся на спинку стула. Вот так… У Гершвина Цицерон есть, а у Дювуа нет. Альтернативная история, не терпящая мифотворчества. Кто же тогда говорил все эти умности про философствование и смерть? Не Гершвин же!.. Или все-таки он?.. Лейтенант почувствовал, что голова его начинает кружиться. Мозг «плыл», куском свинца угодив в раскаленную домну.

Спать! Спать!..

Погасив экран, он тяжело поднялся. Привычным движением отстегнул кобуру, достав «рейнджер», передернул затвор. Прежде чем лечь, сунул пистолет под подушку. Щека опустилась на мягкое, и мозг мгновенно отключился, полетев в сладкую и бездонную пропасть.

* * *

Настала пора очередного смутного времени, и этому имелись веские причины: отъезд императора из столицы, слухи о потоплении флота, донесение о пятистах тысячах солдат, движущихся навстречу Наполеону, — третьей и, как говаривали ненавистники бонапартизма, последней коалиции. В воздухе явственно пахло пожарами и гильотинами. Обостренным чутьем старого политика Талейран понял ранее других, каких последствий можно ожидать в случае неуспеха императорской экспедиции. Министра нельзя было назвать трусливым человеком, но, пережив казнь Людовика Шестнадцатого, пережив Дантона и Робеспьера, правительство Сиейеса и Барраса, побывав в Англии и Америке, где спасался от очередного мятежного переворота, Шарль-Морис лучше многих понимал, сколь шатко и бренно существование политика. И свое будущее он обустраивал с кропотливостью птицы, вьющей гнездо. Добрые отношения с правыми, средними и левыми, улыбки и знаки внимания врагам, золотой запас в нескольких тайниках — все это и было той спасительной соломкой, из которой талантами Талейрана вилось спасительное гнездышко.

Когда приходилось говорить «нет» на переговорах, он сокрушенно разводил руками, давая понять, что это «нет» исходит от всесильного императора, но уж зато «да» Талейран произносил с таким пафосом, что присутствующим становилось ясно — именно господину министру принадлежит главная заслуга в достижении согласия. Что и говорить, за годы и годы правления он научился находить общий язык с людьми, и даже давние недруги Франции не питали к министру злых чувств. Так ему, по крайней мере, хотелось думать, и, продолжая ловчить в переговорах, он не забывал о более надежном и действенном средстве достижения личных целей, со временем превращаясь в одного из богатейших вельмож страны.

Первый взяточник Франции — так его называли позднее, и в сказанном не таилось напраслины. Победы и жесткая политика Наполеона играли бывшему епископу только на руку, и за подписание в сентябре тысяча восьмисотого года договора между Францией и США американский посланник в Париже уплатил министру два миллиона франков. А чуть позже, сразу после сражения при Маренго, Талейран получил от Сен-Жюльена семь с половиной миллионов франков. Люневильский мир подписывал брат императора Жозеф Бонапарт. Но Талейран и здесь сыграл в свою «маленькую» игру! Министру было известно, что побежденная Австрия обязалась полностью оплатить проценты по государственным займам, выпущенным в Бельгии и Голландии. То, что было известно господину министру, разумеется, не знали держатели ценных бумаг, справедливо полагавшие, что в результате французской оккупации бумаги эти превратились в ничто. И через вторые руки за бесценок Талейран сумел скупить большую часть облигаций, заработав более семи миллионов франков. Игра с ценными бумагами была коньком министра. Впрочем, в ход шел и иной инструментарий. Когда Бонапарт продавал Луизиану Соединенным Штатам, первоначальная стоимость территории составляла восемьдесят миллионов долларов. Но шло время, стороны упорно торговались, и после определенной скидки была названа сумма в шестьдесят миллионов. Однако государственная казна Франции получила только пятьдесят четыре. Еще шесть под милую улыбочку Талейрана ушли в неизвестном направлении. И подобных предприятий за плечами хромоногого министра насчитывалось десятки и десятки. Перераспределение земель на правом берегу Рейна, неразбериха с выплатой контрибуций, денежные подарки за «участие» в делах — все прокручивалось с превеликой пользой. Министр по-прежнему с беспокойством вглядывался в будущее, не желая в этом самом будущем ни бедствовать, ни пресмыкаться перед власть имущими. Держаться на плаву, держаться до последнего, улыбаясь тем, кому нельзя не улыбаться, карая тех, кто слабее, — таков был его основной принцип. Успех не сопутствует бесконечно, примеров тому масса: Александр Македонский, Великий Тамерлан, Карл Великий… Увы, за победами следуют поражения, и этих самых поражений Талейран не без оснований страшился, заранее предугадав судьбу Бонапарта.

Вот и сегодня, написав с утра несколько писем друзьям, он вызвал Бушотта, своего доверенного секретаря, и в числе прочих передал ему послание для сенатора Клемана. А чуть позже проникший через черный ход Обри, человек Савари и одновременно Талейрана, руководящий одним из отделов тайной полиции, представил министру довольно подробный доклад, касающийся группы французов, поселившихся на верфи в Булонском лагере.

— Вот что удалось нам собрать. — Бушотт развернул перед Талейраном пакет, явив взору стопку исчерканных бумаг и странный инструмент, внешне похожий на сапожное шило, но заканчивающийся не острием, а неким подобием пера.

— Что это? — Министр взял в руки необычное шило и, поднеся к глазам, принялся разглядывать рукоятку. Это было не дерево и не металл. Нечто легкое и вместе с тем прочное.

— Один момент! — Бушотт осторожно взял «шило» из рук министра и надавил на едва заметный выступ. Стальное перо пришло в движение, с легким жужжанием завращалось.

— Удивительно!..

Талейран опустил глаза. На самом деле его больше интересовали бумаги. Хитроумные механизмы — вещь любопытная, но не более того. А вот мысли чужаков, истинные их намерения — это его действительно волновало.

— Вы молодец, Бушотт, — сухо похвалил он. — Однако не перестарайтесь. Они не должны ни о чем догадываться.

— Если бы вы разрешили, можно было бы попытаться проникнуть внутрь жилища. Сейчас это проще сделать, потому что их всего двое. Обещаю, улов будет богаче.

— Нет, — отрезал министр. — Пока довольствуйтесь малым. Когда понадобится, я скажу, что делать.

Бушотт склонил голову и попятился. Дождавшись, когда он выйдет, Талейран снова взял «шило» и нажал цветной выступ. Перо быстро завращалось. Талейран попытался остановить его, но только обжег пальцы. Опасливо положив инструмент на стол, министр опустился в кресло. Механическая пустяковина выбила его из колеи. А еще была странная булавка, воткнутая в его камзол, несколько металлических, разнимающихся надвое цилиндров, вещичка, извергающая по желанию язычок пламени.

Надушенным платком Талейран промокнул лоб. К разряду бесстрашных героев он отнюдь не принадлежал. Все непонятное тревожило его, как и обычных людей. В данном случае непонятное принадлежало будущему, а это будущее он всегда стремился предощутить.

Придвинув к себе смятые бумаги, бывший епископ приступил к их внимательному изучению.

Приезжий походил на индуса, но был довольно высок. Держался он с достоинством и смотрел на Рюма как на равного.

— Ну и ну!.. — Пехотинец развернул привезенное послание и не удержался от вскрика. — Черт меня подери! Это же от босса!.. Слышишь, Бонго? Выходи! Это свои.

Откинув кошму, из соседней комнатки, держа в руках тяжелый пулемет, на порог шагнул второй террорист.

— Посылка?

— Письмо! И какое толстое!..

— А это то, что он назвал планом. — Индус величаво протянул Рюму еще один пакет из темной бумаги.

— Значит, ты у нас вроде курьера? Ночной гость покачал головой.

— Великий Матео прислал меня для помощи. Вы будете следовать его плану, мои люди будут помогать вам.

Говорил он с акцентом, но Рюм не обратил на это внимания.

— Твои люди?

— Я прибыл сюда на корабле. Со мной полсотни воинов. Все, что нам нужно, — это надежное убежище. Как только люди сойдут на берег, корабль отчалит.

— Куда он поплывет?

Вопрос повис в воздухе, хотя индус его, безусловно, расслышал и понял. Есть люди, которым подобные вещи вполне удаются — слышать то, что хочется, и не более того. Смуглое лицо гостя оставалось непроницаемым, глаза глядели пристально и не моргая. Рюм сдался.

— Хорошо. Босс — это босс. Раз говорит: нужно, значит, действительно нужно. И не так уж важно, откуда вы прибыли.

Он протянул Бонго письмо.

— Полюбопытствуй. Во-первых, мы перебираемся в Италию, а во-вторых… Во-вторых, к нам прибыло пополнение. И, кажется, теперь нам придется взяться по-настоящему за этих чертовых испанцев.

— Не только, — вмешался гость. — В списке значатся выходцы из Португалии, Италии, Франции.

— Хорошо. Я другого не пойму: какого черта мы залетели сюда?

— Насколько я знаю, вам нужен был Колумб, но вы его упустили.

— Это не мы его упустили, а эта чертова машина! И босс, кстати, в курсе… — Рюм осекся. — Ладно, проехали. До Колумба мы еще дотянемся.

— А это что за список? — Толстый палец Бонго ткнулся в бумагу.

— Как раз те самые люди, которые должны быть уничтожены в ближайшее время.

— Ого! Список приличный. — Бонго начал читать вслух: — «Францишек Далмейд, адмирал Португалии; мореплаватели: Бартоломеу Диас, Дьогу Кам, Васко да Гама…» — Великан потер нос и нахмурился. — Где-то я слышал про этого последнего. Хм-м… Ладно… Эрнандо Кортес, Пьетро Кастильоне, Америго Веспуччи и так далее, и так далее. Да!.. Босс баловаться не любит. Судя по всему, работенка предстоит приличная.

— Великий Матео не оставит вас без помощи.

— Великий Матео… — Рюм усмехнулся. — Вот, значит, как они его теперь называют. Матвей — Матео… А мы с тобой, Бонго, как были, так и остались, стало быть, все тем же самым… И по подвалам до сих пор, как псы бездомные, прячемся.

— Теперь все изменится, — уверил его индус.

— Ты думаешь?

— В Италии мы создадим опорную базу. Сеть агентов постепенно окутает всю Европу. Мы — первые, кто прибыл сюда к вам, однако за нами приплывут и другие. Кроме людей, Великий Матео будет посылать вам золото. Много золота. С золотом вы сумеете изменить свое положение. Первая партия — у меня на корабле.

— Дела!..

В голосе Рюма прозвучали и страх, и радость. Радость — от вспыхнувшей надежды, страх — оттого, что далекий всемогущий босс вовсе не канул в безвременье, не бросил их в этой деревенской глуши. Богом забытая дыра меж скалистых утесов оказалась вполне в его досягаемости. Но слишком уж властно взирал на двоих европейцев этот смуглоко-жий человек. До сих пор они были здесь единственными, на кого мог положиться Гершвин. Значит, что-то изменилось. Что-то очень существенное…

Рюм натянул на себя плащ и сунул за пояс водонепроницаемый фонарь.

— Как тебя звать-величать?

— Теаль Тампиго.

— Ага, красиво… Что ж, дружище Тампиго, давай двигать. Посмотрим на твой кораблишко, а там и людей подумаем, куда пристроить…

* * *

Кассиус морщил лоб и шевелил губами. Глаза лопались от напряжения, но он прилип к экрану, увлекшись чтением дневников.

«…Влезть в шкуру ближнего, перевоплотиться — возможно ли такое? Мы — разные. Мы все до жути и несуразности разные. С разными религиями, привычками, предметами обожания и ненависти, с разным воспитанием, уровнем и скоростью восприятия. С разными зубами: ни на что не годными или цепкими и острыми. Мы имеем суждение о других, но с удовольствием повторяем: «По себе не суди». Но не судить по себе — значит, вообще не судить. Наши доморощенные эталоны — в нас самих, и никуда нам от них не деться. И если нет иного опыта, значит, нет и иных форм оценок окружающего. Что тогда есть перевоплощение? Некий эксперимент мозга, выстраивающего далеко не безукоризненную модель иного? Но можем ли мы выстроить иное, базируясь на лично своем? Выходит, иного снова не получается, и это иное — всего лишь чуть измененное твое? Или предположить второе, более интригующее, а именно: наличие у людей особого ВНУТРЕННЕГО опыта или опыта ИНОГО? Скажу честно, это мне интереснее. И разом объясняется детская интуиция, и появление на свет так называемых «самородков»… У одних есть, у других нет. С детства, с рождения, от Бога. Но почему кому-то дается, а кому-то нет? В чем принцип распределения? Или это дождь, проливаемый случайно и на случайных? И кто-то становится чутким, оставаясь незрячим, а кто-то, напротив, смотрит и смотрит, не в силах услышать громкого. И начинается суждение по себе — назидание, мораль, догматика, чему примером и замечательный Монтень, и самоуверенный Шопенгауэр, и вконец измученный пониманием собственной глухоты Паскаль…» Кассиус вздрогнул. Развернутое во весь экран «окно» с текстом прорезала красная вспышка. Это вмешалась основная программа, перебив увлекательное чтение. Включился писклявый зуммер. Посреди экрана на алом фоне замерцала короткая надпись: «Элам! Тревога!» Кассиус, чуть подождав, серией нажатий вошел в рабочий режим. Программа разворачивала перед ним одну за другой объемные картинки: сетчатая чаша антенны, рельеф окружающей местности, карта магнитных возмущений над Ллуа и, наконец, то, что он искал, — условная панорама сканируемого поля, сотни и тысячи напоминающих медовые соты ячеек. Кассиус нахмурился. Две трети ячеек светились зеленым светом, оставшиеся были черны, но главное — теперь он видел ту единственную ячейку, на которой споткнулась программа. Тот самый пробой, который они искали и в реальность которого уже перестали верить. А пробой тем не менее существовал, и это разом рушило все их нынешние планы. Отряд рыскал по Франции в поисках террористов, а их здесь не было и в помине.

Техник стукнул себя по голове. Уж он-то должен был догадаться. Человек, пишущий о столь мудрых вещах, не мог осесть в такой близости от родной эпохи. Вклиниваться во вторую мировую войну или в ход Ватерлоо мог бы студент-недоучка, молодой романтик или фанатик, жаждущий мнимой справедливости, но ни первым, ни вторым, ни третьим Матвей Гершвин не являлся. И временем для коренных перемен он, конечно, избрал нечто более отдаленное и ключевое. Может быть, даже не средневековье.

Кассиус развернул «засвеченную» ячейку на весь экран и невидимым лучом рассек валиорову плоть, словно яблоко, на половины. Теперь это было возможно. Эпоха, не знающая радио, была чиста и девственна, чего нельзя было сказать о тех годах, в которые они проникали в первые броски. Тогда валиоровы пазухи были грязны. Век электричества и радиопомех обрекал любые попытки электронного сканирования на неудачу. Теперь же пробой был отчетливо виден и напоминал след, проделанный яблочным червем. Кассиус свел брови на переносице. Если верить градусной сетке, то ориентировочная глубина пробоя — около трехсот лет. Плюс или минус…

Утерев взмокший лоб, техник придвинул к себе лист бумаги и стал быстро покрывать его колонками цифр. Еще одно серьезное упущение! С этого им и следовало начинать — с анализа энергетических источников, которыми, по всей вероятности, пользовались террористы.

Аккумуляторы взрывного типа — раз. Багаж не более центнера — два. Трое, и с грузом — на расстояние в шестьсот лет? Маловероятно, хотя и возможно. Во всяком случае — это максимум, на что способны самые мощные батареи. Атомные аккумуляторы весят пятую часть тонны, стало быть, об этом нечего и говорить. Может быть, они разделились?.. Вполне возможно. Переправка одного или двоих резко увеличивает энергоресурс батарей. Да и силуминовый пояс выдержит. Не выгорит, как бенгальская свечка… Словом, подсчеты не утешали. Имевшиеся в наличии диверсантов аккумуляторы на столь затяжной прыжок не тянули. Семеро гавриков, компьютеры, оружие и снаряжение не могли переместиться следом за террористами. Ни теоретически, ни практически. Предстояло избавляться либо от груза, либо от людей. Впрочем, можно было бы перемещаться микропрыжками, разбрасывая на остановках кремнийорганическое полотно и подзаряжая батареи от солнца. Но и это не радовало, так как сулило гигантскую потерю времени. Снова супрессия, снова попытка ассимилироваться с окружающим, и так далее, и так далее. Они уже проделали несколько бросков, одолев в общей сложности более двухсот лет. Это было приличным забегом. Потому и несложно было уверить себя в близком финише. В итоге же Гершвин опять провел их, оставил с носбм, сумев оторваться на три долгих столетия!..

Кассиус устало потер лоб. А если вдруг окажется, что и это не конец? Если там, дальше, этот чертов умник уже выдумал очередной фокус, если провалился во временную бездну на лишние сто-двести лет? Что тогда? Провал экспедиции? Жалкое донесение Броксону и мерзкое чувство одураченности?.. Его бросило в холодный пот. Кассиус вдруг подумал, что они пытаются противостоять не просто философу-болтуну и любителю острых ощущений, — за стол с ними сел играть первоклассный стратег, просчитывающий каждый шаг своего вторжения в историю, предугадывающий возможные ходы противника. Приближенные Кадудаля, министр внешних дел, сенатор… Теперь Кассиус уже не сомневался, что каждое слово этих людей являлось ложью. Все они были только марионетками в руках Гершвина.

— Кромп!

Кассиус вскочил с места и метнулся к дверям. Задержавшись, шагнул к кушетке, пошарив снизу, отцепил коротышку «узи». Выглянув в коридор, увидел горничную, неестественно улыбнувшись ей, попросил:

— Послушай, красотка, мне срочно нужен Кромп. Пригласи его сюда — и по возможности скорее.

Заперев дверь и вернувшись к столу, он положил автомат на колени. И, вооружившись ручкой, принялся за сочинение очередного и, как подумалось ему, последнего доклада.

* * *

А уже через сутки с небольшим, оставив за спиной более четырехсот километров, взмыленный и багроволицый Кромп протягивал капралу письмо.

— Пробой, — выдохнул он, падая на скамейку, — эти мерзавцы снова ускользнули.

— Погоди, погоди! Какой еще пробой? А что же тогда талдычил нам этот Клеман?..

— Сенатор с дружками нам просто морочили головы. Скажи спасибо умнику Гершвину, Это он их научил.

Штольц взволнованно пробежал глазами по донесению Кассиуса.

— Дьявол!.. — ругнулся он. — А мы-то хороши!.. И с парусником сколько сил ухайдакали, и с людьми. Команду успели набрать, подлодку вон принялись проектировать…

— И Макс с Дювуа, как нарочно, уехали черт-те куда.

— Точно!.. — Капрал взволнованно заходил по мастерской. Распахнув окно, гаркнул во всю силу легких: — Жозеф! Немедленно сюда Лика!

— Задница стерта седлом… — Кромп морщил лицо, стягивая с себя провонявшую потом одежду. — Вот уж никогда не думал, что мозоли могут быть и там.

— Мозоли бывают где угодно.

Штольц хмуро покосился на солдата. На шее у Кромпа виднелись следы от засосов. Рыжий проказник по-прежнему не терял даром времени.

— А это что? Тоже вроде мозолей?

— Что? Ах это… Это так, из другой оперы… — Кромп отмахнулся. — Что ты собираешься делать? Рации-то нет, а горе-путешественников надо возвращать и поскорее. Черт их туда понес!.. — Кромп с кряканьем стащил с себя сапоги. — Шпоры еще эти дурацкие…

Капрал продолжал расхаживать из угла в угол.

— Что, говорю, делать думаешь?

— Что бы я ни придумал, тебя это не касается. Отдыхай. Какой ты, к черту, работник!.. Пока ясно одно: нас заманили в ловушку, и ловушку капитальную. Пока мы тут теряли время, эти молодчики давным-давно внедрились в другую эпоху. Вот так-то, братец Кромп! И мы даже понятия не имеем, где и что они сейчас вытворяют.

Он подошел к шкафу, пошарив среди пестрого хлама, бросил Кромпу одежду и полотенце.

— Сейчас организуем тебе таз с водой, и переоденься в сухое.

— А потом?

— Потом задницу смажешь стрептоцидом, автомат под голову и спать. До нашего возвращения.

— Кого ты собираешься навестить?

— Одного славного человечка. — Штольц ухмыльнулся. — Как говаривал мой коллега, тоже капрал: «Главное — ввязаться в бой, а там будет видно». Вот и ввяжемся.

— Не наруби дров.

— Уж постараюсь, только, сдается мне, мы их уже нарубили. А потому надо линять, и как можно быстрее… — Штольц выглянул в окно и удовлетворенно кивнул: — Ага, вот и Лик бежит. Пока ты отдыхаешь, мы кое-куда наведаемся. Пора разобраться во всей этой истории. Я хочу знать, кто и в какие игры с нами играет. Ну а после… После дождемся Макса с Дювуа и тотчас рванем из этого столетия.

Кромп вздохнул.

— Честно говоря, жаль. Не самая плохая эпоха. Я здесь уже как-то обжился. Что я скажу своей подружке?..

— То же, что и всем прежним.

— Нет, тут совсем иное. Видел бы ты ее глазки! Как она смотрит на меня! Как слушает! Точно героя какого-то. В наше время на мужчин так уже не глазеют. Добытчик, любовник — и все дела. Любая услуга — как должное. А здесь — другое. Не испортилось еще женское племя.

— Ничего, переживешь.

— Я — да, а она?

— С этим тоже все просто. Скажешь, что отправляешься на войну. Тут они все воюют… — Штольц задумчиво посмотрел в окно на морской рейд. Среди множества мачт и парусов теперь покачивалось на волнах и его судно — его труд и его детище. — А в общем… Мне тоже бы не хотелось уезжать отсюда. Такие ребята в команде! Доверчивые, востроглазые… Я бы из них богатырей сделал. Куда там наполеоновской гвардии!..

— Дай мне какую-нибудь мазь. Стрептоцид этот твой, или как его?.. — Кромп сидел на скамье уже совершенно голый.

— Что? Ах мазь!..

— Ну да! Горит же задница! Вот такущая мозоль. Поскачи-ка сутки кряду! Да еще в таком седле…

— Ничего. Задница — она, браток, заживает быстро. Не в пример всему прочему.

* * *

К Максу и Дювуа отправились сразу два курьера. Оба ехали врозь, но в сумках своих везли одно и то же — шифровки, вкратце сообщающие о пробое, выкладки Кассиуса насчет возможного продвижения вперед, намерения Штольца. Как человек, соблюдающий правила субординации, капрал вполне лояльно уведомлял лейтенанта о задуманном, прекрасно при этом понимая, что ни помешать, ни посоветовать что-либо Макс все равно не сможет. До тех пор пока они были лишены дальней радиосвязи, единственным средством общения оставались конные курьеры. Кассиус, впрочем, обещал наладить изувеченную радиостанцию, но в подобную возможность Штольц верил слабо. Он прекрасно помнил, во что превратила блок радиокомбайна шрапнель игуанов. И только настоящий кудесник мог из этого радиохлама воссоздать передатчик, и не просто передатчик, а передатчик достаточно мощный, способный посылать радиосигналы на расстояние в сотни миль.

К предстоящей «беседе» Штольц и Лик подготовились с особой тщательностью. Впервые за время пребывания в булонском лагере они достали из своих рюкзаков черные маски с прорезями для глаз и стальные кошки с мотками швейцарского троса. Еще раньше и тот и другой натянули на себя целую упряжь из поясов и поясков с карманами и карманчиками, набитыми смертоносной мелочевкой. Капроновые сверхпрочные удавки, световые шашки, газовые патроны, шестиконечные звезды и тонкие стальные стержни, шумовые гранаты и глушители — словом, коллекция была пребогатой.

Сенатор жил на отшибе, в замке, окруженном глубоким рвом. Воды, впрочем, во рву не было. Отсутствие ее восполняли редкие лужи, покрытые коркой льда. Пропустив мимо себя конный разъезд, Штольц с Ликом подобрались к мосту через ров и, пустив в ход кошки, перебрались на тот берег, цепляясь за балки моста и минуя таким образом освещенное факелами пространство. Недавнее похищение, организованное людьми Гершвина, не прошло даром. Сенатор научился себя охранять. Он не ездил уже без охраны, в качестве жилья не снимал гостиничных номеров, предпочитая частные, хорошо укрепленные дома или собственные замки. Значительно возросло и количество сопровождающих его людей. Вот и сейчас вверху между зубцами маячили фигуры часовых. Сон сенатора бдительно охраняли.

— Услышат… — Лик кивнул в сторону крепостной стены.

— Навряд ли.

Штольц вставил в левое ухо капсулу радиопередатчика и, поколебавшись, извлек на свет пеластификатор — устройство, которым они не раз пользовались, добывая на вражеской стороне «языков». Короткий импульс на частоте шипа оглушал всех близнаходящихся, на какое-то время позволяя без опаски перемещаться и даже хлопать в ладоши. Разумеется, глохли на это самое время и диверсанты. Но разница заключалась в том, что к этой короткой глухоте они были готовы, чего нельзя было сказать о противной стороне, застигнутой врасплох и ни= чего толком не понимающей.

— Готовься!..

Лик беззвучно стал раскручивать кошку. Поймав глазами момент взлета стальных крючьев, Штольц поднял пеластификатор над головой и нажал на гашетку. В уши ударило морской шипучей волной, зашелестел вспененный песок. Но кошка уже прочно «сидела» на зубьях, и, не обращая внимания на шум в голове, Лик полз вверх, быстро перебирая руками плетеный шнур. Не теряя времени, капрал последовал за ним. Шоркая каблуками по стене и не слишком заботясь о конспирации, они взобрались наверх в несколько секунд. Прислонив мушкет к стене, часовой тряс головой и пальцами скреб в ушах. Лика он не заметил, за что и поплатился. Диверсант ладонью зажал ему рот и одновременно коротко рубанул по шее. Тело часового обмякло. Усадив охранника у стены и поставив рядом мушкет, Лик нахлобучил ему на голову упавшую шапку.

— Отсыпайся, богатырь…

Штольц тем временем изучал подходы к жилым зданиям. Двор был пуст, если не считать пары лошадей, свободно разгуливающих вдоль коновязи. Возле главной башни, шагах в ста от них, виднелось несколько фигур. Путь к лестнице, таким образом, был отрезан.

— Вниз и в дом!

Лик кивнул и проворно выбрал трос, отцепив крючья от стены. Теперь по этому же тросу им предстояло спуститься во двор. Теперь первым отправился капрал. Лик, сидя на корточках и чуть выставив короткий ствол автомата, внимательно следил за обстановкой. Высота была не ахти какой — метров семь-восемь, но и на этом коротком пути их подкараулила опасность.

— Что за черт! Кто это?..

Лик рывком склонился вперед. Из-под стены — а в этом месте, по всей вероятности, было оборудовано что-то вроде караульного помещения — показались двое. Ноги Штольца еще не коснулись земли, а в спину ему уже упиралось тяжелое ружейное дуло.

Лик действовал не задумываясь. Сгруппировавшись, он прыгнул вниз. Вариантов атаки с воздуха диверсант знал массу, и на этот раз он применил один из них. Падая спиной к человеку с мушкетом, руки он использовал против второго часового, нанеся ему два стремительных удара. Упав на землю, он прокатился, обратив энергию падения в жесткий импульс, и толкнул вооруженного солдата прямо на Штольца. Капрал тоже знал, что делать, и, охнув от короткого тычка, часовой умолк.

— Что со вторым?

Лик пожал плечами. Приблизившись к лежащему, потрогал его.

— Жив…

— Значит, чисто идем! — Капрал кивнул в сторону стены. — Займись часовыми. Их там еще трое. А я затащу этих в караулку.

Времени возиться с бесчувственными телами у них не было. Если кто-то в караулке и есть, то уж лучше повстречаться с ним сейчас, до поднятия тревоги.

Напялив шапку одного из солдат, капрал взвалил на себя часового и, пнув дверь, шагнул в крохотное помещение.

— Вот, орлы, пока вы тут дрыхли… Ему хватило секунды, чтобы оценить обстановку. Печка в углу, тряпье, развешанное на веревках… За столом сидят трое, один спит на дощатых нарах. Глаза троих изумленно полезли на лоб.

— Дьявол! Что с Жаком?

— Замерз ваш Жак.

Идя чуть боком и прикрываясь туловищем солдата, Штольц приблизился к столу. Легкий поворот плеча, и бесчувственный Жак полетел на спящего солдата. Сорвав с себя шапку, Штольц с силой ударил ею по единственному фонарю. Комнатка погрузилась в темноту. Нужды в инфракрасных очках не возникло: переполошившийся караул Штольц «отслеживал» на слух, одного за другим укладывая точными ударами.

Едва он перевел дух, в дверь стукнули знакомой дробью, и в караулку ввалился Лик.

— Трое!.. — Он тяжело дышал, по губам у него стекала кровь. — А пятеро — не хочешь?

— Но ведь справился же?

— Ясное дело, справился…

— Значит, пора навестить главного человека. — Капрал подмигнул утирающемуся Лику. — Время — детское, а сенатор уже спит. Не дело, верно?

* * *

Прежде чем добраться до опочивальни, им пришлось уложить еще четверых. Клеман действительно спал, и, спящему, ему вполне профессионально, заголив руку, вкололи люимицит — одну из наиболее гуманных разновидностей «сыворотки правды».

— Через минуту подействует. — Штольц покосился на часы. — Доза — двойная, так что заговорит как миленький!

— Зато завтра здесь будет такое!.. Шороху поднимут до небес.

— А нам-то что? Мы к тому времени будем уже далеко. Они скорее всего и не поймут, кто и зачем на них напал.

— И этот не догадается? — Лик кивнул на сенатора.

— Может, и догадается. — Штольц нахмурился. — Только уж мы постараемся сделать так, чтобы он не болтал об этом на каждом углу.

— Интересно, каким образом?

— А вот увидишь. — Штольц присел перед изголовьем сенатора, полог алькова отодвинул в сторону. — Ну что, Клеман, посудачим? Говорливое настроение мы постарались тебе обеспечить.

Сенатор заворочался, открыл глаза. Взгляд его был мутным. Губы дрогнули и расползлись в идиотской улыбке. Капрал ласково погладил его по плечу.

— Ну, давай же, малыш. Я твоя старая добрая мама. Пришла тебя, глупенького, проведать… Ну же, не скрывай ничего от родительницы. Расскажи, что ты знаешь про Гершвина, про дядю Талейрана, про то, каких поручений надавали тебе эти паршивые мальчишки…

Лик в углу комнаты громко хмыкнул, и Штольц строго покосился в его сторону.

— А ты, мальчик, пока выйди… Выйди, а мы тут дружески побеседуем.

Глава 14

Ты видел их рожи? — Рюм приложился к бутылке и поморщился. — Кислятина!.. Эти орлы способны на все.

— Что тебе не нравится? — спросил Бонго.

— Мне? Мне, приятель, не нравится то, что мы теряем контроль над ситуацией. Помнишь братьев Кортереал? Мы их тогда упустили. Так вот, этот Тампиго уверяет, что они их потопили. Где-то там, в океане. Может, мы уже и не нужны боссу?

— С чего ты взял?

— А с того! Стал бы он присылать нам этих вооруженных молчунов, если бы доверял на все сто? А? То-то! Ведь ни ты, ни я не знаем, что у этих краснокожих на уме. И про босса мы ничего не знаем.

— А раньше знали?

— Балда! Раньше — это было раньше, а теперь… — Рюм плюхнулся на кровать, притянул к себе пухлый надорванный сбоку пакет. — Во всяком случае, раньше была хоть какая-то ясность. Топим корабли, месим особо строптивых, тянем с испанцев бабки. А теперь? Теперь мы, оказывается, должны мочить всех подряд? Мало нам было испанцев, так еще Португалию с Италией навязали! Ты видел списки? Там еще и немцы есть, и англичане какие-то. Зачем ему это надо, ты понимаешь?

— Спроси у Тампиго. При чем здесь я?

— Ага! Так он тебе и сказал! Скорее язык проглотит… — Рюм вытряс из пакета ворох бумаг, рассеянно поворошил образовавшуюся кучу. — Какого черта мы должны всем этим заниматься? После инфанта едва ноги унесли, а тут еще эти…

— Надо почитать внимательнее инструкции. Босс там, наверное, все прописал.

— Прописал!.. Что прописал-то? Что?!.. — Рюм схватил первую попавшуюся бумагу, развернув, принялся читать: — «Особая, э-э-э… миссия возлагается на людей, отправляемых в Лиссабон. В задачу этого отряда войдет уничтожение мореходных королевских архивов. Карты, портуланы, судовые журналы, лаговые записи кормчих — все подлежит сожжению».

— Что такое «портуланы»?

— А я, думаешь, знаю?.. — Рюм продолжил чтение: — «Особое внимание уделять картам Мартина Бехайма. Они более опасны, нежели карты Тосканелли и глобус Шенера…» Чушь какая-то! Глебусы, карты… Мы что — школьники с тобой? Зачем, скажи, это нам?

— Значит, зачем-то нужно. — Бонго был неуязвим. Разговаривая с приятелем, он продолжал заниматься любимым делом. Сидя за столом, протирал ветошью оружие и, вытряхивая из коробки патроны, снаряжал автоматные рожки. — Ты ведь хотел стать богатым? Пожалуйста! Босс прислал столько золота, что мы можем уже купить весь здешний флот. И насчет прочего толково подсказал. Отправимся в Италию, станем кардиналами. А чтобы не разрываться между Мадридом, Римом и Лиссабоном, пошлем туда этих молчунов.

— Ага! Они там натворят дел. Не расхлебаешь потом…

— Так чего ты хочешь? Сам этим всем заниматься?

Рюм скривился. Доводов Бонго он не желал слушать.

— Ничего я не хочу! Ты только объясни мне, где он их таких набрал? И ведь английским владеют, мерзавцы! Хотя за версту видно, что неучи.

— Может, и не неучи?

— А я говорю: неучи!

— Ну и что?

— А то! Я должен знать, откуда они явились, понимаешь?

— Наверное, оттуда же, где находится и сам босс. Какой-нибудь Китай или Индия.

— Сам ты Индия! — Рюм пьяно отмахнулся и завалился поверх планов и карт.

— Смотри поаккуратнее! Помнешь.

— Иди ты!..

— Это пожалуйста, только скоро опять заявится Тампиго и будет спрашивать указания.

— Да пошел он!..

Рюм с рычанием повернулся на бок, рывком придвинув к себе бумажную кучу, стал хмуро разбирать документы. Молчаливого Тампиго он побаивался, в чем не признавался даже самому себе.

* * *

— Итак, комедия сыграна, настал черед драмы. — Дювуа перевел бинокль на французов. — А вот и наш император. Уже на ногах.

— Что ты называешь комедией? Приезд в войска князя Долгорукого?

— И это тоже. Наполеон устал гоняться за Кутузовым. Ему нужно генеральное сражение, и здесь перед Францем и Александром он сыграл самую настоящую блеф-комедию!

Дювуа говорил увлеченно. Голос его звенел, и, ежась под ветром, лейтенант Дюрпан поневоле заражался энергией историка.

— Что ни говори, а это фатум. Даже Шенграбенское сражение, где Багратион утер нос Мюрату, и то вышло на пользу Наполеону. Все, что он пытался внушить русскому царю, он внушил, и с превеликим успехом. Нестойкость французских войск, просьба о личном свидании с царем, заискивание перед приезжим князем — вот те несколько нот, что слились в роковой аккорд. Кутузов убоялся давать советы Александру, а последний велел драться. Слабые замахнулись на сильного.

— Но ты ведь сказал, что у союзников сил больше?

— Верно. Восемьдесят пять тысяч против семидесяти трех. Но здесь, — Дювуа кивнул на сторону французов, — здесь один хозяин и полководец. А там их черт-те сколько. Австрийский император, российский император, австрийский полководец и русский. А еще Великий князь Константин — тоже далеко не последний человек в свите царя. Итого — пять душ. Многовато, не находишь?

Макс кивнул:

— Пять хозяев — считай, ни одного.

— Вот и я о том же. Кутузов зол, недоволен и не собирается проявлять инициативу. Насколько я знаю, даже на военном совете перед сражением он не проронил ни слова. Императоры на первый взгляд вроде бы в тени, но право решений — за ними, плюс право на сотни бессмысленных указаний и советов. И наконец, план сражения, разработанный настоящим динозавром этого времени — неким Вейротером…

— Смотри, смотри! Они пошли. — Макс вскинул руку.

Издалека и в самом деле долетел рокот барабанов. Спускаясь с Праценских высот, колонны русских начали атаку на правый фланг французов.

Зачарованные открывшейся им панорамой, Макс и Дювуа стояли на холме, взирая, как пестрые шеренги гренадер погружаются в туман Голадбахской долины.

— Как, однако, глупо! Куда они лезут?..

До них донеслись первые звуки перестрелки, гулко ударили пушки. Как и было условлено, Даву отводил войска, заманивая атакующего противника и все более ослабляя центр австро-русских позиций. Сердце лейтенанта ускорило ритм. Он словно следил за футбольным матчем или за схваткой гладиаторов на арене. Только это было куда зрелищнее и страшнее. И на какой-то момент забылось все рассказанное историком — кто и когда ударит во фланг или в тыл и за кем в конечном счете будет победа. Там, где приходилось воевать Максу, участвовали более мощные и разрушительные силы, но людей все же было меньше. Блиндажи и окопы скрывали бойцов, а автоматические пушки, замурованные в бетон дотов, били с частотой сорок выстрелов в минуту, густо рассыпая смерть. Здесь же все было иначе. В каком-то смысле это и в самом деле напоминало театр. Находясь на одной из высоток, с помощью цейсовской оптики они без труда могли разглядеть поле разгорающейся битвы. Люди шли друг на дружку с обнаженными саблями и штыками, в полный рост, соблюдая равнение, — и так же картинно уходила в атаку кавалерия. Знамена и барабаны были обязательны с обеих сторон. И никакого намека на камуфляж. Напротив: войска двигались точно на параде. Яркие, перечерченные ремнями мундиры, белоснежные рейтузы, начищенные сапоги, медали, ордена, аксельбанты, треуголки и кивера… Ядра падали в гущу людей, рвались, оставляя за собой кровавую просеку, но шагающие вновь смыкали строй, продолжая движение, не задерживаясь ни на минуту. Старый вояка, Макс Дюрпан, успевший за свою жизнь повидать самое разное, испытал благоговейный трепет. Девятнадцатый век взирал на смерть совершенно иначе, веруя в героизм и доблесть — в то, о чем в двадцать первом веке уже не упоминали и в шутку. Солдаты шагали в атаку и гордились собственным шагом, а с противоположной стороны этой самой атаке впору было рукоплескать, искренне восхищаясь отвагой врага. Это было ново для Макса. Подобного он еще не видел и, позабыв о холоде, стоял, увлеченно наблюдая за происходящим.

А русские войска между тем, следуя директивам Вейротера, и впрямь теснили правый фланг французов, намереваясь отрезать Наполеона от Вены. Пушечная канонада заметно усилилась.

— Кажется, началось. Это корпус Сульта, — пояснил Дювуа.

Битва разгоралась. Лично примчавшись на Праценские высоты, Александр Первый в приказном порядке велел медлящему Кутузову выступать. Возражений царь не услышал, и русские тронулись вперед, покинув выгодную позицию. Роковая минута приближалась. Как и Макс с Дювуа, со своего холма внимательно следил за перипетиями сражения император Франции. Противник сделал ошибку; и Наполеон тотчас ею воспользовался. Грозно ударили барабаны, и на армию союзников стремительным маршем ринулись главные силы под командованием маршала Сульта. Оглушительно загрохотали орудия. Удар был сокрушительным. Рассеченная надвое, союзная армия встала. С левого фланга ее атаковала кавалерия Мюрата, против Багратиона двинул свой корпус маршал Ланн. Даву, до сих пор имитировавший отступление, дал приказ о контратаке. Заведенным в болото войскам ничего не оставалось, как принять на себя удар. Буксгеведен понял, что надо отступать. Но отступать было уже некуда. Положение союзной армии становилось катастрофическим. Солдаты обратились в бегство. Единственный мост через реку Литаву рухнул под тяжестью отступающих. По отходящим в беспорядке колоннам била и била артиллерия Наполеона. Грохот не смолкал ни на минуту. Кричали раненые, кричали атакующие, кричали отступающие. Максу показалось, что это не крик, а дьявольский утробный хохот. Ему стало страшно. Смерть плясала на тысячах человеческих тел, потирая костлявые руки, глотая капающую с клыков слюну. Макс явственно почувствовал сладковатый, вызывающий тошноту запах. Так пахло иной раз в лазаретах после прибытия новой партии раненых. Скорее всего это была игра воображения, и все же Макс Дюрпан поспешил отвернуться.

— Это не война, это… какая-то бойня! Дювуа хрипло откашлялся.

— Именно так Аустерлицкое сражение и назвали впоследствии.

— И ты мечтал ЭТО увидеть? Дювуа промолчал. Лицо его было бледным, глаза смотрели отрешенно.

* * *

Савари был далеко, и Талейран внезапно ощутил свою полную беспомощность. Неизвестность томила его. Сведений о сражении под Аустерлицем он еще не имел. Победа, разгром — гонец мог доставить любое известие. Непонятное творилось и здесь. Верный Бушотт осмелился даже разбудить министра, чтобы сообщить о непредвиденном: «Чужаки ушли с верфи». Вторая новость касалась сенатора Клемана: его замок вновь посетили незваные гости. Более дюжины часовых оказалось связанными, троим или четверым поломали кости. Но никто из них не мог сообщить ничего вразумительного. Нападающих не сумели разглядеть, настолько быстро все произошло. Но это полбеды; худшее заключалось в том, что и сенатор не в состоянии был что-либо объяснить. Его нашли в постели абсолютно голым, лежащим в обнимку с бесчувственным солдатом, и об этом тоже уже болтали невольные свидетели, вынуждая сенатора раскошеливаться и затыкать им рты. Сейчас, с повязанной головой, Клеман метался по залу, скрежеща зубами и бурча невнятные угрозы. Талейран находился здесь же.

— Мы перехватили их письмо, — бесцветным голосом сообщил он. — Это неизвестный нам шифр. Мои люди работают над ним, но пока безуспешно.

— Клянусь чем угодно, это они побывали здесь! — Клеман затряс сухоньким кулачком.

— Зачем им это было нужно?

— Господи! Если бы я знал!..

Министр подумал, что он зря примчался сюда. От Клемана не было никакого проку. Следовало принимать меры самостоятельно, но этой самой самостоятельности он сейчас страшился более всего.

— А если что-то стряслось ТАМ, с НИМ? Клеман невидяще взглянул на министра, дрожащей рукой потянулся к голове.

— Черт! Какая боль!.. Мне дали какой-то гадости, что-то спрашивали…

— Спрашивали?

— Я не помню. Все было как в тумане. Талейран поднялся.

— Что ж… Видимо, пришел черед действовать. — Он поджал тонкие бесцветные губы. — Всю эту команду — а вы помните наш прошлый разговор, — так вот, всю эту команду надо уничтожить. В самое кратчайшее время.

Рыхлые щеки Клемана затряслись.

— А вы не боитесь…

— Нет. И причины моего бесстрашия я уже имел честь излагать. Ни я, ни вы их не интересуем.

— Но если их разозлить… Вы же видели, что они сделали с моими людьми. Они достанут и вас, и самого императора. Если захотят…

— Вот именно — если захотят. — Талейран улыбнулся. — Но они этого не захотят. И пока они разъединены расстоянием, мы имеем реальный шанс расправиться с ними. Вы хорошо меня поняли, сенатор?

— Я должен… Что мне надо сделать? — Клеман с трудом успокоился.

— Займитесь теми двумя, что отправились с армией императора. Думаю, если действовать быстро и решительно, вы справитесь.

— А вы?.. Что будете делать вы?

— Я займусь оставшимися, — холодно ответил министр. Коротко кивнув, поднялся и, опираясь на трость, величавым шагом двинулся к выходу.

* * *

Напряжение последних дней разрядилось спором.

— Черт возьми! Если ты главнокомандующий, то и будь добр — командуй! — негодовал Макс. — Какого черта он смотрел в рот этому Вейротеру!

— А ты сам часто спорил с начальством? С тем же полковником, например?

— У нас — другое дело, у нас — субординация. И потом, если надо, то да — спорил и готов спорить всегда. Потому что должен отвечать за жизни людей, понимаешь? Ответственность за чужие жизни — тяжелая вещь. И если ты молчишь, значит, кого-то тем самым подставляешь.

— Это одна правда, но есть и другая.

— Какая еще другая?

— А такая. Ты отвечаешь за людей, но ты отвечаешь и за результат. Разве не так? Ради этого результата ты и гонишь бойцов в огонь.

Макс хмуро уставился на Дювуа.

— К чему ты клонишь?

— К тому, мой лейтенант, что бедному Кутузову приходилось отвечать не только за армию. Оставляя Москву и отказываясь от сражения, он пекся, вероятно, о чем-то большем. И, отступая от взорванного и сожженного Рущука, он тоже желал не сиюминутной победы, а мира — прочного и выгодного для русской стороны. Этого мира он тогда и добился.

— Это было или еще будет?

— Э-э-э… Будет. Через шесть лет. — Дювуа невесело усмехнулся. — Как ни странно, но это действительно еще будет, хотя уже и было. Давным-давно… Уму непостижимо, правда?

Встряхнув плечами, он покосился в окно, на пробегающую мимо дорогу.

— А сколько еще разных бед впереди! Сколько человеческой крови уйдет в землю!.. Видит Бог, история ничему не учит людей. Все повторяется, и с одним и тем же исходом. Бородино — и сто десять тысяч трупов, знаменитая Лейпцигская битва — начало конца, Ватерлоо, в котором зеркально отразится Маренго, но только с обратным результатом… Там Блюхер, тут — Дезе… Все в жизни двояко, и шанс вознестись или низвергнуться — тоже, по всей видимости, предоставляется дважды.

Поплотнее запахнувшись в тулуп, лейтенант недовольно пробурчал:

— И все-таки он должен был что-то делать. Спорить, доказывать, убеждать…

— Возможно. Кое-кто действительно набирался смелости и спорил. А после попадал в опалу. Тот же Суворов засылал в австрийскую армию русских офицеров, дабы научить неумех воевать, а над приказами гофкригсрата откровенно смеялся. Бесстрашный был вояка. Издеваясь над союзными генералами, запросто пререкался с царствующими особами, а в результате побеждал, за что его и прощали. Но умер в глуши и в полном одиночестве. Талантливых не любят, а Суворов был безусловно талантлив… Как ни крути — ни единого поражения. И, как знать, будь он жив и дождись Наполеона в Италии, неизвестно, чем бы все кончилось.

Макс с подозрением покосился на Дювуа.

— А ведь ты, похоже, фаталист?

— Я и не скрываю. Тот, кто увлекается историей, рано или поздно становится фаталистом. Потому как все наше прошлое есть гигантский невостребованный опыт, и, копаясь во всем этом, поневоле тщишься угадать тропку, по которой все мы движемся.

— И что же?

— Да ничего. Нет ее, этой тропки. У тебя, у меня, у каждого из нас — своя маленькая дорожка, а у всех вместе — ничего. Такой вот парадокс. И у того же Кутузова — свой витиеватый и не самый счастливый путь, со своими загадками и чудесами. Десятки раз мог погибнуть, а не погиб. И ранения у него были действительно уникальные.

— Это… что-то с рукой, кажется?

Дювуа посмотрел на лейтенанта так, словно увидел впервые.

— Не с рукой, мсье Дюрпан. Не с рукой… В тысяча семьсот семьдесят четвертом году под Алуштой турецкая пуля пробила голову молодого офицера от виска до виска. Думаю, нетрудно представить, что это такое. Словом, по всем статьям ранение было смертельным. Но вопреки прогнозам Кутузов выжил. Спустя тринадцать лет, уже при осаде Очаковской крепости, пуля пробивает его голову навылет и, что удивительно, — почти в том же самом месте. — Дювуа пальцем показал, куда вошла пуля и откуда вышла.

— И что?

— Ничего. После этого он ослеп на правый глаз. Хотя опять же должен был трижды и четырежды умереть. Вот тебе и фатум!

Немного помолчав, Дювуа добавил:

— И всю жизнь, он отступал. Отступал, принося победы — победы неубедительные, вызывавшие насмешки и нарекания, — и все-таки победы.

— Как на ринге…

— Что?

— Как на ринге, говорю. Там тоже один работает первым номером и атакует, другой — вторым номером и отступает. Но кто сильнее — неизвестно.

— Вот-вот! Кутузов — это вечно второй номер. Рущук, Бородино, Малоярославец, Вена — везде отступления, но нигде он не проигрывал. А в общем… Какой из него вышел полководец, судить трудно, но офицером он слыл отважным.

— У него были дети?

— Пятеро… Пятеро дочек.

Карета, обшитая кевларом, покачиваясь и вздрагивая на камнях, катила по дороге. Путешественники больше не говорили, думая каждый о своем, а может быть, об одном и том же.

Глава 15

Собрать схему передатчика было не столь уж сложно, но не хватало радиодеталей. Пришлось раскатать по винтикам стереофоническую радиоигрушку Микаэля, частично разобрать преобразователи напряжения. В качестве антенны Кассиус использовал один из сегментов «чаши». В комнату к нему уже дважды стучались, но оба раза техник бурчал невразумительное, и стук (а стучали, по-видимому, горничные) прекращался. С подсчетами характеристик предстоящего переброса было покончено. Выводы не слишком утешали, но о них Кассиус старался не думать. Монтаж он проводил по сокращенному варианту, отказавшись от множественных фильтров и предусилителей. Качественного частотного модулятора из того, что у него имелось, он знал, все равно не получится. Следовательно, оставался простейший путь — использовать в качестве информационной строки не человеческую речь, а полузабытую азбуку Морзе. Это существенно облегчало задачу, и голову пришлось поломать только над последним силовым трактом, мощность которого должна была быть весьма солидной. Требовались детали, коих не было и в помине, и Кассиус шел на сознательный риск, разместив электронные ключи на неком подобии радиаторов, надеясь, что в импульсном режиме они выдержат нагрузку, не расплавившись прежде времени.

Засев за работу днем, он оторвался от нее лишь поздно вечером. Но шесть часов непрерывной работы не прошли даром. Он сделал то, что задумал, и, с волнением подключая питание, не сразу решился на прямое включение, постоял в стороне, разминая затекшие плечи, устало глядя на платы передатчика.

Нехитрую стратегию он продумал заранее. Три или четыре двойных импульса — чтобы привлечь внимание, и только потом информационная строка. Снова три-четыре импульса, и спустя пару минут — сообщение. Портативные приемники диверсантов постоянно находились в ждущем режиме. На рабочую частоту, если, конечно, она дойдет до них на таком расстоянии, они, безусловно, откликнутся. Словом… следовало надеяться на лучшее.

Решившись, Кассиус приблизился к столу, рука его легла на импровизированную рукоятку ключа.

* * *

Первую серию радиоимпульсов они не услышали. Слабый зуммер карманной радиостанции не сравнить с треском автоматной очереди. Чем-то это напоминало давнее нападение шуанов, но задумано все было куда прозорливее. В Аррасе, небольшом городке, все по тем же подложным документам императорских курьеров они без труда поменяли лошадей и не мешкая пустились в путь. Неладное случилось, когда они проехали уже километра четыре по дороге и спустились в болотистую низину, из которой тянуло сыростью и холодом. Первым споткнулся конь Кромпа. С галопа он перешел на вялый шаг и стал бессильно кивать головой. Та же история повторилась с лошадью капрала.

— Что за черт! Что с ними?

Конь Лика захрипел и начал заваливаться на дорогу. Солдат едва успел соскочить, кое-как выпутав ногу из стремени.

— Дела! Похоже, влипли, а?.. Из ноздрей коня хлынула пена, копыта животного месили воздух.

— Тихо!.. Кажется, кто-то скачет. Штольц с Кромпом торопливо спешились. На лошадей жалко было смотреть. Конь Штольца, освободившись от седока, затрусил было по дороге, но, остановившись, жалобно заржал и пал замертво.

— Их отравили. — Кромп уже высвободил из-под мундира автомат.

— И те, кто их отравил, похоже, сюда и скачут. Опустившись на землю, Кромп приложил ухо к дороге.

— Эге! Да их там не меньше эскадрона!

С напряженными лицами они внимали нарастающему топоту копыт. Людей, что мчались за ними следом, и впрямь было немало.

— Лошадей бы с дороги…

Штольц ткнул пальцем в Кромпа и кивнул на обочину. Тот понял приказ, отбежал в сторону и залег, слившись с землей. Капрал с Ликом бросились к павшим животным, намереваясь оттащить их в сторону. Если за ними и впрямь скакали отравители, мертвые лошади выдали бы их местонахождение.

Рывками они стащили первую лошадь с дороги, бегом вернулись назад. Возможно, Штольца не подвела бы сила мускулов, но времени было в обрез. Взявшись за ноги второго скакуна, они сообразили, что не успеют. Разумнее было заняться собой, и, подхватив чересседельные сумки, они метнулись в болотистый туман, на ходу срывая с себя оружие. А уже через несколько секунд дорога загудела, и из ночной мглы вылетели всадники.

— Кирасиры, — шепнул Лик, рассмотрев каски и латы. — Что им здесь нужно?

— Нечто, а кто!..

Впрочем, недоумение Лика быстро разрешилось. Заметив труп лошади, предводитель отряда натянул поводья, поставив коня на дыбы.

— Они где-то близко! Две лошади здесь… Послав вперед по дороге с десяток кирасир, скомандовал:

— Огня! Они не могли далеко уйти. Тут кругом топи.

Лик толкнул плечом капрала, шепнул:

— Кому же мы на этот раз не понравились?

— По-моему, я знаю кому. — Штольц огляделся. — Если они говорят про болото, им можно верить. Похоже, придется принимать бой.

— Чепуха, их тут не больше полусотни. Положим в пару минут…

— Не говори гоп!..

Капрал и впрямь накаркал. С противоположной стороны дороги тоже послышался шум, но это возвращались не посланные всадники, это подошел еще один отряд. Спешившись, около дюжины солдат взяли на изготовку мушкеты, тут и там вспыхивали факелы.

— Идиоты! — Лик фыркнул. — Кому легче от этого огня?

— Скоро выяснится. — Штольц кивнул за спину. — Сообрази насчет укрытия, и начнем.

— Может, затаиться? Зароемся в ил и отлежимся?..

— На таком холоде? — Штольц покачал головой. — Часа на два нас, может быть, и хватит, а дальше что?.. Нет, братец, будем принимать бой, черт их всех подери…

— А как Кромп? Он ведь на той стороне.

— Кромп — парень умный. Сам сообразит. Начнем мы, начнет и он…

Штольц не договорил. Вытянувшись вдоль дороги, цепочка людей с факелами тронулась в болото. На некотором расстоянии за ними двигались солдаты. Всадники и шеренги мушкетеров остались на дороге.

— Дьявол! Похоже, и впрямь вляпались.

— Слушай, командир, — горячо зашептал Лик. — Ты знаешь, как я бегаю. Вот пусть и догоняют. Погремлю чем-нибудь и рвану. А вы тут по ситуации ориентируйтесь, идет?

Штольц поморщился. Вариант не пришелся ему по душе, но выбирать не приходилось.

— Что ж, давай попробуем. — Капрал насадил на ухо капсулу радиопередатчика и, зачерпнув рукой болотную жижу, размазал ее по лицу. — Эй, Кромп! Ты меня слышишь, малыш?..

Но «малышу» было уже не до разговоров: его заметили. Не оставалось ничего другого, как открыть огонь. Выстрелы разорвали болотную тишь, и тут же послышались вопли раненых. Этот парень знал, как постоять за себя. Послав длинную очередь в шеренгу кирасир, он тотчас из под ствольника ударил по дороге осколочными гранатами. Крики людей потонули в грохоте разрывов. Факельщики и мушкетеры развернулись словно по команде. Теперь стволы ружей глядели в сторону, где укрылся Кромп. Возможно, они понятия не имели, где именно прячется солдат, но огонь повели довольно плотный. Прицелившись, капрал швырнул газовый патрон. Какова начинка снаряда, он даже не успел разглядеть. Что бы это ни было — не помешает. Видимо, и Лик, переместившийся чуть влево, решил воспользоваться карманной артиллерией. Три или четыре взрыва один за другим вздыбили землю на дороге, пугая лошадей и сшибая наземь всадников.

— Секунду, малыш. Одну секунду!.. — Штольц действовал быстро как мог. Под углом вогнав гранату в размокшую кочку, установил первую растяжку и торопливо отполз назад.

— Эй, капрал! У них конная артиллерия. Богом клянусь, эти ребята подготовились на совесть. Это кричал Лик. Штольц скомандовал:

— Постарайся нейтрализовать пушкарей! Во что бы то ни стало!.. Кромп! Слышишь меня? Кромп!..

Лукреция кокетливо взмахнула платком, и две команды гладиаторов двинулись навстречу друг другу.

— Сегодня победит Монк, это я вам говорю! — выкрикнул Цезарь Борджиа.

Вооруженные мечами невольники сошлись посреди папского двора. Сталь со звоном ударила о сталь. Подогретые вином, они фехтовали от души. И все же это были неопытные воины. Уже в первую минуту двое из шестерых, испуская стоны и зажимая руками кровоточащие раны, рухнули на песок.

— Фи, они совершенно не умеют драться! — Лукреция жеманно поправила на полной груди прозрачную муслиновую ткань.

— Что поделаешь, теперь им уже поздно учиться. Римский папа погладил Лукрецию по плечу.

— Будь снисходительна, дочь моя. Они так и так.

Лик разглядел у них пушки. Так что будь осторожен, малыш.

— Слышу!..

Уже по интонации было ясно, что Кромпу приходится туго, и Штольц представил себе, что пытается предпринять на той стороне солдат, лоб в лоб столкнувшийся с целой армией. До сих пор их спасала неразбериха в рядах противника и темнота. Эту самую неразбериху они и поддерживали всеми способами. Застрочила очередь слева. Там Лик. Неприятно щелкнуло в ушах. И еще раз. Пеластнфикатор?.. Штольц поднял автомат. Губы его плотно сжались, глаза прищурились. До сих пор они старались бить, не убивая. За исключением случая с шуанами. Такова была установка. Нынешняя ситуация вносила свои коррективы. Вновь, как и при атаке роялистов, они вынуждены были драться насмерть, обречены. С теми, кто не выкажет рвения и способностей, поговорит твой брат.

Бой тем временем продолжался. Еще один раненый гладиатор опрокинулся наземь. Растерянность охватила сражающихся. Воин, лишившийся противника, в ожидании приказа поднял голову.

— Это у нас Карл Восьмой, — улыбчиво пояснил Александр Борджиа. — Так мы его прозвали. Честно говоря, не думал, что он проявит такую прыть.

Перегнувшись через перила балкона, Цезарь ткнул пальцем в Карла Восьмого.

— Эй, вы двое! Вот ваш враг!..

Гладиаторы метнулись к своему собрату. Однако их преимущество оказалось непрочным. Мечи со звоном столкнулись, и удачным выпадом Карл уравнял счет, пронзив грудь одного из нападавших. Меч его застрял в теле умирающего. Не растерявшись, он выпустил рукоять и быстрым движением вырвал оружие из рук поверженного противника. Соперник Карла попятился.

— Убей же его, свинья! Чего смотришь! Глаза Цезаря яростно сверкнули. Обернувшись, он вскинул руку, и тотчас один из слуг подал ему взведенный арбалет. Целился он недолго. Свистнула спущенная тетива, и Лукреция, смеясь, захлопала в ладоши. Стрела угодила Карлу в поясницу, и он, согнувшись, упал на одно колено.

— Теперь ты, надеюсь, справишься с ним.

Это был не вопрос, это был приказ. Противник Карла, взмахнув мечом, обрушился на раненого соперника. Трижды взлетело и опустилось обагренное кровью лезвие…

— …И все равно это было скучно, — произнесла Лукреция.

— Что ж… За скуку — наказание и победителю. — Цезарь зарядил арбалет и прицелился.

Человек только вскинул руки в мольбе, но так и не успел ничего сказать. Стрела вошла ему в горло по самое оперение, выскочив со стороны спины. Воин упал рядом со своим недавним противником.

— Славный выстрел, мой мальчик, — похвалил отец сына.

— Письмо, — долетел до них голос Иоганна Бурхарда, папского церемониймейстера. — Очень странное письмо, ваше святейшество!..

— Да нет же! Это от миляги Рюма! Спешит поздравить с годовщиной…

* * *

— Однако!.. Это же морзянка! А я-то гадал, что это за щелчки?

— Тише… — Капрал поднял руку, вслушиваясь в радиосигналы. — Сходи посмотри, что там у Кромпа. Только осторожнее.

После недавней оглушительной канонады в ушах еще звенело. Лик перезарядил автомат и, держа оружие на изготовку, выбрался на дорогу. Зрелище было ужасным. Над лужами крови стоял пар. Кто-то еще стонал, и в холодном воздухе звуки эти особенно резали слух. Перешагивая через наваленные тут и там тела, Лик всматривался в темноту, силясь разглядеть товарища.

— Кромп! Где ты?..

Один из лежащих французов пошевелился, попытавшись поднять голову, и тут же снова ее уронил. Перебравшись через дорогу, Лик ступил на зыбкую почву торфяника. Под каблуками похрустывал тонкий лед, ноги проваливались в чавкающую глубь. Утреннее светило, поднимающееся над горизонтом, угадывалось лишь по серому, разливающемуся над землей свету.

Французы отошли, но далеко или нет — этого они не знали. Поэтому звать приятеля в полный голос Лик не решился.

— Кромп, дружище!..

Он увидел наконец того, кого искал. Кромп лежал на боку. Лик бросился к солдату. Тот слышал его и, безусловно, понимал, но ответить не мог. Он был ранен, и ранен ужасно. Чувствуя в руках дрожь, Лик суетливо распаковывал аптечку. Кромп еле шевелил губами и шумно дышал. Лицо его усыпали бисеринки пота, правой рукой он придерживал вывалившиеся из вспоротого живота внутренности. Рядом поблескивали осколки его электронного «Джокера». Игрушка не спасла рыжеволосого любителя жизни. Кровью залитая грудь, подогнутые колени, пятна засохшей грязи на лбу… Результат одного-единственного вражеского залпа.

Лик представил себе, как это все могло случиться. Огненный всплеск, удар начиненного порохом ядра в торфяную жижу, змеиное шипение, взрыв.

Боли Кромп, по всей видимости, не чувствовал, но действительность воспринимал сквозь призму оглушенного сознания.

— Больно, Кромп? — все-таки спросил Лик.

Солдат, сделав над собой усилие, слегка качнул головой, что означало скорее всего «нет». Наверняка он раздавил пломбы с анестезином и стимулятором, но с такой раной не поможет и самый мощный наркотик. Разве что раньше времени принесет успокоение.

Не теряя времени на закатывание рукава, прямо сквозь ткань мундира Лик сделал товарищу укол морфия. В эту самую минуту к ним подбежал Штольц.

— О Господи! Кромп, дружище! Как же это тебя!..

— У него что-то вроде шока…

— Вижу. — Капрал присел рядом.

— Ты слышишь меня, Кромп? Это мы, твои друзья. Ни о чем не волнуйся, мы поможем.

Лик вновь принялся было перебирать разноцветные ампулы, но Штольц остановил его:

— Не надо.

— Что?

— Это бесполезно. Ты же видишь, он не жилец.

— Но что-то ведь нужно делать! — Конечно… — Капрал отвел глаза в сторону, пальцем рассеянно постучал по торчащей из его уха радиокапсуле.

— Это действительно был Кассиус. Ему все-таки удалось собрать радиопередатчик. Он-то нас, конечно, не слышит, но мы его — запросто.

— Что-то стряслось?

— В общем, да. Он обнаружил пробой.

— Что?!

— Да, малыш. Пробой в этом чертовом пространстве, Ничего не поделаешь. Нас ловко одурачили, и все, чем мы тут занимались, было, в общем-то, ни к чему.

— Ни к чему? — Лик подскочил как ужаленный. — Значит, все напрасно? И его смерть — тоже напрасна?

— Сядь. — Голос капрала прозвучал холодно и жестко. — Сядь, и давай без истерик. Ненапрасных смертей не бывает, заруби себе это на носу. Не бывает, понял? И если бы Кромп в состоянии был говорить, он первый подтвердил бы мои слова. Мы все хотим жить, и все рано или поздно умираем. Не ты и не я это придумали.

Они немного помолчали.

— В общем, надо уходить. — Капрал решительно встал. — Мы их отогнали, но все равно мы у них в ловушке. Они вновь соберутся с силами и…

— Но куда нам уходить, куда? И как быть с Кромпом?

— Спокойно! Без паники… Возьми баллон со «Льдом» и обработай дорогу. Сам только не выпачкайся, растворителя у нас нет. Ну а если сунутся эти, то вляпаются, как в блин коровий, — тут-то мы им и устроим прощальный концерт. Заткнем уши и шоковыми гранатами вмажем. А уходить будем туда, через болото…

— Подожди, ты не понял!.. Я спросил о Кромпе! Штольц глухо прокашлялся.

— С Кромпом как раз все просто. — Штольц, помешкав, отстегнул от пояса саперную лопатку, протянул Лику. — Вырой для него… яму.

Слово «могила» ему не далось. Лик взял лопатку, но не сдвинулся с места. Штольц нахмурился.

— Послушай, Лик, существует жесткое правило: не оставлять на поле боя своих. Макс никогда не добивал раненых, мы тащили их с собой. Но при этом у нас всегда имелись в запасе пути отхода. Какая-нибудь скоростная техника вроде вертолета или катера… Поверь, если бы где-то здесь был госпиталь с первоклассными хирургами, я бы не рассуждая положил этого парня на плечи и галопом промчался бы столько, сколько потребовалось. Но… нужно смотреть на вещи здраво. Кассиус там один, а госпиталя ни вблизи, ни даже на другой стороне планеты мы не имеем. Вот и соображай. Нам просто некуда его волочь, понимаешь? А наших лекарств хватит только на то, чтобы протянуть его агонию на пару лишних часов.

— Но мы могли бы переправить его в будущее.

— Нет никакого будущего, малыш. Нет и не будет. Макс, дурила, скрывал это от нас. Но я-то давно все понял. И Кассиус с Дювуа знают. — Штольц покачал головой. — Нет, Лик, иного выхода у нас нет.

Ошеломленный услышанным, Лик пролепетал:

— И что же?..

— Ничего. Рой яму, а потом бегом с аэрозолем на дорогу! — Капрал придвинулся к Кромпу и, наклонившись, поцеловал умирающего в лоб. — Прости меня, Кромп. Я знаю, ты меня не осудишь.

Пятерня капрала, огромная, красная, протянулась к шее солдата, опытные пальцы коснулись сонной артерии. Лик отвернулся. Упав на колени, с остервенением вонзил лопатку в землю.

В последнее свое мгновение — непостижимо растянувшееся, раздавшееся вширь мгновение жизни, не смерти, Кромп успел увидеть короткий сон. Он был на арене, наедине с противником — высоким мускулистым негром с огромными кулачищами. Может быть, публика не заметила, но уж Кромп-то это, безусловно, почувствовал: в одной из атак негр сумел достать его. В голове гудело, и он почти ничего не видел. Победа на актогонах давно перестала быть победой мастерства и интеллекта. В бою сталкивались мышечные массы и злые энергии. Способность держать удар ценилась куда выше отточенной техники, и более злой имел несомненные преимущества. Еще два-три тычка, и Кромп сообразил, что против этой махины ему не выстоять. Он пошел ва-банк, вложив в стремительный бросок все свои знания и силы. Град ударов по голове и в корпус, часть из которых в силу простой статистики пробивала защиту, — и ошеломленный противник неуверенно попятился. А коли попятился, значит, дрогнул. Ладонь Кромпа с маху угодила в квадратную челюсть, и триста фунтов тренированной плоти рухнуло на татами. Подняв кулак, Кромп упал на колено, но нужды в завершающем ударе уже не было. Негр хрипел, его толстые губы пузырились розовой пеной. Предупреждающе крикнул рефери, цепкие его лапищи ухватили Кромпа за плечи, отрывая от поверженного. Негр продолжал лежать, глаза его бессмысленно глядели в пустоту. Приветствуя скорую победу, взревела публика. Кромп вскинул руки, но радостный вопль застрял у него в горле. Он увидел ужасное. Толстая, переплетенная мышцами рука негра неожиданно пришла в движение. По-змеиному гибко извиваясь, она стала расти. Пальцы хищно тянулись к победителю. Надо было что-то сделать, но Кромпа сковал паралич. Рефери куда-то подевался. Темная ладонь коснулась стопы солдата, поползла вверх — выше и выше, минуя живот и грудь, и наконец замерла у горла. «Все!» — Кромп похолодел. Чуть помедлив, толстые пальцы обвили шею, сплелись где-то на загривке… Все свершилось в считанные мгновения. Страшные пальцы сжались — и Кромпа не стало. Сознание взлетело ввысь, пронзая мглу, стремительно преодолевая земное пространство, земное притяжение.

Это было страшно… Рыжеволосый громила Кромп, любитель женщин и драк, участник шести или семи актогонов, больше не существовал. И всем женщинам, которые его любили, уже некого было любить. Так просто: раз — и нет. Мир, превратившийся в звон и пустоту. Холод земли, тьма…

— Все, — хрипло произнес за спиной Лика Штольц.

Но солдат, не оборачиваясь, продолжал яростно копать.

— Похороним Кромпа, накажем преследователей и двинем на запад через болота. Там они нас не ждут. А мы… мы вернемся в Булонь и оседлаем наш любимый кораблик.

Спустя четверть часа из-за поворота вырвалась конница. Приказ был отдан, наступающие были настроены более чем решительно… Но вдруг первые ряды смялись, копыта коней забуксовали, словно на льду. Скачущие вслед сбивали замешкавшихся, образовалась каша из человеческих и лошадиных тел. Земля ускользала из-под ног. Всадников катило вперед напирающей сзади лавиной. И в эту самую минуту вдалеке негромко хлопнули подствольники. Шоковые гранаты, описав дугу, ударили в гущу атакующих. Вспышки ослепили глаза, невыносимый рев резанул слух. Корчась, французы оседали на скользкую землю, лица их бледнели, из ушей толчками выплескивалась кровь. Те, кто не достиг еще «промасленного» участка дороги, в панике разворачивали лошадей. Но не тут-то было. Жуткий, проникающий в сердце рев настигал их, ставя лошадей на дыбы, сшибая всадников наземь. Атака захлебнулась, не начавшись. Чужаки одержали очередную победу.

Глава 16

В то самое время, когда Штольц с Ликом давали бой французам, в дверь Кассиуса замолотили кулаками. Чуть позже в ход пошли каблуки, а затем и какие-то металлические предметы. Тотчас сработало устройство Кромпа — взвыл предупреждающий зуммер, и в глубине коридора оглушающе лопнула петарда. Но, увы, она не отпугнула атакующих, а лишь сыграла роль стартового сигнала. На дом обрушилась лавина огня. Стрелки ударили по окнам. Завизжали женщины. Кассиус услышал за дверью топот сапог. Град пуль стегнул по стенам, в дверь. Оторвавшись от передатчика, техник метнулся сначала к выходу, а затем к нарам, на которых, прикрытое кошмой, лежало оружие. До недавнего времени рядом был Кромп, и в подобных ситуациях все решал он. Только сейчас Кассиус по достоинству оценил опеку этого рыжеволосого богатыря. Техник умел стрелять и достаточно хорошо разбирался в оружии, но на этом ценность его как самостоятельной боевой единицы кончалась. Он растерялся — и растерялся самым банальным образом.

Он метался по комнате в поисках надежного укрытия. Перевернуть нары? Стол к двери?.. К случившемуся техник оказался абсолютно не подготовлен.

Сделав над собой усилие, он все же попытался обуздать расплясавшиеся нервы. На выстрелы следовало ответить выстрелами, и, высунувшись в окно, Кассиус стрекотнул короткой очередью. Тут же юркнул обратно. Тяжелые пули мушкетов ударили по потолку и мебели. На техника посыпалась известь и щепки. Трясущимися руками Кассиус натянул на себя особый респиратор «Дельтон-2», надел кевларовый жилет. Шашку с усыпляющим газом он нашел в кармашке брезентовой сумки диверсантов. Примерившись, сорвал с латунной горловины пломбу и быстро сунул в щель под дверью. Должно быть, именно для таких случаев ее и оставили. Мелочь, которую он оценил только сейчас… В коридоре зашипело, желтоватый дымок пробился и в комнату. Значит, пошло-поехало! Оставалась улица. Он пошарил глазами вокруг, отыскивая самодельный перископ Кромпа. Теперь он был как нельзя кстати. Не слишком удобно — особенно без навыка, зато надежно. Несколько секунд изучал ситуацию. Около дюжины солдат, стрелки в окнах напротив и… да, эти стервецы прикатили сюда пушку. Значит, они действительно знают, с кем имеют дело.

Кассиус взвесил на ладони гранату. Прохожих там нет, так что сомневаться нечего. Он разомкнул проволочные концы и, сорвав чеку, швырнул гранату. Ожидая взрыва, вновь поднял шомпол с зеркальцем. Да… Люди, что явились за ним, и впрямь оказались учеными. Заметив летящий предмет, они бросились на землю. Кассиус вздрогнул. Полыхнуло пламя, картечью послав во все стороны камни из мостовой. Взрыв опрокинул орудие, в клочья разметал корзину с зарядами. Вторую гранату Кассиус бросил в ином направлении. И тотчас после взрыва высунулся из окна. Длинная очередь трассирующих пуль ушла в окна дома напротив. Брызнули стекла, в глубине дома пронзительно закричали.

«Это и есть война!» — мелькнула простая и вместе с тем ошеломляющая мысль. Кассиус впервые стрелял в людей и впервые убивал.

В коридоре что-то грузно упало на пол — судя по всему, начинал действовать газ, и Кассиус машинально поправил на лице респиратор, Резина прилегала к коже достаточно плотно, и все же чувства защищенности не было. Да и какая там защищенность, когда со всех сторон садят и садят с одним-единственным намерением — заставить сдаться или убить. Но ни умереть, ни сдаться он не имел права. Макс был прав, говоря, что без аппаратуры экспедиция автоматически теряла смысл. Тем более верно это было сейчас, когда Кассиус знал о пробое. Поэтому спасение аппаратуры превращалось в первоочередную задачу. Значит, надо было держаться. Держаться до последнего патрона, до последнего вздоха. И, ожидая подмоги, продолжать отбиваться.

Он метнулся к столу и вновь застучал ключом. На этот раз он сообщал не только о пробое. Он просил помощи.

* * *

— Черт подери! Я вам в десятый раз объясняю: у этого человека ценные бумаги. Да и не только бумаги. Поэтому мы не можем ни поджечь дом, ни расстрелять его из пушек.

Бушотт, размахивая кружевными манжетами, закричал:

— Там всего один человек! Неужели две сотни солдат не в состоянии его одолеть?

Офицер с закопченным лицом кинул на Бушотта свирепый взгляд.

— А вы сами попробуйте!

— Я был уверен, что одной решительной атаки…

— Послушайте, вы! — Рванув напомаженного царедворца за отвороты сюртука, офицер тряхнул его так, что с головы Бушотта слетел цилиндр. Военный ткнул в сторону улицы, на которой по сию пору лежали неубранные тела убитых. — Если вам в радость гулять под пулями, то давайте! Покажите пример! А уж мы милостивый государь, будьте уверены, тотчас последуем за вами.

— Это не мое дело! — завизжал Бушотт, тщетно пытаясь вырваться.

Цепкие пальцы держали его крепко. — А если не ваше, то заткнитесь! — Офицер наконец отпустил его.

— Но вы… вы должны уничтожить его!

— Не сомневайтесь, мы его уничтожим. Улицы перекрыты, кругом наши люди… В конце концов он не двужильный. Подождем наступления темноты и повторим атаку.

— А если снова не получится?

— Значит, подождем до утра.

— Что?! Как до утра?

— Да, милостивый государь! Я не собираюсь мостить улицы телами моих людей.

Бушотт взглянул на багровое лицо офицера и замолчал.

По узеньким улочкам Блуа стлался желтый, вызывающий желудочные спазмы дым. Нюхнувшие его полной грудью валились с ног и тотчас засыпали. Поначалу этот самый дым посеял среди военных настоящую панику. Лишь позднее разобрались, что кое-кто из «убитых» на самом деле спит.

Дымом старались не дышать. Солдаты с ружьями толпились на отдалении, рассматривая здание постоялого двора, дивясь странным проводам, натянутым между крышами домов. Они многого не понимали, но, видя растерянность начальства, не пытались доискиваться до истины. Жители городка стекались со всех сторон, солдаты отгоняли их криками и тычками.

— А если все же попробовать гранаты? Бросить — послать вперед пожарные команды. Что там успеет сгореть? — подал голос артиллерийский капитан.

— Нет. — Секретарь Талейрана решительно помотал головой. — Мы не можем рисковать.

— Что ж, тогда, майор прав, придется ждать. Пока не рассеется этот чертов дым и не угомонится затворник. — Артиллерийский капитан развел руками. — Больше нам ничего не остается.

Томящийся бездельем офицерик безусого возраста кивнул на людей, осторожно продвигающихся по крышам.

— Парочка метких стрелков — вот что нам нужно. Засели бы где-нибудь и держали этого подлеца на прицеле. А мы тем временем предпримем ложную атаку.

Майор мрачно взглянул на него.

— Вам, вижу, не терпится в бой? Но артиллерийский капитан неожиданно поддержал офицерика.

— А что? В конце концов это не слепая атака. Маневр с целью выманить этого глупца наружу.

— Он не глупец.

— Все равно! Почему бы не попытаться?

— Что ж, попробуем. Только не забывайте, лучшим стрелкам у нас уже досталось. У этого негодяя отменное оружие. Они пробовали прятаться за пятидюймовым брусом, но это их не спасло. Его пули прошивают дерево, как бумагу.

Он снова с неприязнью покосился на Бушотта.

— И, кстати, вам следовало предупредить нас об этом.

Секретарь Талейрана обиженно поправил на голове цилиндр, но на сказанное ничего не возразил.

— Вот и договорились. — Артиллерийский офицер нервно прошелся по комнате. — Подождем, пока рассеется дым, и рискнем. А не выйдет, отложим все до утра.

* * *

— Однако!.. — Макс вслушивался в сигналы. Лицо его посерьезнело.

— Что там такое?

Дювуа с беспокойством следил за лейтенантом. Карета стояла на отдалении, лошади, кивая головами, перебирали копытами.

— Что-нибудь от Штольца?.. Сигналы прекратились, но Макс стоял еще некоторое время, прислушиваясь.

— Это Кассиус, — наконец сухо произнес он. — Его атакуют. И, кроме того… он обнаружил пробой.

— Пробой?

— Именно. Судя по всему, наши друзья переместились еще лет на триста в прошлое.

— Триста лет? О Господи!

— Все. Связи, похоже, снова нет. — Макс бросился к карете. — Давай, малыш, живо отстегивай этих меринов!

— Что? — Кучер в изумлении уставился на лейтенанта.

— Упряжь, говорю! Отвязывай все к чертовой матери! — Макс выхватил саблю и принялся рубить постромки. — И сам слезай. Извини, но дальше нам уж придется самим…

— А куда же я с лошадьми?..

— Себе оставь. В качестве заработка.

— Но мы… мы все равно не успеем. — Дювуа едва поспевал за лейтенантом.

— А это ух как получится. — Макс уже был внутри. Разобрав сиденья, он соединил приводной механизм с рычагами управления. — Вся надежда, конечно, на Штольца, но… Кассиус там один, понимаешь? А что он может без Лика, без Кромпа? У него вся аппаратура: компьютеры, приборы перемещения, много чего другого необходимого.

— Но кто и почему на него напал? Снова шуаны?

— К сожалению, нет. Кассиус сообщил, что это регулярные части. Бьюсь об заклад, на этот раз в игру вступил сам господин министр.

Макс вдавил в пол педаль газа, и после короткого жужжания миниатюрный дионолевый двигатель взревел, заставив содрогнуться карету вместе с пассажирами. Лошади испуганно шарахнулись в сторону от ожившей повозки. Кучер изумленно замер. Макс выжал акселератор до отказа. Дювуа швырнуло назад, ударив спиной о жесткую обивку.

— Держитесь крепче, мсье историк! — Лейтенант, пришурясь, следил в оконце за дорогой. — Как-никак под нашими задницами — без малого сотня лошадиных сил!

Пейзаж за окном пришел в движение. Подпрыгивая на камнях, карета стремительно набирала скорость.

Глава 17

Захват «Гладиатора» прошел без сучка без задоринки. На верфи их не ждали, а популярность Штольца сыграла диверсантам на руку. Старые знакомые и шагу не сделали, чтобы воспрепятствовать похищению судна.

Вырвавшись из залива, они взяли курс на юго-запад и подняли все главные паруса. Кораблик шел ходко, и единственным минусом был резкий пронизывающий ветер. Лик и Штольц напялили на себя все до последней тряпки. Напоследок, прорезав в шерстяном одеяле отверстия для рук, капрал обернул его вокруг себя в два слоя и подпоясался веревкой.

— Ты похож на турка. — Лик не удержался от усмешки.

Подмигнув ему, капрал сунул за пояс кривую кирасирскую саблю.

— Вот теперь — да. Кстати, можешь последовать моему примеру. Нам еще полдня резать волны.

Изумрудная полупрозрачная громада ударила корабль в правую скулу, взорвавшись мириадами брызг, окатив «капитанов» с ног до головы.

— Иди, иди, герой, а я пока постою. — Штольц взялся за рукоятки штурвала, оттеснив Лика в сторону. — А лучше ложись и вздремни. Сколько уже не спали толком.

Кивнув, Лик спустился вниз. Выщелкнув лезвие десантного ножа, принялся за процедуру превращения одеяла в подобие пуховика. Мельком вспомнил о Кромпе. Вот кому сейчас по-настоящему холодно. Стылая вода, промозглый болотный туман… Лика передернуло. Перед тем как похоронить товарища, они обернули его в свои мундиры. Но что такое тонкая ткань перед вселенским холодом земли? Лик присел на лавку и, закрыв глаза, увидел перед собой лицо Кромпа. Живой и веселый, рыжеволосый солдат что-то вещал — то ли о женщинах, то ли о каком-то из своих многочисленных шрамов. А из-под рыжего чуба медленно скатывались багровые блестящие капли… Лик открыл глаза. К черту такие сны! Лучше уж ежиться под ветром, на палубе. Пусть даже весь день. Чтобы устать такой усталостью, в какой ни снам, ни мимолетным видениям уже не будет места.

Одевшись как можно теплее, он поспешил наверх, и, кажется, весьма кстати.

— Взгляни-ка! — Штольц обеспокоенно кивнул в сторону горизонта.

Вдали маячили корабли. Было не очень ясно, сколько их там — два, три или больше.

— По-моему, это англичане.

— Надо же! А у нас на мачте наполеоновский флаг.

— Сейчас нам дадут прикурить.

— Для начала пусть догонят. — Штольц рассмеялся. — Пока их преимущество в курсе. Но еще чуток, и мы сменим галс. Тогда ты отправишься на корму и нежно помашешь им платочком.

— Мне кажется, мы уже в пределах досягаемости их орудий.

— Ну… надо еще попасть!.. Ничего, скоро мы разочаруем братьев-британцев. Подтяни-ка грот-шкот и подними косой фок.

Лик метнулся к мешанине тросов. Управившись с главным парусом, по вантам вскарабкался на фок-мачту.

— Осторожнее там! Лапорта и Жозефа нет, так что побереги пупок, не надрывайся!

Отпыхиваясь, Лик спустился вниз, налегая на шкоты, заставил треугольный парус с хлопком расправиться. Гик перелетел с одного борта на другой, и «Гладиатор» повернулся к вражеской флотилии кормой. И тотчас борта далеких кораблей обволоклись сизыми облачками, а спустя пару секунд до них долетел грохот первых выстрелов.

— Ты видел, куда они попали? — Штольц презрительно улыбнулся. — По-моему, недолет шагов в двести.

— Это пока пристрелочные. Может быть, дать по ним очередь?

— Далековато… — Капрал в сомнении покачал головой. — Будь у нас карабин, можно было бы попробовать, а из наших коротышек — только чаек распугаем.

Строй английских сторожевиков ломался. Они медленно рассредоточивались, освобождая пушкам соседей пространство для ведения огня.

— Три трехмачтовых и один четырехмачтовый! — воскликнул Штольц. Мощным кулаком он погрозил противнику. — Четверо против одного, судари! Не-хорошо-о!.. Чую, сегодня они с новой силой зауважают императора Франции. Это им не Трафальгар!

Пара ядер плюхнулась в воду метрах в пяти от кормы.

— Вот и пристрелялись. Этак и впрямь могут попасть. При комплекции «Гладиатора» нам это совсем ни к чему.

Лик глазами измерил дистанцию.

— А ведь, похоже, мы удаляемся от них! Вот они и злятся — лупят напропалую.

— Поставь-ка спинакер! — Штольц входил в азарт. — И… привяжи несколько желтых шашек к поплавкам. Пора английским комендорам нюхнуть нашего знаменитого «Жасмина».

На секунду Лик остановился, подсчитывая. Патрон с депрессантом горит около семи минут. Расстояние — чуть меньше шести кабельтовых. Значит… значит, через пару минут англичане войдут в зону «жасминового» облака. Пожалуй, получится в самый раз…

Пальцы уже работали, крепкими узлами приматывая миниатюрные шашки к кускам пробкового дерева. Ветер беспокоил не столь сильно, куда больше дискомфорта доставляли волны. Ну и ядра англичан. Навряд ли им так уж важно было потопить невзрачное суденышко; британских моряков, очевидно, задела за живое их необычная скорость. Они гнались за «Гладиатором» на всех парусах, и все равно маленький кораблик уходил от них, уверенно выбираясь из смертельной ловушки, в которую любой другой корабль угодил бы прочно. Было ясно, что комендоры у англичан — отличные, успевшие набить руку и глаз, но расстояние оставалось слишком большим и для них. Теряя свою убойную силу, ядра шлепались в воду то справа, то слева, а чаще — далеко за кормой.

— Счастье, что у них нет снарядов с чуткими взрывателями.

Лик скрутил головку первого патрона и швырнул в воду. Следом полетели еще два дымящихся поплавка.

— И опять главный спектакль мы, увы, не увидим. — Штольц вздохнул.

— Честно сказать, не слишком об этом жалею.

— А мне вот жалко.

Капрал, вывернув шею, продолжал смотреть на удаляющиеся корабли. Три вулканчика желтого дыма плыли им навстречу, увеличиваясь в размерах. Когда англичане вошли в «жасминовые» облака, капрал объявил:

— Все, ребята! Меняйте штанишки и занимайте очередь в гальюн.

Лик хмыкнул. В следующую секунду стрельба прекратилась. Отныне «Гладиатор» боролся только с морской стихией. Ядра, пули и абордажные топоры больше ему не грозили.

* * *

Чудо-пробойник все же пригодился — и именно в качестве, предугаданном Штольцем. На улочки Блуа карета ворвалась карикатурным подобием танка. Впрочем, жителям городка хватило и этого жалкого подобия. От самодвижущейся повозки, мчащейся без кучера и без коней, с выпирающим наружу металлическим стволом, бросались наутек, с воплями воздевая руки, прижимаясь к стенам зданий, в ужасе прикрывая голову. Солдаты из орудийного расчета, отдыхающие на корзинах в ожидании решающего штурма постоялого двора, вскочили на ноги. С умопомрачительной скоростью карета неслась прямо на них. Ствол с грохотом выплеснул язык пламени, покоящаяся на лафете пушчонка, подпрыгнув, опрокинулась.

— Что там еще?

Артиллерийский капитан бросился к окну, следом за ним Бушотт. Он что-то дожевывал, но кусок застрял у него в горле. Ворвавшись в боевые расположения штурмующих колонн, карета завертелась на месте, брызжа огнем и поливая веером пуль разбегающихся солдат. Посыпались стекла, и, ойкнув, Бушотт упал на пол, схватившись за кровоточащее плечо. А безлошадный экипаж по-прежнему бесновался. Колеся вокруг гостиницы, он подобно метле расчищал улицы от войск. Никто и не пытался оказывать сопротивление. Французов напугал не столько огневой шквал, сколько сам вид взбесившейся повозки. Было в этом что-то дьявольское, не поддающееся никакому объяснению. И вперемешку с егерями и артиллеристами гренадеры бежали по улицам, теряя оружие, сея панику по всему городу. Тем временем, выполнив немыслимый разворот, карета остановилась у постоялого двора.

— Кассиус!

Ногой распахнув двери, Макс влетел в дом и тут же закашлялся. Поспешно натянул на лицо маску с респиратором. Из глаз текли слезы, кашель продолжал душить, но Макс, в несколько прыжков одолев лестницу, подбежал к номеру, в котором они остановились.

— Кассиус! Это я, Макс! — позвал он.

Он постучал условным стуком и только после этого полез в карман за ключом. У стен корчились трое французов. Их выворачивало наизнанку.

— Кассиус! — Макс шагнул в комнату. — Черт подери! Что с тобой?..

Вид стен и истерзанной мебели был ужасен. Монитор главного компьютера слепо взирая на мир сквозь неровное остроугольное отверстие. Но хуже всего было то, что и техник глядел на мир не моргая. Тело его было еще теплым, но глаза начали стекленеть. Сорвав с Кассиуса ненужный уже респиратор, он отшвырнул его в сторону.

— Господи, Кассиус! Как же так… — Дрожащей рукой лейтенант достал из кармана рацию. — Дювуа! Ты слышишь меня?.. Кассиус здесь. Аппаратура… Аппаратура, за исключением главного монитора, тоже уцелела. Надо забирать все и уходить отсюда.

— Подожди! Ты не сказал, что с Кассиусом. Он в порядке?

Лейтенант помотал головой и лишь мгновением позже сообразил, что историк не видит его и продолжает ждать ответа.

— Он мертв. Мушкетная пуля… Почти в висок… — Чуть помолчав, Макс добавил: — Вот так, Дювуа. Не у всех получается, как у Кутузова…

* * *

— Что вы сказали?! Как упустили?.. Глаза Талейрана приобрели стальной оттекок, он стал похож на ястреба, изготовившеюся вцепиться в жертву. На него страшно было смотреть, и Бушотт, лучше других знающий характер министра, испуганно потупил взор.

— Эта сумасшедшая карета… Ее невозможно было остановить. А на болоте — там командовал Дюпре, — так вот на болоте они устроили настоящую бойню. Было поставлено два заслона — выше и ниже по Лассальской дороге, но эта троица двинулась прямиком через болота. Я… мы просто не рассчитывали, что они решатся отправиться туда. Почва, конечно, подморожена, но сделать такой бросок… — Голова Бушотта затряслась. — На верфи они появились внезапно…

— Там что, даже не оставалось солдат?

— Да нет же, конечно, были. Но если они заставили отступить отряд Дюпре, а у него насчитывалось около двух сотен людей, что им стоило смять караул в Булони.

— В общем, они выскользнули из рук, — сурово произнес министр.

Бушотт покаянно кивнул.

— Я, разумеется, не имею права советовать, но мне кажется… мне кажется, мы недооценили их. Это иная раса и иные возможности. То есть я хочу сказать…

Талейран жестом заставил его умолкнуть. То, что хотел сказать секретарь, он понял с полуслова. Уж он-то знал, сколь трудно иной раз сравнивать силы противников. Министр отлично помнил, как успешно принц Мюрат преследовал австрийцев, помнил победоносные сражения в Италии и Пруссии. Мощь французского оружия признавалась всей Европой. Теперь им оставалось признать мощь оружия будущего, на порядок и более превышающего современные боевые средства.

— Видимо, мы и впрямь допустили ошибку, — пробормотал он. — Очень неприятную ошибку.

— Я думаю, нам следовало немного обождать, — неуверенно произнес Бушотт. Талейран покачал головой.

— Нет, нам не следовало связываться с НИМИ вообще. Понимаешь? С самого начала они были сильнее, а мы этого не поняли.

— Увы, — согласился секретарь, хотя своей вины в принятом решении атаковать пришельцев отнюдь не чувствовал. Раненое плечо ныло, болела подвернутая нога… Он делал все, как велели, и пострадал. При чем же здесь он?..

— Хорошо, иди. — Талейран поморщился.

— Что-то, вероятно, надо попытаться предпринять.

— Мы уже предприняли все, что могли. Худшего уже не случится. Единственное, о чем следует позаботиться, это по возможности соблюсти секретность. Это не та правда, которая нужна императору и народу, и я хотел бы, чтоб Савари надлежащим образом позаботился об этом.

Часто кивая, Бушотт попятился.

Глава 18

Сначала лейтенант услышал голоса, затем почувствовал запах горелой плоти. Веки, однако, подчинились не сразу, да он и не спешил открывать глаза, пытаясь прежде вспомнить и сообразить, что же с ними стряслось.

Очередной прыжок, выбивший из людей сознание, глина и скалы, прокаленные солнцем, руки чужих людей — множества людей, навалившихся на них со всех сторон. Сдавленные супрессией, они даже не сумели оказать сколь-нибудь действенного сопротивления. Их связали веревками и куда-то потащили. Только Штольц, кажется, сумел кому-то врезать. Его привязали к седлу и поволокли по земле. А Микки… Микаэля они, кажется, прикончили. Стрела из арбалета. Прямо в горло… Макс стиснул зубы. Значит, все? Значит, еще на одного меньше? И на одного ли?..

Он чуть приоткрыл глаза и увидел обряженного в черную сутану человека. Сидя на табурете возле огромного камина, в котором горел огонь, он обгладывал индюшачью ногу. Рядом на столике лежали какие-то металлические инструменты — темные, покрытые ржавой окалиной. Совсем как в кабинете стоматолога, только чуть пострашнее. И разумеется, никакой стерильности, никакой белизны. Каменные серые стены и такой же потолок. Подземелье… Макс вздрогнул, услышав громкий крик. По спине пробежал холодок. Лейтенант узнал голос Лика.

— Кто твой хозяин, инкуб? Скажи нам, покайся!

— Вы ошибаетесь… — Лик замычал от боли.

— Поднимите его до второй перекладины. Заскрипели деревянные механизмы.

— Эге, да этот тоже очнулся!..

Над Максом склонилась чья-то физиономия. Жирные складки щек, багровый, в черных крапинках нос, колючие глаза.

— Вздернуть его на страппадо?

— Пусть пока полежит. — Губы неприятного человека растянулись в зловещей улыбке. — Может быть, он хочет пить, так мы напоим его. У нас ведь много еще воды, верно?

Макс прикрыл веки. По крайней мере что-то для него прояснилось. Говорили на итальянском, а подземелье, черные монашеские сутаны — все ясно свидетельствовало о том, что отряд попал в руки Великой инквизиции.

«Страппадо… Что это за хреновина? Дыба, что ли?». Он попытался повернуть голову, но не смог сдвинуть ее ни на сантиметр. Руки, ноги, голова, все тело были прикручены кожаными ремнями к деревянной скамье. Странная это была скамья, жесткая, неудобная, и не сразу Макс сообразил, что лежит под наклоном — ноги чуть выше, голова у самого пола, отчего кровь приливала в мозг, усиливая пульс в висках до звона, заглушающего даже голос палачей.

Сухим, шершавым языком он заворочал во рту. Кажется, пришел черед заветных пломб…

— Где готовился ваш шабаш? Кто твой хозяин?.. И снова скрип дерева, и снова стон истязаемого.

— Что они с тобой делают? — хрипло поинтересовался Макс.

— Тиски… В тисках зажимают, суки!..

— Молчать, сатанинское отродье!..

Живот Макса опоясала плеть. Кевларовую фуфайку с него, конечно, содрали, и ремень оставил на теле багровую борозду. Бить здесь умели и, похоже, любили. Макс набрал побольше воздуха и выпалил:

— Пломбы, Лик! Вторую сверху — энергетическую…

Новый удар обрушился на него, заставив замолчать.

— Снимай этого немтыря, надоел… Займемся более говорливым. Ишь какой! Только очнулся, а уже раскричался.

Скамья пришла в движение. Ноги окончательно оказались вверху, и теперь он мог в деталях рассмотреть всю пыточную камеру.

Помещение шесть на шесть, лесенка к порогу, груда зловещих механизмов у стен. Обедающий детина у огня и двое в фартуках возле вздернутого на дыбу Лика. За небольшим столиком сидит монах и гусиным пером скребет за ухом. Перед ним был девственно-чистый лист.

— Ох, как же я вас сейчас всех… — Макс оскалился.

Обладатель жабьей морды, тот самый, что склонялся над ним, взмахнул рукой. В воздухе просвистела ременная плеть, и тело лейтенанта украсилось еще одной кровоточащей полосой. Он стиснул зубы, превозмогая боль. Боль — вещь тоже управляемая. Не нужно терпеть, нужно попросту отключаться — от ног, от тела, от кожи. А можно раздавить ампулу с анестезином и покайфовать, как какой-нибудь наркоман. И пусть хоть пополам режут, он ничего не ощутит, кроме пьянящего восторга…

— Ну что, поговорим?

Приблизившийся к нему палач чуть ли не любовно оглядел тело лейтенанта. Вытащив из-за пояса нож, перерезал путы на ногах. Скамья поменяла наклон, и Макс оказался подвешенным на дыбе. Еще пара взмахов отточенного ножа, и тело повисло. Плечевые суставы хрустнули.

— Кто ты?

Жабоподобный кивнул своему помощнику, и Макс почувствовал, что летит вниз. Он невольно поджал ноги, но ожидаемого удара не последовало. Ремни вновь натянулись, остановив падение, и от рывка острой боли во всем теле у Макса потемнело в глазах. Он не был к этому готов и не успел сгруппироваться.

— И как, нравится? — Мучитель улыбался. — Это только начало, красавчик.

— Тот же вопрос о шабаше.

Монах в углу по-ученически сложил руки, приготовившись слушать и записывать. Он был терпеливым, этот монах, и повидал уж точно не один десяток подвешенных к потолку жертв.

— Итак, из какого мира вы пришли и куда направлялись?

Макс ощутил, что его снова поднимают — на этот раз значительно выше. Значит, будут ронять, пока напрочь не вывернут суставы и пока он будет в состоянии говорить…

Макс чуть напрягся, подтянув тело вверх и давая тем самым некоторую слабину плечевому поясу. Звякнула цепь, и вновь — мгновение невесомости, летящий навстречу каменный пол. Но теперь лейтенант знал, как действовать. Мышцы его вздулись. Рывок нельзя было назвать приятным, но боли он не вызвал.

— Ловок! Ничего не скажешь…

По глазам инквизиторов Макс понял, что хитрость его разгадана и прием, взятый им на вооружение, отнюдь не нов.

— Десяток плетей, а? Очень уж он крепок. И воды влить ведерко. Вот и перестанет упираться.

— Сапожок ему на ногу, — прошамкал монах. Он сидел, все так же уютно сложив руки, взирая на мучимых чуть ли не с умилением. Ни дать ни взять — дед, любующийся на внуков. — Итак, повторяю: кто вы и откуда явились? Почему раны на ваших телах заживают в течение дня?

Раны… Макс быстро соображал. Значит, не только их с Ликом — всех повязали. Кому же досталось первому? Штольцу? Скорее всего. Поволочись-ка за лошадью! Вот и раздавил капсулу регенерации…

Жабоподобный вновь приблизился к нему, держа в луках странную конструкцию из дерева.

— Так куда же ты шел?

— К тебе, тварь, я шел. — Макс в упор посмотрел на монаха. — Ведь это ты продался сатане. Тебе я заплатил золотом за первый грех!..

Он молол все, что приходило в голову, и, склонив головы набок, инквизиторы с удовольствием ему внимали. Нет, не привыкли они здесь к подобным речам, оттого и проявили добродушное любопытство. Жертва не просто сопротивлялась — она атаковала их словом, пыталась напугать.

— Хотите помериться со мной силой, гнусы? Рискните! Только наперед говорю: все, сколько вас тут есть, сдохнете уже сегодня. От моих глаз и моего голоса сдохнете!

Макс засмеялся, потому что увидел беспокойство, мелькнувшее в глазах монаха. Старческие пальцы поползли к тяжелому серебряному кресту, висящему на груди.

— Не лапай, не поможет. В этих стенах и таким, как ты, Господь не помогает.

— Вот каналья языкастая!..

Жабоподобный шагнул к лейтенанту, но Макс был уже готов. Подъемом ноги (а эти подонки раздели его догола) он, качнувшись на дыбе, ударил палача в висок. Даже из более неудобного положения вряд ли можно было нанести удар сильнее. Под ногой противно хрустнуло — обмякнув, заплечных дел мастер рухнул на каменный пол вместе со своим пыточным приспособлением.

— Вот так… А следующие — вы…

Ноги Макса зависли в готовности, но никто из палачей больше не пытался приблизиться к нему. Медленно поднявшись и теребя пальцами массивный крест, монах шагнул к двери.

— Я сообщу епископу, — пробормотал он. — Немедленно…

Путем несложных манипуляций языком Макс выковырнул очередную пломбу и раздавил ее зубами. Жгучая жидкость растеклась во рту, он судорожно сглотнул. Это была ампула с геркулитом — довольно опасным тонизатором. Человек после приема подобного медикамента способен был ломать подковы и кирпичи, к сожалению, частенько при этом ломая и собственные пальцы. Прочность мышц, прочность костей и связок — все это оставалось на прежнем уровне, отставая от амплитуды энергоимпульсов моторной части организма…

Макс зажмурился. Действие препарата начинало сказываться. По всему телу выступила испарина, сердце учащенно забилось. Тяжести собственного тела, висящего на ремнях, он уже не чувствовал.

— Ну все… — процедил он.

Детина, что прежде сидел у огня и глодал индюшачью ножку, в ужасе вскочил и попятился. Монах, глядя на взбугрившиеся мышцы висящей под потолком жертвы, бодро взбежал по ступеням и загремел засовом. Лейтенант изловчился и ногами уперся в скамью. Сжав пальцы в кулаки, напряг кисти так, что на вздувшиеся вены стало страшно смотреть. Удары сердца превратились в барабанную дробь. Ремни были из воловьей кожи в два пальца шириной. «Разорву! — подумал он. — Разорву к чертовой матери!..»

Но лопнули не ремни — хрустнула дюймовой толщины скамья. И тотчас, перехватывая руками канат, на котором крепилась скамья, Макс взобрался к самому потолку и, одной рукой ухватившись за подъемный, удерживающий всю конструкцию крюк, второй отцепил тугую петлю.

— Господи Иисусе! Матерь Божья, помоги нам!

Побледневший монах, так и не справившийся с запором, суетливо крестил пустоту. А Макс тем временем уже спрыгнул вниз и, волоча за собой обломки скамьи, направился к мучителям. Палач в фартуке, пятясь, схватил со стола тесак и выставил его перед собой. Руки его тряслись. Макс презрительно улыбнулся. Эти выродки умели только мучить и убивать. Даже на собственную защиту у них не хватало мужества.

— Этим инструментом ты тоже выжимал правду? Он взял со стола зловещего вида клещи и двумя щелчками перекусил стягивающие кисти ремни.

Монах с воплем рванул на себя дверь, но Макс уже взмахнул рукой. Пущенные со страшной силой, тяжелые клещи пробили затылок инквизитора. Суча ногами, тот покатился по ступеням. А у лейтенанта в руках уже было железное веретено, которым, как видно, прижигали плоть особо строптивым. Он метнул его, как нож, почти не целясь. Чудовищная энергия продолжала бурлить в мышцах, еще даже не достигнув своего пика. Палач с тесаком только с сипом выдохнул воздух, когда веретено насквозь пробило его грудь.

— Осторожнее, Макс! — слабым голосом проговорил Лик.

Но лейтенант даже не повел ухом. Он атаковал как танк, как рассвирепевший носорог. Последнего из палачей он убил голыми руками, коротким ударом сломав шею и опрокинув в огонь камина.

— Все, мсье Лик, все!.. — За шиворот лейтенант вновь выволок монаха из камина, руками погасил затлевшую было рясу. — Сейчас освобожу тебя, Лик.

Цепь, приковавшая Лика к стене, лопнула, веревки, стягивающие ноги, разлетелись в клочья.

— Не понимаю… — Солдат ошеломленно смотрел на него.

— Геркулит, — коротко пояснил Макс. — Мощнейший из тонизаторов. Ты такого еще не пробовал, верно? И не надо, хотя во рту у тебя имеется аналогичная пакость.

— Я раскусил одну из ампул, но у меня… Макс, взяв его за руку, послушал пульс.

— Ты раскусил обычный реаниматор, не беспокойся.

— Может быть, мне стоит тоже…

— Нет. Геркулит — штучка чрезвычайная и для чрезвычайных ситуаций. Одна такая доза съедает года два жизни.

— И как долго он действует?

— Совсем чуть-чуть. — Макс склонился над жа-боподобным. — А посему надо поторапливаться. Возможно, уже через час-два я буду дохлой развалиной. Так что переодевайся. На несколько часов нам придется превратиться в монахов. Кстати, что такое инкуб?

— Что-то вроде ангела. Ангел, павший из-за страсти к женщине. Короче говоря, демон-соблазнитель.

— Ого! А ты откуда знаешь? Дювуа рассказывал?

— Кромп. Он такие вещи любил вычитывать.

— Да… Вот, значит, за кого они нас приняли. — Макс покачал головой. — Ну и олухи!..

* * *

— Что? Прямо из пустоты?

— Клянусь!.. Так оно и было, ваше преосвященство. Вихрь, вспышка — и эти пятеро. Дьявол их перенес сюда, истинно дьявол!

Епископ Карно угрюмо взглянул на сложенные посреди комнаты вещи, в сомнении потянул носом. Нет, Левенгауп не был пьян. Да и не один Левенгауп там был. Еще человек двадцать. И потом — что там толковал насчет дьявольских посланников кардинал? И место ведь указал, и обличье.

— Что вы думаете обо всем этом, отец Корнелий?

— А то и думаю, что повстречались наши люди со слугами дьявола.

— И что же теперь нам делать?

— То же, что и со всяким дьявольским отродьем. Пытать, а после сжечь на костре.

— Я говорю не о них, — с раздражением перебил епископ. — Меня интересует то, что у них обнаружили. Вещи, с которыми явились сюда эти нелюди. Их довольно много, и назначение некоторых совершенно непонятно.

— В костер, — немногословно повторил Корнелий. — Самое надежное средство! Прилюдно и на главной площади.

— А помните, что говорил кардинал Лучано? Он требовал немедленно доставить в Рим все вещи, отнятые у посланцев сатаны.

Отец Корнелий пожал жирными плечами. Тусклое лицо его не отражало сколь-нибудь живых мыслей. Слуг дьявола схватили, золота и других ценностей при них не обнаружили — более отца Корнелия ничто не интересовало.

Взглянув на него, Карно поморщился. В подобных делах он предпочел бы иметь более умного и гибкого помощника. Если кардинал требует срочно и секретно доставить ему все сатанинские реликвии, значит, что-то за всем этим кроется. Возможно, все-таки не стоит торопиться. Добыча — особенная, и швырять ее в огонь глупо, как глупо и отдавать кардиналу. У кардиналов своя жизнь, и Рим не так уж близко.

— Хорошо. Мы еще это обсудим, — сухо произнес он. — Кстати, в письме кардинал уведомлял и о пытках. Он уверяет, что посланники дьявола слишком опасны, чтобы терять на них время. Он настоятельно советовал уничтожить их прямо на месте.

Левенгауп, дородный увалень в панцире и с коротким мечом на поясе, растерянно шевельнул рукой.

— Одного мы убили. Но… я полагал, что надо действовать по правилам. Дознание, протокол, объявление через глашатаев о казни.

— Вы действовали правильно, — вмешался отец Корнелий. — Пять костров будут нам очень кстати. И громкий процесс со всеми доказательствами вины пришлых. Впервые у нас столько свидетелей. Неплохо продемонстрировать лишний раз силу церкви. К тому же мы наверняка обнаружим у них дьявольское клеймо.

— Левенгауп, можете идти. Тело убитого пусть пока лежит в леднике. К нему мы еще вернемся.

Епископ кивком отпустил начальника стражи. Дождавшись, когда он выйдет, повернулся к Корнелию.

— И все же я думаю, кардинал Лучано не зря предупреждал нас о риске. Если они возникли из пустоты, не уйдут ли они в нее снова?

— Что-то пока это не удавалось никому. — Отец Корнелий усмехнулся. — Они разделены, и все находятся в застенках — в цепях и в колодках. Брат Ленейер уже приступил к допросу. К вечеру будут первые результаты.

— А как быть с этим? — Епископ кивнул на сваленные в груду вещи. — Я считаю, кое-что мы могли бы оставить себе.

— С кардиналом Рюмом лучше не ссориться, — рассудительно произнес Корнелий. — Однако для суда нам потребуются вещественные доказательства. Поэтому если часть сатанинских предметов послужит святому делу разоблачения, думаю, кардинал не станет особенно возражать.

Епископ Карно улыбнулся. Его коллега был не столь уж глуп! Служа церкви, не следовало забывать и о себе, тем более что они и есть часть этой церкви.

— Что ж… Думаю, нашу удачу стоит отметить. На днях мне привезли пару бочонков превосходного французского вина. Если святой отец не возражает…

Святой отец не возражал.

* * *

Факел опустился ниже, осветив грудь и бока Штольца. Один из монахов испуганно перекрестился, а второй с яростью пнул узника в живот.

— Ах ты тварь!.. — Забыв о скованных ногах, Штольц рванулся на обидчика и тут же, потеряв равновесие, повис на цепях.

— Прыткий!..

Штольц каменно улыбался, глядя на монахов.

— Ладно, пусть постоит… Через сутки будет шелковым…

Люди в сутанах поднялись по ступеням и вышли из темницы. Без факелов стало сразу темно, и, отдышавшись, Штольц нервно спросил:

— Эй, Дювуа! Как ты там?

— Терплю. А ты?

— Я — что! Я уже пару капсул сжевал. Так что почти в порядке, только вот холодно, собака. Хоть бы доску под ноги подложили.

— Не для того мы здесь, чтобы нас ублажать.

— Значит, опять происки Гершвина?

— Вполне возможно. Хотя допускаю и вариант случайности. Мы же на них как снег на голову свалились.

— И это причина, чтобы нас истязать?

— Не забывай, в какое время нас занесло. Это Италия, шестнадцатый век… — Дювуа наморщил лоб. — По всем показателям не очень уютная эпоха. Инквизиция здесь бушевала вовсю. Официально, как учреждение, ее основали лишь в сорок втором году, но это не мешало и до того сжигать еретиков сотнями и тысячами на площадях больших и маленьких городов. Уже в тысяча четыреста восемьдесят четвертом году специальной буллой папы Иннокентия Восьмого были расширены полномочия негласных инквизиторов и узаконено преследование и уничтожение ереси в любом ее обличье. А в общем, остается только порадоваться, что мы очутились не в Германии. По сохранившимся протоколам, именно там с колдунами и ведьмами обращались наиболее жестоко.

— Да уж… Это не Франция.

— Увы, во Франции сейчас приблизительно то же самое. И жгут, и вешают, и пытают. Такое уж развеселое время — время охоты на ведьм.

— Значит, мы у них вроде колдунов? Отлично!.. — Штольц сплюнул в темноту, прислушался к звуку падения. — Кругом камень, мать их!.. Чего же они ушли, а, Дювуа?

— Твоя улыбка кого хочешь напугает.

— Это точно. — Капрал хмыкнул. — Помню, и в школе доводил учителей до белого каления. Вечно я им не нравился. Здоровый же был! Вот и привязывались. И ведь не хамил, не огрызался — слушал их и улыбался. А учителей это прямо в дрожь бросало. До сих пор не пойму — почему. Парень я был, в общем, покладистый и всякого взрослого, кто делал шаг навстречу, просто обожал. Только вот мало их было таких. Полковника я встретил поздно. Так и собачился со взрослыми всю юность. Глупо, как ты считаешь?.. Конечно, глупо. Воевать с детьми — что может быть неблагодарнее? Они же вырастают, это во-первых. А во-вторых, им-то все эти вопли и наставления до лампочки. Это воспитатели таблетки глотают да за сердце хватаются. И дураки. Потому как сами виноваты. Цапаться с детьми бесполезно…

Штольц замолчал, вспоминая.

— С отцом тоже нелады были. То есть в конце концов притерпелись, конечно, но ведь идиотская ситуация, если вдуматься. Два совершенно чужих человека под одной крышей. Вроде соседей по лестничной площадке… В общем, как только закончил школу, тут же и удрал с цирковой труппой. У меня уже тогда были успехи по части «тяжелых» видов спорта. Вот и жал на арене железки, добровольцев на лопатки укладывал, а попутно занимался охраной труппы. Да-а… На кой черт они ушли? Холодно же, зараза!

— Еще придут, не беспокойся. И согреть постараются. Опыт у здешних палачей по этой части — будь здоров! Жертву предварительно изнуряли мелкими экзекуциями — колодки, холод, стулья с шипами. Могли поместить в каменный мешок в скрюченном состоянии. Уже через несколько суток человек терял способность самостоятельно распрямиться.

— Вот изверги!

— В этом смысле арсенал у них был богатый: обувь с железными стельками — для подогрева, жгуты на голову, на руки, соленая пища без воды… А еще уважали зажимать конечности в тиски, растягивали тело на лестнице, колесовали, вырывали глаза, вливали в горло до пяти литров воды. Разумеется, рано или поздно жертва признавалась во всем — и в порче, и в сглазе, и в сожительстве с сук-кубом.

— А шильца на столике? Это у них для чего?

— Если не ошибаюсь, это знаменитые прокалыватели. У всех сатанинских слуг, по мнению демонологов, имелось особое клеймо — клеймо дьявола. Родинки, бородавки — в общем, любое пигментное пятно. Если таковых не обнаруживалось, то клеймо определяли методом проб. Считалось, что в клейменном месте не остается никакого следа от прокола: ни крови, ни шрама — ничего. Некий Хопкинс даже преуспел в своеобразном бизнесе, охотясь на колдунов и ведьм за деньги. Среди прокалывателей, которыми он пользовался, были и особые — с потайным фокусом. Отточенный стержень на легкой пружине при нажатии уходил в рукоятку, и у зрителей, таким образом, складывалось впечатление, что пытают в самом деле колдуна.

— То-то они уставились на мои ребра! — Штольц усмехнулся. — Я как капсулу раскусил, все в полчаса и затянулось! И никакого прокалывателя не понадобилось.

— Да уж. Для них это верный признак. Штольц пошевелился, проверяя прочность оков, надсадно крякнул.

— В общем, времечко, как я понимаю, мы выбрали славное. Крестовые походы, костры и прочее.

— Не только. Это же самое времечко традиционно именуют эпохой Возрождения. Великий Леонардо, Петрарка, Челлини, Дюрер, Микеланджело, Бэкон, Кампанелла, Бруно и так далее, и так далее.

— Бруно — это тот, которого сожгли? Астроном, верно?

— Верно, да не совсем. Точнее уж назвать астрономом Галилея, создателя первого мощного телескопа, первооткрывателя лунного ландшафта. Джордано Бруно был прежде всего философом, представителем пантеизма и родоначальником идеи о множественности вселенных. За свои мысли преследовался и, скрываясь от инквизиции, жил некоторое время в Германии, во Франции. Однако по возвращении на родину был тотчас схвачен и заключен в тюрьму. Спустя восемь лет его публично сожгли в Риме как еретика.

— А тот, что отрекся, сколько еще прожил?

— Галилей? — Дювуа фыркнул. — Не люблю я эти противопоставления! Бруно — Галилей. Один отрекся, другой — нет. Одного сожгли, другого отправили в ссылку. А знаем ли мы, как их тут подвешивали и охаживали? Знаем ли, сколько всего претерпели эти двое великих? Да и не они одни. Был и замечательный проповедник-философ Савонарола, перенесший ужасные пытки, но так и не признавший своей вины. Ничего мы, дорогой капрал, не знаем, в том числе и того, что же это такое — отречение от самого себя. И я, например, не берусь назвать Галилея трусом или предателем.

— Но Бруно-то с Савонаролой, если не отреклись, все равно получаются героями, верно?

Дювуа промычал что-то нечленораздельное. Около минуты прошло в молчании.

— Да… — Громыхнув цепями, Штольц переступил босыми ногами и поежился. — Нас-то они что, тоже намерены спалить?

— Скорее всего.

— Вот и мне так думается… — Капрал еще раз напружинил мышцы, до предела натягивая цепь. — Только я ведь не Бруно и гореть не собираюсь. Да и отрекаться нам вроде как не от чего.

— Все равно сожгут. Оправдательных приговоров в эти времена не выносили.

— Жаль… Как думаешь, куда упрятали ребят? Может, пора проявить инициативу? Мне, например, надоело морозить пятки.

— А разве мы можем отсюда выйти?

— Проще простого. Прямо хоть сейчас. — Штольц вздохнул. — Только бы не перемудрить — вот я чего опасаюсь, не сделать бы хуже. А колодки что, колодки можно и потерпеть.

Глава 19

Власть в этой раздробленной стране все крепче и крепче держало в руках семейство Борджиа. А там, где правили Борджиа, теперь правили и братья Лучано.

Братья… Рюм и сейчас усмехался, слыша о своем родстве с Бонго. Однако задумка была в самом деле хорошей. Италия, страна семейственных кланов, не понимала и не принимала одиночек. Чего проще — убрать одного-единственного противника. Совсем иное — иметь дело с кланом. Слово «мафия» здесь еще не прижилось, однако суть этого словечка угадывалась везде и всюду. Семейство Медичи, династия Сфорца, род Висконти — все это были могущественные семьи, мечом и златом завоевывающие порой целые города, превращая страну в десятки бесправных вотчин. Брат, сын, отец — были в первую очередь потенциальными кровниками. Пойти против клана — означало убрать всех разом. Иначе рано или поздно следовало ждать ответного удара. Рюм никогда не причислял себя к философам, но, очутившись в средневековой Италии, он воочию убедился, что человеческий прогресс — миф и выдумка досужих умов. Этот век зеркально повторял век двадцать первый, люди обильно проливали кровь, воюя за женщин, земли и золото. Существовали свои киллеры и своя коррупция, а власть имущие, будь то купцы или священники, без зазрения совести открывали публичные дома и казино. Были здесь и свои разборки, устраиваемые отрядами головорезов, занимающихся вымогательством и грабежом, выполняющих заказы тех, кто способен щедро платить. Жестокость была в моде, и аргумента весомее, нежели отточенное лезвие меча, здесь не существовало. Ни Рюм, ни Бонго против такого расклада не возражали. Страна-«сапожок» показалась им более уютной, нежели суровая и аскетичная Испания, и тот же Макиавелли, прославивший силу как первое средство достижения целей, уже не раз беседовал с новоиспеченным кардиналом, нюхом угадав «свежего» человека. Этот проныра умел держать нос по ветру и, разглядев набирающих силу братьев Лучано, немедленно затесался в их друзья. Впрочем, Рюм и не думал отказываться от столь выгодной дружбы. Никколо Макиавелли имел вес при папском дворе, и этим не следовало пренебрегать. Их окружали разверстые пасти. Каждый норовил укусить и ужалить. В правление папы Александра Шестого Борджиа и его сына Цезаря Италия окончательно потеряла облик благопристойной нации, пустившись во все тяжкие. Травили герцогов, губернаторов и кардиналов, простолюдинов убивали десятками и сотнями — зачастую просто ради забавы. В замках богатых вельмож происходили настоящие ристалища, а иногда, в подражание испанцам, устраивалась коррида. Словом, жить следовало, держа ухо востро, чему братьев Лучано учить было не нужно. Они вошли в это общество как нож в масло. Смело потеснив крайних и пренебрегши галеркой, они заняли комфортные места в первых рядах. Золото Гершвина и опыт поднаторевших в убийствах профессионалов делали свои дело. Семейство Борджиа быстро разглядело их среди прочих, с радушием приняв под свое крыло. Рюма с подачи папы Александра произвели в кардиналы. Стремительный взлет братьев Лучано начался.

Отныне они работали уже на папский престол, не забывая, впрочем, и себя. Дележ происходил простейший: львиная доля отходила папе Александру Шестому и его безумным детям, Бонго и Рюм благоразумно довольствовались остатками. Шакал, пасущийся на территории ягуара, не претендует на многое. Пока роль шакалов их вполне устраивала. Сеть казино, торговые лавки, дома терпимости — все это было только начало. Идея рэкета также оказалась здесь далеко не новой, и Рюм занялся выжиманием денег, используя опыт будущего, с успехом внедряя новации, перенимая здешние хитрости. Вскоре за ним закрепилось имечко, вызывающее у торгового люда содрогание: Черный Кардинал. Он знал об этом и делал все, чтобы оправдать свое прозвище.

* * *

Люди кланялись ему, угодливо изгибали спины — Черный Кардинал шествовал величаво, рассеянно глядя поверх голов, не торопясь отвечать на приветствия. Справа и слева сновали телохранители Энея, где-то среди них маячила высоченная фигура Марка. Этот самый Марк был настоящим мясником: по приказу Доминго он умертвил не менее сотни людей. Первый раб и лучший из псов. Так на цепи и подохнет когда-нибудь…

Мысленно усмехнувшись, Рюм тотчас себя поправил: не когда-нибудь, а сегодня. В заветный час и в заветную минуту — в компании здешних властелинов и шлюх.

Он обежал взором теснящихся в зале людей. Почетный гость заставлял их лучиться улыбками, но на его похоронах они сплясали бы с более откровенным удовольствием. Лучано здесь не любили. Потому, вероятно, и пригласили на это сборище. Тех, кого ненавидят, в Италии норовят усадить за стол. Место, где наилучшим образом сводятся счеты. Рыбья кость, яд или что-нибудь в том же духе. Что, интересно, придумано для него?.. Рюм с любопытством оглядел высокие балконы, устланные коврами лестницы. Тоже неплохой вариант. Сбросить вниз и объяснить все опьянением. Борджиа навряд ли поверят, но задним числом ничего уже не исправишь. К смертям здесь привыкали быстро.

Рюм шевельнул рукой, локтем ощутив под одеждой автоматную рукоять. Так или иначе, но в этом видавшем виды городке его встретили с твердым намерением переправить на тот свет. Рюм знал это от своих осведомителей, а сейчас читал на лицах присутствующих. И потому стоически не притронулся ни к еде, ни к питью. Озадаченный хозяин поглядывал на него издали, изредка махая пухлой рукой. Жест означал, должно быть, призыв к активности и веселью, и до поры до времени Рюм откликался на него смущенной улыбкой: рад бы, да что-то пока не выходит. У него был свой план на сегодняшний вечер. Он выжидал. Без Бонго и людей Венетто начинать не хотелось.

Выйдя на внешний балкон, Черный Кардинал огляделся. Домик, в котором он находился, был и впрямь замечательный. Самое место для казино. Центр города, лепной фасад, фонтаны… А ведь хозяину было честно предложено поделиться. Чего, казалось бы, проще? Но глупый осел решил побрыкаться. К этому они были готовы, и папа, узнав о намерениях Лучано, дал свое благословение. Тянуть дольше не имело смысла, и в черной карете, надев под сутану родное хэбэ, кардинал Рюм Лучано лично прикатил в гости к упрямому феодалу.

За спиной гремела музыка, полуобнаженные гетеры исполняли незамысловатый танец. Публика обжиралась, заливая индийские пряности вином, заедая виноградом, рыгая и гогоча.

На груди у Рюма тоненько пискнуло. Он быстро приложил к уху миниатюрный наушник.

— Бонго? Куда ты запропастился?

— Пришлось уговаривать Тампиго. Этот индус вздумал упираться. Эней, сам знаешь, не из его списка, и так далее… Но, в общем, мы здесь — пятеро у ворот и еще около дюжины под стеной. Отряд Венетто — в оцеплении. Все ждут только команды. Все остается в силе?

— В полной, Бонго. Можете начинать. Через минуту центральный зал должен быть блокирован. Здесь одна шваль, так что кончаем всех.

— Всех?

— Да, Бонго, всех до единого.

— Но их же там, наверное, с полсотни!..

— Не имеет значения. Накроем всех разом — не придется потом заниматься каждым в отдельности. Этот город должен стать нашим, понимаешь! И он будет нашим! Уже завтра.

— Как скажешь.

— Все, Черный Кардинал отправляется в зал. Присоединяйся!..

* * *

Переодетые, они шагали по коридорам, интуитивно угадывая направление, поднимаясь выше и выше, заглядывая во все помещения, прислушиваясь к голосам, доносящимся из-за закрытых дверей. На очередном этаже они обнаружили забранные решетками бойницы. Макс со скрежетом отодрал металлическую крестовину и протиснул наружу голову и плечи.

— Ни черта не видать! Какой-то лесок, речка… — Лейтенант высвободился, неосторожно выдавив из стены пару кирпичей. — У них тут, понимаешь, толщина метра два. И обзор — всего ничего.

— Если лесок с речкой, значит, мы не в городе?

— Вероятно. Какой-нибудь замок, или где они там жили… Кстати, как самочувствие?

— Лучше. Но суставы еще ноют. Вывернуть не вывернули, но раз десять швыряли вниз, я уже сдавать начал. А эти скоты еще и тиски стали прилаживать к пальцам ног.

— Ничего, Лик! Живее будешь! — Макс покрутил головой. — Повязали нас и впрямь капитально. Нюхом чую, опять наводка Гершвина. Да еще эта чертова супрессия!.. Знать бы, что с Микки…

Макс не договорил. В смерть Микаэля по-прежнему не верилось. То, что запомнилось, виделось теперь размыто, словно сквозь туман, и оттого казалось особенно нереальным.

— Микки жаль. — Лик сумрачно кивнул. — Кажется, он успел выстрелить. Это когда, значит, навалились на Штольца. Тут-то его и ударили. Кинжалом — вот сюда. — Лик указал на собственную шею.

Макс скрежетнул зубами.

— Ну да ладно, любители дыбы, мы вам устроим праздничек!

Смяв в руках железную решетку, он затолкал ее в проем бойницы.

— Лейтенант!.. — Лик предупреждающе поднял руку. Навстречу по коридору кто-то шел.

— Очень кстати…

Макс поспешно надвинул капюшон на самые глаза и по-монашески опустил голову. Лик машинально повторил его маневр. Теперь по замку брели два послушника, два служителя церкви.

Шедший навстречу человек был красен и рыхл. Мощный живот выпирал холмом. Шел этот толстяк вперевалку, напоминая вставшего на задние лапы медведя. Однако ни медведей, ни более страшных зверей Макс в эту минуту не боялся. Сейчас он запросто атаковал бы и слона. Во всяком случае, сил на то, чтобы завязать хобот исполина в морской узел, ему вполне бы хватило… Они поравнялись с идущим, и Макс выпрямился, откинув капюшон на затылок.

— Что ж вы все тут такие откормленные?

Неуловимо быстро он скользнул за спину шагающего богатыря и крепко обхватил его поперек груди, одновременно зажав рот.

— Молчать! — прошипел он в ухо хрипящего монаха. — И не дергайся! Шею сверну… Где пленники, которых вы недавно схватили? Где их оружие, личные вещи?

Монах продолжал брыкаться, делая бессознательные движения ногами и руками, хрипом выказывая крайнее негодование. К подобному обращению с собой он явно не привык. Лицо его приобрело багровый оттенок. Он отчаянно пытался вырваться, но Макс держал его, как кот мышонка.

— Что ж, тогда придется заглянуть в пыточную.

А, святой отец? Как насчет щипчиков и иголок под ногти? Любишь, наверное, подобные развлечения? Макс коротко ткнул противника в печень, и грузное тело разом обмякло.

— Никак сознание потерял? Ничего… Сейчас вправим его на место. — Лейтенант зашарил по затылку монаха, отыскивая точку Брухмады. В индийской акупунктуре он кое-что понимал. — Лик! Погляди, что там дальше по коридору, а я пока сниму допрос с этого кабана.

«Кабан» хрюкнул, приходя в себя, издав приглушенный стон, часто заморгал испуганными глазками.

— Хочешь, чтобы я занялся тобой по-настоящему? — Макс свирепо встряхнул его, расставив ноги пошире, поднял монаха на фут от земли. — Вот этими самыми руками без всяких клещей я оторву твои уши и заставлю тебя их съесть. Ты понял меня, увалень? Я не собираюсь шутить! Где люди, которых вы сегодня взяли?

Толстый палец монаха дернулся, указывая направление.

— А вещи? Вещи их где?!

От очередного рывка одеяние монаха треснуло. Макс поставил его на пол.

— Показывай!.. И запомни, один крик — и я тебя прикончу. В ту же секунду…

* * *

— Что же вы покинули нас!

С липкой улыбочкой Эней Доминго, здешний царь и бог, двинулся ему навстречу, распахнув объятия. В одной руке обглоданная баранья кость, в другой — кубок с вином. Глядя на него, Рюм в точности представил себе, что и в какой последовательности проделает с этим ублюдком. У Черного Кардинала все должно выглядеть эффектно и убедительно. Он покажет им такое, чего они в жизни не видели. Жирные свиньи, зажравшиеся развратники!.. Рюм подогревал себя руганью, заводя до опасной, запредельной грани. Привычно напряглись под одеждой мышцы. Конечно, здешние тренировки совсем не то, что в прежней его жизни — с опытными консультантами и тренажерами последнего слова техники, зато и спарринг-партнеров, согласных на собственную смерть, в той жизни попадалось немного. В отличие от того же Бонго, Рюм еженедельно оттачивал бойцовскую технику, в собственном специально оборудованном подвале сходясь в схватке с приговоренными к казни пленниками.

— Хозяину мое особое почтение!

Рюм изобразил на лице радушие и одновременно выбросил вперед правую ногу, целя в промежность Доминго. Тело устремилось вперед, и, захватив руку хозяина, Рюм заставил ее описать полукруг, ударом локтя довершив прием и вбив маслянистую баранью кость в глазницу Энея. На все про все ему понадобилось не более полутора секунд. Слуги, стража и гости ахнуть не успели, а Доминго уже лежал на полу, глядя в лепной потолок уцелевшим глазом. Грозной тенью, на ходу выхватывая из ножен меч, к Рюму метнулся Марк. С заметным запозданием за ним бросилась обряженная в доспехи стража. Рюм сунул руку за пазуху. Пора было вступать в бой тяжелой артиллерии. Граната полетела в дальний конец зала — в самую гущу гостей, а в руке у кардинала уже подрагивал, принюхиваясь коротким стволом к окружающему, миниатюрный «узи».

— Ну же, Маркушка, давай!

Рюм вскинул автомат и одной очередью положил бегущих к нему людей. Не спасло Марка и всегдашнее его везение. Шаря в воздухе руками, двигаясь как слепой, он сделал еще несколько шагов и рухнул на колени. Рюм безжалостно пнул его, повалив на ковер. А в следующую минуту на балкончиках появились люди Бонго. Зазвенела сталь, загрохотали выстрелы. Крутанувшись на месте, Рюм косо полоснул очередями. Гости с воплями бросились врассыпную. Начинался час потехи. Бонго, весь сверкающий от опоясавшего его металла, с двуручным мечом ринулся в центр зала. Как скошенная трава, люди ложились ему под ноги. Глядя на разгулявшегося буяна, Рюм причмокнул губами. В сущности, дело было уже сделано. Еще один городок перешел под их дружескую опеку.

* * *

Тела вытаскивали из дома и клали в повозки. На улице зажгли с дюжину факелов. Убитых повторно проверяли, оттягивая веки, зажимая ноздри, и смуглокожий Венетто, правая рука Черного Кардинала, методично пробивал шпагой бездыханные тела. Самих террористов грязная работа уже не интересовала. Они остались в заляпанном кровью зале, и, сидя на ступенях, Бонго жадно глотал из серебряного сосуда кисловатое вино. Рюм занимался почтой, только что доставленной человеком Тампиго. К этому он все же сумел их приучить. Донесения прибывали с конными разъездами, одолевая европейские просторы чуть ли не с телеграфной скоростью. Где бы ни находился новоиспеченный кардинал, письма находили его в срок.

— Не боишься? — Рюм с усмешкой кивнул на кувшин с вином. — Меня ведь хотели отправить в этом доме на небеса. А что, если они намеревались использовать яд?

— Брось… — Бонго отмахнулся от него потной лапищей. — Какие там небеса! Если нам с тобой и суждено куда-нибудь отправиться, то это только туда. — Великан красноречиво притопнул ногой. — А вино тут хорошее — хоть с адом, хоть без. Жажду хорошо утоляет… Скажи лучше, что пишут? Опять кого-нибудь шлепнули?

— Сейчас увидим… — Рюм отодвинул от стола кресло с золочеными подлокотниками и, устроившись на месте бывшего хозяина особняка, развернул вынутое из конверта послание.

— Ну и что там?

— Ничего интересного. Наш индус усердно исполняет волю босса. Францишек Далмейд, адмирал Португалии и будущий вице-король Индии, оставив слезное письмецо наследникам, нежданно-негаданно повесился. Страна и король в печали, близкие покойного в недоумении.

— Шустро работает. — Бонго хмыкнул, утирая стекающее по подбородку вино.

— Да уж, этому его босс научил. Рюм снова углубился в строчки.

— Писсаро… Ты знаешь такого? Тоже кто-то из счастливых мореплавателей. В общем, найден на улице с кинжалом в спине. Да… А вот с Кортесом у нашего парнишки не получилось. Первое покушение сорвалось, и теперь этот прохвост стал осторожней.

— Ну да Тампиго его достанет. Этот парень такой. Уж если вольется, так до последнего не отпустит.

Рюм надорвал второй пакет.

— Ага, а это, кажется, от моих коллег… Пишет епископ Карно… — Рюм замолчал, читая.

Послание было написано в витиеватом стиле, и он скользил глазами по строчкам, привычно пропуская пышные титулы. Разумеется, великий, и разумеется, не без достоинств… Однако уже на середине письма Рюм подскочил как ужаленный. Бонго от неожиданности поперхнулся.

— Это они… — голос у Рюма дрогнул.

— Что? О ком ты?

— Они все-таки вырвались оттуда.

— Да кто же, черт побери? Рюм перевел взгляд на приятеля.

— А ты не понимаешь? Они — это они, наши преследователи… Идиот епископ меня не послушал и не уничтожил их сразу. Суд им, видите ли, захотелось устроить. Показательный, мать их так!.. В общем, они в Галенфайтсе, и я немедленно отправляюсь туда.

— Прямо сейчас? Рюм кивнул.

— А может, отправить туда Венетто с ребятами?

— Он и так поедет со мной. Бонго заволновался.

— Послушай, если ты думаешь, что это настолько серьезно, то лучше бы нам подготовиться основательнее. Я соберу свою бригаду и присоединюсь.

— Ага, а кто останется здесь? Не забывай, только что мы обезглавили целый город. Уже завтра жители проснутся и начнут митинговать. Кто-то должен заткнуть им глотки. В общем, оставайся, а я тем временем займусь нашими гостями.

— Но ты точно справишься?

— Думаю, да. Они в цепях и в темницах. Так что пока оклемаются, я уже буду там.

* * *

— Любимой пыткой здесь было использование жгутов. Руку, ногу или голову продевали в ременную петлю, туда же вставляли палку и начинали закручивать, сдавливая плоть и выжимая из пленника признания. А еще бросали узников в специальные колодцы и наполняли их водой с таким расчетом, чтобы жертва могла касаться дна только кончиками пальцев… — Словом, тебя нужно понимать так, что наши колодки, в которых ни лечь ни сесть, — это еще цветочки. Живи, мол, и радуйся, капрал Штольц!..

— Разумеется, нет, но это и впрямь не самое страшное из придуманного в этот век.

— Ты мне вот что скажи. Они же монахи, стало быть, священники. А что там у нас в заповедях прежде всего значилось? Не убий, так?.. И возлюби ближнего своего. Но на деле-то совсем обратное выходит! Что же они, уроды, куражатся-то над людьми! Ведь не по уставу, не по Библии!..

— Оттого и назвали эти времена «черным средневековьем». Зыбкая государственность, неокрепшая вера. Истинные мученики — в тени, у власти — растлители и корыстолюбцы. Крестовые походы в Африку, в Мексику, во все концы. Потому что война — главное и любимое занятие всех монархов. Ни экономики, ни торговли без войны не получалось. Хочешь торговать с Англией? Пожалуйста! Но для начала — повоюй, добейся выгодных условий, заведи флот, чтобы истребить пиратствующих корсаров, чтобы отбивать купцов от караванов-конкурентов. Ни лимонов, ни кукурузы, ни помидоров Европа практически не знает, а за мешок перца могут запросто выложить мешок золота. Кофе, чай, какао, бананы, киви и манго — все это в далекой Индии, до которой по суше добраться можно, лишь пройдя через Турцию. Но Османской империи выгодно держать монополию, и она сама торгует, не пропуская европейцев в заветные края. И чтобы победить Турцию или попытаться обойти ее стороной, опять же нужен крепкий флот, нужна боеспособная армия. Значит, опять война, и война кровопролитная, потому что армия у Османской империи огромна, а все Средиземноморье крепко держит в своих руках Хайрад-Дин Барбаросса.

— Что-то я о нем слышал…

— Естественно. План блицкрига в России носил имя знаменитого турецкого адмирала.

Голос Дювуа звучал ровно. Дар лектора прорывался даже здесь, в застенках инквизиции.

— Непобедимый флотоводец, Барбаросса был еще и искушенным политиком. Его пытались неоднократно подкупить — и Карл Пятый, и Франциск Первый, однако, делая вид, что соглашается, пират всякий раз оставлял их в дураках, нанося одно сокрушительное поражение за другим. В конце концов европейские государства объединились в Священную лигу, выставив против Барбароссы гигантский по тем временам флот. Более двухсот боевых галер, сотня транспортных судов, пятьдесят тысяч германских, итальянских и испанских солдат. Однако вдвое меньший флот Османской империи нанес Священной лиге поражение, и с тех пор Средиземноморье окончательно было перекрыто для караванов Европы. — Дювуа гулко прокашлялся. — А священники… Что ж, они обычные люди и всегда ими были. Кто-то из них искренне страдал и боролся за людей, как тот же Савонарола, а кто-то грабил и хапал, жирея на чужой крови, прикрываясь верой, как щитом. Народ терзали налогами и заставляли воевать. О него вытирали ноги, когда монарх был не в настроении, а о бесправии в эти времена даже не заговаривали.

— Ты мне вот что скажи: чего же они тогда терпели весь этот балаган? Почему не восставали? Чего, кажется, проще — свернуть всем кровопийцам головы и разойтись по домам — спокойно себе крестьянствовать или там рыбу ловить.

— Утопия, дорогой капрал! Ты рассуждаешь как двенадцатилетний мальчуган-максималист. И слова эти, наверное, произносились не один миллион раз. Собраться, исправить и разойтись… — Дювуа невесело рассмеялся. — И собирались, и бунтовали, и храмы с землей сравнивали, а после все начиналось сызнова — под любым правлением и под любым флагом… В сущности, вся наша история из подобных исправлений и состоит. Бесконечная череда переворотов, казней, смен идеологий и религий. Охоту на ведьм, если разобраться, и не инквизиторы первые придумали, хотя термин этот родился именно в эти времена. Но человечеству всегда требовался враг — первоисточник бед и напастей, а напастей у нас во все времена хватало. Ураганы, эпидемии, неурожаи… Вот и жгли, вот и отлавливали — и с превеликим, надо сказать, азартом! На казни стекались жители с самых отдаленных окраин. И ведь камнями швыряли в привязанных к столбам, руками тянулись, чтобы ударить, ущипнуть, шкрябнуть ногтями. Да что они!

Ведь и у нас, если разобраться, то же самое творится. Ты вспомни, откуда мы прибыли! С экологией черт-те что, экономика в развале, а против преступников воюют целые армии с танками, пушками и напалмовыми огнеметами. Вот до чего дошло!.. Только на самом деле не дошло, а приняло иные, более ухищренные, формы.

— У нас — другое дело, — протянул Штольц с неохотой. — Зажрался народ. Природу, само собой, подсадили малость. А в общем…

— А в общем — все равно та же история. Патрули, комендантские часы, объявление чрезвычайных положений. Я уже не говорю о наркотическом угаре…

— Ну, с наркомафией мы так или иначе покончим. И извращенцев рано или поздно изолируем…

— Да нет же, нет! В том-то и дело, что ни с чем мы и никогда не покончим. Проблемы либо остаются вечными, либо сменяются родственными, а зачастую более серьезными и неразрешимыми. Уж поверь мне, извращенцы — не выдумка двадцатого пресыщенного века. Все эти розово-голубые меньшинства процветали в равной степени во все века, только что называлось это иначе. И воевали всегда с увлечением, и пили, забывая меру, а если даже эта мера существовала, значит, существовало что-то и более страшное, что не давало разгуляться человеческим страстям.

— Что же это еще такое?

— Какая-нибудь иная страсть, иной порок — скажем, железобетонный режим, общенациональный террор. Сообщество палачей, надзирающих за сообществом узников. И пусть узников — большинство, можно не сомневаться, что среди палачей и надзирателей увлечение алкоголем, наркотиками и прочим принимало такой беспредельный размах, что с лихвой компенсировало воздержание большинства. Словом… не стоит изобретать велосипед. Все давным-давно придумано, а в особенности — все злое. И золотых времен, увы, никогда не существовало. Эпоха Ренессанса — убедительнейшее тому подтверждение. Сочетание дыбы и Сикстинской мадонны, крестовых походов и Моны Лизы…

Штольц промычал что-то, скрипнул колодками и переступил с ноги на ногу.

— Слушай, а вдруг их сейчас это… пытают, а? Накручивают эти твои жгуты на голову или на руки…

— Что? Какие жгуты? — Увлеченный собственными философскими экскурсами, Дювуа не сразу сообразил, о чем говорит капрал.

— Ну да!.. Мы тут базарим о Барбароссе, а они там корчатся… Вот осел-то! И не подумал даже об этом…

— Что ты собираешься предпринять?

— Хватит! Будем выбираться отсюда. Самым свирепым образом…

Дювуа с изумлением услышал, как с треском лопнуло дерево, а следом зазвенели разрываемые цепи.

— Как же она мне надоела! Всю шею стерла, зараза!.. Где ты там? Тут, что ли? — Крепкие пальцы ищуще ткнулись в грудь историка. — Зажмурься на всякий случай…

Дювуа послушно зажмурился. А в следующую секунду с удивлением ощутил, что свободен. Абсолютно свободен.

Глава 20

Находящиеся в помещении едва успели повернуть головы на грохот. Рослый монах, стоявший в дверях, полетел на пол от крепкого тумака. Двое голых мужчин ворвались в зал.

— Вот они, наши автоматики! Что я тебе говорил? Я свои вещи нюхом чую!.. — Штольц приблизился к коллегам епископа. — Ну что, орлы, побеседуем?

Навстречу капралу, не слишком, впрочем, решительно, выступил охранник с мечом. Короткий клинок, блеснув матовой голубизной, чуть-чуть коснулся мускулистой груди Штольца. Капрал презрительно фыркнул.

— В ножны булавки, отцы преподобные! В ножны, пока не разозлили!..

Быстро присев, он метнул вперед левую руку. Обнаживший меч стражник задушенно вскрикнул и повалился. Выпрямившись, Штольц с укоризной погрозил пальцем.

— Бью подло и сильно. Поэтому предупреждаю сразу: без шуток и актов террора, иначе либо убью, либо изувечу.

Подвывая на тонкой ноте, стражник извивался на полу. Растопыренными пятернями он держался за низ живота. Капрал же неспешно подобрал оброненный клинок и без усилий переломил о колено. Демонстративно швырнул обломки к ногами епископа.

— Булат или не булат — это мне все равно, но лучше бы вам более со мной не заигрывать. — Штольц мрачно оглядел нахохленных людей в рясах и с неожиданной силой, заставив вздрогнуть даже Дювуа, рявкнул: — А ну, на пол, засранцы!..

Епископ Карно и отец Корнелий, путаясь в подолах, торопливо опустились на колени и с некоторой опаской легли на животы.

— Руки за спину! Вот так… А ногами друг к дружке, нехристи. — Штольц сорвал с окна темную штору и в полминуты связал между собой служителей инквизиции. — И не гундеть мне! Носы расквашу…

— Тут вроде все в порядке. — Дювуа уже надевал свою прежнюю одежду. — Компьютеры, морской комплект «Универсал-2», опреснители… Даже исподнее уцелело.

— Еще бы! Я бы им тут устроил! За исподнее-то!.. Черт! А где движок?

Штольц пошарил среди вещей.

— Потеряли, подлюки! И силовой блок разбит. Мечом, стервецы, полоснули…

— Надо бы спросить у них, где Макс с ребятами.

— Не волнуйся, сейчас они нам все расскажут, и самым подробным образом… Куда?!

Штольц прыгнул, заметив, что очнувшийся монах, поднявшись, семенит к выходу. Но бегству не суждено было состояться. Тяжелая дубовая дверь распахнулась от крепкого толчка, повторно сбив незадачливого беглеца. В зал вошло двое в монашеских сутанах.

— Осторожнее, Дювуа!..

Но историк уже опустил ствол автомата, разглядев вошедших.

— А Микки?.. Где Микаэль? Сбросив с головы капюшон, Макс сделал красноречивый жест.

— Судя по всему, его закололи.

— Черт! — Штольц сморщился, словно от зубной боли. — Вот твари!..

Стражник, на свою беду, справившись с болью, попытался сесть, и капрал тотчас наградил его свирепым пинком. Рослого воина подбросило как тряпичный куль. Так швыряет вверх зазевавшегося пикадора разъяренный бык.

— Ну, иуды!.. — С искаженным от бешенства лицом капрал ухватил обоих святош за одежду, рывком поднял с пола. — Молитесь, отцы святые! Полетите в окно…

— А-ат-ставить! — скомандовал лейтенант.

На подчиненного он не глядел. Перебирая сваленный на кусок холста знакомый скарб, он морщил лоб, восстанавливая перед мысленным взором список экспедиционного имущества. Оружие, приборы, ременная упряжь, сумки, одежда — все здесь было перемешано в полнейшем беспорядке.

— Слышишь, капрал? Бросай этих оболтусов и приводи себя в порядок.

— У-у-у!.. — Штольц оттолкнул от себя связанных, и, не удержавшись, они тотчас повалились на пол.

— Одевайся. — Макс бросил ему куртку и штаны. — А с ними мы еще побеседуем.

— И чего чикаться! Выкинуть в окно — и все. Там высоты метров пятнадцать.

— Почикаемся, Штольц, почикаемся! Вопросов у нас к этим субчикам предостаточно. Без малого — триста тридцать три. И еще один — от меня лично. Насчет Микки…

* * *

Гнедой скакун мчал во весь опор. Пригнувшись к холке, Рюм не оглядывался. Отряд Венетто стлался за ним, стараясь не отставать. Навряд ли им было понятно его состояние. Черный Кардинал впервые выказал явные признаки смятения. Слишком уж спешно пустились они в путь, и никогда раньше от Рюма Лучано не слышали столь противоречивых команд.

Пыль шлейфом тянулась за всадниками, превращая пройденное пространство в подобие гигантской клубящейся змеи. Кони молотили копытами по земле гулкой рассыпчатой дробью. Расстояние в две дюжины миль одолели в каких-нибудь полчаса, и у Рюма вырвался вздох облегчения, когда он разглядел вдали зубчатые башни Галенфайтса. Именно сюда, по сообщению епископа, были доставлены странные пленники. Разумеется!.. Эти олухи собирались их пытать, вырывать несуществующие признания! При церкви образовался своеобразный анклав жаждущих крови. Бонго не раз поговаривал, что среди служителей инквизиции встречаются порой откровенные параноики. При виде сгорающих на костре их трясло от возбуждения, и тот же Бонго уверял, что эти придурки испытывают самый настоящий оргазм. Чужой вопль, чужие корчи — все повергало палачей в подобие наркотического блаженства. И вдвойне чудно было слышать подобные рассуждения от Бонго — человека, который не задумываясь жал на курок, обрывая жизни совершенно не знакомых ему людей. Рюм в отличие от приятеля относился к инквизиции с меньшей брезгливостью. Все, что на благо, — то и на благо. И пока пути-дорожки с рыцарями от инквизиции у них совпадали, он готов был терпеть их. Вот и сейчас — хочет того Бонго или не хочет, но именно инквизиторы помогли им, схватив проявившихся из небытия «слуг дьявола». Разумеется, пришельцев следовало прикончить. В самую первую минуту. Но хорошо уже и то, что их обезоружили, бросили в темницы. Теперь на правах могущественного и доброго служителя церкви Рюм надеялся разрубить узел одним ударом…

Гортанно прокричал что-то Венетто, приветствуя стражника между зубцов стены. Человек помахал в ответ, тяжелые ворота со скрипом опустились и перекинулись через ров подобием моста. Скакун под Рюмом гарцевал и перетаптывался на месте. Разгоряченный стремительной скачкой, Рюм не заметил того, что должен был заметить. Человек, только что махавший им рукой со стены, медленно опустился на колено, и теперь между зубцов виднелась только часть его склоненной набок головы.

Конь Рюма взвился на дыбы. Это хозяин, интуитивно ощутив опасность, вонзил в бока животного шипастые шпоры. Однако было уже поздно. Ворота с грохотом ударили о дощатый настил, и всадники с ужасом увидели нацеленный на них ствол пушки. Фитиль шипел, дымный огонек приближался к воронке запала. Пушка ударила практически в упор, а в следующее мгновение всадников накрыл шквальный огонь из автоматического оружия. Уже умирая от пули, угодившей в грудь, Рюм машинально отметил, что люди, стрелявшие по отряду, не были без доспехов. Кожаные пояса, нечто напоминающее хаки… Все верно, зачем носить на теле железо, если кевлар легче!.. Отряд таял на глазах. Было ясно, что они опоздали. Опоздали самым безнадежным образом…

Стрельба продолжалась. С ржанием падали лошади, сбрасывая с себя седоков, мешая друг дружке, усиливая панику и преграждая путь к отступлению. Захлебываясь кровью, хлещущей из горла, Венетто высвободил ногу из стремени и сделал попытку подняться, но чужой конь сбил его с ног и проскакал по нему, В гуще мечущихся воинов рванули одна за одной несколько гранат. Осколки довершили начатое пулями. С отрядом, который по крохам и по крупинкам террористы собирали в течение нескольких месяцев из самых отчаянных головушек Италии, было покончено в каких-нибудь полминуты.

— Все! — Помахав лейтенанту, Штольц с улыбкой похлопал по карабину. — По крайней мере одного убрали.

— В том-то и дело, что одного.

Макс в отличие от капрала восторга не испытывал. Он уже был внизу и с автоматом наперевес бродил среди тел.

— Ага, вот и он, голубчик! — Макс наклонился к одному из лежащих, отогнул полу его одеяния. — Драное ухо, хаки под рясой… Конечно, он! А вот и гостинцы, которыми нас собирались попотчевать. — Пояс с гранатами полетел в пыль, следом последовал короткоствольный «узи».

— И всего-то? Не густо!.. Этот молодец надеялся положить нас одной-единственной очередью. Какая самонадеянность! — Штольц покачал головой.

— Зато присмотрись к его одеянию! Это же Черный Кардинал! Вот стервец! А мы-то считали, что Черный Кардинал — это Гершвин.

— Странно… Если этот недоносок умудрился пролезть в кардиналы, то кем тогда стал сам Гершвин?

— Это вопрос!.. — Макс хмуро поглядел на коллег. — Может, он давно уже в здешних монархах?

Лик неопределенно пожал плечами, историк же задумчиво проговорил:

— Думаю, этот человек не пропал бы в любом времени. Наверняка и эти проныры добились столь высоких чинов не без его участия.

— Вот и мне так кажется. — Макс с отвращением сплюнул. — Но кем же он сам стал сейчас? Не папой же римским?

— А что? И это вполне возможно. — Дювуа с тревогой взглянул на лейтенанта. — Что с тобой? Ты ранен?

— Нет. Но, похоже, меня начинает скручивать…

— О чем ты?

Макс притронулся к нижней челюсти.

— Пломбы, Дювуа. Пломбы… Наверное, и у Штольца скоро это начнется. Быть силачом бесконечно невозможно.

* * *

Микаэля похоронили под стенами замка. Время и силы экономили, а потому воспользовались взрывчаткой. Чуть подровняв и углубив образовавшуюся воронку, уложили завернутое в ткань тело. Забросав землей, постояли рядом. Никто ничего не говорил, никто не выжимал из себя слез, и думали они в эти минуты не только о Микки. Лик вспоминал Кромпа и его последние предсмертные мгновения, Дювуа мысленно представлял и никак не мог себе представить смерть Кассиуса. Дом, где забаррикадировался техник, судя по всему, штурмовали двое суток, и вот в этой-то непривычной для техника роли — роли военного — Дювуа никак не мог себе его вообразить. Макс же, глядя на земляной холм, думал о всех разом, о том, что вот уже троих нет, и гадал, скольких еще не станет, прежде чем они выполнят поручение Броксона. Да и выполнят ли вообще? И кто будет этим следующим? Штольц? Лик? Или историк?.. Почти равнодушно лейтенант подумал о собственной персоне. Больше беспокоило другое: сумеют ли довершить начатое, уцелеть, наконец, без него? Предстояла самая малость: отыскать неуловимого Гершвина и уничтожить. Мало того — уничтожить и все следы пребывания этой троицы в итальянском средневековье, что, вполне возможно, окажется значительно сложнее.

Штольц поднял автомат, намереваясь дать салют, но, поймав его вопрошающий взгляд, Макс покачал головой.

— Не надо. Пусть все пройдет тихо. И без того пошумели…

Солнце скатывалось в горы, на глазах меняя цвет песков и скал. На минуту все стало розовым, словно над миром включили гигантскую лампу фотографа, и тени поползли, потянулись в холодную бесконечность. Еще чуть-чуть, и они растаяли, слившись с победившим мраком. Светя себе под ноги факелами, четверо диверсантов вернулись в замок. Впереди их ждала первая более или менее спокойная ночь. По крайней мере, за эти последние недели. Макс приказал всем выспаться и первым заступил на пост. Они выходили на финишную прямую. Близость развязки заставляла быть вдвойне осмот-рительными, Наступающая ночь обещала покой, все последующие — совершенно обратное.

Глава 21

Проснувшись в полнейшей темноте, Бонго поднял голову. Сев в постели, протянул руку и нащупал горячий бок спящей рядом женщины. Машинально погладил ее, проведя пальцами по расслабленной теплой спине от лопаток до пухлых ягодиц. Женщина с готовностью развернулась, и в ладонь его сама собой ткнулась полная женская грудь. Бонго, нахмурившись, отстранился. Смутная тревога овладела им, ему было не до ласк, не до любовного тренажа.

— Спи!.. — Он поднялся и нашарил сандалии. Стараясь ступать бесшумно, вышел на балкон.

Черное небо, звезды, набегающий со стороны моря слабый ветерок. Внизу у ворот кемарили вооруженные алебардами стражники, еще двое маячили на фоне ночного неба на крепостной стене. Уж что-что, а охрану Рюм отладил будь здоров. То есть, конечно, все равно спали, а куда деваться, но Рюм приучил их спать вполуха и вполглаза, и Бонго не сомневался, что стоит ему погромче кашлянуть, и головы копьеносцев тотчас вскинутся, а стрелок в башне, подняв взведенный арбалет, сунется в бойницу, спешно отыскивая цель. За бдительность здесь платили золотом, за верхоглядство казнили на месте. Вернее, препровождали в особую темницу, а уж там Рюм под настроение превращал их в кровавый фарш. Тела, прикрыв мешковиной, вывозили на рассвете и сбрасывали в Тибр. Об этом знали все, а потому за сон хозяев, где бы они ни останавливались на постой, можно было не беспокоиться. Сон братьев Лучано охраняли не менее прочно, чем сон самого папы римского.

Бонго зябко повел плечами. Сегодня ему не спалось. Просто не спалось и все. И дело было не в том, что новый замок не слишком услаждал его взор. В первый же день после его захвата слуги с тряпками и ведрами перемыли все полы, всюду стерли кровь, вымели куски отбитого пулями мрамора, а безнадежно испорченные ковры, скатав в рулоны, увезли прочь. Замок засиял и заблистал как новенький бриллиант. Но Рюм не вернулся, как обещал, и Бонго ощутил зарождающееся беспокойство. Наутро из Рима подошел вооруженный эскорт с пушками и кулевринами. Только что отвоеванный плацдарм укрепляли по всем правилам. По городу в сопровождении конной стражи проскакали глашатаи, возвещающие о смерти тирана Энея Доминго и новых хозяевах города, братьях Лучано — светочах возрождающегося государства, радетелей слова Божьего и справедливости. Объявлено было о готовящемся трехдневном празднике, на который обещал приехать сам Цезарь Борджиа. Налоги, установленные Энеем, упразднялись, обещалось смутное, но светлое будущее… Ждали реакции, но ее не последовало. Город, разумеется, взбурлил, но никаких бунтов или демонстраций протеста новая власть не наблюдала. Навряд ли об Энее кто-нибудь искренне сожалел. Другое дело, что люди были наслышаны и о крутом нраве братьев Лучано. И что лучше — старый Эней или новые Лучано, этого пока никто не знал. Миновал день, наступил вечер, а Рюм так и не вернулся. Беспокойство превратилось в тревогу, и впервые за последние месяцы Бонго проснулся не потому, что выспался, а по причине нервозного состояния. Глядя на звезды, он с силой вдохнул и выдохнул. Вернувшись в зал, взял со стола кубок, жадно глотнул.

— Блажь, — пробормотал он. — Сонная блажь и ничего более!..

— Иди ко мне, — позвал из темноты алькова женский голос. — Иди же, бедненький!..

Каким-то внутренним чутьем сегодняшняя избранница Бонго угадала внутренний непокой хозяина. Потому и звала его. Не как истосковавшаяся любовница, а скорее как мать, как добрая наставница. И это ему понравилось. Послушно он доковылял до кровати и, плюхнувшись на перину, зарылся носом в ее мягкое тело. Ладони женщины скользнули по голове, что-то она вполголоса нашептывала. Он плохо ее понимал, да ему и не нужно было понимать. Он просто лежал в объятиях женщины и медленно успокаивался. Было что-то гипнотическое в ее голосе, в ее гладящих руках. И отсутствие Рюма уже не казалось таким подозрительным, и потихоньку уходил страх перед заявившимися в средневековье охотниками. Бонго начинал посапывать носом. Разумеется, Рюм разберется с ними. Он это умеет. И если до сих пор никто не прибыл от него, то это скорее всего означает, что ситуация под контролем и в помощи Рюм не нуждается.

Бонго закрыл глаза. Он засыпал на груди опытной гетеры, как в далеком младенчестве засыпал на груди у матери. Только матери он не помнил. Сон накрыл его теплым одеялом, звуки уплыли, бормотание женщины стало совершенно неразборчивым. Бонго спал.

* * *

«…Цинцунцан, Куикуилько, Теотиуакан, Кецалькоатль — что за странные слова, что за непривычное звучание! Что-то от щебета и щелканья птиц. Впрочем, Кецаль — это и есть птица. Священная птица первоамериканцев, культуру которых мы так и не постигли. Одно лишь эхо докатилось до нас. И чем дальше, тем глуше и искаженнее. Ацтеки, майя, ольмеки… А далее все растворено временем, стерто безжалостной метлой тысячелетий. И поверх Чолульской пирамиды испанцы возвели христианский храм, а под асфальтом Мехико погребена столица ацтеков — Теночтитлан. Но и Теночтитлан, должно быть, подмял под себя еще более древнее поселение. Как далеко простирается эта эстафета? И сможем ли мы уйти так же тихо и достойно, как ушли некогда ольмеки и майя? Говоря образно — взрастет ли что-нибудь на наших костях?..»

На экране высветилась надпись, сообщающая, что питания солнечных батарей недостаточно и компьютер переходит на энергию аккумуляторов. Дювуа поспешно выдал согласие, потер красные уставшие глаза. Положительно, этот Гершвин воздействовал на них не самым лучшим образом! Но по мере «перелистывания» его дневниковых записей что-то приоткрывалось перед Дювуа, словно с фонарем он входил глубже и глубже в черную пещеру, шаг за шагом приближаясь к ее тайнам.

«..Забавно сравнить произведения ольмекских мастеров с японскими нецке. Гигантизм и миниатюра. Черепаха трехметровой высоты и ее подобие, легко умещающееся на ладони. Гигантские головы в шлемах, пирамиды, стелы с надписями и рисунками. Может быть, у древних не было иных видов искусств? Я говорю о музыке и живописи. Вот они и обрушили всю свою энергию на камень. Малое, среднее, большое… Во всяком случае, поразить наше воображение им удалось. Как полинезийцы доставляли из Рапа-Нуи своих каменных исполинов, так и ольмеки тащили (или везли?) базальтовые заготовки из каменоломен Синтепека, преодолевая расстояние в сто и более километров! Те же загадки, что и в Египте, но более древний век… Глыба в сорок тонн — на деревянной телеге!.. Чушь! Может, ОНИ и впрямь перемещались САМИ?.. Ведь даже ацтеки (тоже отличные строители) отзывались о творениях ольмеков как о «постройках великанов». Империя Ягуаров, Сан-Лоренсо, Ла Вента… Черт побери! Да это были настоящие цивилизации! Собственный календарь, звездные карты, обсерватории, сотни городов и миллионы жителей! Куда и почему они ушли?.. То есть с ацтеками-то все ясно — Испания и Португалия выжгли их каленым железом, но что приключилось с майя? Куда подевались ольмеки?..»

Дювуа разглядел на экране фотографическое изображение храма среди густых зарослей. Архитектурное чудо, которое не удалось сжевать даже всесильным джунглям. Интересно, наверное, увидеть такое с самолета. Леса, горы — и вдруг каменная громада… Дювуа вздрогнул, возвращаясь к записям.

«Любопытство, наверное, сродни болезни. Гложет и поднимает температуру. Впрочем, и тонизирует в отличие от тех же болезней. Фредерико де Вальдек был человеком любопытным. Он прожил до ста девяти лет и погиб под колесами шального экипажа, засмотревшись на смазливую парижанку. До самых последних дней он писал пейзажи тех мест, где побывал. Два года этот счастливчик прожил в одном их храмов майя. Честное слово, я завидую ему! Отчаянно завидую… Самое страшное на земле — глупость и равнодушие. Одно взаимодополняет и укрепляет другое. Дурак — чаще всего равнодушен, а равнодушные обречены на умственную косность — даже при наличии недюжинных способностей. И та же глупость вполне исправима, если присутствует любопытство. Слова «что», «когда» и «почему» — лучшие из существующих стимулов. Дерзай и обязательно узнаешь. Хоть что-то из того, что нам позволено узнать. А все и про все ведают лишь законченные тупицы. Только они одни…

И все-таки — что увело древних индейцев от берегов Усумасинты на северный Юкатан, от великолепных дворцов Паленке в Ушмаль? И кто в действительности построил «Пирамиду Волшебника»?.. Может, и впрямь непобедимый сын колдуньи?.. Неужто были они раньше?.. Господи! Почему я здесь, а не там и не вижу все собственными глазами?..»

— Елки зеленые! Да вот же оно самое!.. Ответ, который мы ищем!..

Дювуа возбужденно поднялся, зашагал по комнатке взад-вперед. Сердце его колотилось, он лихорадочно размышлял. Не сразу рука его прикоснулась к рации на груди.

— Лик, подойди сюда. Я хочу с тобой переговорить. Срочно…

* * *

Голос Макса звучал оживленно и бодро.

— В общем, эти субчики развернули здесь целое мини-фэбээр! Нам удалось навестить их резиденцию в Мадриде, и знаете, что нам удалось обнаружить? Бездну интереснейших документов…

— Ты еще не сказал, что нас там чуть было не прикончили, — вмешался Штольц. Одна рука его была перебинтована и висела на перевязи. — С нами воевали какие-то индейцы, представляете?

— Точно! Каким-то образом эти ребята вычислили нас еще на подходе. Ни одного из них так и не удалось взять живым. Дрались они отчаянно.

— Самое странное, — снова вмешался Штольц, — что там не было ни одного испанца!

— Ты уже говорил об этом!.. — отмахнулся Макс. — Это ладно, но какие любопытные бумажки мы там обнаружили! Эти ребятишки готовили покушение на Колумба! Да-да — того самого! Целый список имен и фамилий! И все — люди, подлежащие уничтожению.

— Судя по всему, кое-кого они успели уже отправить на тот свет, — добавил капрал. — И денег там было три или четыре мешка. Откуда столько?..

— Так вы забрали документацию? Где эти списки? — Дювуа лихорадочно выхватил у капрала пухлый пакет. — Это все?

— А тебе мало? Есть еще кое-что здесь. — Штольц придвинул к историку пухлую сумку. — Полюбуйся, полюбуйся… Там есть чертовски важные бумажки. Практически вся их сеть — с явками и даже подобием паролей. Бельгия, Португалия, Франция… Рюма мы шлепнули, испанское гнездышко разорили, но сдается мне, мои дорогие, что это лишь надводная часть айсберга. Самое важное — добраться до самого Гершвина, а он, чую, сшивается где-то здесь, в Италии. Возьмем второго — он все нам выложит: и про хозяина, и про то, чем именно не понравились им эти синдбады-мореходы. По крайней мере про этого второго мы уже кое-что знаем. Например, что зовут его Бонго и при Черном Кардинале он был первым вельможей.

— Вот и надо его брать на крюк!

— Возьмем!.. А там и Гершвина нащупаем. Это уж как пить дать! — Если бы это было так, — вздохнул Лик.

— Что? Что ты говоришь?

— Я говорю… То есть нам кажется… В общем, Гершвина здесь нет.

— Не понял… Как это нет? А где же он, черт возьми? Помер, что ли?

— Да нет же! Вот, Дювуа вам скажет… Мы с ним весь вечер обсуждали…

— Да что обсуждали-то? Что?

— Ага! Вот оно! — Дювуа не слушал спорящих. Внимательно просматривая принесенные Максом бумаги, он все шире растягивал губы в улыбке. — Так я и думал!

— Что ты думал? — Макс недоуменно глядел на него. — Чего ты так трясешься? Успокойся!..

— Гершвина здесь нет! — громко и с некоторой даже театральностью объявил историк. — И если вчера с Ликом мы только предполагали это, то теперь об этом можно говорить с уверенностью. Он в Америке. Да-да, в Америке! Ясно вам, господа хорошие? И эти двое опять сыграли роль отвлекающей приманки. Как Кадудаль во Франции, как сенатор Клеман.

— Постой, постой! О чем ты говоришь? Какая-такая Америка? Насколько я знаю, Соединенных Штатов и нет еще. Или ты забыл?

— Правильно! Но Соединенные Штаты нашего милого Гершвина и не интересовали никогда. Судя по всему, он попытался обосноваться на территориях будущей Бразилии и Мексики.

— Но зачем? Что он там забыл?

— А что забыл там Колумб? Обрати внимание на черный список: Кортес, Далмейд, да Гамма… Все эти люди так или иначе должны были проторить дорогу к Америке. И Штольц правильно заметил: в Мадриде вы дрались не с европейцами, вы скрестили шпаги с ацтеками.

— Ацтеками?

— Точно! И прибыли они сюда по указке Гершвина, из чего следует малообнадеживающий вывод: наш оппонент уже на месте и вовсю действует. Потому что именно ацтеки заселяли в средние века территорию Южной Америки. И цель Гершвина исключительно проста: перерезать морские пути и тем самым оградить американские земли от нашествия испано-португальских колонизаторов.

— Стоп! — Макс пристукнул рукой по столу. — Давай-ка по порядку, господин ученый. Почему он там, а эти двое здесь? На кой вообще ляд ему сдались эти ацтеки?..

— Хорошо. Но для начала я хотел бы просмотреть эти документы. Так сказать, для более убедительного отчета. А если кратко, то, судя по всему, этих самых ацтеков Гершвин всерьез вознамерился спасти. Почему?.. — Дювуа пожал плечами. — Чужая душа потемки. Человек прорывается на пожар и спасает из пламени ребенка. Зачем?.. Да ни за чем. Человеколюбивый порыв.

— Ничего себе — человеколюбивый! Что у тебя в руках-то, человеколюб? Не имена ли людей, предназначенных к списанию?

— Иной раз, спасая, приходится убивать. — Дювуа вздохнул. — Уж вам-то это известно лучше, чем мне. Вот и он, вероятно, действует таким образом. Уничтожая испанских мореплавателей, пытается спасти американских индейцев. Устраивает такая версия?

Макс молчал. Не спешили высказывать мнение и Штольц с Ликом.

Глава 22

— Ну? — Макс вопросительно взглянул на вошедшего Штольца. — Рассказывай.

— Расскажу, не торопи! — Отдуваясь, капрал скинул с себя пропыленный плащ, разувшись, прошлепал босыми ногами в глубь комнаты. — Ох и жара! Молочка бы сейчас кружечку. Холодненького!..

Лейтенант нетерпеливо забарабанил по столу пальцами. Штольц тем временем с наслаждением скреб разопревшими ступнями о деревянные половицы.

— В общем, информация подтвердилась. Эти прохвосты сумели сойтись с самим Цезарем. Судя по всему, и Александр Шестой в стороне не остался. Черным Кардиналом-то Рюм стал именно с его подачи. Думаю: кто-то из наших друзей соблазнил эту сучку Лукрецию. Она на подобных делах прямо помешана, спит со всеми подряд — и с отцом, и с братом, с кем ни попадя. А у Цезаря как раз в Венеции с боевыми делами не ладилось. Видимо, они и ему помогли — либо советом, либо оружием. Вот он и растаял. И папаше на ушко нужное шепнул. Теперь венецианское государство под властью Борджиа. Рюму пожаловали кардинальство, Бонго назначили его заместителем. В общем, снюхалось шакалье…

— У кардиналов не было заместителей, — вмешался Дювуа.

— Ну, заместитель; там или нет, но что-то вроде того. — Шумно отпыхиваясь, Штольц присел к столу, брезгливо посмотрел на кружку с водой.

Поднеся к носу, понюхал. Но молока, даже козьего, все равно не было, и, исторгнув из груди шумный вздох, капрал выпил воду крупными глотками.

— Словом, стал у них этот Рюм вроде главного кондотьера. То бишь кардинал и кондотьер в одном лице. А уж Черным его людишки прозвали. Видно, за дела добрые…

— Да уж, добрые…

Штольц тыльной стороной ладони стер выступивший на лбу пот.

— Так и не могу я тут привыкнуть. Ни ванной, ни душа, ни полотенец… Как они тут живут?

— Ничего, мы здесь не задержимся. — Макс кивнул на лежащие перед ним брикеты «Пластида-110», провода и блестящие цилиндрики детонаторов. — Сейчас вот закончу с этой механикой, и отправимся прогуляться.

— Куда это?

— Не бойся, не слишком далеко. Надо приголубить последнего из кондотьеров. — Лейтенант обернулся к Дювуа. — Кстати, кто такие эти кондотьеры?

— Ну… Попросту говоря — бандиты, вымогатели. Некий прообраз наших рэкетиров и наемных убийц.

Дювуа пожал плечами, но, заметив, что его готовы слушать дальше, с удобством откинулся на спинку стула. Роль просветителя он исполнял с удовольствием.

— Если говорить об Италии, то спокойное время всегда было для нее большой редкостью. Древний Рим, варварские набеги, гарибальдийское сопротивление… История же средневековой Италии представляла собой сплошную междуусобицу. Погромы, отравления, поджоги, заговоры… Нет государства, нет и закона. В результате — вполне закономерный беспредел. Милан строит козни против Генуи, а та, в свою очередь, копает под Рим, Болонью или Парму. Но когда воюют, возникает спрос на бойцов — вот и стали появляться кондотьеры. Кто сам по себе, вроде Сигизмундо Малатесты, а кто при крупных вельможах, при королевских дворах. Этакие рыцари-лупары, всегда готовые неплохо заработать. И работодатели, разумеется, находились. Платили деньги, давали заказ — и ждали исполнения. Такая приблизительно картина. А наиболее сильные кондотьеры — такие, например, как Вернер фон Урслинген, написавший на своем знамени: «Враг Бога, правосудия и милосердия», — и вовсе не нуждались в заказчиках, умудряясь облагать данью десятки городов и поселений. В самом деле! Короля нет, на папском троне — первый вор и вымогатель. — Почему бы и не потрошить людишек?

— Больно уж все просто?..

— Не совсем! Конкуренция, надо сказать, была довольно жесткая, и прорывались вперед самые коварные и непредсказуемые деспоты. Этим, собственно, они и запомнились, потому как ничем иным запомниться и не могли. К примеру, неаполитанский король Ферранте казнил своих врагов, а после приказывал засаливать их тела и, одевая в дорогие наряды, создавал в погребах целые галереи мертвых, куда приводил гостей в праздники, чтобы вдоволь посмеяться. В венецианских церквях он подмешивал яд в чаши со святой водой, частенько травил людей прямо за своим столом. Словом, времечко было веселое, и даже священнослужители не стеснялись содержать игорные и публичные дома, смело подражая римскому престолу, где кровосмешение, невоздержанность и убийство конкурентов превратились в обыденное явление. Крохотный и весьма характерный эпизод. Тот же Цезарь прикончил своего братца Франческо, приревновав к сестричке Лукреции. Об этом догадывались все, включая самого папу, но дело было обычным, и пережили, потому что видывали и не такое. Как пишет Иоганн Бурхард, летописец Александра Шестого, когда апостол узнал, что убийца сына — другой сын, он заперся в покоях и нашел утешение в объятиях собственной дочери.

— Тьфу! — Штольц в отвращении сплюнул. — Так бы и передавил эту шваль собственными руками. Правители хреновы!..

— Потому, надо полагать, наши друзья и подались сюда. Самое для них место!

— А я думаю так: ни хрена у них веры не было. Ни в Бога, ни в черта. Иначе не было бы такого поганства. — Штольц стиснул кулаки, пристукнул по столу. — Эх!.. Мне бы тут власть на пару неделек! Уж я бы навел порядок, подчистил бы страну!

— Осторожнее, чистильщик! — Макс аккуратно переложил детонаторы со стола на окно. — Взлетим сейчас к небесам — и последнего гада вычистить не успеем.

— Так это что!.. Мелочь! Тут караси покрупнее водятся. Вот их бы я и взял за жабры, мордой бы ткнул в заповеди сукиных сынов! А после — по заду, по заду! Чтобы верили и не придуривались!..

— Знакомо… — Дювуа улыбнулся. — Мы уже как-то толковали об этом с лейтенантом. Сам-то ты, интересно, веришь во что-нибудь?

— В смысле — верю ли я в загробную жизнь? — Штольц ухмыльнулся. — Не-ет… Мне, пожалуй, лучше оставаться атеистом. Такая уж неудобная профессия. Да и ты, брат, копаясь во всей этой гнуси, думаю, не слишком-то веришь во что-то там поднебесное. Потому как если кто-то там даже и есть, то до нас ему дела нет, — это точно. Вспомни, что ты рассказывал про все эти их груши для разрывания рта, про «испанский сапожок». Никто ведь не заставлял людишек придумывать эту мерзость — сами придумали. И удовольствие, надо полагать, при процедурах получали.

— Только не те, что примеривали «сапожок», — усмехнулся Макс.

— Это уж само собой. Я только хотел сказать, что помощи ждать глупо. Хоть оттуда, хоть оттуда. — Палец Штольца поочередно указал вверх и вниз. — Тут оно все. В полном боекомплекте. — Он стукнул себя в грудь. — Вот когда поймем это, тогда и перестанем сваливать все на призраков. И сами будем отвечать перед собственной совестью.

— Но совесть — она-то, голуба, откуда? Почему у одних есть, у других — нет?

— А я почем знаю? Не вбили, значит, должным образом в детстве.

— А может, это и есть то, что ты называешь помощью? Оттуда, значит, когда есть, и с другого конца, когда нет?..

Штольц открыл было рот, чтобы ответить, но Макс прервал дискуссию взмахом руки.

— Хватит. — Наклонившись, он достал из сумки замысловатую шкатулку. — Болтать можно до вечера, а у нас впереди еще уйма дел. Адская машинка практически готова. Я беру Лика и отправляюсь с визитом. Дювуа остается здесь, а Штольцу придется ехать к купчишкам.

— Опять я?

— Ты, братец, ты. Кто у нас на верфи ударно трудился? То-то!.. — Макс бережно уложил в шкатулку смертоносные брикеты. — Корабли, братцы! Вот что нам нужно! Кровь из носу, но пару надежных суденышек мы обязаны организовать в самое кратчайшее время! Этим ты, Штольц, и займешься. Как главный морской спец.

* * *

Цезарь Борджиа не ведал, каких опасных людей он собирается предать казни. Да он в это и не вдумывался. Смерть Рюма, успевшего стать первейшим помощником семейства Борджиа, разъярила не только Лукрецию, но и последнего из сыновей Александра Шестого. Цезарь Борджиа не был безумным деспотом, каковым нарекли его потомки, он попросту умел делить людей — на нужных и ненужных, достойных и недостойных. И то же самое с готовностью повторял на всех углах Никколо Макиавелли. Если ты червь, то и в душу твою незачем заглядывать. Политик обязан мыслить масштабно. И тот же Леонардо полезен, с какого боку к нему ни притронься, и двору и нации, а потому ни один волос не упадет с его золотой головы, пока у власти Борджиа. Личность всегда сумеет оценить личность, а серый монарх способен войти в историю лишь обилием смут и ничтожеств, приблизившихся к трону. Без твердой власти нет государства, а твердость — это прежде всего умение карать. Борджиа это умели, и нынешних чужаков, осмелившихся поднять руку на ревностного слугу папского трона, Цезарь заочно приговорил к лютой смерти. Иное решение ему просто не могло прийти в голову…

Конница, оснащенная легкими пушками на колесах, окружала поместье в Люпиго. Еще недавно здесь обитали люди Черного Кардинала, а уже сегодня Цезарю донесли, что отряд неизвестных ворвался в дом наместника кардинала, устроив неслыханную стрельбу. Уцелевший слуга Рюма, коверкая слова, описал как мог события того дня. Незнакомцы не ограничились уничтожением боевиков Рюма. Они обшарили особняк снизу доверху, вывернув наизнанку шкафчики и сундуки. Сложив посреди двора целую гору из найденных карт и бумаг, они устроили грандиозный костер. Двоим раненым устроили допрос. Без пыток; и избиений, но не менее страшный. Тому и другому закатали рукава, впрыснув что-то под кожу, и плененные сами со смехом стали рассказывать обо всем им известном… Последнее вызвало у Цезаря особый интерес. В отличие от Лукреции, по-женски положившей глаз на «свежего мужичка», он умел ценить иные вещи — например, стратегические таланты Рюма, умение метко стрелять, изготовлять уникальные яды. Странная методика допроса его заинтриговала, и он тотчас отдал приказ начальнику стражи поднимать людей. Спустя несколько часов они были у цели.

— Ого! Да это сам Борджиа!

— Который из них? — Штольц поднял винтовку, вглядываясь в лица всадников через мощную оптику. — Ага! Вот он, паскудник! Ну, я его сейчас!..

— Секунду! — Рука Дювуа взметнулась вверх, задирая наведенный ствол. — Нам нельзя его убивать!

— Это еще почему?

— Ну… — Дювуа растерянно пожал плечами. — Он, конечно, редкостный мерзавец, но он тоже часть истории. А мы ведь затем здесь и находимся, чтобы уберечь историю от возможных реставраций.

Капрал нахмурился, пережевывая доводы Дювуа. Удовольствия они у него не вызывали, однако пыл историк ему несколько охладил.

— Ладно… Тогда мы его просто попугаем. Посмотрим, каким он окажется на поверку…

Дювуа нервно пересел в кресло. Он уже нагляделся на работу диверсантов. К этому нельзя было привыкнуть, но свободы выбора здешний мир им по-прежнему не предоставлял. Защищаясь, они убивали — в противном случае вся их экспедиция прекратила бы свое существование еще во Франции во время первой атаки шуанов.

Тем временем Штольц, деловито прикрутив к стволу глушитель, опустился на колено и вновь упер приклад в плечо.

— Уже и пушки разворачивают, — пробормотал он. — Ничего, сейчас мы им устроим дуэль…

Канонир, прижимающий к животу ядро, охнув, упал на землю. И тут же слетел со своего гнедого скакуна сосед Цезаря, бородатый Лоренцо. Конь Борджиа беспокойно закрутился на месте. Он чувствовал то, чего пока не чувствовали люди, — беззвучную и стремительную смерть, выцеливающую издалека всадников, выбирая кандидатов на тот свет.

— Что происходит? — Глаза военачальника сверкали. — Что за толчея возле пушек?..

Растерянный паж метнулся к конным артиллеристам, но тут же изломился в пояснице, кулем свесившись с седла. Что-то и впрямь происходило. Один за другим люди вздрагивали и падали — с криком и безмолвно, зачастую даже не успев испугаться. По лицу лежащего Лоренцо текла кровь. Наклонившись, Цезарь разглядел отверстие в голове воина. Сверкающий шлем не помог. Судя по всему, не спасали и щиты. Среди солдат началась паника. К пушкам уже никто не приближался.

— Свиньи! Трусы!.. А ну вперед!

Цезарь огрел плетью ближайших воинов. Те прикрыли головы руками, но не сделали ни единого шага. А в следующую секунду конь под сыном Александра Шестого забился, с хрипом заваливаясь на бок. Цезарь едва успел выпростать из стремени ногу — и все равно упал неудачно, разбив колено и ободрав ладони. Ярость мгновенно сменилась растерянностью. Они по-прежнему не видели врага, не слышали никаких звуков, но на земле лежало уже с десяток бездыханных тел. Цезарь попятился.

Песчаный фонтанчик всплеснул у самых ног, заставив его подскочить.

— Садитесь же! Скорее! — Верный Бурхард, бледный и трясущийся, подъехал к нему, ведя за собой освободившегося гнедого.

Цезарь не спорил. Решение было подсказано. Взлетев в седло, он крутанулся на месте.

— Пушки! Забрать все до единой!..

Что-то просвистело над самой его макушкой, заставив пригнуться и вобрать голову в плечи. Цезарь хотел было отдать очередную команду, но в этот момент с жутким воем рухнул на землю еще один солдат. Ноги его дергались, кровь фонтаном била из раны под лопаткой. Пришпорив гнедого, Цезарь помчался во всю прыть. Только и ждавшие разрешения, конники споро припустили за ним следом.

Это было настоящее бегство. Взмыленных лошадей подгоняли ударами пяток, никто из всадников не оглядывался. Но, скача в голове колонны, Цезарь уже знал, что предпримет в ближайшие полчаса. В первом же селении он устроит расправу над теми, кто мешкал с уплатой налогов. Благо найти таковых было несложно в любом месте. И воинам будет чем отвлечь себя. Экзекуции запоминаются, отступления — нет. Если заставить каждого из следующих за ним всадников убить сегодня по одному крестьянину, то рассказывать будут только об этом. А чертово поместье забудется, как забудется и его, Цезаря, фиаско…

— Сукин сын! — Штольц расстроенно опустил карабин. — Трупы не забрал, пушки оставил. Ох и надрал бы я ему задницу! Да не из этой пукалки, а самолично.

— Они отступили?

— Отступили… — Штольц состроил брезгливую гримасу. — Это, Дювуа, не отступление, это драп. Чистейший и позорнейший драп! В штаны наложил твой Цезарь. После первых же пуль…

* * *

Индиец умирал, это было очевидно. Сломанная нога, две пули в грудь и одна в живот — странно, что он еще нашел в себе силы добраться сюда. Рюм был прав, рассуждая о живучести индусского племени. Боль и предсмертные муки эти люди переносили с удивительной стойкостью…

Кусая губы, Бонго склонился над умирающим.

— Как они были одеты, ты помнишь? Сколько их заявилось в поместье?

Он не знал. С трудом заговорил.

— Теаль стоял у окна… Граната, взрыв… Кругом куски тел, кровь… А потом выстрелы внизу. Цомпун выбежал на лестницу и упал. В меня стали стрелять, и я прыгнул в окно. Там… там оказалась лошадь. Я успел вскочить на нее…

Лицо раненого сморщилось, в уголке рта показалась кровь…

— Они… они придут и сюда… — Индус захрипел. Грудь его вздулась и опала. Глаза, глядящие в потолок, остекленели.

— Все.

Бонго, потрясенный, отошел от кровати. Взял со стола платок, недоуменно взглянул на него и отшвырнул в сторону. Здесь же лежали письма. Письма, которые он предпочел бы не получать. Вести об уничтожении всей агентурной сети Теаля и Рюма. Сначала епископ Карно, потом Рюм, люди из Кадиса, Лиссабона, а теперь вот и Теаль. Поместье Люпиго оставалось последним оплотом. Там насчитывалось не менее дюжины охранников, но охотников это не остановило.

Бонго погладил себя по широкой груди, и, как всегда, прикосновение к висящему под мышкой пистолету несколько успокоило его. Ничего… Еще поборемся. Рюма и Теаля они застали врасплох, а он, слава Богу, подготовлен. И встретит этих мерзавцев во всеоружии. Соберет оставшихся головорезов и… Бонго мучительно соображал. Что делать дальше, он не знал. Запереться в одном из замков? Но это не сулило ничего хорошего. Если они профессионалы, а ОНИ наверняка профессионалы, то они пройдут сквозь стены и все равно прикончат его. Можно было, конечно, попытаться предпринять атаку, но Рюм уже пытался — и что вышло?

— Дьявол! — С громком стоном Бонго обхватил голову и зажмурился.

Он остался один. Совершенно один, и никто не мог помочь ему даже советом.

Интересно, что бы сказал в такой ситуации босс? Уж он-то наверняка бы не растерялся. Или тоже ударился бы в панику? Ведь и он человек! Как говорится, простой смертный. И ничего, абсолютно ничего не известно об охотниках! Сколько их, чем вооружены?.. Может, их там целый взвод! Или рота… Тогда и брыкаться нечего. Сомнут, какой бы заслон им не выставили. Собирать камушки, золотишко — и рвать когти куда подальше.

А что, если?.. Глаза Бонго широко распахнулись. Ну да, конечно! Он отправится к боссу! Теперь-то он уже знал, откуда приплывали груженные золотом корабли. И за то же золото он купит лучший из кораблей, отплывающих в Новый Свет. Лично осмотрит от киля до клотика, загрузит продовольствием и снимется с якоря. А уж Гершвин его приветит и обогреет. Даже если придется возвращаться назад, Бонго не сомневался, что получит от хозяина подробнейшие инструкции относительно дальнейших действий. Здесь же на время его отсутствия надо попросить быть наместником захваченных земель Цезаря и подкинуть ему за это сапфиров. Эта гнида всегда любила камушки. И от наместничества не откажется. Пару домов можно и Макиавелли подарить — на будущее…

Бонго взглянул на мертвого индуса. А может, натравить на НИХ Цезаря? Воин он, конечно, дерьмовый, но вдруг повезет идиоту? Или ядом своим всех перетравит. Да и не может быть их слишком много. Какая там рота! Гершвин ведь объяснял, что проскочить в глубь времени способна лишь очень небольшая группа. Максимум человек десять-двенадцать. А десять вояк — это не взвод и не рота. С десятью, возможно, и Цезарь управится. Подарить ему пистолет, козлу похотливому, и науськать… Уж от лишней кровушки этот полководец никогда не отказывался.

Повеселев, Бонго поднялся. Заложив руки за спину, прошелся по комнатке. Выглянув в окно, крикнул:

— Менъятти ко мне! И слуг! Пусть вынесут мертвеца.

Выскочивший из тени палисадника дворецкий, изобразив торопливый поклон, подал Бонго какой-то знак.

— Что там еще?

— Почта, досточтимый сеньор!

— Что?! Опять?

— Послание от сеньора Серджио и ларчик от графини Перруччи.

Бонго, нахмурившись, кивнул. На этот раз его по крайней мере не спешили порадовать очередной смертью — и на том спасибо. Правда, письмо с ларчиком предназначались не ему, а Рюму, и это лишний раз скребнуло по сердцу, напомнив Бонго, что отныне он один и надеяться следует только на себя.

— Хорошо, неси… — Он неопределенно махнул рукой.

В комнату, почтительно склонив головы, вошли слуги. Индийца взяли за руки и за ноги, но Бонго остановил их возгласом:

— Да не так же, черти! Заверните его в простыню, что ли. И поаккуратнее!..

Ему и впрямь не хотелось, чтобы индуса выволакивали из дома, словно куль с картошкой. Как-никак это был последний из посвященных. Вернее сказать — ПРЕДПОСЛЕДНИЙ. Последним Бонго числил себя. Гершвина принимать в расчет не имело смысла. Слишком уж далеко…

— Поставить сюда?

Пропустив мимо себя слуг, в комнату заглянул дворецкий. На вытянутых руках он держал поднос. На подносе красовался довольно замысловатой формы вырезанный из кости ларец с позолотой. Рядом, свернутое трубочкой и запечатанное сургучом, белело послание сеньора Серджио. Бонго сердито покосился на письмо. Тоже редкостный прохиндей! Любил примазываться и всегда крутился около семейства Борджиа, как рыба-прилипала возле огромной акулы.

Дождавшись, когда поднос водрузят на стол, он брезгливо отодвинул от себя письмо и потянулся к ларцу. Ему и впрямь стало интересно, что могла прислать приятелю известная всему городу кокотка. Наверняка какую-нибудь засушенную мимозу и слезливую записочку. Не драгоценности же! Золото и деньги здесь любили принимать от мужчин…

Бонго отколупнул восковую печать и подцепил легонькую крышечку. Она поддалась не сразу. Что-то внутри ларца щелкнуло.

Неужели заиграет?.. Ухмылка застыла на лице Бонго, когда он увидел содержимое костяной шкатулки. Плотно уложенные знакомого цвета брикеты, пара цветных проводков, тянущихся от платы с радиодеталями, и цилиндрик утопленного в плоть взрывчатки детонатора. Осмыслить увиденное Бонго не успел. Вспышка ударила по глазам, здание содрогнулось от грохота. Взрыв вышиб стену с окном во двор, с каменными обломками выбросив клуб черного дыма и тело последнего из террористов.

За несколько сот метров от взрыва Макс опустил бинокль и отключил радиотаймер. Лицо его было сурово, глаза не выражали ни радости, ни сожаления.

— Сработало, — сообщил он сидящему рядом Лику. — Свяжись с Дювуа и сообщи, что все прошло гладко. Пусть найдет на карте ближайшую скальную точку и отправит со Штольцем вторую капсулу. Пора порадовать старика Броксона…

Глава 23

«Горго» дает не более восьми узлов, сеньор, а эти канальи движутся вдвое быстрее.

— Ну, положим, не вдвое, но нас они действительно нагоняют! — Штольц озабоченно всмотрелся в даль. — Эй, Людвиг! Разбуди-ка капитана. Скажи, боцман зовет. Похоже, придется малость повоевать.

Светловолосый вихрастый юнга ловкой обезьянкой скатился по вантам на палубу и, шлепая по дереву босыми пятками, бросился исполнять приказание боцмана. Близость пиратских судов беспокоила команду. Толпясь на корме, матросы напряженно следили за их приближением. Стоящий у штурвала бородатый Доминго тоже проявлял нервозность, нет-нет да и оборачиваясь назад.

— Выше нос, рулевой! Видали мы пиратов и похлеще… — Штольц достал из кармана портативную рацию, нажал кнопку вызова. — Але, Лик! Видишь этих красавцев?.. Ага… Так вот пора им погрозить кулаком. Обходи меня справа, а мы ими займемся… Что?.. А я сказал, не обсуждать! Во-первых, нас тут трое, а ты там один. Да и не та у тебя скорлупка, чтобы выдерживать прямые попадания.

— Сеньор! Их семь штук!.. Семь больших кораблей! — тревожно выкрикнул один из матросов. — И наверняка десятка три пушек.

— Какие еще три десятка! Больше!..

— А это мы сейчас проверим.

Штольц щелкнул задвижкой, и на линзы особого морского бинокля опустились темные фильтры. Океанская гладь переливалась солнечной позолотой, слепя глаза, выжимая слезы. Рассмотреть пиратов было не так-то просто. Впрочем, кое-что он все же рассмотрел. К примеру, обилие парусов на пиратских кораблях и довольно хороший ход. С каждой минутой становилось все очевиднее, что столкновения не избежать. Ветер был не ахти какой, но и при более сильном ветре корабли маленькой флотилии не развивали особо впечатляющей скорости. Эскадра пиратов в этом отношении имела явное преимущество, уверенно сокращая дистанцию, из едва различимых точек превращаясь в шхуны, которые можно было подробно разглядеть.

— Да… — снова протянул капрал. — Это не наш «Гладиатор». Самое странное, откуда они здесь? Мы ведь уже прилично оторвались от материка. Уже и Канарские острова прошли.

— А откуда мы знаем, как далеко заплывали эти сорви-головы, — возразил Дювуа. — Между прочим, именно пираты держали первенство в открытии тех или иных земель. И это естественно. Прибрежное пространство для них было запретным, вот они и рыскали вдали, отыскивая необитаемые острова, архипелаги.

— Оно конечно, только откуда у них столько пресной воды? Мы-то, понятно, опреснителем пользуемся, а они?..

Скрипнула дверь. Из кубрика высунулась взлохмаченная голова Макса.

— Что там еще стряслось? Какие такие пираты?

— Самые натуральные, ваше сиятельство. Извольте взглянуть. — Капрал протянул приблизившемуся лейтенанту бинокль.

— Так… Ну а какого черта тогда тянете резину? На борту две первоклассные винтовки. Вверх, на смотровую бочку, и — огонь.

— Что бы ты понимал в морском деле. — Штольц цыркнул слюной за борт и кивнул на мачту. — Ты туда ползал хоть раз? Там качает на пять метров вправо и влево. Усидеть — и то непросто, а ты целиться собрался.

— Ладно. И что теперь? Так и ждать, когда они приблизятся?

— Ну зачем же ждать? Постреляем в них с палубы.

Штольц лениво затрусил к каморке, которую, предварительно обив железом и обтянув ветшающим кевларом, они превратили в подобие оружейного склада.

Спустя минуту он появился с винтовкой.

— Давно бы так, — проворчал Макс. — А то чуть что — сразу капитана будить…

Матросы с удивлением взирали на длинноствольное чудо в руках Штольца. Капрал бережно зафиксировал оптический прицел, затянул крепежные винты и стянул с окуляра полотняный чехольчик. Покосившись на матросиков, неожиданно гаркнул:

— Всем с кормы, нехристи! Дистанция — пять шагов. Кто подойдет ближе, получит щелбан.

Матросы поспешно отодвинулись. Среди рядового состава атлетически сложенный капрал пользовался непререкаемым авторитетом. Пожалуй, уважали его и побаивались даже больше, чем Макса. Как и на верфи в Булони, уже несколько раз Штольц на потеху матросикам устраивал показательные бои, где на полном серьезе предлагал атаковать себя и даже разрешал пользоваться холодным оружием. Жилистые морячки налетали на него впятером и вшестером, но все неизменно заканчивалось их поражением. Работая ногами и руками, как взбесившаяся мельница, боцман умудрялся «складывать» всех на палубу, при этом щадя кости атакующих, в худшем случае разбивая носы и ставя синяки. С техникой щелбанов он также успел ознакомить практически всех членов команды, а потому проблем с дисциплиной не возникало.

Опустившись на одно колено, Штольц пристроил ствол карабина на край планшира и прищурился.

— Пушек у них действительно немало, — пробормотал он. — А вот пушкарей… Пушкарей скоро, боюсь, не останется вовсе.

Грянул выстрел, и сгрудившиеся матросы в ожидании устремили взоры к далеким кораблям. Они ожидали взрыва или другого чуда, но на этот раз результат дано было увидеть только лейтенанту и самому стрелку.

— В живот… — Макс поморщился. — Выше бери! Забыл, что вода притягивает?

— Не учи ученого, господин капитан… — Штольц повторно нажал спуск. — Еще один!.. Вот и засуетились, субчики! — Он оглянулся на лейтенанта. — А может, использовать НЗ? Пустить в них плутониевую пульку? И пусть спасаются вплавь.

Макс покачал головой.

— Обойдешься обычными пулями. Нечего захламлять здешнее море…

— Всего-то одну! — заныл Штольц. Макс мгновение размышлял.

— Нет, — в конце концов решил он. — И расстояние не слишком большое. Нас самих поджарит. Нет уж!.. Вали капитанов и пушкарей. Может, образумятся.

— Ага, такие образумятся! Их там сотни две обормотов. Патронов не напасешься…

— Тогда бей зажигательными. Тоже нашел проблему. — Макс потер слезящиеся глаза и широко зевнул. — Все. Меня больше не беспокоить. Иначе сами будете торчать в ночную вахту. А этих, — он кивнул в сторону далеких кораблей, — чтобы духу через полчаса не было.

— Как скажешь, маэстро.

Штольц послушно перезарядил винтовку. Раскрыв рты, матросы наблюдали, как уходит с палубы зевающий капитан. Они уже имели счастье созерцать чудо-опреснитель, слышали, как переговаривается друг с дружкой начальство, приближая рты к маленьким коробочкам, однако подобной беспечности им еще не демонстрировали. Эскадра пиратов продолжала приближаться, жерла десятков пушек уже нацеливались на невзрачные парусники… Но исход неначавшегося сражения был, похоже, уже предрешен.

* * *

— Ах, твари! До чего, однако, жадные!

Пуэрто натянул бечеву, пытаясь вытянуть бьющуюся рыбину на палубу. Не тут-то было. Стоило серебристому телу многочешуйчато блеснуть на солнце, как из глубины всплыла гигантская белая акула. И приманка, и пойманная пеламида — все исчезло в зубастой пасти. А морской монстр, сомкнув челюсти, вновь ушел в воду. Бечева была намотана вокруг кисти Пуэрто, и от мощного рывка незадачливого рыбака чуть было не выбросило за борт.

— Бросай бечеву, дурак! — рявкнул Штольц. В руке его сверкнула сталь, и перерубленная снасть оказалась за бортом. — Забавы кончились, дорогие мои! Акула акуле рознь. Бо всяком случае, эта субмарина могла разворотить весь наш корабль.

— А если выстрелить в нее? В глаз, к примеру? — Подавшись вперед, Пуэрто загоревшимися глазами провожал погружающуюся в глубину акулу. Прозрачная синева просматривалась, должно быть, метров на тридцать-сорок.

— Радуйся, болван, что рука целой осталась. Еще пара секунд — и быть тебе без кисти.

— Или пережевывала бы она тебя сейчас там… — Один из матросов пальцем ткнул в море.

— А что? Будь у меня мушкет, я бы попал! У нее же каждый глазище — с кулак!

— Ну и что? Пристрелим ее, а дальше? Она же тонны две или три весит. Подними-ка такую на палубу без крана или простейшей лебедки.

— Да, красотка что надо. — Дювуа тоже перегнулся через планшир. Вид чудовища поразил всех. — Вот бы такую заснять на пленку.

— Как-нибудь потом. — Макс обеспокоенно поглядел на плавники, тут и там разрезающие морскую гладь. Хищница приплыла не одна. — Шлюпку теперь не спустить — вот что плохо.

— А зачем тебе шлюпка?

— Лик приглашал к себе на «Либерию». Конфиденциальная беседа. Тебя, кстати, Дювуа, тоже приглашали.

— А меня?.. Эй, Макс! Что еще за фокусы?

— Вас, мсье капрал, как-нибудь в другой раз. Видимо, не на чай с тортом зовут.

Штольц обиженно засопел. Секретничанья он не переносил.

— Ладно-ладно!.. Посмотрим, что вы там без меня сумеете.

— А действительно: почему не по радио? — удивился Дювуа. — Может, малыш Лик попросту заскучал?

— Скоро узнаем. — Макс еще раз оценивающе посмотрел на кипящую от акульих тел воду. Своей рыбной ловлей они перебаламутили всех окрестных обитателей океана. — Нет уж, братцы! Черта с два я рискну сесть в лодку.

— А что? Наша шлюпка как раз под размер ее пасти, — поддел его Штольц.

— Что вы, сеньор. — Пуэрто раздумчиво покачал головой. — Пасть у нее, конечно, огромная, но шлюпка туда не поместится. Разве что половина.

— Спасибо, милый Пуэрто. — Макс хлопнул моряка по плечу. — Но не утешает. Прости меня, не утешает!

* * *

Встречу они все же сумели организовать. «Горго» сошелся с «Либерией» вплотную, и Макс с Дювуа попросту перепрыгнули с корабля на корабль. А спустя пару минут они сидели в капитанской каюте, где Лик демонстрировал им помятый и оцарапанный кожух опреснителя.

— Такие вот дела, — констатировал он. — Если бы не особая сталь, расколошматили бы к чертовой матери.

— Великолепно!.. — Макс сунулся к опреснителю. — И кто это сделал, конечно, неизвестно.

— Важнее выяснить не кто, а почему!

— Мы уже четвертую неделю в пути, и, значит, мы что-то важное упустили из виду — настроение матросов, например.

— Ты хочешь сказать, что на «Либерии» назревает бунт?

— Во всяком случае, ничего иного мне просто не приходит в голову.

Макс продолжал разглядывать кожух.

— Били топором. И старались от души. Такую сталь помять!.. Правда, не понимаю, чем именно им не угодил опреснитель. Может, у тебя в экипаже завелся душевнобольной?

Лик усмехнулся.

— А далее, конечно, последует риторический вопрос: какой гад занимался подбором команды, так?

— Брось! — Макс поморщился. — Не в этом дело. Без тестов, без знания этой эпохи — какой уж там подбор! И времени у нас было в обрез.

— Мы не сказали им, куда плывем. Может, в этом вся загвоздка?

— По-моему, они это и сами видят. Строго на запад.

— А что означает для них этот запад?

— Запад и запад, какая разница?

— Не скажи! Запад для нынешних европейцев — это прежде всего неизвестность. Неведомый континент, неведомые моря… — Макс хмыкнул. — Поблагодарим господина Гершвина. Его орлы постарались на совесть. Если верить захваченной картотеке — помните тот особнячок с ацтеками? — так вот, если верить их записям, эти ребята успели отправить на дно более трех десятков кораблей.

Лик обратил взор к Дювуа.

— Хорошо, тогда вопрос к профессионалу: по каким таким причинам происходили мятежи на древних кораблях? Как с этим справлялись и какую профилактику проводили капитаны прошлого?

— Грамотно! — одобрил Макс. — Присоединяюсь к любопытствующему…

Прежде чем ответить, Дювуа потер лоб, словно массируя голову — стимулируя тем самым память.

— Мятежи на кораблях, — начал он. — Действительно, такие вещи случались, и довольно часто.

Насколько я знаю, основной причиной было скудное питание. Судите сами, много ли возьмешь на суденышко вроде нашего? И никаких тебе рефрижераторов, никаких консервантов. В длительном плавании довольствовались запасами воды, которая уже к концу второй недели начинала потихоньку скисать — если плыли по жарким местам. Конечно, спасали дожди, но дождь — явление капризное, непредсказуемое, и, если длительное время запасы пресной воды не пополнялись, среди экипажа начинало зреть недовольство. Рыба приедалась, прочие запасы плесневели, а на солонине и сухарях долго не продержишься. Вот и начинали звереть. Тухлая вода, животы болят, голодно…

— Но у нас-то с этим вроде бы порядок! Мерси полковнику Броксону! Морской комплект-универсал в двух экземплярах! А там — и набор консервантов, и ферменты с антибиотиками, и чего только нет! Об опреснительных приборах я уже не говорю. Без них в это плавание даже не знаю, как бы мы рискнули пуститься. Плюс надувные плоты, подводные очки, перчатки с перепонками… Опреснители, конечно, слабенькие, зато проще обструганной палки. Солнце греет, конденсат сливается куда положено. Итого — семьдесят литров за день и еще половина того же за ночь. Да они должны были бы молиться на этот агрегат!

— А вместо этого взялись за топор.

— Узнать бы, кто это сделал! Ноги повыдергаю!.. Ведь сук под собой рубят, идиоты! Дювуа пожал плечами.

— Они могут этого и не понимать. Что для них эти опреснители? Всего-навсего дьявольское изобретение. Черные шары, высасывающие из морской соли пресную воду. Наверняка это многих пугает. Они же все католики! Вспомните застенки инквизиции. Одного такого шара вполне достаточно, чтобы организовать процесс с четырьмя кострами. Мы отплыли от берегов Европы, но из этого отнюдь не следует, что нам удалось переиначить команду. В большей части это все те же малограмотные люди, боящиеся чертовщины и неизвестности.

— В общем, ты считаешь, что дружбы с экипажами не получилось?

— Она и не могла возникнуть столь быстро. Кроме того, они разные. Не спорю, кому-то из них тот же Штольц симпатичен, но кто-то, возможно, считает его, да и нас с вами, пособниками дьявола. Они могут не подавать виду, но то, что они наблюдают ежедневно, более чем непривычно. Помимо скудного питания для мятежей находилось немало иных причин. Все та же неизвестность целей морского предприятия, жестокость капитанов и старших матросских чинов, затесавшиеся в команду пиратствующие головушки… Подбить экипаж на бунт в тяжелом и затяжном плавании — задача не столь уж сложная.

— А что у нас тяжелого, интересно знать? Пиратам мы дали по ушам, бурь пока особых не было… Со жратвой, конечно, не густо, зато воды вдоволь — и вполне свежей. Да и по времени… Когда мы отплыли от Палермо? Всего-то ничего! — Макс потеребил кончик носа. — Да и все плавание не будет затяжным. Дней в пятьдесят наверняка уложимся. Не так уж много… Даже меньше, чем два месяца. А в этом столетии, насколько я знаю, и по полгода плавали, и по году.

— Но мы плывем не в Африку, мы плывем совсем в другую сторону. И наши морячки прекрасно знают, что именно с западного направления корабли практически не возвращаются. — Дювуа пожал плечами. — Отсюда и страх, и предрассудки. Вспомни ту байку, что рассказали нам про Колумба, вникни в ее смысл. В открытую на западе Индию перестали верить, а Колумба публично объявили лжецом! На повторную экспедицию ни денег, ни помощи он не получил.

— И его счастье, — буркнул Лик. — Иначе взлетел бы со всеми своими каравеллами.

— Очень может быть. Но сейчас нас, по всей видимости, должно занимать другое: как бы сами не взлетели на воздух прежде времени. У нас всего два опреснителя, и один из них попытались уничтожить. По счастью, этот глупец не догадался просто сбросить его в море.

— Должно быть, ему стало любопытно, что же там все-таки внутри.

— А может, его вовремя вспугнули.

— Словом… — Лик взглянул на лейтенанта. — Что мы предпримем?

Макс нахмурился, не торопясь с ответом.

— Черт его знает… Усилим, конечно, охрану. За опреснителями будем смотреть в оба. Надо бы и с командой поработать. Скажем, Штольца на них натравить. Этого крикуна они все-таки любят. По крайней мере, мне так казалось до сегодняшнего дня…

— Да так оно и есть, — буркнул Лик. — Он на них рычит, а им только в радость.

— Вот-вот!.. Так, может, послать его к тебе? На время? У нас-то на корабле пока все спокойно.

— Лично я только за. — Лик кивнул и посмотрел на Дювуа. — А что еще предпринимали капитаны, чтобы обуздать мятежников?

— Хм-м… В общем, разное. Тот же Кортес сжег суда, чтобы укрепить пошатнувшийся авторитет. Он уже достиг американского побережья, и команда бузила, требуя возвращения на родину… Кое-кто из капитанов выставлял на столы двойную выпивку, а другие, как, например, Магеллан, с самого начала пытались поддерживать железную дисциплину, пресекая малейшее неповиновение и арестовывая застрельщиков.

— И что же дальше? Усаживали их за стол и угощали?

— Нет. Их прилюдно вздергивали на реях и в назидание остальным не вынимали из петли в течение нескольких суток.

Лик и Макс переглянулись.

— Да… — Лейтенант покачал головой. — На это мы, пожалуй, не пойдем. Не люблю я эти страсти-мордасти — петля, мешок на голове… Тьфу!..

— А монголы и русские, говорят, еще на кол сажали. И тоже прилюдно.

— Ну вот, договорились… — Макс поморщился. — Нет уж, как-нибудь обойдемся без этого.

* * *

Они сидели в плетеных креслах, и Макс рассеянно слушал рассказ Дювуа, Брезентовый тент укрывал от знойного солнца, деревянная палуба обжигала пятки. Путешествие продолжалось, и ветер посвистывал в снастях, заставляя трепетать вымпел, наполняя паруса тугой силой, толкая корабль вперед. Океан расступался перед величественной статуей, украшающей нос судна. Глаза нимфы глядели на волны с холодной отвагой и вызовом. Чуть на отдалении плыла крохотная «Либерия». Более легкая и скоростная, она время от времени обгоняла «Горго», но в конце концов, набегавшись, все же отходила в сторону, уступая дорогу более мощному собрату. Теперь на маленьком суденышке командовали двое: Лик и Штольц. На «Горго», как и в давнем своем походе в Аустерлиц, Макс делил компанию с Дювуа. Историк не давал ему скучать. В свободное от вахты время они беседовали, перебирая тему за темой, вспоминая прошлое, которое следовало называть будущим, и, конечно же, в сотый раз возвращаясь к личности главного террориста.

— То, КАК он об этом писал, пожалуй, и убедило меня. Ты не поверишь, но мне начинало иногда казаться, что я слышу его голос. Правда-правда!.. Он писал о заброшенных городах, и я чувствовал, что он тоскует.

— И ты решил, что он отправился в Мехико?

— В Теночтитлан — так будет вернее. Во всяком случае, если он решил спасти эту цивилизацию — подчеркиваю, именно цивилизацию, а не народ или племя, — место его нынешнего жительства, конечно же, столица ацтеков. Я в этом просто уверен! Он уже там и, судя по всему, добился чрезвычайно многого.

— Вынужден согласиться: корабли, золото, смуглолицые солдаты… Кстати, если ацтеки научились строить парусные суда, значит, Гершвин все-таки сумел переместиться в прошлое.

— Вполне может быть, хотя я допускаю и иные варианты.

— Но построить корабль, способный пересечь океан, не так-то просто!

— Ну и не так сложно, как ты думаешь. Что и доказал Тур Хейердал своими заплывами на бальсовом плоту и камышовых лодках.

— Но ты сам говорил, что у ацтеков не было парусных судов. А каноэ и плоты, согласись, это несерьезно.

— Пусть. Но посланники Гершвина могли добраться до Европы на трофейных судах. А что? Выманили испанцев на берег и овладели флотилией. Не забывай, кое-кто из европейцев все же прорвался туда. В конце пятнадцатого века и начале шестнадцатого на территории Южной Америки насчитывалось уже около десятка испанских и португальских миссий. Форты, вооруженные гарнизоны и так далее. Полностью остановить колонизацию мсье Гершвину все же не удалось.

— Знать бы это наверняка! — Макс ударил себя кулаком по колену. — И как далеко он все же переместился в прошлое? На десять лет, сто или двести?..

— Во всяком случае, не двести и не сто. Хотя без Кассиуса и без аппаратуры нам этого, конечно, не узнать.

— Вот именно!

— И все равно… Если бы речь шла о сотне лет, то нашего противника давно не было бы в живых. А он жив — планы и списки, которые вы обнаружили в Мадриде и Лиссабоне, ясно говорят об этом. Мы же знаем его почерк, стиль. И в бумагах — все то же самое! — Дювуа заерзал в кресле, устраиваясь поудобнее. — Нет, Макс, наш хитроумный беглец — жив. И наверняка отирается где-то поблизости от верховного жреца, на которого он имеет влияние и с помощью которого манипулирует политикой индейцев.

— Верховный жрец… Это у них что-то вроде короля?

— Примерно. Во всяком случае, если у майя все города были равноправны, то ацтеки пошли дальше, введя четкую централизацию — с единой столицей, главной площадью и главным жертвенным алтарем. И, насколько я понимаю, у верховного жреца была такая же безраздельная власть, что и у королей.

— Верховный жрец… — пробормотал Макс. — На кой черт ему это сдалось? Я говорю про Гершвина. Ацтеки, жрецы, феодализм… Что там его могло прельстить?

Дювуа пожал плечами.

— Трудно сказать. Мы ведь так до сих пор и не поняли, с кем имеем дело. Однако сдается мне, что мсье Гершвину присущ некоторый романтизм.

Южная Америка — вообще особый край. Дворцы, пирамиды — стоит лишь раз взглянуть на них, как начинаешь чувствовать аромат той эпохи. И даты вполне впечатляют. Расцвет ацтекской культуры — в четырнадцатом веке, культуры майя — в восьмом веке, а, скажем, ольмеков, так называемых перво-американцев, — и вовсе лет шестьсот-семьсот до нашей эры.

— Свихнуться легче!.. — Макс в сомнении поджал губы. — Но откуда это известно? Ты же сам говорил о значении письменности. Не зафиксированное на бумаге не достоверно. А то, что они там вытесывали на своих камнях, так это еще доказательств требует. Мало ли календарей навыдумывало человечество!

— Верно, но кроме календарей есть более убеждающие способы определения дат. Радиуглеродный метод, урановое сканирование и так далее. Так что с датами зарождения южноамериканских цивилизаций все более или менее точно. Если здесь вообще применимо понятие точности. — Дювуа сокрушенно покачал головой. — Увы, как и в истории Египта, в истории Южной Америки — пропасть белых пятен. На протяжении долгих лет ни древние ольмеки, ни майя с ацтеками никого по большому счету не интересовали. Континент колонизировали ускоренными методами. Смирившихся приобщали к христианству, недовольных отправляли под меч и в огонь. Появлялись резервации, где словоохотливые миссионеры заставляли порывать с прошлым, прельщая будущим. Так и выходило, что некому было изучать Южно-Американский континент. Некому и незачем. Европейцы заявились с готовой культурой и чужой знать не желали. Поэтому только благодаря отдельным энтузиастам вроде Стефенса, Кайзервуда, Мельгара, Вальдека и Стирлинга удалось хоть что-то зафиксировать и сохранить. А сколько бесценных свидетельств прошлого было уничтожено! Каменные стелы взрывали динамитом, чтобы по частям перевезти в Европу и распродать на аукционах. Вытесанные на скалах криптограммы выдалбливались порой целыми кусками, и зачастую ради одного витиеватого фрагмента уничтожался пиропатронами целый памятник. Я не говорю уже о золотых сокровищах майя. Склепы и базальтовые гробницы разворовывались без всякой оглядки. Следы от взрывов и железных заступов, крошево, оставшееся от недавних исполинских памятников, закопченные потолки зданий — вот что встречало ученых в Копане и Накуме, в Мачакиле и Кохунличе. Да и сами первоисследователи не отличались особой щепетильностью. Джон Стефенс с Кайзервудом вывезли из древних городов массу предметов старины, организовав знаменитую «Панораму», в которой выставлялась богатейшая коллекция резьбы майя по сапотовому дереву. Увы, вся их «Панорама» погибла во время пожара. Подчистую были разграблены города Дос-Пилас, Ла-Флорида, поселения на острове Топоште, Эль-Перу. Последний был особенно богат скульптурными памятниками. Позднее от гигантских стел остались лишь вкопанные в землю основания… И все же, несмотря на весь этот кошмар, уцелело достаточное количество сооружений. Думаю, прежде всего — по причине их грандиозности. Гигантские пирамиды, дворцы и монастыри, по счастью, не утащишь в кармане. И такие красивейшие постройки, как Дворец тысячи масок в Кабахе, Дворец правителей в Ушмале, Храм воинов в Чичен-Ице, уцелели и до наших времен. Сохранились чультуны — огромные водные резервуары, вытесанные в скалах, акведуки и каналы.

— У них что, и система канализации имелась?

— Судя по всему — да. — Дювуа улыбнулся. — В этом смысле все наши новации и у древних египтян, и у майя с ацтеками использовались в полной мере. Были системы дренажа, были даже баскетбольные площадки! Умели они строить и широкие сакбе — подобие наших шоссейных дорог, иногда до восемнадцати метров в ширину.

— Славно!.. Из чего же они их мостили?

— Почему — мостили? Я же сказал: подобие шоссе! Специально изготавливался известковый бетон, который разливался поверх каменной насыпи и утрамбовывался каменными катками. Справа и слева от дороги возводились стелы с указанием точных дат постройки отдельных участков дороги. Протяженность подобных шоссе иногда достигала сотни и более километров. Многое умели древние, многое… Я уже не говорю о версии, допускающей возможность знакомства южноамериканских ацтеков с основами моделирования планеров.

— Ну, это уж точно враки! Пирамиды пирамидами, но летательный аппарат!..

— А почему, собственно, нет? Ты ведь наверняка в общем и целом представляешь себе устройство обычного дельтаплана. Ничего технически невыполнимого! Даже для кустаря-одиночки. Тем более что мы знаем достижения древних, умевших выплавлять алюминий, изготовлять стекло, порох и фарфор. И если мы не удивляемся успехам предков в астрономии, то стоит ли поражаться возможности существования в те же самые времена простейших планеров? И о том, что земля круглая, они, кстати, узнали намного раньше тех же европейцев… Так или иначе, но гигантские узоры, вычерченные в пустыне Наска, наталкивают именно на мысль о полетах. Схемы возможных посадок, стрелки, указывающие направление преобладающих ветров, и так далее.

— Наска — это, кажется, в Перу?

— Точно.

— Да… Хотел бы я посмотреть на эта узоры сейчас.

— Думаю, нам это скоро удастся.

* * *

Через пару дней Штольц выследил виновного в порче опреснителя. Но тревога Макса, подозревавшего худшее, не развеялась. Штольц спал, спиной прислонившись к грот-мачте, когда на палубу выбрался злоумышленник. Крадучись, он продвигался вдоль левого борта к носовой части. Подкравшись к рулевому, вытащил из-за пояса кривой нож и ударил в спину. Несчастный рухнул на палубные доски без единого вскрика. Штурвал по инерции провернулся, корабль качнулся — и от легкого этого толчка капрал пробудился. И очень вовремя, потому что отточенный нож уже летел в его направлени. Все могло кончиться более чем печально, так как кевлара Штольц на корабле не носил. Его спасли отработанные годами боевые рефлексы. Он метнулся в сторону, лезвие вонзилось в дерево мачты, и почти тотчас нога капрала подобием выброшенного в ударе штыка ударила в живот нападающего. Хрипя, он повалился на колени. А Штольц уже стоял над ним, готовый отразить любое нападение. Человек, убивший рулевого, так и не встал на ноги. Удар капрала оказался роковым. Разбуженный Лик и пара матросов, с фонарями поднявшиеся на палубу, опознали в убитом некоего Карла Андерсена, вольнонаемного из Гамбурга.

— Какой же он, к чертям, Карл — да еще Андерсен? — капрал ногой шевельнул татуированную кисть убитого. — Вон какие узоры! Дракончики, цветы… И рожа у него, согласись, совсем не германская!

— Да, это индеец. — Лик кивнул. — Во всяком случае, понятно, почему он пытался уничтожить опреснитель. Чем хуже, тем лучше. Для них по крайней мере.

— Известное дело — смертник!..

— Зря ты его так крепко приголубил. Вкололи бы «сыворотку», поспрашивали о Гершвине.

— Как уж получилось. Я ведь ему спросонья влепил… Даже глаз толком не продрал.

— Ладно… Как мы его просмотрели — вот что непонятно.

— Да это как раз дело обычное. И на старуху бывает проруха. Мориса вот только жаль. Хороший был парень, весь вечер с ним протрепались, потому и заснул тут. — Капрал кивнул на расстеленную возле мачты мешковину. Вынув из кармана портативную рацию, поднес к губам. — «Горго»! Я — «Либерия»! Але, Дювуа?.. Буди Макса: ЧП. Обнаружили гостя от Гершвина.

— Что будем делать? — Лик хмуро поглядел на сгрудившихся вокруг них матросов. — Ни к чему нам этот шум, а?

— Макс решит. А в общем… Поживем — увидим.

И Карла, и Мориса похоронили по морским традициям — при построенной на палубе команде с чтением выдержек из Библии. Завернутые в мешковину тела с каменными ядрами в ногах соскользнули по наклонной доске в волны. Толковой официальной версии так и не придумали. А потому Карла объявили сошедшим с ума от жары, Мориса — жертвой. За упокой их душ экипажи обоих кораблей выпили за ужином по двойной порции вина, чему матросы были несказанно рады. Известие же о гибели товарищей они восприняли с полнейшим спокойствием. Этим морским бродягам было не впервой видеть чужую смерть. Более того — в иных плаваниях это происходило куда чаще.

Глава 24

Водная пустыня по-прежнему простиралась до самого горизонту, однако близость континента уже чувствовалась. Замелькали в небе длиннокрылые птицы, потянуло ветром, в котором кроме соленой влаги ощущалось нечто инородное, от чего за два месяца плавания успели отвыкнуть. Может быть, это был запах дерева или смолы, а возможно, так пахла обычная дорожная пыль. А еще через день вихрастый Людвиг углядел на горизонте землю. Острые глаза юнги отличили неровную полоску суши от гряды туч, и, спустившись с мачты, он стремглав бросился в каюту капитана. Весть облетела корабли с быстротой молнии. Экипажи судов столпились на палубах, глядя из-под сложенных козырьком ладоней вперед. Долгий переход через океан завершился.

— Слава тебе, Господи!

Штольц потряс в воздухе мощным кулаком. Он радовался, как и все прочие. Атлантика изрядно утомила людей, и новоиспеченные капитаны на собственной шкуре убедились, что дружить со стихией — дело отнюдь не простое. Сотни нюансов, которых они не могли предвидеть, капризы воздушных течений — все норовило обратить плавание в каторгу. Злую шутку сыграли с ними и океанические течения, из-за которых маршрут приходилось постоянно корректировать, и на одном только лавировании «Горго» с «Либерией» потеряли не менее недели. Тем не менее в общем и целом с задачей оба суденышка справились. Безбрежные водные просторы они одолели. Считанные часы осталось им плыть до континента.

— Это либо полуостров Флорида, либо Антильские острова, — предположил Дювуа. — В любом случае до Юкатана и Мехико уже недалеко.

— Сделаем остановку, — решил лейтенант. — Проведем капитальную инвентаризацию, почистим перышки. Заодно и орудия проверим, потренируем наших канониров. Мало ли что…

— Индейцы могут оказаться и здесь.

— Могут. — Макс нахмурился. — Поэтому я и говорю о тренаже. Расслабляться нам не следует. В общем, передай Штольцу: пусть выгружают из трюма боевое снаряжение. Копья, ружья, арбалеты. Перед сходом на берег команды должны быть вооружены до зубов.

— И долго мы тут простоим?

— Посмотрим. В любом случае денек роздыха нам не помешает.

* * *

Время — понятие зыбкое. Разумеется, день растянулся в неделю. Место, к которому они пристали, оказалось совершенно пустынным, так что можно было наслаждаться долгожданным отдыхом без опаски. По приказу лейтенанта членам экипажа раздали противодизентерийные таблетки. Очень уж неумеренно принялись уставшие от рыбы и солонины морячки поглощать фрукты, которые здесь росли в изобилии. Людвигу с небольшой группой матросов поручили доставить на корабль партию кокосов, и мальчишка расстарался: первая же шлюпка с экзотическими фруктами, будучи загруженной до краев, едва не перевернулась от удара волны.

Трое суток команда прохлаждалась на берегу, заново обучаясь ходить по устойчивой тверди, купаясь в местной речушке и жаря на кострах черепашьи яйца. Подобно морским котикам матросы устроили на просторном пляже своеобразное лежбище, часами валяясь на золотистом песке. Но вольница кончилась. Проведя глубинную рекогносцировку острова, Макс разработал достаточно простой план высадки десанта на берег. Была проведена репетиция атаки — с залпами кулеврин и пушек по заранее намеченным целям. И обряженный в доспехи экипаж спешно загружался в лодки и со всех сил греб к пляжам. Штольц возглавлял «наступающих», Макс, Дювуа и Лик следили за разворачивающимися событиями с кораблей, корректируя огонь пушек, беря на заметку просчеты в действиях атакующих. Наверное, нельзя было назвать первую высадку удачной, хотя со стороны все выглядело довольно впечатляюще. Под азартные крики канониров корабельная артиллерия бойко громыхала, пуская клубы дыма и даже попадая временами по целям, а около трех десятков в сверкающих панцирях матросов, размахивая саблями и мушкетами, выбирались на берег и с ходу «вступали в сражение», штурмуя песчаные высотки и открывая беспорядочную стрельбу.

— Плюс наши пули и гранаты, — прокомментировал лейтенант, глядя на своих людей в бинокль.

— Ты всерьез полагаешь, что нам придется высаживаться на берег с боем?

— Нет. — Макс покачал головой. — Самое оптимальное для нас — выгрузиться тихо и незаметно. Но кто знает, как все получится…

Потные и разгоряченные, матросы с гоготом возвращались к шлюпкам. Пробное десантирование они принимали скорее как некую игру, развлечение после долгих и монотонных недель плавания. Подобный настрой экипажа лейтенанту понравился. Он поднес к губам рацию:

— Все более или менее, Штольц, однако лучше пробежаться еще пару раз. Пусть теперь попытает счастье Лик. А ты лучше подстегни своих комендоров. Половина ядер летит мимо.

— А по-моему, у твоих ребят та же беда.

— Вот и порепетируем лишний разок…

* * *

Проще простого — предсказывать будущее Земли, куда сложнее — угадать прошлое, но что касается ближайшего будущего конкретных лиц — не всего человечества, а именно КОНКРЕТНЫХ лиц с конкретными судьбами, здесь пасуют самые дотошные аналитики и ошибаются самые аргументированные прогнозы.

Им не удалось высадиться незаметно, но и того шумного десантирования, которое они отрепетировали на северной оконечности Антильских островов, у них не вышло. Не вышло по той простой причине, что воевать им было не с кем. Стоило кораблям войти в окаймленный буйными зарослями залив, как на берегу зачадил дым, забили барабаны, а темно-голубую гладь лагуны взрезали остроносые каноэ с темнокожими людьми. Ни луков, ни копий у них не было видно. Напротив, смуглые лица светились белозубыми оскалами, в руках, протянутых к приезжим, покачивались тяжелые связки бананов и ананасы. Корабли незнакомцев не вызвали здесь ни малейшего переполоха.

— Эге! Да никак они с нами торговать собрались! — Штольц озабоченно покосился на застывших у пушек комендоров. Позади него с заряженными мушкетами выстроилась шеренгой вся команда «Либерии». — Кажется, отбой, ребятки… Но все равно — осторожности не терять, смотреть в оба!

Примерно то же самое повторил на своем судне и Макс, Корабли бросили якоря, потрепанные паруса опустились.

— Доставать бусы, адмирал? — В голосе, донесшемся из миниатюрного динамика, прозвучала явная ирония.

— Доставай, Штольц, доставай. — Макс взялся за бинокль и, оглядев побережье, обернулся к историку. — Может, ты мне что-нибудь объяснишь? Я, например, ничего не понимаю. Ровным счетом ничего… Где же Гершвин? Что-то опять упущено? Почему мы так твердо решили, что он обязательно должен быть в Мехико?

— Логика простая. Теночтитлан — столица ацтеков. Если Гершвин и впрямь собирался осуществлять свои космические планы, он просто обязан был начинать отсюда.

— Да… — Макс вновь поднял бинокль, рассеянно скользнул взором по заливу, перескочив с нагруженных фруктами каноэ на соломенные хижины, в беспорядке разбросанные по песчаной полоске берега. — А может, он в Бразилии? Или где-нибудь в северной части Америки?

— Вполне возможно, — удрученно отозвался историк.

— Да… Если так, то дело — швах. Попробуй найди его на такой огромной территории.

— Капитан! — К нему подбежал Пуэрто. — Эти ребята залезают на корму. Что делать? Сбрасывать за борт?

— Пусть ползут. Чего их злить? И передай Федерико с Луххардом: пусть вынесут наверх ящик с бусами и платками. Раздадим этим чертям и спровадим…

— Плохо, что мы не знаем языка, — пробормотал Штольц. — Смотри, как они балабонят… Зеркальца им, похоже, нравятся больше, чем бусы.

Темнокожие гости, разгуливающие босиком по палубе, и впрямь выказывали не ко всем побрякушкам одинаковый интерес. Разноцветные стеклышки, вопреки уверениям литературы прошлого, они откровенно игнорировали, материю щупали, но не брали, а вот зеркальца хватали с явным удовольствием. Взамен на шеи матросов вешались целые гирлянды фруктов, что делало картину довольно потешной: сверкающий на солнце металл доспехов и гроздья бананов с финиками. Улыбчивые, беспрестанно что-то лопочущие туземцы сновали взад-вперед, кое-кто из них, забавляя команду, отплясывал, изображая что-то вроде танца живота, кривляясь лицом, закатывая глаза, по-клоунски сводя их в точку. Включаясь в игру, матросы с удовольствием передразнивали гостей, показывая не менее замысловатые трюки.

— Смотри-ка, во что они превратили «Горго»!

— Вот черти! Словно елку украшают!..

Штольц со смехом перегнулся через планшир. Передвигаясь на своих долбленых лодках вдоль смоленых бортов дикари развешивали тут и там связки бананов, плоды киви и манго, чешуйчатые ананасы. Нечто подобное они проделывали и с «Либерией».

— Пожалуй, стоит устроить у них в деревне небольшой праздник. И подарок какой-нибудь придумать для вождя…

Штольц замолчал, заметив, с каким испугом один из индейцев выронил из рук крупный кокосовый орех. На него прикрикнули, но, поймав взгляд капрала, тут же заулыбались, радушно замахали руками.

— Странно… — Веселость покинула Штольца.

И то же самое сказал Макс, стоя на борту «Горго». Но удивило его иное обстоятельство. Скользя взглядом по листве прибрежных джунглей, он уловил внезапную вспышку — отблеск, который могло бы дать зеркало или стекло. Только откуда ему взяться у бесштанных туземцев? Или успел подарить кто-то до них?..

Макс продолжал изучать подозрительное место и вновь уловил яркий блик. На этот раз он мог бы поклясться, что источник вспышки скрывается в кроне высокого дерева. Более чем странно! Что это? Наблюдатель, вооруженный подзорной трубой? Голозадый папуас с биноклем?..

Предположение было комичным, но Максу было не до смеха. Скорректировав фокус оптики, он перевел взор на деревеньку. Пальмовые листья на крышах — свежие, еще не успевшие высохнуть, бревна, подпирающие свод, растяжки… На кой черт им эти растяжки? Ведь это не палатки. А еще этот зеленый холм сразу за деревней. Да холм ли это вообще?..

Подозрения его росли. Он понял, что не верит в достоверность выстроенного на берегу поселения. Очень уж близко к воде и слишком все красочно. Словно декорации на театральной сцене…

Лейтенант оторвал от глаз бинокль и нахмурился. Если декорации, то для кого? Неужели для них?..

Коротко пискнула в кармане рация. Поспешно — даже, пожалуй, чересчур офицер выхватил плоскую коробочку и с щелчком выдвинул короткий прутик антенны. На связи был Штольц.

— Это я, лейтенант!.. Вот какое дело! Скажи, ты уверен, что фрукты, которыми нас тут потчуют, съедобны на все сто?

— Ты о гирляндах?

— Ну да! У меня эти фрукты уже и на мачтах, и на вантах. Вот я и подумал, а что, если…

— Бомбы?! — Мысль была дикая, но Макс все-таки сказал то, что внезапно пришло на ум.

— Это не я сказал — ты!..

— Ты что-нибудь заметил?

— Ничего конкретного, но кроется во всем этом нечто странное. И это их чрезмерное дружелюбие, и отношение к бусам… Я, конечно, понимаю, подозревать их глупо. Но ведь и Гершвин далеко не дурак. Мы в этом успели убедиться. Что, если он где-то на берегу?

Макс вспомнил о странном отблеске. — Пожалуй, надо спровадить эту публику. От греха подальше.

— А мы сейчас эксперимент проведем… Ты присмотри на всякий случай. — Что ты собираешься предпринять?

— Колупнуть один из подарков… Макс навел бинокль на «Либерию». Картинка его глазам предстала пестрая: около полусотни дикарей, смеющиеся матросы и изобилие экзотических фруктов. Однако отыскать среди всей этой толчеи высоченную фигуру Штольца не составило труда. Что-то шепнув на ухо Лику, капрал помахал издали лейтенанту и, протянув руки, сорвал один из «плодов». Гортанно закричал и зажестикулировал сидящий в каноэ индеец, но капрал не обратил на него внимания. Ножом диверсанта он резанул по тяжелому ананасу. А в следующую секунду Макс покачнулся от удара в голову. От неожиданности и боли он присел. По разбитым губам сочилось что-то теплое и соленое. Кровь?.. Он взглянул под ноги. На палубных досках валялось орудие, отдаленно напоминающее каменный топор. Пальцы его поползли к кобуре. Лейтенанта опередил Дювуа, выстрелив в метнувшего топор туземца. С криком, больше похожим на волчий вой, индеец рухнул на колени. Непрофессионал Дювуа угодил ему в живот. И тут раздался взрыв на «Либерии». Связка «экзотических фруктов» разнесла корму, к небу поднялись мощные языки пламени… Очнувшись, Макс выхватил из-за пазухи тяжелый «рейнджер-45».

— К бою!..

Крик его запоздал. Бой начался сам по себе. Все вокруг пришло в беспорядочное движение. В этом жутком хаосе лейтенанту вновь послышался зловещий хохот смерти. Войн красивых, организованных и приглаженных не бывает. Любая война — это прежде всего хаос. Хаос, боль, ужас, политые кровью. И если совсем недавно матросы репетировали высадку десанта, посмеиваясь и подшучивая над собой, — жестокая реальность расставила все по своим местам. Одна стая билась с другой стаей. Хищники норовили перегрызть горло хищникам.

* * *

Десятки орехов и ананасов в самом деле оказались нашпигованными пороховой смесью. Не слишком мощный фугас по меркам третьего тысячелетия, однако для малотоннажных деревянных суденышек вполне достаточно. Работая саблями, матросы рубили тесьму, которой привязывали туземцы к кораблям самодельные бомбы, обрубая дымящиеся «хвосты», сбрасывали фрукты в воду. — Палуба вмиг освободилась от темнокожих гостей. Вплавь и на каноэ туземцы спешно возвращались на берег. В дело вступила тяжелая артиллерия. Вслед отступающим с грохотом полетели каменные и железные ядра, топя людей, в щепки разбивая переполненные лодки. Растянувшись вдоль бортов, матросы дружно выдавали залп за залпом.

— Что же дальше? — Лик снова взвел курок. — И Макс почему-то молчит…

— Значит, тоже припекло. Не до нас. А в общем, если будем высаживаться, тяжеловато нам придется.

Штольц автоматом указал в сторону берега. Странный, поросший зеленью холм, еще четверть часа назад поразивший лейтенанта неестественностью очертаний, уже не был холмом. Береговая батарея, каменный бастион — вот что это было. В узких бойницах вспыхивал огонь выстрелов. Комендоры «Горго», превратив в пламя декорации деревушки, ударили ядрами по холму, и первые же попадания разметали всю маскировку ацтеков.

Стало абсолютно ясно, что жители Юкатана подготовились к встрече гостей превосходно. Можно было даже допустить, что использовался старый отработанный сценарий потопления прорвавшихся к американскому побережью кораблей. Однако в лице «Либерии» и «Горго» ацтекам довелось встретить серьезного противника. Довольно бойко корабли огрызались, не позволяя стрелкам бастиона в полной мере использовать преимущество укрытия. Делал свое дело и карабин Лика. Точная оптика не подвела: одного за другим он укладывал наводчиков возле орудий. Маскараду пришел конец. Как оказалось, что такое порох и пушки, ацтеки знали не понаслышке. Грохот выстрелов с обеих сторон стоял такой, что даже видавшему виды Максу приходилось то и дело морщиться.

До сих пор некоторое огневое превосходство было на стороне кораблей, но бомбы в ананасовой оболочке нанесли серьезный ущерб такелажу, уничтожив большую часть парусов. Таким образом, их лишили главного преимущества — способности маневрировать и сбивать тем самым с прицела вражеских стрелков. Не было теперь надежды и на отступление. Пожар удалось потушить, но корабли мало уже чем напоминали те парусники-красавцы, покинувшие некогда итальянский порт. Закопченные остовы, голые мачты… — отныне они могли только стоять на месте и отстреливаться. Диверсанты же предпочитали наступательную тактику. Так почему бы им не воспользоваться шлюпками и не воплотить в яйь отрепетированную высадку на побережье?..

К этой мысли, бегло проанализировав невеселую ситуацию, Макс в конце концов и склонился.

— Спускаем шлюпки на воду! — приказал он. Гул пушек заглушил его, и, поднеся рацию к губам, он прокричал: — Ты слышишь меня, Штольц? Высаживаемся!.. Орудия продолжат поддержку, а мы с минимумом амуниции — вперед. Этот чертов бастион надо взять! Иначе уже через полчаса они превратят корабли в решето.

— Понял тебя! Будем атаковать.

— Дювуа оставь на «Либерии». В случае чего пусть командует.

— Если он согласится…

— Это приказ!

Макс сунул рацию в карман. Вбежав в помещение, где хранилось оружие, принялся выбрасывать наружу аркебузы, ручные кулеврины, фитильные пистолеты и зажигательные бомбы.

— Разбирай, ребята!.. Пуэрто! Все по старому плану. Часть ружей разложить возле ног пушкарей — пригодятся. Десант — к шлюпкам!..

* * *

Они были уже на берегу, когда какой-то звук заставил лейтенанта повернуться к морю. Из-за горбатого мыса выплывало странного вида судно. Ни парусов, ни мачт — скорее, какой-то плот, только очень уж большой и обтекаемой формы… Предчувствуя недоброе, Макс вскинул бинокль. Жутковатый холодок волной прошелся по спине. По воде глиссирующим ходом шли деревянные субмарины!

— Господи Иисусе!.. — Рядом часто закрестился Пуэрто.

Впору было перекреститься и Максу, потому что по изумрудной глади залива, извергая из себя дым и пламя, к кораблям приближались ТОРПЕДЫ. Реактивные устройства в деревянных корпусах, поставленные на поплавки из пробкового дерева. Их было штук шесть или семь размером со шлюпку средней величины.

— Мать честная! Это ж сколько внутри каждой из них заряда! — Штольц вышел из оцепенения первым. Выхватив у Лика карабин, спросил: — Зажигательные или разрывные есть? Давай!..

Лик торопливо зашарил по карманам, вытянул пару меченых обойм. Капрал мгновенно, как на учебных занятиях, перезарядил винтовку и прицелился.

— Шустро идут, заразы…

Отдача толкнула его в плечо, и почти тотчас капрал нажал курок повторно. Стрельба флешью — то, что въелось в мозг, в суставы и в мышцы. Судя по всему, первая пуля прошла мимо, зато вторая угодила в одну из самодвижущихся торпед. Пламя взвилось на высоту пятиэтажного дома, разметав деревянную обшивку и опрокинув ближайшие торпеды: одна нырнула в глубину, другую подбросило в воздух. Это было ужасное зрелище, но худшее было впереди. Их усилия оценили по достоинству, и, подчиняясь новой команде, пушки ацтеков перенесли огонь с кораблей на десант. Залп ударил по цепочке матросов, положив их в песок, ранив сразу четверых. Каменный осколок угодил Штольцу между лопаток, не пробив кевлара, но заставив капрала осесть на землю. Карабин выпал из его рук. Лик подхватил винтовку, но секунды были упущены. Лидирующая торпеда с разгона угодила в корму «Либерии», пробив гигантское отверстие. Должно быть, ацтеки сумели создать и некое подобие детонаторов, потому что тотчас за ударом последовал взрыв. Комендоры за секунды до взрыва стали прыгать в воду, надеясь спастись. Дохнуло нестерпимым жаром, и огненная вспышка развалила корабль надвое…

— Макс! — Голос Штольца сорвался. — Там же Дювуа!..

Потрясенные, они наблюдали за гибелью кораблей. «Горго» ненамного пережил собрата. Вторая торпеда прошла между судами, не задев ни одного из них, зато следующие две угодили во флагманский корабль. Стиснув зубы, Макс отвернулся. Люди лежали в песке. Страх парализовал их. Нечего было и говорить — атака захлебнулась. Оказавшись у стен хорошо укрепленного бастиона, лишенные поддержки корабельных батарей, они были обречены.

— Шашку! — скомандовал лейтенант. — Делаем дымовую завесу!..

Горло у него перехватило. Пряча от подчиненных глаза, он побежал вперед, стреляя по бойницам бастиона из автомата. Лик криками пытался поднять людей, Штольц шарил на поясе, одну за другой срывая газовые шашки. В сторону кораблей он больше не глядел.

Глава 25

Душевной мукой были думы о погибших товарищах, физической — москиты. Полчища кровососов обрушились на пришельцев, облепив руки и лица, сделав невыносимым продвижение вперед. С пчелиным гудением налетали похожие на оводов мухи, под одежду забивалась не различимая глазом, но пребольно впивающаяся в кожу мошка. У первого же ручья Макс приказал сделать привал и все открытые участки тела натереть глиной. Один из проверенных приемов диверсантов. Маскировка плюс дополнительная защита от насекомых.

— Тем более что аэрозоль, таблетки — все осталось там… — Лейтенант устало махнул рукой и тут же припечатал на щеке крупного комара. — Какие же они тут здоровые!..

От двух экипажей уцелело всего-навсего семь человек. Два автомата, карабин, вещмешок Штольца с кое-каким диверсантским имуществом — вот и все, чем они отныне располагали. Патронов «было в обрез, и даже заряды к мушкетам с фитильным замком можно было пересчитать по пальцам. Погибла и походная аптечка. В джунглях их настиг отряд преследователей, и пластиковую коробочку с десятками ампул просто-напросто расплющило свинцовой пулей. Штольц же повторно испытал шок от прямого попадания. Кевлар и на этот раз выручил капрала, но на мощном теле, когда он разделся возле ручья, матросы разглядели два огромных синяка.

Бой среди зарослей дался им особенно тяжело, еще пятерых они оставили на поле боя, оторвавшись от преследователей только благодаря плотному автоматному огню. За ацтеков была сама природа — москиты, ядовитые змеи, местный рельеф, перехбдящий от зыбких болот к череде скал и горных массивов. Вот и сейчас слева их поджимали зловонные топи, справа, увитый колючими растениями, вверх убегал крутой склон. Уходя от погони, они поставили на растяжке последнюю шариковую мину, и уже через пару минут она сработала, наполнив джунгли оглушающим грохотом. Только благодаря мине им удалось вырваться из очевидной ловушки. Наконец-то их оставили в покое. Шариковая мина с радиальным углом рассеивания в шестьдесят пять градусов — страшная вещь. Десять тысяч смертоносных осколков, поражающих на расстоянии в сто с лишним метров, сделали свое дело. Во всяком случае, понеся серьезные потери, ацтеки остановились и дальнейшее преследование возобновили, удвоив осторожность и значительно снизив темп продвижения. Лейтенант же, напротив, приказал бросить все лишнее и сделать марш-бросок, вконец измотав непривычных к длительным переходам моряков. Лик, как самый выносливый из оставшихся в живых, с саблей в руке и с автоматом на груди углубился в сторону от основного маршрута — ради ложного следа. Проделав в густых зарослях путь в несколько километров, он описал длинную и практически «чистую» дугу и воссоединился с отрядом. Эта операция вконец измучила и его. Рухнув в ручей, он пролежал так не менее получаса, восстанавливая силы. Макс объявил кратковременный отдых, и, послушно намазавшись красноватой глиной, матросы попрятались в тень.

Макс со Штольцем уткнулись в карту будущей Мексики. Гомес, наиболее сильный из команды, взобравшись на дерево, сторожил импровизированный лагерь.

— Черт у них тут ногу сломит! Но, судя по всему, страна ацтеков где-то здесь. А вот тут государство великих инков. Если, конечно, их еще не выперли в Тихий океан. Как там оно у них называлось?.. Ага, и не выговоришь даже… Тауа… Тауантинсуйу. Это, значит, где теперь Перу. То есть в смысле, где оно будет… А Теночтитлан — туточки. — Палец лейтенанта уперся в точку на карте. — Если мы здесь, а он там, то между нами без малого километров триста. Вдохновляет?

— Честно говоря, не очень. Скорее, впечатляет.

— Вот и я о том же. — Макс раздумчиво пожевал губами. — Жаль, языка не знаем. Он у них тут «науатлъ» называется. Взяли бы кого-нибудь из местных, допросили.

— Каким, интересно, образом? Ни одной психотропной ампулы. Аптечку-то у нас — того, вдребезги. Уходить надо. Как можно дальше.

— Куда?

— А куда глаза глядят! Где не топко и не сыро. А уж сумеем оторваться от этих прилипал — осмотримся и решим. — Капрал сокрушенно вздохнул: — Ракетный пояс бы сюда. Прыг — и через десять минут на месте.

— А вездеход-универсал на воздушной подушке не хочешь?

— Это бы, конечно, еще лучше. И чтоб башенка с гаубичным калибром, пулемет-тройка и радар помощнее.

Макс поморщился. Досужие фантазии в серьезных ситуациях всегда его раздражали.

— Я вот думаю, знал Дювуа этот язык или нет?

— Во всяком случае, про торпеды и пушки ацтеков он не знал точно. Вспомни, что он рассказывал. Каменные статуи, каменные ножи, каменные топоры. Век камня! А тут железо, пушки, ядра!..

— Ну, пушки, положим, они могли с похищенных кораблей свезти.

— А торпеды? Торпеды — с подлодки капитана Немо?

Махе кивнул:

— Тут ты прав. Это, конечно, Гершвин. Его рука и его знания. Думаю, силуминовый пояс позволил этому мерзавцу занырнуть вглубь еще лет этак на двадцать или тридцать. Кассиус, кстати, тоже предполагал подобное. Вот и считай: двадцать лет — это же уймища времени!

— Во всяком случае, эти годы он не потратил впустую.

— Сукин сын!.. Но ничего… Скоро мы с ним встретимся. — Макс недобро прищурился. — Наверное, он об этом еще не догадывается, но, клянусь чем угодно, так оно все и случится. Я лично буду разговаривать с этим парнем! Тет-а-тет.

* * *

Воспользовавшись передышкой, матросики тут же повалились на обочину. Они до того устали, что к дороге, внезапно пересекшей путь, интереса практически не проявили. Что и говорить, солдатики из них получились аховые. И не будь рядом внимательных глаз и ушей диверсантов, сто пятьдесят раз они бы уже погибли, подвергшись нападению свисающих с ветвей змей или угодив в веревочный капкан ацтеков. Зато Макс к дороге проявил самое живое любопытство.

— Вот так, братцы мои милые! Шоссе!.. То самое, о котором рассказывал Дювуа. — Присев на корточки, лейтенант потрогал твердую разогретую поверхность. — Ровнехонькая. Как они ее, интересно, раскатывали? Неужели и правда катком?

— После тех торпед я не удивлюсь ухе ни катку, ни даже танку.

— Ну, до танка они, положим, еще не доросли.

— Дай-то Бог!..

— Ага! Вон там, судя по всему, и дорожный указатель.

Лейтенант поднялся и прошел вперед. Каменная, метров в шесть или семь высоты, плита стояла на небольшой платформе у самой дороги. Стела. Одна из тысяч, которые, по словам Дювуа, так обожали ставить везде и всюду древние американцы. И ольмеки, и майя, и люди Теотиуакана, и ацтеки. Лик обошел стелу кругом, Макс скользнул глазами по рисункам, украшающим плиту.

— Зверьки какие-то, птицы… Что бы это, интересно, значило?

Солдат пожал плечами.

— Если нас интересует Мехико, то так и так двигать надо туда… — Он махнул рукой. — Все дороги ведут в Рим, а здешний Рим — это, конечно, Теночтитлан.

— Значит, так пехом и попрем по шоссе? — В голосе Штольца прозвучало сомнение. Его можно было понять. Никогда раньше они не двигались цивилизованными тропами, предпочитая пути более скрытные и заповедные. Диверсант — это прежде всего разведчик. Добраться до цели; можно, лишь в совершенстве владея искусством мимикрии, сливаясь с природой и сторонясь заведомо легкого. Здесь на дороге их могли вычислить в два счета, а обнаружить себя — значит проиграть неначавшееся сражение.

— А что нам остается делать? Гнать этих парней по камням и зарослям? Лучше пристрели их сразу. Еще неделя пути — и всем им конец. Или как Гомеса…

Лик не договорил, но Макс со Штольцем поняли. Гомес стал очередной жертвой этих мест. Он уснул прямо на дереве и не услышал, как к нему подползла змея. Гигантская анаконда сломала ему шею. Гомес слетел с дерева, перебудив лагерь. Натянув инфракрасные очки, Штольц уложил ночную рептилию двумя точными выстрелами. А на следующий день они сварили из мяса змеи довольно сносную похлебку. Голову анаконды, размерами ничуть не уступающую человеческой, Штольц насадил на пику, воткнув в могильный холмик. Гомес остался в земле» и единственным преимуществом несчастного матроса бьшо то, что все его мытарства наконец-то прекратились. Он был неплохим парнем, этот Гомес. Пуэрто уверял, что душа умершего уже витает в раю. Возможно, так оно и было.

— Хорошо… — Макс нахмурился. Снова следовало принимать нелегкое решение. По-своему прав был Штольц, но трудно было возразить и Лику. Здешние джунгли представляли для них чересчур сложное испытание. Стоило ли ломать ноги, если поблизости пролегало шоссе? Возможно, они и доберутся до столицы ацтеков, но в каком виде и какой численности?.. — Пойдем дорогой, — решил он. — Но придется менять режим. Дорога — это дорога, и потому двигаться будем ночью.

Лик кивнул, Штольц сдержанно пожал плечами. Спорить с лейтенантом он не собирался.

Проще простого — перевести биологические часы, когда люди вконец измотаны. Они готовы спать всегда и везде, не слишком реагируя на внешние обстоятельства. Макс знавал случаи, когда люди засыпали под массированным артобстрелом. Поэтому ломать режим следовало прямо сейчас. Усталость сослужит полезную службу, и до наступления темного времени суток они преотлично выспятся. Так уж устроен человек, что естество его постоянно рыскает во все стороны в поисках оптимального варианта выживания. Вот и пусть цепляется за предложенное: днем — глубокий сон, ночью — длительный переход. Если дорога не выкинет никакого фокуса, то где-нибудь через недельку они, глядишь, и доберутся до столицы ацтеков.

* * *

Рокот заставил их вскинуть оружие и насторожиться. Быстрым взглядом Макс окинул окрестности. Что? Откуда?.. Держа перед собой мушкет, Доминго попятился в заросли.

— По-моему, это сзади. — Лик кивнул за спину. — И тоже по дороге.

Некоторое время Макс стоял прислушиваясь.

— Вроде удаляется, а?.. — предположил он. Штольц сосредоточенно кивнул:

— Словно бульдозер под окнами…

И комендор, и боцман были бледны. Ничего подобного они никогда не слышали. Одно дело — грохот и рев стихии, и совсем другое, когда вот так — без видимой причины, издалека…

— Выше нос, голуби! — Макс попытался их ободрить. — Мало ли что там прокатилось! Бывает…

Они продолжили движение и уже через пару минут увидели ферму. Несколько одноэтажных домишек в окружении загонов для скота, с пашнями в два или три гектара. Словом, этакое ранчо.

Со значением взглянув на Лика, лейтенант кивнул ему на южный край маленького поселения, Штольцу указал на северный.

— Переночуем и отдохнем, — внес он предложение. — А заодно с хозяевами потолкуем. Про жизнь, про самое разное. Пора уже знакомиться с местными аборигенами.

— Уже знакомы, по-моему, — пробормотал Штольц.

— Это по-твоему!..

— Что-то я там никого не вижу, — усомнился Доминго. Он был моложе Пуэрто и, как всякий моряк, отличался завидной зоркостью.

Макс поднес к глазам бинокль, оглядел окрестности фермы. Действительно пусто. Он опустил бинокль.

— Тем более стоит зайти.

Соблюдая меры предосторожности, с оружием наперевес они приблизились к домишкам с разных сторон. Навстречу им из зарослей кукурузы вынырнул Лик.

— Пусто, лейтенант. И в сарае, и в загонах.

— Странно…

Штольц уже выходил из жилого дома.

— Все прибрано, пыли нет и людей тоже. Они смылись, Макс. Что-то или кто-то их вспугнул. И, по всей видимости, совсем недавно.

— Уж не мы ли? — Макс нахмурился.

— Навряд ли… Может, бульдозеры?

— Возможно.

— Так или иначе, но там полно жратвы. Маисовая похлебка, початки кукурузы, молоко…

— Молоко?

— Точно! Я уже и в хлев заглянул. Должны же они были кого-то доить. Но и там пусто.

— Значит, угнали с собой.

— Думаю, если пошарить по близлежащим склонам, наверняка кого-нибудь из них обнаружим.

— Может, да, а может, и нет. А уж времени точно вагон потеряем. — Лейтенант спрятал пистолет в кобуру, кивнул морякам: — Давай, ребята, устраивайтесь. Хоть сутки поживем по-человечески.

— Между прочим, там в углу резиновые чушки. Что-то вроде каучука. И на столе резиновые катыши. Похоже, Гершвин наладил у них не только производство торпед, но и жвачки.

— Вот и пожуем…

— Кстати, что делают с кукурузой? Ее варят?

— Варят, Штольц. Пора бы тебе это знать. Или забыл кавказскую операцию?

— Так он не варил — только ел!..

— Ничего, сегодня он восполнит этот пробел… Так вот, дорогой Штольц, кукурузу зачищают от листьев, бросают в котел и запасаются терпением. Зрелые початки варятся чертовски долго.

* * *

В печи потрескивало пламя, огонь не спеша лизал толстые сучья. На него было тепло глядеть. Тепло и уютно, несмотря на резь в животе, на нестерпимый зуд в искусанных руках. Тяга была неважной, дым проникал в жилище, щекотал гортань. Зато и ненасытная мошкара вела себя не столь дерзко.

Бросив взгляд на спящих, Макс закатал рукав, обнажая прицепленный к предплечью микропроцессор. Последнее из уцелевших чудес будущего. Ни Доминго, ни Пуэрто эту штуку лучше не видеть. И без того нахлебались и нагляделись…

Откинув защитную панель из стали, Макс заставил осветиться небольшой прямоугольный экран. Щепочкой (палец был слишком толст для миниатюрных клавиш) набрал нужную комбинацию. На экране промелькнула карта мира, перешеек, соединяющий Южную и Северную Америки, потом пошли колонки названий. Лейтенант ткнул указующей стрелочкой в Мехико, Веракрус и север Гватемалы. Сейчас ему требовался «необходимый минимум спасателя» с привязкой к местности, а именно описание плодов и растений, годных в пищу, вид наиболее опасных и ядовитых представителей фауны, методики изготовления простейших лекарств. Начинали сказываться влажный климат и близость болот. Первые признаки лихорадки появились пока только у Доминго, но Макс по опыту знал, что без надежных репеллентов и антибиотиков здешняя природа свалит их одного за другим. Кстати, возможно, именно по этой причине преследователи Гершвина и отстали от них. Зачем бегать за теми, кто и без того обречен? На подступах к городу наверняка приготовлены ловушки и засады, усилены охрана и патрулирование. Возможно, тайком наблюдают и за дорогами. Но прочесывать джунгли они скорее всего не будут. Очень уж канительное занятие.

Макс снова постучал щепочкой по клавишам. Едва слышно стрекотнув, компьютер вернул его к архивам Гершвина. Очередная блокнотная страничка развернулась перед глазами.

«…Не терплю травли. Когда все против одного. Даже тогда, когда все правы, а один не прав. Да и бывает ли такое? Вероятно, бывает, но даже будь он фашист, коммунист, националист-кукушатник или самый распоследний идиот, и тогда эти все становятся подлецами. Не знаю почему, но чувствую: нельзя толпиться! И нельзя улюлюкать. Хором. В спину. Стыдно это и гнусно…»

— Ишь ты, Шопенгауэр доморощенный!..

Макс «перелистнул» страничку.

«…Отчего-то стало модным костерить сослагательное наклонение. История, мол, его не терпит… А кто, интересно, рассудил так за нее? За историю? Что за чушь, передаваемая из уст в уста? Красивость, произнесенная авторитетом среди попугаев… Разве сослагательное наклонение — не элементарная способность моделировать ситуации, выстраивать гипотезы, если угодно, прогнозировать? Воображение, анализ, многоканальное мышление — все это тоже близкие родственники сослагательного наклонения. Что было бы, если бы?.. Какая стартовая площадка, а?

Не оттого ли столько вокруг бед и откровенного бреда, что стоящие у кормила власти не терпят сослагательного наклонения? Ведь просчет вариантов со всевозможными последствиями — тоже не что иное, как сослагательное наклонение. Задача в три, четыре и более действий, пьеса в несколько актов. Одноактный политик — и не политик вовсе. «Что будет, если я отдам этот идиотский указ?.. А что, если не отдам? Или отдам, но не я, а мой помощник, конкурент, недоброжелатель?..» Микромодели и варианты, комбинации подчас посложнее самых запутанных шахматных хитросплетений. И даже когда человек кается в содеянном, он тоже обращается к сослагательному наклонению. «Что было бы, если б я не сподличал, не струсил и не смолчал? Что стало бы?..» Сердце и совесть — органы сослагательного наклонения. Сомнение — и есть многовариантность. НЕ СОМНЕВАЯСЬ в этом мире живут либо ангелы, либо прожженные подлецы…»

— Ну и занесло тебя, братец, — пробормотал Макс. Его клонило в сон. Он протянул руку, чтобы отключить микропроцессор, но вместо этого неожиданно для себя вновь «перевернул» страничку.

«Жители Полинезии, без сомнения, потомки племени инков, таинственных белых людей с бородами, изгнанных из Перу воинами долины Кокимбо. Что и подтвердил опыт отважного норвежца. Но кто он был — этот Кон-Тики, верховный жрец белых бородатых людей? Встречусь ли я с ним когда-нибудь? Почему-то мне кажется, что встречусь. Может быть, это предчувствие. Интуитивное предвидение. И остров Пасхи, открытый голландцами в день Пасхи, вновь станет называться Те-Пито-те-Хенуа, а Филиппины — не в честь короля Филиппа, а, как и прежде…»

Макс клюнул носом, так и не дочитав фразу. Усталость взяла свое. Он спал, и зеленоватое сияние миниатюрного экрана заливало его лицо мягким загадочным светом.

Глава 26

В ход пошла одна из последних сонных шашек. Дым накрыл караван из повозок, и около дюжины сопровождающих, словно услышав единую команду «лечь!», послушно повалились на горячий бетон. Химических респираторов было всего два, и потому к остановившемуся на дороге каравану приблизились только лейтенант с капралом. Тела стражников в белых туниках забросили в повозки. Маленьких лошадок, больше похожих на пони, понукая и пришлепывая по бокам, торопливо загнали в заросли. Газ действовал на животных несколько иначе, и пониподобные лошадки, проявляя нервозность, фыркали и чихали, а неосторожно приблизившегося Штольца попытались даже лягнуть.

— Ишь паршивцы! — Штольц показал лошадям кулак.

— Три, четыре… Черт! Чересчур много… — Макс указал на пару последних повозок. — Оставим их, пожалуй, здесь. Лошадки пусть травку пощиплют, а людишки сны поглядят.

— Какая там травка!.. Сплошные кактусы и колючки!

— Ничего, отгоним в тенек, а там пусть делают что хотят. Тем более что спать их хозяевам — часов семь, не меньше. Лошадей стреножим, одежду с этих красавцев долой — и побыстрее.

Уже через четверть часа на дорогу выехал караван из трех повозок, на которых в белых сутанах, прикрыв голову на манер афганских паломников, восседали пятеро мужчин. Лейтенант Макс Дюрпан, капрал Штольц, рядовой Лик, Пуэрто, бывший боцман флагманского корабля «Горго», и комендор Доминго. Три заряженных мушкета и карабин со снайперской оптикой покоились на дне повозок. Под одеждой у Макса и Штольца имелось еще по пистолету, автоматы «узи» лежали в ногах, прикрытые похожей на войлок тканью. А в общем, караван принадлежал к числу мирных и направлялся в столицу ацтеков Теночтитлан. Вез караван обработанные куски сланца и обсидиана, восковые цилиндрики для свечей, железные скребки и формы для отливки каких-то непонятных чушек. Кроме того, в повозках нашли мешки, набитые маисом, хлебные лепешки и семена перца.

— Вот так, господа хорошие… — Макс продемонстрировал подчиненным половинки от глиняной формы. — Железо они уже и льют, и куют. Еще немного, и по этим дорогам в самом деле покатятся танки.

— Уже не покатятся, — ядовито пообещад Штольц.

* * *

В город вошли в полдень, в самую жару, когда солнце загнало большинство жителей в дома. На том и строился расчет, единственный минус которого заключался в том, что невыносимый зной отрицательно действовал и на самих диверсантов. Городок оказался довольно чистым, и пахло здесь куда пристойнее, нежели на улочках средневекового Мадрида.

— Смотри-ка, черепичные крыши! Совсем как в Германии. И что-то даже вроде шифера. Ах, Гершвин, Гершвин!..

— И никаких лачуг! Даже странно. Какой у них, интересно, строй? Феодальный или этот… как его… Монархический?

Макс сдержанно рассмеялся.

— А капиталистический не хочешь?

— Меня другое удивляет: как они нас сюда пропустили? Мы же у них тут все в клочья разнесем!

— Ну, во-первых, уже не разнесем. Нечем. А во-вторых, чего им суетиться? Прошло сколько времени! По их меркам, мы давно уже должны были отбросить концы. Гомеса питон удавил, Людвига тварь какая-то ядовитая укусила. Так что не встреть мы эту дорогу, то и остались бы все там. И я бы на месте Гершвина не беспокоился.

— Не скажи… — Макс продолжал коситься по сторонам. — Гершвин — парень не промах и уже неоднократно доказывал это. Нюхом чую, что-то он нам и здесь заготовил.

— Ты лучше его самого попробуй учуять. Не рыскать же нам здесь до бесконечности.

С этим следовало согласиться. Лейтенант и сам ощущал некоторую растерянность. Впервые они проникли в страну, население которой представляли себе крайне смутно. Лишний раз поминали с горечью Дювуа. Именно его советы, такие ненавязчивые и вроде пустяковые, разом ставили все на свои места, позволяя осваиваться в новом для них времени и пространстве. Теперь приходилось полагаться лишь на самих себя да на ту скудную информацию, что содержалась в файлах уцелевшего процессора. Язык, обычаи, одежда — все было в новинку, ко всему следовало еще присмотреться и привыкнуть. И утешал себя лейтенант только мыслью о том, что и Гершвину на первых порах приходилось здесь несладко. И если в конце концов этот тип как-то прижился в городе ацтеков, то притерпятся и они…

— Передохнем, — решил он. — По-моему, вон там у них что-то вроде кафетерия.

— А может, бистро? — устало пошутил Штольц.

На террасе, прикрытой матерчатым тентом, на деревянных дощечках сидели люди и пили что-то из блюдец.

— Что, и нам так же садиться? Я так и ноги, пожалуй, не согну.

— Уж постарайся. — Лейтенант натянул поводья, останавливая повозку. — Язык — вот что нам сейчас важно. Слушаем, смотрим — и мотаем на ус.

— Это ладно… Только ночевать где будем? На улицах тут у них, похоже, это не принято.

Макс поморщился. Слишком много вопросов задавал капрал. Вопросы приятны, когда можешь блеснуть ответом, — в противном случае остается только морщиться.

Три дня диверсанты провели у подножия окрестной горы, каждое утро совершая короткое восхождение и внимательно наблюдая за столицей ацтеков в бинокль. Кое-что они, безусловно, узнали, но в целом подобное наблюдение нельзя было назвать результативным. Кое-что удалось подкорректировать во внешнем обмундировнии, появилось представление о размерах и контурах города, о том, как ведут себя на улицах столицы, однако без знания языка большинство проблем по-прежнему оставалось неразрешимым.

— Если к вечеру ничего не придумаем, — шепнул Макс, — возьмем «живца». Выберем кого поболтливее и сгребем. Где-нибудь за городом встанем лагерем и устроим себе курсы самообразования.

— Так он нас и будет учить!..

— Будет. Что-нибудь для этого придумаем. В крайнем случае спектакль разыграем. Я и, скажем, Пуэрто — бандиты, вы — порядочные парни, освободители.

— Хороши парни! Ни бельмеса на его родном языке.

Лейтенант тяжело взглянул на капрала.

— Ты можешь предложить что-нибудь лучше? Штольц приподнял обе ладони, демонстрируя полное послушание.

— Командуй, адмирал! Как скажешь, так и будет.

* * *

— Але, лейтенант! Может, здесь остановимся, если не найдем ничего лучшего?

Макс повернул голову. Они проезжали мимо площади, заполненной людьми и повозками.

— А ты думаешь, они до утра здесь торчат?

— Вполне возможно! Это ведь рынок, так? И торгуют они — где с лотка, а где и прямо с телег. Вон те желтые фургончики и вовсе без колес. Значит, есть шанс пристроиться рядом.

— Может, продавца какого-нибудь прихватить? Купчишки — народ языкастый.

— Подумаем… — Макс искоса оглядывал улочки.

— А вообще-то народу у них не густо. Тысяч десять-двадцать на всю столицу. — Потому и чисто.

— Чисто — это верно. Только что-то не заметил я тут у них особо развитой цивилизации. Пирамиды, конечно, обалденные — так что с того? Статуя Свободы — тоже махина за сто метров.

— Когда ее построили — и когда эти громады! Чего ты сравниваешь?

— Просто пытаюсь понять, что тут забыл Гершвин. Душно, жарко и ливни, как во Вьетнаме. Вон как хлынуло тогда в джунглях! Думал — точно всем крышка. Не утонем, так наверняка захлебнемся.

— А жертвоприношения?.. Почитал я вчера про здешние их празднички!.. Как баранов людей резали.

— Да, это дело они тут любили… Сколько богов, столько и жертв. Каждому, значит, по овечке. Выбирали самых красивых, а после — под нож, на алтарь.

— Словом, не пацифисты.

— Это точно! Самые обычные дикари. С тольтеками сражались, инкам под зад давали…

— Зато женщины у них тут красивые, — задумчиво произнес Лик. — Вот бы Кромп порадовался.

На минуту замолчали, вспоминая рыжеволосого жизнелюба. Солнце стояло в зените, тени практически не было. Пот лил с них градом. Со скрипом лошадь тянула за собой груз сланца и обсидиана, ей тутошнее светило было нипочем. Рыночная площадь осталась за спиной, и они катили по улице, петляющей между домов, постепенно приближаясь к центру города. Под мерное цоканье всплывали образы прошлого. Глаза сами собой слипались, но сон в такую жару был бы более нездоров, нежели бодрствование. Позади на небольшой дистанции следовала повозка с Пуэрто и Доминго. Из обычных телег еще перед городом они сделали некое подобие фургонов, натянув на самодельные рамы грубую холстину. Так было уютнее и безопаснее. Подобная крыша не могла защитить от проливного дождя, но спасала от солнечного удара.

— А я иногда думаю, — прервал молчание Макс, — что не надо было брать с собой Дювуа вообще. В смысле — в последний переброс. Пусть бы оставался во Франции. Ему там, похоже, нравилось.

— Да и Кромпу тоже.

— Глядишь, и живы оба бы остались.

— Хорошо, хоть дома у них никого…

Макс нахмурился. Начиналось то, чего он обычно не позволял в походах. Разговоры о доме, о семье и скором возвращении. И самое нелепое, что он первый завел речь о запретном…

— Стоп, машина! — Он натянул поводья, заставив лошадь остановиться.

— Что там еще? — Капрал сунулся вперед. Лихорадочно обшарив фасады домов глазами, лейтенант неопределенно передернул плечом.

— Так, показалось…

— И ничего не показалось! Смотрите-ка, какое чудо сюда шлепает! — Штольц ухватил Макса за плечо.

По улице торопливо семенила женщина с узелком. Агатовые глаза, волна рассыпанных по плечам волос и золотой обруч на голове. Но развеселила капрала вовсе не она. Следом за женщиной шагал франт с кольцами в ушах и в носу, с массивной цепью на груди, в ярком, вышитом цветами наряде. Головной убор отдаленно напоминал чалму. Во рту торчала толстая сигара. Выпустив клуб дыма, юноша не без франтоватости стряхнул пепел, скучающим взором окинул встречные повозки.

— О Господи! А какой важный!.. — Штольц прыснул в ладонь. — Как думаешь, может, попросить у него закурить? Я-то считал, что они древние, а у них вон какие сигары! Все как у людей.

— Вот и ответ на твой вопрос, почему Гершвин подался сюда. Табак-то из Америки к нам приплыл, как и картошка.

— Это я помню… Только он что, большой куряка, наш Гершвин?

— Не знаю…

Макс оглянулся на Пуэрто и Доминго. Никогда не видевшие курящих людей, два флорентийца чуть ли не с ужасом взирали, как клубы дыма вырываются изо рта и ноздрей разодетого в пух и прах юноши. Улыбнувшись, Макс подстегнул лошадь.

— Я читал, что у ацтеков так одевали будущих жертв. Венки из цветов, дорогие браслеты, прекрасные одежды. И кормили как каких-нибудь наследных принцев. В жены отдавали аж сразу четырех девиц из лучших семейств города. В последний день он сам приходил в жертвенный храм и отдавался в руки жрецов.

— И там ему, бедолаге, надо полагать, пускали кровушку…

Макс невольно покосился в сторону курящего юноши. Черными девчачьими глазками тот, в свою очередь, изучал проезжающих мимо людей.

— Да, — неохотно произнес лейтенант. — Сначала вспарывали живот и вырывали сердце. Еще у живого. А потом… — Он замолчал.

Они проезжали мимо очередного памятника. Гигантская голова в шлеме, свирепые глаза и массивная челюсть. Лик высунулся из повозки. Все трое с внутренним содроганием взглянули в суровое лицо каменного исполина.

Человек в белых одеждах воздел к небесам руки и заунывно запел, должно быть, вознося молитвы многочисленным богам ацтеков. Люди, которых здесь собралось немало, вполголоса вторили перепевам жреца. Макс машинально отметил про себя, что язык уже не пугает его. Они вживались в этот город и потихоньку привыкали к гортанному наречию. Так, собственно, и происходит первичная адаптация. Сначала — привыкание к мелодике и интонациям, затем алфавит и первые сто-двести слов. Далее — упрощенный грамматический курс и диалоги с аборигенами. Месяц — для наиболее одаренных, два-три — для всех прочих. Так или иначе, но этот день прошел у них не впустую. Толкаясь среди людей, они разгадали около двух десятков слов, и лейтенант скрупулезно занес их в особый файл, который со временем должен был основательно разрастись. Пока это были в основном названия товаров. Маис, плоды авокадо, табак и кое-что из овощей. Удалось им узнать и пару цифр. Не слишком густо, но для одного дня — вполне приемлемый результат. Операции по внедрению агентов в инородные сферы никогда не отличались легкостью. Здесь же им было вдвойне тяжело. Практически они начинали с нуля, не имея ни справочных пособий, ни консультантов, ни элементарного приюта. Им приходилось приобретать знания всеми доступными способами. Информация входила в их сознания пестрым сумбуром, как входит, должно быть, в сознание новорожденного младенца: все страшно, непонятно. Весь этот хаос, оседающий в голове, еще предстояло упорядочить. Само собой, на это понадобится энное время, но иного пути у них просто не было.

Жрец тем временем, поднявшись во весь рост, стал сыпать на себя птичьи перья. Он продолжал что-то говорить, но лейтенант слушал его рассеянно. В большей степени его заботила сейчас проблема ночлега. Близился вечер, и камень уличных построек на глазах приобретал сиреневый предзакатный оттенок. Рынок не внушал особого доверия, как, впрочем, и другие подобные ему места. За время путешествия по Теночтитлану они не раз и не два успели столкнуться с вооруженным патрулем. Их не окликнули и не остановили, но Макс не спешил радоваться. Сверкающая медь нагрудных панцирей, мечи-мачете и что-то вроде укороченных аркебуз за спиной — лучше иных аргументов доказывали необходимость повышенной бдительности. Как ни крути, эти парни оказались вооружены лучше современников-европейцев. А потому надежнее всего, дождавшись темноты, покинуть городские кварталы. По дороге можно было прихватить и «живца». Отъехать километров на двадцать и осесть на какой-нибудь ферме…

Макс вздохнул. Язык — и еще раз язык! Без него они так и будут оставаться белыми воронами, несмотря на все свои попытки походить на жителей Теночтитлана. Да и попробуй найди подходящую тунику для могучего торса капрала! Правда, к великому своему изумлению, они обнаружили, что среди индейцев немало мужчин и женщин с вполне европейским типом лица и почти белой кожей. Да и ростом первоамериканцы не смахивали на пигмеев. И все же не столь уж сложно различить чужака среди местных жителей. Нюансы, которых они не знали и не могли знать, разумеется, выдавали их с головой. Спасало лишь то, что Теночтитлан не был закрытой столицей. Крупный торговый город ежедневно принимал многочисленные караваны из Коатепека, Куско и других дальних городов, жители которых, конечно же, явно отличались от здешних аборигенов.

— …Гости далекой Европы, верховный жрец ждет вас! Он знает, что вы здесь. Площадь Центральной пирамиды каждый вечер готова принять вас. Площадь Центральной пирамиды…

— Что? Что он сказал?

Дернувшись, Макс обернулся к товарищам. На лицах Штольца и Лика также было написано смятение. Человек в белом произнес это на английском, и даже чудовищный акцент не помешал понять сказанное. Жрец тем временем вновь перешел на родной язык, вернувшись к молитвенному песнопению. Мимоходом переполошив маленький отряд диверсантов, он продолжал вести себя как ни в чем не бывало, и люди кругом также не подавали никаких признаков того, что ими было услышано что-то необычное.

— Так… Спокойно! — Стараясь унять волнение, Макс оглядел площадь и повернулся к друзьям. — Нас вычислили — это раз. А во-вторых, нас приглашают в гости.

— Прямиком в пасть, — пробормотал Штольц.

— Очень может быть…

— Но почему обязательно вычислили? — возразил Лик. — Я, например, не исключаю возможности того, что этот тип играет просто роль радио. Понимаете? Раньше ведь глашатаи оповещали о новостях и указах. Вот и заставили этого балбеса заучить наизусть… Кто знает, может, он это уже в десятый раз произносит? И вчера, и сегодня — каждый день. В расчете, что рано или поздно мы это услышим…

— И наживку таким образом проглотим! — докончил Макс. — В качестве версии принимается. Молодец! И тем не менее если все-таки вычислили?

— Тогда им не имело смысла говорить об этом вслух. Подкараулили бы в каком-нибудь переулке и перестреляли из своих короткостволок, Чего уж проще!

— Действительно, Макс! Лик, похоже, прав.

— А может, Гершвин настолько уверен в себе, что ему плевать на все наши предосторожности? — Макс покрутил пальцем. — А?.. Как вам такой вариант? Что, если вокруг нас уже двойное кольцо из агентов? И те олухи на дороге — они ведь уже очухались.

— Ну и что с того? Сколько им еще пехатъ до города!

— Это если пехать… Кроме того, Теночтитлан — не единственный город ацтеков. Может, есть куда им идти и поближе? Ну, о средствах связи пер-воамериканцев нам остается только гадать.

— Надеюсь, радио у них все-таки еще нет.

— Откуда такая уверенность? — Макс улыбнулся. — Ты давно слушал собственную рацию?

— Но мы же постоянно рядом! Просто не возникало нужды…

— А ты послушай! Внимательно послушай!.. В Испании и во Франции была тишь. Только во время грозы чуть потрескивало, а сейчас этот треск — постоянно.

— Черт! — Штольц потянулся рукой к нагрудному карману.

— Не сейчас! — Макс хмуро взглянул на стоящих особняком Пуэрто с Доминго. Матросики продолжали чувствовать себя не в своей тарелке, а в белых балахонах выглядели и вовсе несуразно. Они смотрели на молящихся людей, и на лицах их была тоска.

— …Господа! — снова дребезжаще воззвал стоящий на каменном помосте жрец. — Площадь Центральной пирамиды ждет вас!..

— Вот гад! — Капрал грубо выругался. Макс с Ликом промолчали.

Глава 27

Такие вот пироги, дорогие мои, — закончил повествование Штольц. — А потому выбирайте: либо с нами, а это скорее всего — верная смерть, либо сами по себе. Оружие у вас есть, место под солнцем, думаю, вы найдете. Лучше всего, конечно, осесть где-нибудь поблизости от шоссе. Останемся живы, обязательно разыщем вас.

— Отдай им свою рацию, — сказал Макс. — Как с ней обращаться, они уже знают.

— Само собой… Держи, комендор! Или пойдешь с нами?

Доминго, лицо которого уже тронула нездоровая желтизна, понуро опустил голову. В общем-то, это и было уже ответом. Крякнув, капрал перевел взгляд на Пуэрто.

— А ты, боцман?

Пуэрто оглянулся на приятеля и пожал плечами.

— Значит, с ним, — констатировал Штольц. — Что ж, вдвоем — не одному. Главное — постарайтесь одолеть язык.

— А может… может, кто-нибудь из наших сюда еще приплывет?

Настал черед пожать плечами капралу.

— Не исключено, но, честно говоря, рассчитывать на это сложно.

Рука его потянулась к поясу, и, достав десантный нож, он протянул его Пуэрто.

— Рация рацией, а это на память и просто на всякий случай. Будет служить сто лет. Вот здесь в рукоятке компас, а здесь миниатюрный фонарь. Если время от времени держать его на солнце, аккумуляторов хватит еще на парочку лет.

Пуэрто проглотил незнакомое слово с полнейшим спокойствием. Общение с командой лейтенанта не прошло для моряков даром. Многого они по-прежнему не понимали, но ни рация, ни автоматическое оружие давным-давно не вызывали у них ни ужаса, ни дрожи. Молния — тоже вещь неразгаданная, однако привыкаешь. Так примерно и тут, тем более что с тем же Штольцем можно было запросто поговорить по душам, а откровенность всегда к себе располагает.

Встретившись глазами с Доминго, лейтенант потупил взор. Эти двое не пытались их в чем-то упрекать, хотя Макс принял бы упреки. Как-никак именно они затащили этих людей на край света, в незнакомые земли, где в праздники резали собственных сограждан, а в бухтах топили корабли чужестранцев гигантскими торпедами. Именно они подставили их под ядра и пули ацтеков, потеряв практически всю команду. Этим двум, последним из оставшихся в живых, было что сказать своим начальникам. Но матросики предпочли промолчать.

* * *

Гигантская птица парила над долиной, высматривая жертву, и оба матроса, задрав головы, следили за ее неторопливым полетом.

— Какой-нибудь орел из местных. Здоровый, бестия!

— А крыльями-то, смотри, совсем не шевелит… Как распластался, так и летит — то вниз, то вверх.

— Хорошая, должно быть, жизнь. Ни врагов тебе, ни страха. Одно слово — хозяин…

Пуэрто взирал на хищника не без зависти. Впереди их ждала неизвестность — орел же был уверен в завтрашнем дне. Этот обладатель мощных когтей и сильного клюва не сомневался в удаче. Он парил над землей, и все, что попадало в поле его зрения, было ему подвластно. Он видел все. Снующих среди виноградных кустов землероек и змей, у болотца — полупогруженных в мутную воду бородавчатых жаб, среди зарослей — серую пичугу с выводком… Повозку, ползущую по дороге. Понурая лошаденка, два человека… Не ведающие еще, что за поворотом их ждет смерть. Орел шевельнул крыльями и взмыл в небо. Он знал: сейчас будет шумно и дымно. Люди примутся терзать свою добычу, распугивая всех в округе. Поднимется суета, а суеты орел не любил. Поймав восходящий поток, он исчез в заоблачной высоте.

Бывший боцман со вздохом опустил глаза и изумленно приоткрыл рот. Лошадь остановилась.

— В ружье, Доминго!.. — Рука боцмана нашарила на дне повозки оружие.

Дорогу преграждала цепочка всадников. За их спинами высилось нечто громоздкое, железное, с, двумя торчащими наружу стволами. Если бы с ними был капрал, он назвал бы странную конструкцию танком. Но Штольца не было, и что такое танк — ни Пуэрто, ни Доминго не знали.

— Господи Иисусе! Что это?

Доминго подтянул к себе мушкет, но так и не успел его поднять. Последовала команда, отряд всадников разделился надвое, а странное, обитое железными пластинами сооружение, издав грохочущий рокот, двинулось прямо на повозку. Плеснуло пламя. Крупная картечь ударила градом, сметая с дороги все живое и неживое.

* * *

Справа, сразу за Триумфальной аркой, венчающей центральную магистраль города, высилась пирамида, слева подпирали небо шпили многобашенного дворца. Впереди, за частоколом с головами казненных, высилось прямоугольное здание. Фасад здания представлял собой огромный барельеф с батальными сценами, мордами чудовищ, изображениями фараонов, воинов на колесницах. Доспехи, халаты, туники, набедренные повязки. Лица с негроидными, славянскими и восточными чертами. И тут же рядом — слоны и носороги. Эпизоды охоты перемежаются с картинами соития священных ягуаров с человеческими особями. Периметр здания наверняка превышал километр, и вдоль всех этих каменных чудес можно было расхаживать часами.

— Дворец тысячи масок, — пробормотал Макс. — Дювуа рассказывал о таком… Правда, тот дворец находился в Кабахе, но мы-то в Теночтитлане!

— Гляди-ка! Здесь и пушки имеются! В смысле — на картинках. Что-то новенькое, а?

— Может, это уже при Гершвине отгрохали? Строить-то они, судя по всему, умели…

Ворота, ведущие в здание с барельефом, были гостеприимно распахнуты. Лейтенант медлил. Он понимал, что обратной дороги у них нет. Возможно, за ними наблюдали с первого момента появления в городе. И выследили. Уйти сейчас значило подставить им спину, и можно было не сомневаться, что Гершвин ударит, ударит с силой, которой они не в состоянии будут ничего противопоставить. Его подготовку к встрече они уже имели несчастье оценить, Двадцать или сколько там у него было лет в запасе?.. За такое время да с его-то энергией — горы можно своротить.

И вновь пришла мысль о камуфляже и декорациях. Гершвин оказался настоящим мастером-декоратором. Его почерк они начинали уже узнавать. Пыль в глаза — и внезапный укол стилета. Кадудаль, Клеман, инквизиция, начиненные порохом торпеды… Что еще приготовил им этот кулинар-затейник? Может, и этот город к их приходу был перекрашен в обманчивые цвета? Тот грохот на дороге, брошенные домики, загадочная речь уличного проповедника… Макс расстался с последними сомнениями, он был уверен, что их ждали. И даже место будущей встречи подготовили заранее. Этот самый дворец…

Макс хмуро оглядел насаженные на острые зубцы головы. Сморщенная кожа, провалившиеся глаза… Сколько их тут? И что там, в этом здании? Арена?.. Может, уже и зрители собрались? Расселись по местам и терпеливо ждут. А те, кому надлежит покончить с затянувшимся делом, переминаются с ноги на ногу, сжимая в руках двуручные мечи. Или топоры? Головы, как известно, рубили топорами…

— Пошли? — Макс первым двинулся вперед, на ходу срывая с себя ацтекскую тунику. — Они хотят боя — и они его получат.

Переоблачившись и оставшись в привычном хаки, Штольц и Лик тронулись за ним. Так, должно быть, перед боем переодевались во все чистое матросы. Юлить и притворяться более не имело смысла. Им предлагали драться, и они принимали вызов.

— Макс!..

Уже почти на пороге здания капрал ошеломленно вскинул руку. На высоте третьего этажа, над воротами, была вытесана из камня морда носорога. Но вместо одного этот зверь имел два рога. Только сейчас Макс разглядел на них человеческие головы: на правом комендора Доминго, на левом — Пуэрто. По желтому камню еще текла кровь.

Мороз прошел по коже лейтенанта. Он выдернул «рейнджер». Лик вскинул карабин.

— Сейчас отстрелю ему рога!..

— Нет! — Макс остановил его резким движением. — Не надо. Патронам мы найдем более достойное применение.

С оружием в руках они ступили под сень дворцового свода.

* * *

— Да это никак лабиринт!

— Точно.

Коридор с потолком, выполненным из цветной стеклянной мозаики, вновь сворачивал в сторону. Прежде чем идти дальше, Макс огляделся. На каменных стенах — иероглифы с криптограммами, над головами — картины дерущихся и совокупляющихся зверей.

— Куда нас ведет эта паскуда?..

— В неизвестность, господа! В неизвестность! Не это ли самое заманчивое в жизни?..

Голос грянул не то сверху, не то со всех сторон разом. Вздрогнув, они остановились. Лик стволом карабина ткнул в одно из многочисленных отверстий в стене на высоте человеческого роста. Макс, подняв голову, крикнул:

— Это ты, Гершвин?

— Разумеется! Кто же еще?.. Правда, так меня уже давно никто не зовет, но для вас я с удовольствием делаю исключение. Шкура старого романтика Гершвина была не столь уж плоха.

Разговаривать с невидимым человеком было неприятно. Макс пытался отгадать, каким образом усиливается голос террориста. Может, ацтеки и впрямь вплотную приблизились к премудростям радиоэлектроники?

— Словом, называйте меня как хотите. Можете даже ругать — и брань порой доставляет наслаждение.

— Наслаждение? Уж не заговариваешься ли ты, Гершвин?

— Отнюдь. Десятилетия одиночества — это то, о чем вы не имеете ни малейшего понятия. Сейчас я беседую с соотечественниками — и этого мне вполне достаточно.

Голос разносился по коридорам, словно из мощных динамиков.

— Ты… Ты хорошо нас слышишь?

— Слышу, мой дорогой, хотя, наверное, не столь хорошо, как вы меня.

— Может быть, выйдешь, поговорим более доверительно?

— Обязательно, мой лейтенант. Выйду, и поговорим. Но чуть позже, и с глазу на глаз.

— Ты боишься моих приятелей?

— Просто хочу сравнять счет. Если вы очутились здесь, значит, надо понимать, там, в Европе, никого уже не осталось?

— Ты говоришь о тех двух подонках?

— Я имею в виду СВОИХ людей, лейтенант. Так я прав?

— На все сто, Гершвин. Твоих мясников мы успокоили, также как и твоих смуглокожих наемников.

— Они не наемники, они — мои подданные, лейтенант.

— Приятно слышать… И все-таки — как насчет доверительной беседы? Или должность верховного жреца не позволяет снисходить до простых смертных.

— А кто вам сказал, что я жрец?

Каменные коридоры содрогнулись от смеха. Макс затравленно оглядывался. Пальцы, сжимающие «рейнджер-45», напряглись. Хохот сменился вкрадчивым шепотом.

— Я здесь у них бог. Не более и не менее. Кон-Тики Виракоча — для инков, Кукулькан — для майя и Кецалькоатль для тольтеков с ацтеками. Опыт незадачливого бандита Кортеса, который так и не понял, какие преимущества сулит счастливое сходство, был использован мною с большим успехом. Увы, Кортеса, ступившего на эту землю с самыми корыстными намерениями, и впрямь долгое время принимали за бога. Потому и не оказывали сопротивления. А между тем испанцы врывались в дома и храмы, ломали статуи, уносили золото и драгоценные камни. А люди взирали на скотское поведение европейцев в полнейшем молчании. Такая действительность не имела права на существование, и, спасибо провидению, мне все удалось исправить. Бог Кортес, оказавшийся идиотом и варваром, так и не добрался до берегов Южной Америки. Возможно, и по сию пору кости его гниют в одной из сточных канав Мадрида. Это мои молодцы, по счастью, успели сделать.

— Но они обломали зубы, встретившись с нами.

— Верно! Но дело в другом, дорогой мой лейтенант! Вы воевали до сих пор с енотами и барсуками, теперь перед вами бог и ягуар в едином лице. За мной без малого шестнадцать миллионов южноамериканцев, а скоро и североамериканские племена перейдут под крыло белокурого ягуара. Все, что мне было нужно, — это крохотная фора по отношению к тем, кто явится следом. И эту фору я успел получить.

— Сколько ты уже прожил здесь? — Макс облизнул пересохшие губы.

— Ты хочешь знать, сколько я правлю этими людьми? Охотно отвечу: уже двадцать семь лет. Согласитесь, срок вполне приличный.

— Вот гад! — не выдержал Лик.

— Значит, теперь тебе… — Макс пошевелил губами, подсчитывая его возраст.

— Нз стоит считать! На пенсию я не собираюсь. По преданиям ацтеков, боги не старятся. А самое главное, у меня есть ученики и совсем недавно появился достойный преемник.

— Преемник? Откуда? — Лейтенант почувствовал, что ладони у него вспотели.

— Да, дорогие мои сограждане, европеец-преемник, который сменит меня тотчас после моей смерти. Боги ацтеков, как я уже сказал, бессмертны. Отчасти с этим и связаны многочисленные жертвенные обряды. Убивая молодых соплеменников, индейцы полагали, что восстанавливают жизненную энергию небесных владык. Поэтому, что бы со мной ни случилось, я просто не имею права умереть, ибо я вечен — един во многих лицах, всемогущ и всевластен. И один преемник будет сменять другого, ведя страну верной дорогой. Возможно, вам неприятно это слышать, но ход событий уже не изменить, и Америка навсегда останется «терра инкогнита» для варварских орд с Востока и Запада.

— Значит… ты всерьез решил посягнуть на историю?

— А я уже на нее посягнул. И отнюдь не усматриваю в этом какого-либо святотатства. — Гершвин рассмеялся. — Верно, я пролил кровь случайных людей, но это цена миллионов и миллионов других жизней. Кровь эта на мне, но что делать, если иначе не получается? Любой президент — даже самой малой страны — в день своего избрания автоматически становится убийцей сотен и тысяч. Он вынужден судить и рядить, рубить гордиевы узлы и посылать в бой полки. Плохо? Да, плохо. Но попробуйте-ка прожить без президентов, армии и полиции! Кто-то должен занимать эти посты, кто-то должен осмелиться — вот и я осмелился.

— Но весь мир перевернется! Это ты понимаешь?!

— Перевернется? Да почему?.. Может, напротив, — тверже будет стоять на ногах и найдет решения, которые не сумел найти в первой жизни?.. Нет, дорогой мой лейтенант, вы не правы. С самого начала я строил вполне реальные планы. Никаких утопий! Карать кого-либо или вовсе запрещать жизнь на земле я не собирался. Все, чего мне хотелось, — это дать планете еще один шанс. Шанс обрести себя. Созреть, но не сгнить!.. При этом я не заблуждался на свой счет: разумеется, я — не бог. Но и не маньяк! Я — орудие в руках судьбы, и благодаря мне аборигены Американского континента продолжат свое естественное развитие, которого лишила их агрессия европейских завоевателей. Думаю, наши смутлокожие братья тоже имеют на это право. Впрочем, как и другие народы. А мы ведь хорошо знаем, что стало с австралийцами и африканцами, едва туда ступила нога белокожего колонизатора. А что стало с нами? Наши сограждане превратились в агрессивных обывателей и скучающих люмпенов.

— Демагог! — с ненавистью процедил Штольц. — Ни Пуэрто, ни Доминго твоих австралийцев в глаза никогда не видели!

— Но они явились на мой континент, и явились без спросу.

— Подожди, Гершвин! — Макс поднял руку, успокаивая скорее капрала, нежели собеседника, который этого жеста мог и не видеть. — Давай побеседуем спокойно. Ты и я, без всякого оружия.

— Я безоружен и совершенно спокоен. — Гершвин усмехнулся. — Чего, кстати, не скажешь о тебе и твоих товарищах.

Склонившись к уху лейтенанта, Штольц жарко зашептал:

— Эта скотина не выйдет! Не так уж он глуп. Надо выбираться отсюда. Или попытаться взорвать потолок. Лабиринт только здесь, а там обычное перекрытие. Если выбраться наверх, у нас будет возможность достать эту тварь.

Макс изучающе оглядел высокие стены, неуверенно кивнул. Положив на плечо руку, жестом показал, что нужно делать. Отцепив от пояса рифленую гранату, молча протянул Штольцу. Затем вновь заговорил:

— Значит, ты решил спасти этот континент и этих любителей жертвенной кровушки?

— Я решил спасти цивилизацию, будущее которой было пресечено ударом меча.

— Стало быть, тебе нравится, когда в честь какой-нибудь богини с живых девочек сдирают кожу, а из грудных клеток юношей вырывают еще бьющиеся сердца? Тебе по душе любители скальпов и человеческого мяса, и ты с удовольствием смотришь, когда в крови убитых топят плененных вождей противника?

— Серьезные аргументы! — Гершвин усмехнулся. — Но не нужно забывать, что у каждого народа имеется своя ахиллесова пята. У испанцев — коррида, у немцев — гестапо, у американцев — кровь аборигенов и ужас Хиросимы, у англичан — первые концентрационные лагеря для мятежных буров. Увы, ацтеки и впрямь обожают своих богов и на алтарь готовы идти добровольно, Жертвенность здесь тесно переплетена с самопожертвованием, а это не так уж плохо, дорогой лейтенант. И потом, правом бога я волен корректировать изъяны ацтекской культуры. Во всяком случае, главный праздник Токстатль — тот самый, что проводили в мою честь, — проходит уже без жертв. Ибо я вечен и не нуждаюсь в лишней энергии. Значит, не нужна и лишняя кровь… — Гершвин ненадолго замолчал, и диверсанты услышали его дыхание. Акустика здесь была и впрямь потрясающая. — Но то, что ты сказал о жертвах и алтарях, лейтенант, лишь небольшая деталь, совершенно не дающая представления об этом замечательном народе. Это великие мудрецы и великие труженики. Они не только умирают с достоинством, они и живут достойно, и то, что вы успели, надеюсь, повидать в средневековой Европе, на земле первоамериканцев будет просто не понято. Здесь не приветствуется разврат и не травят соперников, здесь не в пример реже воюют и даже убивая животных, просят у бога прощения. Здесь есть великие тайны, а тайны порой прочнев любой узды. Я ничуть не погрешу против истины, если скажу, что это цивилизация ученых, и то, что они умеют уже сейчас, европейцам дано будет открыть лишь через столетия. И все это без пороха, без пуль и без атома.

— Ну, насчет пороха мы уже убедились в обратном.

— Верно! Порох — моя затея. Но затея вынужденная, потому что первая задача бога — опекать свой народ. И не сомневайтесь, лет этак через двадцать побережье Американского континента станет абсолютно неприступным для чужеземцев. Я опояшу земли индейцев мощнейшими фортификационными сооружениями, и на смену пушкам Гатлинга, которые уже сейчас начинают создаваться на наших заводах, придут пушки Круппа, а за ними появится и ракетная техника. Мы обойдем Евразию настолько, что лишим ее малейшего шанса противостоять нам, а сеть разведки обовьет весь мир, следя за направлением развития науки и пресекая любые попытки создания того, что может привести к самоуничтожению. И ацтеки в зародыше задушат первую и вторую мировые войны. Мы станем цивилизацией кураторов! Не посягая на территории Африки, Китая и России, мы добьемся…

Лейтенант, оглянувшись, увидел, как Лик, встав ногами на плечи капрала, силится дотянуться до мозаичного свода. Ему не хватало совсем чуть-чуть, и Штольц, с кряхтением ухватив его за ступни, рывком выжал над собой, как какую-нибудь штангу. Лик зашарил пальцами в поисках щелей и отверстий. Впрочем, на этот случай у них была масса всевозможных приспособлений. На этот раз он использовал каучуковую липучку.

— …Этих людей уже когда-то осчастливили посещением бородатые боги с небес, на неком подобии космических кораблей… Значит, есть что-то в этой земле такое, что притягивает к ней небесных гостей. Потому и латникам Колумба ацтеки обрадовались, как дети, забрасывая завоевателей цветами, целуя ноги и руки. И совсем иначе себя повели алчные орды испанцев. Грабеж, убийство и костры — вот что последовало после прихода европейцев. И кстати, это УЖЕ начиналось, но велением судьбы в Теночтитлан пришел я!.. Вспомните мифических ануннаков, одаривших знаниями древних шумеров. Нечто подобное произошло и здесь. Я не сомневаюсь, что это божественная эстафета. И наша обязанность подхватить ее, опекая землян и не позволив им…

— Осторожнее, Макс!..

Лик сиганул вниз, упав, кувыркнулся через голову. Уже через секунду все трое юркнули за поворот. И тут же громыхнул взрыв, со звоном посыпались осколки. Бросившись назад, они разглядели огромную дыру в потолке. Каменный пол был усеян разноцветными осколками.

— Жаль, что вы прервали наш разговор, — насмешливо прогудел голос Гершвина. — Впрочем, я ждал этого, хотя совершенно непонятно, на что вы надеетесь. А ведь я действительно мог пойти вам навстречу…

— Заткнись! — Штольц, расставив поустойчивее ноги, уже стоял под образовавшейся в потолке пробоиной. — Через пару минут мы сами к тебе придем. Вот тогда и потолкуем.

Он опять высоко поднял Лика. Забросив карабин на спину, тот ухватился за край стены и, подтянувшись, исчез в темном проеме.

— Теперь ты.

Капрал с готовностью подставил Максу спину. Лейтенант последовал за Ликом.

— Черт! Вот это залище!

Лик уже изучал новую территорию. В зале, в котором они очутились, могли разместиться четыре волейбольные площадки. Высокий свод, окна в два человеческих роста и пол, выложенный из массивных стеклянных плит.

Макс склонился над пробоиной. До оставшегося внизу Штольца было не дотянуться, но такие случаи у них также были предусмотрены. Либо сцепка из двух кожаных ремней, либо капроновый шнур с петлей на конце. Макс выбрал первое и, проворно отстегнув автоматный ремень, специальной пряжкой скрепил его с собственной портупеей. Он опустил самодельную снасть в пробоину. И тут выяснилось, что, сидя на стеклянном полу, Максу не удержать Штольца. Ноги скользили по стеклу, не находя опоры, края пробоины не внушали доверия. Капрал между тем уже примерялся к ремням, вопрошающе глядя наверх.

— Лик!.. Без тебя, похоже, не обойтись.

И в этот миг случилось непредвиденное. Плита под ногами Штольца неожиданно провалилась, и потерявший опору капрал ухватился за ременную петлю. Не в силах его удержать, Макс заскользил к дыре.

Лик среагировал молниеносно и крепко сжал ногами его бока. Сползание приостановилось. Однако, стоя на ногах, оттянуть Макса от дыры было невозможно. И, плюхнувшись на живот, Лик «зафиксировал» лейтенанта в ножном захвате, успев послюнить ладони, обеспечив тем самым максимальное сцепление со стеклянным полом. Капрал висел над разверзнувшейся пропастью, а они барахтались на предательской глади стекла, пытаясь хотя бы удерживать Штольца на одной высоте.

— Подтягивайся же!.. — У Макса побагровело от напряжения лицо. — Нам тебя не вытянуть.

Болтнув в воздухе ногами, Штольц сделал один рывок, перехватывая руками ремень. Но тут острая как бритва кромка перерезала туго натянутый ремень, капрал полетел вниз. А секундой позже плита в полу со скрежетом вернулась в исходное положение.

Подобравшись к пробоине, Макс и Лик заглянули вниз. В каменном полу не было заметно ни единой щели.

— Гады! — Лик яростно стиснул винтовку. — Ну, гады!..

Появление противника Макс скорее почувствовал, нежели увидел. Угрем извернувшись на полу, вскинул короткоствольный «узи». В зал ворвалась боевая рать Гершвина — ацтеки, одетые совершенно не по-ацтекски. Лейтенант с изумлением разглядел вполне современные комбинезоны, кожаные сапоги и подобие касок на головах. И снова мелькнуло в мозгу слово «декорация». Люди в сутанах, повозки, напоминающие арбу, — и вдруг экипировка современных десантников!.. Макс не удивился бы, увидев в руках ацтеков гранатометы, но, по счастью, люди Гершвина оказались вооружены однозарядными ружьями. Впрочем, и здесь они обставили европейцев: короткие мушкеты были уже не с фитильным, а с кремниевым замком. Определить это было совсем несложно. Побывав на поле Аустерлица и в средневековой Испании, Макс по звуку и частоте выстрелов способен был безошибочно назвать калибр и тип оружия. Что ж!.. Тем интереснее будет помериться силой!

Даванув спуск, лейтенант повел автоматным стволом. Люди в комбинезонах попадали. В троих или четверых попал он, еще одного уложил Лик.

— Патроны! — выдохнул Макс. — Береги патроны! На эту ораву у нас их может не хватить.

Свинец ударил в руку, но кевларовая пластина спасла. Подобные попадания нельзя было назвать безболезненными, но синяк — это только синяк, и с проникающим ранением его не сравнить. Морщась, Макс швырнул в нападающих сонную шашку.

— Отходим!..

Продолжая отстреливаться, они попятились. Очередь, выстрел — движение в сторону и назад. Снова огонь… Они двигались «елочкой», поочередно прикрывая друг дружку.

Двери были совсем близко, когда выстрелы неожиданно загремели сверху. Лика сбило с ног, падая, он ударился затылком об пол. Стоило ему приподняться, как пуля чиркнула его по макушке. В отличие от индейцев они были без касок, и кровь тотчас заструилась по липу, заливая глаза и мешая видеть. Максу пули ударили в спину, кувалдой прошлись по ребрам. Очередная свинцовая пуля пробила левую ладонь. Макс с содроганием увидел в глубине раны белеющую кость. Сцепив зубы, он туго перетянул раненую руку эластичным бинтом. Под градом выстрелов они продолжали пятиться назад. Наконец, отворив дверь, они вбежали в коридор.

— Пробегись! — Лейтенант кивнул солдату. — Посмотри, что там и как. А я здесь их придержу.

В узкую щель между массивной дверью и косяком он заглянул в задымленный зал. Шашка все-таки делала свое дело. Атакующие валились один за другим. На какое-то время огонь смолк.

— Все, дальше они не сунутся.

Макс поправил повязку. Пережидая всплеск боли, прижался лбом к холодной стене. Но надо было спешить. Он двинулся следом за Ликом. Их было трое, осталось двое, а два — это ничтожная цифра, располовинить ее проще простого. Макс ускорил шаг, но снова что-то приключилось с чертовым коридором. Проход, в котором скрылся Лик, подобно лифту, неожиданно пошел вверх, а на его месте возник такой же. Каменные края сомкнулись и замерли, утробный скрежет утих. Потрясенный, Макс замер. Их все-таки обыграли, окончательно разъединив. Штольца утянули в пропасть, Лика куда-то вверх… Декорации постоянно менялись по воле Гершвина в этом театре военных действий. Людей, как кукол, он дергал за ниточки…

Глава 28

Он хромал, в груди болело так, что трудно было дышать. Должно быть, сломанное ребро оцарапало легкое. Капрал был знаком с азами анатомии. Подобная рана грозила внутренним кровоизлиянием со всеми вытекающими последствиями.

Перед очередным поворотом Штольц остановился. Света здесь было совсем чуть-чуть. Стеклянные плафоны справа и слева, а в них что-то вроде живых светляков. О подобном им не рассказывал даже Дювуа.

Что-то подсказывало ему о близкой опасности. Он прислушался, втянул воздух ноздрями. Опытной диверсант, Штольц знал, что нередко обонянию можно доверять более, чем слуху. Выстрелы и взрывы глушат мозг, порождая слуховые фантазии. Нюх менее уязвим. Нюхом познает большинство животных окружающее, именно обоняние превращает акул в столь опасных врагов… Впереди таилось нечто живое. Он это чувствовал. По запаху, который с равным успехом мог принадлежать человеку и НЕчеловеку.

Утерев мокрый от пота лоб, капрал повернул назад. Хватит спускаться вниз и вниз! И без того он где-то под землей…

На звук шагов Штольц отреагировал мгновенно. Пистолет в поднятой руке выплеснул короткое пламя. Неясные тени метнулись к стенам, но кого-то он задел. Пальцами зашарил на поясе. Ни гранат, ни шашек — ничего не осталось. Три или четыре патрона в обойме. Автомат стал бесполезным десятью минутами раньше. Он разобрал его на детали и разбросал по коридорам, кожух ударами смял о камни. История — это все-таки история. В пятнадцатом веке негоже появляться автоматическому оружию.

На этот раз топот раздался впереди. Он напряг зрение, всматриваясь в глубь коридора. Около десятка человек. Медные щиты, тускло отсвечивающие наконечники копий. Ближе и ближе… Он вспомнил головы матросов на носорожьих рогах и представил в таком же виде свою собственную. А ведь так оно, пожалуй, и случится!

— Твари!

Упав на колено, он выстрелил. Три вспышки, крик среди дрогнувших рядов. Затвор пистолета застыл во взведенном положении. Все… Пятясь, Штольц следил за наступающими. Пальцы проворно делали привычную работу. Ту же, что и с автоматом. Конечно, если они такие головастые, то все равно соберут, догадаются. Но не глотать же детали! Тем более что и тогда гарантий — никаких. Выпотрошат, как куренка, и найдут.

— Ну же!

Он встал в бойцовскую позу, расстегнул ворот. Кто-то приближался сзади, но он не оборачивался. Здесь, в полумраке, глаза выполняли второстепенную функцию. Настоящий боец вообще должен полагаться не только на них. Чувствовать противника следует каждой клеточкой тела!..

Штольц попытался унять дрожь. Это тоже знакомо — аккумуляция всех жизненных резервов, готовность к взрыву. Мозг на это время будет отключен, в ход пойдут природные рефлексы, подкрепленные навыками диверсанта.

Лавина тел ринулась на него, и мгновением позже Штольц «взорвался». Пальцы сами поймали древко направленного на него копья, рванули в сторону, парируя возможные удары, нога метнулась вперед, а в следующую секунду он сгруппировался и прыгнул, подставляя ногам набегающих напружиненную спину. Руки к лицу — и быстро катиться! Они спотыкались и падали, не успев ничего сообразить, а он бревном раскручивался, сшибая индейцев с ног, резкими тычками ломая им кости. Кто-то изловчился все-таки его ударить, но меч не пробил кевлара. Протаранив ряды противника «насквозь», Штольц вскочил, рукой успев захватить чью-то лодыжку и провернуть ее. Короткий удар ребром ладони и длинный боксерский джеб в чью-то челюсть. Слишком медленно они приходили в себя и разворачивались. Теперь он сам атаковал их с тыла, точными и сильными ударами сбивая, словно кегли. Еще мгновение, и в руках у него очутился меч. Штольц свирепо оскалился. Меч означал отсрочку и еще несколько жизней взамен капральского черепа. Меч свистнул перед лицами воинов. В замешательстве они остановились.

Странно! Почему они не стреляют?.. Мысль высветилась в мозгу и ушла. Штольц продолжал делать угрожающие пассы, переводя дыхания и собираясь с силами для очередного броска. В груди клокотало, болело разбитое колено, но раны не в счет — речь шла о жизни и смерти. А скорее всего — только о смерти. Надежда на выживание ослабила бы его. Погибающим запрещено мечтать о жизни — это лишит последних сил. И смерть поборет их.

* * *

Сидящий на троне был сед, худощав и длинноволос. Золотой обруч охватывал его голову, у ног, выпростав длинный язык, лежал пятнистый зверь. Крупная кошачья голова, огромные когтистые лапы, мощные клыки. «Ягуар!» — догадался Макс. Все они тут помешаны на этом хищнике… В следующую минуту лейтенант разглядел, что бог ацтеков однорук. Левая рука отсутствовала по локоть, что не мешало сидящему держаться с достоинством, с усмешкой взирая на диверсанта. Справа и слева от властителя Теночтитлана стояли мускулистые воины с короткими мечами на поясах. Чуть выше из небольших оконцев в стенах торчали стволы мушкетов, нацеленные на приближающегося к трону человека.

— Я все-таки добрался до тебя, Гершвин!

Лейтенант сделал еще шаг, но, поскользнувшись на собственной крови, упал. Простреленную руку словно ужалило током. Рана напомнила о себе нечеловеческой болью. На короткий миг сознание лейтенанта помутилось, и он едва нашел в себе силы, чтобы подняться.

Тактика индейцев была не столь уж хитроумной. Нынешние европейцы представляли для них опасность прежде всего как обладатели оружия будущего — гранат, автоматов, аэрозольных бомб. Вот они и позволили им «разрядиться», вволю побегав по коридорам здания, отстреливаясь от небольших отрядов преследователей, теряя при этом и силы. Коридоры огромного дворца — задумка, должно быть, архитектора-паука. Залы напоминали распластанные морские звезды с разбегающимися во все стороны лучами-тоннелями. Те, в свою очередь, ныряли друг под дружку, петляли и ветвились, образуя лабиринты, обрываясь замаскированными ловушками. Дело осложнялось тем, что в схеме пуганых катакомб что-то постоянно менялось: тяжелые плиты могли внезапно перегородить проход, под ногами разверзались пропасти, коридоры превращались в тупики, а из замаскированных в потолке ниш на головы обреченным сыпались клубки ядовитых змей. С большей частью этих сюрпризов Максу довелось познакомиться. Сначала его загнали в каменный аппендикс, а потом через отверстия в стенах с шипением вползли змеи — одна за другой. Именно на змей он истратил последние патроны, обнажив в конце концов десантный нож. Этот самый нож он сжимал и сейчас. Больше у лейтенанта ничего не было.

— Что ж, с прибытием! — Седовласый человек величественно кивнул Максу. — Признаться, я ждал этого. И давно.

Лейтенант сделал над собой усилие и шагнул.

— Не советую, — предупредил седоголовый. — Я знаю, на что ты способен. Но еще одно движение, и тебя изрешетят пулями. Либо… либо кинется Зевс.

Лейтенант покосился на шумно дышащего ягуара. Хищник смотрел на него. Из разверстой пасти раздавался приглушенный рык.

— Они не успеют, — неуверенно сказал Макс.

— Успеют, лейтенант. Еще как успеют. Кстати, один из твоих друзей уже связан по рукам и ногам. Второго загнали в ловушку, выхода из которой нет. Снотворные шашки нашего производства не столь эффективны, как ваши, но рано или поздно они тоже подействуют. Твой человек уснет, и его возьмут без малейших усилий. Кстати, мы могли поступить так с самого начала. Тем более что мне нужен лишь один из вас. И если остальные двое предпочтут умереть — это их выбор.

— Я не понимаю…

— Что тут понимать? Мне нужен европеец, и, честно говоря, я предпочел бы иметь дело с вами.

— Со мной?

Макс изумленно смотрел на Гершвина. Положение складывалось идиотское. Цель была близка — всего в нескольких шагах, но это не облегчало задачи. Чтобы метнуть нож прицельно и с приличной дистанции, нужно приложить основательное усилие. Порывистый взмах, хлесткий разворот плеча — и все! Но на подобный подвиг лейтенант был уже не способен. Он потерял слишком много крови. Плюс сплошные синяки на теле, пуля в ноге и покалеченная рука.

— Бросьте нож, лейтенант. Предлагаю поговорить. Спокойно и без нервов.

— После всего случившегося?

— Именно после всего случившегося. — Бледные губы Гершвина чуть дрогнули. — Ведь вы профессионал, а не слепой исполнитель. Значит, способны оценить ситуацию. Кроме того… — Хозяин дворца выдержал паузу. — В какой-то степени именно от вашего поведения будет зависеть судьба ваших товарищей.

Макс отшвырнул нож. Зарычав, ягуар поднялся, но, предупреждающе крикнув, один из людей Гершвина шагнул вперед и, опустив ладонь на голову зверя, второй рукой осторожно дотянулся до ножа. Гершвин кивнул, подавая знак. Из боковых дверей выскочили смуглокожие слуги. Лейтенанту поднесли стул и поднос с дымящейся чашкой.

— Что это?

— Пейте, лейтенант. В вашем положении смешно опасаться яда, не правда ли?.. Напиток взбодрит вас и поможет выдержать перевязку.

Макс моргнул. На короткий миг фигура на троне раздвоилась. Откуда-то издалека налетел звон… Вот будет славно: рухнуть на глазах этого прохвоста в обморок, как кисейная барышня… Усилием воли лейтенант заглушил звон, мысленной оплеухой привел себя в чувство. И все же его продолжало пошатывать. Сев на предложенный стул, он дотянулся до фарфоровой чаши. Что-то темное и, по-видимому, очень крепкое… Отхлебнув, он поморщился. Терпкая горечь отдаленно напоминала коньяк. И масса каких-то трав. В словах Гершвина был резон. Поить его ядом не слишком разумно. Надо было бы, усыпили бы в катакомбах — и всех забот!.. «А если даже и отравит, — вяло подумал Макс, — то и черт с ним. Все равно ничего уже не изменить. Этот человек предусмотрел все». Единственное, что лейтенант мог попытаться сделать, это выгадать время.

— Я с удовольствием поговорил бы с вами в другой раз, но так уж сложились обстоятельства, что время не терпит. Я должен срочно принять решение, которое во многом будет зависеть опять же от вас.

Слева от Макса над столиком с металлическими инструментами и перевязочными средствами колдовали два человека. Аккуратно положив раненую руку на жесткую подушечку, они принялись закатывать рукав комбинезона. Это было не так-то просто, и они сделали попытку вспороть рукав маленьким скальпелем. Лейтенант усмехнулся.

— Не получится, это кевлар…

Но они и сами что-то, по всей видимости, сообразили — все так же молча нашли потайную застежку и развернули залитую кровью ткань. Макс скользнул глазами по ряду блестящих инструментов. Как они научились это все делать? А главное — когда?.. Мысль тут же перескочила на другое. Нож отобрали, а эти штучки сунули прямо под нос. Верхоглядство? Навряд ли… Он попробовал поднять правую руку, но она лишь чуть дернулась. Вот и секрет терпкого напитка. Временный паралич. Боль в ранах поутихла, но возможность сопротивляться у него окончательно отняли.

— Не знаю, к каким выводам вы пришли за время своих скитаний, — заговорил Гершвин, — но знаю другое: на этом континенте проживают миллионы людей, которых я не дал в обиду. И не дам. Десятки городов — Цумпанко, Чапультек, Митхоак, Такубауа, Теотиуакан, Чичен-Ица уже приближаются по размерам к крупнейшим европейским городам. Я дал этим народам возможность преобразить мир и смею надеяться, что так оно и случится.

— Фантазии… Бредовые фантазии… — Макс облизнул запекшиеся губы. — Одна сверхраса вытеснит другую — только и всего. Я читал ваши дневники, но повторяю: все это чистой воды бред.

— Бред? Да почему же? Вот уже более пятнадцати лет, как эта земля полностью очищена от испанских и португальских миссий. Мы живем так, как хотим — играя в собственные игры, руководствуясь собственными законами. Государство ацтеков расширяется. Я поддерживаю здешнюю науку и ускоренными темпами развиваю промышленность. И при этом мы практически не воюем: дипломатия и еще раз дипломатия! Очень скоро мы дотянемся до Ледовитого океана, а отряды моих воинов уже сейчас возводят укрепления на побережье Северной Америки.

— Господи, зачем?

— Чтобы предотвратить высадку англичан и французов, что может произойти очень скоро.

— И чего вы добьетесь? Что не будет ни канадцев, ни американцев?

— Может быть. Но дело не в этом. Я не знаю, сколько цивилизаций последовательно и параллельно вызревало на планете, но та культура, что победила в конце концов все остальные, оказалась в корне порочной. Да вы и сами отлично помните, из какого времени прибыли. Общество, шарахающееся от кровавого тоталитаризма к шаткой демократии и обратно, разуверившееся во всех религиях и философиях, общество, на протяжении целого тысячелетия искренне полагающее, что прогресс науки — это и есть прогресс человечества! — Гершвин горько улыбнулся. — Общество, так и не сумевшее прикоснуться к тайнам педагогики и тайнам раскрытия личности… Да есть ли вообще что-нибудь, чем вы могли бы гордиться? Полководцами? Тиранами, взнуздавшими собственные народы? Это смешно, лейтенант! Я даже готов помочь вам, наперед сказав, что вся ваша гордость — это горстка талантов, вопреки условиям, цензуре и требованиям толпы попытавшихся увековечить ужасное или из этого ужасного выцедить кроху истинного и доброго. Нет, лейтенант, на роль адвоката вы совершенно не годитесь. Как, впрочем, и я. Законы, причесывающие всех под одну гребенку, пытающиеся укротить хаос наказанием и не знающие слова «совесть», нельзя называть законами. Но других, увы, ни век двадцатый, ни век двадцать первый так и не придумали.

— А вы? Вы придумали?

— Возможно… — Гершвин пожал плечами. — По крайней мере, уже через неделю вам станет ясно, сколь разительно мы отличаемся от той же средневековой Европы.

— Да ну?..

— Истинная правда! — В голосе Гершвина прозвучала непоколебимая уверенность. — Мы еще только в начале пути, но у нас уже нет ни воровства, ни насилия, мы не сжигаем колдунов и ведьм, а оппозицию не пытаем дыбой и клещами. Даже в той же Европе мы не столь уж согрешили. Мы казнили не ангелов, а пиратов и грабителей, которые, кстати, были в чести у местной власти. И тот же Фрэнсис Дрейк взамен награбленного получал от английской королевы титулы и поместья. А она, в свою очередь, с удовольствием примеряла драгоценности, снятые рукой пирата с убитых. Вот она, мораль белой цивилизации! Тех, кто делится, — гладить по головке, всех прочих — выжигать каленым железом! Мы казнили мореплавателя Писсаро, лишь чуть упредив монарших убийц, а того же Нуньеса Бальбоа, первооткрывателя Тихого океана, за излишне смелые притязания обезглавили собственные хозяева. Жадность сводила этих людей с ума, толкая на самые чудовищные преступления. Римскому папе подносили подарки, требуя взамен раздела мира, и первый священник мира шел на это! Отчего же не поделить чужое? И португалец Францишек Далмейд становится вице-королем еще не захваченной Индии, а по океану проводят водораздел между несостоявшимися открытиями Испании и Португалии. То, что на всех этих землях могли обитать целые народы, никого в Европе не интересовало. Острова и континенты кромсали как свежеиспеченный пирог. А потому я не чувствую угрызений совести. Все эти пиратствующие рыцари морей — от Кортеса до Магеллана — вполне заслуживали самой суровой участи. Ибо они проливали кровь невинных, и никто из них ни в начале, ни в конце жизненного пути так и не раскаялся в содеянном. Их называют первопроходцами, задают вопрос, что было бы, не роди земля столь отважных людей. И я намерен продемонстрировать людям именно эту картину. Картину осмысленного мира и созидательного спокойствия.

— То-то на всех углах у вас роскошные алтари. Должно быть, на них мир и спокойствие постигаются с особенной остротой!

— Глупо… — Гершвин поморщился. — Конечно, я мог бы сослаться на невозможность изменить все сразу, на здешние традиции, бытующие уже на протяжении многих столетий, и так далее, и так далее. Но все это скучно, и потому я попросту соглашусь. Да, к сожалению, вы правы. Да, отказаться от язычества этому народу будет очень непросто. Да, кровь и жреческие ножи — это действительно жестоко. Но один спорный момент! Кто называет это дикостью и варварством, осмелюсь спросить? Укажите мне адресата — страну или город, что подошли бы обличьем под благой пример! Нет таких!.. Любое государство вашего времени ежегодно и под самыми честнейшими предлогами уничтожает в сотни и тысячи раз больше сограждан, чем варвары-ацтеки на своих алтарях. Этот вопрос, лейтенант, намного сложнее, Чем кажется. Не исключено, что вообще без жертв человечество попросту нежизнеспособно. Да, лейтенант! Небеса требуют плати за благополучие. Повезло в одном, сторицей восполни в другом. А раз так, то давайте называть вещи своими именами. Государства двадцать первого столетия платят за временное затишье в недавнем прошлом кровопролитными войнами, и войны эти давным-давно никого не удивляют. Напротив! Ими гордятся, в честь этих войн возводят многочисленные памятники. Вот вам и прототипы нашего алтаря! Только сравнение-то не в вашу пользу, ибо молох войны пережевывает во сто крат больше жизней, не разбирая, кто плох, а кто хорош. И чем больше крови, тем лучше. Тем пышнее послевоенные судебные процессы, тем больше пафоса в поминальных речах!.. — Гершвин поднял единственную руку в величественном жесте. — Среди моего народа — все иначе. Жертве оказывают перед смертью царские почести. Будущую смерть превозносят как подвиг уже при жизни! И далеко не всегда жертву выбирает перст судьбы, очень многие восходят по ступеням алтаря добровольно. Но… в общем и целом это нюансы. Более всего убеждают цифры. И вот по числу убиенных ацтекам никогда не сравняться с европейцами.

— Родителей и родину не выбирают. Историю нельзя менять. — Макс не знал, что сказать, и потому упрямо повторил: — Историю нельзя менять.

— Любопытно знать, почему? — холодно поинтересовался Гершвин. — Потому что в будущем остались ваши товарищи и ваши начальники? Но и в моем будущем можно насчитать сотни миллионов достойных людей. Ученые-астрономы, скульпторы, художники… Но мое будущее — эмбрион, из которого еще может получиться счастливое создание, ваше будущее — смердящий труп. — Он перевел дух. — То, за чем вы сюда явились, имеет свое конкретное название. Это кровавый аборт нарождающегося. Только в угоду кому и во имя чего? Макс опустил голову.

— Я не намерен с вами спорить… Знаю только одно: так или иначе, но наше будущее состоялось. Что получится из вашего, еще неизвестно…

— Верно. Определенный риск есть. — Гершвин кивнул. — И потому мне нужны помощники, мне нужен преемник. Ведь я уже сказал: я вечен, мой дорогой лейтенант, я НЕ ИМЕЮ ПРАВА УМЕРЕТЬ. Во всяком случае, так полагают ацтеки, и лучше их не разочаровывать. День, когда я исчезну, станет самым страшным их днем. По большому счету, они до сих пор дети, хотя и умеют вычислять диаметр Земли и давным-давно разгадали природу приливов и отливов. Однако война — это совсем иная наука, и поднаторевший в массовых убийствах Старый Свет сломит аборигенов Америки, залив эту землю потоками крови. Выход один: некто сильный и мудрый должен вести их и опекать. И если периодически я буду молодеть, а по религии ацтеков с богами так оно и происходит, мне удастся закончить начатое.

— Молодеть? — Макс поднял голову. Мысли путались в голове, он с трудом осмысливал происходящее. — Не понимаю…

— Не так уж сложно это понять. Мой преемник должен быть белокожим и должен походить на меня. Но лет ему будет намного меньше. Его примут, потому что все подготовлено для этого. Каждому из жрецов он назовет свое кодовое слово, и власть беспрекословно перейдет в его руки. А вернее — в одну-единственную руку. Я уже сказал, преемник должен походить на меня. — Гершвин с улыбкой приподнял культю. — Увы, мне не слишком повезло в последнем путешествии. — Аккумуляторы были на последнем издыхании, и чтобы проникнуть как можно глубже в прошлое, я рискнул укоротить силуминовое кольцо до минимума. За это и поплатился. Бедная рука просто не вписалась в критическое пространство, оставшись в далекой Испании.

Макс хмуро взглянул на культю седовласого и невольно перевел взгляд на собственную руку. Смуглокожие врачеватели уже закончили перевязку, но отчего-то рука не просто лежала на столе. Два толстых ремня крепко перехватывали ее в кисти, надежно приковав к столу.

— Да, дорогой мой лейтенант! Выбор свершился сам собой. Преемник должен, к сожалению, походить на своего предшественника. Иначе народ его просто не примет.

— Постойте!.. При чем здесь я?! — До Макса наконец все дошло. Но было уже поздно. Пара мускулистых рук обхватила его за шею, изо всех сил прижала к стулу, а человек, стоявший чуть слева, взмахнул кривым мечом.

Ослепленный вспышкой боли, Макс вскрикнул. С тупым стуком меч рассек живое, вонзился в стол и, заставив подпрыгнуть разложенные инструменты, навсегда отделил изуродованную кисть от предплечья. Хлынула кровь, но не слишком обильно. Тугие ремни сделали свое дело, и врачеватели, что столь бережно обрабатывали кисть, с тем же прилежанием занялись свежей раной.

Еще один спектакль, обставленный искусными декорациями… С самого начала Гершвин готовил его к хирургической процедуре. И напиток, которым угостили лейтенанта, был чем-то вроде обезболивающего средства. Сцепив зубы, Макс откинул голову и в эту самую минуту увидел Лика. Вернее, он разглядел ствол карабина. В отличие от соседних мушкетов этот ствол был опущен чуть ниже. Догадаться почему, не составило особого труда. Лик целился в затылок Гершвина.

* * *

Расстегнув ворот, он осторожно ощупал грудь. Именно сюда ударило три или четыре пули. Теперь здесь был один сплошной синяк, и даже легкое прикосновение причиняло боль. Плюс шишка на голове от удара об пол… Лик вновь застегнул ворот и, закрыв глаза, заставил себя дышать с длительными задержками. Восстанавливающее дыхание давалось непросто, но он знал, что результат скоро скажется, и потому не давал себе послаблений.

Он угодил в серьезную передрягу. Отрезав от лейтенанта, его загнали в узкую каменную кишку, в которой можно было только ползти, и он полз, потому что иного выхода не видел. Последнюю гранату он уже пустил в ход, в обойме винтовки оставалось всего два патрона, плюс капроновая удавка в боковом кармане — арсенал, не внушающий оптимизма, но и пессимизм был для диверсанта совершенно недопустим. Пока целы руки и ноги, он по-прежнему оставался опасен для своих противников. Пусть попробуют его взять! Зубы обломают!..

Временами он останавливался, вслушиваясь в шорохи за спиной, но было уже сложно разобрать — продолжают его преследовать или это шумит кровь в голове. Абсолютный мрак окружал солдата, и оставалось только сожалеть, что вместе с другими вещами инфракрасные очки остались на корабле.

Сделав короткую остановку, Лик обшарил карманы. Багаж был скуден. Помимо капроновой удавки — плоская зажигалка, огрызок итальянского карандаша из глинистого сланца, клочок грубой бумаги и кукурузный, сплющенный от долгого ползания на животе початок. Оставалась еще вшитая под мышку капсула каталептического сна, а в одном из коренных зубов — пломба-антибиотик, нужды в которой также не было. Ни малярией, ни столбняком, ни ангиной он заболевать не собирался. Уснуть же — значило отдать свое тело врагу, а что вытворяют индейцы с телами пленников, он уже видел.

Есть не хотелось, но Лик все же достал кукурузный початок и начал жевать разваренные зерна. Через пару минут Лик возобновил движение. Десять шагов — остановка для изучения окружающего пространства. Режим передвижения был выбран интуитивно, и именно это позволило ему не пройти мимо колодца. В очередной раз исследуя стены, Лик нащупал пустоту. В этом месте потолка не было, и, поднявшись на ноги, Лик убедился, что это подобие колодца, ведущего из верхней галереи в нижнюю. Смысл таких ям состоял в том, чтобы человек провалился вниз, на каменное дно. Лика же заинтересовала возможность обратного движения. Ухватив винтовку за ствол, он поднял ее над собой и, опираясь на выступы стен, стал продвигаться вверх. Вскоре он обнаружил край колодца — сужающийся кверху конус высотой три с небольшим метра. Чтобы добраться до него, надо либо быть замечательным прыгуном, либо иметь при себе что-нибудь из альпинистского снаряжения. Опять опустившись, Лик одним концом удавки узлом обхватил щиколотку, вторым надежно перетянул сужающуюся часть приклада. Он упер карабин стволом в стенки, ногой взгромоздился на приклад и, опираясь кончиками пальцев о выступы, медленно выпрямился. Руки достали край. Легко подтянувшись, он сделал рывок и через секунду уже лежал на полу верхней галереи. С помощью удавки вытянул спасший его карабин. Прежде чем продолжить движение, заботливо протер ствол.

Это была более комфортная галерея. По крайней мере здесь можно было шагать, выпрямившись во весь рост. Но долго идти ему не пришлось. Свернув направо, Лик убедился, что находится в тупике. Маленькое округлое оконце, соломенная циновка на полу и индеец-стрелок, прицеливающийся во что-то внизу. Лик задержал дыхание. Бесшумная поступь была одним из важнейших качеств диверсантов. Индеец не услышал его приближения и тем самым подписал себе смертный приговор. Лик потянулся к карману. Вот и еще одно дельце для удавки!.. Впрочем, он тут же передумал. Удавка здесь не годилась. Удушение не происходит мгновенно. Стрелок успеет надавить спуск и тем самым привлечет внимание. Значит, придется обойтись голыми руками…

Крадучись, Лик шагнул вперед. Облизнув губы, чуть зашипел. Он старался имитировать змею, и это, похоже, удалось. Стрелок отвлекся, но в панику не ударился: змеи для ацтеков не были чем-то экстраординарным. Полоборота головы — а в большем Лик и не нуждался. Короткий удар в висок, и обмякшее тело повалилось на каменный пол. Диверсант подхватил мушкет, отодвинув бездыханного индейца, выглянул в окошко. И сразу увидел Макса.

Огромный зал с масками чудовищ на стенах не задержал его внимания. Все та же жуть, что и повсюду во дворце. Куда важнее было то, что собирались сейчас проделать с лейтенантом.

По команде восседающего на троне седовласого человека воин за спиной Макса сделал шаг и резко взмахнул мечом. Глаза Лика расширились. Ацтек отсек лейтенанту руку!.. У Лика мороз прошел по коже. На какой-то миг ему стало дурно. Придя в себя, он положил мушкет под ноги и взял карабин. Еще раз проверил обойму. Два патрона всего-навсего. Ну ничего!.. Просунув ствол в оконце, Лик прижался щекой к прикладу. Оптика приблизила затылок седовласого, палец заерзал на спусковой скобе. Теперь он знал, в кого целиться. Последние сомнения рассеялись. Перед ним сидел тот самый человек, за которым они охотились.

Гершвин тем временем кивнул одному из телохранителей, и лейтенанту поднесли скатанный рулоном свиток. Седовласый авантюрист что-то продолжал говорить. Лик напряг слух, но услышать что-либо, находясь в галерее, было затруднительно. Возможно, и эта архитектурная особенность была просчитана заранее. В обязанности стрелков, замерших по периметру, слышать и понимать не входило. Да и какая, к чертям, разница, о чем там говорят, если первой и последней целью диверсантов оставался Гершвин! Кроме того, надо было спасать лейтенанта. Два патрона — это чепуха, но и они могут быть использованы с максимальным эффектом. Лик зафиксировал дрожащий ствол и нажал курок. В жутком этом зале выстрел прозвучал как взрыв. Голову седовласого швырнуло вперед — бог и властитель Теночтитлана обмяк на троне, заливая собственную грудь и колени багровым маслом. В том, что с ним покончено, сомневаться не приходилось, и вторую пулю Лик тут же вогнал под левый сосок палача Макса. Стремительно сменил карабин на мушкет. Штучка, конечно, допотопная, но бьет, как он убедился, крепко. Особенно на таком расстоянии. И если кто попытается приблизиться к лейтенанту!.. Если только сделают хоть один-единственный шаг!..

Но к Максу никто не приближался. Происходило нечто странное. Рычал встревоженный зверь, и скреб руками по ковру еще живой палач, а лекари с телохранителями вместо того, чтобы заняться поисками стрелка, внезапно опустились ниц. Они стояли на коленях перед лейтенантом!..

Запрокинув голову, Макс хрипло захохотал. По щекам у него текли слезы, но он продолжал хохотать.

Эпилог

Служба пеленгации сработала оперативно. Сигнал был пойман спутником, и самолет с вертикальным взлетом немедленно поднялся с авиабазы. А уже через полтора часа третья капсула лежала на столе у полковника. Микрофрезой сержант-техник помог взрезать стальной корпус, и, отложив в сторону миниатюрный маячок с радиоизотопом, полковник нетерпеливо схватил пластиковый контейнер. На этот раз послание, заложенное внутри, оказалось подозрительно коротким. Броксон развернул странной расцветки бумагу и немедленно нахмурился. Текст был краток и пугающ:

«Привет с того света, Броксон!

Сожалею, но все и впрямь обернулось (а значит, вскоре и обернется) иначе. Смею надеяться, что в новом будущем для вас также найдется достойное место. И я, и мои ребята, ей-Богу, относились к вам неплохо… Так или иначе, но террористы уничтожены. Дювуа, Микки, Кромп и Кассиус погибли. Самое странное, что во многом этот Гершвин оказался прав. И, увы, мне пришлось стать его заместителем, приняв титул бога и правителя страны ацтеков.

Весело ли тут у нас? Трудно сказать. Спокойнее?.. Пожалуй, да. Хотя хватает, конечно, всего — плюс колоссальная ответственность за судьбы подданных. Иногда позволяю себе немного покататься на велосипеде, но и это приходится делать в глубокой тайне. Увы, мода на велосипеды приживается здесь с большим скрежетом. А в общем… История, полковник, — скверная штука! Повернуть ее вспять — сложно, но оставить в зависшем состоянии — еще сложнее. Словом, посмотрим, что из всего этого выйдет.

С добрыми пожеланиями! Искренне Ваши лейтенант Макс Дюрпан,

властелин двух континентов,

его первые жрецы:

капрал Штольц и рядовой Лик.

Р.S. Летосчисление, полковник, здесь совершенно иное, но для вас сделаю исключение. Тот свет — это первая четверть шестнадцатого века, а именно — тысяча пятьсот семнадцатый год».

— Господи! Да он спятил! — Полковник дрожащими руками поднес письмо к самым глазам, словно надеясь разглядеть иные слова и иные строки. Но обман не развеялся, текст оставался прежним.

Спустя пару минут Броксон поднялся и, сутулясь, подошел к окну. Во дворе маршировали одетые в хаки диверсанты. У ворот, с ревом выплевывая облака копоти, разворачивался гусеничный вездеход с гидропулеметом. В городе опять заваривалась буза. Кто-то подсыпал цианида в водопроводную сеть, и собравшаяся у здания мэрии толпа принялась вышибать стекла. Администрация потребовала решительных мер, и опять предстояло неприятное: разгон демонстраций, уличные бои, чистка кварталов от террористов.

Заложив руки за спину, полковник ждал. Он всегда верил лейтенанту Дюрпану. И эта его сумасшедшая записка… Неужели все так и случится?.. Глаза полковника устремились вдаль. Окутанный смогом город продолжал царапаться и кусаться. Он не хотел жить, но и умирать он тоже не собирался. С внутренней дрожью Броксон ждал. Ждал жутких, кошмарных и счастливых перемен.

Content

Андрей Щупов
Привет с того света

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог