Хелен Девитт

Последний самурай

Посвящается Энн Коттон

Пролог

Мой дед был священником методистской церкви. Высокий привлекательный мужчина с благородными чертами лица и низким красивым голосом. А отец был ревностным атеистом и поклонником Кларенса Дэрроу.[1] Перескакивал в школе из класса в класс подобно кузнечику, по вечерам морочил голову дедовскому семейству лекциями об углероде-14 и происхождении видов; а в возрасте 15 лет ему было предложено учиться на стипендию в Гарварде.

Письмо из Гарварда он показал отцу.

В красивых глазах деда зажглась искорка. И что-то заставило его произнести красивым своим голосом: Будет лишь честно дать родственнику шанс.

Отец спросил: Что ты хочешь этим сказать?

А дед имел в виду следующее: отец не должен отрицать Бога ради отделения школы от церкви, и только потому, что к его аргументам прислушиваются необразованные люди. Ему следовало бы поступить в теологический колледж, так было бы куда честнее и правильнее. И если к концу обучения он не передумает, что ж, тогда ему будет всего 19 — самый подходящий возраст, чтобы поступить учиться в любой другой колледж.

Отец, будучи атеистом и дарвинистом и обладая преувеличенными понятиями о чести и достоинстве, не устоял против этих аргументов. Подал заявления сразу в несколько теологических семинарии и был сразу же отвергнут тремя — из-за юного возраста. В три остальных его вызвали на собеседование.

Первой оказалась семинария с безупречной репутацией, и отца, ввиду его нежного возраста, принял сам глава.

Он сказал: Вы еще так молоды. Наверное, просто решили пойти по стопам отца?

Мой отец ответил, что вовсе не собирается становиться священником, но хочет быть честным по отношению к своим близким. И принялся объяснять про углерод-14.

Глава семинарии сказал: Священник — это призвание, и мы обучаем только тех молодых людей, которые чувствуют в себе это призвание. Очень сильно сомневаюсь, что от вашего обучения здесь будет хоть какая-то польза.

Отец сказал: Это предложение из Гарварда — прекрасная возможность. Не могли бы вы предоставить мне еще одну, позволить пройти у вас курс теологии? Ведь ваше учебное заведение, как мне кажется, является колледжем по богословию и здесь должны преподавать этот предмет.

Глава семинарии добродушно улыбнулся отцу и сказал, что может предложить ему список книг, прочитав которые молодой человек значительно продвинется в деле ублажения своих близких и родственников. Отец поехал домой (жили они в ту пору в Сиу-Сити) и в течение всего пути размышлял над предложением главы семинарии.

Потом состоялся разговор с дедом. Смысл беседы свелся к тому, что в том, чтобы пройти курс теологии в обстановке полного уединения и сосредоточения, нет ничего плохого. Но как бы то ни было, отец должен решать сам.

Отец отправился во вторую семинарию, тоже с очень хорошей репутацией. Здесь с ним беседовал декан.

Декан спросил, почему он хочет стать священником; отец объяснил, что вовсе не хочет им стать, и принялся рассуждать об углероде-14.

Декан заметил, что уважает взгляды и намерения моего отца, однако они кажутся ему несколько эксцентричными. И еще намекнул, что абитуриент слишком молод. Он посоветовал отцу сперва поступить в Гарвард, а уж потом, если тот не оставит намерений исполнить волю своих родственников, они могут с радостью вернуться к вопросу о его зачислении в семинарию.

Отец вернулся домой. Состоялся еще один разговор с дедом, и тот своим красивым голосом заметил, что человеку с гарвардским дипломом будет куда труднее противостоять искушению начать делать служебную карьеру. Но как бы там ни сложилось, отец все равно должен решать сам.

Отец отправился в третью семинарию, маленькую и почти никому не известную. Здесь его принимал заместитель декана. День выдался страшно жаркий и душный, толстый краснолицый заместитель декана отчаянно потел и обмахивался маленьким веером. Он спросил моего отца, почему тот хочет стать священником, и тот вновь завел свою шарманку о родственниках и углероде-14.

Заместитель декана сказал, что церковь выплачивает стипендию тем семинаристам, которые собираются стать священниками. А поскольку отец не имел такого намерения, его семье придется платить за обучение 1500 долларов в год.

Отец вернулся домой. Дед сказал, что он вполне может подзаработать летом на бензоколонке и скопить 750 долларов, а недостающую сумму добавит он.

И вот мой отец поступил в теологический колледж. Говоря «поступил», я имею в виду, что он был включен в списки учащихся теологического колледжа, что не мешало ему посещать каждое воскресенье синагогу (просто из интереса, и потом ведь нигде же не сказано, что это запрещено). А все остальное время он проводил в баре «Хелен» за игрой в пул — единственном в городе, где обслуживали шестнадцатилетних.

Он ждал, когда же дед спросит, как ему там нравится, в этом колледже, но тот так ни разу и не спросил.

В синагоге отец познакомился с молодым человеком десятью годами старше, который совершал службы и читал из Талмуда. Он был страшно похож на Бадди Холли, и его здесь все так и называли — Бадди, хотя сам он предпочитал, чтобы его звали Вернером. Сперва отец принял его за раввина, но городок был слишком мал и беден, чтобы содержать раввина, и службы проводили добровольцы из местных прихожан. Когда-то Бадди мечтал стать оперным певцом, но его отец настоял на том, чтобы парень учился на бухгалтера. И он выучился на бухгалтера в Филадельфии, а затем приехал сюда и работал по специальности. И тоже много времени проводил за игрой в пул в баре.

Через три года отец превратился в отменного игрока. Из выигранных денег ему удалось скопить целых 500 долларов. Он предпочитал не рисковать, помногу не ставил, а на деньги играл не слишком часто. И мог победить любого в баре, но однажды вечером туда заглянул незнакомец.

По чистой случайности этот никому не известный человек сыграл вначале со всеми остальными по очереди. Глядя на ловкие и рассчитанные движения его рук, становилось ясно, что с игроком такого класса отцу еще не доводилось сталкиваться. И отцу страшно захотелось сыграть с ним. Бадди пытался его отговорить. Что-то было не так в этом незнакомце, и он испугался, что тот вдруг выиграет у отца больше, чем отец может позволить себе проиграть. Или же проиграет ему и схватится за пушку. Отец лишь отмахнулся, но потом, когда пола пиджака у незнакомца слегка отогнулась, оба они увидели под мышкой револьвер в кобуре.

Очередная партия закончилась, и отец подошел к незнакомцу. И сказал: Мой друг говорит, вы человек опасный.

Незнакомец ответил: Вполне могу им быть.

Отец ухмыльнулся: Говорят, вы можете и убить меня, если я выиграю.

Незнакомец спросил: А ты уверен, что выиграешь?

Отец ответил: Есть только один способ выяснить это.

Незнакомец спросил: А кто ты вообще такой?

Отец сказал, что учится в семинарии.

Незнакомец выразил удивление по поводу того, что семинарист оказался в баре.

На что мой отец саркастично заметил: Все мы грешники, брат мой.

И вот они сыграли одну партию, и пять долларов перекочевали из кармана в карман.

Незнакомец спросил: Хочешь взять реванш?

Они сыграли еще одну партию, длилась она чуть больше. Отец играл в достаточно беззаботной манере: сам во время игры с противником не заговаривал, но остроумно парировал его ехидные вопросы по поводу обучения в семинарии. Похоже, незнакомца это забавляло. В самом конце отцу повезло: один ловкий удар — и пять долларов снова перешли из кармана в карман.

Незнакомец сказал: Не мешало бы сделать игру поинтереснее.

Отец спросил: Интереснее? Это в каком же смысле?

Незнакомец спросил, сколько у него всего денег. Бадди Холли отчаянно зашептал: «НЕТ НЕТ, не говори ему, дурашка ты эдакий». Но было уже поздно. Отец ответил, что у него 500 долларов.

Незнакомец сказал, что готов поставить против этих пяти сотен любую сумму. Отец осведомился, насколько серьезно это предложение.

И добавил: Ставлю сотню баксов. Лучшую из всей пятерки.

Незнакомец сказал, что не мешало бы взглянуть на цвет этих денег, поскольку время уже позднее, ему давно пора в дорогу и он не собирается задерживаться здесь ради какой-то сотни баксов. И выдвинул встречное предложение: 5 к 1.

При себе у отца было 25 долларов. Еще 25 он занял у Бадди, остальное по мелочи, десятками и пятерками, удалось наскрести у завсегдатаев бара, знающих, что он человек честный и не подведет.

Они сыграли две партии, обе с легкостью выиграл незнакомец. Начали третью, и у этого типа поначалу тоже все шло прекрасно, но тут отец собрался, удача перешла на его сторону, и он выиграл. И четвертую партию он тоже выиграл, хотя борьба шла жестокая. А когда выиграл пятую партию, в баре воцарилась мертвая тишина. Потому как и другие завсегдатаи тоже видели револьвер.

Незнакомец полез во внутренний карман пиджака, и все похолодели. Но извлек он оттуда бумажник, а из него — толстую пачку денег. И отсчитал пять стодолларовых купюр.

И сказал: Небось никогда не выигрывал сразу такую кучу денег.

На что отец заметил, что 500 долларов у него и без того уже имеются.

Тогда незнакомец воскликнул: Тысяча! Вот это, я понимаю, деньги!

И добавил: Терпеть не могу людей с деньгами, которые не знают, что с ними делать.

Отец спросил: Это в каком смысле?

Незнакомец ответил: Если разбираешься в людях, просчитываешь каждый их следующий шаг, можно сколотить толику денег на тех, что у тебя уже имеются.

Отец спросил: Ну и что же ты такое знаешь?

На что незнакомец ответил, что именно таким образом прокладывались и строились новые автомагистрали.

Отец резонно заметил: Если ты такой умный, кто тебе мешает? Покупай себе недвижимость и строй.

Незнакомец сказал: Терпеть не могу недвижимость. Сковывает по рукам и ногам. Но против обладания собственностью ничего не имею. И если бы у меня была тысяча долларов, я бы точно знал, что с ней делать.

Бар закрылся, и незнакомец уехал. По чистой случайности как раз в то время миссис Рандолф, домовладелица Бадди, собиралась продать дом и переехать во Флориду, но покупатель все не находился. И отец заметил, что если в словах незнакомца есть доля истины, неплохо было бы купить у нее этот дом, превратить его в мотель и заработать кучу денег.

Еще бы, подтвердил Бадди.

Оба они почему-то были убеждены, что незнакомец знал, о чем говорит; револьвер в кобуре придавал его словам убедительности.

Отец сказал, что думать об этом пока не время. В любом случае после окончания семинарии он поступает в Гарвард. И вот он написал в Гарвард письмо о том, что принимает их предложение.

Прошло несколько недель. Из Гарварда пришло письмо, где говорилось, что им хотелось бы знать, чем занимался отец последние несколько лет, и если учился где-то, то неплохо было бы ознакомиться с его отметками, а также с рекомендацией. Отец отослал им требуемое. Прошло еще два месяца. И вот в один прекрасный день пришло новое письмо, которое, вероятно, было трудно и неловко писать. Там говорилось, что в Гарварде были готовы предоставить ему место, основываясь на прежних достижениях и оценках, что стипендию надо уметь заслужить. И что было бы нечестно по отношению к другим студентам предоставлять место человеку со средней оценкой «удовлетворительно с минусом». В конце говорилось, что если он все же намерен обучаться в Гарварде, ему придется платить полную стоимость.

На Пасху отец приехал домой в Сиу-Сити, а Бадди отправился в Филадельфию праздновать Пейсах в кругу семьи. Отец показал письмо деду.

Дед прочел его и сказал, что на все воля Божья. Что всегда подозревал, что Господу Богу не угодно, чтоб его сын учился в Гарварде.

Четыре года назад перед отцом открывались блестящие перспективы на будущее. Теперь же он являлся обладателем весьма посредственного диплома весьма сомнительного теологического колледжа. И специальность, указанная в нем, была абсолютно бесполезна для человека, не желавшего быть священником.

Отец не нашелся что ответить деду. Дрожа от обиды и злости, он вышел из дома, сел в свой старенький «шевроле» и проехал 1300 миль.

Позднее он иногда играл в такую игру. Мог встретить на пути в Мехико какого-нибудь человека и сказать ему: «Вот пятьдесят баксов. Сделай одолжение, купи мне на них лотерейных билетов». И давал этому человеку свою карточку. Шансы выиграть джекпот равнялись 20 миллионам против одного, а шансы, что какой-то незнакомец, выиграв этот самый джекпот, отдаст отцу билет или деньги, тоже равнялись 20 миллионам к одному. Но нельзя было считать жизнь моего отца конченой лишь потому, что шанс получить эти деньги равнялся у него одному к 400 триллионам.

Или же он мог встретить на пути в Европу какого-нибудь человека и сказать ему: «Вот тебе пятьдесят баксов. Если вдруг окажешься в Монте-Карло, сделай мне одолжение, зайди в игорный дом, поставь в рулетку на номер 17 и ставь так семнадцать раз подряд». Если человек говорил, что вовсе не собирается в Монте-Карло, отец отвечал: Ну так на всякий случай, вдруг там окажешься. И давал ему свою карточку. И если все же был шанс, что человек вдруг изменит свои планы и поедет в Монте-Карло, что поставит там на номер 17, будет ставить на него семнадцать раз подряд и выиграет, то шанс, что он отправит эти деньги отцу, равнялся практически нулю. И все же он был, этот шанс, пусть самый мизерный, пусть практически нулевой. И это почему-то утешало отца, и он уже не был абсолютно уверен в том, что именно дед разрушил его жизнь, потому что все же имелся один шанс против 500 триллионов триллионов триллионов, что это не так.

Отец играл в эту игру достаточно долго, потому что чувствовал, что деду надо дать хотя бы мизерный шанс. Не знаю, когда он сыграл в нее в последний раз. Но тогда, в тот самый первый раз, он ушел из дома, не проронив ни слова, и проехал 1300 миль до Филадельфии, чтобы повидаться там с Бадди.

Припарковался он перед его домом. В гостиной кто-то громко и неистово играл на пианино. Хлопали двери. Слышались громкие, раздраженные голоса. Кто-то взвизгнул. Пианино умолкло. Потом кто-то снова принялся играть на нем с той же горечью и страстью.

Отец нашел Бадди, и тот объяснил, что произошло.

Бадди мечтал стать оперным певцом, а стал бухгалтером. Его брат Денни мечтал стать кларнетистом, а работал в ювелирном бизнесе отца. Его сестра Фрида хотела стать скрипачкой, а работала секретаршей, потом вышла замуж и родила троих детей. Его сестра Барбара тоже хотела стать скрипачкой, работала секретаршей, потом вышла замуж и родила двоих детей. Его самая младшая сестра Линда хотела стать певицей и вот теперь напрочь отказывалась поступать в колледж, где готовят секретарш, а отец Бадди напрочь отказывался разрешить ей учиться музыке. И вот Линда подошла к пианино и начала играть прелюдию Шопена № 24 ре минор, это полное горечи и страсти произведение, трагичность которого лишь возрастала, если играть его сорок раз подряд без передышки.

А проблема заключалась в том, что отец Бадди был родом из Вены и имел самые завышенные требования ко всему, что касалось музыкального или исполнительского мастерства. Его дети умели довольно сносно играть на пяти или шести инструментах, но ленились, занимались мало. И отрывались от каждого инструмента иногда избитыми чуть ли не до крови, но несломленными духом. А иногда — целыми и невредимыми, что само по себе уже было чудом, в полной уверенности, что непременно станут музыкантами. Бадди первым обнаружил, что это не так. Мистер Конигсберг считал, что талант или есть или его нет. Ни один из его детей не играл подобно Хейфицу, Казальсу или Рубинштейну, а потому, по его мнению, они не обладали достаточным талантом, чтобы стать профессионалами, и когда Бадди закончил школу, объяснил, что ему лучше стать бухгалтером.

Бадди сказал моему отцу: Знаешь, мне не хотелось огорчать отца, не хотелось скандалить с ним. И потом я как-то подумал: кто я такой, что вообразил, что хочу стать певцом? Но потом, когда и все остальные сдались без споров, я подумал: может, то моя вина? Если б я тогда настоял на своем, топнул ногой, сказал твердое «нет», может, отец смирился бы с этой мыслью? А теперь получается, что у них просто нет выбора. И вот я все время думаю, может, это моя вина?

& умолк в ожидании ответа.

& мой отец сказал: Ну, ясное дело, это твоя вина. Почему ты ему не сопротивлялся? Подвел всех сестер и брата. Теперь надо постараться сделать так, чтобы это не повторилось с другими. Это самое малое, что ты можешь сделать.

Отец знал, что всегда будет ненавидеть себя за то, что уступил желанию своего отца. И вот теперь он думал, что может спасти кого-то другого от той же ошибки.

А ей есть куда идти? спросил он.

Нет, ответил Бадди.

Так вот, она должна пойти на прослушивание, сказал мой отец. И они с Бадди прошли в гостиную с твердым намерением отстаивать свою точку зрения.

В гостиной сидела семнадцатилетняя девушка с иссиня-черными волосами, жгучими черными глазами & огненно-алой помадой на губах. Она не обратила на них внимания, поскольку как раз в это время в сорок первый раз играла прелюдию Шопена № 24 ре минор.

Отец подошел к пианино и вдруг подумал: «Раз уж я, вместо того чтоб учиться в семинарии, ходил в синагогу и учился играть в пул, что мешает мне влюбиться в эту еврейскую девушку из Филадельфии, жениться на ней, заработать состояние на мотелях и жить счастливо до конца своих дней?» Шанс, что из этого что-то получится, равнялся одному на миллиард, так что отцу это вовсе не казалось невозможным, даже напротив...

Тут Линда взяла три последние низкие и трагические ноты. Дум. Дум. Дум.

Прелюдия закончилась. И она подняла глаза прежде, чем начать играть ее с начала.

Кто вы? спросила она.

Бадди представил ей отца.

О, атеист, сказала моя мать.

I

— Давайте сделаем из бамбука копья!

И перебьем всех разбойников!

— Не получится.

— Невозможно.

Три крестьянина («Семь самураев»)

Каждый год на маленькую деревню нападали разбойники, и крестьяне теряли весь свой урожай, а иногда и жизни. И вот собрались старейшины и стали решать, что делать. Они слышали, что в одной из деревень люди наняли бесстрашного самурая и были спасены. И решили поступить так же, и отправили своих людей на поиски самурая, который бы согласился. Платить ему было нечем, крестьяне могли предоставить самураю лишь еду и кров да упоение битвой. А потому им крупно повезло, что сперва они повстречали Камбэя (Такаси Симура), сильного и самоотверженного человека, который взял это дело в свои руки. Затем к ним присоединяется молодой ронин Кацусиро (Ко Кимура), потом он случайно встречается со своим старым другом Ситиродзи (Дайсукэ Като). Он сам выбирает Горобэя (Ёсио Инаба), тот в свою очередь выбирает Хэйхати (Минору Тиаки). Затем к ним присоединяется мастерски владеющий саблей Кюдзо (Сэйдзи Миёгути) и, наконец, Кикутиё (Тосиро Мифунэ), сын фермера. Он какое-то время тайно идет за ними следом, привлеченный этой необычной компанией. И всех их объединяет Камбэй.

Они приходят в деревню и начинают готовиться к войне. Не дожидаясь первой атаки, нападают на крепость разбойников. Им удается убить немало бандитов, но в этой схватке гибнет и Хэйхати. Разбойники нападают на деревню, но их атака отбита, в этом сражении убит Горобэй. Тогда они обманом заманивают в засаду еще несколько разбойников и убивают их. В последнем сражении гибнут Кюдзо и Кикутиё, зато все до единого разбойники перебиты.

Приходит весна, а вместе с ней пора сажать рис. Из семи самураев осталось только трое, но скоро каждый из них пойдет своей отдельной дорогой.

Дональд Ричи. «Фильмы Акиры Куросавы»

1

Говорят ли самураи на ломаном японском?

В Британии проживает 60 миллионов человек. В Америке — 200 миллионов. (Кто знает, так это или нет?) Сколько миллионов англоговорящих других стран и народностей можно к ним прибавить, я, право, теряюсь в догадках. Впрочем, готова держать пари, что из всех этих сотен миллионов человек наберется не больше пятидесяти, которым удалось прочесть книгу А. Рёмера «Aristarchs Athetesen in der Homerkritik» (Лейпциг, 1912), работу на родном немецком автора, которой, судя по всему, так и суждено остаться непереведеиной до конца существования человечества.

Я присоединилась к этой горстке избранных в 1985 году. Было мне 23.

Вот первое предложение из этой малоизвестной книги: «Es ist wirklich Brach und Neufeld, welches der Verfasser mit der Bearbeitung dieses Themas betreten und durchpflugt hat, so sonderbar auch diese Behauptung im ersten Augenblick klingen mag».

Немецкий я учила по самоучителю и сразу же узнала в этом предложении несколько слов: Не подлежит сомнению то-то и то-то, которое с тем-то и тем-то имеет то-то и то-то, а следовательно, что-то также это нечто может то-то с первым тем-то.

Оставшуюся часть предложения я расшифровала, заглянув в Немецко-английский словарь и обнаружив там значения следующих слов: Brachfeld, Neufeld, Verfasser, Bearbeitung, Themas, betreten, durchpfliigt, sonderbar, Behauptung, Augenblick и klingen.

Нет, я, разумеется, испытывала бы неловкость, читая эту книгу в присутствии знакомых мне людей, поскольку к тому времени мне уже следовало выучить немецкий в совершенстве. И не нужно было напрасно терять время в Оксфорде на лекциях по аккадскому, арабскому, арамейскому, хеттскому, пали, санскриту и йеменским диалектам (не говоря уже о курсах по папирологии и иероглифике) — и все это вместо того, чтоб штурмовать бастионы действительно необходимых человеку знаний и наук. Проблема заключается в том, что если ты выросла в таком месте, где сходят с ума от радости по поводу приобретения первого мотеля, где имеют самое смутное представление (если вообще имеют) о самом существовании Йемена, тебе непременно захочется изучать эти самые диалекты, поскольку ты осознаешь, что другого шанса скорее всего у тебя не будет. Я лгала про все на свете, кроме своего роста и веса, лишь бы попасть в Оксфорд (ведь на примере отца было ясно, что может случиться С человеком, позволившим посторонним людям писать на тебя отзывы с отметками и рекомендации). И, поступив туда, решила использовать эту возможность на полную катушку.

И то, что я получила аттестат и добилась стипендии, чтобы иметь возможность всерьез заняться наукой, свидетельствует лишь о том, насколько правильное представление я создала о себе и своих оценках и характеристиках (все отметки, naturlich, только «отлично» и перлы типа: «круг интересов Сибиллы чрезвычайно широк, умеет мыслить оригинально и здраво; учиться для нее радость и наслаждение»). И теперь проблема заключалась лишь в том, что надо было заняться научной работой. И еще одна проблема: кто-то из комитета по стипендиям заметил в мой адрес: «Ну, немецкий-то вы знаете в совершенстве». На что я, не моргнув глазом, ответила: Конечно! И это вполне могло быть правдой.

Рёмер был слишком сложен и туманен, чтобы искать его труды на открытых полках «нижнего» читального зала — там в основном были выставлены расхожие классические тексты. Год за годом эта книга пылилась в самом дальнем и темном углу, в подвальном помещении хранилища. Но я ее заказала, книгу нашли и отправили по моей просьбе в запасник «верхнего» читального зала «Рэдклифф камера» — так называлось отдельное каменное здание библиотеки, высившееся в центре площади. Здесь я могла читать ее без посторонних глаз.

Я сидела в галерее, разглядывала сводчатые потолки и стены, сплошь уставленные полками и шкафами с такими соблазнительными на вид книжками по неклассическим предметам. Иногда смотрела из окна на бледный камень-памятник Всем Душам и лишь изредка косилась в «Aristarchs Athetesen in der Homerkritik» (Лейпциг, 1912). Даже с виду никакая не классика.

У меня создалось впечатление, что предложение означает следующее: это поистине не возделанное, совершенно новое поле, по которому будет пробираться автор в стремлении постичь суть предмета, — так, во всяком случае, может показаться в первый момент.

Нет, пожалуй, все же не стоило выкапывать на свет божий эту книгу, но деваться теперь было некуда, и я продолжала читать. Вернее, собралась читать дальше, но потом случайно подняла глаза и увидела слева от себя на полке книгу о Тридцатилетней войне, такую соблазнительную и интересную на вид. И я взяла ее и начала читать, и книга действительно оказалась страшно интересной, а потом взглянула на часы и увидела, что пора на ленч.

Пошла на крытый рынок и целый час разглядывала там свитера и кофточки.

Есть люди, считающие контрацепцию аморальной, поскольку цель соития заключается в воспроизведении себе подобных. Примерно на том же основываются люди, считающие, что единственной целью прочтения книги является написание своей. И вот эти люди извлекают из тьмы и пыли книжку, читают ее и пишут тысячи слов, которые затем тоже попадают в пыль и тьму и ждут там часа, когда какие-нибудь новые люди извлекут их на свет божий и напишут очередные тысячи и тысячи слов, коим суждено пылиться во тьме и забвении. Иногда книга, извлеченная из тьмы и пыли, способствует написанию новой книги, которая будет продаваться в магазинах и даже, возможно, окажется интересной. Но людей, которые купят и прочтут ее потому, что она интересна, никак нельзя назвать людьми серьезными. Потому что если бы они были серьезными, то не стали бы гоняться за интересом, а написали бы тысячи новых слов, коим суждено храниться в пыли и мраке.

Есть люди, считающие, что смерть хуже скуки.

На рынке я видела несколько интересных свитерков, но все они оказались довольно дорогими.

Наконец я оторвалась от них и вернулась на насиженное место.

Это поистине не возделанное, совершенно новое поле, по которому будет пробираться автор в стремлении постичь суть предмета — так, во всяком случае, может показаться в первый момент, напомнила я себе.

Необыкновенно интересно.

Я продолжила работать над вторым предложением, с той же скоростью и преодолевая те же трудности, а потом над следующим и еще одним. На то чтобы прочесть каждое такое предложение, уходило минут десять, на страницу — час. И вот медленно и постепенно, как в тумане, начал прорисовываться смысл — так, тонущие под сводами собора, льются и формируют мелодию ноты Дебюсси.

И заканчивается она в «La Cathedrale Engloutie» меланхоличным и величественным аккордом, последним медленно умирающим «ф-ф»! Короче, примерно часов через тридцать я наконец начала понимать...

49 человек из англоговорящего мира знают, что их ждет. Никто другой не знает, да и не слишком желает знать. И однако же, как много зависит от момента озарения! Если только возможно представить себе мир без Ньютона, без Эйнштейна и Моцарта, можно представить себе разницу между этим миром и тем, в котором я закрыла «Aristarchs Athetesen...» после первых же двух предложений и взялась бы за «Schachnovelle» в полном пренебрежении к своей научной карьере. Не прочитай я Рёмера, я так бы и не поняла, что никогда не смогу стать настоящим ученым, никогда бы не встретилась с Либерейсом (да, да, именно так, это имя собственное), и мир лишился бы...

Я говорю больше, чем знаю. Я читала Рёмера день за днем, и вот через 30 часов или около того меня наконец посетило озарение. И блеск его напоминал не золото, а тяжелый свинец.

2300 лет тому назад Александр Великий вышел из Македонии с целью покорить все народности и страны, встречающиеся на его пути. Дошел победным маршем до Египта, завоевал там город Александрию и двинулся затем на восток, одерживая все новые победы, пока, наконец, не умер, оставив последователей продолжать свое дело. В ту пору Птолемей уже был правителем Египта и успешно правил всей страной, в том числе и Александрией. И именно он создал это чудо света, Александрийскую библиотеку, построенную и укомплектованную благодаря самой жесткой захватнической политике.

До изобретения печатного станка было тогда так же далеко, как нам сейчас до всех чудес света 3700 года. Все книги писались и переписывались от руки. И в тексты неизбежно вкрадывались ошибки, что вполне естественно, когда копируешь копию за копией. Иногда на копировальщика снисходило вдохновение, и он добавлял лишние строчки или даже целые отрывки. А другие копировальщики, не чуя подвоха, копировали, в свою очередь, все эти его перлы. Выход был только один — как можно ближе подобраться к оригиналу. И библиотека выложила афинянам немалые деньги за то, чтобы приобрести у них во временное пользование оригинальные рукописи выдающихся греческих трагедий (Евклида, Софокла, Еврипида и др.), и сделала с них копии. И чтобы уж окончательно подстраховаться, вернула грекам копии, а себе оставила оригиналы и сумму залога. В чем, как вы понимаете, не было ничего из ряда вон выходящего.

И однако же, о библиотеке, Александрии и ее безумных обитателях можно рассказать еще множество самых удивительных и занимательных историй. Одни тамошние писатели и переписчики заслуживают отдельных романов. Ибо есть на свете люди, которые в поисках места, куда бы пристроить зонтик, отправляются в «Икеа» и покупают там целое сооружение или стенд для зонтиков, который затем еще придется собирать дома. Есть люди, готовые проехать 100 миль до Шропшира, где проводится аукцион, чтобы выискать и приобрести там какой-то совершенно бессмысленный и бесполезный предмет типа детали плуга XVII века. Александрийцы тоже любили устраивать аукционы, для себя. Просто обожали ковыряться в работах прошлого (благо, что таковых в библиотеке, построенной благодаря жесткой захватнической политике, было всегда в достатке), выискивать там какие-то редкостные словечки, которые давным-давно никто не понимал, не говоря уже о том, чтобы пользоваться и применять их в качестве альтернативы словам, известным и понятным всем нормальным людям. Они обожали мифы, в которых люди в моменты стресса лишались разума, или прибегали к волшебному зелью, или же превращались в камень. Они обожали сцены, где люди, сходящие с ума, разражались странными, несвязными речами, насыщенными несправедливо забытыми выражениями. Они любили сфокусироваться на каком-нибудь тривиальном элементе мифа и раскрутить его и создать на его основе новый миф — они могли создать Розенкранца и Гильденштерна из любого Гамлета. Подобно мудрецам, ученым, математикам и поэтам, сбившим процветающую Римскую империю с пути истинного, они занимались книгами не ради них самих. Стоило какой-либо книге попасть им в руки, как они создавали целый том примечаний. Тут я, разумеется, имею в виду «Александрию времен Птолемея» Фрэзера, книгу, ради обладания которой я была бы готова восстать из могилы (кстати, будучи на смертном одре я попросила ее, но так и не получила). Но время ограниченно — вундеркинд смотрит видео, как знать, надолго ли его хватит? Так каков же был истинный вклад Рёмера в этот замечательный предмет?

Рёмера интересовали суждения Аристарха о Гомере; первый какое-то время возглавлял Александрийскую библиотеку в начале 180-х годов до н.э. (некрасивая история с греческими трагедиями имела место раньше). Аристарху были нужны самые полные и точные тексты Гомера. Оригинальных рукописей не существовало, денег и жесткости на их приобретение не хватило, и ему пришлось сравнивать копии и выискивать в них ошибки и несоответствия. Он отметил строчки, показавшиеся ему лишними, и первым сопроводил эти свои выводы комментариями. Ни одна из его записей не сохранилась. Существуют заметки на полях «Илиады», но они никем не подписаны и, возможно, являются малозначащими отрывками из трудов Аристарха; там же имеются и другие примечания, подписанные ничего не значащими именами.

И вот несколько из таких безымянных примечаний просто сразили Рёмера наповал, показались блестящими, и он сделал вывод, что они, совершенно очевидно, принадлежат Аристарху, который, как известно, был гением. Остальные были слишком глупы для гения и наверняка принадлежали кому-то другому. Стоило кому угодно выразить мало-мальски блестящую мысль, как он сразу решал, что она принадлежит Аристарху; сколько ни дай ему разных блистательных комментариев, как он тут же угадывал в них мысль и руку гения.

Теперь же стало совершенно очевидно, что все это чистой воды безумие. Если ты тасуешь сотни имен и один человек у тебя всегда ходит в гениях, это означает, что ты изначально решил не доверять высказанным кем-то другим умным и хорошим мыслям и считаешь, что гений просто не способен сказать глупость. И причиной тому — весьма распространенное заблуждение: гений во всем является гением. Стоит только призадуматься на секунду-другую, и любому становится очевидно, что это не так. Но Рёмер умудрился написать целый научный трактат, не озаботившись потратить эту самую секунду-другую. Приняв глупость за критерий аутентичности, он продолжал приписывать одну глупую ремарку за другой то Зенону, то Аристофану, то неверно процитированному Дидиму, уснащая свои комментарии язвительными & насмешливыми выпадами в адрес этих тупиц.

Вникнув в смысл этих рассуждений, я сперва просто не могла поверить, что он мог такое написать, а потому пришлось прочесть еще 50 страниц (со скоростью 1 страница за 20 минут, таким образом, добавилось еще 16,66 часа). Но получалось, что именно это он и имел в виду. Я уставилась на страницу. Потом закрыла глаза.

Допустим, ты вырастаешь в таком месте, где до сих пор сходят с ума от радости по поводу приобретения первого мотеля, потом переезжаешь из города в город, поскольку очередному мотелю приходит конец и покупается новый. От школы ты, естественно, не в восторге, и средняя твоя оценка — твердое «четыре». Затем проходишь тесты на способность к научной работе, и все вокруг просто потрясены результатом, заставляющим взглянуть на твердое «четыре» под совсем другим углом. Твои учителя принимают этот результат как личное оскорбление. Потом ты подаешь заявления в разные колледжи, те требуют характеристик и рекомендаций, и эти самые учителя, вгонявшие тебя на уроках в полное оцепенение, пишут, что ты апатична. Тебя вызывают на собеседование по результатам теста, расспрашивают о твоих интересах, и выясняется, что интересов у тебя нет. И внеклассной деятельности тоже нет, ибо ведь нельзя считать внеклассной деятельностью посещение клуба фанов Донни Осмонда. И во всех колледжах тебя отвергают на том основании, что ты апатична.

И вот вечером ты лежишь в постели в одном из номеров мотеля. День у матери выдался неудачный: в соседней комнате она в шестьдесят третий раз играет на пианино Революционный этюд Шопена. У отца, напротив, день выдался удачный: приходил член общества «Гидеона»[2] и предложил по Библии в каждый номер. На что отец со всей категоричностью заявил, что ни за что не потерпит в своем мотеле этой ерунды. На каждой тумбочке, объяснил он, у него лежит экземпляр «Происхождения видов» Дарвина. Вообще-то день выдался действительно неплохой, поскольку утром один из постояльцев украл вместо полотенца «Происхождение видов». Ты лежишь и апатично смотришь ТВ. Там показывают группу отличников янки из Оксфорда. И тут тебя осеияет.

Совершенно очевидно, рассуждаешь ты, что Оксфорд не волнует твое членство в клубе фанов Доипи Осмонда. Очевидно также, что в Оксфорде не будут настаивать на бессмысленном энтузиазме, который ты должна проявлять в отношении неведомо чего. Ясно, что Оксфорд не будет принимать к сведению разные там слухи и сплетни. Ясно, что в Оксфорде не станут принимать на веру рекомендации и характеристики, подписанные неизвестными там людьми.

Так почему бы не попробовать туда поступить?

И я подумала: я смогу вырваться из этой мотельной страны и жить среди нормальных людей! И мне никогда больше не будет скучно!

Я покосилась на Рёмера. Сидела и думала: «Может, все дело в моем немецком?»

Нет, он действительно так считал, даром, что ли, я провела за чтением целых 46,66 часа. Я вглядывалась в страницу. Я возвела взор к сводчатому потолку. Пространство было наполнено тихим шелестом переворачиваемых страниц. Я подперла подбородок ладонью.

Я потратила 46 с лишним часов на расшифровку всей этой умозрительной белиберды и при этом не удосужилась прочесть ни строчки из книг Музиля, Рильке, Цвейга, других замечательных писателей. Но не для того занялась я наукой, чтобы просто читать хорошие книжки; я занялась наукой, чтобы обогатить свои знания. Я проторчала за Рёмером почти 47 часов, а в это время люди умирали с голоду & детей продавали в рабство. Но у меня не было разрешения на работу, а следовательно, и возможности сделать что-то полезное и стоящее. Если бы мне не было нужно это проклятое разрешение, я бы давно распрощалась с наукой.

Если бы вернулась в Штаты, то распрощалась бы и с разрешением на работу, но возвращаться в Штаты мне не хотелось.

Есть в романе «Граф Монте-Кристо» персонаж, который на протяжении долгих лет долбит толстую каменную стену и наконец выбирается из камеры. А потом выясняется, что он оказался в соседней камере. Примерно та же ситуация.

Лучше бы я потратила 47 часов на изучение йеменских диалектов.

Я пыталась взбодриться. Подумала: я ведь в Британии! Могу пойти в кино и увидеть рекламу пива «Черный ярлык». Потому что реклама в Британии лучшая в мире, а реклама «Черного ярлыка» считается лучшей в Британии. Я не думала о фильме, который собиралась посмотреть, — нет, я думала о том, что реклама будет просто бесподобной. И тут вдруг я поняла, что в этом-то и кроется проблема, в этом-то и состоит дьявольская уловка жизни: что такое одна минута созерцания рекламы пива «Черный ярлык» в сравнении с двумя часами созерцания какого-нибудь «Гостбастера XXXV»,[3] который по-настоящему тебе вовсе не интересен? И я решила не идти в кино, и если только...

Я сделала выбор не в пользу фильма. Я подумала: лучше уж займусь исследованием жареных цыплят.

У американцев в Британии есть несколько источников утешения. Самое замечательное в этой стране то, что здесь на каждом углу расположены «забегаловки», где продают жареных цыплят из Штатов, находящихся по ту сторону Атлантики, которые никогда не славились жареными цыплятами. И если тебе вдруг стало грустно, ты всегда можешь заскочить в «Жареные цыплята из Теннесси», если пребываешь в полном мраке — в «Жареные цыплята из Айовы». А если жизнь кажется совсем уж невыносимой и больше всего на свете хочется умереть, можно на этом острове отыскать местечко под названием «Жареные цыплята с Аляски», где этих самых цыплят жарят по рецепту, передающемуся из поколения в поколение, с незапамятных времен.

Я села на велосипед и проехала по Каули-роуд, мимо «Жареных цыплят из Мэриленда», потом из Джорджии, и все это время пыталась сообразить, чем можно заняться без разрешения на работу. И вот наконец подъехала к «Жареным цыплятам из Канзаса» и слезла с велосипеда.

Я как раз запирала его на замок, когда вдруг в голову пришла мысль: Рильке работал секретарем у Родена.

О Рильке я знала следующее: что он был поэтом; что отправился в Париж и получил работу секретаря у Родена; что увидел как-то картины Сезанна на выставке в «Гранд-Палас» и возвращался туда день за днем, стоял и часами любовался, потому что ничего подобного прежде в жизни не видел.

Я не знала о том, как Рильке удалось получить эту работу, а потому была вольна предположить, что он просто зашел к Родену с улицы и получил ее. Так почему бы и мне просто не зайти с улицы? Можно оказаться в Лондоне, Париже или Риме и просто зайти с улицы к какому-нибудь живописцу или скульптору, человеку, который не станет интересоваться, есть ли у тебя разрешение на работу. Там я смогу увидеть, как возникают произведения искусства, там я смогу любоваться ими часами.

Я бродила по улице и пыталась сообразить, кому из художников может понадобиться помощник или секретарь.

Бродила по улице и поняла, что осуществить это было бы легче, если бы я уже оказалась в Лондоне, Париже или Риме.

Денег у меня было немного, а потому я все бродила и пыталась придумать, как попасть в Лондон, Париж пли Рим. И в результате зашла в заведение под названием «Жареные цыплята из Канзаса». И как раз собиралась заказать себе «крылышко по-канзасски», как вдруг вспомнила, что записалась на обед в колледже. Мой колледж всегда славился своими шеф-поварами, и тем не менее мне страшно не хотелось уходить отсюда, и если бы только...

Нет, я вовсе этого не подумала. Вовсе не имела в виду, но если бы только...

Да какая разница, черт возьми? Что сделано, то сделано.

По случайному совпадению я записалась на обеды в колледже не далее как сегодня; по случайному совпадению место мое оказалось рядом с выпускницей этого колледжа, которая просто зашла навестить знакомых. И уже далеко не совпадением являлся тот факт, что весь вечер я говорила об интеллектуальной моногамии и разрешении на работу, поскольку просто не могла придумать других тем для беседы. И по случайному совпадению эта выпускница вдруг прониклась ко мне симпатией и заметила, что секретаршей у Рильке была Болтус. По случайному совпадению сама она оказалась дочерью государственного гражданского служащего, & поэтому ее не пугала британская бюрократия, & еще она сказала, что не видит ничего стыдного в том, что я умею

Почему они сражаются?

ПОЧЕМУ ОНИ СРАЖАЮТСЯ?

ПОЧЕМУ ОНИ СРАЖАЮТСЯ?

Ты что, не можешь прочесть, что там написано?

КОНЕЧНО, могу, и все же ПОЧЕМУ

Ну, просто они ищут самураев, которые защитили бы

их деревню от разбойников

Это я понимаю

но некоторые считают, что это лишь напрасная трата

времени

И ЭТО понимаю

потому что самураи оскорбились, заслышав, что за это

их обещают кормить три раза в день

ПОНИМАЮ

и вот теперь они говорят

ДА, ВСЕ ЭТО Я ПОНИМАЮ, НО ПОЧЕМУ ОНИ

ВСЕ-ТАКИ СРАЖАЮТСЯ?

Думаю, для тебя это слишком сложно

НЕТ

Возможно, надо подождать, пока ты не повзрослеешь

НЕТ

Ведь тебе еще нет шести

НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ!

НУ ЛАДНО, ЛАДНО, ЛАДНО. ХОРОШО

Мне кажется, что он еще слишком мал, но что я могу поделать? Сегодня я читаю эти ужасные слова на бумаге:

«В отсутствие великодушного мужчины одинокой матери, воспитывающей сына, предстоит вынести настоящую битву. В такой ситуации очень важно продемонстрировать мальчику модели мужского поведения — на примере дядьев, соседей, друзей дома, которые могли бы разделять с ним его интересы или увлечения».

Все это, конечно, очень мило, но что делать, если у Людо нет дядьев, а среди моих знакомых нет ни одного филателиста (если бы таковые имелись, я по возможности избегала бы общения с ними). Это меня тревожит. Где-то я вычитала, как аргентинские солдаты расправлялись с диссидентами. Связывали им руки, сажали в самолет, летели над морем и сбрасывали их в воду. И тут пришла мысль: если Л. нужна модель мужского поведения, пусть посмотрит «Семь самураев».

Крестьяне увидели толпу людей. Самурая подвели к берегу реки, там его должен был побрить монах.

Через толпу проталкивается мужчина с усами, вооруженный саблей, присаживается на корточки, почесывает подбородок (это Тосиро Мифунэ).

Красивый, аристократического вида молодой человек интересуется, что здесь происходит. Вор прячется в амбаре. Он захватил в заложники ребенка. Самурай просит у монахов сутану и две лепешки из рисовой муки.

Самурай переодевается и меняет облик. Ловит на себе взгляд Мифунэ и отворачивается. Крупным планом черные глаза на белом, как маска, лице. Мифунэ отворачивается. Черные глаза самурая на белом лице. Мифунэ почесывает подбородок. Самурай отворачивается. Потом снова оборачивается и смотрит на Мифунэ — черные глаза на белом лице. Снова отворачивается и идет к амбару.

Мифунэ садится на пень и не сводит с него глаз.

Самурай говорит вору, что принес еду, бросает через дверь лепешки, потом заходит сам.

Вор выбегает из амбара и падает мертвым.

Самурай бросает меч вора в грязь.

Родители ребенка бегут к амбару и подхватывают своего малыша на руки.

Мифунэ бросается вперед, размахивая мечом. Прыгает на теле убитого.

Самурай уходит, не обернувшись.

печатать (со скоростью 100 знаков в минуту). Теперь я могу получить разрешение на работу & саму работу.

Я еще раньше хотела сказать, что если бы не прочитала Рёмера в тот день, 30 апреля 1985 года, мир лишился бы гения. И теперь говорю: мир без этого «анфан терибль» уподобился бы миру без Ньютона, Моцарта и Эйнштейна! Нет, если честно, не знаю, так это или нет. И узнать нет никакой возможности. Далеко не всякий гений является талантом, & далеко не всякий талант является гением, а когда человеку всего пять, говорить об этом вообще рано. Сидис в восемь лет знал двенадцать языков, в двенадцать читал в Гарварде лекции по пространственной геометрии, а что сталось с ним потом, ведомо разве что родителям этого вундеркинда. Сезанн научился рисовать без посторонней помощи, когда ему было за двадцать. А вот Бернини был и талантом и гением, и Моцарт — тоже. Так что нельзя сказать, что это невозможно. Это возможно.

Это возможно, но разве у нас тот самый случай? Если Л. принадлежит к разряду Моцартов или Ньютонов, будет ли через 10 веков кого-то интересовать, что он на самом деле

Почему он отрезал волосы? Почему переоделся в другую одежду?

ПОЧЕМУ ОН ОТРЕЗАЛ ВОЛОСЫ? ПОЧЕМУ ПЕРЕОДЕЛСЯ В ДРУГУЮ ОДЕЖДУ?

ПОЧЕМУ ОН

Ему нужно было притвориться священником, чтобы вор ничего не заподозрил и не успел убить ребенка.

Так почему сам священник туда не пошел?

Полагаю, что буддийские священники не приемлют насилия. Кроме того, священник не смог бы разоружить вора. Главное тут то, что он рисковал своей жизнью, чтобы спасти ребенка, поскольку позже мы увидим, что к величайшему его сожалению...

Мне следовало бы сказать ему: пусть фильм говорит сам за себя. И я уже собиралась самоуверенно заявить ему об этом, как вдруг вспомнила комментарии мистера Ричи по поводу финальной сцены на рисовой плантации. Мистер Ричи является автором книги «Фильмы Лкиры Куросавы», и я целиком полагалась на эту книгу во всем, что касается многих фильмов Куросавы, которых нет даже на видео. И по моему мнению, зря он все же написал, что финал символизирует неблагодарность крестьян, а сцена на рисовой плантации — ростки надежды. И если фильм не говорит сам за себя, мне бы следовало рассказать об этом фильме.

И я сказала Л., что вычитала где-то, что в период Токугава несамурая, носящего при себе меч, наказывали смертью. И еще сказала, что у мистера Ричи написано, что бритье головы считается унижением для самурая. Сказала, что актера с усами зовут Мифунэ Тосиро, поскольку не хотелось, чтобы он перенял мою дурную привычку писать имена и фамилии, как это принято на Западе, просто из лености. И даже записала имя актера на бумажке, чтобы он запомнил. А потом сказала, что имя актера, играющего самурая, Симура Такаси, и тоже записала, немного поразмыслив, иероглиф, обозначающий имя Симура, и после долгого размышления — Такаси. И заметила при этом, что видела, как имя Куросава пишется у нас по-разному, двумя способами, а имена героев — Куро (черный) и Акира (не знаю, что это означает) — всегда одинаково. А вот в том, что касалось «сава», уверена не была. И потому записала два варианта & сказала, что всегда желательно использовать форму, которую предпочитает сам носитель имени. Он спросил, который из них Куросава, на что я ответила, что в фильме Куросава не появляется, поскольку он режиссер. И тогда он спросил, кто такой режиссер, на что я ответила, что объяснить это будет легче, когда он увидит фильм. И подумала, что вся эта информация является слабой защитой против того, что заставляет человека подчиниться приказу и выбросить из самолета другого человека. Но не стала говорить об этом, поскольку Л. тут же начал бы задавать новые вопросы. Вместо этого он попросил меня записать имена всех других актеров, чтобы как следует разглядеть их потом. Я обещала найти их в автобиографическом справочнике.

никогда не существовал. Рёмер в этом смысле имел не больше значения, чем чума, выгнавшая Ньютона из Кембриджа. Не знаю, справедливо ли то, что он сумел избежать столь ужасного конца? Процесс извлечения младенца из утробы понят до конца. Вот он, выходит, с пронзительным криком. Со временем и его таланты вырвутся на волю; пока что они загнаны глубоко внутрь, он их не ведает и не чувствует. Но ведь и Моцарт был когда-то изумительно одаренной и ловкой маленькой обезьянкой.

Когда дела были плохи, а такое случалось часто, почти все время, мой отец с насмешливой улыбкой говорил: «Из всех печальных слов, перу и языку знакомых, печальнейшее то, что это быть могло». Если Л. приблизится к добру не по воле чудесного случая, а идя по правильному, а не по неверному пути, другие могут выиграть от его спасения. Если же он выберет зло (что вполне возможно), его пример может уберечь других.

Крестьяне переглянулись. Вот человек, который им нужен. И пошли за ним, и вышли из города.

И Мифунэ сделал то же самое.

И молодой, аристократического вида человек — тоже. И вот он подбегает к самураю, стоящему на дороге, и падает перед ним на колени.

Л. (читая субтитры): Я Кацусиро Окамото. Позволь мне пойти с тобой.

Л.: Я Камбэй Симада. Я всего лишь ронин. Кто такой ронин?

Я: Самурай без хозяина.

Л.: Я не самурай, и у меня нет последователей.

Л.: Прошу, возьмите меня с собой.

Л.: Встань, иначе я отказываюсь с тобой говорить.

Л.: Ты смущаешь меня; я не слишком умел в своем ремесле. Я не смогу научить тебя чему-то особенному. Просто у меня большой опыт в сражениях. Уходи, забудь обо мне. Для твоей же пользы говорю.

Л.: Нет, я твердо решил, что иду следом за тобой, что бы ты ни говорил.

Л.: Я запрещаю тебе. Не могу позволить себе иметь последователей.

Мифунэ поднимается и смотрит на самурая. Камбэй произносит: «Онуси — самурай ка?»[4] Мифунэ (выпрямившись во весь рост) издает какое-то невнятное восклицание.

Л.: Ты самурай? Л.: Конечно!

Камбэй и Кацусиро уходят. Крестьянин какое-то время бежит за ними, потом падает на колени.

Я сказала Л., что в автобиографии Куросавы содержатся одни лишь похвалы в адрес замечательного и изумительного Мифунэ, за тем разве что исключением, что тот разражался грубой бранью, когда микрофоны плохо работали. И заметила: насколько очаровательно переводчики перевели все это с японского на ломаный английский.

Л.: Что такое «ломаный»?

Я: Это язык, на который переводят английские переводчики. «Просто у меня большой опыт в сражениях»! «Твердо решил, что иду следом за тобой»! Так уж сложилось, что большинство англоговорящих людей понимают только такой язык, пусть даже и не стали бы употреблять его в повседневной жизни.

Л.: Так это не тот язык, на котором они говорят?

Я: Можно лишь предположить, что сами они говорят на ломаном японском. Камбэй говорит: «Тада кассэн ни ва дзуйбун дэта га». «Тада» — «просто», «тогда». «Кассэн», если верить словарю, означает «сражение» или «битва»; «ни» — это «в», «ва» — частица, «дзуйбун» — «много», «дэта» — «случилось», «га» — еще одна частица, значение которой мы не будем сейчас обсуждать, при этом, похоже, довольно распространенная. С трудом верится, что «это», или «оно», передает характерный для ломаного японского смысл...

Л.: Когда ты начнешь учить меня японскому?

Я: Я не настолько хорошо его знаю, чтобы учить тебя.

Л.: Но ведь ты можешь научить тому, что знаешь.

Я: (НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ) Ну, я не...

Л.: Ну пожалуйста!

Я: Э-э...

Л.: Пожалуйста!

Сладкий и вкрадчивый голосок Чужака, здравого смысла: «Ты хваталась за столько разных занятий и вещей, думаю, тебе стоит сперва поработать над ними, прежде чем затевать что-то новое».

Л.: Ну, сколько еще просить?

Я: Что ж...

Л.: Сколько еще?

Последнее, чего мне хотелось, так это обучать пятилетнего мальчишку языку, которого сама толком не знала.

Я: Я подумаю.

Я хотела бы поразить читателя удивительным стилем. Думаю, мне не под силу соревноваться с кистью Сезанна, но если уж оставлять в жизни след, он должен поражать и потрясать воображение. Но писать следует так, чтоб тебя поняли. Так как же прикажете тогда спасать совершенство формы? И тут в воображении возникает страница с названием знаменитой «De Natura Deorum» Цицерона, ниже — строки на латинском, все остальное по-английски (возможно, по-немецки), а дальше описания личностей, довольно смутные и потускневшие за 2000 лет. И если будет угодно, я могу объяснить любую сноску читателям XXXXV века. Читателям, которым, возможно, будет известно лишь одно имя гения XXI века (которому сейчас всего 5 лет). Так что я хочу этим сказать? Я хочу сказать, что вижу в своем воображении страницу, где вместо заголовка набрано название пива «Черный ярлык», а ниже — плотная масса мелких буковок, описывающих это самое пиво «Черный ярлык», описывающих лучшую в Британии рекламу пива «Черный ярлык», а также рекламу джинсов «Ливайс», рекламу «варенок» «Ливайс» как пародию на классическую рекламу пива «Черный ярлык», классику лирической песий «Слышал это средь виноградных лоз» в исполнении Марвина Гейя в классических джинсах на фоне классической рекламы пива. Где нет упоминания о бессовестной дискриминации американской публики тех времен, которая была вынуждена экспортировать джинсы и импортировать пиво, будучи при этом лишена возможности вкусить всю прелесть и силу британской рекламы, которая прославила и дала ход всем этим товарам. Просто я хочу сказать, что прочла книги, написанные 2000, 2500, даже 20 лет тому назад, и через очередные 2500 лет людям понадобится объяснять это все, возможно даже Моцарта. А уж стоит только начать объяснять — и конца этому не будет.

СКОЛЬКО ЕЩЕ МОЖНО?

СКОЛЬКО ЕЩЕ МОЖНО?

СКОЛЬКО, ЕЩЕ, МОЖНО?

Я: Ну ладно. Если ты прочитаешь «Одиссею», и с первой по восьмую книги «Метаморфоз», и всю «Калилу и Димну», и хотя бы 30 из сказок «Тысяча и одна ночь», и Книгу Пророка Ионы, и осилишь 10 глав из «Алгебры для всех», тогда я попробую научить тебя, чему могу.

Л.: Тогда я это все сделаю.

Я: Договорились.

Л.: Сделаю.

Я: Прекрасно.

Л.: Вот увидишь.

Я: Верю.

Л.: Ну а пока я работаю над всем этим, научишь меня хотя бы алфавиту?

Я: Да там нет никакого алфавита. Там два типа слоговой азбуки, в каждой по 46 символов. И примерно 1945 иероглифов китайского происхождения, вошедших в обиход со времен Второй мировой войны, и около 50 000 иероглифов, употреблявшихся до этого. Я знаю слоговое письмо и 262 иероглифа, но постоянно забываю и путаю их. А потому не считаю себя достаточно подготовленной, чтобы учить тебя.

Л.: Тогда почему бы не нанять для этого японца?

Прекрасная мысль. Я могу нанять какого-нибудь благородного японца, мужчину, и он станет для Л. «заменителем» дяди! И к нему будет приходить какой-нибудь добродушный Мифунэ с усами и разговаривать о марках, футболе или своем автомобиле на языке, из-за которого разгорелись все эти утомительные споры. Но он, японец, вероятней всего, запросит денег.

Я: Не думаю, что мы можем себе это позволить.

Некогда я читала об одной австралийской девочке, которой подарили английского бульдога. Чтобы забрать это, как им казалось, огромное животное, в город отправили грузовик. И он привез девочке маленького щенка бульдога, который мог уместиться на ладони. Помню, мне тогда страшно захотелось иметь собственного крошку бульдога. О как же мало я знала! Л. успел прочесть «Али-Бабу», и «Моисея в тростниках», и «De Amicitia» Цицерона, и «Илиаду», которую я навязала ему чисто случайно, & еще он сам научился подбирать ноты к популярной песенке, запись которой прослушал, наверное, раз пятьсот, прежде чем у него что-то получилось. Прекрасно, что он сумел достичь всего этого, но когда ты сидишь в той же комнате за компьютером и пытаешься внести в него данные из выпусков «Крувелвек дайджест» за 62 года, как-то трудно порой ощущать свое соответствие

Так кто у нас был Моцарт? Вольфганг Амадей Моцарт (1756—1791), гениальный австрийский композитор; учился музыке у отца, Леопольда, с возраста пяти лет выступал во дворцах Европы, играя на арфе вслепую и поражая публику другими трюками. Сочинитель струнных квартетов, симфоний, сонат, концертов для органа и нескольких опер, в том числе «Дон Жуана» и «Волшебной флейты». Его сестра Наннерл получила ту же подготовку, но музыкальным гением не стала. По этому поводу, насколько мне известно, разгорелись нешуточные споры между весьма уважаемыми и умными людьми, и суть их сводилась к тому, способна ли женщина вообще стать гением в музыке. Как можно вообще об этом спорить, скажете вы, ЗНАЯ, что у брата и сестры совершенно разные гены, уже не говоря о том, что исходят при этом из весьма сомнительной теории, что Моцартом способен стать любой мужчина, прошедший аналогичную подготовку? Вы утверждаете это, а мне это давно стало ясно; но прискорбный факт заключается в том, что умный человек так редко задумывается, что

А что такое слоговое письмо?

Слоговое письмо — это набор фонетических символов, каждый из которых представляет собой отдельный слог

постепенно он расстается с этой привычкой.

А что такое слог?

Ты знаешь, что такое слог.

Нет, не знаю.

Слог — это фонетический элемент слова, содержащий гласную. Возьмем, к примеру, слово «содержащий». Его можно разбить на следующие слоги — со-дер-жа-щий — и придумать для каждого из них символ. У китайцев каждое слово длиной всего в один слог, все слова односложные. Ну, а какие тогда многосложные?

Из многих слогов, да?

Именно.

И олигосложное будет состоять из малого числа слогов

Да, но эти слова употребляются крайне редко, и вообще, люди предпочитают противопоставлять понятия «один» и «много».

Дуосложные

Проще сказать — из двух слогов, или двусложные, так благозвучней. Вообще, если ты собираешься составить слово, следует использовать наречную форму числительного, тогда и получится двусложное, но только люди часто предпочитают использовать «би» после «моно»: моногамия — бигамия, моноплан — биплан. И как правило, латинские числительные подходят к словам латинского же происхождения, например: униформа, бинарный, монолог, моногамия. А греческие числительные подходят к словам греческого происхождения: тетраэдр, тетралогия, пентаграмма.

Трисложный

Да

Тетрасложный

Да

Пентасложный гексасложный гептасложный октаслож-ный эназисложный декасложный гендекасложный додекасложный

Именно

Треискадесложный тессарекаидесложный пентекаидесложный геккаидекасложный гептакаидесложный

Ну, а кто такой был Бернини? Лоренцо Бернини (1598— 1680), выдающийся итальянский архитектор и скульптор, «гений барокко», переехал в Рим в возрасте семи лет, обучался у отца

ЭЙКОСАСЛОЖНЫЙ

Пьетро, скульптора. Рудольф Уитковер, немецкий искусствовед, бежал от нацизма (с чего начать?), автор монографии «Искусство и архитектура Италии 1600—1750», сравнивает его с Микеланджело (1475—1564),

Эннеакайекосложный

ТРИАКОНТАСЛОЖНЫЙ

художником, поэтом, гениальным скульптором, за его способность к сверхчеловеческой

октокаитриаконтасложный эннекаитриаконтасложный

ТЕССАРАКОНТАСЛОЖНЫЙ

концентрации. «Но, в отличие от этого ужасного и одинокого гиганта XVI века, он был человеком необыкновенного обаяния, блестящим и остроумным собеседником, любителем праздников и развлечений, человеком, наделенным аристократическими манерами, прекрасным мужем и отцом, первоклассным

эннекаитессараконтасложный

ПЕНТЕКОНТАСЛОЖНЫЙ

геискаипентеконтасложный

организатором, наделенным несравненным талантом творить быстро, с радостью и легкостью».

А Сезанн? Поль Сезанн (1839—1906), гениальный французский живописец, которого часто причисляют к

треискаигексеконтасложный

импрессионистам. Он был почти бессловесен: люди прозвали его Медведем. Работал очень медленно и с

октокаигексеконтасложный

эннеакаигексеконтасложный

ГЕБДОМЕКОНТАСЛОЖНЫЙ

видимым трудом. Прославился своими пейзажами и натюрмортами. Пользовался методом нанесения целых кусков краски на полотно, часто использовал при этом не кисть, а нож-шпатель. Работал так

гептакаигебдомеконтасложный

медленно, что плод, с которого он писал натюрморт

ОГДОЕКОНТАСЛОЖНЫЙ

успевал сгнить до того,

А какое самое длинное в мире слово?

Не знаю. Я же не знаю всех в мире слов.

Ну, а самое длинное, какое ты знаешь?

Не знаю.

Как это так может быть, что не знаешь?

Думаю, название какого-нибудь полимера. Подожди, дай вспомнить.

дуокаиогдоеконтасложный

Погоди минутку. А, вот хороший пример: ди (2-этилгексил) гексагидрофталат.

Это полимер?

Нет.

И что это означает?

Когда-то знала.

Мой папа наверняка знает.

Как же, держи карман шире, подумала я И хотела это сказать, но вовремя одумалась, потому как кто его знает, что он там знает. Все дело, по моему мнению, в этом просто потрясающем сходстве, и еще, думаю, не стоит очернять его образ в глазах Л. без достаточных на то оснований.

Он, ВОЗМОЖНО, и знает. Но мы говорили не о том.

О чем вы говорили?

Я говорила о Розеттском камне.[5] Он говорил о своей машине и писателе, которым восхищался.

А какая у него машина?

Он не сказал. Диэтил-диметил метан. Диэтил-диэтил малонат. Диэтил-метил-этил малонат.

треискаиогдоеконтасложный тессарекаиогдоеконтасложный пентекаиогдоеконтасложный

как он заканчивал его писать. Поэтому он использовал

октокаиогдоеконтасложный эннекаиогдоеконтасложный ЕНЕНЕКОНТАСЛОЖНЫЙ

не настоящие, а восковые плоды.

А кто был Рильке, кто был Цвейг и кто был Музиль? Кто был Ньютон и кто был Эйнштейн? Рильке

Почему ты не учишь меня слоговому письму?

ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УЧИШЬ МЕНЯ СЛОГОВОМУ ПИСЬМУ? ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УЧИШЬ МЕНЯ СЛОГОВОМУ ПИСЬМУ?

Ну, я не

Это трудно?

Не очень

Пожалуйста

Я не

Пожалуйста

Я и без того достаточно тебе наговорила

Геискаиененеконтасложный дуокаиененеконтасложный

Гленн Гульд, блестящий и эксцентричный канадский пианист середины XX в., автор работ о И. С. Бахе (гениальный немецкий

ГЕПТАКАИЕНЕНЕКОНТАСЛОЖНЫЙ

композитор XVIII в.), писал о «Хорошо темперированном клавире» (забыть про это), что прелюдии —

ОКТОКАИЕНЕНЕКОНТАСЛОЖНЫЙ

это просто предварительные разработки

ЭННЕКАИЕНЕНЕКОНТАСЛОЖНЫЙ

и не представляют

ГЕКАТОНТАСЛОЖНЫЙ

интереса с чисто музыкальной точки зрения А что касается

Могла бы научить меня хотя бы ОДНОМУ слогу

Я же сказала, договорились

А есть язык только с одним слогом?

Да, кажется, тамильский

Так получается, что тамильский — монослоговой язык?

Да

А японский — дислоговой, но большинство людей предпочитают называть его двуслоговым

Да

Трислоговой тетраслоговой пентаслоговой гексаслоговой

читателя

гептаслоговой

тот может

октаслоговой

утешиться

энаслоговой

простым

декаслоговой гендекаслоговой додекаслоговой

предисловием.

гекаидекаслоговой

Как бы не навредить ему

гептакаидеслоговой

ОКТОКАИДЕСЛОГОВОЙ

ЭННЕКАИДЕКАСЛОГОВОЙ

ЭЙКОСАСЛОГОВОЙ

геискаи...

Ты многое теряешь, не желая смотреть этот шедевр мировой кинематографии. Вот закончишь читать «Одиссею», и я научу тебя слоговой азбуке хирагана, идет?

Договорились.

Эмма раздобыла мне разрешение на работу & саму работу.

Я сказала: Договорились.

◘

Одиссея. Песнь первая

◘

Одиссея. Песнь вторая

◘

Одиссея. Песнь третья

◘

Одиссея. Песнь четвертая

◘

Я не хотела, чтобы все произошло именно так. (Л. читает Песнь пятую «Одиссеи». Первые четыре песни он прочел за четыре дня. Я продолжила работу с того места, на котором остановилась, но куда-то делись заметки.) Я хотела лишь одного — последовать примеру мистера Ма (отца знаменитого виолончелиста), который, как я где-то вычитала, начал учить Йо-Йо Ма, когда тому было всего два года.

«Coupez la difficulté en quatre»[6] — таков был его девиз. Это означало, что он мог разбить музыкальный отрывок на несколько совсем коротеньких пассажей и ребенок должен был за день освоить один из таких пассажей. Тот же самый метод он применял и к китайским иероглифам — ребенок должен был выучивать по одному иероглифу в день. По моему слабому разумению, это сводилось к освоению двух пассажей, но, в целом, вы представляете. Я подумала, что облегчу тем самым задачу и Л., и себе, и когда ему исполнилось два года, начала с карточек.

Мне показалось, что проще всего начать со слова «кот». И прежде, чем он не освоит это простое задание, дальше мы не пойдем. Каждое слово из его словаря будет записано на карточке; а Л. чуть ли не рыдая умолял: «ПУРПУР, ПУРПУР, ПУРПУР», и я старалась умерить его пыл и не спешила записать это слово на карточку. На следующий день он принялся за свою первую в жизни книгу «Прыг-скок» и сразу же разразился рыданиями, потому что не знал этих слов — «прыг» и «скок». И тут на меня снизошло озарение. Я поняла, что куда проще будет обучить двухлетнего трудоголика методом «увидел — назвал», что означало, что мне останется, может быть, лишь 6 минут в день для печатания на машинке (я едва могла сводить концы с концами на 55 пенсов в день), и я наскоро объяснила малышу основные принципы фонетической системы. И он, завидев букву «с», научился говорить «сью», и «пью» — завидев букву «п», и к концу недели смог прочесть следующее: прыг, скок, из, шляпы, кот.

Я подумала: «Получилось! Получилось!»

Он сидел на полу, и когда находил что-то интересное, бежал показать мне.

Топот маленьких ножек. Он откопал сокровище. Да? Я бы сказала

И еще он догадался, глядя на страницу — о радость! — о значении такой замечательной вещи, как

определенный артикль.

Просто потрясающе!

А потом еще одно открытие! Возможно ли такое? Может ли — нет? Да — Да! — это был

кот

Он выискивал на странице одно чудо за другим, и вот наконец смог с легкостью извлекать слова, как из шляпы фокусника, то кролика, то голубка, то бесконечную разноцветную ленту.

Чудесно замечательно! изумительно замечательно! здорово! — стоп — умерь пыл.

Сама я совершенно не справлялась со своей работой.

Однажды до него дошло, что на полках полно и других книг.

Он выбрал книжку с картинками и устроился рядом со мной, смущенный и недоумевающий.

«Это лицо на гуттаперчевой чернильнице заслуживает отдельной истории»

Я объяснила, что такое «гуттаперчевый», «чернильница» и «история».

«Считается, что это изображение Нептуна, запечатленное здесь в память об успешном использовании этого материала в качестве изолирующей прокладки в первой в мире подводной телеграфной линии, протянутой из Англии во Францию в 1850 г.»

& я сказала НЕТ.

Я сказала: Ты ведь знаешь уже много слов, верно? И он ответил: Да. И я сказала: Почему бы тебе не потренироваться в чтении слов, которые ты уже знаешь, и выбрать ПЯТЬ СЛОВ, которые не знаешь, а потом подойти ко мне, и я объясню.

Не знаю, понял он меня до конца или нет. Спросил, кто такой Нептун, что такое «запечатленный», «успешный», «материал», «изоляционный» и «подводный». Я, как могла, объяснила. Он прочитал несколько слов, которые знал, и бросил книгу на пол. И пошел к полкам за другой книгой. Сколько новых удивительных и восхитительных открытий! Предлоги в, и, к, а также наш старый друг, определенный артикль, из книги «Истина и другие загадки»! Жаль только, что там не было даже упоминания о гуттаперче и Нептуне.

Он бросил книгу на пол и пошел к полкам.

После 20 книг, безжалостно отправленных на пол, я подумала: нет, так ничего не получится.

И сказала: Поставь книгу обратно на полку.

& он бросил ее на пол с радостным визгом.

& тогда я сама поставила книгу на полку, а его — в манеж, где он зарыдал.

Я сказала: Послушай, почему бы тебе не поразглядывать все эти красивые и замечательные картинки в книге «Классика пластики», и когда узнаешь там знакомое ело во, можешь его прочесть, и посмотри — еще у нас есть такое красивое желтенькое радио

& он прорыдал: Н-Е-Е-Е-Е-Е-Т!

Я сказала: Ну, хорошо, вот, гляди, эта книга называется «Истина и другие загадки», там много, страшно много, просто масса разных слов. Так, давай посмотрим, есть ли вот на этой страничке хоть одно знакомое тебе слово

& он прорыдал Н-Е-Е-Е-Е-Е-Т, вырвал из книги страницу, а саму книгу кинул в сторону.

Я подумала: Надо придумать ему какое-нибудь другое, простенькое задание. Совсем простенькое, которое могло бы занять его на целый день и не влекло бы за собой швыряния сотен книг на пол.

И вот я отвела его в «Грант & Катлер», и купила ему маленькую французскую книжку с картинками, и еще «Черепашку» и «Рассказ о Бабаре» (а себе «Письма о Сезанне» Рильке, которые там оказались). Научила его нескольким обиходным французским словам, и на какое-то время английские книги были оставлены в покое.

И я подумала: Получилось! Получилось!

Но в один прекрасный день он обнаружил на полке и другие французские книги. Я объяснила пять слов из повести Вольтера «Задиг», и вскоре после этого на полу очутилось 20 французских книг. И он снова принялся за английские.

Я подумала: Надо придумать ему какое-нибудь другое, совсем простенькое задание.

И решила, что это может быть арифметика. Научила его счету после пяти, и он за три дня досчитал до 5557-ми, а потом с рыданиями повалился на пол, потому что не дошел до конца. И я с отчаянием и умилением вдруг поняла, чем хорошо детство: тебе кажется, что числа никогда не кончатся. Потом я научила его прибавлять к каждому числу по единичке — тоже очень простое и занимательное задание. И он исписал 20 листков бумаги в клеточку расчетами: 1 + 1 = 2,2 + 1 = 3,3 + 1 = 4, и писал до тех пор, пока его, рыдающего, не унесли в постель. Как-то я вычитала в одной книжке про мальчика, который так много и упорно учился в раннем детстве, что у него началось воспаление мозга и он превратился в идиота. С подобными случаями мне никогда прежде не доводилось сталкиваться, разве что в этой книге, однако легкое беспокойство все же ощущалось & я решила, что пора бы остановиться, но он принимался рыдать всякий раз, когда я пыталась это сделать. И пришлось научить его прибавлять к каждому числу по двойке, и он исписал еще 20 листков: 2 + 2 = 4,3 + 2 = 5.

Читатель спросит, сколько же ему тогда было. Ему было около трех.

Он часто садился и принимался исписывать очередные 20 разлинованных страниц очередными расчетами, и такое понятие, как бесконечность, его не интересовало. О книгах на полках он вроде бы позабыл. Я научила его умножать простые числа, & началось исписывание очередных 20 страниц таблицей умножения для чисел от 1 до 20. Я понятия не имела, как можно научить этому трехлетнего малыша, если он не желает этому учиться. Не знала и другого: как остановить того, кто этого хочет. В этих занятиях прошло два месяца, и мне уже почти ничего не стоило объяснить ему, что такое переменные величины & функции & дифференциалы. И вот к 4 годам он умел читать по-английски & немного по-французски и исписывал по 20 листов сразу примерно такими вот графами: х+1, х+2, х+3, х+4; х^2+1, х^2+2, ну & далее в том же духе.

Примерно за год до того я улучила момент и прочла Песнь шестнадцатую «Илиады». В то время я занималась внесением в компьютер данных из «Музыкального обозрения» за 1976 год и как раз добралась до интервью с Джоном Денвером, где певец объяснял:

«Тут такая штука, Крис... У меня существует свое определение успеха, и успех для меня — это когда индивидуум находит занятие, в которое может уйти с головой, которое делает его лучше, совершенней, и занимаясь которым он находит способ служить своему народу. Если такое занятие удалось отыскать, человек может считать себя счастливчиком.

И при этом не важно, кто ты — экскаваторщик пли библиотекарь, работник бензоколонки или президент Соединенных Штатов. Важно другое. Если ты делаешь дело, которое тебе нравится, и хоть немножко улучшаешь тем самым жизнь других людей, можешь считать, что тебе крупно повезло.

Так уж сложилось, что в моей области, назовем ее условно шоу-бизнесом, успех приносит с собой массу других вещей. Но все эти вещи: деньги, слава, комфорт, возможность путешествовать, видеть мир — все это лишь глазурь на пироге. А сам пирог — он для всех один».

Такие слова мог бы произнести бывший президент Соединенных Штатов (тоже, как и Денвер, очень славный парень). И поскольку задача моя состояла вовсе не в том, чтобы улучшать жизнь других людей, я решила, что теперь в самый раз устроить перерыв и почитать «Илиаду». За клавиатурой я просидела часов пять или шесть, так что на сегодня хватит.

В Песне шестнадцатой «Илиады» убивают Патрокла. Он бросается в бой в доспехах Ахилла, чтобы приободрить тем самым греков & насолить троянцам, потому что сам Ахилл отказывается принимать участие в сражении. Какое-то время он одерживает верх, но заходит слишком далеко; Аполлон ослепляет его & отбирает доспехи, потом он получает ранение, а затем Гектор его убивает. И тут вдруг я вспомнила, что Гомер отзывался о Патрокле в самых лестных & трогательных выражениях. К сожалению, мне не удалось отыскать Песни с тринадцатой по двадцать четвертую «Илиады», у меня были только с первой по двенадцатую, а потому я решила почитать вместо этого Песнь шестую о Гекторе & Андромахе.

И только уселась с ней в кресло, как подошел Л. & уставился в книжку. Он смотрел & смотрел. А потом сказал, что не может прочитать здесь ни слова. На что я заметила, что это вовсе не удивительно, поскольку книга на греческом, а у греков совсем другой алфавит. И он тут же попросил меня научить его греческому алфавиту.

Последнее, чего мне хотелось, так это учить четырехлетнего малыша греческому.

И тут вдруг со мной заговорил голос Чужака, & он был сладок и нежен, как молоко. Голос сказал: Он ведь еще так мал. Бедные дети и без того проводят слишком много времени в школе. Не лучше ли ему поиграть?

Я ответила: Пусть дождется своего часа и будет скучать в классе, как все остальные ребятишки.

И тогда Голос сказал: Ты только запутаешь его! Подорвешь в нем уверенность в себе! Куда как гуманнее ответить «нет»!

Голос принадлежал страшилищу с длинной, точно угорь, шеей и крохотными глазками рептилии. Я сдавила ему горло обеими руками и сказала: Чтоб ты в аду сгорел!

Оно закашлялось & сладеньким голоском заметило: Вы уж извините, что вмешиваюсь. Ваши материнские чувства достойны только восхищения! Посвящаете все свое время усовершенствованию отпрыска. Какая преданность, какое поразительное отсутствие эгоизма!

Я сказала: Заткнись!

Оно просипело: С-с-с-с-с-с-с-с-с.

Я прорычала: Гр-р-р-р-р-р-р-р-р-р!

& составила маленькую табличку:

А  В   Γ   Δ   Ε   Ζ   Η    Θ   I  Κ  Λ  Μ

А  В   G   D  Ε   Ζ   Ε   ΤΗ  I  K   L  Μ

α   β   γ    δ    ε    ζ    η    θ    ι   κ   λ   μ

а    b   g   d    e    z    e    th    i   k   1  m

N   Ξ  Ο  Π  Ρ  Σ  Τ  Υ   Φ    Χ    Ψ   Ω

N   Χ  O  Ρ  R  S  Τ  U  ΡΗ  ΚΗ  PS  Ō

ν   ξ   ο   π   ρ  σ,ς   τ   υ   φ     χ    ψ   ω

n   x   ο   p   r    s     t   u   ph   kh  ps   ō

& сказала: Вот тебе алфавит.

Он посмотрел на табличку, потом перевел взгляд на страницу.

Я сказала: Все предельно просто. Многие из букв, которые ты здесь видишь, тебе уже знакомы.

Он снова покосился на табличку, потом заглянул в книгу и вернулся к таблице.

Голос произнес: Ему всего четыре.

Мистер Ма сказал: Coupez la difficulté en quatre.

А я терпеливо принялась объяснять.

Я терпеливо рассказывала о многих вещах, и от повторений терпение мое не иссякало. Надеюсь стать очередным человеком, готовым принять страдания ради других. И если бы я точно знала, что в этом году, или в следующем, или через тысячу лет найдется хотя бы 10 человек, которым будет интересно знать, как обучить четырехлетнего малыша греческому, надеюсь, у меня хватит ума и терпения объяснить им, как именно это делается. А поскольку пока что я этого не знаю, оставим на время эти пустые рассуждения. А Л. между прочим уже принялся переносить Песнь пятую «Одиссеи», слово за словом на розовые карточки файла.

◘

«Одиссея». Песнь шестая

◘

«Одиссея». Песнь седьмая

◘

Эмма сдержала свое слово, а я — свое.

Летом 1985 года я начала работать секретарем в маленьком лондонском издательстве, которое специализировалось по словарям и неакадемическим трудам различных ученых. Оно прославилось тем, что в 1812 году выпустило толковый английский словарь, который затем переиздавался девять или десять раз и прекрасно распродавался, а также целую серию технических словарей для носителей других языков, проживающих в Англии, которые распродавались относительно прилично; и просто превосходный словарь бенгальского литературного языка с изумительными иллюстрациями, который не распродавался вообще. Издательство выпустило также двухтомник по истории сахара, трехтомник по истории лондонских дверных колец и молотков (готовилось и сокращенное издание), а также множество других книг, перечислять которые просто не хватит ни слов, ни сил. Мне никогда не хотелось быть секретарем, никогда не хотелось работать в издательском бизнесе, но и в Штаты возвращаться тоже не хотелось.

У Эммы было весьма своеобразное отношение к Штатам. Она любила Америку, как викторианцы любили Шотландию, как французские импрессионисты — Японию. Ей нравились старомодные бензоколонки «Эссо», застывшие на ночных автомагистралях в лужицах голубоватого света, с красным знаком кока-колы, вращающимся на ветру. Нравилась ей и другая реклама: к примеру, молодой человек на лошади, думающий свою ковбойскую думу на фоне поразительных красот природы, или же роскошный мужчина в спортивном автомобиле, мчащийся по скоростной автотрассе к Лос-Анджелесу. Она обожала все те книжки, которые меня чуть ли не силком заставляли читать в школе, она обожала и те книжки, которых мы в школе вовсе не читали, потому что они могли показаться оскорбительными для людей, впитавших дух баптизма. Я просто не знала, что ей на это сказать.

И в воображении моем возникала скромная маленькая меццо-тинто[7] и маленькая рука, отмечающая и высветляющая то место, где впервые напились европейцы, или же пишущая книгу, где доказывается, что Гранд-Каньон, Столовую гору или же Южные моря следует изображать только на таких гравюрах, где яркий, сверкающий кобальт заменяется голубым, таким бледным, что он кажется почти белым, где киноварь и алый заменяются розовым, таким бледным, что он кажется почти белым, где и зеленый, и желтый цвета такие бледные, что кажутся бледно-бледно-сиреневатыми. И у читателя возникает ощущение, что ему подали сильно разбавленный виски — одна капля на стакан воды. Я думала о пристрастиях Эммы, горестно усмехаясь про себя, но понимала, что с моей стороны это просто глупо. С тем же успехом можно представить и другой, менее презренный образ. К примеру, черно-белые фильмы. Они отражают окружающий нас мир вовсе не таким, каким он является на самом деле, но это ничуть не умаляет их достоинств. Истина заключается в том, что вещи, о которых я читала, были на самом деле лучше, чем представлялись из книг, — даром, что ли, люди тратили на их изучение всю жизнь? И, вдохновляемые порывом, готовы были вскочить в седло и нестись ventre àterre,[8] но их голоса почти не слышны.

И мне становилось стыдно за свое возмущение и ехидные смешки, и тоже хотелось нестись ventre aterre, и вообще — куда как проще не говорить ничего или ограничиться тихими и банальными репликами. И все же, если ты так умен и всем хорош, лучше не говорить банальностей, лучше все же высказаться, сохраняя при этом полное спокойствие и держа под контролем...

И я сказала, что все же это очень странно, что в Англии все книги непременно на английском, во Франции — на французском и что через 2000 лет это будет казаться еще более причудливым и странным, чем описанное в «Изумрудном городе». И почему, собственно, люди со всего мира должны собраться в каком-то одном месте, чтобы образовать там нацию английских писателей, а в другом — нацию испанских писателей? И потом, это просто удручает, когда видишь, как все языки постепенно стираются и превращаются в английский, ставший в Америке языком забывчивости. Я пыталась доказать, что это неправильно, как неправильно и то, что любой европейский язык может показаться чуждым в европейской стране. Одно дело, когда фильм «Канзас» спят в черно-белом варианте, но для съемок «Страны Оз» нужна цветная пленка «Текниколор». Более того (нет, похоже, меня понесло, но останавливаться уже поздно), просто нелепо и абсурдно, что люди, которые в общем и целом являются самыми сильными, выдающимися, героическими и злодейскими личностями, иммигрантами нового времени, отражены в литературе и кинематографии этой страны столь примитивно. Всего лишь некие характерные актеры, говорящие на плохом английском, всего лишь персонажи, чья речь набрана мелким курсивом, & как они, так и их потомки полиостью пренебрегают языком & обычаями своих предков, кои совсем не отражены в этом новом языке, в котором забыто все, что только можно было забыть.

Эмма спросила: Ты что же, хочешь сказать, что они должны быть не только на английском?

Именно, ответила я. Стоит только подумать об этом, и становится странно, как такое до сих пор никому не пришло в голову.

Говорят, заметила Эмма, что за компьютерным набором большое будущее...

Ты что, хочешь, чтобы я печатала текст из 100 слов в минуту? Так спросила я, потому что именно в этом заключалась моя работа. Или текст из 50 слов за полминуты? Или текст из 5 слов за 5 секунд?

Надеюсь, тебе это не будет слишком скучно, заметила Эмма.

Я сказала: Страшно скучно!

Знаю, это не слишком интересно, сказала Эмма.

Мне хотелось сказать: Нет, это чертовски увлекательно! Но хватило ума сдержаться. И я заметила: Главное, это даст мне возможность решить, чем я по-настоящему хочу заниматься.

Вот вам прекрасный образчик скучной и банальной ремарки, и я не стала бы говорить так в присутствии того, кто умен и всем хорош. Но Эмма, услышав это, явно испытала облегчение. И я добавила: Это именно то, что я искала. Просто замечательно.

Работа была просто замечательная, Эмма — умна и всем хороша, и я жила в Лондоне. Я пыталась пойти по стопам Рильке, но это оказалось не просто. И дело совсем не в потрясении произведением искусства: Рильке был потрясен Сезанном, но Сезанн просто не мог позволить себе иметь секретаря, тем более платного. И мне не слишком нравилась идея работать на Родена и восхищаться картинами Сезанна. Если уж зашел к кому-то с улицы и пристроился секретарем, будь любезен, восхищайся его работами.

Я ездила по кольцевой линии и читала учебник по органической химии, а иногда — в двадцатый или двадцать первый раз перечитывала «Оставьте это Π Смиту». Иногда шла в кино и смотрела замечательного и смешного «Шерлока Холмса» Джереми Бретта и, разумеется, «Семь самураев». И время от времени заходила отведать жареных цыплят из Теннесси.

Так, день за днем, прошел год.

◘

«Одиссея». Песнь восьмая

◘

Читал Песнь девятую «Одиссеи». Спрашивал у меня каждое слово. Он даже перестал записывать слова на карточки. Просто замечательно, что ему нравится сама история.

◘

Как-то в июне 1986 года я пришла на работу и увидела, что все пребывают в состоянии крайнего нервного возбуждения. У фирмы появился новый владелец, уверявший, что издательство сохранит свою независимость. Это его заявление было воспринято с большим подозрением и могло означать только одно — что вскоре всех нас уволят по сокращению штатов.

Новым владельцем оказалось крупное американское издательство, издававшее писателей, которыми так восхищались у нас в конторе. Через несколько недель по этому поводу должен был состояться грандиозный прием.

В свое время Эмма раздобыла мне разрешение на работу & саму работу. Она же раздобыла мне и приглашение на этот прием.

Издательство публиковало не только многих американских писателей, которыми так восхищались у нас в конторе, но и Либерейса. И одной из причин, по которой я стремилась получить приглашение, одной из причин, по которой все наши пришли в такое возбуждение, одной из причин, по которой мне вовсе не хотелось туда идти, стали слухи, будто бы на приеме будет сам Либерейс. Под Либерейсом я вовсе не имею в виду популярного пианиста, придумавшего фразу «плач на всем пути к берегу», не любившего ни одной женщины, кроме матери, и умершего от СПИДа в середине 80-х. Нет, я имею в виду прославленного британского писателя и путешественника, чья техника вполне могла соперничать с техникой этого, столь обожаемого всеми музыканта.

Либерейс-музыкант обладал потрясающей техникой и ужасающей искренностью; если уж играл, то играл с чувством, причем не важно что. С равным успехом то могла быть песенка «Выкати бочку» или же «Мы еще увидимся». Ив самых грустных местах его прошибала слеза, размывала тушь и капала на серебряную, с бриллиантами оторочку бархатного пиджака, а унизанные кольцами пальцы так и порхали по клавишам; и все это отражалось в тысяче крохотных зеркал — и слезы, и тушь, и кольца, — где он видел себя, созерцающего эти слезы, тушь и кольца. Все это можно было обнаружить и в Либерейсе (писателе) — и порхающую легкость арпеджио, и эгоистичную виртуозность отяжеленных кольцами пальцев над клавишами, и профессионально выверенную искренность, помогающую достичь этой выразительности при создании циничных & сентиментальных, порнографических & самых возвышенных сцен. И однако же, он не во всем походил на пианиста. Что касалось эмоциональности повествования, тут он был абсолютно искренен, но лишь делал вид, что ему легко дается любая техника; и даже когда он исполнял порхающее арпеджио, то пальцы его не просто бегали по клавишам, но...

Л. понадобилось знать, что означает βίηφιν. Я сказала, что он прекрасно знает, что это означает, по он упорствовал и говорил, что нет.

Прежде мне (в этот момент я объясняла, что βίηφιν является производной формой βίη, означающего силу или насилие) казалось, что писатель мало чем отличается от печатающего на машинке человека, отыскивающего пальцем нужную клавишу, находящуюся по правую или левую сторону. В результате чего получается осмысленное предложение, а не «нгвут труднгрвоа неразхгикви ирт польтщзи, смр ивх генртв ты ууцы гтре еогрт прекравукт делцйь» (ψηλαφόων означает... можно мне заглянуть в текст? Оно означает ощущать или нащупывать что-либо); и я тут же живо представляю себе пальцы Либерейса, бегающие по клавиатуре и ударяющие то по белым, то по черным клавишам. Теперь же я думаю (насколько вообще способен думать человек, являющийся ходячим словарем), что это не совсем верно, потому что пусть даже работы Либерейса и пестрели ошибками, они были не того (πετάσσας означает расширение, распространение, производное от πετάννυμι) рода, что можно проглядеть (ты прекрасно знаешь, что такое ’ύφαινον. Нет, не знаю. Это означает прясть, и здесь мы имеем дело с формой прошедшего несовершенного времени, ЯСНО?), и дело вовсе не в том, что он их проглядел (’άρσενες означает мужчины), нет, он все видел и относился к ним вполне благодушно (да погоди же минутку!). Затаив дыхание от восхищения, Либерейс засорял свои работы поразительными аргументами и сногсшибательными образами, отступал на шаг, стоял скрестив руки и любовался — эдакий Эд Вуд, созерцающий могильные плиты среди измятой травы (да погоди же минутку!). Он что, не замечал или ему было все равно? Я полагаю, ему нравилась сама идея достижения совершенства без усилий, & не будучи в состоянии скомбинировать две эти вещи, он выбирал то, в чем был уверен (δασύμαλλοι — с густой шерстью; ιοδνεφὲς — темный; λίγοισι — вянуть, блекнуть; πέλωρ — ты знаешь, что означает πέλωρ. Нет, не знаю, Нет, знаешь! Не знаю Не знаю Не знаю Не знаю Не знаю! Это означает монстр. Так мне, во всяком случае, казалось. Неудивительно, что я то и дело подкалываю отца этого ребенка). Здесь мы имеем дело с человеком, который сначала научился писать, а уж потом — думать; с человеком, который сеял логические ошибки, разбрасывал их, как гвозди — под колеса отъезжающему автомобилю. И при этом всегда, всегда, всегда умудрялся в нем же уехать.

◘

«Одиссея». Песнь десятая

◘

«Метаморфозы». Книга первая

◘

«Я Самуил» I? (Не читала вот уже много лет)

◘

«Я Самуил» II — V? (Черт!)

◘

Если вдуматься, все же странно, что «Harmonielehre» Шёнберга была впервые опубликована в 1911 году, за год до напечатания «Aristarchs Athetesen in der Homerkritik» Рёмера. Шёнберг, обремененный семьей из жены и двоих детей, зарабатывал на жизнь уроками музыки & писанием портретов на заказ. Рёмер, насколько мне помнится, работал в Лейпцигском университете. Кажется, именно коллеги Рёмера указали на ошибочность его выводов. Я могла бы бегло говорить по-немецки & тратить на это полчаса в день, я могла потратить еще 50 часов неделей позже, но тогда Людовитикус вряд ли смог бы бросить мистеру Ма вызов, осваивая до 500 простых заданий в день. И атомы, содержавшиеся ныне в «Шван стабило», розовом маркере, не послужили бы для выделения слов в Песне десятой «Одиссеи», а нашли бы применение в другом деле, а мне, как и всему миру, не хватало бы теперь Эйнштейна. И однако же, тактичные коллеги, скверный немецкий и отчаянная нехватка времени могли бы объединить усилия и отринуть меня от академической карьеры, & это бы не имело ни малейших последствий ни для «Шван стабило», ни для Песни десятой «Одиссеи». Шёнберг, удрученный финансовыми трудностями, мог бы написать глупую кишу, но он написал очень умную книгу. Я отправилась покупать себе платье для приема.

В день приема, в обед, я вышла на улицу и направилась к «Ковент-Гарден», чтобы купить себе платье, и по пути вдруг решила, что неплохо бы заглянуть в книжный магазин. Так случилось, что я зашла в музыкальный отдел и углядела на полках «Теорию гармонии» Шёнберга.

Отец говорил, что когда в жизни все начинает идти наперекосяк, судьбой человека управляет кошачья лапка. Думаю, он имел в виду именно такие ситуации.

Не успела я спять с полки книгу, как решила, что надо ее купить. Не успела я ее купить, как тут же начала читать.

В пользу развития музыки Шёнберг выдвигал следующие аргументы: во-первых, при ее создании следует придерживаться более либеральных взглядов на созвучие, или консонанс; во-вторых, он был уверен, что со временем в музыке будут использовать больше нот (к примеру, почему бы не ввести, скажем, лишние четыре ноты между «до» и «до-диез»). Вот что он писал:

«Совершенно очевидно, что поскольку обертоны делят простейшие созвучие на 12 частей, октаву, они же неизбежно могут привести к дальнейшей дифференциации этого интервала. Для музыки будущих поколений этого может оказаться недостаточно, поскольку не позволяет в полной мере использовать скрытые возможности звука. В точности так же, к примеру, нам может показаться несовершенной музыка без дифференциации в пределах октавы. Или же, если продлить аналогию, чтобы стало понятней: звуки нашей современной музыки кажутся порой лишенными глубины и перспективы. Так, на наш взгляд, японская живопись кажется нам примитивней, чем наша, поскольку, не обладая перспективой, она лишается глубины. И эта перемена непременно наступит, пусть даже не совсем так, как мы ожидаем, и не в таком скором будущем. И придет она не через логическое рассуждение (aus Griinden), но из элементарных источников (Ursachen), не извне, но изнутри. Она придет не через имитацию некоего прототипа и не благодаря техническим достижениям, ибо это, скорее, вопрос мысли и духа (Geist), а не материи, и Geist должен быть к этому подготовлен».

Я подумала, что ничего более блестящего по мысли давно не читала. Правда, не могла при этом согласиться с оценкой японской живописи. И в воображении моем тут же возникло полотно лорда Лейтона «Греческие девушки, играющие в мяч», которое, несмотря на всю свою безупречность, мастерское использование перспективы в изображении этих самых девушек, античного ландшафта, воздушных драпировок и прочего, всякий раз почему-то вызывало у меня смех. И казалось таким пустым, плоским и надуманным в сравнении, скажем, с гравюрами Утамаро. Но основные постулаты были просто блестящи.

До того как я прочла эту совершенно блестящую книгу, мне казалось, что книги должны в каком-то смысле походить на фильм «Крестный отец», где в одном из эпизодов Аль Пачино отправляется на Сицилию и все итальянцы там такие итальянистые. Теперь же этот взгляд показался мне упрощенным.

Если вы скажете, что в книге итальянцы должны говорить по-итальянски просто потому, что в реальном мире они говорят по-итальянски; что китайцы должны говорить по-китайски, потому что все китайцы говорят по-китайски, это весьма примитивный способ подхода к произведению искусства. Это все равно, что художник скажет при написании картины: Небо голубое. А потому я напишу небо голубой краской. Солнце желтое. А потому я напишу его желтой краской. Дерево зеленое, значит, писать его надо зеленой краской. А какого цвета у нас ствол дерева? Коричневый. Так какую краску тут следует использовать? Догадаться несложно. Просто смешно! Даже если на время забыть об абстрактной живописи как о таковой, настоящий художник будет думать скорее всего о текстуре полотна, о сочетании света и теней, о сочетании самих красок и выберет объектом изображения те предметы, при написании которых у него будет повод выявить все эти свойства. В точности так же и композитор вовсе не озабочен тем, чтобы сымитировать тот или иной звук. Нет, он думает о том, как при исполнении этого отрывка будет звучать фортепьяно в сочетании со скрипкой, или фортепьяно с виолончелью, или с четырьмя — шестью струнными инструментами, или в сочетании с симфоническим оркестром; он думает о взаимоотношениях между нотами.

Все это, на взгляд композитора или художника, вещи общеизвестные, даже банальные. Однако же языки мира выглядят так ни разу и не использованными кучками голубой, желтой или красной пудры. И если в книге они используются таким образом, что англичане говорят только по-английски, а итальянцы по-итальянски, это столь же глупо, как использовать желтый для изображения солнца только потому, что оно желтое. Читая Шёнберга, я поняла, что писателям будущего вовсе не обязательно признаваться в следующем: я пишу о молодом велосипедисте из Канзаса, у которого дедушка был армянином, а бабушка — чешкой (армяно-чешского происхождения), говорящем по-английски американце армяно-чешского происхождения, договорились? Постепенно они приблизятся к уровню других, более развитых видов искусств. Возможно, писатель задумается об односложности и отсутствии грамматических флексий в китайском языке, о том, как прекрасно будут они сочетаться с длиннющими финскими словами, где все эти удвоенные согласные & продолжительные гласные в четырнадцати случаях. Или же о сочетании с красивейшим венгерским, сплошь состоящим из суффиксов & приставок. Вопрос только в том, кто первый придумает историю о взаимоотношениях венгров или финнов с китайцами.

Идеей называется то, что пришло в голову человеку, который об этом никогда прежде не задумывался. И весь остаток дня я провела в размышлении над сценами из книг, которым суждено появиться лет через триста — четыреста. В одной из них действовали персонажи Хаккинен, Хинтикка и Ю, временно обосновавшиеся в Хельсинки, на фоне снега, массы черных елей, черного неба & сверкающих, как бриллианты, звезд. То должно быть повествование или, возможно, диалоги со словами в именительном родительном разделительном повествовательном вспомогательном описательном заключительном творительном & непременно переводимом; люди будут входить и приветствовать вас со словами Nyvää päivää, там может иметь место дорожное происшествие, чтобы появилось на свет божий «tieliikenneonnettomuus». И еще не забыть при этом вставить китайца по имени Ю, а уж что касается черной ели на фоне белого снега, так это будет иметь совершенно сногсшибательный эффект.

Нет, мне и раньше не так уж хотелось идти на прием, а уж теперь, в состоянии полного смятения мыслей, еще меньше. Но я подумала, что будет просто невежливо с моей стороны пренебречь раздобытым с таким трудом приглашением. И решила, что все же зайду — минут на 10, не больше, — а потом уйду.

И я отправилась на прием. Как часто бывает, на такого рода мероприятия куда легче прийти с твердым намерением уйти через 10 минут, чем под каким-либо вежливым предлогом действительно уйти через 10 минут. И вот, очнувшись, я вдруг поймала себя на том, что излагаю этому человеку блестящие идеи, вычитанные в «Теории гармонии». А кто это опубликовал, спрашивали меня, и я отвечала, что Фабер, и слышала в ответ: «01» Но кое-кому, похоже, это вовсе не было интересно, и я оставила эту тему, зато ее тут же подхватили другие, а я — нет; в результате я проторчала там целых три часа.

Шёнберг бы сказал: Эта ступень не есть последнее слово, конечная и единственная цель музыки. Нет, скорее, это лишь временная остановка на пути ее развития. Серия обертонов, к которой мы неизбежно придем, заключает в себе множество проблем, с которыми нам придется считаться. Пока что нам удавалось избегать этих проблем, в результате чего мы имеем компромисс между естественными интервалами и нашей неспособностью использовать их. Этот компромисс, называемый системой темперирования, дал нам довольно долгую передышку

& в воображении моем как бы танцевали и переплетались разные языки; я видела, как один приобретает оттенок другого, точно цвета на полотнах Сезанна, который часто придавал зеленому оттенок красного, а красный у него был с зеленцой. И я мысленно представляла себе радужный натюрморт из английского с французскими словами, французского с английскими словами, немецкого с французскими словами & смесь английского с японским и франко-английским & немецкими словами. И я уже собиралась уходить, как вдруг встретила человека, который довольно много знал о Шёнберге. Незадолго до того в результате слияния компаний он потерял работу, а потому пребывал в несколько рассеянном и удрученном состоянии, что, впрочем, не помешало ему заговорить со мной об опере «Моисей и Аарон».

Он сказал: Вы, разумеется, знаете, о чем она.

& я ответила: Ну, в общих чертах.

& он сказал: Не в музыкальном смысле, в музыкальном смысле... Тут он умолк & потом сказал: В этой опере Моисей напрямую обращается к Богу и не поет свою партию, а произносит ее речитативом, эдакий поток взволнованных слов на фоне музыки, и дети Израиля не в силах разобрать ни слова. А потому ему приходится общаться через Аарона, это оперный тенор, прекрасная лирическая роль, &, разумеется, именно Аарон предлагает золотого тельца, он, похоже, сам не понимает...

Я заметила, что сама идея создать на эту тему оперу просто замечательна, поскольку, как правило, все оперные сюжеты так надуманны и искусственны

& он согласился со мной, что идея замечательная, ему тоже правится, а затем начал рассказывать, какая ужасная история произошла с этой оперой, которую он лично считает выдающимся и одновременно загубленным музыкальным произведением XX века. Шёнберг написал первые два акта между 1930 и 1932 годами; затем к власти пришли нацисты, и в 1933 году ему пришлось уехать. Он отправился в Америку, подавал там заявки на разные гранты, чтобы иметь возможность продолжить работу, но фондам не было дела до атональной музыки. Надо было кормить семью, и он занялся преподаванием и даже вернулся к сочинению тональных композиций, чтобы понравиться фондам и выбить из них грант. А потому все время, не занятое преподаванием, посвящал сочинению этих композиций. Прошло восемнадцать лет, а третий акт оперы «Моисей и Аарон» так и не был написан. Перед смертью он говорил, что так и не сказал своего слова.

Он сказал: Нет, конечно, Шёнберг мог бы быть и совсем другим.

А потом вдруг добавил: Вы меня извините? Мне необходимо переговорить с Питером до того, как он уйдет.

И он отошел, и только тут я поняла, что не задала ему самого важного вопроса. А вопрос этот был: Слышим ли мы когда-нибудь Бога?

Я долго не решалась, потом все же пошла за ним, но он уже говорил: Привет, Питер!

& Питер ответил: Привет, Джайлз! Рад тебя видеть! Как поживаешь?

& Джайлз ответил: Поразительные настали времена.

Я поняла, что вмешиваться неудобно, и присоединилась к стоявшей рядом группе.

Питер что-то говорил, и Джайлз что-то говорил, потом Питер что-то сказал и Джайлз ответил: О Господи, нет, ничего подобного, и они продолжали говорить, & говорили очень долго. Проговорили, наверное, с полчаса или около того, а потом вдруг оба умолкли. И Питер сказал: Ну, это вряд ли, на что Джайлз заметил: Именно так. И они снова умолкли, а потом вышли из комнаты.

Я намеревалась уйти через 10 минут, то есть мне давно уже следовало уйти. Но тут у дверей послышался какой-то шум и появился Либерейс. Он улыбался, целовал женщин в щечки и извинялся за опоздание. Несколько человек из моей группы, похоже, были с ним знакомы и всячески старались привлечь его внимание. И я торопливо пробормотала что-то о том, что неплохо бы выпить, и отошла. Я боялась подходить к двери: кто-то в виде большого одолжения мог представить меня Либерейсу, а потому самым безопасным местом показался буфет. В голову лезли фразы из Шёнберга. До сегодняшнего вечера я не знала о том, что он сочинял еще и музыку, но его работа о гармонии казалась действительно гениальной.

Я стояла возле буфета, поедая сырные палочки, и время от времени косилась в сторону двери. И хотя Либерейсу удалось сделать несколько шагов и пройти в комнату, он по-прежнему находился где-то на полпути между мной и дверью. Итак, я стояла и размышляла об этой совершенно блестящей книге, потом подумала, что не мешало бы купить пианино, & тут ко мне подошел не кто иной, как Либерейс.

И спросил: Вы действительно скучаете или притворяетесь?

Придумать ответ, который бы не показался грубостью или флиртом, или и тем и другим одновременно, было трудно.

Я сказала: Не отвечаю на вопросы с подвохом.

Он сказал: Здесь нет никакого подвоха. Вы действительно выглядите так, будто сыты всем этим по горло.

Я поняла, что в поисках ответа следовало думать о вопросе, а не о человеке, задающем этот вопрос. Другим людям не понять, насколько вам скучно, до тех пор, пока вы сами не решите, скучно вам или нет, им трудно судить, насколько ваши ощущения соответствуют внешнему виду и выражению лица. Но Либерейс всеми своими произведениями уже доказал, что логика ему не присуща. И станет ли он напрягаться и прибегать к более сильным логическим рассуждениям во время ничего не значащего разговора на вечеринке? Вряд ли.

И я ответила, что как раз собиралась уходить.

Либерейс сказал: Так значит, вам все-таки скучно. Что ж, винить вас трудно. Все эти приемы просто ужасны, вы согласны?

Я ответила, что никогда прежде не бывала на приемах. Он сказал: То-то я вас прежде никогда не видел. Вы здесь с Пирс?

Я сказала, что да.

И тут в голову мне пришла блестящая идея. Я сказала, что работаю у Эммы Рассел. И еще: Все в нашей конторе были страшно возбуждены, узнав, что вы будете здесь. Позвольте, я представлю вас.

Тут он перебил меня и сказал: А может, обойдемся без этого?

А потом улыбнулся и сказал, что тоже собирался уходить, как вдруг увидел меня. Товарищи по несчастью.

Я сильно усомнилась, что это так, и нейтральным тоном заметила: Так говорят.

А потом добавила, что если мы уйдем, нам вовсе не обязательно становиться товарищами по несчастью.

Он спросил: Где вы живете? Может, я вас подвезу?

Я сказала, где живу, на что он заметил, что это в общем-то по пути.

Я слишком поздно поняла, что мне следовало сказать, что подвозить меня не надо. Сказала только теперь, на что он заметил: Нет, я настаиваю.

Я сказала: Хорошо. А он сказал: Не верьте всему, что слышите.

Мы шли по Парк-лейн и другим улицам и улочкам Мейфэр, и Либерейс говорил разные вещи, и мне казалось, что он то намеренно заигрывает со мной, то непреднамеренно дерзит.

И тут вдруг я поняла, что если бы китайские иероглифы были такие же, как и японские, мне ничего бы не стоило понять иероглифы, обозначающие «белый дождь черное дерево»:  ! Мысленно я поместила это в сознание китайца Ю и громко расхохоталась. И Либерейс спросил: Что смешного? Я ответила: Ничего. Он сказал: Нет уж, расскажите.

Наконец, отчаявшись, я сказала: Вы, конечно, знаете о Розеттском камне?

О чем? спросил Либерейс.

О Розеттском камне. Думаю, нам нужен еще один.

Он спросил: А этого не достаточно?

Я принялась объяснять: Просто я хочу сказать, что хоть и согласна, что изначально камень был весьма напыщенным памятником, воздвигнутым людьми, он все же оказался настоящим подарком для будущих поколений. И выбитые на нем надписи на греческом, иероглифы и демотическое египетское письмо помогли сохранить эти языки, сделать их доступными для последующих поколений. Возможно, и английский когда-нибудь станет мертвым языком и изучению его будет уделяться немало времени. Мы должны использовать этот факт в качестве примера для сохранения всех других языков. Вспомним тексты Гомера с переводом и пометками на полях. Одну-единственную его книгу, возраст которой 2000 лет или около того, удалось раскопать, чтобы сегодня люди могли читать Гомера. Старинные тексты заслуживают самого широкого распространения, только это дает им шанс выжить.

Следует сделать вот что, продолжала я. Издать специальный закон, обязывающий каждое издательство вкладывать в каждую книгу, ну, скажем, по страничке из Софокла или Гомера с соответствующими примечаниями на полях. И тогда, если вы купите какой-нибудь романчик в аэропорту перед отлетом, а потом вдруг ваш самолет разобьется и вы окажетесь на необитаемом острове, вам будет что перечитывать. И, таким образом, у людей, не слишком серьезно относившихся в школе к изучению греческого, появится новый шанс. Думаю, в школе их отпугивал алфавит, но если начать учить его в возрасте шести лет, разве это так уж трудно? Греческий — не особенно трудный язык.

Либерейс сказал: Стоит закусить удила, и вам уже удержу нет, верно? То вы молчите и из вас и слова не вытянешь, то вдруг болтаете без умолку. Занятно.

Я не знала, что на это ответить. И он после паузы спросил: Так что там было смешного?

Ничего, — ответила я, и он сказал: О, понимаю.

После паузы я спросила, где его машина. Он сказал, что должна быть где-то здесь. Сказал, что ее, должно быть, увезли на эвакуаторе, и выругался: Вот ублюдки! Чертовы ублюдки! А потом грубо и безапелляционно предложил поехать на метро.

Я пошла с ним к станции метро. Доехав до своей остановки, он предложил мне зайти к нему с целью отвлечь от горестных мыслей по поводу машины. Он сказал, что я даже представить себе не могу, какой это был для него ужас — присутствовать на этом приеме, а потом вдруг обнаружить, что это обошлось тебе в пятьдесят фунтов. Мало того, теперь еще придется ехать в Вест-Кройдон или еще черт знает куда забирать свою машину. Просто кошмар! Я пролепетала что-то сочувственное. Вышла из вагона, чтобы не прерывать разговор, и вскоре обнаружила, что мы уже покинули метро и направляемся к дому, где живет Либерейс.

Мы поднялись по лестнице и вошли, и Либерейс завел какой-то маловразумительный разговор о машинах, их эвакуации и блокираторах колес. Порассуждал на тему мест парковки эвакуированных автомобилей. Порассуждал о чиновниках, чинящих препятствия людям, которые хотят забрать свои машины.

Разговаривал он примерно так же, как писал: речь быстрая, нервная, с явным стремлением понравиться слушателю. То и дело восклицал: О мой Бог, я вас утомляю, вам надоест, и вы сейчас уйдете и оставите меня скучать в одиночестве и думать о своих несчастьях, нет, мне в общем-то плевать на эту машину, если бы вы ее увидели, то наверняка поняли бы, что я вовсе не считаю ее неким фаллическим символом. И уверяю, нет ничего такого ужасного и символического в том, что ее забрали эвакуаторы, и когда я предлагал подвезти вас, то подумал, что вы могли подумать про меня что-то такое, ну, в смысле, что я собираюсь вас трахнуть, но это было бы слишком прозрачно и очевидно. И еще он время от времени восклицал: Скажите мне, если я вас утомляю! До сих пор меня ни разу никто не спрашивал, утомляет ли он меня, и я просто не знала, что на это ответить, и подумала, что единственным ответом могло бы быть «нет». И я так и сказала: Нет, что вы, ничего подобного. И подумала, что лучше сменить тему, и намекнула, что сейчас в самый раз выпить.

Он принес из кухни выпивку и снова принялся говорить о том о сем, показывать мне сувениры, привезенные из путешествий, и сопровождал этот показ то циничными, то сентиментальными комментариями. У него был новый компьютер «Эмстред 1512», с двумя драйверами гибких дисков диаметром 5,25 дюйма и с памятью в 512 килобайт. Он сказал, что установил в нем систему «Нортон» с организацией файлов, и начал показывать, как работает эта самая система.

Я спросила, справится ли этот компьютер с греческим. Он ответил, что не уверен, и я не стала больше расспрашивать о том, на что еще способен этот компьютер.

Мы уселись на диван, и тут я, к своему ужасу, увидела на журнальном столике новенькую книгу лорда Лейтона.

Под лордом Лейтоном я, разумеется, имею в виду вовсе не художника поздневикторианской эпохи, создателя полотна «Свадебная процессия в Сиракузах: невеста ведет диких зверей» или «Греческие девушки, играющие в мяч». Я имела в виду не менее цветисто пишущего американского писателя, являющегося духовным наследником этого художника. Лорд Лейтон-художник специализировался на написании античных сцен, причем сцену на каждом из полотен обрамляли пышные и нелепые драпировки — видно, для того, чтобы компенсировать беспомощность письма, присущую этой художественной школе. Но главным его недостатком было вовсе не отсутствие мастерства. Главный недостаток крылся именно в безупречности его письма, в результате чего созерцание его картин вызывало у человека чувство неловкости и растерянности, — слишком уж явно они обнажали мысль своего создателя. Лишь перо лорда Лейтона-писателя могло оправдать кисть лорда Лейтона-художника, потому что именно этим и занимался лорд Лейтон-писатель, описывая самые бурные и противоречивые чувства на пустом месте, там, где следовало бы не торопиться, вникнуть, осознать. И каждое слово у него чисто автоматически тянуло за собой новое слово, и это вместо того, чтобы дать ему расцвести пышным цветом. Лишь великий мастер способен дать время каждому слову отстояться, вызреть, наполниться энергией, осознать свою обостренность и наготу, а потом еще и не забыть прикрыть его фиговым листком. Только тогда оно сможет вызвать самые бурные и противоречивые чувства на пустом месте, только тогда может произойти достойный и плавный переход от глухоты и умирания к бессмертию. Только тогда герой сможет взглянуть, шагнуть, заговорить, не таща за собой гигантский набор фраз и предложений, которые лишь замутняют его и без того дурацкие и куцые мысли, только тогда сможет он предстать во всем своем великолепии в этом пустом безвоздушном пространстве.

Либерейс проследил за направлением моего взгляда и спросил: А вы, наверное, его поклонница? И я ответила, что нет, и тогда он заметил: Но он просто великолепен.

Взял книгу и начал читать вслух одно прелестное предложение за другим...

& я в полном отчаянии воскликнула: Очень красиво, просто неподражаемо! Все равно, что сказать: Полюбуйся, какое перышко! Полюбуйся на этот бархат! Посмотри, какой изумительный мех!

Я частенько подумывала о том, что неплохо было бы получить от Либерейса хоть немного денег для Людо. А иногда, махнув рукой на деньги, подумывала, что, может, все же стоит ему рассказать? Но всякий раз вспоминался этот разговор, и я тут же отказывалась от своих намерений. Просто не могла, и все тут.

Мне следовало сказать: Но он все равно что человек, играющий на пианино «Yesterday» с тем же размахом, страстью и амплитудой, с какой принято играть Брамса. Таким образом он убивает самую суть и душу этой песни, ну, как если бы оркестр Перси Фейта вдруг заиграл «Satisfaction»...

& он ответил бы: Нет, вы только послушайте

& принялся бы зачитывать очередное предложение, где «Yesterday» исполнялась в гармонии Брамса или же оркестр Перси Фейта вдруг заиграл по чьей-то особой просьбе «Satisfaction»

мне следовало сказать: Он все равно что человек, играющий первые такты Лунной сонаты так медленно, что умудрился сразу же наделать массу ошибок. Эти логические ошибки и промахи тем более очевидны, поскольку он считает, что у него

и Либерейс ответил бы: Нет, вы только послушайте вот это

и зачитал бы еще одно красивое предложение, полное логических ошибок

мне следовало сказать: Нет, все же, скорее, он похож на человека, заигравшего последние такты Лунной сонаты с такой ослепительной виртуозностью & полным отсутствием понимания музыки, что это просто ни в какие ворота не лезет. Знаете, учитель Шнабеля как-то сказал ему, что он музыкант, но никогда не станет пианистом, а в случае с этим писателем мы имеет нечто совершенно противоположное

и Либерейс ответил бы: Да, но вы только послушайте это

и он зачитал бы еще одно предложение, написанное с дурацкой виртуозностью

он, видимо, так никогда и не понял, что я имела в виду. Лорд Лейтон был таким-то, и таким-то, и вообще особенным, он похож на человека, настилающего матрацы на гальку, & я похожа на принцессу на горошине. И мне вовсе не стоило рассуждать об английской & американской литературе, чтобы услышать в ответ, насколько я занимательна и очаровательна. Так что я сидела молча и потихоньку отпивала глоток за глотком, а Либерейс закончил цитировать и еще какое-то время говорил о Лейтоне.

Теперь я уверена, вернее, почти не сомневаюсь в том, что если бы рассказала Либерейсу о Людо, он повел бы себя как человек приличный. И сделал бы для нас что-нибудь, непременно. Хотя... Дело в том, что девяносто девять из ста взрослых людей в девяносто девяти случаях из ста не утруждают себя сколько-нибудь логическим или рациональным мышлением (нет, наука этого вовсе не утверждает, я сама придумала эту статистику, хотя нисколько не удивлюсь, если реальные цифры будут близки к этим). В менее варварском обществе, чем наше, дети не будут находиться в столь полной экономической зависимости от столь иррациональных существ, каковыми являемся мы, взрослые. Там детям будут платить приличную почасовую зарплату за то, что они посещают школу. Но поскольку общество наше далеко от совершенства, любой взрослый, и особенно родитель, имеет над ребенком ужасающую власть. Иногда мне казалось, что смогу, и я поднимала трубку, но тут в голову начинали лезть все эти мысли, и я ее бросала. Просто не могла. Потому что знала, что услышу его захлебывающийся от мальчишеского восторга голос с похвалами в адрес очередной очаровательной глупости, знаменующей его непоколебимую верность бездарной писанине, а я не желала этого слушать. Просто не могла.

...А Либерейс меж тем все говорил и говорил. И мы продолжали пить, и чем больше пили, тем больше говорил Либерейс, и при этом все чаще спрашивал, не утомляет ли он меня, и в результате получилось, что мне было просто неудобно подняться и уйти. Потому что если он не утомлял, так с какой стати мне уходить?

И тогда я подумала, что должен существовать какой-то другой способ не слушать все это, и догадалась, в чем он состоит. Ясно было, зачем Либерейс завел меня сюда. Зажать ему ладонью рот было бы слишком грубо, но если зажать не ладонью, а губами, это помогло бы остановить поток болтовни и не показаться при этом грубой. Глаза у него были большие, цвета зеленого прозрачного бутылочного стекла; окаймленные черными ресницами и бровями, они походили на глаза какого-то ночного животного. И я подумала, что если поцелую его, если перестану слышать его болтовню, то стану ближе этому животному с красивыми зелеными глазами.

Он сказал что-то, а потом умолк, и не успел заговорить дальше, как я поцеловала его, и в комнате воцарилась долгожданная и благословенная тишина. Ее не нарушало ничто, кроме короткого глуповатого смешка Либерейса, но стоило ему издать этот смешок, как тишина тут же закончилась, и снова полился поток нескончаемой болтовни.

Я все еще была пьяна и все еще старалась думать о вещах, которые не показались бы ему грубыми. Что ж, я подумала, я даже готова переспать с ним, лишь бы не показаться непростительно грубой. И когда он принялся расстегивать пуговки моего платья, реагировала на это соответствующим моменту образом.

Что было непростительной ошибкой с моей стороны.

◘

Ветер завывает. Льет холодный дождь. Оторвавшийся кусок коричневой бумаги, которым заклеено оконное стекло, хлопает на ветру.

Мы сидим в постели и смотрим шедевр современной кинематографии. В то утро я проторчала за компьютером часа три, но с учетом того, что меня постоянно отрывали, печатала не более полутора часов. Наконец я сказала, что иду наверх и буду смотреть «Семь самураев», & он тут же сказал, что тоже будет смотреть. Л. прочел «Одиссею» с первой по десятую песнь; историю о Циклопе перечитывал, наверное, раз шесть. Он также прочитал о путешествиях Синдбада-морехода, три главы из «Алгебры для всех», несколько страниц из «Метаморфоз», «Калилы и Димны» и «Я Самуил», следуя какой-то своей, особой схеме, которая была недоступна моему пониманию. И всякий раз прочитанное вызывало море вопросов.

Я знала или по крайней мере просто пыталась внушить себе, что это в любом случае лучше, нежели японский (поскольку могла ответить на 80 процентов вопросов). На то чтобы прочесть «Илиаду», у него ушел год, а потому сама не пойму, с чего это я взяла, что он всего за три недели прочитал десять песен «Одиссеи».

А потом вдруг подумала, что «Книга Пророка Ионы» всего на четыре страницы длиннее и что на вопросы по ивриту отвечать легче, чем на вопросы о японском. Теперь уже поздно говорить о том, что я имела в виду Иеремию.

Я должна была печатать «Усовершенствованный способ уженья удочкой», обещала сдать к концу недели, но в тот момент показалось, что куда важнее сохранить здравый ум. Продолжать печатать невозможно, иначе это невинное дитя просто доведет меня до безумия своими вопросами.

Кроме того, с целью сохранения здравого ума я за последние семь дней не написала ничего для потомства. Процесс писания начал казаться удручающим — принявшись за Моцарта, я вспоминала маму, бурно играющую на пианино Шуберта, аккомпанируя дяде Бадди. Бог ты мой, Бадди, говорила мама, что это с тобой, ты поешь, как какой-нибудь треклятый бухгалтер. И она с грохотом захлопывала крышку пианино, & грохот этот эхом разносился по всему мотелю, последнему приобретению отца, где еще не успели закончить отделку, & даже по шоссе, а дядя Бадди знай себе насвистывал тихонько да помалкивал. Так что пользы вспоминать все это?..

Потом вдруг вспомнилась не знаю где и когда вычитанная строчка: «Мой долг как матери состоит в том, чтобы сохранять веселость, & еще мой долг состоит в том, чтоб следить за работой гения & оставить всякие там сочинения и «Усовершенствованные способы уженья».

Камбэй — самурай первый. Он начинает набирать остальных.

Одного самурая находит на улице. Говорит крестьянину по имени Рикити, чтобы тот пригласил его участвовать в сражении. Говорит Кацусиро, чтобы тот стоял за дверью с палкой наготове. А сам садится внутри и ждет.

Самурай проходит через дверь, хватает палку и бросает Кацусиро на пол. Камбэй рассказывает ему об условиях сделки; самурай не заинтересовался.

Камбэй находит другого самурая.

Кацусиро снова стоит за дверью с палкой. Камбэй садится и ждет.

Второй самурай подходит к двери. Сразу разгадывает трюк — стоит на улице и смеется.

Горобэй знает, что для крестьян настали тяжкие времена, но соглашается вовсе не потому. Соглашается из-за Камбэя.

Я говорю Л.: Куросава получил приз за фильм, который сиял перед этим, называется «Расёмон». Это фильм о женщине, которую изнасиловал бандит. В том фильме история рассказывается четыре раза, причем всякий раз ее рассказывает кто-то другой. А в этом фильме все гораздо сложнее, история рассказывается один раз, но ты видишь ее как бы с восьми точек зрения, а потому следует смотреть его очень внимательно, чтобы понять, где на самом деле правда.

Он отвечает: Угу. И тихонько бормочет себе под нос что-то по-японски & умудряется при этом вслух читать субтитры.

Троим самураям не надо было проходить испытание. Ситиродзи был старым другом Камбэя. Он был готов умереть за него.

Горобэй находит еще четвертого, они рубят дрова, чтобы заплатить за еду. Хэйхати неважно владеет мечом, зато поддерживает у всех хорошее настроение.

Камбэй и Кацусиро встречают двух самураев, очищающих бамбуковые палки для соревнования.

Сражение начинается. А. поднимает свою палку и замирает на месте. Б. держит свою палку у него над головой и кричит.

А. красивым плавным жестом отводит свою палку и снова замирает. Б. бросается вперед.

Тут А. резко поднимает палку и столь же резко опускает.

Б. говорит, что ничья.

А. говорит, что победил он. Будь у него в руках па-стоящий меч, он бы убил противника. И отходит в сторону.

Б. хочет сражаться настоящими мечами.

А. говорит, что это глупо, что он убьет его.

Б. вытаскивает меч из ножен и настаивает.

А. тоже вытаскивает меч.

Приподнимает его, держит паузу.

Б. держит свой меч у него над головой и кричит.

А. убирает меч в ножны красивым, и плавным движением. Б. бросается вперед.

Тут А. резко выхватывает меч и опускает его. Б. падает мертвым.

Мне хотелось посмотреть фильм до конца, но следовало подумать и о работе. И я сказала Л., что пойду вниз, что мне надо немного попечатать, а он может остаться в постели и смотреть видео. Ну и разумеется, он тут же попросил взять его с собой. Я сказала: Ты не понимаешь, нам нужно заплатить 150 фунтов за аренду квартиры, еще 60 уйдут на муниципальный налог, получается 210 фунтов, а насколько тебе известно, я в час зарабатываю не больше 5 фунтов 50 пенсов, и сколько получается, если 210 разделить на 5,50? Выходит приблизительно 40...

38,1818

38,1818, прекрасно

1818181818181818181818181818

так что если на протяжении следующих четырех дней я буду работать по 10 часов в день, то смогу сдать дискеты в понедельник, тогда в пятницу мы получим чек и сможем оплатить эти два счета, а дома у нас осталось 22 фунта 62 пенса, и можно накупить на них еды и постараться продержаться до пятницы.

Мастерски владеющий мечом вовсе не заинтересован в том, чтобы убивать людей. Он хочет лишь одного — совершенствовать свое мастерство.

Если я пойду вниз с тобой, то не смогу работать. Я знаю, ты отвлекаешь меня не нарочно, но это происходит то и дело.

Я просто хочу поработать.

Да, но ты все время задаешь вопросы.

Обещаю, что не буду задавать вопросов.

Ты всегда так говоришь. Нет уж, оставайся здесь и смотри «Семь самураев», а я пойду вниз и поработаю немножко.

Н-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Т

Камбэй не хочет брать Кацусиро. Он же еще совсем ребенок. А Рикити хочет его взять. Горобэй говорит, что все это похоже на какие-то детские игры. Хэйхати говорит, что если они будут обращаться с ним как со взрослым, он и станет взрослым.

Мне очень жаль, но это действительно необходимо. Не хочешь смотреть «Семь самураев», не надо, просто полежи в постели. Хочешь, чтобы я его выключила?

Н-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Т

Камбэй сдается. Эти пятеро еще никогда не сражались прежде.

Ну ладно, я пошла. Скоро увидимся.

ПОЖАЛУЙСТА, разреши мне с тобой

Мне очень жаль, но

Н-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Т Н-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Т

Шестой стоит у дверей. Мастер сабельного боя решил к ним присоединиться. Никто не знает, почему Кюдзо вдруг передумал.

ПОЖАЛУЙСТА разреши мне ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА Я ОБЕЩАЮ что не буду задавать вопросов Я ОБЕЩАЮ

Нет.

Я спустилась вниз, включила компьютер и напечатала отрывок об особенностях уженья в водорослях с крючком и леской. Целый час он завывал наверху на фоне голосов самураев. И вот наконец я не выдержала.

Поднялась к нему и сказала: Ну ладно, так и быть, можешь спуститься.

Он рыдал, уткнувшись лицом в подушку.

Я взяла пульт дистанционного управления и выключила видео. Подхватила его на руки, поцеловала и сказала: Не плачь, пожалуйста! И взяла его с собой, вниз, где было так тепло, потому что было включено газовое отопление. Я спросила: Хочешь выпить чего-нибудь горяченького, как насчет чашечки чая? Или чашки горячего шоколада, хочешь шоколада?

Он сказал: Горячего шоколада.

Я сделала ему чашку горячего шоколада и спросила: Над чем собираешься работать?

И он ответил еле слышно: Над Самуилом.

Я сказала: Очень хорошо. Он достал словарь, «Танах» и учебник по грамматике иврита и уселся читать возле огня.

Я вернулась к компьютеру, начала печатать и слышала за спиной лишь шелест переворачиваемых страниц — наверное, он искал в словаре слово за словом, но спрашивать меня не осмеливался.

Прошло около часа. Я поднялась налить себе чашечку чая, и он спросил: Ничего, если я задам сейчас вопрос?

Я ответила: Конечно.

И он задал вопрос, а за ним еще один, и еще, и чтобы ответить на них, я хваталась то за учебник грамматики и искала там какую-то хитроумную форму глагола, то за саму книгу и судорожно перелистывала ее. И уже готова была сама зарыдать в подушку. И, чтобы хоть немного успокоиться, принялась читать вслух:

«§ 49. Совершенные и несовершенные формы глаголов и waw consecutive.

1. Использование этих двух временных форм более полно раскрыто в разделе «Синтаксис» (§§ 106, 107, см. также выше § 47, примечание «а») и ни в коей мере не ограничивается отражением прошлого или будущего времени. Одна из особенностей согласования времен в иврите заключается в том, что при отражении серии событий прошлого лишь первый глагол стоит в перфектной форме, а все остальное повествование продолжается в несовершенной. И наоборот, серия событий в будущем начинается с употребления глагола в несовершенной форме и продолжается в перфектной».

Автор учебника обсуждал этот поразительный грамматический феномен с обаятельной неуклюжестью, свойственной иногда ученым, — к примеру, писал в маленьком примечании, что «другие семитские языки не обладают этой особенностью, за исключением финикийского, самого близкого ивриту, ну и, разумеется, моавейского диалекта, отраженного в «Меша».[9] Чего стоили только эти три слова, «за исключением финикийского»! Вот вам и объяснение. Сразу все становилось ясно, и не нужны долгие часы работы со словарями и справочниками.

«Этот прогресс в согласовании времен регулярно обозначается так называемым wāw consecutive (см. прим. 1), на деле являющимся не чем иным, как вариантом обычного copulative, но который иногда (в несовершенной форме) используется с другой вокализацией».

И я почувствовала себя значительно лучше.

«Это название наилучшим образом выражает основную функцию [этого показателя], так как глагольная форма, снабженная wāw consecutivum, всегда оказывается прямым (или по крайней мере хронологическим) следствием действия, выраженного предшествующей глагольной формой. Более того, как видно из вышеприведенных примеров, wāw consecutivum и не может непосредственно присоединяться к глагольным формам иначе как в этой функции. Как только между wāw и глагольной формой появляется какая-либо вставка (например, отрицательная частица), на месте консекутивного перфекта оказывается имперфект, а на месте консекутивного имперфекта — перфект. Тот факт, что целые библейские книги (Левит, Числа, Иисус Навин, Судьи, 1-2 Самуила, 2 Царей, Езекииль, Руфь, Есфирь, Неемия, 2 Хроник) начинаются с консекутивного имперфекта, в то время как другие (Исход, 1 Царей, Эзра) — с wāw copulativum, должен пониматься как признак тесной связи этих книг с теми историческими книгами, которые сейчас или некогда предшествовали им [в корпусе Ветхого Завета]. Ср., напротив, отсутствие подобных форм в начале книг Иова и Даниила. Использовать для обозначения wāw consecutivum устаревший термин wāw conversivum на том основании, что этот показатель всегда «переворачивает» значение глагольной формы (т. е. — по старым представлениям — прошедшее время в будущее и наоборот), кажется поверхностным».

Закончив читать этот параграф, я перешла к ссылкам в разделе «Синтаксис», прочла их & нашла там новые ссылки, которые тоже прочитала, и так незаметно пролетело два часа. Л. сидел у камина и читал о Давиде и Иоанне, мурлыкая под нос какую-то песенку.

Я накормила его, на это ушло еще полчаса. Вернулась к компьютеру & печатала еще часа три, и Л. лишь изредка отвлекал меня вопросами. Потом устроила себе маленький перерыв, попечатала еще полчаса; затем настало время ужина, & после него я печатала еще два часа. В 9.00 уложила Л. спать, в 9.30 была внизу и печатала еще три часа, а потом поднялась наверх.

В спальне было холодно.

Я подумала, что Л. просто нельзя оставлять тут до утра, но никак не могла придумать, как же перенести его вниз.

Голос Чужака принялся нашептывать на ушко: Будет честно дать человеку шанс.

Голос шепнул: Он вовсе не такой уж плохой.

Как-то не слишком хотелось ложиться в постель, зная, что завтра утром все равно надо встать пораньше. Я напялила на себя три свитера, перемотала пленку и включила видео.

Особенность этого фильма заключается также и в том, что он хоть и называется «Семь самураев», дело там совсем не в семи самураях. Разбойники готовятся напасть на деревню, и лишь один крестьянин намерен оказать им сопротивление — без него не было бы никакой истории. Рикити смотрел с экрана горящими как угли глазами, бледное его лицо, мерцая, освещало холодную и темную комнату.

Интерлюдия

Отец моей матери был ювелиром. Красивый мужчина с умным лицом, некогда бывший музыкантом-любителем. Безупречно говорил по-английски, но и слух у него был безупречный, и только он мог расслышать в своей речи акцент. И считал его комичным.

Бадди говорил, что не хочет быть бухгалтером, на что отец всякий раз возражал, что тот просто не представляет себе, сколько надо усилий и труда, чтобы стать профессиональным музыкантом. Пять лет учился играть на скрипке, говорил отец, и всякий раз при этом занимался по пять минут. То же произишло с пианино.

У деда моего были очень выразительные глаза, и они властно и нежно говорили: «Werner and du and mein Kind». Бадди более или менее понимал, что они говорили, но спорить или возражать не мог. И вообще подумывал, не сыграть ли сейчас отрывок из Шуберта или Вагнера, но потом решал, что это было бы слишком мелодраматично. Глаза у деда были выразительные. И они говорили: «Быть бухгалтером — это еще не конец света».

Они глядели на моего дядю Дэнни. Они смотрели на моих тетушек и говорили: Быть секретаршей — разве это так уж ужасно?

До Линды четверо ее сестер и братьев уже сделали то, что не являлось таким уж ужасным, и это было по ним заметно. Вся жизнь впереди, а лучшая ее часть словно отсечена. Все равно как если бы Хейфица запихнули в шкуру бухгалтера и оставили там умирать.

Судьба. Рок. Судьба.

Мой отец перешел прямо к делу. И принялся спорить и страстно доказывать Линде, что та никогда не простит себе, что не воспользовалась этим шансом.

Наши жизни разрушены, сказал мой отец, хочешь, чтобы и с тобой случилось то же самое? И продолжал спорить со всей страстью и уснащал свою речь словечками типа «черт» и «дьявол раздери», которые по тем временам считались довольно неприличными, и было в этом нечто мужественное и убедительное.

Ну и что ты посоветуешь? спросила Линда у Бадди.

И Бадди ответил: Думаю, тебе надо уехать.

Потому что если получится уехать, можно попробовать потом поступить в Джульярд.[10]

И мой отец сказал: Конечно, она должна уехать. Если отправится прямо сейчас, к полудню уже будет в Нью-Йорке.

Линда сказала, что может притвориться, будто идет в магазин купить себе новый свитер. Ей в любом случае нужен новый свитер.

Мой отец сказал, что может подвезти ее до станции.

Бадди сказал, что поедет тоже, на тот случай, если кто-нибудь станет задавать вопросы.

Линда сказала: Нет, лучше останься. И если кто-нибудь начнет задавать вопросы, скажешь, что я пошла присмотреть себе свитер.

Бадди сказал: Правильно. Если кто-то спросит, скажу, что ты как раз собиралась покончить с собой, но вдруг вспомнила, что тебе нужен новый свитер. Лучше уж поеду с вами, заодно проветрюсь.

Тогда Линда спросила: Может, проводишь меня до Нью-Йорка? Должен же кто-то помочь мне нести виолончель.

Бадди спросил: На кой черт тебе тащить с собой виолончель?

Линда ответила: Для прослушивания.

Бадди заметил: Может, еще и пианино захватишь?

Линда огрызнулась: Не тебе учить, что мне делать.

& между ними разгорелся жаркий спор, а мой отец стоял и слушал. Мама почему-то была убеждена, что в Джульярде ее запрезирают, если она на прослушивании сыграет только на пианино. А вот если захватить с собой целый набор инструментов, сразу станет ясно, что она настоящий музыкант.

Все до одного Конигсберги презирали пианино; оно стояло в углу, заваленное нотами. До чего же скучно четырехлетнему ребенку учиться на нем играть (а они все прошли через это). Они ненавидели также считывать ноты с листа — им претила мерзкая особенность фортепьянной музыки, когда одновременно приходится нажимать на 10 и более клавиш, а, стало быть, считывать нужно было раз в десять больше нот, чем при игре на любом другом инструменте. Пианино являлось тем инструментом, на котором никто из Конигсбергов не играл, пока в доме имелся кто-то младше, кого всегда можно было заставить играть на пианино. А поскольку мама моя была самой младшей, то передавать этот инструмент ей было просто некому. Может показаться странным, что самую младшую в семье девочку мучили всеми этими считываниями нот с листа, но четверо братьев и сестер, а также отец с матерью постоянно напирали на тот факт, что при случае она всегда сможет сыграть то же самое на слух. При этом она умела играть и на скрипке, и на альте, и на виолончели (не говоря уже о флейте, гитаре, мандолине и гавайской гитаре), но ей редко выпадала такая возможность.

Бадди возразил, что ее техника игры на любом из струнных инструментов не соответствует требованиям Джульярда, на что Линда довольно резонно возразила: С чего это ты взял? Когда ты последний раз слышал, как я на них играла?

Сперва она хотела захватить с собой все имеющиеся в доме инструменты, чтобы продемонстрировать свое умение, но в конце концов согласилась взять только скрипку, потому что умела исполнять на ней довольно сложные пассажи. И еще альт, потому что на нем тон у нее по некой непонятной причине выходил чище, чем у братьев и сестер. И еще мандолину, потому как на ней мало кто вообще умел играть; и еще флейту, потому как никогда не повредит дать людям понять, что она умеет играть еще и на флейте.

Бадди: И еще ты скажешь им, что прослушивание будешь проходить на пианино.

Линда: Не учи меня, что делать.

Мой отец: Ты что же, хочешь этим сказать, что не собираешься играть на пианино? У тебя просто выдающийся талант, и ты не хочешь на нем играть? А как насчет того отрывка, который ты только что играла, почему не хочешь сыграть его на прослушивании?

Линда: Ты вообще хоть что-нибудь в музыке понимаешь?

Отец: Не очень.

Линда: Тогда помалкивай и занимайся своим делом. Отец: Пора ехать, если не хотите опоздать на поезд Тут Бадди снова предложил поехать вместе, & Линда сказала, что он должен остаться и говорить всем, что она пошла искать себе свитер, & почему он вечно только все усложняет. На что Бадди сказал: Ладно, ты пошла присмотреть себе свитер и захватила с собой скрипку, альт, флейту & мандолину, просто так, на всякий случай, да? Видно, ему очень хотелось поехать проводить сестру.

Тут мой отец как бы между прочим заметил, что ему надо о чем-то поговорить с Бадди, и в результате вся троица поехала на вокзал вместе.

Линда села на поезд. При ней был футляр со скрипкой & футляр с альтом в одной руке, футляр с мандолиной и сумочка в другой, а флейту она держала под мышкой.

Поезд тронулся, & мой отец заметил Бадди: Вы просто удивительные ребята. Чего тут спорить? Лично мне всегда казалось, что музыкант должен брать на прослушивание все инструменты.

На что Бадди ответил: О мой Бог.

Но в любом случае было уже поздно, она отправилась в Нью-Йорк в погоне за музыкой и славой, а друзья зашли в ближайший бар, где мой отец сказал Бадди: Давай скинемся и купим мотель.

Бадди спросил: А что, если тот парень ошибался?

Отец ответил: Если он ошибался, у нас на руках окажется ничего не стоящий объект недвижимости. С другой стороны, престарелая миссис Рандолф сможет воссоединиться с овдовевшей дочерью и провести остаток дней под солнечным небом Флориды. Так что в любом случае мы хоть кого-нибудь осчастливим.

За солнечное небо Флориды, сказал Бадди.

За солнечное небо Флориды, сказал мой отец.

И отец с Бадди решили немедленно поехать и заключить сделку. Из дома они выехали на машине отца, Бадди сидел за рулем, отец спал на заднем сиденье.

А мама тем временем явилась в Джульярд. Зашла в дирекцию и потребовала, чтобы ее немедленно прослушали. Но организация прослушивания — дело непростое, и им пришлось несколько раз ей объяснить, что для этого понадобится подать заявление, заполнить несколько бланков, только тогда ей назначат время, так что придется подождать. Но мама настаивала. Говорила, что приехала издалека, из Филадельфии. Линда страшно нервничала и в то же время была уверена в том, что стоит ей сесть и начать играть хотя бы для одного слушателя, как она тут же почувствует себя уверенно и спокойно.

Наконец из кабинета директора вышел мужчина приятной наружности и в галстуке-бабочке, представился и сказал, что сейчас найдет комнату. Да, в Джульярде существовали свои правила, бланки и процедуры, но работавшие здесь люди мало чем отличались от обычных людей: им нравилась сама мысль о том, что выдающегося таланта молодая музыкантша села на поезд в Филадельфии, добралась до Нью-Йорка и зашла к ним прямо с улицы. И вот моя мама (со скрипкой, альтом, мандолиной, сумочкой & флейтой) прошла за ним в комнату, где стоял огромный рояль, а приятной наружности мужчина уселся в кресло, закинул ногу на ногу и стал ждать.

Только тут до мамы дошло, что она упустила одну очень важную вещь.

Согласно твердому убеждению отца, она должна была зайти с улицы. И в стремлении соответствовать этому неписаному правилу так и поступила — действительно зашла с улицы, но при этом забыла обо всем остальном. Не позанималась, даже нот с собой не захватила. И теперь ей нечего было играть, ни нот под рукой, ни домашних заготовок.

Любой другой на ее месте был бы обескуражен этим обстоятельством. Но Конигсбергам было не привыкать к музыкальным казусам и катастрофам любого рода, & девизом их было: Никогда не смей говорить «все кончено».

Что вы собираетесь сыграть для меня? осведомился приятный мужчина в галстуке-бабочке.

Линда достала из футляра скрипку и сказала, что забыла ноты в поезде, но сыграет сейчас партиту Баха.

И она заиграла партиту Баха, и приятный мужчина молча слушал, разглядывая свои сложенные на коленях руки. А потом она перешла к сонате Бетховена и сфальшивила всего пару раз, и приятный мужчина продолжал разглядывать руки.

Ну а теперь что будете играть? спросил приятный мужчина, никак не комментируя только что услышанное.

Линда спросила: Желаете послушать, как я играю на альте?

Мужчина: Если вам хочется сыграть для меня на альте, буду счастлив услышать это.

Линда убрала скрипку в футляр и достала альт. И заиграла непонятно чью сонату для альта соло, которую выучила года два тому назад. Даже тогда эта композиция казалась неподдающейся запоминанию, такого рода сочинения придумывают иногда композиторы, чтобы навязать оркестру альт. На миг показалось, что ей ни за что ее не вспомнить, но стоило прозвучать первым нотам, как за ними потянулись вторые, третьи и так далее. Потом она забыла, что идет за первым повтором, & пришлось повторить его дважды, а затем сопроводить новым анданте, поскольку из памяти напрочь вылетело старое (к счастью, эта композиция была столь путаной и туманной, что мужчина вряд ли заметил это). Но в целом ей казалось, что она вполне справилась с этой сложной задачей.

Приятный мужчина продолжал разглядывать свои колени и руки.

Она сказала: Это для того, чтобы дать вам общее представление. Хотите, чтобы я сыграла еще?

Он ответил: Общее представление у меня уже сложилось.

Она спросила: Хотите послушать, как я играю на мандолине?

Он ответил: Ну, если вам так хочется...

И она сыграла на мандолине несколько коротеньких отрывков из Бетховена и Хаммеля, чтобы дать ему общее представление. А затем сыграла несколько отрывков на флейте, чтобы он убедился, что она умеет играть еще и на флейте.

Он слушал без всяких комментариев, а потом взглянул на часы и спросил: Хотите сыграть что-то еще?

Она ответила: Еще я умею играть на виолончели, гитаре и гавайской гитаре, но все эти инструменты оставила дома.

Он спросил: Л на каком из инструментов вы играете лучше всего?

Она ответила: Сложно сказать. Мой преподаватель по альту называл меня многообещающей ученицей, ну и, разумеется, любой дурак может играть на гитаре. А если вы умеете играть на гитаре, то не надо быть большим гением, чтобы научиться игре на гавайской гитаре. Но я, честно, не знаю, на каком из инструментов играю лучше всего.

У музыкантов есть шестое чувство, подсказывающее им, как настроена аудитория. И моя мама почувствовала, что аудитория настроена не слишком благожелательно.

Приятный мужчина в бабочке вновь взглянул на часы, поднялся и принялся расхаживать по комнате. А потом сказал: Прошу прощения, но у меня назначено еще одно прослушивание и...

Еще я умею играть на фортепьяно, нехотя выдавила Линда. Но потом взяла себя в руки и весело добавила: Причем что угодно, хоть песенку про Мэри и маленькую овечку. Не убьете же вы меня за то, если я сыграю про Мэри и ее овечку?

Дело в том, что я несколько ограничен во времени, сказал мужчина, однако сел, закинул ногу на ногу & принялся рассматривать сложенные на коленях руки.

Мама подошла к роялю и села. Практики у нее было немного, но на прошедшей неделе она 217 раз сыграла Прелюдию Шопена № 24 ре минор. И вот она начала играть Прелюдию Шопена № 24 ре минор в 218 раз, и тут впервые за все время приятный мужчина поднял глаза от колен.

И сказал: Хотелось бы послушать что-то еще.

А потом спросил: Может, вы хотите, чтоб я принес вам ноты? Скажите, что именно вам надо, и я пойду в библиотеку.

Линда покачала головой. И начала играть Лунную сонату. Но звучала она несколько странно. Впрочем, чему тут удивляться? Было бы странно, если бы она не сыграла Прелюдию Шопена № 24 ре минор в 219-й раз.

Мужчина спросил: Ну, а что теперь будете играть?

Она заиграла интермеццо Брамса. И на сей раз не стала дожидаться его просьб, а плавно переходила от одного отрывка к другому, потом — к третьему, четвертому и так далее, и пальцы ее так и порхали над клавишами.

На середине очередного отрывка мужчина поднялся и сказал: Достаточно.

И быстро направился к ней по скрипучему полу, бормоча: Нет, нет, нет, нет. Сперва Линде показалось, что он ругает ее за эти импровизации, за то, что она толком не помнит ни одного отрывка.

Нет, нет, нет, твердил он, остановившись возле нее.

Это просто невозможно — так играть на фортепьяно.

Словно ваши пальцы и руки невесомы, добавил он. Так не бывает.

Линда испуганно отняла пальцы от клавиш. Она не понимала, что он имеет в виду. А он сказал: Неужели вы не ЧУВСТВУЕТЕ, как напряжены у вас запястья? Надо играть всей рукой. Нельзя играть от запястья. Надо расслабиться, иначе вы не сможете себя контролировать.

И попросил ее сыграть то же самое, только в до мажоре, но не успела она сыграть и трех нот, как он воскликнул: Нет! И принялся объяснять, что надо играть всей рукой, всем ее весом. Попробуйте, сказал он ей, а на ошибки можете не обращать внимания.

Кто-то постучал в дверь, потом заглянул, и он сказал: Не сейчас.

И простоял рядом с ней почти целый час, следя за тем, как ее пальчики порхают над клавишами.

Наконец он сказал, что достаточно. Показал ей простое упражнение и сказал: Хочу, чтобы вы играли его по четыре часа в день на протяжении двух месяцев, играли так, как я вам показал. После этого можете вернуться к любому из отрывков, но не забывайте расслаблять запястье при игре. Если не можете играть с расслабленным запястьем, лучше вообще не садитесь играть. И еще не забывайте по два часа повторять это упражнение перед тем, как начать играть любой из отрывков.

Он сказал: Вам надо начать заново. И тогда через год сможете снова прийти ко мне. Не обещаю, что возьму вас, но твердо обещаю устроить вам прослушивание.

Он добавил: Возможно, вы сочтете, что это не стоит целого года жизни.

Мама покачала головой и очень вежливо поблагодарила его.

А потом спросила: А как же скрипка? Что вы посоветуете делать со скрипкой?

Приятный мужчина рассмеялся & сказал: Не думаю, что это ваш инструмент. А затем вычеркнул из списка альт, мандолину и флейту.

И заметил: Рубинштейн никогда не играл на флейте, но это ничуть не умаляет его достоинств.

И еще сказал: Не знаю, кто там вас учил, но... Откуда вы, из Филадельфии, да? Позвоните вот этому человеку, можете назвать мое имя. Не звоните, если не собираетесь работать дальше, но если настроены серьезно... Нет, знаете что, лучше пару месяцев вообще ему не звонить. Попробуйте позаниматься самостоятельно, и если увидите, что желание не прошло, можете ему позвонить.

И он записал на бумажке имя & номер телефона и отдал ей, и она сунула ее в сумочку. И спросила, можно ли играть это упражнение в си миноре, и он рассмеялся и сказал, что 50 процентов времени она может играть его в си миноре, но при одном условии — чтобы запястье оставалось расслабленным. Линда поблагодарила мужчину, подхватила свою сумочку, скрипку, альт, мандолину и флейту и вышла из комнаты.

Еще минута — и вот она уже на улице, разглядывает высоченные здания. Впереди был еще целый день.

Если бы ее приняли в Джульярд, она поднялась бы на Эмпайр-Стейт-билдинг и смотрела бы сверху на город, который завоевала. Весь Нью-Йорк лежал бы у ее ног.

Но ей не хотелось подниматься на Эмиайр-Стейт-бил-динг, так что вместо этого она направилась к отелю «Плаза», чтобы посмотреть на знаменитый фонтан, в котором плескался и танцевал в чем мать родила Фитцджералд со своей женой Зельдой. Позже она рассказывала, что стояла у фонтана и содрогалась от рыданий, но в то же время понимала, что это был счастливейший день в ее жизни. Потому что когда ты младшая из пяти братьев и сестер, никто не принимает тебя всерьез. А теперь наконец нашелся человек, принявший ее всерьез, оценивший как музыканта, велевший заниматься по целых четыре часа в день над одним упражнением! Если уж в Джульярде сказали такое, отцу тоже придется принимать ее всерьез, & — о чудо и радость! она одна из всей семьи станет настоящим музыкантом!

Вообще-то ей всегда хотелось стать певицей, но для начала и этого достаточно.

Начал накрапывать дождь, а потому она отправилась в универмаг «Сакс» на Пятой авеню посмотреть на свитера и кофточки, а потом вернулась на вокзал и села в поезд до Филадельфии.

Добралась до дома, но там, похоже, никто так и не понял, что ее наконец-то приняли всерьез.

Да что он понимает? сказал мой дедушка. Кто вообще о нем слышал? Если он такой гений, так почему никто о нем ничего не слышал, а?

Мне нужно заниматься, ответила мама, и подошла к пианино. Села, занесла руку над клавишами, расслабила запястье — ощущение показалось новым и непривычным. Потом начала играть, и на протяжении часа из гостиной доносились какие-то совершенно чудовищные прыгающие звуки. Все дети в семье сносно играли на пианино с трех лет, но никто из Конигсбергов прежде не играл в такой манере. А мои бабушка с дедушкой сказали, что в жизни не слышали ничего более ужасного.

Мои бабушка с дедушкой и прежде считали, что нет ничего хуже, чем слушать прелюдию Шопена № 24 ре минор по 30 раз на дню. Теперь же они поняли, что сами не осознавали своего счастья. И бабушка не выдержала, и сказала Линде: Послушай, детка, почему бы тебе не сыграть ту красивую пьесу, которую ты играла раньше, а?

На что моя мама ответила, что на протяжении ближайших двух месяцев не будет играть ничего, кроме этого упражнения.

Тем временем все домашние недоумевали, куда подевался Бадди. Уехал со своим другом, не сказав никому ни слова.

Мама высказала предположение, что, может, они поехали в город присмотреть себе по свитеру.

Мама каждый день занималась по нескольку часов. Занятия давались ей трудно, еще тяжелее было все это слушать. Сначала все думали, что скоро она сдастся. Но проходили дни, а жуткие прыгающие звуки не стихали.

Видно, бедняжка просто не знала, чем еще заняться.

Она вспоминала прослушивание, и некоторые его моменты приводили ее теперь в смятение, особенно эта соната на скрипке с тремя повторами и новое, неизвестно откуда возникшее анданте — они просто преследовали ее. Единственное, что ее утешало, — то, что она не осмелилась тогда открыть рот и запеть. Но даже после трех недель усердного исполнения упражнений она вовсе не была уверена в том, что сможет снова войти в ту комнату и показать, на что способна.

Дядя Бадди и моя мама мечтали стать певцами, потому что любили оперу. Но не знали, что надо делать для того, чтобы ими стать.

Однако оба были уверены в том, что музыкальная школа — вовсе не то место, куда принимают любого Тома, Дика или Гарри. Нет, туда наверняка надо являться со своими инструментами, а уже потом показать, что умеешь играть на них и петь. Но после прослушивания моя мама подумала, что дело обстоит несколько иначе. Если уж перед тем как сыграть там на пианино, человек должен преодолеть своего рода пустыню чисто технической изнуряющей работы, то любой другой инструмент, и даже голос, окружает в точности такая же пустыня.

И мама продолжала играть упражнение. В школьном хоре она в свое время не пела, потому что большую часть времени там занимались подготовкой к разным христианским торжествам. Так что кто его знает, что надо делать и куда идти, чтобы стать певицей?

И вот как-то раз в гостиную вошла бабушка. И сказала Линде: Ты же знаешь, отец желает тебе только добра. Ты просто сводишь его с ума этой своей игрой. Как думаешь, легко ли человеку изо дня в день слушать все это? И еще она сказала: На этом упражнении свет клином не сошелся. Ты уже отыграла два часа, так что на сегодня вполне достаточно. Заканчивай это дело и поехали со мной в город, поможешь мне выбрать блузку для сестры.

И они отправились за покупками, и бабушка купила маме платье за 200 долларов, и еще одно платье за 250, и шляпку, и еще одну шляпку, и пару туфель в тон одной из этих шляпок. Затем они вернулись домой, и тут дедушка предложил Линде съездить во Флориду отдохнуть, но она отказалась. Они снова отправились по магазинам, и мама купила ей целых шесть кашемировых свитеров в пастельных тонах!

И вот бабушка взяла за правило заходить в гостиную всякий раз, как только мама начинала заниматься, и маму все больше раздражало это. Предыстория же всего этого такова.

Мой дед приехал в Америку из Вены в 1922 году, обосновался в Филадельфии и очень даже неплохо устроился. Правда, здешнее качество музыки не шло ни в какое сравнение с тем, к чему он привык в Вене, но во всем остальном все было очень даже неплохо. Он женился, благополучно пережил Великую депрессию, а когда началась война, то с чисто деловой точки зрения он даже выиграл, поскольку обручальные кольца шли просто нарасхват. С другой стороны, война круто изменила его взгляды на жизнь.

Большая часть семьи оставалась в Австрии. Почему-то принято считать, что раз ты ювелир, то денег у тебя немерено. И рано или поздно тебе непременно придет письмо от человека, который, возможно, тебе никогда не нравился; и ты почему-то должен раздобыть для него поручительство, и даже внести несколько тысяч долларов, и начинается бесконечная возня с документами и переписка. Допустим, этот человек имеет диплом инженера, целый год преподавал в каком-то университете, но затем вынужден был покинуть этот пост, поскольку студенты арийского происхождения не терпят, чтоб их поучала некая подозрительная личность нечистых кровей. Допустим, этот человек проработал какое-то время на производстве, но не на том уровне, который соответствовал бы его квалификации, допустим, у него имеется вполне реальное предложение занять место преподавателя в американском колледже. И вот ты пишешь в Государственный департамент США, и в департаменте тебе объясняют, что, к сожалению, они не могут выдать этому человеку разрешения на въезд, поскольку для того, чтобы занять указанное место, требуется не один, а два года преподавательской практики. И ты вновь ввергнут в бесконечную переписку, и в один прекрасный день пишешь этому человеку очередное письмо с объяснениями, но так и не получаешь от него ответа.

Мистер Конигсберг не любил распространяться на эту тему. И когда его дети заявили, что хотят стать музыкантами, не упомянул об этой истории ни слова, лишь заметил, что человеку не дано знать, что с ним случится. И добавил: Быть бухгалтером — это еще не конец света. Быть секретаршей — не вижу в том ничего ужасного.

Похоже, что вещи, о которых он умалчивал, были более ужасными, о них даже страшно было говорить. И потом, действительно, нет ничего такого ужасного в том, чтобы быть бухгалтером или секретаршей. Но Линда уже знала целых четыре примера того, что происходит с людьми, решившими, что в этом нет ничего ужасного. Теперь выяснилось, что это не имело ни малейшего отношения к маккартизму, являвшемуся, по сути, завуалированным антисемитизмом, что было предпринято с целью атаки на коммунистов и таким образом резко уменьшило их шансы утвердиться у власти где-нибудь в Канаде пли Бразилии, чтобы вновь вершить там свои черные дела. На деле все объяснялось куда как проще. Отец просто не мог находиться в окружении людей, чьи стандарты в подходе к музыке не соответствовали консерваторским, принятым у него на родине. Что ж, хочешь погубить жизни своих близких, — пожалуйста. Хочешь слушать в своем доме лишь мелодии из этого чудовищного фильма «Звуки музыки» — ради Бога. Но только нечего валить все на Гитлера.

Но вот вернулся Бадди со своим дружком-атеистом. И атеист заявил, что они собираются купить пианино для мотеля, чтобы Линда могла там заниматься. Линда опасалась, не побеспокоит ли тем самым постояльцев, на что атеист заметил, что постояльцы будут появляться в мотеле только по вечерам, изнуренные долгой ездой на автомобилях, а уже наутро отправятся дальше своей дорогой, в том и состоит преимущество мотеля. А затем, усмехнувшись, добавил, что может даже взять ее с собой в бар «Хелен» и научить играть в пул, чтобы в жизни затем было на что опереться.

Моя мама продолжала заниматься, играть это проклятое упражнение. Совет приятного мужчины в бабочке стал своего рода проклятием. Сколько она ни играла, а заметных улучшений, на ее взгляд, не наблюдалось. И вот она начала играть все меньше и реже, а иногда и вовсе не играла.

Сама я думаю, что все могло бы сложиться иначе. Взять, к примеру, Гленна Гульда — тот вообще почти никогда не занимался, просто садился и играл. Или смотрел в ноты и думал, думал, думал. И если бы тот приятный мужчина велел маме пойти и подумать хорошенько, то в доме Конигсбергов такой подход мог бы оказаться революционным. Но, возможно, он считал само собой разумеющимся, что она должна пойти и подумать. Однако нельзя показать человеку, как можно сидеть и думать, к примеру, на протяжении целого часа. Куда как проще показать упражнение и отделаться от него. Тихие, молчаливые размышления не раздражали бы дедушку, он не стал бы советовать маме играть что-то более благозвучное, не стал бы вывозить ее из дома и засыпать подарками. И все могло бы сложиться иначе.

II

Настоящий самурай никогда так не напивается.

Если он так хорош, как ты говоришь, пусть парирует удар.

Самурай-самозванец пытается внедриться в отряд из шести самураев

Ничуть не удивительно, что в Голливуде создан римейк «Семи самураев», сама тема очень близка к вестерну, где показывают отважных и опытных воинов.

Дэвид Томпсон. Из биографического кинословаря

1

Мы никогда не выходим на Слоун-сквер, чтобы отведать жареных цыплят из Небраски

Мы только что переехали в мотель «Дель Мар», что неподалеку от Олдгейта, и ездим по кольцевой линии против часовой стрелки. Колонны на станции метро выложены бледно-аквамариновой плиткой с сиреневым ромбом в центре кремового круга. Это сочетание цветов почему-то вызывает у меня ассоциацию с кусочками мыла в бумажной обертке & крохотными ручными полотенцами с вышитыми на них якорьками. Ну что за детство у этого ребенка? Он даже в «Студебеккере Дейтона»[11] ни разу не сидел.

Каждый день вместо прогулки я беру его с собой покататься по кольцевой линии, — дома просто невыносимый холод. А печатать можно и по ночам, когда он уже спит, вот только пользоваться газовым отоплением 20 часов в день мы себе позволить не можем. Он терпеть этого не может, потому что я не разрешаю ему брать с собой словарь Кандиффа. Ужасно.

Помню, лет десять, а может, восемь назад я ехала по кольцевой и читала книгу по древнегреческой этике, и вдруг поезд остановился на Бейкер-стрит. Мягкое и приятное золотистое освещение; было около 11 утра и очень тихо. И я подумала тогда: Да, жить жизнью мысли и духа — вот истинное счастье. Даже в ту пору чтение Аристотеля не относилось, по моим понятиям, к разряду интеллектуальных удовольствий, но мне казалось вполне возможным жить жизнью мысли и духа и без Аристотеля. Если уж читать, то я бы предпочла «Семантическую традицию от Канта до Карнапа».

Сегодня это кажется абсолютно невозможным, учитывая, что Л. встревает каждую минуту, чтобы спросить, что означает то или иное слово. Он в плохом настроении, потому что ненавидит спрашивать: полагаю, подозревает, что если будет часто задавать вопросы, завтра я заставлю его засесть за словарь Гомера. Джеймс Милл умудрился написать историю Индии, оказывая в перерывах помощь маленькому Джону в освоении лексики. Но ему не приходилось нагружать складную коляску — двойной детский складной стул на колесиках — маленькой библиотекой. Мало того что на ней лежали горы книг, еще сидел маленький мальчик в компании с Мерзким, Бердманом-младшим & Крошкой. Не было у него в доме ничего подобного, но даже несмотря на все преимущества — наличие жены, слуг & камина в комнате, — он временами терял терпение и впадал в ярость. Имя Мерзкий носила трехфутовая плюшевая горилла; Бердманом была не кто иная, как двухфутовая черепаха, ошибочно названная производителем Донателло. А Крошка — дюймовая резиновая мышка, которая терялась по 30—40 раз на дню.

Даже когда Людо меня не отрывал, к нам частенько подходили люди. Иногда игриво поругивали его за то, что раскрашивает своими маркерами книгу. Иногда смотрели, изумленно вытаращив глаза, как он ее читает. Видно, не осознавали, что ведут себя по отношению к нему не лучшим образом. Вот, к примеру, и сегодня подошел один человек и игриво заметил: Нельзя раскрашивать книжку.

Л.: Почему нельзя?

Игривый: А вдруг кто-то захочет ее почитать?

Л.: Но это я ее читаю.

Идиот подмигнул мне с самым идиотским видом: Вот как? Ну и о чем же она?

Л.: Я дочитал до того места, где они отправляются в страну мертвых. И еще там она превращает их в свиней, и еще они идут к царю ветров, и еще там они заостряют в огне палку и выкалывают этой палкой глаз Циклопу, потому что у него только один глаз и если его выколоть, то он ослепнет.

Идиот самым игривым тоном: Что было не очень-то красиво с их стороны, верно?

Л.: Ну, знаете, если кто-то собирается тебя сожрать, то не думаешь о том, красиво это или нет. Убивать в целях самообороны вполне допустимо.

Тугодум (медленно соображая, вытаращив глаза): Вот это да! Чтоб мне пусто было!

Л. (в пятисотый раз на дню): И что это означает?

Тугодум: Это означает, что это просто поразительно. (Ко мне): Скажите, а вас не тревожит, что с ним будет, когда он пойдет в школу?

Я: Ужасно. Я просто в отчаянии.

Тугодум (сочувственно): Не вижу повода для сарказма.

Л.: Вообще это не такой уж и трудный язык. Алфавит явился прообразом для английского письма, так что они очень похожи.

Тугодум изумлен и таращит глаза на этого младенца, знатока Гомера. Он изумленно смотрит на меня и спрашивает разрешения присесть.

Поезд въезжает на станцию Эмбэнкмент. Я кричу — «Нет выхода!» — и выскакиваю на платформу, толкая перед собой детский складной стул на колесиках.

Л. делает то же самое, затем бросается к лестнице, над которой висит знак: «Нет выхода». Я бегу за своим ребенком, мать бежит за своим ребенком. Мы ныряем за угол и ждем, пока поезд не отъедет от платформы, а потом возвращаемся на нее и покупаем по пакетику жареного арахиса.

Нет, конечно, Л. далеко не все время читает «Одиссею». Стульчик на колесиках до отказа загружен книгами. Среди них — «Белый Клык», «ВИКИНГ!», «Собаки холодного Севера», «Тар-Куту», «Собаки монгольских степей», «Черные собака Дакоты» Пита, а также — «ПЛОТОЯДНЫЕ»,

«ХИЩНИКИ», «КРУПНЫЕ КОШКИ» и «Дом на Пуховой опушке». Недавно он в третий раз прочитал «Белый клык». Время от времени мы сходим с поезда, и он бегает по платформе взад-вперед. Иногда считает до ста на одном или нескольких языках, и люди в вагоне удивленно поднимают на него глаза. И в поезде, следующем по кольцевой линии, разгорается жаркая дискуссия на тему греческого и владеющих им маленьких детей. Реплики примерно следующие.

Поразительно: 7 человек.

Слишком еще мал: 10.

Да он только притворяется, что читает: 6.

Прекрасная идея! Знание этимологии помогает в правильном написании: 19.

Прекрасная мысль! Знание законов флексии помогает в компьютерном программировании: 8.

Замечательная идея! Классика просто незаменима для понимания английской литературы: 7.

Замечательная мысль! Греческий помогает понять Новый Завет. «Легче верблюду пройти сквозь угольное ушко» — вот классический пример неверного перевода — слово «верблюд» похоже на слово «канат»: 3.

Чудовищная идея — включать изучение классических языков в образовательную систему, где общество так разделено: 5.

Дурацкая идея, преувеличивать значение мертвых языков на фоне пренебрежения к науке вообще, к падению производства и потери Британией конкурентоспособности на мировом рынке в частности: 10.

Глупости все это, мальчик должен играть в футбол: 1.

Глупости все это, мальчик должен изучать иврит & знать о своем еврейском наследии: 1.

Замечательная идея, поскольку ни грамматике, ни правописанию в школе толком не учат: 24.

(Общее число респондентов: 35. Отказались отвечать: 1000?)

Ах да, чуть не забыла!

Замечательная идея, поскольку Гомер звучит по-гречески просто божественно: 0.

Прекрасная идея, потому что греческий очень красивый язык: 0.

Или вот еще:

Идея замечательная, но как можно научить всему этому такого маленького ребенка: 8.

Где-то я вычитала, что Шон Коннери бросил школу в 13 лет, зато потом только и знал, что читал Пруста и «Пробуждение Финнеганов», а потому очень рассчитывала встретить в вагоне какого-нибудь интеллигентного недоучку, невзлюбившего школу с младых ногтей, — человека, который читает только потому, что это чудесно и замечательно (и ненавидит школу). Но, к сожалению, подобного рода люди целиком погружены в свои мысли и не слишком часто ездят в метро.

Временами меня так и подмывало заявить в ответ на все эти советы и замечания следующее.

Знали бы вы, как ужасно это меня беспокоит, как я неделями ломала голову, пытаясь сообразить, правильно ли поступаю. И вот наконец сегодня утром подумала — поеду-ка я на метро, кто-нибудь в метро обязательно что-нибудь мне да посоветует, я просто уверена, что вы можете дать мне добрый совет. Огромное вам спасибо, просто не знаю, что бы я без вас делала...

Но этого искушения удавалось избежать раза 34 из 35-ти. Неплохо!

И когда мне удавалось избежать искушения, я говорила себе, что никогда этого не хотела (и ничуть не кривила при этом душой).

ТЕМПЛ ЭМБЭНКМЕНТ ВЕСТМИНСТЕР СЕНТ-ДЖЕЙМС ПАРК

Знание этимологии так помогает в правописании 2

Как вы смогли научить такого маленького ребенка 1

ВИКТОРИЯ СЛОУН СКВЕР САУТ КЕНСИНГТОН

Знание этимологии так помогает в правописании...

ГЛОСТЕР РОУД ХАЙ СТРИТ КЕНСИНГТОН НОТТИНГХИЛЛ ГЕЙТ

Изумительно

Замечательно

Прекрасно

Этимология так помогает

ПЭДДИНГТОН ЭДГВЕР РОУД БЕЙКЕР СТРИТ и так далее, все по кругу и по кругу и по кругу

На «Грейт Портлэнд-стрит» в вагон вошел мужчина & выразил удивление & одобрение.

Сказал, что его младший примерно того же возраста, но далеко не гений...

Я выразила уверенность, что языки куда легче даются маленьким детям

Он спросил: Очень трудно было его учить?

& я ответила: Нет, не очень

& он сказал: Снимаю перед вами шляпу ребенку среднего развития этого никогда не осилить такому малышу полезно знать все эти вещи ему пригодятся в жизни всякие там словечки. Гидрофобия! Гемофилия!

Поезд остановился на «Юстон-сквер», но Снимаю Шляпу продолжил:

Микроскопический! Макробиотический! Палеонтологический орнитологический антропологический археологический!

(Вот уже и «Кингз-Кросс» — но нет!)

Шляпа: Фотография! Телепатия! (СОГЛАСНА) Психопатия! Полиграфия! (ЕЩЕ КАК СОГЛАСНА) Демократия! Лицемерие! Экстаз! Олицетворение! (ЛАДНО ХОРОШО ДОСТАТОЧНО) Трилогия тетралогия пента-логия! (О НЕТ!) Пентагон! Гексаген! (СТОП ХВАТИТ) Октагон Осьминог! (ДА ХВАТИТ ЖЕ!)

Энапус

Интересно Что Он Еще Придумает (хихикая): Это какое-то новое, неизвестное мне слово

Декапус

Интересно, Что Еще... (хихикая): А вот и моя остановка. (Выходит на «Фэррингтон», и Людо начинает копировать этого мужчину)

Гендекапус

(НЕТ)

Додекапус

(НЕТ)

Треискадекапус

(О Господи) Тессарескаидекапус

(Иногда у тебя получается хорошо, иногда — плохо)

Пентекаидекапус геккаидекапус гептаидекапус ОКТО-КАИДЕКАПУС эннекаидекапус эйкозапус

Я этого не хотела.

Я хотела последовать примеру мистера Ма (отца знаменитого виолончелиста), но до сих пор не понимаю, где и в чем ошиблась. Однако была уверена в том, что если пусть даже десять человек захотели бы узнать, как это мне удалось научить четырехлетнего малыша греческому, я смогла бы это объяснить. И вот одиннадцать пассажиров из тех, кто ехал по кольцевой линии, захотели это знать. Правда, теперь я немного жалею о том, что не включила в этот список из десяти тех, кто счел, что это замечательная идея, поскольку в школах не учат толком ни грамматике, ни правописанию. Но как бы там ни было, раз уж я обещала объяснить, то постараюсь это сделать. Как могу.

Затрагивая эту тему, я последний раз вроде бы говорила о том, что при перепечатывании интервью с Джоном Денвером устроила себе небольшой перерыв, & тут встрял со своими вопросами Л., читающий Песнь шестую «Илиады». Последнее, чего мне хотелось на этом свете, так это учить четырехлетку греческому. Но тут вмешался Чужак, заговорил нежным и сладким, как молоко, голосом.

Что за Чужак, может спросить читатель.

Чужак — так удобнее всего называть нечто, все время отыскивающее повод для проявления жестокости. К примеру, он может настойчиво нашептывать тебе на ушко: Дашь ты мне закончить работу? Сколько можно перебивать вопросами?

И вот Чужак заговорил сладким, как молоко, голосом, & говорил он следующее: Но он совсем еще ребенок.

А Дж. С. Милл писал по этому поводу следующее.

«В процессе обучения самым важным, на мой взгляд, является желание отдавать, делиться знаниями. И даже в детстве, в ранние годы, с ребенком можно и должно делиться знаниями из самых сложных и высоких областей, кои потом редко приобретаются (если приобретаются вообще) даже в зрелом возрасте».

И я сказала: НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ

На что мистер Милл возразил:

Результат эксперимента показывает, с какой легкостью этого можно достичь.

И я сказала: С ЛЕГКОСТЬЮ?..

но он неумолимо гнул свое:

«...и со всей очевидностью доказывает, насколько бесполезно потрачены лучшие годы на освоение основ латинского и греческого языков, которым обучают в школе. Осознав бессмысленность этих усилий, реформаторы в области образования пришли к неверному выводу о том, что эти языки следует исключить вовсе. Обладай я от природы способностью быстро схватывать, обладай исключительной памятью или более активной и энергичной натурой, это суждение было бы не столь категоричным. Но, будучи лишен от природы всех этих способностей и талантов, будучи обычным человеком, скорее ниже, чем выше среднего уровня, я твердо верю в то, что в раннем детстве любой мальчик и любая девочка средних способностей и нормального физического развития могут вполне освоить эту премудрость».

На что Чужак возразил, что было бы куда милосерднее сказать на все это «нет». Но мне отчаянно хотелось верить, что это все же возможно, достаточно посмотреть, с какой легкостью маленький ребенок схватывает и усваивает знания из самых высоких и сложных областей науки. Хотя, возможно, это только кажущаяся легкость... И я подумала: А может, он все же прав? А потом подумала: Посмотрим.

И вот я написала для Л. маленькую табличку с алфавитом & сказала: Вот тебе алфавит, как ты просил. & он смотрел растерянно. Когда я учила этот язык, нам первым делом дали список слов типа φιλοσοφία θεολογία ’ανθπωπολογία, ну и далее в том же духе, чтобы мы увидели в них сходство с такими словами, как философия теология антропология, и пришли в восхищение и захотели бы продолжить. Таких слов, конечно, не найдешь в стишках «Прыг-скок», считающихся самыми подходящими для обучения четырехлетнего ребенка. Я тут же поспешила утешить его, сказала, что многие буквы одинаковы, но он все равно смотрел растерянно. И тогда я принялась терпеливо объяснять...

Многие греческие буквы похожи на английские. Ну вот, смотри, попробуй прочесть. И я написала на бумаге:

ατ

И он произнес: at.

И я написала: βατ, и он сказал: bat.

И я написала: εατ, и он сказал: eat.

ατε. ate. ιτ. it. κιτ. kit. τοε. toe. βοατ. boat. βυτ. but. αβουτ. about.

И я сказала: Очень хорошо! Молодец!

И я сказала: Есть и другие буквы, непохожие. И записала их — γ = g, δ = d, λ = 1, μ = m, ν - n, π - ρ, ρ - r, & σ = s & сказала:

А теперь попробуй прочитать вот это.

Написала γατε, и он крикнул: Gate!

Написала δατε, и он воскликнул: Date!

А потом написала λατε, и он завопил: Late!

ματε. Mate! ρατε. Rate! λετ Let μετ Met νετ Net πετ Pet σετ Set!!!!!!

Голос Чужака сказал, что на сегодня достаточно. Мистер Милл писал, что отец начал обучать его с трехлетнего возраста с помощью карточек с изображением греческих вокабул. И что он абсолютно уверен в том, что любой мальчик и любая девочка средних способностей и нормального физического развития в состоянии освоить это.

Мистер Ма говорил, что для одного дня это слишком, что такое количество материала просто невозможно усвоить сразу, без дополнительной проработки.

И я сказала: Думаю, на сегодня достаточно

& он сказал: НЕТ! НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ

А потому пришлось мне написать: ξ = χ, ζ = z.

μιξ. Mix! λιξ. Licks! πιξ. Picks! στιξ. Sticks! ζιπ. Zip!

Я сказала: Теперь ты знаешь, как звучит буква Н. И он переспросил: Эйч, что ли?

Именно, ответила я. Дело в том, что в греческом нет буквы для этого звука, но перед первой буквой слова ставится маленький крючочек, вот такой. И я нарисовала ‛. Называется — придыхание. Если слово начинается с гласной & не имеет звука «х», то произносится оно без придыхания. И в этом случае используют крючочек, развернутый в другую сторону, вот такой: ’. Так как в этом случае произносится такое слово:

‛ελπ.

Он подумал немножко, потом несколько неуверенно спросил: Help?

Правильно, сказала я. А вот это: ‛οπ? И он ответил: Нор.

‛οτ. Hot! ‛ιτ. Hit! ’ιτ. It? ‛ατ. Hat! ’ατ at! ‛ατε hate! ’ατε ate!

И я сказала: Молодец! Просто отлично!

И он сказал: Но это просто.

И Чужак сердито и с мерзкой ухмылкой проворчал: Coupez la difficulté en quatre.

Мистер Ma сказал: Вы знакомы с моей методикой.

А я подумала: Еще пять минут. Пять минут я еще выдержу.

Все это очень хорошо, а вот дальше будет немного сложнее. В греческом есть четыре буквы, обозначающие звуки, которые у нас передаются двумя буквами. К примеру, Θ вместо «th», но только звучит она не как «th» в слове «thin», больше похоже на звук в сочетании «SPIT HARD». Есть буква φ, которая заменяет «р» в словосочетании «SLAP HARD». Есть буква χ, которая заменяет «kh» в словосочетании «WALK НОМЕ». Есть, наконец, ψ, заменяющая наше «ps», к примеру, в слове «NAPS». Хочешь попробовать или на этом остановимся? И он ответил: Попробуем.

И я написала παθιμ.

И он очень долго смотрел и молчал, & тогда я подсказала: Pat him.

И написала еще παθερ.

И он прочитал: Pat HER.

И я написала μεεθιμ, & он прочитал: Meet him. Я написала μεεθερ, & он прочитал: Meet HER, & я сказала: Потрясающе!

βλαχεαρτεδ Blackhearted? βλοχεαδ Blockhead, βλαχαιρεδ Blackhaired.

‛ελφερ help her — ‛ελφιμ help him — ριψ rips — λιψ «lips»! νιψ — nips! — πιψ — pips!

И я сказала: Блестяще!

Тогда он схватил книжку, заглянул в нее и сказал, что не может прочитать ни слова.

Я терпеливо заметила: Просто язык другой, и все слова в нем другие. Те слова, которые мы только что читали, были английскими, только написанными греческими буквами.

Я сказала:

Послушай, я работала над этой книгой, написала несколько страниц. Сейчас найду, и можешь над ней поработать.

Он сказал:

О’КЕЙ.

И я пошла искать те четыре страницы, которые мне удалось написать. Четыре года назад я начала работать над «Самоучителем по “Илиаде”»; предполагалось, что внизу каждой страницы должен был находиться словарь, а на обратной странице оригинального текста — дословный его перевод. Мне удалось написать всего четыре страницы.

хранились они в гомеровском словаре-справочнике, — за последние четыре года продвинуться дальше 1,68 «Илиады» не удалось. Что удручало, но одновременно значило, что можно хоть ненадолго занять Л. Пусть себе учит слова, приведенные в нижней части страницы.

Я сказала: Вот тебе для начала слова, хватит? Могу даже дать тебе один из цветных маркеров «Шван стабило», которым я пользуюсь, выделяя арабский. Какой цвет предпочитаешь?

И он ответил: Зеленый.

И я дала ему зеленый маркер & решила отметить им несколько слов, которые полезно было бы знать для начала, но затем вспомнила свои мучения с Рёмером и всеми этими его «что-то в чем-то и тот-то» и решила прежде убедиться, что слова эти не являются предлогами, артиклями и соединительными союзами.

А затем вдруг поняла, что забыла рассказать ему о долгих гласных & дифтонгах.

Но мне страшно не хотелось возиться с этими гласными & дифтонгами. Особенно сейчас. При этом я, разумеется, понимала, что если не сделаю этого, Л. будет постоянно отрывать меня от работы и просить, чтобы объяснила, и все это займет не меньше часа. Так что уж лучше потратить какое-то время сейчас. Он стоял с «Гомером» Чэпмена в одной руке и с Оксфордским словарем по классическим текстам в другой и пристально смотрел на меня, и в глазах его светилась невыразимая тоска, а затем с жалобным вздохом открыл Чэпмена. Ну ладно, так уж и быть. Для долгого «е» существует своя буква — η, звучит примерно как в слове «bed», только длиннее. Долгое «о» тоже передается своей буквой — ω, звучит как «о» в слове «hot», только растянутое; παι соответствует звуку «ай» в слове «pie»; παυ звучит как «pow»; δει — «day»; βοι — «bоу»; μου — «mоо». Я торопливо объяснила все это & перешла к словам.

Ну а как бы ты произнес вот это? Πολλὰς. Поллас? Замечательно! Это означает «много».

Ну а ψυχὰς? Псухас. ДА! Это означает «души» или «духи».

Ну а как произнесешь вот это? ‛ηρώων θεω̃ν ’ανδρών. Хиирууун теуун андруун. Правильно. Это означает — о героях, о богах и людях. Ну а теперь попробуй просмотреть этот текст, сколько можешь, и помечай маркером все знакомые слова. А грамматикой займемся немного позже, о’кей?

И он ответил: О’кей.

Я протянула ему листки и сказала: Ну, полный вперед!

Мы доехали до Блэкфрайарза. На протяжении всего пути Л. занимался пентекаипентеконтапусом под восхищенными & снисходительными взглядами людей, входивших и выходивших из вагона. Смотрел на листки, потом поднимал глаза на меня.

Я сказала:

— Это не так сложно, как кажется на первый взгляд. Просто будь внимательнее и покажи мне какое-нибудь из знакомых слов.

& он перевел взгляд на страницу, нашел в третьей строке πολλὰς, & я сказала: Правильно. Отметь его зеленым & смотри дальше. ЯСНО?

& он ответил: ЯСНО.

ОКТОкаипентеконтапус ЭННЕАкаипентеконтапус ГЕКСЕКОНТАпус

(Что ж, очень даже неплохо.)

Я вернулась к Песне шестой «Илиады», но через две минуты мой мучитель снова встрял. Сказал, что хочет выделить цветным маркером имена людей, поскольку вполне может прочесть их, они же не переводятся, & вообще, ему попадается совсем мало слов, которые можно раскрасить. Я сказала, что это неплохая идея, & вновь вернулась к Гектору & Андромахе, но тут он возник снова. И сказал, что θεοΐς очень похоже на θεών и что нельзя ли ему заняться счетом, потому что слов, которые можно раскрасить, все равно попадается мало.

Мне не хотелось упрощать & объяснять четырехлетнему ребенку даже азы грамматики. Мне до смерти не хотелось начинать все это сначала, но я сказала, что так уж и быть, ладно...

ГЕКкаиГЕКСеКОНтапус ГЕПтакаиГЕКСеКОНтапус ОКТОкаиГЕКСеКОНтапус

сейчас.

Я сказала: да, ладно, сейчас займемся и этим, а потом спросила: Помнишь, что означает θεω̃ν? Он ответил: о богах. Правильно, сказала я, ну а θεοι̃ς значит «богам» или «богами». А теперь скажи, пожалуйста, что означают ‛ηρώων и ’ανδρω̃ν, он ответил: О героях и людях. И тогда я сказала: Но в тексте мы не видим отдельного слова, обозначающего «о», сколько ни смотри, его не найдешь, стало быть, значение «о» заключено в самом слове, в какой-то маленькой частичке этого слова. Как считаешь, в какой именно? А ну-ка, попробуй сообразить. А теперь оставь меня в покое, меня ждут волшебные строки «Ожили холмы и долины»... (А-а-а-а!)

Гептакаигебдомеконтапус

(Ладно. Проехали.)

◘

Еще один день проведен в катании по кольцевой линии, в доме просто не усидеть — слишком холодно. С неба хлещет дождь со снегом, а в подземке так сухо и тепло.

ЛИВЕРПУЛЬ СТРИТ ОЛДГЕЙТ ТАУЭР ХИЛЛ МОНЬЮМЕНТ

Слишком еще мал

КЭННОН СТРИТ МЭНШН ХАУС БЛЭКФРАЙАРЗ

Этимология так помогает

ТЕМПЛ ЭМБЭНКМЕНТ ВЕСТМИНСТЕР все по кругу и по кругу

На остановке «Сент-Джеймс-парк» входит женщина, видит склоненную над книгой маленькую головку, видит пухлые пальчики и зажатый в них голубой маркер, которым он возит по странице. Женщина заговорщицки подмигивает мне, дает понять, что понимает шутку, что не прочь пообщаться. Тут он поднимает на нее взгляд, одаривает очаровательной улыбкой, пухлые щечки с ямочками, сияющие черные глаза & крохотные молочные зубки. И говорит: А я уже почти закончил Песнь пятнадцатую!

Она отвечает: ВИЖУ, что закончил. Должно быть, очень усердно над ней работал.

Еще одна улыбочка от Ширли Темпл в адрес этой любезной и милой дамы. Л.: Да нет. Я только вчера ее начал!

Ну не Прелесть ли Он?.. ПРАВДА, только вчера?

Прелесть: Сегодня прочитал вот это, это и это, а вчера вот это, это, это и это! (Крохотные пальчики так и порхают над страницами, испещренными светящимися розовыми, оранжевыми, голубыми и зелеными метками.)

Дама: Ну не чудо ли он?

Чудо: Я прочел «Илиаду», и «De Amicita», и три рассказа из «Калилы и Димны», и одну сказку из «Тысячи и одной ночи», и Книги Моисеевы, & «Джозеф и его разноцветное пальто», & вот теперь должен прочесть «Одиссею» и «Метаморфозы» с первой по восьмую книгу. И еще всю «Калилу и Димну» до конца, и тридцать сказок из «Тысячи и одной ночи», и «Я Самуил», и Книгу Пророка Ионы, и хотя бы десять глав из «Алгебры для всех».

Дама (слегка растерянно): Кто это сказал, что должен?

Л. (сама невинность): Сибилла говорит, что должен.

Дама (потрясенная до глубины души): Не слишком ли он еще мал этимология так помогает особенно в правописании склонение и спряжение нет бесспорно помогает освоить грамматику толком не учат в школе но вообще классические языки наследие старой образовательной системы не лучше ли ему поиграть в футбол думаю вы совершаете ужасную ошибку.

Стандартный ответ.

СЛОУН СКВЕР САУТ КЕНСИНГТОН

Четыре часа пролетели незаметно. Мы проехали по кольцевой линии четыре раза. Дважды побывали в туалете; на остановке «Мэншн-Хаус» Л. проскакал на одной ноге до конца платформы и обратно. На остановке «Тауэр-Хилл» мы выходили всякий раз, чтобы покорчить страшные рожи перед видеокамерой и затем увидеть свои лица на экранах мониторов. Вернее — на одном из них. На других ты не появляешься — там показывают то пустую платформу, то платформу с несколькими людьми, то хвост поезда, сворачивающего в туннель. Думаю, эти картинки передают камеры, установленные в дальнем конце платформы, но это все равно, что заглянуть в другие миры — миры, где встает солнце и бегают поезда, но только без тебя. И кто-то другой, а не ты, толкает перед собой складной стульчик на колесиках, заваленный книгами, и кто-то другой, а вовсе не ты, избегает неприятных воспоминаний.

2

99, 98, 97, 96

12 декабря 1992 г.

Меня зовут Людо. Мне 5 лет и 267 дней. Через 99 дней у меня день рождения и мне исполнится шесть. Сегодня Сибилла дала мне вот этот дневник, и я должен практиковаться в письме, потому что она говорит, что почерк у меня ужасный. И что в школе не позволят все время писать на компьютере. Я сказал, что не знаю, что писать, и тогда Сибилла сказала, что можно писать о вещах, которые мне нравилось делать последнее время. И тогда спустя годы я буду читать это и пойму, каким был в детстве. И еще можно писать о разных интересных случаях, которые со мной произошли, и тогда они запомнятся мне навсегда.

Мне нравятся многочлены, а вот слово «двучлен» не нравится, потому что оно неправильное. И я решил никогда не употреблять его. И всегда буду использовать правильное слово для обозначения многочлена, кто бы там чего ни говорил. А из греческих слов самое мое любимое слово — это γαγγλίον. А больше мне пока ничего не нравится.

13 декабря 1992 г.

До моего дня рождения осталось 98 дней. Сегодня со мной случился один интересный случай. Я взял с собой «Калилу и Димну» почитать в метро, пока мы ездим по кольцевой линии, и кто-то спросил, не араб ли у меня отец. Сибилла спросила, с чего это он взял. И тот человек спросил: разве не на арабском читает мальчик? И Сибилла ответила: да. А потом сказала, что отец у меня никакой не араб. Я хотел спросить ее, кто же он, но потом решил, что не надо.

Думаю, что греческий, арабский и иврит мои любимые языки, потому что у них есть двойственные числа. В греческом лучше наклонения и времена, зато в арабском и иврите двойственные числа куда как лучше, чем в греческом, потому что они у них могут употребляться в женском и мужском роде, а в греческом — только в одном. Я спросил у Сибиллы, есть ли языки с тройственными числами, и она сказала, что о таких не знает. Но, с другой стороны, может, и есть, потому что она знает далеко не все языки мира. Мне хотелось бы, чтобы был язык с двойственными, тройственными, четверными, пятерными, шестерными, семерными, восьмерными, девятерными и десятерными числами, и тогда бы он стал самым моим любимым языком.

Ездить по кольцевой скучно, зато прочел 15 305 строк «Одиссеи». Впереди еще девять Песней.

14 декабря 1992 г.

97 дней до моего дня рождения.

Сегодня случилась одна интересная вещь. Мы ездили по кольцевой то в одну сторону, то в другую, и какая-то дама вступила с Сибиллой в спор. Сибилла сказала: «Возьмем простой пример. Допустим, двоих людей приговорили к смертной казни путем сожжения. А. умирает почти тотчас же, от сердечного приступа, обозначим время его смерти как t. Б. сгорает на костре дотла, и время его смерти можно условно обозначить, как t+n. Думаю, вы не будете оспаривать тот факт, что жизнь Б. сложилась бы лучше, если бы была на и минут короче». Дама сказала, что это совсем другое, что такие вещи вообще нельзя сравнивать, на что Сибилла ответила, что очень даже можно, и тогда дама сказала, что не надо на нее орать. Сибилла сказала, что и не думала орать, просто считает, что это настоящее варварство — заставлять людей мучиться лишние t+n минут или часов. Она сказала «варварство» так громко, что все в вагоне оглянулись.

Слово «варвар» произошло от греческого βάρβαρος, что дословно означает «негрек», но в английском оно означает нечто совсем другое.

15 декабря 1992 г.

96 дней до моего дня рождения.

Сегодня я читал в метро «Одиссею», вошел какой-то мужчина и сказал, что это очень хорошо, что я начинаю с младых ногтей. А потом сказал, что начал учить иврит с трех лет, и тогда я сказал, что знаю иврит, и он спросил, что я читал на иврите, и я ответил, что читал Книгу Моисееву, и тогда он научил меня вот такой песенке:

Дочь фараона всех была красивей и милей.

Плескалась в Ниле, видит вдруг — младенец Моисей.

Несет отцу и говорит: «Нашла на берегу».

Не надо сказок, фараон ответил, подмигнув.

Я пропел ее три раза, и он сказал, что получается у меня очень здорово, а потом добавил, что начинать религиозное образование никогда не рано. И спросил у Сибиллы, кто меня учил — отец, или я занимался в школе, или, может быть, с раввином, и Сибилла сказала, что учит меня сама. И он сказал: стыд и позор всем еврейским матерям, которые не относятся к религиозному образованию своих детей так серьезно. На что Сибилла ответила, что учит меня только языкам, и он сказал: ну да, конечно, конечно. Я уже надеялся, он спросит, не еврей ли мой отец, но он почему-то не спросил. И когда он вышел из поезда, сам спросил об этом Сибиллу, и та ответила, что не знает, как-то не заходил об этом разговор, но ей кажется, что нет, не еврей.

16 декабря 1992 г.

95 дней до моего дня рождения.

Одна вещь показалась мне забавной. Я довольно долго ездил в метро и читал при этом «Одиссею», и почему-то никто из пассажиров ни разу не спросил, не грек ли у меня отец. Сегодня читал про Бабара, но никто не спросил, не француз ли у меня отец.

К слову, о французах. Сегодня в метро произошел один забавный случай. Какая-то дама вступила в спор с Сибиллой, и та снова привела ей пример с двумя приговоренными к сожжению мужчинами. А. умирает почти тотчас же, от сердечного приступа, за время t, Б. — за время t+n, и лишь потому, что какой-то варвар вонзил ему в грудь каменный нож и вырвал руками еще живое, бьющееся сердце. Думаю, сказала она, вы согласитесь, что жизнь Б. нельзя считать более удачной оттого, что он прожил лишние и минут и при этом в грудь ему вонзили каменный нож? На что дама ответила: Pas devant les enfants.[12] И я спросил: Parlez-vous frangais? Дама очень удивилась. А Сибилла спросила, не лучше ли продолжить дискуссию на бенгальском. Дама переспросила: Пардон?.. Сибилла добавила: или на каком-нибудь другом языке, которого он не знает? А потом сказала, что с русским, венгерским, финским, баскским и исландским у нее не очень, так что она предпочла бы испанский, португальский, итальянский, немецкий, шведский, датский или бенгальский — любой по вашему выбору. Я удивился, потому что не знал, что Сибилла знает хоть один из этих языков. Не думаю, что и та дама знала. А потом спросил, может ли она научить меня всем этим языкам, но Сибилла сказала, что только после того, как я выучу японский. Тогда я спросил, не француз ли мой отец, на что Сибилла ответила: «Нет».

17 декабря 1992 г.

Сегодня мы опять ездили в метро. Уже надоело. Я читал «Одиссею», Песнь семнадцатую, и еще часть времени — «Белый Клык». А по пути домой спрашивал Сибиллу, кто мой отец. Может, русский, венгр, финн, баск, исландец, испанец, португалец, итальянец, немец, швед, датчанин или бенгалец? И она всякий раз отвечала: «Нет».

94 дня до моего дня рождения.

3

Мы никогда не сходим на «Эмбэнкмент», чтобы зайти в «Макдоналдо

все по кругу и по кругу и по кругу и

Л. дошел до Песни семнадцатой «Одиссеи». Для него — очень даже неплохо. Сотни людей говорят: замечательно изумительно чудесно слишком еще мал да он просто гений. Но лично мне кажется, что не нужно такого уж большого ума, чтоб догадаться, что ’Οδυσσεύς означает Одиссей. И если продолжить и дальше в том же духе, не нужно столь уж выдающегося ума, чтобы прочитать и догадаться о значении еще примерно 5000 слов.

Впрочем, все это ничуть не мешает мне и Л. смотреть раз в неделю «Семь самураев» — просто для того, чтобы перебить скверное влияние подземки. Но сегодня случилось нечто ужасное.

Женщина, сидевшая напротив, увидела у меня на коленях так и не открытый «Учебник японской скорописи» и спросила: Вы изучаете японский? & я ответила: Ну, вроде того.

Девять зеленых бутылок на стенке болталось

Я сказала, что изучаю этот язык просто для того, чтобы лучше понять фильм Куросавы «Семь самураев», а также (если он когда-нибудь появится на видео) фильм Мидзогути под названием «Пять женщин вокруг Утамаро», который шел в «Фениксе», куда я ходила смотреть его пять дней подряд. Кроме того, меня интересует текст под названием «Цурэдзурэгуса».[13]

ДЕВЯТЬ ЗЕЛЕНЫХ БУТЫЛОК НА СТЕНКЕ БОЛТАЛОСЬ

Она воскликнула «О!», и еще сказала, что видела «Семь самураев», хотя тот, другой, не видела, и что это просто замечательный фильм

Я сказала: Да

и она сказала: Правда, несколько длинноват, но в целом фильм просто замечательный, хотя в основе своей прост и является не чем иным, как современной версией «Трех мушкетеров», этой элитарной шайки, и...

и я сказала: Что?..

и она переспросила: Простите?..

ЭЛИТАРНОЙ ШАЙКИ? с отвращением произнесла я. на что она заметила, что нечего на нее орать.

Пусть ОДНА упадет, целых восемь осталось

ВОСЕМЬ ЗЕЛЕНЫХ БУТЫЛОК на стенке болталось

Тут вдруг мне начало казаться, что Л. видит в этом фильме вещи, которые хоть и несопоставимы с выбрасыванием с борта самолета человека по чьему-то приказу, однако...

ВОСЕМЬ ЗЕЛЕНЫХ БУТЫЛОК НА СТЕНКЕ БОЛТАЛОСЬ

И я вежливо, но твердо заметила этой женщине: Думаю, если вы еще раз посмотрите эту картину, то убедитесь, что самураи вовсе не являются элитарной шайкой. Менее талантливые режиссеры, разумеется, предпочли бы показать их именно как элитарную шайку разбойников, но только не Куросава.

На что она заметила, что нечего разговаривать с ней таким тоном.

ВОСЕМЬ ЗЕЛЕНЫХ БУТЫЛОК НА СТЕНКЕ БОЛТАЛОСЬ

На что я вежливо заметила следующее: Этот фильм говорит о том, как важно уметь мыслить рационально. Ведь мы делаем выводы из увиденного, а не сказанного, и еще стараемся не попасть под влияние стереотипов. Мы изо всех сил стараемся увидеть то, что происходит на самом деле, а не то, что нам хотелось бы видеть.

Она спросила: Что?

Пусть одна упадет, целых семь осталось

Кроме того, добавила я, мы также должны помнить, что внешность бывает обманчива. И что у нас может и не быть всех относящихся к делу доказательств. Просто потому, что кто-то улыбается, вовсе не означает, что его следовало бы прикончить.

Она сказала: Ну, знаете ли, мне кажется

СЕМЬ ЗЕЛЕНЫХ БУТЫЛОК НА СТЕНКЕ БОЛТАЛОСЬ

Я сказала: Давайте представим себе такое развитие событий. А. видит, как его жена, Б., сгорает заживо за время t. Самому А. удается выжить. Позже мы видим, как А. поет во время исполнения какого-то местного ритуала. В., наблюдающий за этим ритуалом, считает, что А. ведет себя подозрительно, что он тем самым выдает себя. Мы делаем вывод, что В. знает далеко не все факты, что он находится под влиянием собственных предрассудков и стереотипов, поскольку...

Она перебивает меня: Нет, это просто клинический случай!

Клинический! восклицаю я.

ШЕСТЬ ЗЕЛЕНЫХ БУТЫЛОК НА СТЕНКЕ БОЛТАЛОСЬ

Она говорит: Не кажется ли вам, что это чистой воды патология и

На что я заметила, что если бы ее швырнули в бассейн с голодными акулами, она бы не стала раздумывать — патология это или нет, а занялась бы поисками выхода из бассейна.

В конечном счете, если вдуматься, приятным голоском заметила она, мы обе сходимся на том, что фильм замечательный.

Я опасалась, что она приведет какой-нибудь другой пример, но тут, к счастью, поезд остановился на «Мургейт», и это была ее остановка.

ШЕСТЬ ЗЕЛЕНЫХ БУТЫЛОК НА СТЕНКЕ БОЛТАЛОСЬ

ШЕСТЬ ЗЕЛЕНЫХ БУТЫЛОК

(Могло быть и хуже. Он мог бы начать со ста пивных бутылок на стенке и вести обратный отсчет, но эта песенка-считалка начинается с десяти.)

◘

277 градусов выше абсолютного нуля.

Я сказала: Ладно, поедем снова по кольцевой и вступим в еще один спор о Канлиффе.

Я: Послушай, нет смысла брать с собой словарь, его просто некуда положить. К тому же как ты будешь им пользоваться, если на коленях у тебя другая книга? Мы пробовали и прежде, но из этого ничего не вышло.

Л.: Пожалуйста

Я: Нет

Л.: Пожалуйста

Я: Нет

Л.: Пожалуйста

Я: Нет

Л.: Пожалуйста

Я: Нет

Идеально было бы зайти туда, где есть стулья, к примеру в «Барбикэн» или в «Шелл-Сентер», что в районе Саут-бэнк. Но там и шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на бар, кафе, ресторан или забегаловку, где продают мороженое, и все ужасное вкусное, и жутко дорогое, и мы с Л. просто не можем этого себе позволить.

Пожалуйста Нет Пожалуйста Нет Пожалуйста

Тут я подумала, что нам предстоит еще один день, подобный вчерашнему, десять часов мотания по кольцевой, с выслушиванием всех этих чудесно замечательно слишком еще мал да он просто гений. Еще один день, точная копия вчерашнего. Снова эти «чудесно!», «Удивительно!», слишком мал просто гений плюс что за чушь какие еще элитарные шайки. Не говоря уже о том, что на протяжении 10 часов предстоит объяснять каждое слово (заходить в туалеты, куда невозможно протолкнуть стульчик на колесиках), приятно улыбаться, выслушивая в 273-й раз (10 + 0 + — 262) песенку о зеленых бутылках. Как я могу быть уверена в том, что он не начнет с 263-х или же что какой-то незнакомец не научит моего ребенка новой не слишком пристойной песенке? Никак не могу.

И я тогда сказала: Ладно, забудь про кольцевую. Мы возьмем Канлиффа и пойдем в Национальную галерею. Но только чтобы ты не смел там и СЛОВА произнести. И чтобы не заходил в двери с табличками «Входа нет» или « Только для персонала». Мы не должны вызывать подозрений. Мы должны делать вид, будто пришли посмотреть на картины. И мы будем смотреть на картины, а когда начнут гудеть ноги, присядем, чтобы дать ногам отдохнуть.

Просто сделаем вид, что присели отдохнуть, чтобы затем подняться и продолжать смотреть картины.

Natürlich, ответил мой Феномен.

Не надо сказок, заметила я и уложила словарь Канлиффа на полочку под складной коляской, где уже лежали: «Одиссея», с тринадцатой по двадцать четвертую Песнь, «Собаки шотландских горных долин» Фергюса, «Тар-Куту», «Мардук», «Питер, ВОЛК!», «Царство осьминога», «Дом на Пуховой опушке», «Белый Клык», «Азы иероглифики», «Начальный курс иероглифики», учебник японской скорописи, блокнот и несколько бутербродов с арахисовым маслом и джемом. Потом посадила в коляску Л. с «Les Inseparables»[14] в руках, и мы тронулись в путь.

И вот мы сидим перед «Портретом дожа» Беллини. Л. читает Песнь восемнадцатую «Одиссеи», время от времени заглядывает в словарь Канлиффа, но не слишком часто. Я время от времени поглядываю на «Портрет дожа» — кто-то из нас должен же смотреть на картину.

Я и себе прихватила кое-что почитать, но в зале так божественно тепло, что меня клонит в сон. И я то засыпаю, то вздрагиваю, открываю глаза и продолжаю пялиться на картину. В полудреме мне видится чудовище под названием «геискаигекатонтапус», оно рассекает океанские волны, а над ним пролетают «пентекаипентеконтаподы». Вернись & сражайся, как подобает мужчине, взывает чудовище, да я могу побороть тебя одной рукой (ха! ха! ха!). Все же не верится, что Маргарет Тэтчер могла работать, поспав всего три часа; мне и пяти не хватает, чувствую себя полной тупицей. Не надо не надо не надо было заставлять его читать все эти книги, впрочем, теперь уже все равно поздно.

Мне показалось, что служитель смотрит на нас как-то подозрительно.

Притворюсь, что делаю записи.

◘

Не успели мы с Либерейсом оказаться в постели голые, как я тут же поняла, что сделала ужасную глупость. Нет, конечно, сейчас я не могу вспомнить все в подробностях и деталях, но если есть на свете музыкальная форма, которая претит мне во всех отношениях, то это попурри. В течение одной минуты музыкант или оркестр играет мало похожую на оригинал версию «Невозможной мечты», затем вдруг на середине музыкальной фразы, без всяких на то причин, происходит выворачивающий наизнанку желудок разворот, — и вот они уже играют «Над радугой», еще один разворот — и нате вам пожалуйста, «Взойдем на каждую гору», еще один — и «Нет на свете такой высокой горы», и еще один, и еще, и еще... Так вот, стоит только представить себе Либерейса в постели, его руки, рот, пенис, — они то здесь, то там, не успеешь оглянуться, снова здесь, потом снова там, что-то начинают, потом останавливаются и начинают уже в другом месте — словом, создается полное ощущение пьяного попурри.

Но даже попурри когда-нибудь кончается, и вот Либерейс проваливается в глубокий сон.

Захотелось прояснить мысли. Голова должна быть ясной, мысли холодными и отстраненными.

И я решила послушать Гленна Гульда, исполняющего отрывки из «Хорошо темперированного клавира». В студии звукозаписи Гульд выдавал девять или десять различных вариантов исполнения этой пьесы, и каждая нота была у него самим совершенством, и каждый из отрывков отличался от другого по характеру и темпераменту исполнения. Я была просто не способна мысленно проиграть все это в голове, а потому решила послушать его исполнение прелюдии к этому произведению до минор, которая начинается с бурного стаккато, а затем мелодия вдруг переходит в тихую и плавную. Затем я прослушала прелюдию 22 си-бемоль минор в его же исполнении, сама сыграть вот так без педали я бы не смогла. Возможно, подумала я, ее вообще не следует играть с педалью, ее следует играть легато. И однако же, резкость и отрывистость, с которыми Гульд исполнял отрывок, как-то диссонировали с холодностью и сложностью этой музыки. И это наводило на мысли об экспрессивности, с которой Либерейс изливал свое сердце практически первой встречной.

А Либерейс тем временем все еще спал. Голова на подушке, бледное лицо, высокий лоб, череп, в котором заключен спящий мозг. Какая же, однако, жестокость заключается в том, что всякий раз, просыпаясь, мы вынуждены откликаться на то же имя, жить теми же воспоминаниями, иметь те же привычки и делать те же глупости, что делали весь день перед тем как уснуть. И мне не хотелось, чтобы он проснулся и принялся за то же самое.

И еще мне не хотелось быть здесь, когда он проснется, но было бы невежливо уйти не попрощавшись, не оставив хотя бы записки. С другой стороны, что я напишу ему в этой записке? Не могу же я написать: «Спасибо за чудесный вечер», потому что ничего чудесного в нем не было; или «Надеюсь, увидимся снова» — вдруг он сочтет, что я жду не дождусь этой встречи? И невозможно было написать: «Я ужасно провела вечер» или «Надеюсь, никогда не увидимся снова», потому что это было бы просто неприлично. А если начать придумывать записку ни о чем, то на это как раз бы и ушли те пять-шесть часов, через которые он должен проснуться.

И тут мне пришла в голову идея.

В записке надо намекнуть, что у нас мог бы состояться весьма занимательный разговор, но так уж получилось, что мне необходимо было уйти (здесь придумать какое-то дело или важную встречу). И вместо неопределенных намеков на этот перспективный и занимательный разговор записка должна представлять собой как бы элемент этого разговора или дискуссии, которая внезапно оборвалась на самом интересном месте. При этом следует учесть, что Либерейс как раз из тех, кто интересуется такими вещами, как, к примеру, Розеттский камень. И текст должен быть понятным, и в то же время дать ему возможность несколько скептически взглянуть на подачу этой проблемы в целом, что, в свою очередь, явится намеком на то, что дискуссию можно продолжить позже, пусть даже дата и время этой встречи никак не обозначены. И мне всего-то и надобно, что написать короткий отрывок на греческом, а затем снабдить его переводом, транскрипцией, словарем и грамматическими комментариями. Для чего потребуются определенные усилия с моей стороны, возможно даже напрасные, если вдруг окажется, что наш скептик не слишком знаком с такими словами и понятиями, как средний залог, двойственное число и тмезис, что означает расчленение сложного слова посредством другого слова. Я не слишком сильна в социальных дилеммах, но это решение показалось просто гениальным. Составление записки займет около часа (несопоставимо с пятью-шестью часами придумывания другой, более светского содержания), успешный результат практически гарантирован (к тому же позволяет избежать грубости в случае ненаписания записки вообще). И то, что после этого Либерейс ни за что и никогда не захочет видеть меня снова, совершенно очевидно.

Я поднялась, оделась, пошла в соседнюю комнату, достала из письменного стола листок бумаги. Потом пошарила в сумочке и достала гелиевую авторучку, которая пишет совсем тоненько, ведь весь текст надо было уместить на одной странице. Уселась и принялась за работу. Было три часа ночи.

Похоже, вы сомневаетесь в существовании Розеттского камня (небрежно начала я). А что скажете вот об этом?

Илиада, Песнь семнадцатая. Коней печальных узрев, милосердствовал Зевс, промыслитель

Μυρομένω δ’ ’άρα τώ ye ’ιδὼν ’ελέησε Κρονίων,

muromenō d’ ara tō ge idōn eleēse Kroniōn

Видя скорбящих, сын Кронидов почувствовал жалость

κινήσας δὲ κάρη προτὶ ‛ὸν μυθήσατο θυμόν

kinēsas de karē proti hon muthēsato thumon

И, главой покивав, в глубине проглаголил душевной:

’ά δειλώ, τί σφω̃ί δόμεν Πηλη̃ί ’άνακτι

a deilō, ti sphōi domen Рēlēi anakti

«Ах, злополучные, вас мы почто даровали Пелею?

θνητω̃, ‛υμει̃ς δ’ ’εστὸν ’αγήρω τ’ ’άθανάτω τε;

tknētōi, humeis d’ eston agērō t’ athanatō te

Смертному сыну, не стареющих вас и бессмертных?

’ή ‛ίνα δυστήνοισι μετ’ ’ανδράσιν ’άλγε’ ’έχητον:

ē hina dustēnoisi met’ andrasin alge’ ekhēton

Разве чтоб вы с человеками скорби познали?

ου̉ μὲν γάρ τί που̉ ὲστιν ’οίζυρώτερου ’ανδρός

оu men gar ti роu estin oizurōteron andros

Ибо несчастнее нет человека

πάντων ‛όσσα τε γαι̃αν ’έπι πνείει τε καὶ ’έρπει.

panton hossa te gaian epi pneiei te kai herpei

Из тварей, что дышат и ползают в прахе

’αλλ’ ου̉ μὰν ύμι̃ν γε καὶ ‛άρμασι δαιδαλέοκην

all’ ou man humin ge kai harmasi daidaleoisin

Но не печальтесь, вами отнюдь в колеснице блестящей

‛Έκτωρ Πρισμίδης ’εποχήσεται ου̉ γαρ εεάσω.

Htktōr Priamidēs epokhēsetai оu gar easō.

Гектор, Приамов сын, не будет везом, не допущу я!»[15]

Ну что ж, пожалуй, хватит. Было всего 3.15 ночи, и материала для расшифровки у меня оказалось больше, чем у французского египтолога Шампольоиа, когда он только еще подступался к Розеттскому камню. И я не могла удержаться от мысли, что было бы куда как проще уйти без всех этих хлопот и прощаний и не трудиться над всеми этими грамматическими приколами, пытаясь побороть сонливость и усталость. Но текст выглядел таким невнятным. Кроме транскрипции, в нем не было приведено ничего такого, что можно отыскать на страницах «Библиотеки классики» Леба. Он выглядел совершенно неубедительно, точно послание в бутылке, об этом свидетельствовал хотя бы тот факт, что написание его заняло не больше 15 минут. Так если уж оставлять записку, следует оставить вместе с ней и более состоятельный довод в пользу того, что все это может пригодиться последующим поколениям. А потому я написала следующее:

«Μυρομένω скорбящих (женский/мужской, множественное число, винительный падеж) δ’ ’άρα и тогда, и потом (соединительные частицы) τώ их (женский/мужской, личное местоимение в винительном падеже) γε (эмфатическая частица) ιδὼν видя (местоимение, именительный падеж, единственное число, сослагательное наклонение) ’ελέησε пожалел, почувствовал жалость (третье лицо, единственное число, изъявительное наклонение) Κρονίων сын Крона (Зевс)».

Но по-прежнему не видела на листке бумаги ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало легкомысленное «чао».

И это по-прежнему было столь же бесполезно, как и послание в бутылке, поскольку так и пестрило непонятными грамматическими терминами, которые или следовало объяснить, или просто выбросить. Но выбросить их было нельзя, разве что переписать всю страницу заново. А объяснить, не написав еще несколько страниц, невозможно. Но что, если продолжить, анализируя слово за словом? Глядишь, проблема и разрешится сама собой.

«κινήσας двигая (мужской род, единственное число, причастие) δὲ и (соединительная частица) κάρη голова προτὶ... μυθήσατο сказал, обратился (3-е лицо, единственное число, изъявительное наклонение) ’όν его θυμόν дух/душа/мысль/сердце (мужской род, единственное число, винительный падеж)

’ά Αχ, δειλώ жалкие, несчастные (мужской/женский род, множественное число, звательный падеж) τί почему σφω̃ϊ вас (2-е лицо, множественное число, винительный падеж) δόμεν зачем мы подарили (1-е лицо, множественное число, изъявительное наклонение) Πηλη̃ϊ Пелей (отец Ахилла) ’άνακτι царю (мужской род, единственное число, дательный падеж)

θνητω̃ смертный (мужской род, дательный падеж, единственное число, 2-е склонение) υμει̃ς вы (местоимение, 2-е лицо, множественное число) δ’ (соединительная частица) но, однако же, ’εστὸν вы есть (2-е лицо, изъявительное наклонение) ’αγήρω вне возраста, не стареющий (мужской/женский род, множественное число, именительный падеж) τ’... τε оба... и ’αθανάτω бессмертный (мужской/женский род, множественное число, именительный падеж)

’η̃ поистине (восклицательная частица) ’ίνα так чтобы, так что δυστήνοισι жалкие, несчастные (мужской род, дательный падеж, множественное число) μετ’ с ’ανδράσιν люди, мужчины (мужской род, дательный падеж, множественное число) ’άλγε’ (= algea) скорбь, печаль (средний род, винительный падеж, множественное число) ’έχητον вы должны были (2-е лицо, сослагательное наклонение)

ου̉ нет μὲν (вводная частица) γάρ для τί что-нибудь (неопределенное местоимение, единственное число) πού где-нибудь ’εστιν есть, является (3-е лицо, единственное число, настоящее время, изъявительное наклонение) ’οϊζυρώτερον более несчастный/жалкий (сравнительное прилагательное, единственное число) ’ανδρὸς чем человек (мужской род, единственное число, употреблено в качестве сравнительного прилагательного)

πάντων из всех вещей, существ (средний род, родительный падеж, множественное число) ’όσσα подобно многим (средний род, именительный падеж, множественное число) τε (частица для обозначения обобщения) γαι̃αν земля (женский род, единственное число, именительный падеж) ’έπι на, поверх (здесь: постпозитив) πνείει дышит (3-е лицо, единственное число, настоящее время, изъявительное наклонение, зависит от местоимения среднего рода множественного числа) τε καὶ оба и ’έρπει ползать, пресмыкаться (3-е лицо, единственное число, настоящее время, изъявительное наклонение)

’αλλ’ но ου̉ не μὰν (эмфатическая частица) ’υμι̃ν тобой (2-е лицо, множественное число, дательный падеж) γε (эмфатическая частица) καὶ и κρμασι колесница (средний род, дательный падеж, множественное число) δαιδαλέοισιν сверкающий, блистающий, искусно сделанный (средний род, дательный падеж, множественное число)

‛Έκτωρ Гектор Πριαμίδης сын Приама ὲποχήσεται будет унесен (3-е лицо, единственное число, будущее время, пассивный залог, изъявительное наклонение) ου̉ не, нет γὰρ ибо ’εάσω я позволю (1-е лицо, единственное число, будущее время, активный залог, изъявительное наклонение)».

Получилось несколько длиннее, чем я предполагала.

И заняло больше времени, чем ожидалось, пришлось писать часа два, не меньше. Зато все это явно выигрывало в сравнении с пятью-шестью часами, которые ушли бы на составление записки более светского содержания. Затем я написала заключительный параграф, где говорилось, что для прочтения иероглифов на Розеттском камне неплохо было бы иметь еще и колонку на китайском, но, к несчастью, я не знаю китайских иероглифов. А затем добавила, что если ему когда-нибудь придется столкнуться с поэмой Китса, где тот описывает свои впечатления о «Гомере» Чэпмена, то не мешало бы знать, что Чэпмен там пишет следующее:

Трам-пам-пам-пам-пам — Иов увидал их тяжелую колесницу.

И (пожалев их) про себя подумал: Бедные, жалкие животные, (сказал он)

Зачем мы отдали вас смертному царю? Трам-пам-пам,

Трам-тарарам, там-тампам-пам?

Трам-тарарам, пам-пам-пам-пам?

Из всех несчастных тварей, что дышат и ползают по земле,

Нет твари несчастнее человека. И превратить в бессмертных

Гектору вас не удастся, трам-тарарам-пам-пам.

И когда вы увидите, как это просто, то, надеюсь, вам понравится и... Тут я лихим росчерком вывела первую букву моего имени, «С», а затем пририсовала к ней еще и маловразумительную закорючку, сильно рассчитывая на то, что вчера он вряд ли уловил, как меня зовут.

А потом положила записку на стол, туда, где он наверняка ее увидит. Идея с запиской казалась очень изощренной и изысканной, когда я лежала в постели, но теперь я вдруг засомневалась, поймет ли Либерейс, на что я так вежливо и туманно намекаю, или же примет за оскорбление? А может, вообще не обратит внимания?.. Но слишком поздно, а потому — прощай.

Добравшись до дома, я вдруг подумала, что пора бы перестать влачить такое бесцельное существование. Однако перестать влачить существование гораздо труднее, чем вы думаете, & если вы не способны на это, можно попробовать привнести в это самое существование хотя бы элемент целенаправленности.

Не знаю, понравился ли Лпберейсу этот отрывок о лошадях Ахилла (исходя из его не относящихся к делу ремарок, я ничуть не удивилась, поняв, что, читая Чэпмена, он чувствовал себя эдаким Кортесом, вглядывающимся в тихоокеанские просторы), но, составляя эту мудреную записку, я была счастлива & подумала, что могла бы составить такие комментарии для всей «Илиады» и «Одиссеи», исписать море страниц с объяснением разных грамматических тонкостей, особенностей диалекта и сложных формулировок. Я даже готова перепечатать все это за несколько тысяч фунтов и выставить на продажу, и тогда люди смогут прочесть все это вне зависимости от того, изучали они в школе французский, латынь или какой-либо иной, не имеющий отношения к делу предмет. А затем я могла бы сделать то же самое и для освоения других языков, которые еще труднее поддаются изучению в школе, чем греческий. И пусть мне придется прождать еще 30-40 лет, прежде чем тело мое станет бесчувственной материей, — эти годы не пройдут даром, и существование мое будет хоть чуточку менее бессмысленным. Что ж, хорошо.

Как-то раз Эмма пригласила меня в кабинет для беседы. И сказала, что собирается покинуть компанию. Что тогда буду делать я? Ведь если она уйдет, автоматически теряю свое место и я. В этой фирме я проработала недостаточно для того, чтобы рассчитывать на оплату отпуска по уходу за ребенком. Может, мне стоит уехать в Штаты и родить там?

Я не знала, что на это ответить.

А потому промолчала, и тут Эмма выдвинула ряд практических предложений. Сказала, что издатель запускает какой-то грандиозный лингвистический проект, для осуществления которого потребуется перепечатка на компьютер текстов из разных журналов. Сказала, что уже навела справки и может пристроить меня к этому делу. Сказала, что вовсе не обязательно таскать компьютер из дома на работу, поскольку офис как таковой просто перестанет существовать. Сказала, что нашла один дом, владелица которого не может наскрести денег на ремонт и очень опасается, что если не сдаст помещение, его самовольно заселит какое-нибудь отребье. Сказала, что хозяйка согласна сдать мне этот дом всего за 150 фунтов в месяц, если я не буду требовать ремонта. Я не знала, что на это ответить. Она сказала, что поймет, если я приму решение вернуться в Штаты и жить с родителями. Но я хорошо знала, чего говорить не стоит; понимала, что никто не поймет, если я скажу это, мало того, меня еще сочтут сумасшедшей. И потому ответила просто: Большое тебе спасибо.

◘

Я оторвала глаза от книги и посмотрела, чем там занимается Л. «Одиссея», с тринадцатой по двадцать четвертую Песнь, валялась обложкой вверх на скамье, самого Л. нигде не было видно. Я никак не могла припомнить, когда видела его в последний раз. Идти его искать... но это означало бы покинуть единственное место, куда он мог вернуться.

Я подняла «Одиссею», — посмотреть, насколько далеко он успел продвинуться. Мои шансы отказать ему в изучении японского уменьшались с катастрофической быстротой. Я взяла «Белый Клык» и начала рассеянно перелистывать.

И тут вдруг послышался знакомый голос.

А хотите послушать, как я считаю до тысячи на арабском? спрашивал он.

Вроде бы ты говорил, что твоя мама в зале под номером 61?

Да.

Тогда отложим счет до следующего раза.

До какого?

Ну, как-нибудь потом.

Когда?

Потом, я сказал. Это ваш малыш?

Передо мной стоял охранник, а рядом с ним — не кто иной, как Л.

Я ответила: Да.

Л. сказал: А я сам сходил в туалет.

Я сказала: С чем тебя и поздравляю.

Охранник: Сроду не догадаетесь, где я его нашел.

Я: Где?

Охранник: За миллион лет не догадаться!

Я: Где?

Охранник: Провалился в подвал под одной из комнат, что на ремонте. Видно, оступился, люк был открыт, вот и полетел вниз. А в помещение попал через служебную дверь.

Я: О!..

Охранник: Нет, с ним ничего страшного не случилось, но я бы посоветовал не спускать глаз с этого ребенка.

Я: Значит, ничего страшного?

Охранник: Нет, но вы должны не спускать с него глаз.

Я: Что ж, учту.

Охранник: Как его звать?

Хорошо бы люди никогда не задавали этого вопроса.

Еще беременной я пыталась придумать имя сыну. Придумывала самые разные занимательные имена, типа Гасдрубал, и Айсомбард Кингдом, и Телоний, и Рабиндранат, и Дарий Ксеркс, и Амедей, и Фабий Кунктатор. Гасдрубал был братом Ганнибала, генералом карфагенской армии, которая перешла через Альпы верхом на слонах в III в. до н.э. и вступила в сражение с римлянами. Айсомбард Кингдом Брунел — так звали гениального британского инженера XIX в. Телоний Монк был гениальным джазовым пианистом; Рабиндранат Тагор — гениальным бенгальским математиком; Дарий — царем Персии, как и все Ксерксы; Амедеем звали дедушку автора знаменитого повествования «А la recherche du temps perdu»,[16] а Фабий Кунктатор был римским генералом, спасшим Римскую империю от нашествия Ганнибала. Вообще-то ни одно из этих имен не следовало давать ребенку, но я поняла это слишком поздно. Ребенок родился, и надо было срочно придумывать имя.

И я подумала, что в идеале это должно быть имя, которое одинаково подходило бы и серьезному замкнутому мальчишке, и сорвиголове. Ну, как имя Стивен, ведь мальчика всегда можно звать просто Стив; или Дэвид, который запросто может стать Дейвом. Проблема заключалась в том, что имя Дэвид нравилось мне больше, чем Стивен, а Стив — больше, чем Дейв. Тут уж никак не выкрутиться, разве что назвать ребенка Стивен Дэвид или Дэвид Стивен, но сочетание двух «в» в середине этих слов показалось неблагозвучным. И потом, нельзя же будет называть его сокращенно Дэвид и Стив, это может показаться странным. Люди подходили к кроватке и спрашивали, как зовут малыша, и я отвечала: Вообще-то я подумываю назвать его Стивеном, или: Я подумываю назвать его Дэвидом. И в первом случае это оказалась медсестра с бланком, которая и записала в него, что я там подумывала, и забрала с собой.

Когда я выписывалась, мне выдали свидетельство о рождении и поставили, что называется, вопрос ребром. И только приехав домой, я осознала, что сынишку моего зовут Людовик. И пришлось мне его называть именно так, потому что другого выбора просто не было.

И я уклончиво ответила охраннику: Я называю его Людо.

Охранник: Так вот, на будущее — постарайтесь не спускать с Людо глаз.

Я: Огромное спасибо за помощь. А теперь, если не возражаете, мы пройдем в зал номер 34 и посмотрим на Тернера. Еще раз большое вам спасибо.

Когда он был еще совсем маленьким, было куда как легче. Я носила его в рюкзачке-кенгуру. В теплую погоду сидела дома и печатала, и он все время был бы на глазах, а в холодную шла в Британский музей и сидела в египетской галерее, неподалеку от раздевалки, и читала «Аль Хайа», чтобы окончательно не потерять навыка. Потом вечером шла домой, садилась и перепечатывала статьи из «Ежемесячника для любителей свиней» или «Путеводителя по распродажам».

4

19, 18, 17

1 марта 1993 г.

19 дней до моего дня рождения.

Перечитываю «Зов предков». Нравится меньше, чем «Белый Клык», но «Белый Клык» я только что закончил перечитывать.

В «Одиссее» дошел до строки под номером 19 322. Перестал делать карточки для всех слов, потому что их слишком много и трудно повсюду таскать с собой, делаю карточки только на те слова, которые кажутся полезными. Сегодня мы ходили в музей и видели там картину с Одиссеем, вообще-то на ней должен был быть изображен еще и Циклоп, но его почему-то не было. Называется «Улисс, насмехающийся над Полифемом». Улисс — это латинское имя Одиссея. На стене висела карточка с объяснениями, там говорилось, что на картине можно видеть и Полифема на горе, но его почему-то не было. Я сказал охраннику, что надо бы повесить другую карточку, но он сказал, что это не его дело. Я спросил, чье же это дело, и тогда он сказал, что, наверное, директора галереи. Я пытался уговорить Сибиллу пойти со мной к директору, но она сказала, что директор очень занятой человек и что будет куда проще и вежливее написать ему письмо, заодно я попрактикуюсь в каллиграфии. Тогда я спросил, почему бы ей самой не написать это письмо. На что она ответила, что директор, по всей вероятности, никогда еще не получал письма от пятилетнего мальчика; и что если я напишу его и подпишусь: «Людо пяти лет όт роду», он наверняка обратит на него внимание. На что я ответил, что это довольно глупо, потому что под письмом может подписаться каждый дурак. И «пяти лет όт роду» тоже запросто напишет. Сибилла согласилась со мной, а потом заметила: Достаточно одного взгляда на твой почерк, и он ни за что не поверит, что тебе больше двух. Почему-то это показалось ей неимоверно смешным.

2 марта 1993 г.

18 дней до моего дня рождения. Я прожил на этой планете 5 лет и 348 дней.

3 марта 1993 г.

17 дней до моего дня рождения. Сегодня мы опять ездили по кольцевой, потому что ни в один музей зайти теперь не можем. Надо сказать, там было чертовски скучно. Сегодня случилась одна занятная вещь, какая-то дама вступила в спор с Сибиллой по поводу двух приговоренных к сожжению заживо мужчин. Сибилла сказала, что один из них умер от сердечного приступа за время t, а другой — через отрезок t+n, после того как кто-то содрал с него кожу живьем за время п, и дама вдруг воскликнула: Pas devl, на что Сибилла заметила: Должна вас предупредить, он говорит по-французски. На что дама сказала: Non urn nоn avanty il ragatso, a Сибилла заметила ей: «Не надо провоцировать ребенка. Не провоцируйте мальчика. Не. Надо. Провоцировать. Мальчика». Гм... Что-то я не совсем понял, с чего она так завелась, может, не уловила смысла этой итальянской идиомы, а ведь дама сказала, что считает этот предмет не подлежащим обсуждению в присутствии маленького ребенка, и повторила это по-английски, и тут Сибилла сказала: О, понимаю, так, значит, вы говорили по-итальянски. Non avanty il ragatso — надо бы запомнить. Тут дама заволновалась и сказала что-то вроде: какой пример вы подаете, и Сибилла спросила ее: Не возражаете, если мы продолжим обсуждение по-итальянски, боюсь, это не слишком подходящий предмет для обсуждения в присутствии маленького ребенка, как там у вас говорят по-итальянски — non avanty il ragatso. А когда дама сошла с поезда, Сибилла заметила, что ей не следовало так грубить, поскольку мы всегда должны быть вежливы с людьми, сколько бы они нас там ни провоцировали. И что мне не стоит следовать ее примеру, а научиться держать все свои вполне естественные рефлексы при себе. Она сказала, что произошло это только потому, что она немного устала, просто не высыпается, а то бы никогда себе такого не позволила. Я вовсе не был в этом уверен, однако придержал свои естественные рефлексы при себе.

5

Мы никуда никогда не ездим

Начало марта, зима уже почти кончилась. Людо следует какой-то непонятной мне схеме: на днях застала его за чтением «Метаморфоз», хотя он прочел всего 22 Песни «Одиссеи». Похоже, он меньше читает «Одиссею», за последние несколько недель прочитывал лишь около ста строк в день. Я слишком устала, чтобы придумывать какие-то новые места, куда можно пойти, кроме Национальной галереи, Национальной портретной галереи, Тейт-гэлери, Уайтчепел, Британского музея и «Коллекции Уолласа». С финансовой точки зрения дела обстоят очень даже неплохо: уже готовы перепечатки из журналов «Рыболовство» с 1969 по нынешний год, «Мать и дитя» с 1952 по нынешний год, «Ты и твой сад» с 1932 по 1989-й, «Декор британского дома» с 1961 по нынешний год, «Рожок и борзая», 1920—1976 гг. И я уже хорошо продвинулась в работе над «Разведением пуделей», 1924—1982 гг. Но прогресса в японском не наблюдалось.

Очередной спор над словарем Канлиффа.

Л.: Ну почему нельзя опять пойти в Национальную галерею?

Я: Ты ведь обещал не заходить в двери, на которых висит табличка: «Только для персонала».

Л.: Но там не было написано: «Только для персонала»! Там было написано: «Штат».

Я: Вот именно. А что такое «штат»? Штат — это люди, которые там работают. И люди, которые там работают, хотят заниматься своей работой и вовсе не хотят, чтоб их отвлекали другие люди, которые там не работают. Если на определенной стадии решишь, что надо отказаться от теории Людоцентрической вселенной, дай мне знать.

Мы пошли к Тауэр-хилл, чтобы сесть на поезд, идущий по кольцевой. Но на кольцевой вечно случаются задержки, & мы сели на скамью, & только тут я заметила, что Людо сунул в складную коляску «Кадилу и Димну». Достал и начал читать, быстро переворачивая страницы, — лексика достаточно проста, слова все время повторяются. Мог бы взять что-то и посложнее, но теперь в любом случае поздно.

Подходит женщина, смотрит & восхищается, спрашивая, как удалось научить такого маленького ребенка.

Потом говорит, что у нее самой пятилетняя дочурка, & начинает выспрашивать меня о методике, & я объясняю ей свою методику, на что она возражает, что все, должно быть, не так просто.

Л.: Я знаю французский, греческий, и арабский, и иврит, и латынь, и собираюсь начать изучать японский, когда закончу вот эту книгу и «Одиссею».

(Что?)

Л.: И еще я должен прочесть восемь книг «Метаморфоз», и тридцать сказок из «Тысячи и одной ночи», и «Я Самуил», и Книгу Пророка Ионы, и десять глав «Алгебры для всех», а потом еще закончить эту книгу и «Одиссею».

(ЧТО?!!!!)

Моя поклонница говорит, как все это чудесно и замечательно & как важно пробудить в маленьком ребенке удовлетворение и гордость достигнутым. А потом, слегка оттеснив меня в сторону, добавляет, что при всем том следует соблюдать меру, поддерживать равновесие, страшно опасно доводить до экстремальных ситуаций, умеренность во всем, нет, она вовсе не собиралась вмешиваться.

Судя по тому, как идет дело, у меня на все про все осталось дня три, а затем придется обучать японскому ребенка и забыть об умеренности во всем.

Поклонница все еще здесь, витает над нами, бормочет, запинается. Нанеся удар под дых с этой своей умеренностью, начинает рассказывать о своем ребенке, который далеко не гений.

Я говорю: А как насчет французского? Она вполне может начать изучать французский.

& она отвечает: Знаю, это может показаться вам ужасным, но у меня просто нет времени.

В ответ я замечаю, что она, должно быть, ожидает слишком многого, что вполне можно обучать одному слову в день & дать девочке возможность раскрасить знакомое слово в книжке, тогда она хорошо запомнит его, и вообще секрет успеха — это выполнять по одному простому заданию в день.

Так именно так вы с ним и занимались? спрашивает она, и в голосе ее слышится неподдельное изумление. И столь же изумленно взирает она на «Калилу и Димну», хотя лично я не вижу в этой книжке ничего особенного (текст простой, проще не бывает).

Нет, отвечаю я. Но это действительно самый лучший метод.

За время, что мы разговаривали, от платформы успели отойти два поезда, следующие по кольцевой, и еще один — до «Апминстер». А она все не унималась. Спросила, как же я заставила его проделать всю эту огромную работу? И я ответила, что не заставляла, а просто объяснила ему пять слов, а потом дала цветной маркер.

& дама ответила: Да, понимаю, но ведь должно быть что-то еще, я просто уверена, должно быть нечто большее...

Тут я не могла не задуматься о вещах, о которых не следовало бы думать, а именно о том, как это порой трудно — быть милой и вежливой с людьми, изо всех сил стараться быть милой и вежливой.

Похоже, она по-настоящему заинтересовалась, поскольку пришел и отошел поезд на Баркинг, а она все еще торчала рядом. Она спросила, как быть, если сама, к примеру, изучала латынь. Ведь если учишь ребенка французскому, простым заданием может быть и одно слово в день, но как быть с языками, где есть склонение, спряжение и прочие флексии, и грамматика там такая сложная, совершенно недоступна пониманию четырехлетнего малыша.

На это я ответила, что маленькие дети обычно любят подбирать пары словам. Это совсем несложно: просто объясняешь, какое слово может стоять в паре, и сразу станет ясно, почему именно два эти слова подходят друг другу, хотя, конечно, желательно, чтобы ребенок догадался об этом сам.

Она доброжелательно улыбнулась и заметила: Как это, должно быть, приятно — объяснять все эти вещи маленькому ребенку!

Нет, я вовсе не собиралась в первый же день объяснять ему все типы склонений, потому что прекрасно знала, что сказал бы на сей счет мистер Ма. Впрочем, Л. страшно нравилось раскрашивать слова цветными маркерами, а это всегда радость и облегчение — видеть, как маленький ребенок с удовольствием занимается чем-то полезным. И тогда я составила для него несколько табличек, зная, что мистера Ма здесь нет, а потому он их не увидит.

Пришлось заглядывать в словарь, чтобы правильно написать все диалектные формы, и в конце концов у него оказалось множество слов, которые можно было раскрашивать, и все шло просто замечательно.

Я сказала, что он может раскрасить любое понравившееся ему слово, & вернулась к Джону Денверу, оставив «Илиаду» с первой по двенадцатую Песнь на стуле.

Прошло часа четыре или пять. Время от времени я отрывала взгляд от компьютера и видела, как он занимается чем-то на полу. Потом встала и подошла к нему. Он поднял голову и улыбнулся. И сказал, что вернулся к началу Песни первой «Илиады» из оксфордского классического текста, выделил пять знакомых слов и все случаи употребления определенного артикля до конца Песни двенадцатой. Страницы пестрели зеленым.

Он спросил: А где том второй? Надо бы с этим закончить.

Я сказала: Natürlich. Раскрашивай себе на здоровье. Это очень полезно. Я-то думала, тебе будет трудно.

Он сказал: Ни чуточки не трудно.

& я снова взглянула на раскрашенную страницу & строго предупредила:

Но только ЧТОБЫ НЕ СМЕЛ раскрашивать какую-нибудь ДРУГУЮ КНИЖКУ без МОЕГО РАЗРЕШЕНИЯ!

Вот и все, что я сказала ему, & этого было более чем достаточно. Ворчливый Чужак нашептывал на ушко разные гадости, так и подзуживал уничтожить это бойкое дитя. Он снова уставился в книгу, я вернулась к своей работе, а он — к своей.

Я пыталась быть доброй и терпеливой, но это влекло за собой определенные последствия.

Прошла неделя. Почему-то считается, что маленькие дети не умеют сосредоточиваться. Но что, собственно, мешает маленькому ребенку сосредоточиться? Л. у меня типичный мономаньяк. Выскакивает из постели в 5 утра, напяливает на себя четыре или пять свитеров, бежит вниз, хватает один из восьми маркеров и приступает к работе. Примерно в 6.30 или около того он бегом поднимается наверх доложить о своих успехах и размахивает у меня перед носом расцвеченной зеленым страницей. Я не одобряю родителей, которые в стремлении отделаться от ребенка бормочут: Чудесно, прекрасно, просто замечательно. И таким образом лишают его возможности задать какой-нибудь хитроумный вопрос. Мой слоненок с топотом бегает вверх и вниз по лестнице на протяжении вот уже двух часов. Пора вставать.

Как я уже говорила, прошла неделя. Как-то однажды я оторвалась от компьютера, решила почитать записки Ибн Баттуты.[17] Тут подошел Л. и заглянул в книжку. Он не сказал ни слова. Но я уже знала, что это означает, к тому же помнила, что надо быть милой и терпеливой. А потому спросила: Хочешь выучить и этот язык? И он, разумеется, ответил, да, что хочет; и вся эта процедура завертелась по новой; и для начала я дала ему почитать маленькую сказку про животных из «Калилы и Димны». И вот теперь каждый вечер я заглядываю в эту книжку, нахожу новые двадцать слов, выписываю их для него, чтобы мальчику было чем заняться с 5-ти часов утра.

Прошло четыре дня. Я старалась соблюдать осторожность, но осторожничать все время просто невозможно. И вот в один прекрасный день понадобилось найти какую-то цитату из Книги Пророка Исайи. И он подошел, посмотрел и спросил, что это такое.

◘

Я читаю «Давайте изучать кану»[18] — ПРОСТЕЙШИЙ способ!!! Л. читает «Шотландский солдат из Бушвелда».

Я пытаюсь сообразить, как лучше преподнести все это маленькому ребенку.

Нет, так ничего не получится.

6

Мы никогда ничего не делаем

◘

Прошла неделя. День выдался ясный и очень ветреный. На черных ветках деревьев набухли бледно-зеленые почки. Я подумала, что было бы неплохо пойти подышать свежим воздухом, но уж больно кусачий и холодный дул ветер.

И мы сели в метро и поехали по кольцевой, в направлении против часовой стрелки. Я все еще старалась изобрести систему для объяснения каны (уже не говоря об основательно подзабытых мной 262 иероглифах, которые я прежде знала назубок; уже не говоря о 1945 самых употребительных в Японии иероглифах; уже не говоря об отрывочных грамматических сведениях, почерпнутых мной из Учебника японской скорописи). Л. читал Песнь двадцать четвертую «Одиссеи». Проблем из-за отсутствия словаря больше не существовало, проблема заключалась в том, что Л. до смерти надоело кататься по кольцевой.

Через пару часов я начала просматривать какую-то газету. Там было напечатано интервью с японским пианистом Кэндзо Ямамото, оказалось, что он приехал в Британию дать несколько концертов.

Не знаю, учили Ямамото выполнять по одному простенькому заданию в день или нет, но он в одночасье умудрился стать знаменитым, являя тем самым достойный пример потомству. Теперь он, конечно, стал старше и был уже не знаменитым, а просто известным.

Ямамото начал получать призы и давать концерты, когда ему было около 14; а когда ему исполнилось 19, уехал в Чад. Затем вернулся к концертной деятельности, & его выступление в Уигмор-холл стало настоящей сенсацией. Нет, разумеется, люди шли в Уигмор-холл, заранее зная, что их ждет сенсация, но они и предположить не могли, что Ямамото по 20 минут будет играть на барабанах после каждой из шести мазурок Шопена, как бы вторя фортепьянному исполнению. А затем исполнил и остальную часть программы, обещанной в объявлении (но кто тогда мог предполагать, что он по 20 минут будет играть на барабанах после каждой из мазурок?..) В результате концерт закончился в 2.30 ночи, люди опоздали на метро & было много недовольных.

После этого случая в Уигмор-холл его агент высказался в том смысле, что с личной точки зрения Ямамото ему точно сын родной, однако с чисто деловой точки зрения к нему есть много претензий, особенно если учесть, что оба они профессионалы; и он вовсе не собирается делать ему одолжений, поскольку личные отношения тут совершенно ни при чем.

Теперь Ямамото крайне редко давал концерты, а когда давал, никто не знал, был ли то его выбор или же программа была навязана ему менеджментом. Интервьюер из «Санди таймс» пытался получить ответ на этот и другие подобные вопросы, в то время как сам Ямамото предпочитал говорить о роли ударных инструментов & музыке вообще.

С. Т.: Думаю, далеко не все понимают, с какой целью вы отправились в Чад...

Ямамото: Знаете, моя преподавательница всегда подчеркивала, что фортепьяно по звучанию должно кардинально отличаться от ударных инструментов. Она просто не понимала, что фортепьяно по сути своей является не чем иным, как ударным инструментом. Вы, возможно, знаете, что Шопен пытался добиться от фортепьяно вокального звучания, сам я долгие годы размышлял над этим. Но если рояль — ударный инструмент, то почему он должен звучать иначе?

Далее он признался в том, что некогда считал барабаны чисто ударными инструментами & что ничего не смыслил в игре на фортепьяно до тех пор, пока не сообразил, что и оно тоже ударный инструмент. Но до него это дошло не сразу, а как только дошло, то он тут же понял, что хватил через край и что любой звук, который можно выжать из этого инструмента, есть звук, которого можно добиться только на этом инструменте. Так что стоило взглянуть на проблему проще и просто не позволять этому звуку звучать подобно человеческому голосу или виолончели, но в то же время барабаны & прочие ударные стали для него навязчивой идеей.

С. Т.: Интересно.

Ямамото сказал, что есть еще одно очень важное положение, которое всегда подчеркивала его учительница. Она называла это спинным хребтом любого музыкального произведения. Полировать исполнение, конечно, следует, но ни в коем случае не поверхностно, пусть даже фортепьяно звучит, как человеческий голос, виолончель или же какой-либо из ударных инструментов. Поскольку в конечном счете внимание должно акцентироваться не на поверхности, но на внутренней музыкальной структуре произведения.

Далее он сказал, что когда был маленьким, то часто был готов работать день и ночь, лишь бы добиться от отрывка нужного, по мнению учительницы, звучания. И вот приходил момент, когда он думал: Да, звучит хорошо, просто отлично. На что преподавательница отвечала: Да, очень мило, но где же музыка? И еще говорила о той или иной звезде международного класса: о, да он просто виртуоз, такой-то и такой-то! Но в голосе ее явственно слышалось презрение, потому что если исполнитель не является истинным музыкантом, он просто шарлатан.

С. Т.: Страшно любопытно.

Ямамото: Теперь, конечно, я понимаю, что она имела в виду. Но позже вдруг задумался вот над чем. Да, все правильно, но почему мы так всего боимся? И чего именно мы боимся? Мы боимся поверхностности, боимся, что инструмент будет звучать, как ему и должно звучать. Но что ужасного произойдет, если мы забудем обо всех этих вещах?

И вот, когда ему было шестнадцать, в руки случайно попала книга под названием «Барабаны Африки».

«Барабаны Африки» написал австралиец по имени Питер Макферсон, который путешествовал по Африке в начале 20-х. С собой он взял граммофон и несколько пластинок с записями произведений Моцарта, а также книгу с забавными историями. Он развлекал дикарей невиданной в тех краях машиной, а ночью читал книгу и караулил, чтобы дикари не украли граммофон.

В большинстве случаев туземцы дружно восхищались самим граммофоном, музыку же никак не комментировали. И вот в одной деревне у нее нашелся критик. Этот человек сказал, что музыка кажется ему жидковатой и неинтересной, и стоило ему это сказать, как и другие туземцы с ним согласились, но вот что именно в ней было не так, объяснить никак не могли. В конце концов они притащили целую коллекцию барабанов и начали на них играть — обычную для африканцев музыку, основанную на двух соперничающих между собой ритмах, только на этот раз они использовали не два барабана, а сразу шесть или семь. Макферсон заметил, что белому человеку нужно время, чтобы привыкнуть к такой музыке; и поскольку ни один из тамошних дикарей не выказывал ни малейшего намерения украсть драгоценный граммофон, решил побыть в этом племени еще какое-то время. Прошло два месяца, но он так и не увидел там ничего особенно интересного, кроме барабанов — маленьких и средних размеров. Но в один прекрасный день ему удалось стать свидетелем удивительной церемонии.

Деревня, описываемая Макферсоном, находилась в 20 днях пути от Сент-Пьера, своего рода оазиса в пустыне, на берегу небольшого озера, по другую сторону которого высилась отвесная скала. И хотя настоящая горная гряда начиналась дальше, милях в 20-ти, состав породы казался одинаковым. Путешественник также заметил отдельно стоящую от других хижину, но всякий раз, когда пытался приблизиться к ней, туземцы его отгоняли, и он ни разу не видел, что кто-нибудь входил или выходил из этой хижины.

Однажды на исходе дня он увидел, как в хижину зашли семь человек. А потом вышли оттуда, и каждый нес огромный барабан, выше человеческого роста. Они в полном молчании понесли барабаны к озеру и выстроили их в ряд на берегу. Затем из другой хижины вышли женщины. Они несли на носилках мальчика; похоже, ребенок был болен, страдал лихорадкой, был худ, изможден, его сотрясала дрожь. Женщины несли его и пели песню, причем запевалой была одна — она выводила мелодию, а остальные тихо подхватывали ее. И вот носилки с больным тоже оказались на берегу. Тут женщины перестали петь и отошли в сторону.

Солнце уже коснулось линии горизонта, еще минута-другая — и наступит полная тьма, потому что в тропиках темнеет быстро и резко. Небо налилось темной синевой. И вот мужчины начали тихонько постукивать по барабанам специальными палочками, и звуки плыли и таяли над озером. Потом они вдруг резко оборвали игру. Вождь дал знак, и они ударили в барабаны всего один раз — звук вышел низким, гудящим. И тут же оборвался. Еще удар. И еще один. И еще. Так они ударяли в барабаны шесть раз, и тут зашло солнце, и они еще раз ударили в барабаны изо всей силы, очень громко, и настала полная тишина. Прошло несколько секунд, и вот из темной воды озера донеслись ответные звуки барабанов. Туземцы снова ударили в барабаны, из воды снова пришел отклик, и так было семь раз подряд, а потом они побросали свои палочки и отошли. Женщины подхватили носилки с ребенком и тоже ушли, и Макферсон увидел, что ребенок мертв. Когда утром он вышел на берег, барабанов там уже не было.

Ямамото сказал, что был в этой церемонии какой-то акустический фокус и исполнить его возможно только с помощью ударных инструментов. Звук распространялся по воздуху & над водой, ударялся о скалу & отражался от нее и возвращался обратно. Ну, вы понимаете, проходил через разреженное пространство, потом над более плотной средой & наконец наталкивался на твердое тело. И я подумал, что должен это услышать. Не знаю почему, но должен.

С тех пор Ямамото, стоило ему встретить человека из Африки, начинал расспрашивать его о чудодейственных барабанах на берегу озера, описанных в книге Макферсона, и этой поразительной церемонии. Но никто, похоже, не слышал ни о тех больших барабанах, ни о воздухе, воде или скале.

В 19 лет он попал в Париж, где ему предстояло проучиться полгода. Там Ямамото встретил студента из Чада и стал расспрашивать его о действии ударных инструментов в чистой форме, об озере и скале. Но африканец вдруг страшно рассердился. Ему надоело, что люди, стоило им подумать об африканской музыке, подразумевают под ней лишь барабаны и ничего больше.

Барабаны, барабаны, вечно эти барабаны, проворчал его новый друг. И никто не понимает, что главный элемент в африканской музыке (если вообще имеет смысл воспринимать как единое целое такое явление, как африканская музыка) — это голос.

Не надо говорить мне о голосе, ответил я, меня нисколько не интересует голос. Меня интересуют ударные инструменты в их чистейшей форме. И я уже более подробно рассказал ему о больших барабанах & озере & еще добавил, что та деревушка находилась в 20 днях пути от городка под названием Сент-Пьер.

& он ответил, что не знает о городке под таким названием, а потом добавил, что такого там просто быть не может, потому что у людей в тех краях совсем другая музыка. У них есть профессиональные музыканты, все эти так называемые гриоты, которые поют баллады, и ничего подобного описанному Макферсоном там не было и просто быть не могло.

& я сказал: Да, но там была пустыня & было озеро.

& он ответил: Да, но, может, то было совсем в другом месте.

А потом добавил: Забудь об Африке. Ты сам не понимаешь, чего хочешь. Знаешь, я набираю ребят в оркестр & ты сможешь играть на пианино.

С. Т.: И вы отправились в Чад?

Ямамото: Да, именно.

Далее Ямамото рассказал, что ему удалось найти в Чаде место, в котором было нечто магическое. И озеро там имелось, и отвесная скала на противоположном берегу, и хижина, стоявшая на отшибе, и туземцы, которые одновременно играли шесть или семь ритмов на барабанах. И звуки их разносились и таяли над озером, и ему никогда прежде не доводилось слышать ничего подобного.

Ямамото: Я умудрился прожить в Африке среди туземцев два месяца, на целых два месяца забросил занятия музыкой — вещь невиданная и неслыханная. Объездил весь Чад, передрался с дикарями, которые не хотели выпускать меня из одной деревни. Знаете, есть такой фильм о парне, который берется провезти Карузо по Амазонке.

С. Т.: Да?

Ямамото: Ну, с Клаусом Кински в главной роли.

С. Т.: Вот как?

Ямамото: Ну, короче, примерно то же происходило и со мной. В той деревне с барабанами мне удалось прожить максимум недели две, а потом, когда я туда вернулся... Короче, она исчезла!

С. Т.: Знаете, нашим читателям будет трудно в это поверить.

Ямамото: Знаю, знаю! До сих пор не понимаю, как это мне только в голову взбрело — прожить без занятий целых два месяца. Иногда просто даже самому не верится...

Итак, Ямамото жил в африканской деревне и однажды поехал на велосипеде в горы, хотел посмотреть на наскальные рисунки. В качестве проводника он взял с собой деревенского мальчишку. Вокруг было полно солдат, но он как-то не придал этому значения, потому что никогда не интересовался политикой. А когда они вернулись в деревню, то увидели, что все тамошние жители перебиты. Мальчик сказал, что и их тоже убьют, если найдут, и что Ямамото должен помочь ему бежать. Сперва Ямамото просто не понимал, чем может помочь, но мальчик продолжал настаивать.

Они были в деревне одни, среди мертвецов. И Ямамото спросил: Не собираешься сыграть для них на барабанах? Или вы делаете это только для умирающих?

На что мальчик ответил, что еще слишком молод. А потом все-таки согласился и пошел в хижину. Ямамото последовал за ним. В хижине стояло семь барабанов, но пять из них оказались изъеденными термитами. Один был сильно поврежден, весь в трещинах и вмятинах. И только один оказался целым и невредимым. Мальчик вытащил его из хижины и установил на берегу озера. Похоже, барабан был выдолблен из цельного куска дерева твердой породы, но таких деревьев Ямамото поблизости не видел — кругом лишь низкорослый кустарник с кривыми тонкими ветвями.

Итак, мальчик установил барабан, и когда солнце начало клониться к закату, принялся тихонько постукивать по барабану палочкой. А когда солнце нависло уже над самым горизонтом, сильно и громко ударил в него несколько раз. Вот солнце скрылось, землю объяла тьма, и тут мальчик ударил палочкой изо всей мочи. А потом убрал ее и выждал несколько секунд, но над гладью воды не было слышно и звука. И тогда он снова ударил в барабан, и снова звук замер над водой и не вернулся. Тогда он ударил в третий раз, с такой силой, что весь барабан так и завибрировал, но никакого ответа не последовало, и он бросил палочку на песок.

Нет, сказал мальчик, он не вернется, незачем ему возвращаться туда, где...

А потом сказал, что можно разрезать кожу на барабане и спрятаться внутри, а потом Ямамото заберет барабан с собой и вывезет его отсюда.

На что Ямамото заметил, что план этот довольно глупый, что мальчику гораздо безопаснее...

Но он так и не смог придумать, что безопаснее для этого мальчика

А тому было шестнадцать, в этом возрасте сам Ямамото впервые выступил в Карнеги-Холл. И Ямамото подумал и сказал: Ладно, посмотрим, что тут можно сделать.

Мальчик содрал с барабана кожаный верх и забрался внутрь, а Ямамото закрепил кожу снова. Потом поехал на велосипеде в соседнюю деревню и сказал, что ему нужен транспорт, чтобы добраться до города. Наконец удалось раздобыть небольшой грузовичок, в кузов которого можно было поместить барабан, и они поехали обратно в деревню. Барабан стоял на берегу. Мальчик был внутри. Владелец грузовичка погрузил барабан в кузов, и они тронулись в путь.

Милях в пятидесяти от деревни их остановили военные. Заставили снять барабан и стали спрашивать, что там внутри. Да ничего, отвечал им Ямамото, просто барабан и все, хочу отвезти его в Японию. Ладно, сказал один из солдат, тогда сыграй на нем. И Ямамото принялся постукивать по барабану палочкой.

Тогда солдат сорвал с барабана кожаное покрытие, но под ним они успели прикрепить еще одно, так чтобы казалось, что барабан не полый внутри.

И Ямамото сказал: Вот, сами видите, здесь ничего нет.

Тогда солдат поднял автомат, прицелился и выпустил по барабану очередь. Раздался крик, потом — глухие стоны, и тут все солдаты принялись палить по барабану. И вокруг лишь разлетались деревянные щепки, и на дорогу вытекла лужица крови, а потом им надоело стрелять, они опустили ружья и автоматы, и настала полная тишина.

И солдат сказал: Вы правы, там ничего нет.

Ямамото подумал, что настал и его черед. Солдат сильно размахнулся и ударил его стволом ружья по голове. Ямамото рухнул на землю. Позже он рассказывал, что в тот момент ни чуточки не испугался, просто решил, что пришел его смертный час. А потом вдруг увидел свои руки в грязи и совсем рядом — солдатские ботинки. И вот тогда он страшно испугался, что сейчас солдат наступит ему на руку и переломает пальцы, и просто похолодел от ужаса. Но тут трое солдат принялись пинать его ногами в ребра. И он потерял сознание от боли.

А когда пришел в себя, увидел, что и солдаты, и грузовик куда-то исчезли. Остался лишь барабан, изрешеченный пулями, да лужа крови в грязи. Солдаты забрали у него документы и деньги. Но руки были в полном порядке.

Он подошел к барабану и убедился, что мальчик мертв. У него не было лопаты, чтобы похоронить его, и он побрел прочь от этого страшного места. Шел он два дня, — ни еды, ни питья не было. Дважды мимо него проезжали грузовики, но, несмотря на все его сигналы и мольбы, ни один не остановился. Наконец кто-то из водителей все же сжалился над ним, и вот, много позже, он оказался в Париже.

Все страшно сочувствовали ему, но он избегал ответов на прямые вопросы и лишь твердил: Путешествие мое не слишком удалось, я не нашел то, что надеялся найти. Но во всем этом есть положительный момент — вернулся я вовремя и смогу сыграть с этим замечательным оркестром.

Или же люди говорили: Знаешь, просто невозможно себе представить, через что вам довелось пройти. На что Ямамото отвечал примерно следующее: Когда я вернулся, Клод сказал, что я сделал глупость, поехав в Африку, все удивлялся, на кой черт мне сдались эти барабаны, лучше бы сидел в Париже и слушал французскую классическую музыку,

& потому я первым делом отправился на концерт, слушать этюды Мессиана. И эта музыка, она о том... ну, если вкратце, то это произведение в основе своей об умирании звука. Потому что именно умирающий звук воспроизводит там пианист, иначе не скажешь. Дело в том, что когда ударяешь по клавише, молоточек ударяет по струне и тут же отскакивает, и вы ощущаете, как вибрирует струна. Но потом вибрация прекращается, звук замирает, и вы или позволяете этому случиться, или же можете продлить вибрацию и звук с помощью педали, но тут примечателен еще один факт: другие струны тоже могут начать вибрировать, если звук соответствует определенной частоте, и вы или позволяете этому случиться, или же останавливаете вибрацию с помощью все той же педали, и звук замирает...

А кое-кто спрашивал, думает ли он еще вернуться в Африку? На что он отвечал: Мне бы хотелось как-нибудь вернуться, потому что первый визит оказался не слишком удачным с чисто музыкальной точки зрения.

С. Т.: Скажите, а что стало причиной происшествия, которое называют скандалом в Уигмор-холле?

Ямамото: Ну, видите ли, мой агент организовал этот концерт заранее, задолго до того, как он состоялся. И в то время я считал, что в музыке главное не звук, а восприятие звука. Что, в свою очередь, означает, что для того, чтобы адекватно воспринимать его, человеку необходимо иметь представление о том, каким оно должно быть, это звучание. Причем разные другие звуки и тишина не имеют к этому ни малейшего отношения.

С. Т.: И все же, как насчет Уигмор-холла?

Ямамото: Для ясности приведу такой пример. Давайте попробуем сыграть на пианино коротенькую фразу. В одном случае, если вы только что прослушали игру на большом барабане, она звучит для вас так, а в другом, если вы слушали игру на высушенных тыквах, совсем иначе. И совершенно по-другому, если вы слышали ту же фразу, сыгранную на каком-либо ином инструменте, и также иначе, если вы вообще никогда ничего не слышали. Таким образом, одни и те же звуки могут восприниматься человеком по-разному. Υ затем, если вы будете повторять ее много раз, всякий раз та же фраза будет звучать для вас иначе, — все зависит от того, как вы ее сыграете. Вы можете сыграть одну и ту же фразу двадцатью или тридцатью различными способами, и в каждый из таких моментов восприятие будет зависеть от самых разных...

С. Т.: Знаете, это напомнило мне решение Гульда уйти со сцены, вовсе прекратить концертную деятельность лишь потому, что в студии, как ему казалось, он добивается лучшего звучания.

Ямамото: О нет, дело совсем не в этом. Гульд мог сыграть один и тот же отрывок девять или десять раз, и всякий раз он звучал у него по-другому и был само совершенство. Но затем с помощью специальных технологий он добивался варианта, который как бы вбирал в себя все самое совершенное. Иными словами, все эти идеи и все это разнообразие, боязнь провала, различные варианты восприятия и принятия решений — все это существует только для исполнителя. А уж публике суждено наслаждаться лишь одним вариантом. Лично для меня не важно, какой из вариантов ты им подаришь, не важно, что одно и то же произведение звучит по-разному в концертном зале и в студии звукозаписи. Так что пусть их забавляются с установкой всех этих звуковых систем.

С. Т.: И все же, Уигмор-холл?..

Тут Ямамото пустился в запутанные рассуждения о таком понятии, как фрагмент. Он сказал, что, к примеру, когда работаешь над каким-то произведением, ты как бы должен делать срез в одном направлении, и делать его до тех пор, пока не обнажится сердцевина, или сущность, & тогда у тебя вдруг получится совершенно гениальное звучание. Но ты должен понимать, что следует соотносить эту фразу со следующей, что от нее можно перейти только к следующей. И перейти к этому очередному сечению можно довольно грубым и примитивным образом. Ну, к примеру, с помощью какого-нибудь глупейшего крещендо, что лично он считает неправильным, или же грубей шим образом остановиться и начать новую фразу, что, по его мнению, тоже неправильно. Может случиться, что ты добился удачного плавного перехода, но при этом хотел, чтобы следующая часть звучала сильнее & ярче, но это далеко не всегда получается. Всем на свете известно, что у Шуберта существуют незаконченные отрывки к его же Незаконченной симфонии, все знают о незаконченном «Реквиеме» Моцарта, о незаконченной Десятой симфонии Малера, о «Моисее и Аароне». & незаконченными они остались только по глупому недоразумению, просто потому, что композитор их не завершил. Бывает и так, что работаешь над каким-то отрывком и вдруг добиваешься прекрасного его звучания, но тебе просто некуда пристроить этот отрывок. Ты понимаешь, что это всего лишь фрагмент, что он никак не может стать частью цельного законченного произведения. Стоит заметить это хотя бы раз, и тут же увидишь, что ты потенциально мог бы создать десятки таких отрывков, которые никак не могут стать частью законченного произведения. Все дело в восприятии, и следует воспринимать эти фрагменты всего лишь как фрагменты, лишь тогда у тебя появится настоящая концепция того, что можно назвать цельным и законченным произведением. И стоит только это понять, как тебе тут же захочется, чтобы и публика тоже поняла это, потому что иначе...

С. Т.: И тем не менее люди часто жалуются, что слушают фрагментарную по сути своей музыку. Уже наметилась и развилась тенденция играть какие-то отрывочные куски. Но разве вы сами минуту назад не говорили, что даже отрывок из произведения следует исполнять как часть целого? Что тогда остается от композитора?

На это Ямамото ответил, что, по его мнению, каждый слушатель должен научиться понимать, что данный отрывок никак не может считаться частью цельного произведения. Но при этом необходимо иметь понятие о том, что является цельным произведением. И вся эта путаница происходит только потому, что люди не осознают того, что хотят слушать, и слушают лишь отрывки, взятые из цельных произведений.

Он сказал: К слову, о Гульде. Лично мне кажется, он испытывал... Ну, может, ужас слишком сильное здесь слово, испытывал нечто сродни презрению к тому, что мы называем поверхностным звучанием произведения. Видимо, зачастую это происходит потому, что каждое произведение привязывается к определенному инструменту, и это позволяет исполнителю продемонстрировать свое мастерство. Забавно, но порой я чувствую, что согласен с ним больше, чем кто-либо другой, и в то же время знаю, что совершенно не согласен. Потому что твердо уверен в одном: никакие физические достижения значения тут не имеют. Они неинтересны. Я подразумеваю следующее. Допустим, вы берете подряд ряд двойных октав и, возможно, в зале найдется хотя бы один человек, способный сделать то же самое. А может, и не найдется в тот день среди слушателей ни одного человека, способного на такой трюк. Но все это совершенно неинтересно. Впрочем, разумеется, если вы работали над произведением, думали о нем, вы не только будете играть его с куда большим пониманием, вы и слышать эту музыку будете с большим пониманием. Но если в зале, кроме вас, нет ни одного человека, способного услышать его по-настоящему, это просто ужасно. Как мне кажется, музыканты норовят избегать таких ситуаций, демонстрируя слушателям лишь поверхностную сторону исполнения.

Интервьюер из «Санди таймс» заметил: Однако вернемся к Уигмор-холлу.

Ямамото сказал: Нет, само собой разумеется, я предупредил своего агента, что мне хотелось бы сыграть один отрывок раз двадцать подряд, чтобы дать слушателям истинное представление об этом отрывке. На что тот ответил, что если я сделаю это, тут даже мое имя не поможет и билеты в Уигмор-холл останутся нераспроданными.

Агент напомнил Ямамото о различных пунктах контракта, а также об обязанностях профессионального музыканта.

Ямамото сказал: Мой агент постоянно говорил: на японца всегда можно положиться в том, что касается истинного профессионализма. Он говорил, что все билеты уже распроданы, — еще одно свидетельство тому, что люди хотят слушать истинных профессионалов. И тут я подумал, а что это вообще такое, истинный профессионал? И при чем тут вообще японцы?

Возможно, вы знаете, что в Японии широко распространен обычай дарить друг другу подарки, очень важно также, чтобы подарок был упакован должным образом. Люди приезжают в Японию, но не понимают наших обычаев. Они почему-то считают, что для японцев самое важное — обертка и что их мало беспокоит, что находится внутри. Почему-то вбили себе в голову, что японцы станут с таким тщанием паковать разное дерьмо. И я подумал: Вот что я должен сделать. Они уже купили оберточную бумагу, теперь предполагается, что я должен выдать им кусок завернутого в нее дерьма Меня считают истинным профессионалом, и это, конечно, приятно, но я выдам им то, что соответствует обертке. А потом решил: да что толку говорить об этом.

И вот настал великий день, и люди, купившие билеты, думали, что я сыграю им шесть мазурок Шопена, баркаролу, три ноктюрна и сонату. И я подумал: Что ж, пока я играю эти шесть мазурок, баркаролу, ноктюрны и сонату, им совершенно не важно, что еще я могу играть. Не могу утверждать, что сам бы составил такую программу, если бы это от меня зависело, но мне хотелось, чтобы звук фортепьяно контрастировал с ударными в чистейшей их форме. А что касается Шопена, то эта часть программы была заранее согласована и являлась обязательной. Вот я и выдал им четыре часа игры на барабанах, а уже затем — шесть мазурок, одну баркаролу, три ноктюрна, одну сонату и еще шесть мазурок.

С. Т.: И в результате многие люди опоздали на последний поезд с Паддингтона, который отправлялся в 11.52, и не слишком радовались этому обстоятельству.

Ямамото: В результате люди опоздали на последний поезд с Паддингтона, который отправлялся в 11.52.

С. Т.: И теперь вы вот уже два года не даете концертов?

Ямамото: Именно.

С. Т.: Но ведь вы вроде бы обещали, что после концерта в Ройял-Фестивал-холл люди на поезд не опоздают?

Ямамото: Никто из моих слушателей не будет топать пешком по улицам Лондона в два часа ночи. Обещаю.

С. Т.: Вам было трудно принять такое решение?

Ямамото: Зато я страшно доволен им.

В конце приводился анонс выступления Ямамото в Ройял-Фестивал-холл.

Л. хоть и не жаловался, но выглядел несчастным. Я продолжала размышлять о завораживающе прекрасных фрагментах, которые никак не могли быть частью единого целого. Я продолжала думать о мазурках на фоне звучания ударных в чистейшей их форме. Потом подумала, что неплохо было бы уделить внимание собственному ребенку, который выглядел совершенно несчастным.

И спросила: Как насчет того, чтобы съездить в Саут-Бэнк центр?

Л. изумился.

Я сказала: Там есть столики, можно посидеть и поработать, а потом пойдем на концерт.

Он сказал: Не хочу идти на концерт.

Я сказала: Столик будет в твоем полном распоряжении.

Он спросил: А мороженое купишь? Я сказала: Да.

Он спросил: А можно мне Haagen-Dazs?

Я ответила: Ну, если у них есть, то пожалуйста.

Он сказал: Тогда договорились.

Я сказала: О’кей. И постарайся вести себя как разумное человеческое существо.

И мы поехали в Ройял-Фестивал-холл, и я нашла столик, находившийся в максимально возможном отдалении от всех тех мест, где продавались разные вкусности. И Людо разложил все свои книжки, в том числе «Зов предков, «Белый Клык», Фергюс, «Тар-Куту», «ВОЛЮ», «АКУЛА!», «КИТ-УБИЙЦА!», а также «Правдивые истории о выживании в экстремальных условиях» на отдельном столике рядом. Время от времени он вскакивал, бегал взад и вперед, и вниз, и вверх по лестницам, потом возвращался, потом опять убегал, потом снова садился за столик и работал над Песней двадцать четвертой «Одиссеи». Что ж, пока все шло неплохо.

На «Эмбэнкмент» я купила Людо цветную ручку-маркер. Купила также два билета на концерт, самые дешевые. В 8.00 проверила складную коляску на колесиках, все было на месте, кроме «Зова предков», потом зашла попудрить носик под неусыпным и равнодушным наблюдением туалетного работника, затем объяснила Людо, что если на концерте ему станет скучно, он сможет почитать «Зов предков». Затем отвела его в туалет, но он сказал, что ему не надо. На что я заметила, что теперь он знает, где находятся туалеты, & если ему приспичит во время концерта, он всегда может встать и выйти, потому что у нас очень удобные боковые места, возле прохода.

Я также купила программку, подумала, что, возможно, в ней есть какие-нибудь интересные высказывания Ямамото. Программа концерта состояла из следующих произведений: Бетховен, 15 вариаций ми минор, а также фуга на темы из «Птолемея», опус 35; Брамс, вариации на тему Роберта Шумана, опус 9; Вебер, вариации для фортепьяно, опус 27. Антракт. Брамс, баллады; опус 10 № 1 ре минор, на основе старинной шотландской баллады «Эдвард». Его же — № 2 ре мажор, № 3 си минор, № 4 си мажор.

Завсегдатаи входили в зал, и в воздухе чувствовалось напряженное ожидание («саспенс», как его сейчас принято называть), наверное, потому, что люди предполагали увидеть на сцене целую коллекцию барабанов. Но на ней ничего не было, кроме огромного рояля. И вот на сцену вышел Ямамото, и в зале раздались аплодисменты. Он сел и заиграл фугу Бетховена на тему из «Птолемея».

Доиграл до конца, и в зале снова грянули аплодисменты. Ямамото вышел, потом вернулся на сцену и снова уселся за рояль. И начал играть вариации на тему Роберта Шумана.

Вариации на темы Роберта Шумана подошли к концу, в зале грянули аплодисменты. Ямамото вышел, потом вернулся на сцену и сел за рояль. И заиграл вариации Вебера для фортепьяно, опус 27.

Вариации Вебера подошли к концу ровно через шесть минут, в зале грянули аплодисменты. Ямамото ушел со сцены, и тут настал антракт.

Я купила Людо мороженое и принялась читать напечатанную в программке шотландскую балладу «Эдвард».

Антракт подошел к концу. Было около 9 вечера.

Мы вернулись в зал и сразу почувствовали, что там царит необычное оживление. Слышались ропот и возгласы, человек десять тихонько хихикали. На сцене появилось множество предметов, которых не было прежде. Выстроились в ряд барабаны различных размеров, на стойке красовались медные колокольчики и два бокала с водой, — сразу и не поймешь, что там еще было. Ямамото вышел на сцену, в зале грянули аплодисменты. Он сел за рояль и заиграл.

Сперва мне показалось, что он начал играть опус 10 на основе старинной шотландской баллады под названием «Эдвард», этого произведения мне прежде ни разу не доводилось слышать. Но затем я поняла, что ошибалась. Он сыграл несколько тактов — из пяти или шести аккордов — и повторял их снова и снова. Я понятия не имела, присутствовали эти аккорды в опусе 10 или нет. Иногда случается увидеть картину, где художник нанес краски на полотно, а потом взял да и соскоблил их почти все. Вот так и Ямамото начал «соскабливать» почти все звуки, и так до тех пор, пока от них почти ничего не осталось. Но даже тишайший звук, издаваемый фортепьяно, умирает не сразу, & он, по всей видимости, раз девять или десять давил на педаль во время этого умирания, так что слышались как бы отголоски других, уже почти затихших звуков. А может, просто придерживал эту педаль или не трогал ее вообще, не знаю. Трудно было понять, чем он там занимается. И я подумала, что, видимо, этот фрагмент действительно принадлежал опусу 10, но он решил дать публике возможность услышать его во всех вариациях. Хотя, с другой стороны, эти вариации никак нельзя было назвать цельным произведением. Продолжалось все это минут двадцать или с полчаса. Затем он сделал паузу и принялся вытворять то же самое уже с другим фрагментом. И это тоже продолжалось минут двадцать или с полчаса. Потом снова пауза, и вот он заиграл произведение, действительно похожее на опус 10 по мотивам старинной шотландской баллады «Эдвард», но в котором содержались два тех самых фрагмента, которые он играл на протяжении последнего часа. Это продолжалось семь минут. Он перестал играть, в зале грянули аплодисменты.

Ямамото встал & подошел к стоявшим на сцене барабанам и ударил по одному из них палочкой. И пока над залом висело тягучее «бу-у-у-м», успел вернуться к роялю, сел н заиграл опус 10 ре минор. Продолжалось это пять минут. Он перестал играть, и в зале грянули аплодисменты. И еще — многие люди поднялись с мест и вышли из зала.

Было почти 10.15. Людо спросил, зачем он сыграл то же самое по новой? И я ответила: «Потом объясню», и кто-то услышал и засмеялся, и сказал, что не прочь стать мухой ил стене. Людо вновь погрузился в чтение «Зова предков».

Следующие семь с половиной часов Ямамото играл опус 10 ре минор, порой казалось, что он сыграл совершенно одинаково раз пять подряд, но то было ошибочное впечатление., потому что на середине одной из фраз он вскакивал, звонил в колокольчик, или включая дрель, или же пользовался волынкой. Но иногда ничего подобного не делал, а играл все отрывки один за другим, как и положено. Некоторые из этих экзотических инструментов звучали вживую, звуки других воспроизводились по звукозаписи; и вот через шесть с половиной часов он перестал вскакивать и воспроизводить эти странные звуки, включил какую-то другую пленку, а сам, как ни в чем не бывало, продолжал себе играть. Оказалось, что на пленке записаны городские шумы, движение машин и прочего транспорта & еще шаги и разговоры людей, а он знай себе играл опус 10. И сыграл его раз десять, а потом и эта запись кончилась, но публика мало что слышала из-за всех этих шумов, а потому вполне возможно, что играл он всего две фразы из опуса 10. В 5.45 и эта запись подошла к концу, и музыкальное произведение тоже подошло к концу, и на протяжении 20 секунд в зале стояла полная тишина, а затем он снова заиграл то же самое произведение, чтобы теперь, когда ничто не мешает, публика расслышала хорошенько. Так он играл минут шесть, а затем перестал, и в зале снова наступила полная тишина, а потом он опять опустил руки на клавиши.

Все ожидали, что услышат опус 10 № 1 ре минор в 60-й раз, но коварный Ямамото вновь обманул ожидания публики. И быстро проиграл подряд опус 10 № 2 ре мажор, опус 10 № 3 до минор и опус 10 № 4 си мажор, и каждый из них публика слышала только по одному разу. И иллюзия, что можно, не сдаваясь, сыграть это пресловутое произведение 500 раз и ни разу при этом не повториться, рухнула в одночасье. Точно он только что заявил всем нам: нет, вы имели шанс, всего один шанс в жизни, но упустили его навсегда, надо было ловить момент, а теперь уже поздно. И слезы катились по моим щекам, когда я слушала все эти три произведения, потому что понимала, что мне дается всего один шанс услышать каждый, что я уже никогда не услышу, как можно сыграть его совсем по-другому, что ты слышишь только то, что слышишь. А потом я очнулась и поняла, что пора домой.

Исполнение всех этих трех произведений заняло минут двадцать. Он убрал руки с клавиатуры, и в зале воцарилась мертвая тишина.

Он долго сидел, потом встал, поклонился, и 25 человек, оставшиеся в зале, приветствовали его громом аплодисментов. Потом он вышел на середину сцены, взял микрофон и сказал: «Думаю, что движение в метро уже началось. Надеюсь, что все вы благополучно доберетесь до дома. Спасибо, что были со мной до конца».

Затем он выпустил микрофон из рук, подошел к ящику, на котором стояли два бокала с водой, отпил глоток из одного, поставил обратно и ушел со сцены.

Я подумала: Интересно, будет ли он когда-либо еще выступать на публике?

А потом начала соображать, как нам лучше добраться до дома & надо ли пересекать реку и уже там делать пересадку и ехать по прямой, или же проще пройти пешком до Тотнем-Корт-роуд & сесть там на автобус № 8. & только тут я вспомнила, что пришла на концерт с сыном. Вспомнила только по той причине, что кресло рядом со мной пустовало.

Стараясь сохранять спокойствие, я подошла к ближайшему выходу, где двое капельдинеров сердито и тихо переговаривались о чем-то. И спросила, не видели ли они маленького мальчика. Они сказали, что не видели. Тогда я вежливо спросила, нельзя ли дать объявление по радио, на что один из них ответил, что только не в такое раннее время. Я уже приготовилась истерически требовать объявления по радио, как вдруг внимание мое привлекла программка, где красовалось следующее послание, выведенное знакомым почерком:

«Дорогая Сибилла я устал и решил пойти домой».

Так, подумала я, к любой проблеме следует подходить рационально. Пока что нет смысла беспокоиться и огорчаться, потому что вполне возможно, что он благополучно добрался до дома. И прежде всего мне надо взять коляску & ехать домой, & и если его там не окажется, вот тогда уже и решу, стоит беспокоиться или нет.

Я выкатила коляску из гардеробной, вышла на улицу, взяла такси и поехала домой, чтобы как можно скорее узнать, стоит ли беспокоиться или нет. Дверь оказалась запертой, что вполне понятно, ведь ключа у него не было. Я отперла дверь и вошла. А потом подумала, что если он каким-то образом все же попал в дом, то где ему быть, как не наверху, в постели. И я поднялась наверх. Он лежал и спал, прямо в одежде. Окно в комнате было открыто. Щеку украшала длинная царапина.

Я спустилась вниз и подумала: к любой проблеме следует подходить рационально. Я страшно перепугалась, но стоит ли говорить ему, чтобы он больше никогда так не делал, хотя бы потому, что я страшно перепугалась? И потом, какие опасности подстерегали его на пути к дому? Движение? Но в этот час его почти что нет. Грабители?.. Возможно, но маловероятно, что они будут нападать на маленького мальчика, уж скорее, нападут на какого-нибудь мужчину при деньгах или дорогих часах. Насильники? Тоже возможно, но вряд ли они станут нападать на маленького мальчика, больше вероятности, что нападут на меня. & только тут я поняла, что подверглась бы большому риску, если бы возвращалась домой пешком. Похитители детей? Тоже возможно, но маловероятно. Сатанисты: возможно, но вряд ли. Какой-нибудь маньяк, испытывающий наслаждение при нанесении ран и увечий слабому, безобидному существу? Тоже возможно, но тоже вряд ли.

И тут я подумала: Глупости все это! Разве мы так уж часто ходим на концерты? Так стоит ли стращать его всякими ужасами, которые могли случиться, но не случились? Просто скажу, чтобы в следующий раз попросил у меня денег на такси, потому что путь до дома неблизкий. Стоило подумать о такси, как я тут же вспомнила, что потратила на поездочку 35 фунтов — сумму, которую никак не могла себе позволить. Включила компьютер, открыла журнал «Разведение пуделей» за 1972 год (том 48, выпуск 3-й) на 27-й странице и принялась печатать подзаголовок: «Стрижка пуделя в сельских условиях — секрет успеха».

◘

Людо встал в 11.00. Я печатала до 2.00. То есть работала на протяжении почти семи часов подряд — очень неплохой результат, удалось компенсировать затраты на концерт, такси и мороженое. Я подумала: первое — если работать в таком темпе каждый день, можно сэкономить массу времени и денег; и второе — если бы я могла сыграть произведение 60 раз за 7 часов, то, возможно, научилась бы его играть. И мне страшно захотелось еще раз услышать балладу Брамса, опус 10 № 2, которую удалось послушать вчера на концерте всего один раз.

Я взяла Людо в книжный магазин & приобрела там «Фортепьянные произведения Брамса», том I, & принесла его домой. За компьютером я просидела сегодня достаточно, к тому же не спала ни минуты, а потому решила, что могу позволить себе немного расслабиться. Могу хотя бы попробовать сыграть это произведение; и вот я начала играть, всего одну музыкальную фразу, повторяя ее вновь и вновь, пытаясь таким образом ее разнообразить. Но она всякий раз звучала одинаково, за тем исключением, что временами я умудрялась сделать несколько ошибок, временами — много, и всего лишь раз — ни одной. Я играла одну и ту же музыкальную фразу снова и снова, пока наконец она не стала состоять из массы ошибок, и когда я в десятый раз сыграла ее с целым морем ошибок, Людо начал хохотать.

Я развернулась на табурете и посмотрела на него. Он продолжал хохотать.

Тут мне захотелось треснуть его как следует, если он еще хотя бы на секунду задержится в этой комнате. Но я сдержалась, встала, пошла наверх в ванную н захлопнула за собой дверь. В ванной стоял страшный холод. Я опустила крышку унитаза и уселась на него.

Где-то я прочитала об одном эксперименте, который проводился с новорожденными обезьянками. Им подсовывали суррогатных тряпичных матерей, которые вели себя просто чудовищно. Одна выпускала в детеныша струи воздуха, другая была снабжена специальным устройством — выбрасывала проволочную раму, которая резко отталкивала его, и он падал на пол. У третьей по команде выскакивали острые медные шипы. Реакция маленьких обезьян была всегда одинакова: они еще крепче прижимались к этому монстру или же, если их отшвырнули, терпеливо ждали, пока не исчезнут шипы, а потом возвращались к своей «матери» и снова крепко прижимались к ней. Порой я кажусь самой себе именно таким монстром, с шипами, проволокой & струями воздуха. И хотя исследователям не удалось доказать, что подобное поведение суррогатных матерей развивает у детенышей психопатию, однако... Позже исследователи отказались от работы с тряпичными матерями & попробовали вместо них монстров из плоти и крови. Они выращивали самок обезьян в строжайшей изоляции, затем проводили спаривание & когда рождались детеныши, некоторые матери проявляли к ним полное безразличие, а другие обращались с потомством с особой жестокостью. Порой имел место даже летальный исход — озверевшие мамаши прокусывали череп детеныша, или же швыряли его об пол, или же тискали & терзали до тех пор, пока он не погибал.

И я подумала: нет, к этой проблеме следует подойти рационально. Или лучше вообще о ней не думать. Я подумала: сегодня мне не удалось поспать, так что пойду и лягу в постель, а когда проснусь, все предстанет в совсем другом свете.

Я подумала: этот эксперимент вызвал больше вопросов, чем ответов. Куда как интересней было бы составить психологический портрет человека, который, вместо того чтобы заниматься Аристархом и Зенодотом, посвящает всю свою жизнь и время развитию психопатии у собственного детеныша. Я пыталась убедить себя, что главным исследователем был, по всей видимости, какой-нибудь детеныш доспоковской эпохи. Я была почти уверена, что до Спока существовал хотя бы один врач, создавший теорию, что младенца следует кормить только по расписанию, не обращая внимания на его крики, плач и прочее, но хотелось бы знать наверняка. Как оградить Людо от чтения об обезьянах, помещенных на 45 дней в вертикальную камеру из нержавеющей стали, отчего у них за 9 месяцев вырабатывается устойчивая психопатия депрессивного характера? Или от сведений о том, о чем в данном эксперименте просто умалчивалось, в частности о размере камеры, ее форме, возрасте подопытного при заключении в эту самую камеру & прочих факторах? Да и как я могу быть уверена в том, что по достижении совершеннолетия он не будет находиться в постоянном поиске некой суррогатной обезьяны, замещающей мать?..

Я долго спала, а когда проснулась, почувствовала себя гораздо лучше.

И подумала: а этой осенью ему уже в школу.

Подумала: если спущусь вниз, вряд ли буду прокусывать ему череп. И спустилась вниз.

Людо сидел на полу.

И сказал: Я закончил Песнь двадцать четвертую «Одиссеи»!

Я искренне обрадовалась: Что ж, ЗАМЕЧАТЕЛЬНО!

И поскольку всегда держу свое слово, добавила: Ну что, теперь я должна начать учить тебя хирагане?

И он ответил: Да нет, не надо. Я уже знаю.

Я спросила: Что?..

Он ответил: Сам выучил. По японской хрестоматии.

Я сказала: Тогда ты, наверное, хочешь, чтобы я научила тебя катакане?

Он ответил: И это тоже знаю. Было совсем не трудно.

Я спросила: Когда это ты успел?

И он ответил: Да пару недель назад. Чтоб избавить тебя от лишних хлопот.

Я сказала, что это просто замечательно. И добавила: Напиши это для меня, чтобы я знала, что ты понял все правильно.

И он нарисовал на листке разлинованной бумаги маленькую табличку с хираганой и маленькую табличку с катаканой. И спросил: Ну, видишь? Все очень просто.

Я посмотрела: все вроде бы правильно. И сказала: Просто фантастика! И расцеловала его & воскликнула: Ну, разве ты у меня не умница? А потом спросила: Что еще ты знаешь? Знаешь какие-нибудь слова?

Он ответил, что знает, но совсем немного. Сказал, что знает «тадаима», и «охайёгозаимасу», и «коннитива», и «саёнара», и «тада кассэн ни ва дзуйбун дэта га».

Очень хорошо, просто прекрасно, сказала я. А потом спросила: Хочешь, покажу тебе несколько иероглифов?

На что он ответил, что попробует разобраться сам.

Я понимала, что это означает. Это означало, что, несмотря на самые лучшие намерения, я была и осталась монстром. И заметила: Знаешь, я просто уверена, что ты и в этом сможешь разобраться сам. А потом спросила: Может, хочешь, чтобы я объяснила тебе систему?

Он ответил: Ладно, так уж и быть.

И я объяснила систему.

7

Поезд дальше не пойдет

Встала я рано и спустилась вниз готовиться к его дню рождения.

Часа на три отложила все прочие дела, наводила порядок и вдруг нашла несколько заметок, которые делала для будущих поколений. Теперь я вовсе не была уверена, что они так уж пригодятся будущим поколениям, но, поразмышляв, решила, что это может пригодиться Л. для выработки систематического подхода к предмету в школе. Он пойдет в школу через несколько месяцев. Надо поместить эти заметки в файл.

Людо все еще спит. Он лег в 3 часа ночи потому что это была ночь перед днем рождения, и я сказала, что в честь столь знаменательного события он может лечь спать, когда захочет. Ладно, посижу посмотрю видео, пока он не встал.

Сорок разбойников остановились на холме над японской деревней. Она решают напасть на нее после сбора урожая ячменя. Один из крестьян подслушивает их разговор.

В деревне проводят собрание. Крестьяне в отчаянии.

Один вскакивает с горящими глазами.

Давайте сделаем из бамбука копья! И перебьем всех разбойников!

Не получится, говорит второй.

Невозможно, говорит третий.

На улице шуршит дождик. Кусок отодравшейся от рамы коричневой бумаги полощется на ветру.

Крестьяне идут советоваться со старейшиной деревни.

Он говорит, что надо найти голодных самураев.

Четверо крестьян пускаются на поиски самураев: Рикити с горящим взором, Ёхэй (не получится), Мандзо (невозможно) и еще один, без имени.

Весна пришла, думаю я.

Крестьяне видят толпу людей. Самурай подходит к берегу реки, где его должен побрить монах.

Мужчина с усами и саблей проталкивается сквозь толпу, почесывает подбородок (это Тосиро Мифунэ).

Нет, это просто стыд и позор! Во время просмотра этого шедевра мирового кино я умудрилась задремать минут на десять, а когда проснулась, сцена найма уже кончилась.

СТОП. ПЕРЕМОТКА В ОБРАТНУЮ СТОРОНУ.

В соседней комнате подают признаки жизни.

СТОП. ПУСК.

Главный самурай с мечом неизвестно почему передумал. Шестеро самураев готовятся ранним утром выйти к холмам, где засели разбойники.

Является игрок, говорит, что удалось найти по-настоящему крутого самурая.

Кацусиро берет палку и крадется к двери: последнее испытание.

Игрок: Это нечестно.

Камбэй: Если он так хорош, как ты говоришь, то сумеет парировать удар. Игрок: Но он пьян.

Камбэй: Хороший самурай никогда не напивается.

Человек врывается в дверь; Кацусиро взмахивает палкой и сильно бьет его по голове. Это Тосиро Мифунэ, он падает на землю.

Мифунэ смотрит на самурая. И узнает в нем Камбэя. И ты имел наглость усомниться в том, самурай ли я? Я самый настоящий самурай.

Не уходи. Хочу показать тебе кое-что. (Достает свиток.)

Вот, взгляни.

Тут мое генеалогическое древо.

Рядом со мной миниатюрная копия Мифунэ корчит страшные рожи и издает непонятные звуки. Куросава прав, ему надо совсем немного средств для достижения максимального эффекта. & следя за быстрым, как ртуть, Мифунэ, суровым Симурой, горячим Кимурой, я вдруг понимаю,

что все у нас будет хорошо. Что я сумею обеспечить своего растущего без отца и дядьев мальчика не восемью моделями мужского поведения (шесть самураев, один крестьянский сын, один бесстрашный крестьянин), но сразу шестнадцатью (восемь героев, восемь актеров). Нет, даже семнадцатью, потому что есть еще Куросава, пусть даже он и не появляется на экране. Только один из героев в совершенстве владеет своим мастерством, но это не важно, потому что все восемь актеров & один режиссер, который так и не появляется на экране, достигли высочайшего уровня мастерства, вот и получается, что у нас целых семнадцать моделей истинно мужского поведения (и это не считая актеров второго плана, массовок в эпизодах и прочего).

(Камбэй читает): Так ты из тех самых Кикутиё?

Родился на втором году правления Тэнсё... (разражается смехом)

Что-то ты старовато выглядишь для своего возраста.

Глядя на тебя, верится с трудом, что тебе тринадцать

(Тут все самураи начинают хохотать)

Л.: Где ты это украл?

Л.: Да кто ты такой, чтобы называть меня вором?..

Теперь нас шесть.

III

После столь грандиозной битвы... может показаться, что картина на этом и закончится, как бы подтверждая, что он наконец стал взрослым, что он пришел, что он все-таки стал кем-то — этот великий чемпион по дзюдо.

Доналд Ричи, «Сугата Сапсиро»

«Фильмы Акиры Куросавы»

1

1, 2, 3

10 марта 1993 г.

Сегодня мне исполнилось шесть лет.

Мне подарили японский словарь с иллюстрациями издательства «Оксфорд — Дьюден», маленькую книжку о кошках на японском, там все на кане, и еще одну книжку, о которой я пока ничего не могу сказать, потому что она вся на японском. Но Сибилла сказала, что называется она «Сугата Сансиро» и что написал ее Томита Цунэо. И еще сказала, что я могу пользоваться ее словарем иероглифов, и еще одним словарем «Коданся», где все на латинице, и еще ее японской грамматикой. А потом сказала, что, к сожалению, «Сугата Сансиро» еще не существует в английском варианте, так что у меня могут возникнуть трудности, но дело того стоит, потому что книга просто замечательная. И еще очень интересно и важно прочесть то, что мистер Ричи пишет о фильме. И она раскрыла эту самую книгу, которую написал мистер Ричи, и спросила: Вот, посмотри, можешь прочесть? И тогда я спросил: Но разве она не на английском? И она ответила: Да, конечно, и ты вполне можешь ее прочитать. В этой книге есть драматическая сцена, продолжала она, где учитель Сугата по дзюдо приказывает ему покончить жизнь самоубийством. Вот что пишет о ней в этой книге мистер Ричи:

«Он использует все дозволенные приемы дзюдо и побеждает одного противника за другим. Поразительный эффект достигается путем монтажа с быстрой сменой планов. От этого эпизода просто захватывает дух. Сцены напоминают традиционные японские гравюры с изображением борьбы, только куда более умело сделанные. Мы, еще не догадываясь, о чем картина, думаем, что Сугата — настоящий мужчина, настоящий герой. И зрители в толпе думают то же самое. Из толпы доносятся крики о том, как он замечателен, как прекрасен. Сугата в пылу схватки атакует одного борца за другим и всегда побеждает.

Потом вдруг резкая смена плана, мы видим комнату учителя дзюдо. Изображение застыло. Он не двигается, вообще ни малейшего движения на экране, разительный контраст после столь яростной и живой сцены, и в этой неподвижности чувствуется предостережение. Он сидит в этой комнате, точно выжидает, проходят томительно долгие секунды. Затем входит Сугата в разорванном кимоно.

Учитель: Ну, ты, должно быть, чувствуешь себя молодцом, победив столь многих противников.

Сугата: Простите.

Учитель: Мне хотелось увидеть тебя в действии. Ты очень силен, да, очень силен. Может, теперь даже сильнее меня. Но, видишь ли, между твоим и моим дзюдо мало общего. Ты понимаешь, что я имею в виду? Ты не знаешь ему применения, ты пока что еще не понимаешь смысла жизни. И обучать дзюдо того, кто этого не знает и не понимает, — это все равно, что отдать нож в руки безумца.

Сугата: Но я знаю.

Учитель: Это ложь. Действовать как ты, без смысла и цели, просто ненавидеть и атаковать, разве в этом заключается смысл жизни? Нет, смысл жизни в преданности и любви. Вот в чем истина, вот для чего созданы небеса и земля. Это есть истина в конечной инстанции, и лишь осознав это, мужчина может достойно встретить смерть.

Сугата: Я могу достойно встретить смерть. Не боюсь умереть, могу умереть прямо сейчас, если ты прикажешь.

Учитель: Умолкни, несчастный! Ты не борец, ты обыкновенный уличный забияка!

Сугата: Я не боюсь умереть.

Учитель: Тогда иди и умри».

И тут Сугата совершает экстраординарный поступок. Открывает сёдзи и, даже не обернувшись, прыгает.

Мне сразу же очень захотелось прочесть эту книгу.

В словаре была картинка с изображением самурая. И я первым делом принялся ее искать. Найти оказалось трудно, потому что находилась она в разделе, озаглавленном «Этнология». И нашел я там всего два слова, обозначавших «самурай» и «доспехи», или «вооружение», но никаких слов, определяющих характер самурая, там не было.

Я промолчал и ничего не сказал об этом Сибилле, просто не хотелось огорчать ее. Но она, наверное, догадалась, что что-то не так, и спросила, что меня смущает. Я сказал: Ничего. И тогда она скептически заметила: До ка на? («До ка на?» — это по-японски «Правда?») Тогда я показал ей самурая, и она страшно возмутилась, что там не приведено никаких иероглифов, а потом сказала, что сделано это, вероятно, потому, что они подумали, что людям будет трудно понять, и что мне следует написать письмо редактору этого издания и подписаться: «Людо, шести лет от роду». Я спросил, не может ли она набрать это письмо на компьютере, на что она возразила: А как он узнает, что тебе и правда исполнилось шесть? Но потом все же согласилась набрать письмо и даже поместить в него иероглиф.

Сибилла опять смотрит «Семь самураев». Я уже видел этот фильм несколько раз, а потому решил начать читать «Сугата Сансиро». Мы договорились брать каждый день по иероглифу, учиться его писать и тщательно отрабатывать. Начнем прямо завтра с утра. Сегодня я выучил два слова, которые встречаются в книге и которые Сибилла уже показала и объяснила.

«Джиу» означает мягкий, а «джитсу» — искусство или мастерство. «До» — это путь. И, видимо, эти иероглифы являются составными частями других словосочетаний. Я уже знаю всю хирагану и катакану.

И вот, наконец, я открыл книгу на первой странице. Японский — самый трудный в мире язык.

Я не хочу раскрашивать в ней иероглифы просто потому, что знаю: у нас с Сибиллой в доме всего три японские книги. А потому решил вместо этого попробовать найти в словаре еще один иероглиф и прокопался примерно около часа. Все иероглифы выглядят очень похожими друг на друга, поэтому трудно их запомнить, особенно если не раскрашивать. Через некоторое время Сибилла оторвалась от телевизора. Выключила видео и спросила, что происходит. Я ответил, что ничего. Тогда она подошла, взглянула на первую страницу книги и спросила, как же я собираюсь все это выучить, если не буду раскрашивать иероглифы? А потом сказала: Эти маленькие японские книжки — дешевка, стоят от силы пятерку, мы всегда можем купить еще. И еще сказала, что хочет, чтобы я получил радость от своего дня рождения. И добавила, что если что-то будет меня беспокоить, то чтобы я обращался к ней.

Сказала, что я могу задавать сколько хочу вопросов, потому что у меня сегодня день рождения. И тогда я спросил: «Кто мой отец?» На что Сибилла ответила, что ей очень жаль, но вот этого она сказать мне не может. А потом добавила, что он писатель и путешественник и что встречались они лишь однажды.

И я подумал: Наверняка он какая-то знаменитость.

21 марта 1993 г.

Сегодня мы вдвоем рисовали иероглифы. Будем заниматься этим каждый день, пока не выучим все. Их всего 1945, три я уже знаю, так что если выучивать по два иероглифа в день, то через 971 день мы будем знать все. Я хотел выучивать по 20 в день, потому что тогда мы могли бы управиться за три месяца, но Сибилла сказала: «Нет, представляешь, какой это ужас — просыпаться каждый день с мыслью о том, что тебе предстоит выучить 20 иероглифов? Лучше уж выучивать сколько получится, потому что никогда не знаешь, как пойдет».

Сибилла написала  ДЗИН человек/ХИТО человек. ДЗИН — это исконно китайская заимствованная морфема, а ХИТО — местная японская морфема.

Я написал

— ЯКУ флейта — «ключ» из 17 черт для музыкального инструмента. К сожалению, в словаре нет ни одного иероглифа с использованием этого «ключа».

Мы тщательно потренировались в написании этих иероглифов, после чего я спросил Сибиллу, где она встретилась с моим отцом. Оказалось, что Сибилла встретилась с ним на вечеринке. Все на этой вечеринке хотели поговорить с ним, но он решил поговорить с Сибиллой, после чего Сибилла решила уйти, и он тоже решил уйти.

22 марта 1993 г.

Сибилла написала  ДАЙ ТАЙ (большой) /ō/ (большой), и попросила меня нарисовать  ТАЙ огромный/фу-то(и) (толстый), потому что так легче будет запомнить.

Я написал —  ДЗИ (печать императора) и сказал, что

неплохо бы мне еще выучить  ДЗИ (то), а она бы могла написать , но Сибилла сказала, что на сегодня хватит.

После завтрака я взялся за «Сугата Сансиро» и раскрасил в этой книжке все иероглифы Сугата Сансиро, а также иероглифы, обозначающие дзюдо и джиу-джитсу во второй половине книге. По те, которые мы сегодня выучили, почему-то не попадались.

Сегодня я снова расспрашивал Сибиллу об отце, но она сказала, что не желает об этом говорить. Я попросил назвать хотя бы его имя, но она сказала: «Нет». Тогда я сказал, что она могла бы хотя бы назвать мне букву, с которой оно начинается, но она снова сказала: «Нет».

23 марта 1993 г,

ТАЙ огромный/футо(и) (толстый)

ДЗИ (то)

24 марта 1993 г.

Сегодня Сибилла написала  СУИ (вода)/мидзу (вода). И захотела, чтобы я нарисовал   ХЁ (лед)/кори (лед)/хи (лед)/ко(ру) (замерзать) (I). Я сказал, что все это довольно скучно, потому что почти в точности напоминает мидзу, на что Сибилла ответила, что в том-то и штука. На что я заметил, что если ей так хочется, пусть себе пишет скучные иероглифы, а сам я займусь:

СО (водоросли, морские водоросли; элегантное выражение, словесный перл);

мо (водоросли, болотная ряска, морские водоросли).

И сказал, что могу выучить еще и , если мы освоим

КЭН (кокон)/маю (кокон).

25 марта 1993 г.

ХЁ (лед) кори (лед) хи (лед) кб(ру) (замерзать)

КЭН (кокон)/маю (кокон)

26 марта 1993 г.

БОКУ МОКУ (дерево, древесина)/ки (дерево, древесина)

тайбоку (огромное дерево)

СУИ (желтовато-зеленый, изумрудно-зеленый, зелень; зимородок)

27 марта 1993 г.

СИ Η (густые леса)/мори (густые леса)

синсин (густо поросший лесом)

КИ (черепаха, сухопутная черепаха)/камэ (черепаха, сухопутная черепаха)

Тщательно отработав все наши иероглифы, мы пошли в библиотеку. Всю неделю я пытался выяснить, как же звали моего отца, но Сибилла отказывалась называть даже первую букву его имени. В библиотеке я решил взять «Путешествие на Кон-Тики».

28 марта 1993 г.

Сегодня мы с Сибиллой опять спорили из-за иероглифов, Сибилла сказал, что если она напишет  КА (огонь)/хи (огонь), а я напишу  ЭН (пламя, мерцание)/хоно (пламя, мерцание), то тогда, если к тому же помнить, что  является «ключом» для «реки», мы чисто интуитивно поймем, почему  САЙ/вадзавай означает природное бедствие/катаклизм. И уже затем нам станет ясно, почему  дзинсай означает рукотворное бедствие, а  касай — огонь или сильный пожар. Я спросил: Мой отец Тур Хейердал, да? Сибилла со всей определенностью ответила, что нет. Я сказал: Хорошо, если хочешь, можешь писать все эти иероглифы. Ты пишешь их или нет? Сибилла спросила: А ты пишешь? Я сказал, что если у нее уже есть целых четыре, включая ключ для реки, то я хочу

ЭЙ (тень, сумерки)/кагэ(ри) (тень, сумерки)

канаэ (ритуальный котел, сосуд на треножнике)/ ТЭЙ (треугольный)

БŌ (жаба, лягушка) и

КО (тигр)/тора (тигр)

Я спросил: Ты пишешь четыре, да? И Сибилла сказала, что да, потому что не хочет ждать целых четыре дня, чтобы выучить новый термин «дзинсай», являющийся незаменимым эвфемизмом для слов «маленький мальчик». Я сказал, что в таком случае хочу

ГЯКУ (жестокий, дикарский, тиранический, угнетающий)/сиита(гэру) (подавлять, преследовать, тиранить, размалывать в порошок)

БО (жаба, лягушка).

Сибилла сказала: «Додзо, дзинсай». Наверняка подумала, что это очень смешно.

29 марта.

Сегодня дочитал «Путешествие на Кон-Тики». Решил, что не мешало бы научиться чистить рыбу.

30 марта.

Сегодня мы с Сибиллой учились чистить рыбу. Сибилла страшно разозлилась, что я потом отказался ее есть.

31 марта.

Начал читать «Путешествие в сердце Борнео». Захотел научиться потрошить цыпленка, но Сибилла сказала, что не в настроении. И вместо этого мы пошли есть жареных цыплят из Огайо.

1 апреля.

Сегодня Сибилла была тоже не в настроении потрошить цыпленка. Я спросил, может, моего отца зовут Людо, и она ответила, что нет. Тогда я спросил: может, Стивен, но она опять сказала, что нет. Тогда я спросил, как же все же его зовут, и она ответила: «Румпельштилскин». И снова предложила пойти поесть жареных цыплят из Огайо. Я спросил: «Правда, что ли, Румпельштилскин?» И она сказала: «нет».

2 апреля.

Сегодня закончил читать «Путешествие в сердце Борнео». Решил потренироваться спать на полу. Начал читать «Аравийские пески».

3 апреля.

Все еще читаю «Аравийские пески». Очень интересно. Оказывается, бедуины не носят обуви. Специально, чтобы ступни загрубели. Спросил Сибиллу, будем ли мы сегодня потрошить цыпленка, но она ответила, что нет.

25 апреля.

Я прочитал: «Путешествие на Кон-Тики», «Путешествие в сердце Борнео», «Аравийские пески», «Путешествие в опасность!», «Жажда приключений!», «Снежный леопард», «В Патагонии», «Амазонские ночи», «На Кавказ», «Палатки в степи», «Зима в иглу», «С верблюдом и компасом», «Среди пирамид» и «По следам Александра». Сегодня спросил Сибиллу, читала ли она хотя бы одну из этих книг. Она опять смотрела «Семь самураев», и я подумал, что ей будет полезно отвлечься. Как раз в это время показывали сцену, где Кюдзо борется с другим самураем. Она ответила, что читала «В Патагонии». А после того как Кюдзо все-таки прикончил этого самурая, вдруг стала хохотать. И сказала, что ни разу не встречалась с Брюсом Чэтвином. Я спросил, встречалась ли она с другими. Она обернулась, долго смотрела на меня, не произнося ни слова, а потом снова уткнулась в свой телевизор.

Мне немного поднадоели эти японские иероглифы, потому что ни один из них пока что не встречался в «Сугата Сансиро». Мы выучили целых 98. Иероглифы Сибиллы почему-то попадались, а вот мои — нет. Мало того, я взял книгу и поискал в словаре несколько иероглифов из нее, — так даже в словаре их не оказалось! И — это страшно меня расстраивает.

26 апреля.

Ходили сегодня в библиотеку. Я взял почитать «Через Аляску», «Билет в Латвию», «Ночной поезд в Туркестан», «Праздные дни в Патагонии», «По стопам Стэнли», «В поисках Чингисхана» и «Путешествия Дэнзайгера».

12 мая.

Закончил читать «Сугата Сансиро». Кое-чего не понял, потому что Сибилла далеко не всегда могла ответить на мои вопросы. Сибилла сказала, что все эти дни я вел себя очень тихо, а потому ей удалось свернуть целые горы работы. И теперь мы можем пойти в магазин японской книги и купить мне еще одну книжку. Я сказал, что мне очень бы хотелось иметь книгу про осьминогов. Мы спросила у дамы за прилавком, и она сказала, что поищет. Долго искала, а потом показала нам несколько книжек. Мы купили одну, но совершенно не были уверены, что там про осьминогов.

13 мая.

Сегодня я дочитал «Через Аляску» и решил начать читать «Билет в Латвию». Сибилла много печатала, а потом опять смотрела «Семь самураев», но недолго. Когда дошло до того места, где они приходят в деревню, я спросил, читала ли она какую-нибудь книгу моего отца. Она ответила, что, к сожалению, да. Просто пришлось. Я спросил, что она хочет этим сказать. На что она ответила, что кто-то на работе дал ей одну из его книг, так что пришлось прочесть. И она сказала тому человеку, что дал, что в ней полно логических ошибок. Но тот человек сказал, что это не важно. И тогда я, как бы между прочим, спросил: А эта книжка, она у тебя случайно не сохранилась? И она обернулась и долго смотрела на меня, а потом сказала, что нет, не сохранилась. И снова уставилась в свой телевизор. Тогда я спросил, кто был тот человек? Она продолжала смотреть телевизор. А потом сказала, что не помнит. Но помнит, что все они просто сходили с ума по его книгам.

Так что придется мне найти того человека с работы, который дал ей книгу. И спросить, почему это все они сходили с ума. Правда, тут есть одна проблема, мне кажется, что всех их уже уволили. Но ничего. Когда подрасту, проведу детективное расследование и обязательно найду этих людей.

14 мая.

Сегодня была ложная тревога. Я практиковался в написании японских иероглифов и вдруг заметил, что Сибилла разглядывает мои библиотечные книги! Я прямо дыхание затаил и продолжал наблюдать. Она посмотрела, потом выбрала «Путешествия Дэнзайгера» и стала перелистывать страницы. А потом подошла с книгой к креслу и села! Разглядывала ее с грустью на лице, шелестела страницами и время от времени вздыхала. А потом вдруг пробормотала еле слышно: Исфаган! После чего, не поднимая глаз, заметила с иронией, что не следует делать столь поспешных выводов.

Я спросил: Почему ты не хочешь сказать мне, кто он?

Она ответила: Потому, что он о тебе не знает.

Я спросил: Почему ты ему не сказала?

Она ответила: Потому, что не хотела видеть его снова.

Я спросил: Почему ты не хотела видеть его?

Она сказала: Не хочу об этом говорить.

Может, когда они познакомились, он собирался в какую-то экспедицию?.. Долго копил на эту экспедицию деньги, и если бы она сказала, ему пришлось бы отдать все эти деньги ей. Но она знала, что он всем сердцем стремится в эту экспедицию, и потому ничего не сказала.

15 мая.

Сегодня Сибилла страшно на меня разозлилась, потому что я снова стал спрашивать об отце. Просто спросил, знал ли он какие-нибудь иностранные языки. Она долго смотрела на меня, а потом сказала: Нам надо серьезно поговорить. До этого она печатала на компьютере, но тут вдруг встала и сказала, что мы идем в библиотеку. А ведь мы были там только вчера!

Мы зашли в библиотеку. И она спросила, есть ли у них какие-нибудь произведения Либерейса. Они сказали, что нет. Тогда Сибилла сказала, что это дело неотложной важности. И мы сели на метро и поехали по кольцевой до «Кинга-кросс», а потом перешли на другую линию и доехали до «Пиккадилли-Серкус», где вышли и зашли в магазин «Тауэр Рекордз», где продаются ноты, пластинки и кассеты.

У них было полно произведений Либерейса, но самая дешевая кассета стоила 9,99 фунта.

9,99 фунта! воскликнула Сибилла, вертя кассету в руках. Просто сердце разрывается, но делать нечего.

И она купила эту кассету, и мы поехали домой.

Дома Сибилла вставила кассету в магнитофон и включила. Какая-то страшно старомодная музыка, и еще перед каждым отрывком исполнитель шутил перед аудиторией. Все то время, пока я слушал кассету, Сибилла не спускала с меня глаз. И когда она кончилась, спросила: Ну, и как тебе?

Я ответил, что музыка довольно старомодная, но играет он на пианино вполне пристойно.

Сибилла промолчала. Потом подошла к комоду и достала какую-то открытку. То была цветная репродукция картины лорда Лейтона под названием «Греческие Девушки играют в мяч».

А на это что скажешь? спросила она.

Я ответил, что на картине изображена Древняя Греция и что там играют в мяч.

Что еще? не отставала она.

Я сказал, что картина вполне ничего, потому что художнику удалось изобразить ветер. Сразу видно, что он дует, развевает складки тог.

Тогда она достала из ящика какой-то старый журнал. Открыла его и сказала: Вот, прочти. И я начал читать. Сначала даже подумал, что это написал мой отец, но там ни о каких путешествиях и слова не было.

Что скажешь? спросила она.

Я сказал, что все это довольно скучно, но, наверное, вполне прилично написано.

Сибилла бросила журнал на пол. И сказала: Вижу, ты еще не готов. Пока не поймешь, что тут не так, имени отца не узнаешь.

Я спросил: И когда это будет?

Она ответила: Не знаю. Но миллионы людей им восхищаются.

Я спросил: Тогда почему бы тебе самой не сказать, что тут не так?

Будет лучше, если ты сам поймешь, сказала она. La formule est banale. Даже когда поймешь, не значит, что будешь готов. Тебе не следует знать, кто твой отец, до тех пор, пока не научишься презирать людей, способных создавать такие вещи. Возможно, будет даже лучше, если научишься просто жалеть их. Или сумеешь проявить к ним милосердие, которое выше презрения и жалости, но до этого надо дойти самому.

Я спросил: Можно мне еще раз глянуть на этот журнал?

Я прочел всю статью, но не увидел в ней ничего такого особенно скверного, за тем разве что исключением, что она была просто скучна. Еще раз взглянул на репродукцию, но и в ней не заметил ничего такого, что было бы не так. Хотел еще раз прослушать запись, но Сибилла сказала, что с нее на сегодня достаточно.

Я сказал: Знаешь, это просто нечестно. Другим детям вовсе не обязательно ждать, когда они вырастут, чтобы узнать, кто их отцы.

Она сказала: Давай не будем сравнивать желаемое с возможным.

Я спросил: А как ты узнала, что я уже достаточно взрослый, чтобы знать ТЕБЯ?

Она ответила: Да с чего ты взял, что я считаю тебя уже достаточно взрослым?

28 мая.

Сибилла перестала практиковаться в написании японских иероглифов, потому что у нее слишком много работы. Сам я тщательно отработал 243. Сегодня она опять села печатать, затем посмотрела, как я работаю над моими иероглифами, вздохнула и достала с полки книжку. Чуть позже, когда она отложила ее, я подошел и увидел, что это «Автобиография» Дж. С. Милла. Я удивился, когда после этого она достала книгу мистера Ричи и спросила: Сумеешь прочитать вот это? Книга мистера Ричи написана по-английски, так что и дураку понятно, что я могу ее прочесть. А потом она сказала: Ну давай, почитай мне. И я прочел один параграф. Речь шла о злодее из «Сугата Сансиро».

«Он человек светский, чего никак не скажешь о Сугата. Он хорошо одет, носит усы, даже немного небрежен. К тому же всегда знает, что ему нужно. Он так хорош и уверен в себе, что ему ни к чему показывать свою силу. Он не станет напрасно махать кулаками и разбрасывать людей в разные стороны, как это делает Сугата. И в то же время чего-то ему не хватает. Сугата, возможно, и не имеет понятия о том, что есть «образ жизни». Но он по крайней мере хочет понять. Злодей никогда этого не знал и не узнает, видно по мелочам. К примеру, он курит сигарету — отличительная особенность денди в Японии эпохи Мейдзи, — но и не думает подыскать себе пепельницу. Просто стряхивает пепел в раскрытый цветок, часть икебаны на соседнем столике».

Сибилла спросила: Понял, в чем смысл?

Я ответил: Ну, наверное, смысл в том, что мы должны беречь и уважать природу.

Сибилла удивилась: Что?

Я сказал: Злодей стряхивает пепел в цветок, а героя вдохновляет красота природы и окружающего нас мира.

Сибилла хмыкнула: Гм...

Я никак не мог сообразить, что же еще это означает, а Сибилла мне не сказала. Пошла на кухню варить кофе. В это время я и заглянул в книгу Дж. С. Милла. Потрясающе, просто захватывает дух!

Оказывается, Дж. С. Милл научился читать, когда ему было два, как и мне. Зато греческий начал изучать с трех лет. Я ж» начал с четырех. К семи годам он перечитал всего Геродота, «Суrораediа» Ксенофона и воспоминания о Сократе. Читал труды о жизни философов Диогена Лаэртия, отрывки из Лукиана и «Ad Demonicum» Изократа, прочел первые шесть «Диалогов» Платона, от «Евтифрона» до «Теэтета»!!! Он также прочел массу книг разных историков, о которых я даже не слышал! Зато все время откладывал «Одиссею» и «Илиаду» на потом, в то время как я уже прочел эти две книги, правда, это были единственные книги на древнегреческом, которые я читал. Не думаю, что он занимался арабским и греческим, правда, я читал на этих языках довольно легкие вещи, да и прочел не так уж много.

Беспокоило меня другое. Этот мистер Милл был довольно глуп, к тому же обладал плохой памятью, да и жил 180 лет тому назад. Прежде мне казалось, что мальчик моего возраста, читающий на древнегреческом, — большая редкость. Потому что люди, едущие по кольцевой, страшно удивлялись, видя, что я читаю все это. Но теперь я понял, что заблуждался. Ведь большинство людей, едущих по кольцевой, вообще ничего не говорили. Хотя, наверное, тоже удивлялись, просто в отличие от других не говорили об этом. Через три месяца я пойду в школу.

2

Азбука

6 сентября 1993 г.

Сегодня мы ходили в школу поговорить с моей учительницей. Сибилла очень волновалась. Наверное, беспокоилась, что я буду отставать от других. Но всякий раз, когда я ее спрашивал, она говорила, что ни чуточки не беспокоится. У нее есть какая-то старая книга, называется «Шесть теорий детского развития», но в ней нет ничего особенного.

Итак, мы пришли в школу, но тут нас ждало неожиданное препятствие.

Мы вошли в классную комнату для первоклашек, и Сибилла представилась.

— Я Сибилла Ньюмен, а это Стивен, — объяснила она учительнице, и это несмотря на то, что перед входом никак не могла найти мое свидетельство о рождении. — Я так понимаю, именно вы будете его учительницей в этом году, — добавила она. — Вот и решила с вами поговорить.

Звали учительницу Линда Томпсон. «Сейчас проверю по бумагам, надо найти распечатку», — сказала она.

Нашла распечатку и внимательно прочла, что там написано.

— Что-то я не вижу здесь никакого Стивена, — сказала она наконец.

— Кого? — спросила Сибилла.

— Стивена. Вы ведь сказали, что имя вашего мальчика Стивен? — спросила учительница.

— Ах да, да, конечно, именно так и сказала, — закивала Сибилла. — Или просто Стив. Как вам удобнее. А самому ему пока еще рано судить.

— Простите?..

— Он еще слишком мал, чтобы принять окончательное решение.

— А вы уверены, что не перепутали школу? — спросила мисс Томпсон.

— Да, тем более что мы живем тут, но соседству, — ответила Сибилла.

— Вы еще в прошлом году должны были зарезервировать здесь место для своего ребенка, — проинформировала ее мисс Томпсон.

— О Господи! — воскликнула Сибилла. — Я и понятия об этом не имела. И что же нам теперь делать?

Мисс Томпсон сказала, что, по ее сведениям, мест в школе уже нет.

— Так что же, он должен ждать еще год? — спросила Сибилла.

— О нет, совсем не обязательно. Ведь по закону он уже должен посещать школу. И потом, вы же не хотите, чтобы он отставал от своих сверстников, верно? Детям важно быть на одном и том же уровне в своей возрастной группе.

— Именно об этом я и хотела с вами поговорить, — заметила Сибилла. — Он никогда не посещал детского сада, не играл с детьми своего возраста. Я сама немножко занималась с ним дома, и теперь меня беспокоит...

— Ничего страшного, со временем он наверстает, — перебила ее мисс Томпсон. — Но пропускать целый год — это уже слишком. Сколько теперь Стивену?

— Шесть, — ответила Сибилла.

— ШЕСТЬ?! — воскликнула мисс Томпсон. И с ужасом покосилась на меня. — Вот что, Стивен, — ласково сказала она, — почему бы тебе не пойти и не посмотреть вон на те красивые разноцветные кубики в дальнем углу класса?

— Но не будем же мы обсуждать развитие ребенка в его отсутствие, — возразила Сибилла.

Мисс Томпсон заволновалась. И воскликнула:

— Он должен был начать еще в пять!

На что Сибилла язвительно заметила:

— В пять? Да я сама пошла в школу только в шесть! На что мисс Томпсон заметила, что все дети в Британии начинают ходить в школу с пяти лет. Мало того, перед этим им рекомендуется год или два посещать детский сад.

— Так вы хотите сказать, он мог пойти в школу еще в прошлом году? — спросила Сибилла.

— Не просто мог, должен был! — отрезала мисс Томпсон. — Для ребенка чрезвычайно важно находиться среди своих сверстников на этой стадии обучения.

В точности то же самое было написано в той книжке.

— В этот решающий период формирования личности ребенка трудно переоценить значение школы для его умственного развития и социальной адаптации, а также для формирования познавательных способностей, — процитировал я.

— Что это такое? — спросила мисс Томпсон.

— Пойду поговорю с директором, — выпалила Сибилла. — А ты, Лю... Стивен, жди меня здесь.

Мне не хотелось, чтобы Сибилла чувствовала себя виноватой из-за того, что я пропустил год. Так что я подумал, что теперь самое время выяснить, что именно я пропустил.

И я заметил мисс Томпсон:

— Не могли бы вы хотя бы в общих чертах ознакомить меня с материалом за этот самый первый год? Поскольку опасаюсь, что сильно отстаю от остальных.

— Уверена, ты все успешно наверстаешь, — с теплой улыбкой заверила меня мисс Томпсон.

Но я стоял на своем:

— Они уже прочли «Ad Demonicum» Изократа?

Мисс Томпсон сказала, что еще не прочли. Я обрадовался. И стал выяснять дальше.

— Ну a «Cyropaedia»?

Мисс Томпсон спросила, что это такое. Я объяснил, что этот труд Ксенофона и что я пока что сам толком не знаю, о чем там речь. Мисс Томпсон сказала, что никогда не слышала, чтобы эти труды читали в первом классе.

— Ну а что вообще читают у вас люди? — спросил я.

Мисс Томпсон ответила, что способности и интересы у людей самые разные, а потому люди читают самые разные книги.

Я сказал:

— Сам я успел прочесть только «Илиаду» и «Одиссею» на древнегреческом, и еще «Метаморфозы» с первой по восьмую книги на латыни, и Книги Моисеевы, и Книгу Иова, и «Разноцветное пальто», и Книгу Пророка Ионы, и «Я Самуил» на иврите. И потом еще «Калилу и Димну», и тридцать одну сказку из «Тысячи и одной ночи» на арабском, и о приключениях Бабара и Тинтина на французском. И еще я только начал изучать японский.

Мисс Томпсон улыбнулась мне. Она очень хорошенькая. Вьющиеся светлые волосы, голубые глаза. А потом сказала, что, как правило, люди вообще не учат арабский, иврит и японский в школе, а что касается французского, греческого и латыни, то к изучению этих языков дети приступают лет с двенадцати, не раньше!

Я был совершенно потрясен!!! И сказал, что Дж. С. Милл начал изучать греческий в возрасте трех лет.

Тут мисс Томпсон спросила, кто такой Дж. С. Милл? (!!!!!)

Я объяснил, что Дж. С. Милл был утилитаристом и умер 120 лет назад.

— Ах, викторианец! — воскликнула мисс Томпсон. — Да будет тебе известно, Стивен, что викторианцы придавали куда большее значение изучению и исследованию голых фактов, нежели мы. Нам же гораздо важнее, как собираются люди применять свои знания. Одна из главнейших задач школы — это научить ребенка работать и мыслить, а также стать членом коллектива.

— Да, — кивнул я, — но мистер Милл писал, что никогда не позволял забивать себе голову непроверенными фактами. Он рассматривал все аргументы «за» и «против» и лишь затем определял свою позицию.

— На эту тему можно говорить долго, — заметила мисс Томпсон, — но с викторианских времен многое успело измениться. И люди вовсе не желают тратить долгие годы на изучение мертвых языков.

— Вот поэтому-то мистер Милл и считал, что лучше начинать учить их с трех лет, — заметил я.

Мисс Томпсон кивнула в знак согласия, а потом сказала:

— Видишь ли, Стивен, разные дети развиваются по-разному, кто быстрее, кто медленнее. И для большинства из них эти предметы просто непосильны. И потом, у любой школьной системы есть свои приоритеты, и мы предпочитаем сосредоточить внимание ребенка прежде всего на полезных ему вещах. На том, что ему пригодится позже. И мы никак не можем рассматривать каждого ребенка как гения.

Я возразил, что мистер Милл вовсе не считал себя гением. Просто успел так много потому, что рано начал. А потом добавил, что совершенно не собираюсь сравнивать себя с мистером Миллом, что любой дурак может прочесть его книгу и понять, что там написано. Так что лично я гением себя не считаю.

Мисс Томпсон ответила:

— Дело в том, дорогой Стивен, что по развитию речи тебя вполне можно сравнить с образованным взрослым человеком. Для среднего образованного человека такая речь вовсе не удивительна, поскольку нет ничего удивительного в том, что он развил свою речь и мысль, получая соответствующее образование. А вот для мальчика твоего возраста это явление редкое и необычное.

Мне показалось, что эти ее аргументы не слишком убедительны. Я уже заметил, как трудно объяснять мисс Томпсон кое-какие вещи. И сказал:

— По моему мнению, этот ваш аргумент ничуть не убедителен. Вы сами говорили, что нельзя позволять глупому человеку начинать изучение ряда предметов раньше двенадцати лет. Но откуда вам знать, что он глуп, если вы даже не попробовали начать объяснять ему разные вещи раньше двенадцати лет? Вы что же, считаете их глупыми только потому, что они не знают того, что знает ребенок, начавший в три? Да откуда же им это знать, если вы не объяснили?.. Лично мне это кажется просто абсурдным.

— Пусть будет по-твоему, — согласилась мисс Томпсон.

Тут в класс вернулась Сибилла.

— Все в порядке! — воскликнула она. — Я говорила с директором, он сказал, что, пожалуй, сможет выделить нам одно местечко. И еще сказал, что в этой школе к каждому ребенку принято относиться как к индивидуальности.

— Да, мы пытаемся... — начала мисс Томпсон.

— Но похоже, что в вашем классе он учиться не будет.

— Страшно жаль, — заметила мисс Томпсон.

— Мы и так отняли у вас слишком много времени. Идем, Дэвид. Все будет хорошо.

МОЯ ПЕРВАЯ НЕДЕЛЯ В ШКОЛЕ

13 сентября 1993 г.

Сегодня я первый раз пошел в школу. Я думал, что теперь, раз я уже пошел в школу, Сибилла наконец расскажет мне об отце, но она не сказала. В школу меня провожала Сибилла, и я страшно нервничал, потому что раз там не разрешают изучать иностранные языки раньше двенадцати лет, значит, люди учат там что-то другое, а я отстал от них на целый год.

И еще подумал, что там, наверное, учат математику и другие науки, а я даже не дочитал до конца «Алгебру для всех».

Когда мы пришли в школу, мисс Льюис объяснила, что занятия начались еще в прошлый вторник. На что Сибилла заметила, что была просто уверена, что занятия всегда начинаются в понедельник. Во всяком случае, так было, когда сама она была маленькой девочкой.

Никакими науками мы сегодня не занимались, так что я пока что еще не понял, чем занимаются здесь люди.

Вернулся домой и начал читать «Плавание на «Бигле». Отличная книжка! Из нее я понял, что Чарлз Дарвин никак не мог быть моим отцом, потому что умер еще в 1882 году. Но книгу все равно дочитаю.

14 сентября 1993 г.

Сегодня мой второй день в школе.

Мы начали его с рисования разных животных. Я нарисовал тарантула с 88-ю ногами. Мисс Льюис спросила, что это такое, и я объяснил, что это октокаиогдоеконтаподалногий тарантул. Не уверен, что они существуют в действительности, просто придумал такое вот существо. Потом нарисовал другую картинку. На этот раз то был гептаканогдоеконтаподалногнй тарантул, поскольку первый сражался и потерял в этом сражении одну ногу. Потом я нарисовал двух монстров-тарантулов, которые сражались между собой. У каждого было по 55 ног, а потому на рисование ушло довольно много времени. И я не успел закончить, потому что мисс Льюис сказала, что пора начать заниматься арифметикой. И мы стали заниматься сложением, и каждый должен был успеть сложить как можно больше чисел. Сперва мы прибавляли 1 к каждому числу, потом стали прибавлять 2 к каждому числу.

Я исписал все листки, и тут выяснилось, что я единственный в классе, кто успел дойти до 9, а потому я решил заняться умножением. Чтобы в сложении что-то получить, нужно затратить уйму времени, особенно если не складывать большие числа, а у нас в задании все числа были очень маленькие. И вот я стал умножать 99 х 99 и 199 х 199 и еще несколько интересных чисел. Мне нравятся числа, которые с виду похожи на другие.

Сегодня вечером прочел еще три главы «Плавания на «Бигле». Слишком устал, чтоб заниматься японским.

15 сентября

Сегодня мой третий день в школе. Я занимался сложением, прибавлял 9 к разным числам. Решил попробовать применить дистрибутивный принцип умножения. Дистрибутивный принцип умножения описан в первой главе «Алгебры для всех», но идея использовать его с девяткой пришла в голову самому. Наверное, просто потому, что от 10 ее отделяет лишь 1.

16 сентября

Сегодня мой четвертый день в школе.

17 сентября

Сегодня мой пятый день в школе. Было скучно.

18 сентября

Сегодня суббота. Выучил и отработал еще 20 иероглифов. Осталось 417. Сказал Сибилле, что не мешало бы одновременно с японским продолжить изучение французского, греческого, латыни, иврита и арабского, поскольку раньше, чем с 12 лет, в школе их преподавать не будут, я боюсь, что к тому времени забуду все, что знал. Думал, что Сибилла рассердится, услышав это, но она со мой согласилась. Я также высказал предположение, что раньше 12 лет немецкого мне в школе не видать как своих ушей, так что было бы неплохо, если бы она позанималась со мной и немецким. Думал, что она ответит на это: «Выучи сперва японский», но она сказала, что покажет мне одно маленькое стихотворение, потому что всю неделю я вел себя очень хорошо. Стихотворение называется «Erlkönig», написал его Гёте. Оно о мальчике, который скачет на лошади у отца за спиной, и Лесной Царь все зовет мальчика, но отец не слышит, а потом мальчик умирает.

19 сентября

Сегодня воскресенье и в школу мне идти не надо. Читал про путешествия Амундсена и Скотта. Выучил и тщательно отработал 30 японских иероглифов. И Сибилла заметила: «Одно хорошо, мистер Ма об этом никогда не узнает. Если бы узнал, просто ужаснулся бы». И тогда я спросил, кто такой мистер Ма. На что Сибилла ответила, что он отец знаменитого виолончелиста. Я спросил: «А еще писатель и путешественник, да?» На что Сибилла ответила: «Насколько мне известно, нет, дзинсай».

МОЯ ВТОРАЯ НЕДЕЛЯ В ШКОЛЕ

20 сентября

Сегодня я вернулся из школы и застал Сибиллу просто в ужасном состоянии. Она сказала, что Реда Девлина взяли в заложники в Азербайджане. Я спросил, кто такой Ред Дев-лин. Она сказала, что он журналист. Сказала, что будто бы он обладал даром внушения. И прозвище свое заслужил вовсе не потому, что волосы у него были рыжие, но потому, что был храбр почти до безумия. Работал в Ливане, потом поехал в Азербайджан и вот через три дня попал в плен.

Я спросил:

— А он был хорошим писателем?

— О нет, — ответила Сибилла. — Писатель он паршивый, просто ездил по всем этим экзотическим местам и описывал разрушенные дома, и мальчишек в лохмотьях, и девушек с жеребячьей грацией. Но то, что с ним случилось, просто ужасно!

И тут мне пришла в голову идея.

Ладно, поживем, увидим.

21 сентября

1 x 11 = 11

11 х 11 = (10 х 11) + (1 х 11) = 121

111 х 111 = (100 х 111) + (10 х 111) + (1 х 111) = 12321

1111 х 1111 = (1000 х 1111) + (100 х 1111) + (10 х 1111) + (1 х 1111) = 1234321

11111 х 11111 = 123454321

111111 х 111111 = 12345654321

1111111 х 1111111 = 1234567654321

11111111 х 11111111 = 123456787654321

111111111 х 111111111 = 12345678987654321

22 сентября

11 х 11 = 121

11 х 111 = 1221

11 х 1111 = 12221

11 х 11111 = 122221

23 сентября

111 х 111 = 12321

111 х 1111 = 123321

111 х 11111 = 1233321

111 х 111111 = 12333321

1111 х 1111 = 1234321

1111 х 11111 = 12344321

11111 х 111111 = 1234554321

111111 х 1111111 = 123456654321

1111111 х 11111111 = 12345677654321

24 сентября

111111111 х 11 = 1222222221

111111111 х 111 = 12333333321

111111111 х 1111 = 123444444321

111111111 х 11111 = 1234555554321

111111111 х 111111 = 12345666654321

111111111 х 1111111 = 123456777654321

111111111 х 11111111 = 1234567887654321

111111111 х 111111111 = 12345678987654321

МОЯ ТРЕТЬЯ НЕДЕЛЯ В ШКОЛЕ

27 сентября

Сегодня, не успел я войти в класс, как мисс Льюис отвела меня в сторонку и сказала: «Вот что, Стивен, хочу, чтобы ты сделал над собой усилие и стал настоящим членом классного коллектива».

В ответ я заметил, что вряд ли стоит напоминать мне об этом, поскольку доктор Бандура всячески подчеркивал важность коллективного поведения. На что мисс Льюис сказала: «Хорошо».

28 сентября

Сегодня, когда я пришел в школу, мисс Льюис заметила, как это важно, чтобы в классе каждый работал самостоятельно. И что прикажете ей думать, если вдруг выясняется, что пятеро других ребятишек написали 111x111, и 1111x1111, и 11111x11111 в тетрадках по арифметике. Я заметил, что все они, по всей видимости, использовали дистрибутивный принцип умножения. На что мисс Льюис ответила, что я должен понимать, как это важно, чтобы каждый человек работал в силу своих возможностей. Я сказал, что понимаю это. Мисс Льюис сказала: «Хорошо».

Я подсчитал, что провел в школе 12 дней, что составляет 84 часа, и что за это время я вполне мог успеть прочесть 8400 строк «Одиссеи». Я мог бы также почитать Геродота, или же «Ad Nicoclem», или «Cyropaedia», или воспоминания о Сократе. Я мог бы дочитать, наконец, «Алгебру для всех». Мог бы начать читать «Считаем вместе». Мог бы выучить и тщательно отработать все оставшиеся японские иероглифы.

Меня беспокоит тот факт, что Дж. С. Милл вообще не посещал школу. Его учил дома отец, наверное, именно поэтому он опередил по развитию и знаниям всех своих сверстников на 25 лет.

Решил взять в школу «Аргонавтов».

29 сентября

Сегодня принес в школу «Аргонавтов». Мисс Льюис отобрала у меня книжку и сказала, что отдаст в конце дня и чтобы я отнес ее домой и больше не приносил.

30 сентября

За сегодняшний день вполне мог бы почесть книгу вторую «Аргонавтов».

1 октября

За сегодняшний день вполне мог бы прочесть книгу третью «Аргонавтов».

2 октября

Сегодня суббота. Я прочел книгу первую «Аргонавтов». Она оказалась длиннее, чем я думал. Я дочитал до 558-й строки, а потом выучил и тщательно проработал 30 японских иероглифов. А все остальное время учился завязывать узлы.

3 октября

Сегодня воскресенье. Я прочел книгу первую «Аргонавтов» до 1011-й строки, выучил еще 30 японских иероглифов, потом потренировался вязать узлы и читал «В полумиле от материка».

МОЯ ЧЕТВЕРТАЯ НЕДЕЛЯ В ШКОЛЕ

4 октября

Сегодня закончил читать «Аргонавтов».

3

999999^7 =

= 999993000020999965000034999979000006999999

11 октября 1993 г

Сегодня мисс Льюис дала мне записку и велела передать ее Сибилле. И еще сказала, что так дальше продолжаться не может.

Я передал записку Сибилле, но не знал, что там написано. Впрочем, не думаю, чтобы мисс Льюис рассказала ей всю правду. Сибилла прочла записку, воскликнула: «Что?» А потом посмотрела на меня и заметила:

— А ты, должно быть, рад и счастлив, что тебе удалось выставить дураками стольких людей?

— Ну и что мне теперь прикажешь — умереть, что ли? — сказал я. — Хочешь, чтобы я выпрыгнул из окна?

На это Сибилла заметила, что теперь, когда мне исполнилось шесть, я мог бы вести себя, как подобает разумному человеческому существу.

Я сказал, что мисс Льюис сама велела мне стать полезным членом коллектива, но когда я пытался помочь другим ребятам, заметила, что каждый должен работать самостоятельно. Когда же я попробовал работать самостоятельно и принес в класс «Алгебру для всех», снова заметила, что я должен вписаться в коллектив. И тут я не выдержал и сказал ей: «Но мисс Льюис, вы же сами говорили, что каждый должен работать в меру своих способностей. А всякий раз, когда я пытаюсь это делать, велите мне прекратить». А потом еще сказал, что когда я задаю вопрос, она не знает на него ответа. Она вообще НИЧЕГО не знает из того, что я уже знаю. Так что, думаю, ходить в эту школу не имеет никакого смысла.

Сибилла сказала:

— Но в школе ты пробыл всего лишь месяц. И потом, с чего ты взял, что мисс Льюис не знает того, что ты знаешь? У тебя нет на это оснований. И доказательств.

— Какие еще доказательства тебе нужны? — спросил я.

— Что? — воскликнула Сибилла.

— Какие еще доказательства? — повторил я. — Хочешь, чтобы я мучился там еще неделю? Или две? Сколько?

Сибилла сказала:

— Думаю, тебе положено ходить туда до шестнадцати лет, — и добавила: — Пожалуйста, не плачь.

Но я поначалу просто не мог остановиться. Неудивительно, что эта мисс Льюис ничего не знает, потому что мы должны идти вперед и вперед вне зависимости от того, знает она что-нибудь или нет.

И я сказал:

— Возьмем, к примеру, двух людей. Обоим предстоит вынести целых 10 лет почти невыносимой скуки в школе. А. умирает в возрасте 6 лет, потому что выбросился из окна. Б. умирает в возрасте 6 + n, где n (лат.) есть число меньше 10. Думаю, ты согласишься со мной, что жизнь Б. нисколько не улучшилась от того, что он прожил лишние n лет.

Сибилла начала расхаживать взад-вперед по комнате.

Я сказал:

— Я мог бы каждый день брать с собой несколько книг и ездить по кольцевой линии или же заходить с ними в музей. Или мог бы сесть на автобус и поехать в Ройял-Фестивал-холл и работать там. И избавил бы тем самым тебя от своих надоедливых вопросов, на объяснение которых у тебя уходит полдня.

Сибилла сказала:

— Прости, но ты еще слишком мал, чтобы разъезжать по городу самостоятельно.

Я сказал, что мог бы работать и здесь, дома, и не мешать ей. А потом спросил:

— Что, если мы договоримся так? Обещаю задавать тебе в день всего десять вопросов, причем все сразу. Так что для того, чтобы ответить на них, тебе понадобится не так уж и много времени.

— Нет, — ответила Сибилла.

Тогда я сказал, ладно, так и быть, не больше пяти вопросов в день. Но Сибилла снова покачала головой, и тогда я сказал:

— Ладно, обещаю, что больше не задам тебе ни одного вопроса. А если задам, отправлюсь в школу. Но обещаю, что не задам, честное слово!

На что Сибилла ответила, что ей очень жаль.

— И как прикажешь это понимать? — спросил я.

И тогда она сказала:

— Ничего я не приказываю, просто хочу, чтобы мы договорились вот так: тебе придется пойти в школу и стараться там изо всех сил.

А потом добавила, что зайдет в школу и поговорит с мисс Льюис.

12 октября 1993 г.

Сегодня Сибилла приходила в школу поговорить с мисс Льюис. Мисс Льюис сказала ей, что хочет отсадить меня отдельно от всего класса, на что Сибилла сказала: «Нет».

Мисс Льюис сказала:

— Ну ладно, как хотите. — А потом назвала меня подрывным элементом в классе. И сказала, что в жизни есть и другие ценности, кроме академического образования. И что очень часто дети, проявляющие незаурядные способности в раннем возрасте, с трудом находят общий язык даже с равными себе и всю оставшуюся жизнь являются по сути своей социальными изгоями.

— La formule est banale, — вставил я.

Мисс Льюис сказала:

— Достаточно, Стивен! — А потом сказала, что уже готова была изменить программу, чтобы стимулировать одаренного ребенка, но я должен понимать, что сколь впечатляющими ни были бы мои достижения, это еще не дает мне права вести в классе подрывную деятельность и вмешиваться в процесс обучения других детей. И еще сказала, что всякий раз, когда я оказывался в группе с другими детьми, это мешало им выполнить поставленное перед ними задание. И еще добавила, что всячески старалась сделать так, чтобы я вписался в класс. Но все эти попытки терпели провал, так как все, чего удавалось достичь за день, неизбежно рушилось, когда я уходил домой. И продолжать работу можно будет лишь в том случае, если между школой и домом будут установлены истинно партнерские взаимоотношения.

Я с надеждой спросил:

— Это означает, что мне больше не надо ходить в школу?

— Лю, то есть Стивен, — тут же вмешалась Сибилла. — Мы не можем, даже если бы очень этого хотели, перестать сотрудничать с мисс Льюис. Ведь тебе прекрасно известно, что мы просто не можем позволить себе нанять частного преподавателя с обширными знаниями в области квантовой механики и уж тем более не можем позволить себе платить ему по пять фунтов пятьдесят в час.

Я сказал:

— Хотя способность широко и незаурядно мыслить и расширяет человеческие возможности, при неправильном применении она же может послужить источником немалых страданий личности как таковой. Многие дисфункции и мучения личности проистекают из проблем, связанных с процессом мышления. А все потому, что в мыслях своих люди зачастую сосредоточиваются на болезненных воспоминаниях о прошлом. В смятение приводят их и мысли о будущем. Таким образом, они отягощают свое существование стрессовыми ситуациями, которые сами же и создают во время этих тревожных размышлений. И все их усилия и старания сводятся к нулю, поскольку подобные размышления могут вселить лишь сомнения в собственных силах. Тем самым они заведомо как бы приговаривают себя к поражению. Обедняют и отягощают свои жизни этими бесплодными и болезненными размышлениями.

Сибилла заметила, что мне не следует столь бездумно и некритично цитировать высказывания такого рода. Ведь писатель, похоже, не признавал такую вещь, как ненавязчивые воспоминания, а подобный подход не выдерживает никакой критики.

Я сказал, что именно поэтому мне было бы лучше вовсе не ходить в школу. И потом, истина всегда познается в споре, о чем писал Дж. С. Милл.

Тут мисс Льюис сказала, что она ни в коем случае не преуменьшает заслуг и достижений Сибиллы. И тем не менее ребенку грозит опасность оказаться оторванным от реальности.

Сибилла в ответ заметила, что мисс Льюис понятия не имеет о том, что это такое — ходить в школу в городке, где сходят с ума от радости по поводу приобретения первого мотеля.

Мисс Льюис удивилась:

— Что?

Сибилла сказала, что выросла в городке, где имелась всего одна школа, но даже там преподавали греческий, затем три года — французский или испанский, и уже потом — два года латынь. И что она изучала французский всего лишь год, так что при поступлении в колледж ей пришлось наврать, сказать, что целых два года брала уроки французского и латыни, и даже запастись рекомендательным письмом от имени отставного священника-иезуита из Квебека, которое она написала сама. А потом добавила, что большинство людей просто не в состоянии выучить в школе арабский, или иврит, или японский, каких бы там священников-иезуитов они себе ни навыдумывали.

Мисс Льюис сказала:

— Полагаю, мы несколько отвлеклись от темы. Какое, по-вашему, воздействие может оказать на ребенка тот факт, что он далеко опережает свою возрастную группу? Какое, скажите на милость, воздействие окажет на ребенка, успешно справляющегося с заданиями и имеющего все основания гордиться своими успехами, тот факт, что Стивен вдруг подходит со страничками, исписанными шести- и даже семизначными числами, и говорит этому самому ребенку, что нет никакого смысла решать все эти задачки, поскольку правильный ответ можно всегда получить на калькуляторе? Уже не говоря о его воздействии на детей, имеющих затруднения при усвоении материала! У меня есть в классе мальчик, который долго не мог усвоить алфавит — больше одной буквы за день не получалось. И вот на прошлой неделе он наконец добился определенных успехов и начал с уверенностью узнавать все буквы... Нет, я вовсе не хочу сказать, что Стивен сознательно хочет кого-то обидеть, но сами подумайте, какое воздействие это оказывает на детей, когда он вдруг начинает писать названия динозавров на греческом и объяснять, что многие буквы там похожи на наши! Если уж вас интересует мое мнение, то знайте: у того мальчика, освоившего алфавит, есть гораздо больше оснований гордиться своими успехами, нежели у Стивена, знающего дюжину разных алфавитов и без конца похваляющегося этим! Да он одним махом может подорвать уверенность этого ученика в себе! Этому следует положить конец. Стивен должен понять, что в жизни существуют куда более важные вещи, чем объем усвоенных знаний.

Я спросил:

— Это означает, что я не должен больше ходить в школу? Сибилла сказала:

— Я с вами полностью согласна. Знаете, мы вот уже год как смотрим раз в неделю «Семь самураев».

Мисс Льюис удивилась:

— Простите?..

Сибилла сказала:

— Уверена, вы понимаете, насколько велико мастерство Куросавы... Ой, вы только посмотрите! У вас в классе есть эта чудесная маленькая книжка о самураях, какая прелесть!

И она взяла с моей парты «ВОИНОВ-САМУРАЕВ» и начала ее перелистывать.

Мисс Льюис пожала плечами.

И тут вдруг Сибилла в ужасе вскричала:

— ЧТО?!

— А что такое? — спросила мисс Льюис.

— «ЭКСПЕРТ В РАЗЛИЧНЫХ ВИДАХ БОЕВЫХ ИСКУССТВ»! — воскликнула Сибилла.

— Ну и что? — удивилась мисс Льюис.

— Да как только они могут СПОКОЙНО СПАТЬ ПО НОЧАМ, — продолжала Сибилла, — навязав невинным, ничего не подозревающим ШКОЛЬНИКАМ эту МЕРЗКУЮ ПОДДЕЛКУ? Здесь говорится, что каждый из самураев владеет одним из видов боевых искусств. И что же получается? Выходит, Кацусиро владел в совершенстве ШЕСТОМ? А Хэйхати — ТОПОРОМ? Что за СТЫД И ПОЗОР?! Получается, что он должен был вернуть эти орудия владельцу, вместо того чтобы использовать в борьбе с ВРАГОМ?

— Да уж, действительно, — пробормотала мисс Льюис.

Но Сибилла не унималась:

— Получается, что лишь по чистой СЛУЧАЙНОСТИ мы знаем, как это было на самом деле. Потому что все, что мы должны узнать в школе, помещено в книги, полные ошибок, причем это касается абсолютно всех предметов. В книги, из которых мой сын надеялся почерпнуть ЗНАНИЯ, УЗНАТЬ то, чего еще НЕ ЗНАЕТ. Что и ЯВЛЯЕТСЯ, по моему твердому убеждению, истинной целью ОБРАЗОВАНИЯ! Так что же мне теперь делать?

Мисс Льюис пожала плечами:

— Представления не имею.

Сибилла продолжала:

— С тем же успехом вы могли бы взять книгу «ГЕНИЙ ШЕКСПИРА» и начать объяснять японским школьникам, что Лаэрт — это главный герой «ГАМЛЕТА», на том основании, что он просто ИНТЕРЕСНЫЙ ПЕРСОНАЖ. О, так что же мне теперь делать?

Мисс Льюис сказала:

— Полагаю, на сегодня достаточно. А ты, Стивен, постарайся хорошенько подумать над тем, что я тебе сказала.

Я обещал, что непременно подумаю.

Если у меня когда-нибудь будет сын и он захочет бросить школу, я не стану ему мешать. Потому что всю жизнь буду помнить, как это ужасно — учиться в школе.

Мы пришли домой, и Сибилла вновь принялась расхаживать взад-вперед по комнате.

— Что мне теперь делать? — бормотала она. — Что же делать?

Я осторожно заметил:

— Может, мне все же лучше учиться дома? Сибилла буркнула: «Гм». А потом сказала:

— Давай-ка проконсультируемся у мистера Ричи. И дала мне прочесть еще одну страничку про Сугату Сансиро.

«Герой — это человек, активно стремящийся стать самим собой. Не слишком убедительное зрелище. Злодей, в противовес ему, уже чем-то стал. Все в Цукигате говорит о том, что он пришел и утвердился. Нет ни одного лишнего жеста, ни единого нерассчитанного движения. Он быстро понимает, что в его интересах, и действует соответственно. Сугата по сравнению с ним — сплошная неуклюжесть.

Предпочтения Куросавы очевидны. Он, подобно большинству людей, предпочитает тех, кто уже состоялся или сформировался. В обычном фильме этот мужчина стал бы главным героем. Но он им не является. И Куросава, несмотря на свое восхищением им, объясняет почему. Одной из непременных особенностей его героев, начиная с Сугаты, является то, что все они до конца еще не сформировались. Именно по этой причине все его картины в конечном счете только об одном — об образовании и воспитании, о становлении героя.

После этой захватывающей дух битвы... зритель вправе ожидать финала со счастливым концом, с подтверждением, что герой наконец-то вырос, повзрослел, стал кем-то. И даже не просто кем-то, а великим чемпионом по дзюдо. На Западе это послужило бы неизбежным финалом фильма о становлении героя.

Но Куросава всегда подозревал, что такие финалы фальшивы. Герой, становящийся подобным злодею, неизбежно и сам должен стать злодеем. И переплюнуть его в злодействе. Предположить, что после великой битвы, какой бы важной она ни была, сразу же воцарятся мир, спокойствие и полное счастье, тоже неверно и фальшиво. В противном случае это сделало бы образ Сугаты ограниченным, ибо ограниченность предполагается уже самими словами «счастье» или «чемпион по дзюдо».

Я спросил:

— Достаточно?

Сибилла ответила:

— Достаточно. Как думаешь, что все это означает?

Я подумал, что будь на то моя воля, ни за что бы не ходил в школу. Но я должен заслужить это право. Я снова уставился в книгу. А потом сказал:

— Это означает, что после одной битвы, какой бы важной она ни была, совершенно не обязательно наступают мир, согласие и полное счастье. Это неверное предположение. И что герой, который наконец состоялся, непременно становится подобен злодею.

— Так кем же становится герой? — спросила Сибилла.

— Злодеем? — неуверенно произнес я.

Сибилла сказала:

— И что же мне теперь делать?

Я спросил:

— Стать собой, да?

Сибилла сказала:

— Что мне ДЕЛАТЬ?

— Стать великим чемпионом по дзюдо? — спросил я.

Сибилла повторила:

— Что мне ДЕЛАТЬ?

Я ответил:

— Стать счастливым! Удовлетворенным! Стать героем! Стать чем-то!!!!!

Сибилла не унималась:

— Что мне ДЕЛАТЬ?

Я подумал о десятилетнем обучении в школе и сказал:

— Думаю, правильно говорят люди: пока сам не попробуешь, не поймешь. Ты думаешь, что в чем-то разбираешься, что именно поэтому этим и занимаешься, а потом вдруг понимаешь, что здесь кроется нечто совсем другое. И книга о том, как важно научиться дзюдо.

— ДЗЮДО! — воскликнула Сибилла. — А знаешь, у нас прямо через дорогу клуб дзюдо. Так что ты вполне бы МОГ научиться дзюдо. Ведь МОГ БЫ, да?

Сказать по правде, я предпочел бы таэквондо, но я ответил: «Да».

Сибилла сказала:

— Это, конечно, решает далеко не все, но одну проблему решает. Ты познакомишься там с другими мальчиками твоего возраста, причем в высокоорганизованной и высокоморальной среде, и будешь стремиться достичь сатори. Так что не так уж я была и не права, обучая тебя дома.

И она снова заходила по комнате. Я видел, что ее что-то тревожит. И сказал:

— Обещаю, что не буду больше задавать вопросов.

Сибилла продолжала расхаживать по комнате.

Я сказал:

— Думаю, это решает все.

IV

Если бы мы сражались настоящими мечами, я бы тебя убил

1

В попытке пожалеть лорда Лейтона

Мужчина умирал.

Его не следовало трогать и перевозить после несчастного случая, но припасы у них были на исходе. Они находились в пути вот уже десять дней и останавливались лишь для того, чтобы дать собакам немного передохнуть, а самим пожевать вяленой оленины.

Теперь у них осталась всего одна собака. Лайку по кличке Волк съели два дня тому назад. Скоро настанет черед Дикси. Но без собаки...

Мальчик запрещал себе даже думать об этом. Надо думать о том, как добраться до места. Хорошо хоть ветер утих. И единственными звуками в полной тишине было поскрипывание снега под ногами, громкое учащенное дыхание Дикси, волокущей за собой сани с необычным грузом, прерывистое дыхание самого мальчика да стоны лежащего на санях раненого.

Воздух был чист и прозрачен, как хрусталь. Что это там виднеется вдали, неужели иглу? Должно быть, лагерь эскимосов. Только эскимосов можно встретить так далеко на севере в это время года.

Два часа спустя они дотащились до лагеря.

— Где мы? — пробормотал мужчина.

— В лагере эскимосов, — ответил мальчик.

— А они говорят по-английски?

— Я говорю по-эскимосски, — сказал мальчик.

— Хорошо, что я взял тебя с собой, — криво улыбнувшись, заметил мужчина.

К ним приблизились две закутанные в меха фигуры. Мальчик судорожно пытался припомнить хотя бы несколько фраз из прочитанной им несколько месяцев тому назад «Эскимосской книги знаний».

Taimaimat kanimajut âniasiortauningine maligaksat sivorlerpângat imaipok:

ANIASIORTIB RERKOJANGIT NALETSLARLUGIT.

Мужчины молча развернулись и зашагали обратно к иглу. Единственным в округе звуком был мягкий шелест падающих с неба снежинок.

Мальчик попробовал снова:

Ilapse ilangat killerpat aggangminik âniasiortib mangipserpâ ajokertorpâselo killek mangipsertautsainartuksaungmat. Ilanganele killertub mangiptak pêjarpâ, kingomganelo tataminiarpok killek ânvalialugane piungilivaliatuinarmat. Nerriukkisê âniasiortib mangiptak najumitsainarniarmago uvlut magguk pingasullônêt nâvlugit killek mamitsiarkârtinagô?

Молчание было ему ответом.

В отчаянии он попытался припомнить несколько слов приветствий, почерпнутых все из той же книги:

Sorlo inôkatigêksoakarpnat unuktunik adsigêngitunik taimaktauk atanemrpok unuktunik adsigengitunik, anginerpaujorle tamainit, idluartomik ataniortok inungnik kakortanik kernângajuniglo kernertaniglo, tagva atanek George, ataniojok Britishit atanioviksoanganut. Tâmna atanerivase.

Но тут неожиданно грянул выстрел, и мальчик рухнул на снег.

Насколько я понял, эта «Эскимосская книга знаний» оказалась совершенно бесполезной. «Первое правило при лечении болезней или ран: ПОДЧИНЯТЬСЯ ВСЕМ ИНСТРУКЦИЯМ И УКАЗАНИЯМ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА». Неужто когда-нибудь мне в жизни пригодится это правило? И еще там был раздел под названием «Тысяча и одна вещь, которые не следует произносить, если поблизости эскимос».

«Допустим, один из ваших люден порезал руку. Врач накладывает бинты и рекомендует не снимать повязку. Но человек частенько срывает повязку и удивляется, почему это рана вместо того, чтобы зажить, воспаляется. Вы ведь ожидаете, что врач будет держать руку раненого забинтованной на протяжении трех-четырех дней, до тех пор пока рана не затянется?»

Да, это явно прибавляет нам популярности.

«Сколько рас и народностей, столько же и правителей. Но величайшим правителем из всех, справедливо правившим белыми людьми, черными людьми и желтыми людьми, является КОРОЛЬ ГЕОРГ, монарх Британской империи. Он и твой король тоже».

Еще один победитель. К сожалению, это была единственная книга об эскимосах, которую мне удалось найти. Нет, конечно, может, он отправляется вовсе не туда, где говорят по-эскимосски. Тогда я бы выучил ряд слов и выражений, а также грамматику, если бы был уверен, что это понадобится, но Сибилла по-прежнему не говорит. Если бы только она могла мне сказать о нем хоть что-нибудь! Хотя бы намекнуть. Просто не верится, что мне уже почти одиннадцать, и я твердо знаю о нем только одно: он не Тур Хейердал.

«Король Георг не только справедлив и трудолюбив, он величайший в мире охотник. На кого бы ни охотился наш славный король — на хищного и опасного зверя вроде медведя, на быстрого оленя, стрелял ли по куропаткам, взлетающим из тростников в воздух, — нет в мире и в Британской империи человека, который мог бы соперничать с ним по меткости».

Atanek George silatudlartuinalungilak angijomiglo suliakarpaklune, ômajoksiorteogivorletauk...

Ну уж это явное преувеличение. И я знаю еще кое-что. Точно знаю, что это не Игон Ларсен. И не Чэтвин. Ей нравится Таброн, так что и его тоже можно исключить. Таким образом, мне удалось сузить круг поисков до 8-9 человек. Одно время я думал, что это Ред Девлин. Она всегда так смеялась над «щербатыми улыбками мальчишек в лохмотьях». Но пять лет тому назад его похитили, и жена Девлина начала кампанию за его освобождение, и Сибилла наверняка решила пока что мне не говорить, чтобы не расстраивать. Но на прошлой неделе с Северного полюса вернулся Джеймс Хэттон и написал статью в журнал «Индепэндент». В статье этой была фраза: «истинный собор из льда». ИСТИННЫЙ СОБОР ИЗ ЛЬДА, - воскликнула Сибилла и принялась расхаживать взад-вперед по комнате, бормоча «истинный собор из льда» и прочие эффектные фразы, вычитанные в этой статье. И тут вдруг меня осенило: ведь это Хэттон! И тогда я взял «Эскимосскую книгу знаний» и начал учить этот язык.

Перед тем как вернуться в Лондон и взяться за перо, Хэттон в одиночку дошел до Северного полюса и обратно, причем не предупредив ни одного человека о том, куда направляется. По дороге он подвергся нападению моржа. Стоял такой страшный холод, что спусковой крючок ружья не сработал, и пришлось отбиваться от зверя охотничьим ножом. Он метнул нож и попал моржу в глаз (Хэттон: «Глаз у него был, как у быка!»). А потом он умудрился загарпунить добычу. И пришлось ему есть мясо сырым, после чего он прошел еще 15 миль. И занял у него этот путь целых 20 часов, но он ни разу не остановился, потому что знал, что запах крови может привлечь хищников. И еще он отморозил ногу, да так сильно, что пришлось ему ампутировать палец.

Если это действительно Хэттон, то я напрасно потратил годы на изучение ксоза, суахили, зулу, хауса, кечуа, фарес и монгольского. Если нет, то я напрасно трачу время на «Эскимосскую книгу знаний». В любом случае напрасно трачу свое время.

«Если бы ваши охотники хотя бы наполовину владели умением Белого человека расставлять ловушки на зверя и хранили ценный мех в чистоте, то каждая эскимосская семья получила бы намного больше от компании «Трейдер».

Наверное, даже под угрозой суда линча мой давно потерянный отец посоветовал бы давно потерянному сыну оставаться утерянным на всю оставшуюся жизнь и никогда не находиться.

Сибилла, должно быть, печатает или читает газету. Я положил на один подлокотник кресла японский словарь иероглифов, а на другой — маленький словарь латиницы издательства «Коданся». Если она спросит, что я читаю, — скажу. Но вполне вероятно, что она не спросит, когда увидит эти японские словари; к тому же она знает, что у меня появилась новая книжка о дзюдо. Слышать не желаю обо всех этих проблемах платы за обучение школьников, праве на добровольный уход из жизни, гомосексуальных браках и прочих обычных явлениях нашей культуры. Все эти явления или. отойдут в варварское прошлое или же станут вполне заурядными году к 2065-му.

«Не удивляйтесь, если ваши прекрасные дамы предпочтут выйти замуж за хорошего охотника, мужчину, который делает честь своему лагерю и может обеспечить семье комфортную жизнь и новые приобретения! Такие мужчины пользуются успехом у прекрасных дам во всех частях света...»

О МОЙ БОГ! воскликнула Сибилла. Он на СВОБОДЕ! Он БЕЖАЛ! ВОТ РАДОСТЬ-ТО!

И она вновь принялась расхаживать по комнате и рассказывать, что Ред Девлин бежал из плена три месяца тому назад и только что вошел в Британское посольство в Тбилиси. Она говорила: Нет, я просто буду СКУЧАТЬ без этих мальчишек в лохмотьях с щербатой мальчишеской улыбкой и автоматами Калашникова наперевес! Она носилась по комнате, точно планета, сорвавшаяся с орбиты.

И я подумал: Так, значит, это все-таки Девлин.

Давным-давно я прочел одну из его книг. Называлась она «Убирайся, пока я не вышвырнул тебя вон». Писателем он был весьма посредственным. А талант его заключался в том, что он умел предъявлять другим самые невероятные требования, и люди почему-то никогда не могли ему отказать. К примеру, он как-то попросил разрешить ему вылететь вместе с парашютистами-десантниками в зону военных действий, в ответ на что ему заметили, что это строжайше запрещено всеми правилами и инструкциями.

Да ладно вам, сказал Ред Девлин.

Икс: Ладно, хорошо, так уж и быть, но только чтобы никому ни слова!

Реда Девлина снабдили парашютом, исключительно в целях безопасности, но когда все десантники стали прыгать, он прыгнул тоже — остановить его просто не успели. А после этого написал статью, которую бы никогда не написал, не прыгни он тогда вместе с десантниками. И газета, где был напечатан этот уникальный материал, тут же пригласила его на работу, а потом уволила — за то, что он отказался написать какую-то другую статью. Затем еще одна газета взяла его на работу, потому что Девлину удалось проникнуть в секретный партизанский лагерь. Надо сказать, что способ проникновения оказался довольно прост. Он подошел к стойке в местном баре и заявил: «Хотелось бы посетить партизанское логово».

Бармен: Но никто не знает, где оно. Это тайна.

Ред Девлин: Да ладно вам. Уж мне-то можете сказать.

Бармен: Ну хорошо, так уж и быть. Значит так, едете прямо, потом первый поворот направо... И вот еще что, поедем в моей машине.

Скептики всякий раз твердили, что у Реда Девлина нет и не было никаких доказательств. Одни слова. Но поскольку большинство людей, с которыми он говорил, отказывались говорить с кем-либо еще, тут можно спорить до бесконечности. И невозможно было узнать, говорил ли он правду, или же доказать, что все это чистой воды выдумки.

Как-то раз Ред Девлин помог одной супружеской паре усыновить сироту из Румынии. Пара посетила Румынию и тамошний сиротский приют и по возвращении в Британию решила удочерить маленькую девочку-сиротку. И они погрузились в изучение румынского языка и, переговорив с людьми, которые усыновляли других румынских детей, попытались начать процедуру удочерения, но им заявили, что об этом даже и речи быть не может. Дело в том, что это была пара лесбиянок. А по правилам в семье, удочеряющей или усыновляющей ребенка, должен быть хотя бы один мужчина. И эти женщины яростно спорили и описывали во всех подробностях ужасающие условия содержания в сиротском приюте, но закон есть закон. И ничего у них не получалось.

И вот после очередного отказа пара вышла на улицу и сидела на солнышке. И как раз в этот момент по той же улице чисто случайно проходил Ред Девлин. Он в очередной раз потерял работу, и заняться ему было совершенно нечем.

Что случилось? спросил Ред Девлин.

Женщины объяснили, и он обещал им помочь.

Женщины были настолько убеждены, что закон есть закон, что подумали, будто он собирается жениться на одной из них. Но в ответ на это Ред Девлин расхохотался. И сказал, что уже женат. И еще сказал, что поедет в Румынию и заберет этого ребенка. Тогда пара принялась терпеливо объяснять ему, что без соответствующих бумаг ребенка никак нельзя вывезти из Румынии, и уж тем более -ввезти в Великобританию.

Это что, факт? спросил Ред Девлин.

По-румынски Ред Девлин знал максимум три слова. Это могло быть «да ладно вам», но если даже какие-то другие слова, Ред Девлин в любом случае сумел бы выразить эту свою мысль. И вот он отправился прямиком в этот самый сиротский приют и спросил там насчет девочки, и всякий раз, когда ему отказывали или возражали, произносил эти три свои заветные слова. Короче говоря, дело кончилось тем, что через три дня он выезжал из Бухареста вместе с девочкой.

Некоторые люди перевозят детей в багажниках своих автомобилей. Другие маскируют их под огромных кукол или запихивают в чемоданы. Третьи не мудрствуя лукаво прикрывают пледом и надеются на лучшее. Ред Девлин подъехал к границе с девочкой, сидящей рядом на переднем сиденье.

Чиновник: Где ее документы?

Ред Девлин: У нее нет никаких документов.

И объяснил ситуацию.

Чиновник: Мне очень жаль, но она должна вернуться.

Ред Девлин еще раз объяснил ему ситуацию.

Чиновник: Поверьте, я вам страшно сочувствую, но помочь ничем не могу.

Еще как можете, сказал Ред Девлин. Эти слова может произнести кто угодно, но Ред Девлин произносил их особенно убедительно, потому что действительно верил, что ему могут помочь. И всякий раз, когда он говорил так, люди забывали о службе и долге и вступали в противоречие со всеми законами и правилами. И вот он вернулся в Британию с девочкой, и уж тут ему пришлось объясняться с сотрудницей Службы социальной защиты.

Она оказалась достойным противником. Твердила, что лишь исполняет свой долг. И тогда Девлин сказал: «Да ладно вам», на что женщина ответила: «Закон есть закон», и Ред Девлин снова сказал: «Да ладно вам», на что женщина ответила, что ничем не может помочь. «Еще как можете», — сказал Ред Девлин, на что женщина ответила: «У меня связаны руки». Они проговорили битый час, и за все это время Ред Девлин ни разу не возмутился. Ни разу не повысил голоса и лишь вставлял: «КОНЕЧНО», «САМО СОБОЙ РАЗУМЕЕТСЯ, но разве вы не ПОНИМАЕТЕ» и «Что бы вы чувствовали, если бы это был ВАШ ребенок?» И они все говорили, говорили, говорили и говорили, и даже спустя час Ред Девлин не услышал от этой женщины «ну, ладно, хорошо». Вместо этого он услышал: «Ладно, посмотрим, что тут можно сделать». Короче говоря, девочка осталась в Англии. И таких историй в жизни Девлина были сотни. А потом вдруг его взяли в заложники.

Сибилла сказала, что наверняка все эти пять лет его держали с кляпом во рту. А потом кто-то случайно вынул этот кляп, и Ред Девлин сказал им: «Я хочу домой»; ну и они, естественно, ответили: «Ну, ладно, хорошо».

Я ждал, что она скажет что-то еще, но она продолжала расхаживать по комнате, а потом вдруг увидела «Эскимосскую книгу знаний».

Что это? спросила она. Выхватила у меня книгу стала листать и прочитала следующее: «Поскольку Белые дамы просто обожают украшать свои шейки и плечи мягким и белым как снег лисьим мехом, всегда находилось немало молодых людей, готовых доставить удовольствие и радость своим дамам (а также потешить их тщеславие). И они дарили своим возлюбленным чудесные белые лисьи шкурки: а когда видели, что жены чем-то расстроены, спешили обрадовать и их таким же подарком». Просто поразительно, заметила Сибилла. Когда была опубликована эта книга?

В 1931 году, ответил я.

В 1931 году, повторила Сибилла, но это издание... так, сейчас посмотрим...

1998 года.

1998-го, стало быть, этой книге уже 67 лет, а через 67 лет у нас будет...

2065 год.

2065-й. Совершенно верно. Нет, ты только подумай, Людо, в 2065-м люди, возможно, будут считать абсолютным ВАРВАРСТВОМ то, что ребенка в наши дни приговаривали к 12-летнему сроку каторжных работ, не платили ему при этом ни цента, и, кроме того, он находился в полной экономической зависимости от взрослых. Нет, серьезно, это чистой воды ВАРВАРСТВО, что люди просто ОБРЕЧЕНЫ рождаться в условиях, которых они не выбирают, ВЫНУЖДЕНЫ существовать в мире, где с ними никто НЕ СЧИТАЕТСЯ! Что еще более удивительно, это то, что они не будут знать даже о том, что некогда у нас эта тема вообще ЗАМАЛЧИВАЛАСЬ! Не будут знать о том. какую ЧУШЬ печатали во всех газетах на тему однополых браков с ЦЕЛЬЮ...

Ред Девлин мой отец? спросил я.

Она ответила: Не желаю об этом говорить.

Она так и не вернулась на землю. Моя мама обитала сейчас на планете с невыносимой для выживания атмосферой и силой гравитации, равной 17 единицам. Навалившись на спинку кресла и глядя в «Эскимосскую книгу знаний», она после паузы заставила себя произнести:

Но это просто замечательный язык. Так, давай-ка посмотрим, «kakortarsu», это, по всей видимости, белая лиса. Стало быть, мы имеем «kakortarsu kakortarsuk kakortarsungnik kakortarsuit», а дальше у нас следуют «puije» и «puijit», и чуть ниже на странице «puije» в винительном и «puijit» в именительном падеже, что предполагает, что «kakortarsuit» тоже употребляется в именительном. Так, теперь посмотрим, что у нас имеется на предыдущей странице, ага, «piojorniningillo» — это тщеславие, и «puijevinit» — это, по всей видимости, мясо тюленей, а «puievinekarnersaularposelo» означает: вы также можете получить большой запас тюленьего мяса. Знаешь, мне всегда хотелось выучить агглютинативный язык.

Я сказал: Тебе все мало?

Она сказала: Мне всегда хотелось выучить еще один, потому что я думала, как бы это было здорово, если бы можно было ввести язык, подобный этому, в ПОВСЕДНЕВНОЕ ПОЛЬЗОВАНИЕ. А потом добавила: Интересно, как будет по-эскимосски «истинный собор из льда»?

Я промолчал.

Она сказала: Ой, посмотри-ка! Я, кажется, поняла, как будет по-эскимосски «Боже, храни короля!»

Сила притяжения на планете Сатурн составляет всего лишь 1,07, и тут она запела:

Gûdib saimarliuk

Adanterijavut

Nalengnartok.

Piloridlarlune

Nertornadlarlune

Ataniotile

Uvaptingnut.

Я спросил: Это Джеймс Хэттон?

ДЖЕЙМС ХЭТТТОН! воскликнула Сибилла. Да этот человек — истинный колосс!

И она сказала: Мне надо работать.

У меня создалось впечатление, что я лишь напрасно трачу время на «Эскимосскую книгу знаний». Я подумал: Что ж, может, в этом году удастся пройти испытание, — и пошел еще раз взглянуть на открытку с изображением картины лорда Лейтона «Греческие девушки, играющие в мяч», которую Сибилла впервые показала мне несколько лет назад. Не абстракция и не импрессионизм, это ясно, но я так до сих пор и не увидел в ней того, что должен был увидеть. Затем я пятисотый раз перечитал журнальную статью, но так и не увидел в ней того, что должен был увидеть. Затем еще раз прослушал запись с произведением Либерейса — полная чушь и ерунда.

Сибилла сказала: Нельзя ли выключить, а? Мне надо работать.

Я сказал: Знаешь, теперь я понял, что эта запись полная чушь. Этого достаточно?

Она уставилась на меня.

Я спросил: Почему бы тебе не сказать, что тут, по твоему мнению, не так, а уж потом я сам решу?

Она не сводила с меня горящих глаз.

Я спросил: Почему не хочешь говорить мне, кто он? Если надо, могу дать честное слово, что никогда ему не скажу. Я имею право знать.

Она сказала: А у меня есть право молчать на эту тему.

А потом добавила: Если я теперь тебе не нужна, пойду посмотрю немножко «Семь самураев».

И она выключила компьютер. Было около 11.30. Она печатала всего минут восемь, платили ей 6 фунтов 25 пенсов в час, что означало, что заработала она около 83 пенсов.

Она взяла пульт дистанционного управления, нажала на кнопку «пуск».

40 разбойников остановились на холме, что возвышался над японской деревней. Они решили напасть на нее после сбора урожая. Один из крестьян подслушал их разговор.

В деревне проводится совет старейшин. Крестьяне в отчаянии.

Рикити с горящим взором вскакивает на ноги. Давайте сделаем копья из бамбука! Давайте нападем на них первыми!

Только не я, говорит Ёхэй. Невозможно, говорит Мандзо.

Я привык ей верить. Но что, если она ошибается? В прошлом месяце вышла новая книга автора той журнальной статьи. Если верить критикам и обозревателям, он один из величайших писателей современности.

Крестьяне советуются со стариком Гисэку.

Я сказал: Критики называют автора той статьи одним из величайших писателей современности.

Сибилла рассеянно ответила: «Да».

Старец советует им найти голодного самурая.

Я сказал: А один из критиков пишет, что этот писатель является на сегодня самым заметным и значительным англоязычным прозаиком. Другой называет его американским ответом Флоберу. Третий пишет о нем как о величайшем хроникере современного американского опыта. Девять критиков из десяти называют его великим. Пятеро используют слово «гений».

Она сказала: Все они исходят из ложных предпосылок. Если исходить из того, что все американские романы должны быть написаны по-английски, напрашивается другой неизбежный вывод. Ну, к примеру, что Папа Римский должен быть евреем.

Я сказал: Ну, в таком случае эти твои «Семь самураев» просто не могут быть хорошим фильмом. Просто потому, что он черно-белый и японский. Ты совершенно непоследовательна в своих умозаключениях. Это какое-то безумие, подумал вдруг я. Почему мы не говорим, к примеру, об упадке ритуального танца зулусов, или о мутациях водорослей во внутренних водоемах Урала, или о каком-либо другом предмете, выбранном наугад и не имеющем к нам ни малейшего отношения? Я имею право знать, кто он, кем бы он там ни оказался!..

Она сказала: Просто мне не хотелось, чтобы ты говорил первое, что придет тебе в голову, Людо. Существует вполне очевидная разница между человеком, работающим в рамках чисто технического ограничения временем, которые не подлежат контролю с его стороны, и человеком, который принимает все эти ограничения не задумываясь. А потому в полной его власти — отринуть эти рамки.

Она сказала: Возможно, ты просто не заметил, но я пыталась смотреть этот шедевр мирового кинематографа.

Крестьяне видят толпу людей. К берегу реки подходит самурай, священник должен побрить его.

Мифунэ проталкивается сквозь толпу, почесывая подбородок.

Кацусиро спрашивает своего соседа, что происходит.

Я сказал: Так ты считаешь, что Пруст был бы лучше, если подпустить в его романы английского и немецкого, & тут она гневно сверкнула глазами, & я сказал: Почему мы не говорим о влиянии туризма на ритуальные танцы зулусов, почему бы тебе не проверить меня на знание пятидесяти столиц разных стран мира? Все это совершенно не относится к теме нашего разговора. Я имею право знать.

Она смотрела на меня, гневно сверкая глазами.

Я сказал: Хорошо, скажи мне вот что. Он тебя изнасиловал, да? (Всем этим деликатным выражениям я научился еще на коленях у матери.) В какой-то момент я вдруг с ужасом подумал, что именно так оно и было.

Она ответила: Нет.

Я сказал: Но тогда получается, что чем-то он тебе все же понравился. Должна же была быть в нем хоть КАКАЯ-ТО привлекательная черта.

Она сказала: Ну, это очень однобокий подход.

Я спросил: А какой еще есть подход?

Она сказала: В нашем обществе ценится, возможно, превыше всего, одна добродетель — переспать с тем, с кем не слишком хочется, но по доброй воле. И особенной добродетелью это считается у людей, которые не женаты.

Я спросил: Так значит, вот что ты сделала?

Она ответила: Просто из вежливости.

Дара речи я не потерял. Только спросил: Скажи, пожалуйста, что за слово только что сорвалось с твоего языка и как прикажешь это понимать?

Она сказала: В нашем обществе существует одно довольно странное табу. Люди не очень охотно обсуждают вещи, которые не слишком хорошо заканчиваются, — жизнь, любовь, какой-то разговор, да что угодно. Это называется этикетом, хорошим тоном. И это приводит к тому, что они начинают свою жизнь в неведении & боятся смотреть правде в глаза. & хотя я сама изначально считала это неправильным, неверным, но опасалась невзначай обидеть человека.

Я слышал это миллионы раз. И спросил: Ты что же, хочешь тем самым сказать, что тебе вообще НИЧЕГО не нравилось в этом человеке?

Она сказала: Как можно быть уверенной в том, чего не знаешь? И в том, что ты хочешь это узнать? Достаточно вспомнить Эдипа.

Я спросил: Не понимаю, чего ты боишься. Что я убью его или буду с ним спать?

Она ответила, вернее парировала: Ну, знаешь ли, будь я на твоем месте, то спать бы с ним не стала! И хватит об этом.

В нашем обществе существует странное табу на разговоры об однополых связях.

И она перемотала пленку и продолжила смотреть фильм с того места, где я ее прервал.

Вор выбегает из амбара и падает мертвым.

Родители бросаются к своему ребенку.

Мифунэ кидается вперед, размахивая мечом. И начинает прыгать на теле убитого.

Самурай уходит не оглядываясь.

Я уже много лет рассказываю ей о Дервле Мёрфи, которая путешествовала в Андах на муле вместе с восьмилетней дочерью. Вполне возможно, мой отец всю жизнь занимается тем же. Единственное наше путешествие — автостопом по Франции. Но моему отцу может понравиться идея провести немного времени с сыном, которого он прежде не знал. Мы с ним можем пробраться к истокам Амазонки на каноэ, или же проехать на велосипедах до Полярного круга, или же прожить полгода среди масаев (мой масайский вполне неплох). И еще я знаю 54 съедобных растения, 23 вида съедобных грибов и 8 насекомых, которые тоже годятся в пищу, если не особенно приглядываться к тому, что ешь. Так что, думаю, я вполне бы мог выжить в дикой природе на любом континенте. Последние два года я спал прямо на земле, на улице, даже зимой; каждый день в течение часа хожу босиком, чтобы загрубели ступни. И еще я постоянно тренируюсь в лазанье на деревья, здания и телеграфные столбы. И если бы она сказала мне без обиняков, кто он, я бы перестал тратить уйму времени на вещи, которые могут оказаться совершенно бесполезными, и сконцентрировался бы на вещах, которые действительно надо знать и уметь. А может, мне надо было выучить пять основных торговых языков и восемь языков кочевых племен — просто на всякий случай?.. Вдруг пригодятся. Нет, это просто безумие какое-то!

Я Кацусиро Окамото. Пожалуйста, прошу, позвольте мне стать одним из ваших последователей.

Последователей? Я Камбэй Симада. Я всего лишь ронин. И у меня нет последователей.

Я думал о Либерейсе, и лорде Лейтоне, и об авторе той журнальной статьи. Даже если она права, самое плохое в этих людях то, что все они были плохими творцами. Возможно, мой отец был плохим писателем, но даже если и так, то только потому, что он был вынужден думать о других, более важных вещах. Когда путешествуешь по Сибири на ездовых собаках, уверяю, тебе не до того, чтобы оттачивать и отполировывать каждое слово. Нет, Сибилла слишком серьезно воспринимает искусство.

Я поднялся к себе, наверх. Она смотрит «Семь самураев» на протяжении последних десяти лет, и до сих пор у нее проблемы с японским. Снизу доносятся голоса. Знаю, она проторчит там еще час как минимум.

Как-то в ее комнате я увидел конверт с надписью: «Вскрыть в случае моей смерти». Уверен, там она сообщала имя моего отца — на тот случай, если вдруг умрет. И еще я подумал, что всю жизнь пытался играть по правилам. Но ведь это просто смешно! Представляю себя лет через десять, взирающим на картину лорда Лейтона и не видящим в ней ничего дурного. Или пытающимся найти какой-то изъян в произведениях величайшего писателя современности.

Я уже давно научился ходить совершенно бесшумно. И вот я совершенно бесшумно вышел на лестничную площадку и прокрался в ее комнату. А вот и ящик, в котором она держит свой паспорт. Конверт наверняка там. И я осторожно выдвинул ящик.

Там была папка, битком набитая бумагами.

2

Я знаю все слова

Я быстро просмотрел бумаги.

Об отце там было написано много, но она изобрела ему прозвище и везде называла только так. Я думал, что найду там объяснение, кто такой Либерейс, что она упомянет хотя бы название одной из его книг, но ничего этого не было. И едва я начал искать конверт, как Сибилла окликнула меня снизу:

ЛЮДО! ТЫ НАВЕРХУ?

Я ответил:

ДА!

и она сказала:

БУДЬ ДОБР, ПРИНЕСИ МНЕ ПУХОВОЕ ОДЕЯЛО!

Я сунул папку с бумагами обратно в ящик, задвинул его, взял одеяло и спустился. Сам не пойму, о чем я тогда думал. Кажется, вот что: Может, лучше вообще не знать. Или: Но я должен знать.

Эпизод с наймом, та часть, где Кацусиро стоит за дверью с палкой, закончился. Еще маленьким я научился очень быстро читать субтитры. А Сибилла тогда все время спрашивала, как я думаю, почему он сделал это или поступил именно так, и почему Ситиродзи не должен проходить испытание, и почему Горобэй берет Хэйхати, если тот говорит, что всегда убегает? Я что-то отвечал, она смеялась и говорила, что ей бы это в голову никогда не пришло.

Камбэй и Кацусиро находят двух самураев, которые очищают бамбуковые палки, готовясь к соревнованиям.

Сражение начинается. Кюдзо поднимает палку. Икс держит палку над головой и кричит.

Кюдзо отводит палку. Икс бросается вперед.

Тут Кюдзо резко вскидывает палку и наносит удар.

Икс: Прости, но это ничья.

Нет, я победил.

Ерунда.

Если бы мы сражались настоящими мечами, ты был бы уже убит.

Сибилла накидывает пуховое одеяло на плечи. Говорит, что скоро сядет печатать.

Меня так и подмывает спросить: «Он что, так же плох, как Либерейс?»

Либерейса она приводила в качестве единственного примера, чтобы показать мне, что такое «плохо». Неужели и мой отец столь же плох? А может, даже еще хуже?.. Мне хотелось спросить: Насколько он плох? Неужели хуже всех этих «щербатых улыбок мальчишек в лохмотьях» и «жеребячьей грации»? Хуже, чем те вырезки из газет? Хуже, чем «истинный собор из льда»? И еще мне хотелось сказать ей: Но он хоть по крайней мере повидал мир.

И еще меня так и подмывало сказать Сибилле: Если я такой гений, почему ты не позволяешь мне решать самому? И еще одно: А я-то думал, ты не одобряешь тех людей, которые, явившись в этот мир на несколько лет раньше, заставляют других, явившихся в этот мир несколькими годами позже, беспрекословно подчиняться себе лишь на том основании, что они старше, даже не утруждая себя доказательствами своего превосходства. А мне-то всегда казалось, ты считаешь лишение гражданских прав на основании возраста признаком ВАРВАРСКОГО ОБЩЕСТВА! Я хотел сказать ей: С чего это ты вообразила, будто точно знаешь, что я должен знать, а чего не должен? А может, вообще не хочу знать?

Прибегает игрок, говорит, что они нашли по-настоящему крутого самурая.

Кацусиро бежит к дому, прячется за дверью с палкой наготове.

Игрок: Ах ты грязный обманщик!

Камбэй: Если он настоящий самурай, то не позволит себя ударить.

Игрок: Но он пьян.

Камбэй: Самурай никогда не напивается до потери чувств.

Через дверь пробегает мужчина; Кацусиро наносит удар палкой. Этот самурай не смог парировать удар. Он со стоном валится на землю.

То была первая сцена, которую я понял. Благодаря свитку вдруг увидел и начал понимать слова. Услышать что-либо — это все равно что прочесть задом наперед. Я хочу сказать, когда вы читаете, то мысленно слышите это слово, а когда говорите или слышите, как кто-то другой что-то говорит, то в голове у вас возникает образ этого слова. Если человек произнес «someone», вы представляете это слово латинскими буквами; если кто-то сказал «философия», вы тут же видите φιλοσοφία, если кто-то произнес «катаба»,[19] вы видите , видите образ чего-то, что можно прочесть справа налево. Но на протяжении довольно длительного времени я не мог понять, как все это происходит с японским. Допустим, я слышал слово «Нихон» и при этом видел на странице  но это слово не соотносилось у меня с каким-либо мысленным образом, и я опасался, что не узнаю этого слова, услышав его еще раз. Но вот Камбэй достает свиток и, медленно разворачивая, начинает читать. А написано там следующее: «Родился на второй год Тэнсё второй луны семнадцатого дня», и произносит он: «Тэнсё нинэн нигацу дзюситинити умарэ». И тут вдруг до меня дошло, что я вижу эти слова, что он видит эти слова на свитке и произносит их. И когда он сказал «нинэн нигацу дзюситинити», я тут же мысленно увидел . «Второй год второй луны семнадцатого дня». Возможно, произошло это потому, что в те дни я увлекался японскими числами.

Я смотрел фильм дальше, и отдельные звуки то здесь, то там выкристаллизовывались в образы. И тогда я вернулся к началу и попытался добиться того, чтобы то же произошло и с другими словами и звуками. И к восьми годам я понимал в этом фильме уже почти все, потому что все звуки мысленно соотносились у меня с образами.

Мифунэ узнает Камбэя.

Эй, ты! Ты что смеешься надо мной — спрашивая меня «Ты самурай?».

Но разве я не похож на самурая? Я настоящий самурай.

Знаешь, я искал тебя все это время, еще с тех пор... Хотел показать тебе вот это (и он разворачивает свиток)

Вот, посмотри

Это родословная

Это родословная моих предков, из поколения в поколение

(Ты, выродок, ты из меня дурака делаешь)

Да ты посмотри (ты из меня дурака делаешь)

Вот это я

(Камбэй читает) Этот Кикутиё, о котором тут говорится, это ты?

(Мифунэ) Верно

(Камбэй) Рожден на семнадцатый день второй луны второго года правления Тэнсё... (разражается смехом)

(Мифунэ) Что тут смешного?

(Камбэй) Не выглядишь ты на тринадцать.

Послушай, если ты и правда тот самый Кикутиё, тебе в этом году должно исполниться тринадцать.

(Все самураи разражаются смехом)

Где ты это украл?

(Мифунэ) Что?! Это ложь. Вот дерьмо! Что это ты такое говоришь?

Сибилла спросила: Ты что, действительно это понимаешь?

Я ответил: Конечно, понимаю.

Сибилла: Ну и что же тогда он говорит?

И она отмотала пленку обратно, к тому месту, где Мифунэ пытается подняться.

Я сказал: Ну, он говорит — «Яи! Кисама! Ёку мо орэ но кото о самурай ка нанте нукасиягаттэ... фудзакэруна!»

И Сиб сказала, что, насколько помнится, эти слова ей известны, но она ни за что не узнала бы их на слух.

И тогда я взял лист бумаги и начал писать и одновременно объяснять следующее. Он говорит  — яи, «эй»;  — кисама, «ты» (в словаре латиницы «Коданся» говорится, что это ГРУБАЯ, даже оскорбительная форма);  — ёку, «хорошо»;  — мо, усилительная частица;  — орэ но, притяжательная частица;  — кото о, объективная частица, или перифраза «мне»;  — «самурай»;  — ка, вопросительная частица;  — нантэ, РАЗГОВОРНОЕ от нан-то, «что», «как», к примеру, в выражениях типа «как холодно».  — нукасиягаттэ, деепричастный оборот от нукасу, к примеру, в таких вопросительных выражениях, как «спрашивая меня «ты самурай?»;  — фудзакэруна, императив от фудзакэру в отрицательной форме, то есть «шутить», «смеяться». Таким образом, получается у нас: «не смейся надо мной».

Далее я объяснил, что, согласно «Словарю японского уличного сленга», сиягаттэ — это деепричастный оборот от «сиягару», распространенная сокращенная форма от «ситэ агару», которая, в свою очередь, является оскорбительной формой глагола «суру», то есть «делать».

Просто замечательный язык, восхитилась Сибилла. Но, похоже, они немного смягчили его для субтитров. Кстати, «Словарь японского сленга» стоит 6 фунтов 88 пенсов.

Иначе говоря, вопрос «Ты самурай?» может быть приравнен приблизительно к такому выражению: «Да как ты смеешь?»

Ясно, сказала Сиб. И что там у нас дальше?

орэ ва на, эмфатическая частица;  ко, «таким образом», «таким способом»;  миэте, причастие настоящего времени от глагола миэру, «появляясь»;  мо, «даже», «даже появляясь вот так».

Сиб сказала, что, возможно, как следует не знает японского, но ни на миллиардную долю секунды не верит, что Мифунэ мог сказать «даже появляясь вот так».

На что я ответил, что, по моему мнению, сознание человека просто не способно оперировать в миллиардных долях секунды.

Сиб сказала, что точно не знает, в каких именно долях секунды способно действовать человеческое сознание. И что там у нас дальше?

тянто сита, «точный», «нормальный», «соответствующий стандарту».

Соответствующий стандарту! воскликнула Сиб.

самурай;  да, то есть «я есть», «я являюсь». Иными словами, здесь это: «Хоть я и выгляжу так, я — настоящий самурай».

А что там написано в субтитрах? спросила Сиб. Что-то я не помню, чтобы там было написано именно так.

Я сказал, что в субтитрах все упрощено, что там просто написано: «Я самурай», и все.

Гм, хмыкнула Сиб.

яи, «эй»;  орэ ва на

Это мы уже знаем, заметила Сиб, это эмфатическая частица.

арэкара, «с того времени», «с тех пор»;  омаэ но, «тебя»;  кото о, объективная частица, или перифраза «мне»;  дзутто, «все время», быстро проговорил я.

сагаситэтанда, сокращение от «сагаситэ ита», «я искал», «я пребывал в поисках». Является, в свою очередь, сокращением от «но да», «это факт», где «но» — нарицательная частица, а «да» — глагол «быть».  дзо, частица, употребляемая в конце предложения, заменяет наш восклицательный знак, преимущественно употребляется в речи лиц мужского пола, протараторил я еще быстрее. Так, дальше,  корэ о, объективная частица;  ми-сэё, изъявление желания, «мне хотелось бы показать;  то, частица, указывающая на цитату, относится к предыдущей фразе;  омоттэ на, причастие настоящего времени от глагола омоу, «думать», плюс «на», эмфатическая частица, таким образом, у нас получается: «кажется, мне хотелось бы показать тебе это».

Все эти слова я знаю, заметила Сиб.

Хочешь, чтобы я написал это для тебя? спросил я. И написал несколько строк, и тут Сиб заметила, что я, должно быть, не осознаю этого, но письмо есть средство общения между людьми. & тот факт, что я пишу по-японски, возможно, еще более загадочное и значительное явление, чем все эти мои прописи на английском, греческом, арабском, иврите, бенгальском, русском, армянском и прочих языках, которых слишком много, и нет никакой возможности перечислить все.

, сказал я, читается как «корэ о миро».

Знаю, сказала Сиб. Ты лучше посмотри на это

коно кэйдзу, «эта генеалогия», ва на... частица, оформляющая так называемое слово-тему, быстро вставила Сиб.

орэ сама но

мой, сказала Сиб

сэндзо, «предки»;  дайдай, счет поколений;  но

притяжательная частица, сказала Сиб

кэйдзу ё

генеалогическая восклицательная частица, сказала Сиб

коно яро бака ни сиягаттэ нандэй

коно, «это»;  яро,  «грубый», «неотесанный», «мужлан», в словаре «Сансэйдо» выражение «коно яро» переводится как «ты свинья»;  бака, «идиот», если верить Словарю японского сленга, самое распространенное в Японии ругательство; «бака ни суру» дословно означает «что ты делаешь из меня дурака», но только в японском это звучит куда грубее — «не долби мне мозги», это тоже из Словаря японского сленга. Но если  сиягаттэ является оскорбительной формой от «суру», то, возможно, звучит это еще грубее;  нандэй, «какой бы ни», «любой».

Да, эти субтитры просто не способны передать все тонкости и аромат языка, заметила Сиб.

Короче говоря, теперь ты имеешь представление, сказал я. На что Сиб возразила: Но ты перевел лишь пару строк. Разве можно останавливаться на паре строк в одной из КЛЮЧЕВЫХ СЦЕН этого ФИЛЬМА?

Ладно, ладно, хорошо, ответил я. Иметь двух родителей — главное преимущество тут заключается в том, что каждый из них защищает тебя от другого. Если бы у меня был отец, он бы давно заметил, что все это дело надоело мне до чертиков. И он бы сказал: «Оставь мальчика в покое, Сибилла». Или же выразился более тактично: Я как раз собирался в парк, хотел немного погонять мяч перед тем как стемнеет», — и предложил бы объяснить эту сцену Сиб чуть попозже.

Итак, на чем мы остановились? спросила Сиб.

Мы как раз подошли к тому эпизоду, где Камбэй смотрит на свиток.

Она отмотала пленку обратно, просмотрела этот эпизод еще раз и сказала, что не поняла ни слова и полагает, что я ей все разъясню.

На что я заметил, что ей, должно быть, не нравится произношение Мифунэ.

& Сиб сказала, чтобы я и словом не смел оскорблять Мифунэ.

На это я заметил, что так говорил сам Куросава.

& она сказала: Да, но это неотъемлемая часть образа, и, пожалуйста, продолжай.

Я спросил: Ты не возражаешь, если я запишу все это для тебя?

& Сиб сказала, что ничуть не возражает. И я начал писать с фразы «Ты тот самый Кикутиё, рожденный во второй год правления Тэнсё». А потом дословно перевел ее, потому что Сиб имеет привычку время от времени забывать кана. Но объяснять становилось все труднее, видно, я просто устал. И я сказал Сиб, что закончу попозже, на что она ответила: О’КЕЙ. Потом перемотала пленку к началу, к тому эпизоду, где Кацусиро просит взять его с собой, на что Камбэй отвечает, что не может взять с собой ребенка. Но у меня нет ни родителей, ни семьи, я в этом мире один, & тогда Хэйхати поднимает глаза и видит молча стоящего в дверях Кюдзо.

А тебе известно, что английский переводчик Гомера И.В. Рью заставил Одиссея называть своих товарищей «парни»? спросила Сиб.

Кажется, ты мне говорила, ответил я.

Эти субтитры, заметила Сибилла, совершенно не сочетаются с образами в фильме. И совершенно не передают того, что говорят герои. Постараюсь даже не думать об этом. Здесь только один положительный момент — они просто не способны испортить главные эпизоды фильма.

Ты только посмотри, как стоит Миёгути в дверях! Причем стоит молча. Он подобен великим актерам немого кино. И сколько бы ни было реплик у Кюдзо, они совершенно бессмысленны. Скажи, сколько времени у тебя займет написать все это?

Я ответил, что не знаю. Над одним-единственным эпизодом пришлось проработать весь день, но, думаю, дальше пойдет быстрее.

Ну, а сколько раз ты смотрел этот эпизод? спросила Сиб.

& я сказал, что точно не помню. Немного. Возможно, раз пятьдесят.

Фильм подошел к тому моменту, где Мандзо возвращается в деревню и отрезает волосы Сино. С короткой стрижкой она будет похожа на мальчика и не станет представлять интереса для самураев. Не очень-то искусная маскировка. Сино навевает на Сибиллу скуку, она нажимает на кнопку и возвращается к работе.

Включает компьютер и начинает перепечатывать текст из журнала «Практические советы путешественникам в доме-фургоне» за 1982 год. И выглядит при этом, как человек, совершивший какую-то ужасную ошибку.

Должно быть, думает о моем дне рождения, до которого остался всего один день. Может, мне удастся притвориться, что я постиг суть всех недостатков лорда Лейтона, и лорд Лейтон — писатель был, по всей очевидности, автором статьи в том журнале, который она мне однажды показала.

Если бы я сказал что-нибудь о Лунной сонате, или «Yesterday», или же о драпировках на полотне лорда Лейтона — художника, то тайна бы была наконец раскрыта. Ну а что, если я скажу: «Знаешь, проблема заключается в том, что они, скорее, классицисты, а не классики. Оба пребывают в поисках правды и красоты, но не ради них самих, а лишь потому, что стремление к ним прослеживается в работах всех великих художников прошлого». Вот только будет куда труднее притвориться, что мне претят все эти качества, но, может, она не заметит?..

Я снова взял репродукцию и долго не спускал с нее глаз, и сделал вид, что поражен, как громом. Вообще-то она права — слишком уж много ткани в воздухе. Что ж, теперь лишь остается как можно небрежнее прокомментировать эти излишества и выразить не только соболезнования в адрес их создателя, но и возмущение надуманной красивостью.

ПРАКТИЧЕСКИЕ СОВЕТЫ ПУТЕШЕСТВЕННИКАМ В ДОМЕ-ФУРГОНЕ! воскликнула Сиб. Что, Бог ты мой, такого особенного можно посоветовать путешественникам в фургоне и почему слово «практические» призвано добавлять привлекательности этому роду занятий? С тем же успехом можно придумать: «Непрактические советы по плаванию в лодке», «Непрактические советы по вязанию»! Сама я купила бы любое из вышеперечисленных изданий, но не имею ни малейшего интереса к вязанию, лодкам и уж тем более, упаси меня Господь, к путешествиям в домах-фургонах!

Я взял журнал и в сотый раз раскрыл его на той странице, где была напечатана статья. Да, с этим будет посложнее. Лунная соната, напомнил я себе. «Yesterday». И я начал перечитывать ее в надежде увидеть то, что увидела она.

Ужас! Кошмар! восклицала Сибилла.

Сегодня она печатала минут пять. И стало быть, заработала всего 1 фунт 35 пенсов.

При этом, заметьте, я своими расспросами ее от работы не отрывал. Нет, она снова принялась смотреть «Семь самураев».

Я пошел наверх. Она на меня даже не взглянула.

Я обшарил всю ее комнату, но конверта так и не нашел.

◘

Сегодня мой день рождения. Сибилла ничего не сказала. Я рассчитывал, что она все же скажет, когда я начну открывать подарки, но она не сделала этого.

Я сказал: Знаешь, мне кажется, проблема заключается в том, что лорд Лейтон скорее классицист, а не классик.

Он пребывает в поисках правды и красоты, но не ради них самих, а лишь потому, что стремление отразить их прослеживается в работах всех великих художников прошлого. Примерно то же самое можно сказать и об авторе той статьи.

Гм, буркнула Сибилла.

Тут я испугался — вдруг она попросит меня уточнить, что именно то же самое, и быстро вставил: Извини за то, что назвал его запись полной чушью и ерундой. Он заслуживает нашей жалости.

Мне показалось, что Сибилла с трудом сдерживает смех.

Я спросил: Что еще я должен сказать?

Она загадочно ответила: Не там ищешь.

Я сказал: Просто хочу знать, кто он.

Так ты что же хочешь этим сказать, что тебе безразлично, каков он и что из себя представляет? Вот ты прочел сотни книг о путешествиях. Какая из них, по-твоему, написана хуже всего?

Я не колебался ни секунды.

Вэла Питерса, ответил я.

У этого Вэла Питерса был роман с одноногой камбоджийской девушкой, и он написал книгу о Камбодже и девушке и этом ее обрубке, и книга эта была полна поэтических реминисценций и рассуждений на тему того, что осталось от страны и от ее ноги. То была худшая из книг, которую мне довелось прочесть в своей жизни. При всем этом его нельзя было назвать таким уж скверным писателем. Несмотря на то что мне было всего восемь, я понял, что писатель он вполне приличный.

Она спросила: Ну, допустим, это был бы он. Тебе до сих пор хочется знать наверняка?

Я спросил: Так это он?

Она воскликнула: ВЭЛ ПИТЕРС! Но этот человек истинный поэт.

Я спросил: Так кто он?

Она ответила: Тебе незачем это знать. Уж поверь мне. Почему ты мне не веришь?

Я ответил: Потому, что ты на этом спекулируешь.

Сибилла сказала: Что ж, возможно, ты прав. Не возражаешь, если я взгляну на книжку по аэродинамике, которую тебе подарила?

И, не дожидаясь разрешения, она взяла книгу со стола, открыла ее, начинала читать, и на лице ее возникала улыбка.

Подарок этот не был для меня сюрпризом. Сиб наткнулась на эту книжку в магазине «Дайлонс», что на Гоувер-стрит, и, дойдя до третьей страницы, начала хохотать и расхаживать по магазину и повторять слова ПЛОТНАЯ МАНТИЯ ИЗ ПЕРЬЕВ, и трое находившихся там покупателей взирали на нее с недоумением. МЫ ОЦЕНИВАЕМ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНЫЕ РАЗМЕРЫ ТЕЛА ЭТОЙ ПТИЦЫ В 5 СМ В РАДИУСЕ, процитировала далее Сибилла. Надо же, понятия не имела, что аэродинамика столь занимательная наука. Ей показалось, что все находившиеся в «Дайлонс» достойно оценили ее шутку, и она сказала: Вот, послушайте, какой тут приведен пример:

«Поганка (типичный ныряльщик птичьего царства) принадлежит к тому разряду птиц, которые находят свою добычу под водой. В отличие от уток и других водоплавающих пернатых, чьи перья являются полностью водоотталкивающими, две трети перьев на теле поганки промокают. Однако, подобно уткам, они испытывают потребность в плавучести и теплоизоляции, что обеспечивается попаданием воздуха в плотную мантию из перьев, когда они находятся на поверхности. Для обеспечения маневренности под водой, столь необходимой для поимки добычи, поганка способна увеличивать собственную силу тяжести. Достигается это путем плотного прилегания оперения к телу (каждое перо имеет восемь мышц). Тому способствует присущая этим птицам промокаемость перьев, она помогает как бы выдавливать находящийся между ними воздух, оставляя лишь тонкий его слой у самой кожи, что обеспечивает теплоизоляцию.

Мы оцениваем приблизительные размеры тела этой птицы радиусом r — 5 см. Приняв условную силу тяжести за 1,11 мы с помощью формулы Δr можем вычислить толщину слоя воздуха в условиях ниже уровня моря, необходимую для обеспечения жизнедеятельности этой птицы».

А ты знал, что каждое перо поганки имеет восемь мышц? спросила Сиб. Нет, не знал, ответил я.

А известно ли тебе, что две трети перьев на теле этой птицы не обладают водоотталкивающими свойствами?

Нет, ответил я.

Я не стал указывать ей на то, что теперь это известно каждому находящемуся в радиусе 10 метров от нас. Я просто заметил, что не считаю себя достаточно подготовленным к изучению аэродинамики, и вовсе не потому, что не способен освоить эту науку, а потому, что самые дешевые книжки в этом зале стоили не меньше 20 фунтов каждая.

Ерунда, ты вполне подготовлен, заметила Сибилла, продолжая перелистывать книгу. Об этом можно судить по именам упомянутых здесь математиков. Уравнение Бернулли, уравнение Эйлера, внутренняя геометрия поверхностей Гаусса. Лично я ПОНЯТИЯ не имею, что это такое, но математика, лежащая в основе предмета, была характерна для постньютоновского периода — этих расчетов XVIII и XIX веков. Интересно, насколько трудно во всем этом разобраться?.. А вот еще, посмотри, здесь имеется приложение по природным прототипам и приведена целая дискуссия о полете колибри и аэродинамике полета насекомых.

Я спросил: Когда она была опубликована?

В 1986 году, ответила Сибилла.

Что ж, в таком случае можно поискать ее в букинистическом магазине «Скуб», заметил я.

А это мысль, согласилась Сибилла. Хочешь, посмотрим что-нибудь по космогонической гипотезе Лапласа?

Нет.

Ну а как насчет аналитической теории тепла Фурье? Нет, я не смогу подарить тебе это на день рождения, но неплохо было бы иметь, верно? Ведь математика — главный инструмент в развитии современной инженерной мысли.

Нет, не надо.

Тогда посмотрим, есть ли она в «Скубе», сказала Сибилла Ну и разумеется, начав открывать подарки, я обнаружил там не только книги по аэродинамике, аналитической теории тепла Фурье и гипотезе Лапласа, но также знаменитый труд Гордона «Введение в древнескандинавский», «Историю исландской саги» издательства «Пе́нгвин», еще несколько приобретенных по дешевке книжек, а также новенький скейтборд.

Мне захотелось побросать все это на пол и закричать. Ведь хотелось мне только одного — того, что для всех остальных является само собой разумеющимся, — а вместо этого я получил гипотезы Лапласа и аэродинамику полета насекомых. И я уже собрался заявить об этом Сибилле, как вдруг увидел, что она перестала улыбаться, сидит, обхватив голову руками, и даже плотная мантия из перьев не способна защитить ее от того, чего она, что бы это там ни было, не хочет говорить. Тут я испугался, что если останусь, то не выдержу и скажу, а потому решил убраться от греха подальше. Пошел кататься на скейтборде.

3

Похоронные игры

Что ж, теперь я знаю.

Я вернулся домой, и Сибилла сказала, что уходит. Такое выражение лица мне доводилось видеть и прежде. В букинистическом магазине «Скуб» мы откопали «Историю еврейского народа в эпоху Иисуса Христа», роскошное четырехтомное издание в современной версии, вышедшее в начале 80-х и стоившее целое состояние — 100 фунтов. И у нас с Сибиллой состоялся долгий спор на тему приобретения этого издания, причем Сибилла всячески старалась доказать, что мне необходимо его иметь. А я твердил, что мы не можем себе этого позволить. И тогда Сибилла сказала, что без этого четырехтомника не может обойтись ни один приличный и интеллигентный дом, на что я снова возразил, что мы не можем себе этого позволить.

Я сказал: Ты прекрасно знаешь, что мы не можем позволить себе «Историю еврейского народа в возрасте Иисуса Христа».

Сибилла сказала, что идет в «Грант и Катлер». Я сказал, что мы не можем позволить себе ходить в «Грант и Катлер», на что Сибилла заметила, что мне идти вовсе не обязательно. Последний раз Сибилла ходила в «Грант и Катлер» одна. Но теперь мне не хотелось отпускать ее туда одну. И я сказал, что, пожалуй, пойду тоже.

Ты прав, сказала она, мы не можем себе этого позволить, и она включила компьютер, но работать не стала, свернулась в кресте калачиком, просто сидела и ничего не делала

Я подумал: это просто безумие какое-то! Я подумал: Кому вообще какое дело до того, что не так с этим самым лордом Лейтоном? Надо как-то выбираться из этой ситуации. Но я до сих пор не знал, где она прячет тот конверт.

Надо что-то предпринять, подумал я. Сел на велосипед и поехал в «Блокбастер-видео», посмотреть, что там найдется интересного. И наконец кое-что нашел.

Вернулся домой. Сибилла все еще сидела в кресле. Я сказал: Принес тебе интересный фильм. Вставил кассету и включил видео.

Возникла картинка с копирайтом, затем исчезла

Сибилла выпрямилась в кресле.

О-О-О-О-О, простонала она, «Высокие мужчины в узких джинсах»!

Что? спросил я.

СТО ЛЕТ его не видела, сказала Сиб.

На обложке написано, что это вестерн, созданный по мотивам «Семи самураев», так что я подумал, тебе понравится, сказал я.

ПОНРАВИТСЯ! воскликнула Сибилла. Да не то слово! Я просто ОБОЖАЮ этот фильм! Сам ЗНАЕШЬ, как мне нравится школа актерского мастерства Тайрона Пауэра.

— Хочешь, чтобы я отнес ее обратно?

Но было уже поздно. Сибилла сидела на подлокотнике кресла, выпрямившись как струна, и смотрела на экран, как смотрит терьер на мячик. Мячик взлетает в воздух, терьер несется по земле; терьер прыгает и ловит мячик; терьер бешено лает; терьер рычит на протяжении целого часа, не подпуская никого к своей добыче, & жалобно скулит, если на него не обращают внимания. Как только начался фильм, Сибилла принялась со злорадством доказывать, чем он хуже «Семи самураев», и на протяжении всего следующего часа то был бесконечный поток комментариев, прерываемых разве что взрывами смеха в тех местах, где появлялся новый представитель знаменитой актерской школы Тайрона Пауэра, & лишь изредка наступали секунды молчания. Очевидно, Сибилла умолкала только для того, чтобы дать мне возможность возразить и продлить тем самым яростный спор. Может, в картине и были диалоги, но я их просто не слышал.

Вот Бриннер начал набирать добровольцев.

Непростая задача, заметила Сибилла. Трудно найти столько высоких мужчин в узких джинсах.

Может, заткнешься? спросил я.

Извини, буркнула Сибилла и наконец заткнулась.

Ну неужели тебе в нем НИЧЕГО не нравится? спросил я.

Что за глупый вопрос! воскликнула Сибилла. Не ОДИН, а целых СЕМЬ высоких мужчин в узких джинсах, это просто ПОТРЯСАЮЩЕ!

Ладно, не важно, сказал я.

И разобраться, кто есть кто, ничего не стоит. Тот, кто с брюшком, тот и наемник.

Да ладно тебе, сказал я.

А злодей непременно коротышка, сказала Сиб. И умирающие с голоду фермеры такие жирные и упитанные. Если они были высокими и худыми, то зритель бы запутался.

Я молча смотрел на экран.

Джеймс Кобурн, не унималась Сиб. Мне всегда нравилось наблюдать за Джеймсом Кобурном. А Эли Уоллач так просто блистателен. Одна из проблем с «Семью самураями» заключается в том, что ни один из актеров не имеет ни малейшего понятия, как надо играть восточного человека с загадочно-непроницаемым лицом. Мифунэ так просто БЕЗНАДЕЖЕН, да и остальные не лучше! Симура, Киму-ра, Миёгути, Тиаки, Инаба, Като, Цутия — они так патетичны! Только увидев высоких мужчин в узких джинсах, ты начинаешь понимать, каким препятствием был для Куросавы тот факт, что он к работе над фильмом не мог привлечь такого гения, как Чарлз Бронсон. Если бы у него был актер такого уровня, к тому же с лицом японца, точно вырезанным из дерева, кто знает, насколько поразительных результатов мог бы он...

Дай спокойно посмотреть фильм, сказал я.

Клянусь, ни слова больше, сказала Сибилла. Буду нема как в могиле.

И тут вдруг я понял, где она прячет конверт.

Насколько я помню, Сиб всегда прикалывалась на книге Фрэзера «Александрия времен Птолемея» (потрясающий научный труд, без которого не может обойтись ни один интеллигентный дом). В публичных библиотеках его не найти (нам по крайней мере не известна такая библиотека), но в букинистической лавке можно порой наткнуться на этот раритет. И ходить туда каждый день и читать. Там же Сиб обращала мое внимание на изумительные заметки Эратосфена, впервые измерившего дугу меридиана, или на «Александру» Ликофрона — страстное поэтическое повествование, написанное от имени прорицательницы Кассандры. Смысл этого труда был столь туманен, что ученым так и не удалось определить, вызвано ли это искажением текста или полным безумием Кассандры. Познакомила она меня и с «Тheriаса» Никандра, длиннющей поэмой о змеях, написанной гекзаметром. Все эти книги были страшно дороги, и рано или поздно их покупал какой-нибудь богач.

Четыре месяца тому назад Сиб удалось обнаружить еще один экземпляр Фрэзера, и она его купила. Понятия не имею, где именно и во что ей обошлось это удовольствие, — она мне это так и не сказала. Зато сказала, что мечтает, чтобы ее похоронили с этой книгой, но, с другой стороны, было бы жестоко лишать мир столь редкостного произведения. А потому мы договорились, что на ее похоронах я буду по очереди передавать эту книгу собравшимся людям и они будут зачитывать вслух самые интересные отрывки.

Последний раз я видел конверт в ящике стола с полгода тому назад, а затем он исчез. Как раз в то время она -и купила эту книгу.

Пришлось досмотреть фильм до конца, но сосредоточиться не получалось. Я даже не понял, хорош он или плох, все время думал только о конверте и книге.

Но вот наконец фильм кончился. Сиб сказала: Спасибо тебе. И добавила: Пожалуй, пойду и поработаю немножко.

«Александрия времен Птолемея» стояла в шкафу у нее за спиной. Я достал том II и открыл его на описании трагических событий Исхода (там Фрэзер ямбом повествовал об обмене, состоявшемся между Господом Богом и Моисеем). И он оказался там! Конверт с надписью: «Вскрыть в случае моей смерти».

Я подумал: Никогда не откладывай дела в долгий ящик. И еще: Что такое запечатанный конверт? Дверь с табличкой «Входа нет» или «Только для персонала». Но табличкой можно и пренебречь, если обстоятельства того требуют.

Я сунул конверт под рубашку и поднялся к себе. И там вскрыл конверт.

Никакой он не Ред Девлин. Ничего подобного.

Вспомнилась одна из его книг, которую я так и не дочитал до конца. Там он едет на Бали. Мужчины на этом острове ходят босиком по полю из лавы действующего вулкана. Он, конечно, не ходил. Просто стоял и наблюдал за тем, как они ходят по лаве, а потом вернулся в гостиницу и написал о том, как он наблюдал за тем, как они ходят по лаве. Балинезийского он, разумеется, не знал. Зная всего три слова на этом языке, трахнул в той же гостинице какую-то женщину. Возможно, ей нравились ночные животные с большими зелеными глазами.

4

Стивен, 11 лет

Через три дня после того, как я узнал его имя, я пришел к очень важному выводу. Довольно часто в книгах о путешествиях писатель, который был вначале наивен, несведущ или попросту труслив, совершает в конце какой-то храбрый поступок. А потому глупо судить о нем, зная так мало. И я пошел в библиотеку и попросил там все остальные его книги. Сибилла говорила правду, он очень популярен — в библиотеке числились абсолютно все его книги, но они были на руках, кроме двух.

И прямо рядом с ними стояла на полке моя любимая — «Путешествие в опасность»! Я читал ее, наверное, раз двадцать! Что ж, тем хуже.

Я взял «Пожирателей лотосов». На обратной стороне обложки красовался портрет моего отца. Большой, во всю обложку! Он задумчиво смотрел куда-то вдаль. Он оказался не так хорош собой, как я ожидал, но, возможно, то был просто неудачный снимок.

В книге «Древняя земля» на обратной стороне обложки был напечатан другой портрет, из серии «Очередное прослушивание в школе актерского мастерства Тайрона Пауэра».

Если бы эти книги оказались романами, библиотекарша, возможно, не выдала бы их одиннадцатилетнему мальчику. Но это были книги о путешествиях и приключениях, и она не возражала. Она уже привыкла к тому, что я роюсь на полках с книгами для взрослых, знала, что я предпочитаю литературу о путешествиях. И не догадывалась о моих истинных намерениях. Да и откуда ей знать, она же не рентген.

Я прочел эти две книги, потом взял еще три в «Барбикэн». Самую последнюю пришлось читать в зале библиотеки на Мэрилибон, потому что там у меня не было абонемента. К концу недели я прочел все книги моего отца.

Должен сознаться, я надеялся отыскать в них проблески гениальности или героизма, которые остались незамеченными Сибиллой. Мне так хотелось воскликнуть на первой же странице: «Но это просто блестяще!..» Однако ничего подобного не случилось, хоть я и добросовестно дочитал все книги до конца. Сам не пойму, что я надеялся там найти.

◘

Не найдя в этих книгах ничего, я стал думать, что, возможно, как человек он совсем другой.

Во время знакомства с мамой он жил с первой женой, затем брак их распался, он женился снова и переехал в другой дом. Так что даже если бы я отыскал тот дом в Медли, то нашел бы там его бывшую жену.

Потом я подумал, что он часто выступает в разных местах и что можно затем пойти за ним и выследить, где он теперь живет. Но по зрелом размышлении понял, что подобного рода выступления всегда заканчиваются выпивкой и проследить за ним будет трудновато. Можно, конечно, вырядиться в костюм карлика-горбуна, в котором я ходил смотреть «Плач калеки», но все равно в бар меня вряд ли пустят, даже в образе карлика, столь болезненно воспринимающего свой рост.

А потом вдруг меня осенило. Отец много писал в разные журналы и очень многие вещи понимал неправильно. Наука обладала для него фатальной привлекательностью. Он так и не уловил разницы между частной и общей теориями относительности, но по некой непонятной мне причине упоминал о них в статьях при каждом удобном и неудобном случае. Иногда он выбирал слово, имеющее как техническое, так и обычное значение (хаос, цепочка, относительность, позитивный/негативный, полураспад, — ну, надеюсь, вы поняли, о чем я), и делал умозаключения, применимые к этому слову в его техническом смысле с целью дальнейших обобщений относительно того же слова в его обычном смысле. Иногда техническое значение слова можно было выразить лишь математически, что уже указывало на несоответствие значений, но это его никогда не останавливало. И мне оставалось лишь дождаться, когда выйдет очередная его статья, а затем написать ему письмо с анализом всех допущенных им ошибок, — письмо в эдаком невинном и задорном мальчишеском стиле, и подписаться: Стивен, 11 лет. На подобное послание он наверняка должен ответить, — и если повезет, укажет на конверте обратный адрес.

Настал понедельник. Я пошел в библиотеку и просмотрел все воскресные газеты, но ни одной статьи отца там напечатано не было. Тогда я пролистал все субботние газеты, но и там ничего не было. Тогда я стал просматривать газеты за понедельник, 30 марта, — тоже ничего. А ведь я уже десять дней знаю, кто он.

Каждый день я приходил в библиотеку и просматривал газеты. Но ни одной статьи, подписанной моим отцом, так и не нашел. Я стоял у стола, с шуршанием переворачивал страницы, и иногда попадалось что-нибудь занимательное, и я увлекался и начинал ее читать, а потом вдруг меня так и пронзала радость. Я вспоминал, что теперь точно знал, кто он.

И вот в субботу я в очередной раз зашел в библиотеку, и на этот раз в журнале «Индепэндент» была напечатана статья о Галапагосских островах. Речь там шла об исчезающих видах и селекции. Я обнаружил в ней массу чисто логических ошибок, а также несколько фактических, особенно в той части, где говорилось о динозаврах. Похоже, он просто недопонимал генетическую теорию. Что ж, теперь у меня появился шанс!

Я решил, что не стоит указывать ему на логические ошибки, это может сразу оттолкнуть. Решил также не напирать на тот факт, что он путает ДНК с РНК, поскольку, даже если бы я и объяснил, в чем состоит разница, он все равно не понял бы. Зато подумал, что вполне спокойно могу указать ему на какую-нибудь незначительную фактическую ошибку и подписаться: «Стивен, 11 лет». И я решил остановиться на генетической теории, правда, и здесь были свои трудности. Ведь раз он недопонимает ее изначально, объяснение не должно быть слишком сложным. Но затем я счел, что оно будем звучать просто неприемлемо, если я ограничусь односложными словами.

Я переписывал письмо раз десять, стараясь, чтобы оно выглядело умным и вполне приемлемым на его вкус. Мог бы, конечно, напечатать его на компьютере, но потом подумал, что мой ужасающий почерк покажется более трогательным, и переписал окончательный вариант от руки.

Сочинение письма заняло два дня. Я мог бы написать его за 15 минут, если бы не старался, чтобы содержание казалось приемлемым. И потом, как не раз говорила Сибилла, незачем без нужды обижать людей.

◘

Прошла неделя, и я уже начал думать, что в «Индепэндент», должно быть, отправили письмо не по тому адресу. Прошла еще неделя.

Прошла еще одна неделя, и я подумал, что уж теперь он наверняка его получил.

Прошло еще три дня, и кончился апрель. И я решил было, что он, должно быть, оправился в очередное путешествие. Прошел еще один день, и я подумал, что у него наверняка есть секретарь, который занимается разборкой корреспонденции. Прошло четыре дня. Секретарь, должно быть, получил указания не отвечать на письма от частных лиц.

А на следующий день пришло его письмо.

И я отнес его к себе в комнату, чтобы прочесть там.

Адрес был написан от руки, и мне это показалось многообещающим. Конверт самозаклеивающийся; писал он черной шариковой ручкой. Я медленно вскрыл конверт, внутри лежал белый лист бумаги, сложенный пополам. Я развернул его. И прочел:

«6 мая 1998 г.

Дорогой Стивен!

Спасибо тебе за письмо. Возможно, тебе известно, что на свете существует немало теории, объясняющих вымирание динозавров как вида. Признаю, я в своих аргументах использовал самую, с моей точки зрения, доступную из всех для понимания читателя. Что касается генетической теории, было бы, конечно, честнее опираться в рассуждениях именно на нее, но нельзя забывать и о том факте, что у теории Даукина много противников.

Надеюсь, ты не будешь разочарован, если я останусь на своих позициях. Замечательно, что ты осознаешь всю важность этой теории, очень рад, что тебе так нравится мое творчество.

Твой

Вэл Питерс».

Я заранее готовил себя к разочарованию. И все равно был страшно разочарован письмом. Несмотря на статью, несмотря на все его книжки, я надеялся, что оно будет необыкновенным и блистательным. Я смотрел на листок бумаги, зажатый в руке, на небрежный росчерк подписи внизу, и больше всего на свете в этот момент мне хотелось верить, что письмо это написано кем-то другим, а не моим отцом.

Если бы его написал кто-нибудь другой, я бы сочинил ответ, где подчеркнул бы, что вся статья говорит об отборе именно на генетическом уровне, что в ней прослеживается одинаковый подход к эволюции индивидуумов и видов, что категорически неверно и приводит к еще большей путанице. И пусть он сколько угодно твердит о Даукине, но ни на один из моих аргументов он так толком и не ответил. Но мне вовсе не хотелось обижать или раздражать его, а потому я решил, что лучше сдержаться. Главное то, что он написал свой адрес, в верхнем углу страницы. Я нашел эту улицу в справочнике, оказалось, что она совсем недалеко от кольцевой линии.

5

Дэвиду с наилучшими пожеланиями

Я сел в метро и поехал по кольцевой. Нашел дом отца, стоял и смотрел на него.

Я знал, что у меня два брата по отцовской линии и одна сестра, но был совершенно уверен, что живут они с матерью. Примерно в 10.30 из дома вышла женщина. Села в машину и уехала.

К двери я подходить не стал. Просто не знал, что сказать, если мне откроют, боялся сморозить какую-нибудь глупость. Перешел на другую сторону улицы и стал смотреть на окна. Никакого движения за стеклами не наблюдалось. Около одиннадцати в окне мелькнуло чье-то лицо.

В 11.30 дверь распахнулась, из нее вышел мужчина и спустился по ступенькам. Он выглядел старше, чем я ожидал; очевидно, виденные мной снимки были сделаны несколько лет назад. И еще он оказался менее красивым, чем я ожидал, даже по сравнению с фотографиями. Я совсем забыл, что Сиб была пьяна, когда поцеловала его.

Он пересек улицу и пошел направо. А потом на углу снова свернул направо.

На следующий день я вернулся к этому дому. При мне был рюкзак, в нем лежали: «Введение в аэродинамику», книга по инженерным расчетам, «Сага о Ньяле» в переводе, изданная в «Пе́нгвин», «Бреннуньялсага», «Введение в древнескандинавский» и «Граф Монте-Кристо», — я захватил все эти книги на случай, если вдруг станет скучно. И еще взял четыре сандвича с арахисовым маслом и джемом и бутылочку мандариновой газировки. Через улицу, напротив дома, находилась автобусная остановка. Я уселся на скамейку и принялся наблюдать за домом, одновременно читая «Сагу о Ньяле» в переводе и сверяясь с исландским оригиналом.

Ньял со своими сыновьями был предан суду. Скарп-Хедин, один из сыновей Ньяла, убил священника. Я не совсем понял, по какому принципу работала тогда исландекая система судопроизводства. Зять Ньяла Асгрим и сыновья Ньяла ходили из жилища в жилище в поисках поддержки. Сперва они зашли в жилище к Гизурру, потом — в дом Олфуса, чтобы повидать Скапти Тородсона.

‘Lát heyra pat’, segir Skapti.

«Говори, с чем пришли», — сказал Скапти.

‘Ek vil bioða pik liðsinnis’, segir Ásgrímr, ‘at pú veitir mér lið ok mágum mínum’.

«Нужна твоя помощь, — сказал Асгрим, — мне и моим родственникам».

Я занимался исландским вот уже недели три и продвинулся неплохо. Но, разумеется, попадались вещи, в которых без словаря было не разобраться. В доме напротив не происходило ровным счетом ничего.

‘Hitt hafða ek ætlat’, segir Skapti, at ekki skyldi koma vandræði уður ί hibýli mίn’.

«У меня не было намерения, — сказал Скапти, — попадать из-за тебя в неприятности».

Ásgrímr segir: ‘Ilia er slíkt mælt, at verða mormum pa sízt at liði, er mest liggr við.

«Асгрим сказал: «Это подлые слова, и пользы от тебя никакой, особенно когда у людей неприятности».

К двери дома подошел почтальон. Дверь отворила женщина, чтобы взять почту. Похоже, там была целая куча писем. Я съел сандвич с арахисовым маслом.

‘Hverr er sá mаðr’, segir Skapti, ‘er fjórir menn ganga fyrir, mikill mаðr ok folleitr, ógsefusamligr, harð1igr ok trollsligr?’

«Кто этот человек, — спросил Скапти, — эта грязь под ногами, этот высокий, злобного вида человек, похожий на тролля с бледным болезненным лицом?»

В доме ничего не происходило.

Hann segir: ‘Skarpheðinn heiti ek, ok hefir pú set

mik jafnan á pingi, en vera mun ek pví vitrari en

pú, at ek parf eigi at spyrja, hvat pú heitir. Pú heitir

Skapti Póroddsson, en fyrr kallaðir pú pik

Burstakoll, pá er pú hafðir drepit Ketil ór Eldu;

gerðir pú pér pá koll ok bart tjoru i hofuð pér.

Siðan keyptir pú at praelum, at rísta upp jarðarmen,

ok skreitt pú par undir um nottina. Síðan fórt pú

til Pórólfs Loptssonar á Eyrum, ok tók hann við

pér ok bar út ί mjolsekkum sínum.’

«Имя мое Скарп-Хедин, — ответил он, — и

ты прежде часто видел меня здесь, в суде.

Но я, должно быть, умней, потому что не

спрашиваю твоего имени. Звать тебя

Скапти Тородсон, но некогда ты прозвал

сам себя Щетинистой Головой. Это когда

ты убил Кетила из Элда. Потом ты побрил

голову и смазал ее дегтем, и подкупил

несколько рабов, чтобы вырезали кусок

дерна, под которым ты мог бы укрыться на

ночь. А позже ты переметнулся к Торолфу

Лоптсону из Эйрара, который вначале

принял тебя, а потом отправил на чужбину

в мешке из-под муки».

Eptir pat gengu peir Ásgrímr út.

И с этими словами они вышли из жилища.

В доме ничего не происходило.

Skarpheðinn mselti: ‘Hvert skulu vér nú ganga?’

«Куда нам теперь идти?» — спросил Скарп-Хедин».

‘Til búðar Snorra goða’, segir Ásgrímr.

«К Снорри, в дом к священнику», — ответил Асгрим.

Временами в этой «Саге о Ньяле» попадались трудные места, но в целом текст был не очень сложный. Вот аэродинамика — это действительно убийственная вещь! Я прочел пару страниц оттуда, но, видно, был просто не в настроении. В доме по-прежнему ничего не происходило.

Я вернулся к «Саге о Ньяле». Снорри сказал, что судебные тяжбы у них проходят трудно, по обещал, что не станет выступать против сыновей Ньяла или поддерживать их врагов. Он сказал:

‘Hverr er sá mаðr, er fjórir ganga fyrir, folleitr ok skarpleitr ok glottir við tonn ok hefir øxi reidda um oxl?’

«Кто этот человек, грязь под ногами, кто этот бледный мужчина с острыми чертами, ухмылкой на лице и топором на плече?»

‘Heðinn heiti ek’, segir hann, ‘en sumir kalla mik Skarpheðinn ollu nafni, eða hvat vilt pú fleira til mín tala?’

«Звать меня Хедин, — ответил он, — но многие называют меня полным именем — Скарп-Хедин. Что ewe хочешь мне сказать?»

Snorri maelti: ‘Þat at mér, pykki maðr harðligr ok mikilfengligr, en pó get ek, at protin sé nú pín en mesta gaefa, ok skamt get ek eptir pinnar æfi’.

«Выглядишь ты безжалостным и грозным, — сказал Снорри. — Но, думается мне, кончилось твое везение и жить тебе осталось недолго».

Сыновья Асгрима переходили из жилища в жилище с переменным успехом, и всякий раз кто-то спрашивал: «Хотелось бы знать одну вещь: кто этот болезненного вида мужчина, эта грязь под ногами», и всякий раз Скарп-Хедин говорил что-то оскорбительное с вполне предсказуемыми результатами. Да, совершенно не похоже на Гомера или Мэлори, уж слишком примитивно, но в целом мне нравилось. К тому же в книге имелось приложение со словарем и рядом грамматических советов, так что все оказалось не так уж и страшно.

Я прочел еще несколько страниц, потом принялся за «Графа Монте-Кристо». Читал его часа два, после чего отправился домой.

На следующий день вновь вернулся туда и прочел три страницы из аэродинамики, но, по-видимому, снова был не в настроении. А потом опять принялся за «Сагу о Ньяле».

Примерно в 12.30 он мелькнул в окне на первом этаже, что-то жевал, кажется, сандвич. Я захватил с собой четыре сандвича с арахисовым маслом и джемом, два банана и пакетик чипсов — все это лежало в рюкзаке. Съел один сандвич и стал читать «Графа Монте-Кристо». В доме ничего не происходило.

Мне пришлось пропустить два дня. Лил дождь, и на улице было страшно холодно. Потом погода улучшилась, и я вновь вернулся на прежнее место. Захватил с собой три сандвича с арахисовым маслом и джемом, еще один — с арахисовым маслом и медом и бутылочку газировки.

Но тут снова пошел дождь, и я побежал к метро, проехал по кольцевой до дома и весь остаток дня читал «Монте-Кристо». Можно было бы, конечно, поработать над аэродинамикой, но был не в настроении.

Шла третья неделя мая, типично английская холодная и промозглая погода, 283 градуса ниже абсолютного нуля. Я подошел к его дому — просто взглянуть. И увидел в окне второго этажа, что он разговаривает с женщиной, но о чем они говорили, слышно не было. Заставил себя сесть на каменную ограду напротив и начал читать. Надо тренироваться. Что, если придется поехать на Северный полюс?

Зубы мелко стучали от холода. Похоже, что Магнус-сон использовал не тот текст, который мне дала Сибилла. А я-то надеялся поработать над грамматикой. Потом я вспомнил, что ни на какой Северный полюс вроде бы не собираюсь. В доме не происходило совершенно ничего. Я вернулся в метро, поехал по кольцевой и доел там все сандвичи.

Пропустил четыре дня, потом вернулся. Сидел на ограде и заставил себя прочесть целую главу из аэродинамики — чтобы доказать, что она мне по зубам. Съел один сандвич с арахисовым маслом. «Сагу о Ньяле» так и не закончил. Не слишком много работал над ней в последнее время. Глупо, наверное, торчать здесь, около его дома. Даже поработать толком не получается. Нет, конечно, я мог бы пойти куда-нибудь еще, где можно поработать. Но с другой стороны, глупо уходить, бросать этот наблюдательный пост, раз уж проторчал здесь в общей сложности неделю.

И тут вдруг я понял, что надо сделать.

Надо пойти и попросить у отца автограф.

◘

Я вернулся на следующий день, захватив с собой книгу «Отважный Кортес» в дешевой бумажной обложке (так называлась книга отца о романе с балинезийской женщиной). Я купил ее в магазине «Оксфэм» за 50 пенсов. Я также захватил с собой «Сагу о Ньяле» в оригинале, Магнуссона, словарь Гордона, книгу о космогонической теории Лапласа и книжку о съедобных насекомых, которую удалось приобрести на распродаже в библиотеке всего за 10 пенсов. Весь остаток дня можно провести, катаясь по кольцевой линии. Я не думал, что выпрашивание автографа займет у меня много времени. Просто это дело надо довести до конца.

Я подошел к дому в 10.00. Окно на первом этаже было открыто, там о чем-то тихо переговаривались. Я прислонился к стене и стал слушать.

Ты уверен, что не хочешь идти? Ведь тебе вряд ли скоро снова представится возможность увидеть их.

Знаешь, это как-то не в моем стиле. Будет только хуже, если они заметят, что я стану откровенно скучать. А если пренебречь приглашением, они меня возненавидят. Проблема только в одном: ты уверена, что не возражаешь?

Да вовсе я не возражаю. Просто подумала, что ты должен проводить с ними больше времени.

Разумеется, но что поделаешь, если они всю неделю торчат в школе, а насчет уик-эндов у них свои представления. Знаешь, это еще не конец света.

К дому подкатила машина, из нее вышли трое ребятишек.

Машина отъехала.

Дети стояли и смотрели на дом.

Ну что, пошли, сказал один из них.

И они поднялись по ступенькам. Дверь отворилась. Внутри продолжались какие-то споры. Дети сошли обратно по лестнице с женщиной, которую я уже видел. Мужчина стоял в дверях.

Мы сходим в «Планету Голливуд», когда ты вернешься, сказал он.

Они уселись в машину и уехали. Мужчина затворил дверь.

Мне надоело ходить туда-сюда по улице и поглядывать на эту дверь. И уходить тоже не хотелось. И еще я устал думать о том, подходящий ли сейчас момент. Устал думать о том, подходящее ли сейчас время, не оторву ли я его от работы.

Я подошел к двери и позвонил. Прождал, наверное, с минуту. Потом отсчитал одну минуту и еще две минуты. Если он не откроет, уйду. Не стоит стучать и звонить, это только раздражит его. Прошло еще две минуты. Я повернулся и начал спускаться вниз по ступенькам.

На втором этаже распахнулось окно.

Погодите, через минуту спущусь, крикнул он.

Я вернулся к двери.

Прошло еще две минуты, и дверь отворилась. Чем могу помочь? спросил он.

Волосы у него были каштановые, с проседью, лоб исчерчен морщинами. В бровях виднелись седые волоски, и глаза под этими густыми бровями казались какими-то особенно большими и светлыми. И напоминали глаза какого-то ночного животного. Интонация чуть небрежная, голос мягкий.

Чем могу помочь? снова спросил он.

Я от благотворительной организации «Христианская помощь». Собираю пожертвования, к собственному изумлению пробормотал я.

А почему у тебя нет кружки или ящика? спросил он даже не глядя на меня. И потом, мы не христиане.

Ничего страшного, сказал я. Я и сам еврейский атеист.

Очень мило. Теперь он улыбался. Но коли ты еврейский атеист, почему собираешь пожертвования для «Христианской помощи»?

Мать заставляет, ответил я.

Но если ты еврей, твоя мать, по всей очевидности, тоже еврейка?

Да, еврейка, ответил я. Поэтому и не разрешает мне воровать из еврейских благотворительных фондов.

Сработало просто магически. Он громко расхохотался. И сказал: Может, прибережешь эту шутку для комического ревю?

Я сказал: Разве красный нос — это смешно? Знаю, знаю, люди смеются лишь когда кому-то причиняют боль.

Он спросил: Почему это у меня такое ощущение, что ни в какой христианской благотворительной организации ты не состоишь?

Я сказал: Просто хотел получить у вас автограф, но такие вещи с налета не делаются.

Он спросил: Вот как? Значит, ты хочешь автограф? А сколько тебе, если не секрет?

Я спросил: Вы что, раздаете автографы только лицам, достигшим совершеннолетия?

Он сказал: Есть на свете люди, для которых мое имя чуть ли не ругательство. Но, кажется, это не тот случай. Ты еще слишком молод. Или это очередной обман? Небось собираешься сбыть этот автограф?

Я спросил: И много ли за него можно выручить?

Тут он заметил: Думаю, тебе придется немного подождать.

Я сказал: Что ж, не возражаю. Кстати, книжка у меня с собой.

И снял с плеч рюкзак.

Он спросил: Это первое издание?

Я сказал: Не думаю. Она же в бумажной обложке.

Он сказал: Тогда тебе много за нее не дадут.

Я сказал: В таком случае буду хранить у себя, на память.

Он сказал: Что ж, хорошо. Входи, я подпишу.

Я прошел следом за ним на кухню в задней части дома. Он спросил, чем меня угостить. Я сказал, что не отказался бы от стакана апельсинового сока.

Он налил сок в два бокала, протянул один мне. Я дал ему книжку.

Он сказал:

Странное возникает ощущение, когда они к тебе возвращаются. Все равно что посылать детей в открытый мир, не зная, чем это может для них закончиться. Ты только посмотри! Третье издание, 1986 год. 1986 год!.. Да за это время она могла обогнуть весь земной шар! И где-нибудь в Катманду ее мог носить в рюкзаке какой-нибудь волосатый хиппи. А потом передать приятелю, отправляющемуся в Австралию. Или же турист мог купить ее в аэропорте. А потом отправиться встречать один из этих огромных океанских лайнеров и подарить моряку, отплывающему в Антарктиду. Что тебе написать?

Меня пробрал озноб. Мне хотелось сказать: «Людо, с любовью, от папы». И тогда через десять секунд мир перевернется и все будет совершенно по-другому, хотя каждый предмет в этой кухне останется на своем месте.

Он взял ручку, как делал уже не раз.

Рука держала ручку. Он слегка поджал губы. На нем была голубая рубашка и коричневые вельветовые брюки.

Он спросил: Как тебя зовут?

Дэвид.

«Дэвиду с наилучшими пожеланиями» тебя устроит? спросил он.

Я кивнул.

Он нацарапал что-то на внутренней стороне обложки и протянул мне книгу.

К горлу подкатила тошнота, показалось, что меня сейчас вырвет.

Он что-то спросил меня о школе.

Я сказал, что не хожу в школу.

Он спросил почему.

Я что-то пролепетал на эту тему.

Он сказал что-то еще. Он был очень мил со мной. В волосах полно седины, он не был таким седым, когда жил в Медли.

Я спросил: Можно посмотреть, где вы работаете?

Он сказал: Ну конечно. И, похоже, был обрадован и немного удивлен.

Я последовал за ним на второй этаж. Дом теперь у него другой, но он наверняка перевез сюда из Медли книги и что-то из вещей. Не знаю, зачем мне понадобилось заходить сюда, но почему-то возникло ощущение, что я должен это видеть.

Кабинет занимал весь верхний этаж дома. Он показал мне компьютер. Сказал, что у него там было много игр, но пришлось отключить эту программу, потому что иначе он тратил бы на игры слишком много времени. Улыбка у него была очень славная — такая заразительная и мальчишеская. Потом он показал мне базу данных по разным странам. И еще — каталог разных изданий.

На книжной полке я увидел 10 книг автора той журнальной статьи, которую показывала мне Сибилла. Я подошел и взял одну. Она была подписана. Я спросил:

Они что, все у вас подписаны?

Он ответил:

Я большой его поклонник.

А потом добавил:

Думаю, он один из величайших англоязычных писателей нашего столетия.

Я едва сдержался, чтобы не расхохотаться. И сказал:

Моя мама говорит, что я смогу оценить его по достоинству, когда стану старше.

Он спросил:

А какие еще книги тебе нравятся?

Я едва сдержался, чтобы не переспросить: Еще?

И сказал:

Вы имеете в виду на английском?

Он сказал:

Да все равно на каком.

Я сказал:

Мне нравится «Кон-Тики».

Он сказал:

Что ж, это по крайней мере честно.

Я сказал:

И еще мне понравилась «Амундсен и Скотт», и еще — «Копи царя Соломона», и еще понравились все романы Дюма, и «Собака Баскервилей», и «Имя Розы», вот только трудновато было читать на итальянском.

Я сказал:

И еще мне очень нравится Мэлори. И нравится «Одиссея». «Илиаду» я читал довольно давно, но был тогда, наверное, еще слишком мал, чтобы по-настоящему оценить это произведение. А сейчас читаю «Сагу о Ньяле». И любимое мое место — это там, где они заходят в разные жилища, и просят помощи, и Скарп-Хедин всех оскорбляет.

Он вытаращил глаза и разинул рот. А потом добродушно заметил: Не думаю, что я читал ее.

Я спросил: Тогда, может, хотите прочесть ее в переводе издательства «Пе́нгвин»? Она у меня с собой.

Он сказал: Конечно.

Я открыл рюкзак и достал перевод Магнуса Магнуссона. Исландский словарь стоил около 140 фунтов, и я сказал Сибилле, что мы не можем его себе позволить.

Я открыл перевод на той странице, где остановился. И сказал: Вот, прочтите пару страниц. И протянул ему книжку.

Он читал, перелистывая страницы и слегка прищелкивая языком. А потом вернул книгу мне.

Ты прав, это полный атас, сказал он. Надо бы заказать себе копию. Спасибо.

Я сказал: Перевод не слишком удачный, не отражает всех тонкостей исландского оригинала. Вы только представьте себе викинга, древнего воина, говорящего кому-то: «Не вмешивайтесь в беседу». По-исландски это звучит vil ek nú biðja pik, Skarpheðinn! at pú létir ekki til pín taka um mál várt. Хотя, конечно, спектр значений исландских слов не вполне соответствует спектру значений слов англосаксонского происхождения. Что вполне естественно, поскольку латынь оказала огромное влияние на формирование последнего.

Он спросил: Ты знаешь исландский?

Я сказал: Да нет, только начал учить. Поэтому-то мне и нужна книга Магнуссона.

Он сказал: А ты случайно не врешь?

Я сказал: Конечно, работать со словарем было бы куда как проще.

Он спросил: Так почему бы тебе не пользоваться словарем?

Я сказал: Он стоит 140 фунтов.

Он присвистнул: 140 фунтов!

Я сказал: Что вполне объяснимо, поскольку спрос на него небольшой. Исландский изучают в университете, да и то всего несколько человек. И если хочешь раздобыть какую-нибудь книжку на исландском, приходится заказывать ее в Исландии. Так что кто будет покупать этот словарь? Если бы у нас в стране возник широкий интерес к исландскому, то цена, возможно, и упала бы. Или же библиотеки могли заказать по экземпляру. Но люди редко проявляют интерес к тому, о чем никогда не слышали и ничего не знают.

Он спросил: Тогда почему у тебя вдруг возник этот интерес?

Я сказал: Просто довелось прочесть кое-что в переводе, давно, несколько лет назад. А потом добавил: Любопытный момент: согласно классической статье Хейнсворта о Гомере, любой эпический цикл должен быть отмечен особым богатством языка и широтой тематики, & однако же, в исландских сагах нас прельщает прежде всего простота и строгость повествования. Вы, конечно, можете возразить на это: «Да, но тогда получается, что Шёнберг ошибался, называя японское письмо примитивным и поверхностным. Почему же он ошибался?»

Он снова одарил меня слегка насмешливым и удивленным взглядом. И сказал:

Вот теперь я верю, что ты читал мою книгу.

Я растерялся и не знал, что ответить.

А потом сказал:

Я прочел все ваши книжки.

И он сказал: Спасибо.

А потом добавил: Нет, правда, я тебе искренне благодарен. Было страшно приятно услышать это.

Я подумал: Нет, я просто этого не вынесу.

А потом подумал: да в чем дело? Ведь я могу уйти отсюда в любой момент. Взять и просто выйти из комнаты. Мне хотелось уйти, но хотелось и остаться. И намекнуть. К примеру, упомянуть Розеттский камень и посмотреть на его реакцию. Вдруг он вспомнит?.. Но я промолчал. И думал, что же еще сказать?

А потом вдруг увидел на книжной полке «Александрию времен Птолемея» Фрэзера. И воскликнул фальшиво:

О, так у вас есть «Александрия времен Птолемея»!

Он сказал:

Не следовало бы покупать, но просто не мог удержаться.

Я не стал спрашивать, кто рассказал ему об этой книге. Ведь наверняка кто-то должен был сказать ему, какой это замечательный научный труд и что ни один интеллигентный дом не может без него обойтись.

Я сказал:

О, это совершенно потрясающая книга.

Он заметил:

Да, наверное, но только мне она не слишком пригодилась. А известно ли тебе, что была такая древнегреческая трагедия о Боге и Моисее? Там она есть, но на греческом.

Я спросил:

Хотите, чтобы я прочел вам ее?

Он протянул:

О-о-о...

А потом добавил:

А почему бы, собственно, и нет?

Я взял с полки том II и начал читать с того места, где Бог говорит: «Протяни свою длань», причем все написано ямбом, и по мере чтения переводил. А потом поднял на него глаза и увидел, что он одновременно изумлен и скучает.

Я сказал:

Ну, надеюсь, вам ясна общая тенденция.

Он спросил: Сколько тебе лет?

Я ответил, что одиннадцать. И еще сказал, что в прочитанном мной отрывке не было ничего сложного. И что любой изучавший греческий на протяжении нескольких месяцев вполне может прочитать, а лично я владею греческим вот уже несколько лет.

Он пробормотал: Бог ты мой!..

Я сказал, что в этом нет ничего особенного и что Дж С. Милл начал учить греческий в возрасте трех лет.

Он спросил: А сколько было тебе?

Я ответил: Четыре.

Он снова пробормотал: Господи Боже мой!.. А потом заметил:

Извини, я не хотел тебя смущать. Просто у меня самого есть дети.

Я смотрел на «Александрию времен Птолемея» и думал, что на это сказать. И не придумал ничего лучшего, чем спросить: А чему вы пытались их научить? И он не ответил, а просто сказал, что дети у него самые обычные, среднего уровня развития и что до сих пор с удовольствием смотрят «Улицу Сезам». В книгу был вложен листок бумаги. Я спросил: А это что?

Он сказал: А ты не узнаешь?

И я подумал: Так он знает!

А потом подумал: Но как он может это знать?

И спросил: Узнаю?..

Он сказал: Это из «Илиады». Я думал, ты сразу узнаешь. Кто-то мне дал.

Я сказал: Ах, ну да, конечно.

А потом добавил: Так вы это прочли?

Он ответил: Просто не было времени добраться.

А потом добавил: На подсознательном уровне это напоминает латынь.

Латынь? спросил я.

Он сказал: Еще в школе мы целый год изучали латынь, но я часто сбегал с уроков и курил под навесом для велосипедов.

Я заметил, что многие вещи стоит прочесть именно по-латыни, но почему-то принято думать, что оценить их может человек не моложе пятнадцати лет. Вы, наверное, разбирали в школе тексты?

Он ответил: Думаю, до текстов дело не дошло. Помню, в самый первый день учительница стала писать на доске какое-то существительное в именительном, родительном и так далее. И это показалось мне какой-то чудовищной бессмыслицей. Возьмем, к примеру, языки романской группы. Насколько мне известно, все они избавились от падежных окончаний, поскольку люди, говорящие на этих языках, сочли склонения напрасной тратой времени. Вот я и подумал тогда: к чему торчать в классе и выслушивать лекции об эволюционном распаде языка?

Тут он улыбнулся во весь рот, а затем добавил, что, очевидно, именно это и заставило его тогда сбегать с уроков и покуривать под навесом для велосипедов вместо того, чтобы торчать в классе и выслушивать объяснения по поводу всяких там падежных окончаний. А потом заметил, что, возможно, именно поэтому он затем и добился такого успеха, если, конечно, это вообще можно назвать успехом.

Я смотрел на листок бумаги и приписку внизу: «Надеюсь, вам это понравится». А ниже подпись, где отчетливо просматривалась лишь буква «с», а дальше — неразборчивый и витиеватый росчерк.

И я подумал: мой отец — Вэл Питере.

Он сказал: Вообще-то как-нибудь обязательно надо прочесть. Видимо, она была очень несчастна.

Он сказал: Знаешь, я рад, что на моих детей никто не давил, никто не настаивал, чтобы они начали как можно раньше. Они и без того слишком быстро растут и слишком много времени проводят в школе. Но считаю, что ты достиг просто поразительных успехов, нет, правда, я искренне это говорю, и страшно рад за тебя, и еще страшно рад, что тебе нравятся мои книги. Это очень много для меня значит, поскольку теперь, на закате дней, не так уж и важно, сколько людей их покупает.

Я почувствовал, что надо что-то сказать, но не мог ничего придумать.

Он сказал: Вот что, позволь мне подарить тебе что-нибудь еще, что-то стоящее. Не знаю, что ты на это скажешь, но, может, тебе понравится одна из этих книг. Не думаю, что сам когда-нибудь смогу прочесть их, они переведены на 17 языков. И тебе не надо будет бегать за автографами, потому что я подпишу каждую из них. И тогда она будет по-своему уникальна. И он подошел к книжному шкафу, битком набитому книгами, и спросил, не хочу ли я взять какую-нибудь из его книг на чешском, или финском, или каком-нибудь другом языке, и обещал подписать ее, и сказал, что тогда эта книга будет просто уникальна.

Я сказал: Это вовсе не обязательно, на что он ответил: Нет, я настаиваю. А потом спросил, какой язык я предпочитаю, и я ответил: Как насчет финского?

Он сказал: Только не говори мне, что знаешь еще и финский. И я сказал: Вы же не хотите, чтобы я вам врал, верно? И он сказал: Ну, ладно, ладно.

А потом спросил: Извини за любопытство, есть в этом кабинете книги на языках, которых бы ты не знал? Я посмотрел на книги в шкафах и на полках и ответил: Нет, но только далеко не все я знаю достаточно хорошо. И он сказал: Извини, что спрашиваю. Если хочешь, могу сделать подпись более личного характера. Что бы тебе хотелось, чтобы я написал?

Я подумал, что надо ему сказать. Я подумал: Неужели я уйду отсюда, так ничего ему и не сказав? И спросил: Ну, а что вы хотели бы написать?

Он сказал: Как насчет «Дэвиду, с обещанием никогда не преуменьшать рыночной стоимости этой книги и не подписывать больше ни одного издания на финском языке, твой сребролюбивый друг Вэл Питере»? Он смотрел на меня, улыбался и держал ручку наготове.

Я сказал: Пишите, что хотите.

Он сказал: Просто мне хотелось бы написать что-то личное, но в голову лезут только банальные и слюнявые варианты.

Я сказал: Вряд ли я стану когда-нибудь продавать эту книгу, а потому необязательно делать ее уникальной.

Он сказал: Что ж, в таком случае как тебе вот это? Напишу без всяких затей: «Дэвиду с наилучшими пожеланиями, Вэл». Но ты будешь знать, что это от чистого сердца. И он не стал снова улыбаться, потому что улыбка и без того не сходила с его губ. Я сказал: Чудесно, спасибо. И он нацарапал что-то в книжке и протянул ее мне.

Эта комната, мир, в котором я сейчас находился, вдруг показались нереальными. Меня так и распирало — еще один целый мир находился во мне. И стоило произнести одно заветное слово, как и он тут же увидел бы этот другой мир. И я подумал: Наверное, мне пора уходить.

Я спросил:

Вы когда-нибудь хоронили свои книги?

Что? удивился он.

Я сказал: Можно положить книги в пластиковый пакет и закопать в землю на глубине несколько метров, по одной на каждом континенте. И тогда в случае какого-нибудь мирового катаклизма они сохранятся для последующих поколений. Они их выкопают и будут читать.

Он сказал, что никогда не пытался. Просто в голову не приходило.

Я сказал: Вообще-то лучше захоронить по одной книге в фундамент каждого дома. В пластиковой упаковке. Это очень помогло бы археологам лет через тысячу.

Он улыбнулся. И сказал: Знаешь, страшно не хочется тебя выгонять, но придется. Мне надо работать.

Я снова подумал, что надо ему сказать, и тогда все бы переменилось самым волшебным образом. Меня так и подмывало сказать, особенно когда я смотрел в его искрящиеся добродушной насмешкой большие светлые глаза.

А потом я вдруг подумал:

Если бы мы сражались настоящими мечами, я бы его убил.

И еще подумал:

Я не могу сказать, что я его сын, потому что это правда.

V

Он, очевидно, считает себя самураем

1

Хороший самурай парирует удар

В ту ночь после нашей с ним встречи я пошел во двор, хотел переночевать на земле. А потом подумал, что это просто глупо, ведь ни в какую экспедицию я не собираюсь. Скатал спальник и вернулся в дом. Поднялся к себе и спал на матрасе, под одеялами.

Если понадобится, я всегда смогу переночевать и на земле.

Закончил «Сагу о Ньяле». Планировал, когда закончу, вернуться к эскимосскому, но особой необходимости пока что в нем не видел, а потому решил заняться аэродинамикой.

Положил в рюкзак книгу по аэродинамике, а также очерки Шаума — на тот случай, если вдруг понадобятся уравнения Лапласа или законы Фурье. Пошел в Национальную галерею и уселся на скамью перед полотном под названием «Дева Мария с младенцем восседает на троне между святым Георгием Воителем и святым Иоанном Крестителем».

«4.9. Краевое вихревое движение

В последнем разделе было доказано, что сила, действующая на тело, полностью определяется циркуляцией у этого тела и скоростью свободного потока».

Теперь я верю, что ты читал мою книгу, сказал отец.

«Аналогичным образом можно доказать, что сила, действующая на вихревой поток, аналогична силам действия на однородный поток, что доказывает закон Кутта — Жуковского».

Спасибо, сказал мой отец. Я тебе искренне благодарен. Было страшно приятно услышать это.

«Вихрь, циркулирующий у тела...»

Спасибо, сказал отец. Я тебе искренне благодарен.

«...отличен по своим характеристикам от внешнего потока...»

Отец сказал мне спасибо.

«...и отличие это заключается в том, что он не состоит из одних и тех же подвижных частиц».

Я тебе искренне благодарен. Было страшно приятно услышать это.

Я поднялся, прошел в главное крыло и уселся перед картиной Франса Халса под названием «Молодой человек, держащий в руках череп». Мой отец ничего не сказал. Открыл «Основы аэродинамики» на странице 85-й.

«4.10. Постулат Кутта

Теорема Кутта — Жуковского утверждает, что сила, действующая на тело во внешнем потоке, прямо пропорциональна плотности этого потока, его скорости и циркуляции и направлена перпендикулярно этому потоку».

Думаю, тебе придется немного подождать, сказал мой отец.

«Теорема Кутта — Жуковского утверждает, что сила, действующая на тело во внешнем потоке, прямо пропорциональна плотности этого потока, его скорости и циркуляции и направлена перпендикулярно этому потоку».

Думаю, он один из величайших англоязычных писателей нашего столетия, сказал мой отец.

«Теорема Кутта — Жуковского утверждает, что сила, действующая на тело во внешнем потоке...»

Спасибо, сказал отец.

Я встал и вышел из зала. Прошел в зал под номером 34 и уселся в уголок рядом с картиной «Улисс, насмехающийся над Полифемом». Никакого Полифема на ней по-прежнему не было. Как-то я не слишком понял эту теорему Кутта — Жуковского, но возвращаться к ней не хотелось. И я открыл книгу на странице 86-й и быстро пробежал ее глазами.

«Все вышесказанное применимо к инверсионным потокам, но в вязкой жидкости, сколь бы мала ни была ее скорость, циркуляция определяется посредством чисто эмпирических наблюдений. Эксперименты показывают, что когда в движение приводится тело с заостренным хвостовым краем, поток вязкой жидкости как бы обтекает верхнюю и нижнюю поверхности и постепенно сходит на нет у среза. Это явление, собственно, и определяющее величины циркуляции вокруг тела, называется постулатом Кутта, и сформулировать его можно следующим образом: находящееся в движении тело с заостренным хвостовым краем само образует при прохождении через вязкий поток силу, достаточную для того, чтобы удержать заднюю точку полного торможения потока.

Поток вокруг профиля крыла, установленного под углом атаки в инверсионном потоке, не образует циркуляции, и в этом случае возникает задняя точка полного торможения...» Спасибо Конечно Теперь я верю, что ты читал мою книгу. А ты, случайно, не врешь? Почему бы тебе не пользоваться словарем?..

Понять, что написано в этой книге, и без того непросто, а если учесть, что отец то и дело перебивал меня, так вообще почти невозможно. Что, если его голос будет и дальше преследовать меня? Что, если я буду слышать его на протяжении 80 лет? И я уже хотел было сдаться и отправиться домой. Но потом подумал, что там сейчас Сибилла, которая то вскакивает, то садится, то расхаживает по комнате, хватает какую-нибудь книгу, читает отрывок из нее, или фразу, или всего слово.

Я снова поднялся и быстро прошел по залам галереи, мимо картин Фрагонара, мимо Караваджо, мимо полотен Рембрандта, мимо полотен последователей Рембрандта. И все время искал какую-нибудь маленькую скучную комнатку, куда почти не заходят посетители, хотел укрыться от него там. А как насчет вот этой, к примеру?.. Натюрморт под названием «Рог, из которого пил святой Себастьян», «Омары и бокалы» кисти Арчера Гилда, уже не говоря о недочищенном лимоне. И еще рядом с ними красовался натюрморт какого-то голландца с изображением черепа, песочных часов, шелкового платка, маленькой гравюры на заднем плане и прочих прелестных вещиц, призванных напоминать зрителю об абсурдности всех человеческих чаяний и стремлений. О, при виде этой картины мой отец непременно пустился бы в философствования, как часто делают люди, созерцая, к примеру, какую-нибудь полуразвалившуюся часовню или надгробие. Так, посмотрим, что там у нас в следующем зале? О Господи, огромное полотно Куипа «Вид на Дордретч с девушкой и четырьмя коровами» и один маленький пейзаж его же кисти — «Вид на Дордретч со спящим пастухом и пятью коровами». То, что надо! Здесь меня точно никто не найдет.

Я заставил себя дочитать главу до конца. Пришлось перечитывать каждый параграф по восемь раз, но в конце концов я ее одолел. Одну только теорему Кутта — Жуковского перечитывал пять или шесть раз. Хотел прочесть следующую главу, но он то и дело твердил: «Спасибо. Спасибо». И вместо того чтобы вникать, я стал быстро перелистывать книгу, останавливаясь лишь на самых завораживающих отрывках, чтобы не слышать его больше. Так, «Число Маха» — несжимаемые потоки — «Неустойчивость Толмиена — Шличинга» — «Полет маленьких насекомых» — «Контроль и маневрирование во время полета птиц»...

«Наблюдения за полетом канюков заставили меня прийти к выводу, что эти птицы при резких порывах ветра сохраняют равновесие исключительно благодаря скрученности кончиков перьев...» То был отрывок из первого письма Уилбора Райта к Октаву Шануту, датированного 13 мая 1900 г. Именно это важнейшее наблюдение помогло впоследствии братьям Райт изобрести аэроплан, а затем уже добиться латерального контроля и перейти к первому управляемому полету человека в воздухе. Теперь я верю, что ты прочел мою книгу, сказал отец. Нет, не подумайте, я вовсе не повторял вслух того, что он мне сказал. Слова звучали в ушах. Я страшно рад, сказал отец. Теперь, на закате дней, не так уж и важно, сколько людей их покупает. У меня самого есть дети, сказал отец. Самые обычные, среднего уровня развития, до сих пор смотрят «Улицу Сезам». Теперь я верю, что ты читал мою книгу, сказал отец. Теперь верю, что ты читал мою книгу.

Оставаться здесь дольше не было смысла, и я ушел. На стене у главной лестницы висело полотно лорда Лейтона «Процессия несет прославленный образ Девы Марии». Многие годы видел я здесь эту картину, смотрел на нее, пытаясь понять, что в ней не так.

Я пришел домой. Сибилла смотрела «Семь самураев». Должно быть, начала совсем недавно — крестьяне только что покинули деревню. Грозного вида самурай шагал по улицам большого города; чтобы подойти к такому и попросить сражаться ради трехразового питания, требуется немало мужества.

Я сел на диван рядом с ней. Это честно, сказал мой отец.

Камбэй с поклоном подает лезвие священнику. Вот он сидит у реки и смачивает волосы водой. Священник начинает его брить.

Это честно, сказал мой отец.

Камбэй надевает принесенную священником одежду. Встречается взглядом с неподвижным Мифунэ, лицо последнего точно вырезано из камня. Думаю, тебе придется немного подождать, сказал мой отец.

Камбэй берет две рисовые лепешки и идет к амбару. Вор в страхе взвизгивает внутри. Я всего лишь священник, говорит Камбэй. Я не стану арестовывать тебя. Не стану даже входить. Я принес еду для ребенка. Спасибо, сказал мой отец. Нет, правда, я тебе искренне благодарен. Было страшно приятно услышать это.

Я встал и начал расхаживать по комнате, ища, чем бы заняться, лишь бы на протяжении часа или хотя бы минут десяти не слышать его голоса. Взял книгу по дзюдо, прочитал две строчки, и передо мной возникло его лицо. И тогда я начал читать «Ибн-Халдун», и он сказал: «Теперь я верю, что ты читал мою книгу».

Ты его еще не видел? спросила Сибилла. Таковы были ее понятия о деликатности — лучше спросить прямо, в лоб, чем заставлять меня мучиться и гадать, знает ли она & должен ли я говорить что-либо на эту тему.

Я его видел, ответил я. Не понимаю, что ты в нем нашла.

Ты знаешь о нем ровно столько же, сколько я, заметила Сибилла, деликатно намекая на то, что ей прекрасно известно, что я читал ее бумаги.

Я ничего ему не сказал, сказал я.

Selbstverstandlich,[20] заметила Сиб.

Я не смог. Я думал, что надо было сказать, но просто не смог. Да, я прочел кое-что из того, что он написал, думал, что, может, он изменился. И он действительно изменился, но так, как меняются с возрастом люди, закончившие школу актерского мастерства Тайрона Пауэра — линия губ стала жестче и тверже, на лбу прорезались глубокие морщины озабоченности. Сразу видно — мужчина в зрелом возрасте, погружен в серьезные размышления. Проснулся мальчишкой, а стал вечером ложиться спать — глядишь, уже мужчина. Впрочем, прости за то, что говорю гадости об этом доноре спермы. Лучше мне промолчать.

Все в полном порядке, сказал я.

Нет, не в порядке, сказала Сиб и выключила видео. Чудовищно обрывать такой фильм на середине, сказала она, по крайней мере Куросава об этом не узнает.

И вообще, все это не имеет значения, сказал я.

Ладно, кивнула Сибилла. Только всегда помни одно: ты само совершенство, кем бы там ни был твой отец. Возможно, что другим, обычным людям куда больше нужен здравомыслящий отец.

Но мы же не об износе ресурса говорим, заметил я.

Мы говорим об удаче и счастье, сказала Сиб. Зачем тебе все это, можешь объяснить?

Разве я когда-нибудь жаловался? спросил я.

Давай взглянем на все это с его точки зрения, предложила Сиб. Знаешь, мужчине очень трудно смириться с тем, что родной сын его в чем-то превосходит.

Я не жаловался, сказал я.

Ну конечно, нет, сказала Сиб.

Он сказал, что у него есть дети, сказал я. Что они смотрят «Улицу Сезам» и находятся на соответствующем уровне развития.

Какого возраста? спросила Сиб.

Этого он не говорил.

Гм, буркнула Сиб.

Встала, включила компьютер, потом взяла журнал «Индепэндент» и погрузилась в чтение.

Я говорила тебе, что читаю «Die Zeit»? спросила она. Так вот, читаю я «Die Zeit» и вдруг натыкаюсь на совершенно замечательную строчку: «Es regnete ununterbrochen» — «Дождь лил безостановочно». По-немецки это звучит просто прелестно: «Es regnete ununterbrochen, es regnete ununterbrochen». Вот пойдет дождь, и непременно вспомню эту фразу.

А ты не думала о том, что можно сделать аборт? спросил я.

Думала, ответила Сибилла. Но в любом случае было уже слишком поздно, я советовалась, и мне сказали, что ребенка можно будет отдать на усыновление. & тут я сказала: Да, но как я могу быть уверена в том, что приемные родители смогут научить, как уйти из этой жизни, если вы ей не дорожите, и они очень удивились и воскликнули: «Что?» И тогда я сказала, что на моем месте каждый нормальный человек задал бы тот же вопрос, и тут началась долгая и совершенно непродуктивная дискуссия, и...

Ой, ты только посмотри! воскликнула вдруг Сибилла Хью Кэри вернулся в Англию!

Я спросил: Кто?

Сибилла ответила: Он был лучшим другом Реймонда Декера.

Я спросил: Кого?

Сибилла Ты что, никогда не слышал о Реймонде Декере?

Да о ком, черт побери, речь?

На что она ответила, что Кэри исследователь, а что касается Декера, то она не знает, чем он сейчас занимается, но прежде, еще в 60-е, оба они были самыми знаменитыми латинистами Оксфорда Стихотворный перевод Кэри с ирландского на греческий ходил в ту пору по рукам среди студентов и преподавателей, а что касается Декера, так тот получил приз президента университета за совершенно изумительный перевод Джонсона о Поупе на латинский. Там разбиралась совершенно потрясающая поэма мистера Поупа, но, с другой стороны, Поупу все же далеко до Гомера. Вот послушай, хочу прочесть тебе один отрывок:

«...Между реальными действиями и чисто умозрительной возможностью обычно целая пропасть. Естественно было бы предположить, что сделанное сегодня можно с тем же успехом и в тех же объемах повторить и завтра; но назавтра, как правило, возникают или новые трудности, или же препятствия чисто внешнего толка. Леность, перерывы, бизнес и удовольствия — все это страшно замедляет работу; и всякая длительная работа удлиняется еще и тысячью, казалось бы, вполне уважительных причин и десятью тысячами неуважительных, не заслуживающих никаких оправданий. Возможно, ни одно сколько-нибудь длительное и многообразное действие или занятие не осуществлялось без подспудной мысли, преследующей его творца и созидателя. Он, идущий как бы против неумолимого течения Времени, имеет в своем лице антагониста, не подверженного несчастьям и потерям».

Далее она объяснила, что этот отрывок дьявольски трудно перевести на латинский, поскольку все отвлеченные существительные в английском должны стоять в определенном склонении. А затем добавила, что в противоположность этому произведению другие работы, в том числе и книга Литтона Стрэчи о том же Джонсоне, пишущем о поэзии, принадлежат к тому разряду, которые переводить на латинский очень легко. К примеру, Стрэчи писал следующее:

«Эстетические суждения Джонсона почти всегда слишком утонченны, или прямолинейны, или столь же категоричны. Впрочем, в них всегда найдется что-то ценное и заслуживающее внимания, за одним лишь прискорбным исключением: все они до одного неверны. Это серьезный недостаток; притом ни у кого не вызывает сомнения тот факт, что Джонсон просто создан для писания подобных трудов и что его остроумие спасает в конечном счете все».

Словно изначально все это было написано именно по-латыни, сказала она, а затем пустилась в рассуждения о том, сколь легко может быть переведен этот отрывок на финикийский, или на линейное письмо Б,[21] или же хеттский. А я быстро спросил:

Но КТО эти люди?

◘

Хью Кэри и Реймонд Декер познакомились, когда Х. К. было всего пятнадцать, а Р. Д. — девятнадцать. Х. К. был родом из Эдинбурга. Он признался своему учителю, что хочет поступить в Оксфорд, на что учитель ответил, что надо подождать, & Х. К. подумал, что будет просто глупо, если он поступит туда в пятнадцать, потому что люди будут всегда говорить: «Он поступил в Оксфорд, когда ему . было всего 15». И тогда он, не сказав никому ни слова, написал письмо в Мертон, где заявил, что хочет сдать туда экзамен. И поехал сдавать туда экзамен.

Р. Д. был по большей части самоучкой.

Р. Д. уже прочел к тому времени «Гордгия» Платона и> будучи человеком, принимавшим все близко к сердцу, воспринял его очень близко к сердцу. В «Федре», этом шедевре риторики, говорится, что Гордгий будто бы похвалялся тем, что может дать пространный или короткий ответ на любой вопрос, а в «Гордгий» говорилось, что, когда дело доходило до коротких ответов, в этом ему не было равных. С другой стороны, Сократ всегда знал только один ответ на вопрос, но при этом понимал, что на некоторые вопросы можно ответить лишь одним словом, а для ответа на другие может понадобиться пять тысяч слов. И утверждал, что философ в отличие от риторика или политика может давать сколь угодно пространные ответы И тут Р. Д. оказался перед ужасной дилеммой. Он принес копии этих трудов, изданных в «Юниверсити-пресс», начал расхаживать по комнате и с пафосом доказывать Х. К.: Все сколько-нибудь интересные вопросы требуют минимум трехчасовых ответов, все же остальные настолько глупы, что на них вообще невозможно дать сколько-нибудь вразумительного ответа. Ну скажи, как можно дать разумный ответ на глупый вопрос?

И он рвал на себе волосы и то и дело восклицал:

О, что же мне теперь делать?

Х. К. был удивлен. Он уже преодолел 13 уровней, потому что слышал, что никто дальше 12-го еще не разу не доходил. А он прошел их все, когда ему самому было всего двенадцать, потому что, когда ему было девять, слышал,, что самому молодому человеку, преодолевшему 5 уровней, было тринадцать, & он тут же решил для себя, что побьет этот рекорд.

Он спросил: Ты хотя бы первого уровня достиг?

Р. Д.: Не хочу об этом говорить.

Х. К.: Ну а как насчет пятнадцатого?

Р. Д.: Не хочу об этом говорить.

Х. К.: Но ты ведь должен был сдать хотя бы один экзамен.

Р. Д.: Ясное дело, я сдавал экзамен. Это было просто ужасно. Бесконечные вопросы по сложным дробям. Не хочу об этом говорить.

Сложным дробям? переспросил его Х. К.

Р. Д.: НЕ ХОЧУ об этом говорить. И он снова принялся расхаживать по их общей комнате, потрясая распечатками и то и дело восклицая: О, что же мне теперь делать?

Х. К. спросил: Послушай, ты в шахматы играешь?

Что? удивился Р. Д.

И Х. К. повторил: Ты в шахматы играешь?

И Р. Д. ответил: Конечно.

И тогда Х. К. сказал: Давай сыграем партию. И он достал из одного кармана дорожный набор шахмат, а из другого — часы для игры в шахматы, с которыми никогда не расставался. Это была ночь перед экзаменом, и он хотел еще раз просмотреть сцену из «Агамемнона» Эсхила, где хор обращается к Зевсу. Но делать было нечего, и он расставил шахматы на доске. Р. Д. выпало играть белыми фигурами.

Х. К. установил таймер и сказал: Играем 20 минут.

На что Р. Д. заметил: Я так не играю.

Х. К.: По 10 минут каждый.

И Р. Д. сказал: Но это же глупо.

Х. К.: У меня просто нет времени играть дольше. Мне еще надо просмотреть сцену обращения хора к Зевсу.

Р. Д.: Пешка е4.

Х. К.: Пешка с5.

Р. Д. знал много вариантов ответа на Сицилианскую защиту. Но проблема состояла в том, что надо было уложиться в отведенное время, и он продолжал размышлять над этим вопросом, вместо того чтобы пойти конем с3. И тут время его истекло, и он пошел конем с3, но Х. К. сказал:

Извини. Игра окончена.

Р. Д. был в ярости & принялся спорить, а пока он спорил и бесновался, Х. К. снова расставил все фигуры и включил таймер. На этот раз играть белыми выпало Х. К.

X. К.: Пешка е4.

Р. Д. всегда нравилась Сицилианская защита, но вместо того, чтобы воспользоваться отведенным ему временем, он мысленно начал сравнивать этот способ защиты с другими — такими, как вариант Найдорфа, вариант Шверенингена (которому всегда отдавал предпочтение), защита Нимцовича, & с прочими, которых было слишком много, чтобы даже мысленно их перечислить. И в результате он едва не совершил ту же ошибку, но собрался и умудрился сделать целых 10 ходов перед тем, как вновь погрузиться в Глубокие размышления. А таймер неумолимо отсчитывал секунды, и вот время вышло.

Он как раз сделал 10-й ход, и время игры закончилось, о чем во всеуслышание заявил Х. К. А затем вновь расставил шахматы на доске и включил таймер.

К этому времени Р. Д. был уже просто вне себя от ярости. Этому Х. К. всего пятнадцать, а выглядит даже моложе, совсем еще щенок. Р. Д. сделал первый ход, Х. К. сделал свой, и на этот раз Р. Д. не стал медлить с ответом и сделал еще один ход, и в результате на 25-м ходу партию выиграл Х. К.

Р. Д. расставил фигуры на доске. Х. К. сказал, что ему не мешало бы прочесть «Агамемнона». Р. Д. сказал, что много времени это не займет. Он играл черными. На этот раз он использовал Сицилианскую защиту лучшим из известных ему способов, использовал вариант, вычитанный у Кереса & Котова.

Шах и мат, сказал он. И добавил: Знаю, что было у тебя на уме, но это просто глупо. Это ведь совершенно разные вещи.

И Х. К. ответил: Это всего лишь игра. Довольно глупая игра. Дебют, миттеншпиль, эндшпиль. Снова дебют, миттеншпиль, эндшпиль. Давай установим таймер так, чтобы было по 5 минут на каждого.

Р. Д.: Но это будет совсем другое.

Х. К.: Десятиминутная игра.

Х. К. расставил фигуры на доске и включил таймер. Они сыграли 5 партий, из них 4 выиграл Р. Д.

Р. Д.: Видишь, я же сказал, совсем другое.

Они играли до двух часов ночи. Р. Д. то и дело повторял, что это совсем другая игра, но уже весело, со смехом, потому что почти все время выигрывал. Возможно, ты подумаешь, что Х. К. специально поддавался ему, но это не так. Х. К. не были ведомы сомнения Сократа, терзающие Р. Д., но он слишком фанатично относился к этому виду спорта, а потому эффект был примерно такой же. Он понимал, что настоящей игры не получилось бы, не будь его соперником Р. Д. Но с другой стороны, понимал также, что целиком поглощенному выбором приемов & придумывающему сократовские ответы на гордгианские вопросы Р. Д. здесь просто не место. Глаза у него слипались, но он сказал Р. Д.: Вот, взгляни-ка на этот вопрос и попробуй ответить. Индийская Королевская защита? Или Сицилианская?..

Р. Д. подумал, что это просто неуместно, даже смешно — сравнивать такие вещи, но затем отверг эту мысль. И ему вдруг показалось, что вообще-то вполне можно начать дискуссию о влиянии Гомера на Виргилия, используя Сицилианскую защиту.

Рай Лопес, произнес Х. К., словно читавший его мысли.

Р. Д.: Рай ЛОПЕС! Как, скажи мне на милость, МОГУ я использовать тут Рая ЛОПЕСА?

Х. К. медлил с ответом...

Р. Д.: Если уж ставить вопрос таким образом, то они, ПО ВСЕЙ ОЧЕВИДНОСТИ, ВСЕГДА белые.

& тут он снова погрузился в отчаяние, правда ненадолго.

Х. К.: Черные выигрывают через 4 хода. Два коня & ладья, шах и мат через 6 ходов.

Нет, сказал Р. Д., встал и, сцепив пальцы, обхватил голову руками. И заходил взад-вперед по комнате. А потом, наконец, сказал: Да. ТЕПЕРЬ я понимаю. И добавил: Ведь в действительности ты же не СПОРИШЬ все время. Ты решаешь, каков должен быть конец игры, как именно ты ее сыграешь, каково будет начало, которое может привести к нужному тебе концу, путем РЕКОМЕНДАЦИЙ. Иными словами, как должны сыграть черные, используя необычный вариант индийской Королевской защиты, из чего, собственно, и будет состоять вся середина игры с использованием необходимых ИСТОЧНИКОВ...

Как бы там ни было, каковы бы ни были результаты того необычайного ночного матча использовал ли Р. Д. в дебюте и миттеншпиле игры только что выведенную им аксиому, чтобы добиться желаемого эндшпиля этой самой игры, неизвестно да и не важно. Важно то, что с тех пор они с Х. К. стали закадычными друзьями & вечными соперниками. Х. К. заставил его стремиться к победе, потому что игра, в которой человек не стремится к победе, вообще не в счет. И всякий раз, садясь играть с Р. Д. в шахматы, он удерживал своего противника и товарища от навязчивых размышлений о Сократе. Позже ему пришлось играть с ним в шахматы, чтобы преодолеть влияние Френкеля.

Френкель был евреем, бежавшим из нацистской Германии в Англию. По прибытии туда он занял должность профессора кафедры классических языков в колледже «Корпус-Кристи» при Оксфордском университете, где он вел семинары по древнегреческому. На занятия к нему ходили лишь немногие студенты, и даже те немногие, которые ходили, посещали семинары лишь с разрешения наставника, — уж очень грозен и строг был этот профессор Френкель. Х. К. прослышал об этих семинарах — где и как, осталось невыясненным, — и тут же решил начать на них ходить. Спросил разрешения у наставника, на что тот ответил, что с этим лучше подождать. И тогда Х. К. подумал: «Но это просто глупо. Если я пойду, все будут говорить: «Он начал ходить на семинары к Френкелю еще на первом курсе, когда ему было только пятнадцать». День рождения у него был в середине октября, но если ждать, когда тебе стукнет шестнадцать, то можно и целый семестр пропустить.

И раз Х. К. стал ходить на эти семинары, то уж Р. Д. сам Бог велел тоже их посещать, ведь в противном случае Х. К., чего доброго, мог бы вообразить, что получает некое не совсем справедливое преимущество перед своим товарищем и соперником. Будучи по натуре человеком застенчивым и даже робким, Р. Д. заметил, что может с этим и подождать, хотя бы до второго или третьего курса. Шахматная доска в таких ситуациях не поможет. На что Х.К со свойственным ему отчаянием и напором заявил следующее: Это просто смешно! И напрочь забыв о Сократе, заявил далее, что постыдно не само невежество и незнание, а отказ учиться, приобретать новые знания. Он также сказал, что, судя по слухам, профессор Френкель порицает отсутствие должного старания у английских студентов. И что он якобы заявил следующее: ГЛАВНОЕ — они должны перестать пользоваться вздорными методами с самого НАЧАЛА своей научной карьеры. Р. Д. сказал: Да, но он, вероятно, просто не пустит нас в класс, в ответ на что Х. К. заявил: Предоставь это мне.

Х. К. было пятнадцать, а выглядел он на двенадцать. Он пошел в Корпус Кристи еще до завтрака и довольно долго ждал возле дверей аудитории, где проводил семинары Френкель. И когда этот великий человек появился, начал бормотать нечто несвязное на тему «вздорных методов» и «начала научной карьеры». И профессор пригласил его войти и показал какие-то отрывки из греческого, которых Х. К. до сих пор ни разу в жизни не видел, и попросил его прокомментировать их. И когда увидел, что Х. К. не опозорился полностью, сказал, что приглашает его с другом пройти в его классе испытательный срок.

И вот однажды профессор Френкель заявил на семинаре, что настоящий ученый, взглянув на любое слово в любом контексте, должен тут же сообразить, в каком еще контексте может встретиться это слово. На Х. К. эта его ремарка не произвела впечатления, зато Р. Д. воспринял ее очень близко к сердцу. И чем дольше он работал, тем больше любой текст начинал походить у него на скопление айсбергов, где каждое слово походило на снежную вершину, венчающую каждый из этих самых айсбергов, подводная часть которых являла собой гигантскую обледенелую массу из взаимно пересекающихся значений. И вот теперь вдобавок к сократовским сомнениям при ответе на вопрос у него возникло убеждение, что при любом лингвистическом анализе настоящий ученый должен поднять и переворошить весь этот айсберг. Тем временем Х. К. страшно тосковал на этих занятиях, сам процесс сопровождения строки бесконечными комментариями казался ему бессмысленным и смертельно скучным; и оживлялся он на семинарах Френкеля лишь когда вспоминал, что ему только что исполнилось шестнадцать.

Прошло пять семестров, и вот настало время переходных экзаменов.

Всю ночь напролет перед первым экзаменом все студенты провели в жарких дебатах об авторе «Илиады» и «Одиссеи», а Х. К. и Р. Д. сидели за шахматной доской, и Х. К. знай себе твердил: «дебют, миттеншпиль, эндшпиль», а Р. Д. повторял, что это совсем другое, в ответ на что Х. К. предлагал установить таймер на 5 минут для каждого.

Х. К. и Р. Д. перешли на курс, где основное внимание уделялось изучению истории и философии. Х. К. хотел перейти на другой курс & изучать арабский & блистать своими знаниями в Институте востоковедения. Что же касается Р. Д., он не только воспринял близко к сердцу слова Френкеля и Сократа, он также воспринял очень близко к сердцу слова Виламовица. И не раз пылко доказывал, что Виламовиц считал историю и философию главными составляющими Altertumswissenschaft,[22] и спрашивал, что ему теперь делать? Х. К. твердил, что они должны изучить арабский и блистать своими знаниями в Институте востоковедения, на что Р. Д. возражал, что в основе освоения каждой науки лежит использование обоснованных методов подхода к этой самой науке. Произвело ли это впечатление на Х. К., так и осталось невыясненным. Он был не из тех, кто принимает все близко к сердцу, но в глубине души был истинным спортсменом, а потому не мог заставить себя пойти учиться на курс, где и не пахло духом соревнования.

Прошло еще семь семестров, и вот настало время последних, выпускных экзаменов. Р. Д. зашел в комнату к Х. К. Р. Д. чувствовал, что, проведя два с половиной года за изучением обоснованных методов подхода к науке, было бы нечестно и недостойно с его стороны вдруг отбросить их все, точно он какой-нибудь 19-летний абитуриент, не имеющий о философии ни малейшего понятия. С другой стороны, он опасался, что, должно быть, он все же чего-то недопонял, поскольку кто, как не философы и историки, придумали все эти экзамены, которые должны сдавать студенты и абитуриенты. И вот он принялся расхаживать по комнате, рассуждая о Сократе, & Виламовице, & Моммзене, в ожидании, когда Х. К. достанет шахматную доску. И само собой разумеется, Х. К. достал шахматную доску.

И они без долгих слов приступили к игре. Таймер выключился как раз перед тем, как Р. Д. собрался сделать свой пятый ход. Х. К. снова включил его & начал расставлять фигуры. Р. Д. обхватил голову руками.

И сказал: Но это совсем другое.

А потом добавил: Будет ли этому КОНЕЦ?

Х. К. сказал: Тебе больше никогда не придется сдавать экзамен.

А потом добавил: Ну, разве что еще один. Что? удивился Р. Д.

Ол-Соулз![23] воскликнул Х. К., который до сих пор надеялся, что будет считаться самым молодым студентом за последние сто лет.

Р. Д. сказал: Я просто больше не могу. Я просто не могу поступить так с ФИЛОСОФИЕЙ. Не могу на протяжении часа писать какую-то ерунду и говорить, что меня ЗАСТАВИЛИ делать это.

Х. К. сказал: Дебют, миттеншпиль, эндшпиль.

Р. Д. сказал: Я просто не в силах этим больше заниматься. И добавил с отчаянием: Что же мне делать?

Х. К. сделал первый ход. Таймер был установлен. Р. Д. поднял голову. И перестал твердить «что же мне делать». Играл очень быстро и уверенно. И на 23-м ходу выиграл партию. А потом сказал:

Но это совсем не та игра.

Они играли дальше, и Р. Д. выиграл 10 партий из 10-ти. И сказал: Но это совсем другое. 5 минут, сказал Х. К.

Р. Д. выиграл 10 партий из 10-ти. И перестал твердить «это совсем другое». И уже не повторял то и дело «что же мне делать?».

Первый экзамен был по трудам Платона и Аристотеля.

Р. Д. надел черный костюм и белый галстук. И накинул сверху оксфордскую мантию. На него всей тяжестью давил айсберг. Сократ стоял рядом, но молчал. Р. Д. молча смотрел на свой билет.

Потом поднял глаза и увидел, что за экзаменующимися следит не кто иной, как Дж. X., человек, который последние 20 лет работал над книгой о Десятой республике. В те дни человек мог быть виднейшим специалистом своего поколения по Платону и при этом не публиковаться 20 лет. Р. Д. как раз достался вопрос по Десятой республике. И он понял, что ему следует сделать.

Он написал следующее: «Я не настолько самонадеян, чтобы даже попытаться сделать за 40 минут то, чего не смог достичь мистер Дж. X. за 20 лет своей жизни». Заняло это минуту. Тем не менее это короткое предложение поставило мистера Дж. X. в тупик, & на протяжении двух часов и 57 минут он никак не мог решить, как же поступить с этим студентом. Пощадить его — как философа, написавшего истинную правду, — или наказать за то, что не ответил на вопрос?..

Дело кончилось тем, что Х. К. получил диплом с отличием, а Р. Д. — вообще не получил никакого диплома.

Едва взглянув на список прошедших экзамен, Х. К. тут же увидел в нем свою фамилию и рядом — весьма высокую оценку. А вот фамилии Р. Д. там не было, сколько он ее ни искал. После Х. К. выпускные экзамены сдавали еще три группы студентов на протяжении трех дней. И на протяжении всех этих трех дней Х. К. наслаждался своей победой.

Затем появился и общий список выпускников, но фамилии Р. Д. в нем снова не значилось. И Х. К. почувствовал себя ПРЕДАННЫМ. Ведь кто, как не Р. Д. со всеми своими разговорами о Виламовице уговорил Х. К. поступить именно на этот курс, а потом взял да и бросил его! И теперь все поздравления преподавателей и экзаменаторов казались ему пустыми и глупыми. Х. К. вышагивал по комнате и громко сокрушался: никто не даст теперь Р. Д. никакой работы, никто не позволит ему преподавать; Р. Д. закончит свои дни, трудясь над каким-нибудь очередным Оксфордским словарем, и не более того; его не пустят даже на порог ни в одно приличное научное общество; он до конца своих дней будет преподавать английский каким-нибудь иностранцам. Р. Д. чувствовал себя вконец вымотанным и разбитым. Любой может представить себе, что всю жизнь будет корить себя за проявленную в какой-то момент трусость, но далеко не всякому дано испытать сожаление по поводу проявленной в какой-то момент храбрости. Р. Д. даже подумал, что все высказанное Х. К. может сбыться (позже выяснилось, что так и оказалось) и что он многие годы спустя будет горько сожалеть о проявленной в тот момент храбрости. Но что сделано, то сделано.

Х. К. вышел из комнаты. Он стал членом совета Ол-Соулз в возрасте 19 лет, но в данный момент это достижение ничуть его не грело.

Р. Д. получил работу репетитора.

Тут я заметил, что должность репетитора тоже очень важна, ведь он натаскивает учащихся к экзамену.

Сибилла сказала: Да.

Я: Тогда не понял, в чем проблема.

Сиб: Проблема заключалась вовсе не в том, что Р. Д. считал вполне нормальным и приемлемым сдать экзамен, чтобы попасть туда, где можно усовершенствовать логические способности. И еще он думал, что, усовершенствовав способность логически мыслить, просто глупо не воспользоваться тем, чему научился, и уж затем принимать восторженные похвалы в свой адрес. Проблема крылась в другом — его ученики считали шахматы слишком сложной игрой. К примеру, Р. Д. начинал рассуждать о лукрециан-ских элементах в «Энеиде», шел к доске и говорил о развитии атаки на стороне ферзя в полной уверенности, что помогает тем самым студентам отработать технику сдачи экзамена. Или же говорил и\< следующее: «А теперь давайте рассмотрим основные позиционные моменты, при которых противнику можно объявить мат», & студенты начинали шуметь, & в классе возникали проблемы с дисциплиной. И вскоре он потерял эту работу, но получил другую.

Х. К. и Р. Д. продолжали посещать семинары Френкеля. После них они обычно выходили во внутренний дворик кампуса, где в центре на постаменте возвышалась статуя пеликана, и Р. Д. начинал раздраженно расхаживать вокруг этой статуи. Х. К. все больше погружался в депрессию. Каждый день он к 9 утра отправлялся в Бодлианскую библиотеку при Оксфордском университете. В 1.00 возвращался в колледж на ленч, к 2.15 снова был в библиотеке. В 6.15 вечера возвращался в колледж, если на этот день был назначен семинар. Иногда он работал в нижнем зале, иногда заказывал какой-нибудь манускрипт и работал в Библиотеке герцога Хамфри.[24] Ему больше не с кем было соревноваться.

Он устал от филологии, ему надоело выискивать следы деградации звуков в источниках древней письменности. Он хотел уехать туда, где язык еще не стал письменным. Хотел уехать туда, где каждое произнесенное слово умирало на устах.

И вот он прослышал о существовании какого-то странного племени молчунов в пустыне Кызылкум. Эти люди старались не допускать к себе чужаков, не позволяли никому ознакомиться с их языком, а любой член племени, повторивший хотя бы одно слово в присутствии чужеземца, наказывался смертью.

Х. К. провел кое-какие исследования и в результате пришел к поразительным выводам. Это племя упоминалось в четырех или пяти совершенно независимых друг от друга исторических источниках и, несомненно, являлось одним из древнейших кочевых племен, существующих на протяжении нескольких тысяч лет и успевших пройти за это время тысячи миль. И он решил отыскать это племя.

Семь лет он провел за изучением китайского, языков урало-алтайской группы, выучил также славянские и семитские языки и вот наконец счел себя достаточно подготовленным, чтобы отправиться в пустыню.

Добраться до Кызылкума оказалось непросто. Он хотел лететь через Москву, но ему отказали в визе. Он пробовал перебраться через границу из Ирана в Туркменистан, но его завернули обратно. Тогда он отправился в Афганистан & пытался пересечь границу с Узбекистаном, но его снова завернули обратно. Тогда он подумал, что будет проще поехать в Пакистан, оттуда попробовать перебраться через Памир в Таджикистан и уже затем как-то добраться до Кызылкума, но и из этого ничего не получилось.

И тогда он решил начать с другого конца. Теория его состояла в том, что загадочное племя за время своего существования прошло путь от Монгольского плато до пустыни Кызылкум, и он решил отправиться в Монголию.

Но начал с Китая, прибыл туда под видом простого туриста.

Х. К. специально приобрел туристическую путевку в группе, чтобы не вызвать подозрений. Тур включал экскурсию в Синьцзян, провинцию на крайнем северо-западе страны; он планировал оторваться от остальной группы в Урумчи и уже там перебраться через границу с Монголией. Но на второй день путешествия гид вдруг объявил, что экскурсия в Синьцзян отменяется, чтобы туристы могли сполна насладиться прославленными пейзажами, искусством и поэзией южного Китая.

И вот группа села в поезд, и они отправились в город на юге Китая. Все здания украшали огромные портреты председателя Мао. Ни у одного жителя города не было ни одного экземпляра книги «Сон в красном тереме». В этом городе вообще не было никаких книг, а если и были, то никто не говорил Х. К., где их можно найти. И проституток здесь тоже не было, и картин — тоже. По его словам, то было очень странное место, где все дети и подростки были похожи на мальчиков. И еще, люди, видимо, очень усердно и много работали, но при этом на поле за городом собирались целые толпы детей с родителями и занимались тем, что запускали воздушных змеев, и таких красивых змеев он прежде в жизни никогда не видел. Все они были ярко-красные, и на каждом красовался портрет председателя Мао и еще — два или три иероглифа с изречениями председателя Мао. Над этим полем постоянно дул ветер, и огненно-красные драконы послушно взлетали в небо, стоило только размотать бечевку.

Он уже начал думать, что ему никогда и на за что не найти загадочного племени молчунов, и куда теперь направиться — было совершенно непонятно. Ему страшно не хотелось возвращаться в Англию. Теперь, повернувшись к ней спиной, он чувствовал себя просто великолепно. И казалось, что если он обратится к ней лицом, то тут же станет камнем.

И вот он притворился, что заболел, и вся группа отправилась дальше без него.

Однажды он стоял и наблюдал за парящими над головой змеями, китайские иероглифы так и мелькали в воздухе. Письменный язык состоял из идеограмм, совместимых с многими устными формами слов, & он вдруг почувствовал, что люди говорят здесь, как им вздумается, что речь их не имеет ни малейшего отношения к языку и что письменный язык парит на змеях у них над головами. И тут он понял, что свободен наконец от филологии. И подумал: Почему это я должен искать затерянное неведомо где племя молчунов, может, они давно уже и не молчат, разговорились, пока я торчу здесь? Но что тогда ему делать?

Он продолжал наблюдать за змеями и людьми на поле и вдруг заметил среди них мальчика без змея. Ребенок подбегал то к одной группе, то к другой, но его везде отвергали. И вот он пробежал совсем близко от Х. К. Мальчик был весь в соплях и прыщах и совсем не походил на других детей из деревни. Х. К. что-то ему сказал, ребенок что-то ответил, но он не понял, что именно, очевидно, слова были произнесены на каком-то неизвестном диалекте. Он сказал ему что-то еще, и мальчик тоже что-то сказал, и тут Х. К. показалось, что он понимает отдельные слова. Очевидно, то были тюркские слова, произнесенные с характерной для китайцев интонацией. И тогда он сказал мальчику несколько слов по-турецки, потом попробовал заговорить по-каракалпакски, затем на киргизском и уйгурском, и ребенок смотрел на него с таким видом, точно все понимает. Тогда он спросил, где его родители, на что мальчик ответил, что семьи у него нет. И тогда Х. К. подумал, что этот ребенок принадлежит к какому-то тюркскому племени, обитающему в Синьцзяне, или же, возможно, происходит из того самого загадочного племени молчунов. Но какая в конечном счете разница?

И вот однажды Х. К. в полном отчаянии вышел из города и дошел до обрыва, нависающего над долиной. Дно долины было абсолютно ровным и поросло ярко-зеленой травой. Долину рассекала плоская, точно лента, река; извиваясь, несла она свои воды с тускло-серебристым отливом. А окружали долину скалистые уступы гор, и каждая скала здесь была высотой не меньше тысячи футов и резко обрывалась у ярко-зеленого подножия.

Небо, когда он пришел сюда, было серым, вершины гор окутывали полосы тумана, они вяло сползали вниз и плыли над землей. Никогда прежде не доводилось ему видеть более странного и красивого места. Родная Англия казалась такой далекой. Она удалялась и сокращалась в размерах с каждой секундой, до тех пор пока грозный Френкель и пеликан во внутреннем дворике кампуса не стали казаться совсем крошечными, а Бодлианская библиотека вместе с жизнями, похороненными там, — размером с почтовую марку. И хотя ветра почти не было, Х. К. отчетливо видел, как наползают на долину клочья тумана, нависают теперь всего в ярде или двух от земли. Ему хотелось что-то сказать, выразить свои чувства. И тут на ум пришло начало «Одиссеи». Одиссей не смог спасти своих товарищей.

αυ̉τω̃ν γὰρ σφετέρησιν ’ατασθαλίησιν ’όλοντο,

νήττιοι, οὶ κατὰ βου̃ς ’Υπερίονος ’Ηελίοιο

’ήσθιον αυ̉τὰρ ὸ τοι̃σιν ’αφείλετο νόστιμον ’η̃μαρ.

Несчастные, они погибли из-за собственной глупости и безрассудства. Они съели скот Бога Солнца, и тот отвернулся от них. νόστιμον ’η̃μαρ, подумал он, ностимон эмар. Что я должен сделать для того, чтобы больше никогда туда не вернуться? Тоже, что ли, съесть скот Бога Солнца?

Он чувствовал, что погибнет, если вернется в этот спичечный коробок.

Что мне делать? произнес он.

Вот уже и дно долины скрылось из вида. Всю ее затянуло туманом, плотным и белым, точно облако. Из этого облака поднимались лишь голые скалы. Небо над головой расчистилось, словно раствор мелких дождевых капель в воздухе отделился как более тяжелая субстанция и выпал на долину в виде густого белого тумана, открыв взору ясное синее небо. Неосвещенная часть гор тонула в тени, и по черному их краю вилась и мерцала тонкая золотая полоска, отчего каждая из скал напоминала молоденький, как только что народившийся месяц. На вершинах виднелись купы деревьев, тоже черные на фоне заходящего солнца, и сквозь их ветви просвечивало жидкое пламя.

Я не могу вернуться, сказал он. Что мне делать?

Он уже довольно долго просидел на краю обрыва, и вдруг поднялся сильный ветер. Ветви деревьев так и гнулись под его резкими порывами. Вдали, за спиной послышался шум — такое впечатление, что разом закричала целая толпа людей. Он обернулся и увидел, как в начинавшее темнеть небо поднимается огромный дракон. Лучшие мастера деревни работали над этим змеем несколько недель, & вот теперь он ускользал из их рук. Поле, где запускали змеев, находилось довольно далеко оттуда, но в косых лучах заходящего солнца все фигурки на нем вырисовывались очень отчетливо. Пять или шесть человек, задрав головы, смотрели на вырвавшегося на свободу змея, еще одна группа людей готовилась запустить второй. Один человек, прильнув к бумажной обшивке, придерживал его обеими руками, другой вертел катушку с бечевкой.

Внезапно ветер подхватил змея; мужчина с катушкой споткнулся, вырвав сооружение из рук первого человека. И вот змей начал подниматься в воздух, и в этот момент к нему подскочил ребенок и повис на раме. Змей протащил его по земле несколько футов, крошечная фигурка точно прилипла к каркасу. А в следующую секунду змей взмыл высоко в небо вместе с бечевкой, которую было уже не поймать.

И вот теперь люди, собравшиеся на поле, молча наблюдали за тем, как кроваво-красный змей уносит прочь ребенка. Он проплыл над головой Х. К., а когда достиг края обрыва, поток теплого воздуха из долины повлек его еще выше.

Жители деревни подбежали к краю обрыва. Змей начал опускаться. Ветер швырял его то в одну, то в другую сторону и наконец забросил на одну из горных вершин. На ту самую, которой только что любовался Х. К. Ветер дул в сторону долины от них, но в какой-то момент на секунду изменил направление и донес обрывок звука — жалобный крик ребенка.

Крестьяне молча взирали на гору. Х. К., полагая, что в данной ситуации они могут стать более общительными, с сочувствием спросил, что тут можно сделать?

И хотя с трудом разбирал диалект, на котором говорили эти люди, по жестам и отдельным словам догадался, что они считают: сделать ничего нельзя.

Будучи уверен, что его просто не поняли, Х. К. повторил свой вопрос. И тогда кто-то из людей объяснил, что без посторонней помощи тут не обойтись. А потом добавил, что ее все равно не от кого ждать. А потому все разговоры на эту тему просто бессмысленны.

Х. К. спросил: Неужели никто не может подняться на гору и спасти ребенка?

На что все тут же дружно ответили, что это невозможно, поскольку ни одному человеку не под силу подняться на эту гору, а потому говорить на эту тему бесполезно.

Они не оставили ему выбора.

И Х. К. заявил:

Я спасу этого ребенка.

Посмотрел на пылающие в лучах заката ветви деревьев, рассмеялся и сказал:

Я съем скот Бога Солнца.

Настала ночь. Луна цвета тыквы, печальная сестра солнца, низко нависала над горизонтом. В зловещем ее свете поблескивал и переливался мутно-белым отливом туман, черные скалы казались совершенно неприступными.

Х. К. вернулся в город и сказал, что ему нужно много шелка. Ему сказали, что он требует невозможного, что такого количества шелка сейчас не достать, но он продолжал настаивать. А потом объяснил, что собирается делать, и тогда местные люди начали оказывать ему всяческое содействие. Несмотря на ужасно трудную, нищую жизнь, они продолжали интересоваться змеями; мало того, почти каждый горожанин интересовался аэродинамикой и тем, что можно сделать с помощью шелка. Х. К. дал твердую валюту нужным людям и получил взамен около 100 квадратных метров блестящего желтого шелка. И какая-то женщина просидела всю ночь напролет и строчила на старенькой черной машинке «зингер» с ножной педалью.

Утром туман рассеялся. У подножия гор простирались ровные зеленые поля, и он шагал по траве прямо через поле к стене из скал. Ветра почти не было, крутом тишина, и время от времени до него доносились жалобные крики ребенка.

Еще мальчишкой Х.К любил лазать по деревьям. На^ верное, именно это обстоятельство подсказало ему план спасения ребенка. Он шагал к скалам, и порой ему казалось, что он сможет сделать это, а порой думал, что здесь, в этих горах, ему суждено встретить смерть.

И вот он начал искать опору, хвататься руками за выступы скалы, упирался ногами в малейшие ямочки и трещины и постепенно поднимался все выше и выше.

Примерно через час все руки у него были исцарапаны в кровь, а спину и левую лопатку то и дело пронзала боль. Лицо тоже было исцарапано, с той стороны, где он прижимался щекой к скале, от уголка глаза стекала струйка крови, смешиваясь с потом, но он не вытирал — руки были заняты.

Отступать ему было уже просто невозможно. Да и вообще Х. К. был из тех людей, которые никогда не отступают. Ведь он был лингвистом, и уж чего-чего, а упорства ему было не занимать — он никогда не сдавался там, где уже давно отступил бы любой другой нормальный человек. Он прочел «Илиаду» и «Одиссею» и всякий раз, когда ему встречалось незнакомое слово, смотрел его в словаре «Лиддела & Скотта», а потом выписывал. А когда в какой-нибудь строчке встречалось подряд целых пять незнакомых слов, он и их смотрел в словаре и выписывал, прежде чем перейти к следующей строчке с четырьмя незнакомыми словами. В возрасте 14 лет он таким образом прочел всего Тацита; в возрасте 20 лет прочитал «Muqaddimah» Ибн Хальдуна,[25] а в двадцать два — «Сон в красном тереме». Теперь же он по сантиметру передвигал один палец, затем другой, потом по сантиметру — носок одного ботинка, потом другого и медленно, но верно поднимался все выше и выше.

На протяжении целых десяти часов он карабкался по скале сантиметр за сантиметром. Не смотрел при этом ни вниз, ни вверх. На десятом часу подъема, когда он передвинул носок ботинка еще на один сантиметр и голова, таким образом, поднялась еще на сантиметр, нос вдруг защекотал зеленый лист виноградной лозы. Он поднял глаза и увидел, что край обрыва находится всего в нескольких футах. И он упрямо продолжал подниматься дальше, сантиметр за сантиметром.

И вот наконец он добрался до вершины и почувствовал, что у него просто недостает сил перевалиться через край. Руки были исцарапаны, все мышцы ныли от изнеможения. Вот он ухватился пальцами за край и попробовал подтянуться, но тут всю руку свело сильнейшей судорогой. И в течение секунды, показавшейся вечностью, он висел на краю пропасти на одной руке, упершись носками ботинок в крохотные углубления в камне. В глазах потемнело, он мог сорваться и полететь вниз с высоты в несколько тысяч футов. Его спасло чудо. Краем глаза он заметил рядом корень и ухватился за него левой рукой. А потом, постанывая от боли, подтянулся, перевалился через край — и вот он уже лежит на траве и смотрит в небо.

Через некоторое время до него донесся звук, & он вдруг увидел над собой лицо ребенка. Это был тот самый мальчик, с которым он говорил за день до этого. Х. К. с самого начала почему-то думал, что именно этого ребенка унес ветер. А теперь ему пришло в голову: возможно, малыш этого хотел. Увидел парящего в небе дракона и решил с его помощью избавиться от своих мучителей. Теперь лицо ребенка было в царапинах, а на руке красовался глубокий порез. Х. К. сказал что-то по-узбекски, потом по-китайски, но мальчик, похоже, не понимал.

Спустя какое-то время он сел, & ребенок отпрянул. Х. К. был в полном изнеможении, болела и ныла каждая мышца, каждая косточка тела. Но он сказал себе: это не навсегда. И посмотрел на раскинувшуюся внизу долину.

Теперь ее затягивала плотная пелена белого тумана. Должно быть, туман сгустился, пока он поднимался на скалу. Из этого сплошного клубящегося облака выступали, точно острова, горы. На ближайшей из них он различил рощицу. Она сплошь состояла из бамбука — бамбук растет и распространяется с невероятной быстротой, — и стебли его тянулись почти параллельно земле из-за постоянно дующих на вершине сильных ветров. Длинные их листья были взъерошены ветром, как перья. На другой вершине виднелась поросль деревьев с болезненно искривленными стволами, их стволы из твердой древесины, должно быть, дольше сопротивлялись ветрам, прежде чем сдаться, на ветках торчало лишь несколько листьев. Освещение было ровным, золотистым — все предметы вокруг были видны отчетливо и казались необыкновенно прекрасными, — так видит подводный мир аквалангист. И Х. К. мог разглядеть каждый лист бамбука, крохотных птичек, прозрачные крылышки насекомых. Вдали, над самым горизонтом повисло тяжелое золотое облако, ряд мелких легких облачков быстро уносил ветер.

Я спросил: Ну и что было дальше? Ему удалось спасти мальчика? Удалось спуститься вниз?

Разумеется, он не стал спускаться вниз, несколько раздраженно произнесла Сибилла. Он и поднялся-то с трудом, разве мог он спуститься, теперь еще и с ребенком? Но с другой стороны, было бы просто смешно проделать весь этот долгий и опасный путь и вернуться БЕЗ мальчика.

Но должен же он был как-то спуститься, заметил я.

Ну разумеется, он СПУСТИЛСЯ, ответила Сибилла.

Но ведь не мог он спуститься на том же змее, заметил я.

Конечно, он не стал слетать оттуда на змее, сказала Сибилла. Хотелось, чтобы ты мыслил и рассуждал более логично, Людо.

Он смотрел на запад. Лучи заходящего солнца золотили песок. Снежные вершины далекого горного хребта казались бледными и прозрачными, как луна днем. Между ним и Синьцзян лежал весь Тибет.

В двенадцать Х. К. увлекался, помимо всего прочего, еще и физикой, И кое-что смыслил в аэродинамике. Сначала ему пришла в голову мысль сделать из змея парашют. Но еще от отца, служившего в ВВС Великобритании, он слышал разные ужасные истории о парашютистах, о том, как они гибли из-за того, что парашюты у них не раскрывались. Тогда он подумал, что можно разобрать змея и соорудить из него некое подобие планера. Но у него не было с собой ни инструментов, ни материалов, из которых можно было бы сделать твердые крылья.

И тут вдруг в голову ему пришла идея. Любой предмет может подняться, если его передний край находится выше, чем задний, и взлетит он тем выше, чем больше площадь верхней его поверхности в сравнении с нижней поверхностью. И он понял, что если прикрепить спереди к змею пару шелковых крыльев и укоротить ему хвост, то ветер развернет и надует эти крылья и змей поднимется в воздух. У него были полосы шелка, которые сшивала на «зингере» женщина, из них вполне можно было соорудить крылья, а в рюкзаке за спиной находились веревки, с помощью которых можно было прикрепить эти крылья к корпусу самодельного летательного аппарата.

До сих пор он думал лишь о том, как спустить мальчика с горы. Но теперь он вдруг подумал: Если никто не увидит, как мы спускаемся отсюда, никто и не будет знать, что мы спустились.

Он подумал: Если они не стали спасать ребенка, то уж до меня им вообще нет никакого дела.

Он подумал, что если они полетят над долиной в тумане, никто не увидит, куда они скрылись.

И вот он взял шелк, достал из рюкзака веревки и принялся за работу. И соорудил нечто напоминающее сбрую. Ребенок молча и устало наблюдал за его действиями, а потом отступил к бамбуковой рощице на вершине скалы. Х. К. влез в самодельную сбрую и поманил к себе мальчика, но тот отказывался подходить. Х. К. и сам был не очень-то уверен, что замысел его увенчается успехом, но апробировать летательный аппарат не было никакой возможности — он понимал, что еще раз забраться на гору ему не удастся.

Тем временем ветер надул крылья, один резкий порыв едва не сорвал Х. К. со скалы, и ему пришлось ухватиться за дерево, чтобы не сдуло. Вот в лицо ударил еще один сильный порыв ветра, и Х. К. удержался на скале просто чудом. Когда наконец ветер немного утих, он рванулся вперед к мальчику. Тот повернулся, хотел бежать, но тут же споткнулся и упал и Х. К. ухватил его за ногу. И вот на гору обрушился третий, самый сильный из всех порыв ветра; у Х. К. только одна рука оставалась свободной. Он оттолкнулся ею от дерева и почувствовал, как их тащит к обрыву. Он быстро схватил мальчика за другую ногу, затем, не обращая внимания на его пронзительные крики, подтянул к себе и крепко сжал в объятиях. И едва успел это сделать, как ветер подхватил их и они взлетели.

Они сразу же взмыли высоко в воздух, над скалами, чьими вершинами, пылающими в лучах заката, он любовался накануне. Ветер обрушился с такой силой и яростью, что Х. К. испугался — вдруг он оторвет крылья. Но этого не случилось — они летели, то резко ныряя вниз, то вновь взмывая вверх. И вот уже долина осталась далеко позади, а они продолжали лететь по направлению к западу и пролетели многие мили, прежде чем ветер утих и сбросил их на голое каменистое плато. Как выяснилось, никакого песка тут не было, это камни отливали золотом на горизонте.

Наверху, в небе было светло, но как только они оказались на земле, резко стемнело. Солнце кровавым шаром нависало над самым горизонтом. И пока он развязывал веревки и выбирался из своей упряжи, оно зашло.

Теперь Х. К. оказался в еще более сложном положении, чем на вершине горы. Воды здесь не было; перед тем как настала тьма, он успел разглядеть, что кругом во всех направлениях простирается безжизненная каменистая пустыня. Ни единого признака, что она обитаема. Холод стоял страшный, но костер развести было не из чего. Теперь Х. К. никак не мог рассчитывать на быструю смерть*, понимая, что оба они будут медленно и мучительно умирать от жажды или от холода.

Но даже несмотря на та что ему грозила мучительная смерть, Х. К. не утратил жизнерадостности. И весело засмеялся, глядя на смятые шелковые крылья у ног. Ребенок лежал на спине и постанывал, а он все смеялся и восклицал: Получилось! Получилось, черт возьми! Боже милостивый, надо же, все получилось!

Он донимал, что ложиться спать им никак нельзя, иначе во сне можно замерзнуть. И он посадил ребенка себе на спину и двинулся в ночь.

Х. К. был высоким мужчиной — 6 футов 4 дюйма, — к тому же шагал быстро. И мог за короткое время преодолеть большое расстояние. К рассвету он прошел, по самым скромным подсчетам, не менее 60 миль. А когда взошло солнце, увидел железнодорожные пути. И Х. К., несмотря на то что страдал от голода и жажды, весело рассмеялся. Обернулся назад, взглянул туда, откуда пришел, но никакой долины не увидел. И воскликнул: Надо же, получилось, черт побери!

Он шел вдоль путей весь день напролет, и вот уже к вечеру появился поезд. Он замахал руками, но поезд продолжал идти, правда, шел он так медленно, что Х. К. смог запрыгнуть в хвостовой вагон. И машинист не стал останавливаться, чтобы ссадить его.

Они достигли деревни, но и здесь поезд останавливаться не стал. И тогда Х. К. спрыгнул, чтобы купить себе и мальчику еды. Они поели, Х. К. снова взвалил мальчика на спину и зашагал вдоль железнодорожных путей. Следующий поезд промчался мимо слишком быстро, зато им удалось сесть на другой, проследовавший позже. Х. К. думал, что его ссадят, но этого не случилось. А даже если бы случилось, он бы продолжил путь пешком.

Так они путешествовали на протяжении пяти дней, а на шестой день Х. К. увидел Пламенеющие горы Гаочана.

Теперь Х. К. находился в самом сердце Синьцзяна, Монголия лежала к востоку, Казахстан и Кыргызстан — к западу, и он не знал, куда направиться дальше.

Железнодорожные пути кончились, он сошел с поезда и двинулся пешком. Шел он к северу, и тут ему в очередной раз повезло. Они добрели до деревни, и Х. К. показалось, что внешне жители этой деревни немного похожи на спасенного им ребенка.

Сперва он подумал, что нашел родину мальчика, но люди лишь смотрели на ребенка и качали головами, & хотя Х. К. с трудом понимал местный диалект, он все же понял, что говорят ему крестьяне. Они утверждали, что этот ребенок с запада.

Карт у него не было. Купить вьючное животное недоставало денег. И они двинулись в путь пешком.

Они пересекли границу, но их никто не остановил. Местность кругом была совершенно дикая.

Шли они очень медленно, поскольку мальчик за ними не поспевал.

И вот прошло много месяцев, и они вышли на равнину, где паслись лошади. В отдалении виднелись какие-то постройки. И они, полумертвые от усталости, двинулись к ним.

Они пришли в лагерь, но не обнаружили там ни единого мужчины. В лагере были лишь женщины — готовили еду, чинили одежду. Мужчина с мальчиком вышли на поляну между палатками, и все женщины тут же умолкли.

И тут вдруг к ним начала приближаться какая-то женщина. Волосы у нее были черные и жесткие, точно хвост лошади, черты широкого лица типично монголоидные. Она не сводила глаз с мальчика, затем протянула к нему руки. И мальчик бросился к ней в объятия и заплакал, и женщина тоже заплакала. Потом женщина отпрянула, ударила ребенка по щеке, закричала и снова заплакала. Мальчик валялся в грязи. Х. К. пытался объясниться жестами. Женщина молча смотрела на него.

Х. К. жестом указал на разбитые в кровь ступни ребенка, женщина по-прежнему молча смотрела на него. Тогда он указал на котелок с каким-то варевом, в ответ на что женщина плюнула ему под ноги.

Наконец одна из женщин сжалилась и дала Х. К. немного еды. И все в полном молчании наблюдали за тем, как он ест. Весь долгий день в лагере царило абсолютное молчание.

Но вот под вечер вернулись с охоты мужчины. Ни один из них не произносил ни слова. Х. К. уснул на соломе рядом с лошадьми, и никто ему ничего не сказал, не пытался прогнать, но и гостеприимства тоже не проявил. Мальчик спал вместе с ним.

Он прожил среди этих людей целых восемь лет. На протяжении пяти лет ни один человек ни разу не заговорил с ним. И стоило ему приблизиться к разговаривающим между собой людям, как они тут же умолкали, а потому к концу пятого года он впал в отчаяние и уже ни на что не надеялся.

Время от времени он вспоминал Р. Д. Тот в свое время овладел методом произношения древнегреческих слов, опираясь на авторскую работу У. С. Аллена под названием «Vox Graeca». Р. Д., будучи в большей степени самоучкой, так странно и на таких высоких интонациях произносил греческие слова, что никто не понимал из его речей ни единого слова. И вот, думая однажды о Р. Д., Х. К. пришел к парадоксальному выводу. Только теперь, через пять лет, он понял, что язык этого племени являлся в основе своей индоевропейским, а вот в плане произношения на него повлиял китайский, с его тонально-акцентной системой, поэтому-то он и не понимал ни слова. Правда, к этому времени он все же научился распознавать несколько слов. Стыд и позор, что он, человек, знающий столько языков, понял это так поздно. Но уж лучше поздно, чем никогда; и последние три года он прожил в племени и выучил его язык в совершенстве.

А потом ему пришлось уехать.

Племя все время передвигалось, как и подобает кочевникам, и вот все они оказались на спорной территории, которую никак не могли поделить между собой Советский Союз и Китай. Рядом находилась деревня, которой изрядно доставалось от обеих сторон, а все потому, что жители ее не признавали государственной политики, как бы доказывая тем самым, что она просто абсурдна. Однажды в пустыне неподалеку от этого поселения разбился самолет; все уцелевшие в катастрофе были арестованы как шпионы — исключительно ради того, чтобы угодить властям предержащим. «Шпионов» бросили в тюрьму, а перед этим сильно избили.

Х. К. понимал, что надо что-то срочно предпринять. Он подозревал, что заключенные не знают китайского. И отправился в город, где находилась тюрьма, с целью попробовать договориться с администрацией. Его попросили зайти завтра. Он вернулся в деревню и обнаружил, что она опустела. Племя снялось с места и исчезло неведомо куда.

Тюрьма была старой постройки, совсем ветхая и плохо охранялась. И вот Х. К. ворвался в нее и освободил заключенных. И решил, что лучше всего им теперь отправиться на юг и добраться до Индии. Так они и поступили. Почти десять лет он не слышал ни одного европейского языка и с удивлением отметил, что ему стало трудно выговаривать знакомые слова, но эта трудность была преодолима.

Сибилла подперла подбородок рукой. Похоже, она устала от собственного рассказа. Немного перевела дух и продолжила.

Путь на юг оказался нелегким, по дороге умерло трое из пленников. Но вот наконец оставшиеся в живых вошли в британское консульство в Пешаваре и потребовали возвращения на родину. Х. К. едва не завернули обратно: паспорта при нем не было, никаких других удостоверений личности тоже. А поскольку отсутствовал он в Англии более семи лет, его официально объявили умершим. Но и тут ему снова повезло. Он узнал, что британским консулом в Бомбее служит человек, которого он не раз побеждал на экзаменах. Х. К. добился, чтобы его соединили с ним по телефону, и начал по памяти цитировать свой знаменитый перевод на греческий, и тогда консул на другом конце линии сказал, что в мире есть всего один человек, способный на это. Что было не совсем правдой, поскольку и Р. Д. тоже мог бы сделать то же самое, но Х. К. спорить не стал.

И вот он вернулся в мир цивилизации, где самыми знаменитыми и почитаемыми личностями были Джон Траволта и «Би Джиз», и опубликовал книгу, в которой рассказал о потерянном племени молчунов. И тогда разные люди начали доказывать, что он никак не мог оказаться там, а люди, путешествовавшие по Китаю, утверждали, что все, что он пишет в этой книге, не имеет ни малейшего отношения к тамошней действительности. А люди, поднимавшиеся на те странные горы, утверждали, что находятся они совсем в другой части страны и что Х. К. в течение десяти часов никак не мог подняться ни на одну из подобных гор, пусть даже и объясняет в книге, как ему это удалось. Другие утверждали, что в крохотной и бедной китайской деревне никак не могло оказаться столько шелка. А если бы даже и оказалось, крестьяне вряд ли отдали бы ему такое богатство. И еще они твердили, что старых швейных машинок «зингер» давным-давно не существует на свете, а если хотя бы одна и существовала, то стоила бы целое состояние в твердой валюте как раритет. И что пользы от твердой валюты в тех краях нет никакой, вопреки всему, что он пишет в этой книжке. Нашлись умники, которые утверждали, что и насчет змеев он наврал, поскольку китайские власти давным-давно запретили своим гражданам запускать змеев, считали их пережитком буржуазного прошлого. И Х. К. лишь оставалось мрачно посмеиваться над всеми этими утверждениями. Он никак не ожидал, что затерянное племя молчунов станет предметом столь жарких дискуссий. И уж тем более не ожидал, что от него потребуются документальные доказательства существования этого племени, но лично он готов опубликовать отчет о своем путешествии с использованием самых точных географических координат и прочих указаний своего маршрута, с тем чтобы можно было определить местоположение этого кочующего племени. Не успел он объявить об этом во всеуслышание, как поднялись дикие крики и вопли и кое-кто попытался проследить за маршрутом Х. К., потому что общественность жаждала и имела право знать. Но никому так и не удалось ничего обнаружить, за исключением того факта, что Х. К. действительно вошел в здание консульства в Пешаваре.

Эта книга, сказала Сибилла, вышла в 1982 году, с тех пор Х. К. занимался то тем, то другим, всем понемножку. Потом она сказала, что встречалась с ним на какой-то оксфордской вечеринке, в комнате Френкеля, в здании колледжа Корпус Кристи. Сам Скарп-Хедин разговаривал там с Робином Нисбетом, в то время как Сибилла говорила какое-то время с Х. К. Я спросил: Скарп-Хедин? И Сибилла ответила: Один из моих приятелей. И знаешь, его имя как-то не соответствует бледному, даже болезненному виду. Потом она сказала, что, несмотря на то что Х. К. прожил несколько лет в этом племени и они его полюбили и даже уговаривали остаться, он так толком и не мог понять этих людей и не знал о них почти ничего.

Но затем в один прекрасный день все переменилось. Было известно, что у этого племени существует какая-то варварская церемония посвящения, которую он так и не описал. После этой церемонии многим мальчикам требовалось длительное лечение. Однажды, подойдя к палатке, он услышал, как один из этих мальчиков говорил что-то женщине, ухаживавшей за ним. Женщина засмеялась, а мальчик забормотал что-то в свое оправдание. И Х. К. тут же все понял. То было самое поразительное открытие в его жизни! В языке этого загадочного племени существовала сложная система падежных окончаний, которая использовалась только женщинами. Явление совершенно экстраординарное, как если бы, к примеру, одна группа людей говорила по-арабски в письменном его варианте, а другая — на том же арабском, но только в варианте разговорном. Ποтрясающе! То же самое относилось к залогам, наклонениям и временам. Изъявительным, будущим, совершенным настоящего времени и повелительным наклонением пользовались лишь мужчины. Но были также и другие формы, в частности сослагательное наклонение, которыми пользовались только женщины. И из-за этого-то, утверждал Х. К., происходила большая путаница, потому что когда они наконец начали разговаривать с ним, выяснилось, что когда он задавал вопрос мужчине — причем не важно какой, пусть даже самый незначительный, — в его устах он звучал как утверждение. А когда, допустим, он спрашивал женщину, идет ли на улице дождь, она, бедняжка, могла лишь ответить, что мог бы, не более того. Х. К. рассказывал, что когда в один прекрасный день до него дошло, в чем тут фокус, он долго лежал на траве и хохотал как безумный, а потом вдруг расплакался.

В комнате Френкеля, сказала Сибилла, стоял длинный стол, покрытый плетеной скатертью сиреневого цвета, похожей на дешевые покрывала фирмы «Сирз». На стене висел черно-белый снимок самого Френкеля.

Х. К. взглянул на снимок, потом на гостей, пробормотал: О Боже! и вышел.

Вот так, кивнула Сибилла. Этим «о Боже» он хотел сказать: «Пошли-ка лучше отсюда». И хотя она знала, что Скарп-Хедину это может и не понравиться, что он потом будет жаловаться, что она его не любит, согласилась с Х. К., сказала: да, пошли отсюда. И они ушли.

После этого Х. К. где-то пропадал и вот теперь снова вернулся. И еще Сибилла сказала о Х. К., что тот в любой момент может скрыться где-то в глуши и на протяжении долгих месяцев прожить без общения с людьми. А когда он все же начинал с ними общаться, то первым делом спрашивал, как у собеседника обстоят дела с согласованием времен. А второй вопрос сводился к тому, использует ли его собеседник сослагательное наклонение.

Я спросил: А что произошло с Р. Д.?

Сибилла ответила: О, он получил работу в издательстве, где выпускают словари.

Я спросил: А он посещал тот семинар?

Она ответила: О, он посещает все семинары.

Я спросил: А о чем они говорят?

Она ответила: Ну, как правило, Р. Д. всегда спрашивает преподавателя о Фринии.

Я сказал: Да нет. ДРУГ С ДРУГОМ они о чем-нибудь говорят?

Она ответила: Ну разумеется, друг с другом они вообще не разговаривают. Стоит одному из них появиться, как другой тут же говорит: Пошли отсюда к чертовой бабушке!

Я спросил: Даже в шахматы теперь не играют?

Она ответила: Даже в шахматы не играют.

Какое-то время я размышлял над всем этим, а потом спросил, сколько было самому молодому из студентов Оксфорда? Сибилла сказала, что не знает, но вроде бы в средние века Оксфорд походил на школу-пансион и многие мальчики поступали туда учиться в возрасте 12 лет или около того. И еще, кажется, лет десять тому назад студенткой математического факультета там стала 10-летняя девочка.

Десятилетняя?! воскликнул я.

Она сказала: Думаю, ее готовил к поступлению отец, который сам был математиком.

Ну, ясное дело. Если бы у меня был отец математик, я бы, возможно, побил этот рекорд.

Я спросил: А сколько было самому молодому, поступившему на отделение классических языков?

Сиб ответила, что не знает.

Я спросил: Моложе одиннадцати или нет?

Маловероятно, ответила Сиб, мы можем только гадать.

Я спросил: Как думаешь, я бы прошел?

Сиб ответила: Может, и прошел бы. Но как в таком случае ты собираешься изучать квантовую механику?

Я сказал: Знаешь, если я поступлю в одиннадцать, люди до конца моей жизни только и будут говорить: «Ои поступил туда в одиннадцать!»

Сиб сказала: Это уж точно. А потом добавила: Могу выдать тебе справку, подтверждающую, что ты в возрасте шести лет прочел «Сугата Сансиро» в оригинале, и на протяжении всей твоей жизни люди будут говорить: «Он в возрасте шести лет прочел «Сугата Сансиро» в оригинале».

Я спросил: Что я должен делать, чтобы поступить туда? Больше читать об эндшпиле шахматных партий?

Сиб ответила: Ну, в случае с Р. Д. это сработало.

Похоже, Сиб вовсе не была заинтересована в том, чтобы помочь мне установить рекорд. Я проспорил с ней еще довольно долго, а потом она сказала: Зачем ты все это мне говоришь, а? Делай, что хочешь. Можно заплатить 35 фунтов и посещать любые лекции, какие только хочешь. И вообще, считаю — это самый РАЦИОНАЛЬНЫЙ подход: заплатить 35 фунтов или около того, получить лекционные списки, выбрать те лекции, которые тебя интересуют. Получить списки преподавателей, просмотреть их, решить для себя, какие из них наиболее компетентные, затем отобрать наиболее интересные для тебя предметы, по которым эти преподаватели читают лекции, и кто из них проводит самые интересные исследования в этой области. Далее следует собрать другие данные по ДРУГИМ университетам, отобрать среди них те, которые пускают на лекции вольнослушателей за приемлемую плату, выбрать там для себя наиболее интересные лекции, которые читают самые продвинутые преподаватели. Походить на них, посмотреть и послушать, так ли они хороши, эти преподаватели. А уж дальше решать, куда будешь поступать в возрасте шестнадцати лет.

ШЕСТНАДЦАТИ! воскликнул я.

Сиб начала рассказывать о том, с какими людьми ей приходилось встречаться. Попадались среди них страшно скучные, при этом они работали в Оксфорде. Но были и совершенно блестящие и страшно талантливые люди, закончившие всего лишь Варвик.

Я не стал восклицать: «ВАРВИК!» Но Сиб не преминула сухо добавить, что мне, разумеется, следует хорошенько взвесить все «за» и «против», а также учесть те преимущества, которые получает человек, занимающийся вместе с блестящими и талантливыми людьми, а не с какими-то там тупоголовыми типами, которые затем всю жизнь будут долдонить: «Он поступил в Варвик в возрасте шестнадцати лет».

Я почувствовал, что она в любой момент может снова вернуться к разговору о «Сугате Сансиро», а потому поспешил вставить, что мы можем поговорить об этом как-нибудь в следующий раз.

И спросил: Разве ты не должна печатать «Современную вязальщицу»?

Леность, перерывы, бизнес и удовольствия — все это страшно замедляет работу, сказала Сиб. Я дошла до 1965 года.

Я сказал: А я-то думал, ты на этой неделе уже закончишь.

Сиб пошла к компьютеру и печатала минут пять или около того, затем встала, перешла на диван и включила видео.

Камбэй поднял пиалу с рисом. Я все понимаю, сказал он. И не надо больше кричать. Не собираюсь есть этот рис задарма. Что ж, это по крайней мере честно, сказал мой отец.

По улице расхаживал грозного вида самурай. В дверях стояли крестьяне, он произвел на них сильное впечатление. Как и на Кацусиро. Камбэй стоял скрестив руки на груди. Спасибо, сказал мой отец. Я тебе искренне благодарен.

Камбэй сидел в помещении и смотрел на дверь. Протянул Кацусиро тяжелую палку. Спрячься за дверью, сказал он. Займи выгодную позицию. Вообрази, что в руках у тебя меч. Ударь самурая, когда он войдет. Бей сильно.

И не смей отступать. Изо всех сил. Это че...

Я не сводил глаз с экрана Кацусиро притаился за дверью. Я поднялся и начал расхаживать по комнате, а тем временем самурай вошел через дверь и парировал удар.

Теперь я уже не слышал голоса отца и не видел его лица; фильм продолжался, а в воображении моем возникла улица, полная грозного вида самураев. И Камбэй стоял в дверях и смотрел на эту улицу.

В воображении моем я видел Кацусиро, притаившегося за дверью с палкой. Я видел Кюдзо, прокладывающего себе путь. Но хороший самурай всегда парирует удар.

И я подумал: Он мог быть и Джеймсом Хэттоном! Или же Редом Девлиным. Или и тем, и другим одновременно!

Я подумал: Да у меня мог бы быть любой отец, какого только захочу!

Я подумал: Дебют, миттеншпиль, эндшпиль.

Я подумал: Хороший самурай парирует удар.

Я подумал: Хороший самурай парирует удар.

◘

Я нашел статью в газете Сибиллы, там говорилось, что Х. К. собирается предпринять экспедицию по территории бывшего Советского Союза. И еще там было написано, что он планирует отправиться в это путешествие один.

Я подумал: Уж кто-то, а ОН умеет сражаться мечами. Вот человек, который может бросить вызов обстоятельствам, человек, знающий 50 языков, человек, который сотни раз смотрел смерти в лицо, человек, невосприимчивый к лести и в то же время — чудак. Человек, который, впервые в жизни увидев своего сына, НЕПРЕМЕННО одобрит его намерение поступить в Оксфорд в возрасте 11 лет. Или уж по крайней мере возьмет его с собой в экспедицию.

Но о том, где он остановился, в газете не говорилось ни слова.

Тогда я позвонил в редакцию газеты и спросил, где авторы обычно подписывают книги своим читателям. Я рассчитывал на то, что никто не сможет устоять перед голоском ребенка, желающего получить вполне невинную информацию. И действительно, довольно скоро мне выдали список адресов, где авторы обычно подписывают свои книги.

Он будет подписывать книги завтра, на улице Уотер-стоун, в Ноттинг-Хилл-Гейт.

◘

Я сел в метро, поехал по кольцевой и нашел эту улицу.

После раздачи автографов Х. К., как я и отгадал, ушел пешком. Как и говорила Сибилла, мужчина он был высокий и шагал быстро, но я это предусмотрел и захватил с собой скейтборд.

Дом большой, белый, с белыми колоннами. Перед ним — лужайка с травой и розами, вымощенная плиткой дорожка, идущая по кругу. А в центре этого круга — купальня для птиц. Спрятать скейтборд негде. Я прошел вниз по улице, дошел до дома с табличкой: «Продается», спрятал скейтборд в высокой траве и вернулся.

Подошел к двери и позвонил. Мне открыла женщина в розовом платье, со сверкающими волосами, макияжем и бижутерией.

Я удивленно смотрел на нее. Я не знал, что он женат. Но, может, это его сестра?..

Я сказал: Я пришел к мистеру Хью Кэри.

Она ответила: Сожалею, но он никого не принимает.

Я сказал: Очень жаль. Повернулся и вышел на улицу. Чуть позже женщина в розовом вышла, села в машину и уехала. Я вернулся к дому и позвонил.

Он приоткрыл дверь и спросил: Что тебе надо?

Лицо морщинистое, коричневое от загара, через всю левую щеку тянется глубокий рваный шрам. Холодные голубые сияющие глаза. Брови кустистые, щетинистые усы. Волосы выгоревшие, с проседью.

Что тебе надо? повторил он.

Мне надо с вами поговорить, ответил я. И понял, что если он сейчас захлопнет передо мной дверь, я буду презирать себя всю жизнь.

Он сказал, что может уделить мне всего несколько минут. Я проследовал за ним в дом. Сам не знаю, что я ожидал там увидеть, но меня почему-то поразили сверкающие лаком паркетные полы, толстые ковры и роскошные диваны. Нет, понятно, интересная форма сослагательного наклонения — это не совсем то, что можно привезти из долгих странствий в качестве сувенира, но почему-то я не ожидал увидеть у него в доме подобную обстановку.

Мы вошли в комнату с черно-белым мраморным полом и лимонно-желтой софой. Он жестом пригласил меня присесть. И снова спросил: Что тебе надо?

Я смотрел в это каменно-непроницаемое лицо, и вдруг показалось, что я сейчас умру. Он сразу раскусит меня, сразу догадается, что я вру, и преисполнится презрением. И я представил себе, как он шагает через весь Китай вместе с мальчиком, потом пересекает весь Казахстан в сопровождении небольшой группы людей. Стыдно хитрить и лгать такому человеку. Я должен немедленно извиниться за беспокойство, придумать какой-нибудь благовидный предлог и уйти.

Камбэй велит Рикити вызвать самурая на бой. Сам сидит в доме и ждет. Говорит Кацусиро, чтобы тот притаился за дверью с палкой. Хороший самурай всегда парирует удар.

Я подумал, что быть трусом — просто недостойно для сына такого отца.

И сказал: Я хотел видеть вас, потому что я ваш сын.

Ты мой...

Тут я умер.

Светлые глаза на жестком лице сверкнули холодным блеском, точно лезвие занесенного меча. Я умер. И вот наконец он заговорил.

Как, черт побери, это могло случиться? Голос звучал раздраженно. Она ведь уверяла, что обо всем позаботится.

Она просто забыла, что приняла пилюлю днем позже, чем нужно, со всей искренностью и прямотой ответил я.

Ох уж эти женщины! презрительно воскликнул он. А ты, должно быть, старше, чем выглядишь. Это никак не могло случиться позже 1983 года, стало быть, тебе...

тринадцать лет и десять месяцев, быстро ответил я. И я действительно выгляжу значительно моложе.

Ну хорошо, тогда расскажи мне о себе, уже мягче произнес он. В какую ходишь школу? Чем увлекаешься?

Я не хожу в школу, ответил я. Занимаюсь дома.

И уже собрался было поведать о том, что знаю греческий, французский, иврит, арабский, японский, испанский, русский и латынь (в каком порядке их выучил, значения не имело) плюс осваиваю в настоящее время 17 или 18 других языков, как вдруг он взорвался.

О мой БОГ! в ужасе воскликнул он. О чем только думает эта глупая женщина? Ты хоть вообще ЧТО-НИБУДЬ знаешь? Сколько будет 6 умножить на 7?

Что вы имеете в виду? осторожно спросил я. Я еще не слишком продвинулся в изучении философии чисел.

Он принялся расхаживать по комнате — тяжелой поступью, слегка прихрамывая на одну ногу. И тут я снова вспомнил, что он прошел пешком тысячи миль. После паузы он сказал: Что ж, в таком случае мы должны тебя пристроить в школу, и чем скорее, тем лучше, мой юный друг. Только многого не жди. Возможно, я не потяну плату за какие-то особые частные школы. Но я слыхал, что и некоторые государственные тоже не так уж и плохи. А потом добавил: О Господи, да я уже в шесть знал таблицу умножения назубок и мог в уме умножать на 12!

Лично я уже в четыре знал всю таблицу умножения назубок и умножал в уме все числа на 20. Но решил ему не говорить. И вместо этого сказал: О, так вы хотели знать, сколько получится, если умножить 6 на 7?

А что еще я мог иметь в виду? огрызнулся он.

Не знаю, поэтому и спросил, что вы имели в виду, ответил я.

В школе всю эту дурь очень быстро выбьют у тебя из . головы, сказал он.

В ответ я заметил, что в школах, как правило, напрочь отшибают способность логически мыслить. Просто не верилось, что такой глупый человек смог отыскать затерянное племя молчунов. Неудивительно, что они так долго не хотели с ним разговаривать.

Он продолжал расхаживать по комнате и испепелять меня яростными взглядами злобно суженных глаз. Как называется столица Перу? ни с того ни с сего вдруг спросил он.

О!.. А разве там есть столица? язвительно спросил я.

О — мой — Бог!..

Мадрид? сказал я. А может, Барселона? Или Киев?

Где находится эта страна?

Буэнос-Айрес! воскликнул я. Сантьяго! Картахена! И только не говорите мне что это в Бразилии так сейчас вспомню одну минуточку этого никак не может быть Акапулько нет ну надо же прямо так и вертится на языке и только не говорите мне что это священный древний город инков под названием Касабланка!..

Он сказал: Лима.

Я заметил: Так и знал, что это не Касабланка. Может, спросите что-то еще?

Он сказал, что неплохо было бы узнать у меня телефон мамы. Что хочет перемолвиться с ней парой слов.

Я ответил: Знаете, мне бы не хотелось давать вам ее телефон.

Он сказал: Ты сам не знаешь, чего хочешь.

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы все это кончилось. Я пришел вовсе не за тем, чтобы просить у него денег. Но нужно было что-то сказать, и потому я сказал: Послушайте, я пришел сюда вовсе не для того, чтобы обсуждать свое образование. Я знаю, что б умножить на 7 будет 42, что 13 умножить на 17 получится 221, что 18 умножить на 19 равно 342. И еще я знаю биномную теорему, и знаю, что

есть не что иное, как равенство Бернулли для расчета силы инверсионного несжимаемого и невращающегося потока. Я намерен научиться работать в команде, все члены которой уже вышли из подросткового возраста. Моя мать не знает, что я пришел сюда, к вам, она вовсе не хочет вас беспокоить. Но она постепенно сходит с ума от своей работы. Я хочу купить мула и отправиться на нем в Анды. Я думал, вы можете помочь.

Последнее, чего бы мне сейчас хотелось, так это оказаться где-нибудь в горах Урала с этим психопатом. Я также не видел возможности признаться ему в том, что хочу поступить в Оксфорд в одиннадцать лет. Но мне просто надо было что-то сказать.

В Анды верхом на муле? спросил он. Весьма оригинально, сказал он. Ты в этом уверен?

Да, ответил я.

Знаешь, вот лучший совет, какой я могу тебе дать, сказал он. Никогда в своей жизни ни на кого не полагайся, кроме как на самого себя. Всего, что я имею, я добился сам, без посторонней помощи. Ты никогда не повзрослеешь, если станешь думать, что все в этой жизни другие люди должны преподносить тебе на блюдечке.

Пока я повзрослею, будет уже поздно, ответил я.

Да у тебя впереди вся жизнь, сказал он. Перестал расхаживать по комнате и остановился возле меня, придерживаясь за спинку софы. Я заметил, что на руке у него не хватает одного пальца. Возможно, некогда он попытался дать совет одному из членов потерянного племени молчунов.

Это-то меня и беспокоит, сказал я.

Ну, здесь я ничем не могу помочь, сказал он. Вот мне, к примеру, никто не помогал, и вышла только польза. И я стал тем, чем сегодня являюсь.

Я порадовался тому обстоятельству, что мы с ним не сражаемся настоящими мечами. Иначе бы он меня, наверное, убил. Я сказал, что буду иметь это в виду.

Он сказал: У меня уже есть один сын. Он старше тебя, если еще жив. Не намного старше, но уже мужчина. Дети, они, знаешь ли, растут очень быстро.

Он сказал: Когда мальчику исполняется двенадцать, он проходит через церемонию посвящения. Его раздевают до пояса и хлещут кнутом, не слишком долго и сильно, так, чтобы спина начала кровоточить. А потом связывают. Водится в тех краях одна очень зловредная муха, ее привлекает запах крови. Ну, и эти мухи слетаются на кровь и начинают жалить, очень больно. И если мальчик вскрикнет хотя бы раз, то снова получает удар кнутом. И кончается это только в том случае, если он на протяжении целого дня не издаст ни единого звука. Видел бы ты, как они лежат связанные по рукам и ногам, сплошь покрытые этими мухами-кровососами. Иногда они лежат вот так, без сознания, часов двенадцать кряду. Иногда отец мальчика начинает хлестать его по щекам, чтобы очнулся, чтобы не думал, что так просто отделался. В тех краях трудно быть настоящим мужчиной.

Да-а-а, протянул я в ответ. Я слышал, там у них даже нет падежных окончаний.

Он спросил: Кто тебе это сказал?

В книге написано, ответил я.

В книге этого нет, сказал он.

Значит, где-то слышал, сказал я.

Наверное, она тебе сказала. Но, полагаю, так и не смогла объяснить, как я это обнаружил.

И он усмехнулся. Ощерил в усмешке желто-коричневые зубы.

Она говорила, вы вроде бы прятались за палаткой.

Пытался, сказал он. Но это ни к чему не привело. Потом как-то раз ко мне подошла мать того мальчика Она снова продала его каким-то работорговцам, в племени не признавали детей нечистой крови. Но эта женщина была по природе своей страшно любопытной — именно это ее и сгубило еще тогда, в самом начале. Просто не могла находиться в стороне. И я заставил ее научить меня хотя бы нескольким словам, ну а уж дальше пошло-поехало. Другие женщины плевали в ее сторону, когда она проходила мимо, таскали ее за волосы, улучив момент. Короче, мы часто лежали с ней в траве, и я повторял за ней слова и фразы, копируя произношение, а она шлепала меня или разражалась смехом. А потом я как-то подслушал разговор двух мужчин, и тут до меня, что называется, дошло. Я хохотал как безумный. Прямо до слез. А потом она забеременела. И заставила меня уехать. Возможно, продала этого ребенка каким-нибудь китайцам. Может, оно и к лучшему, добавил он. Бедняжке не пришлось проходить церемонию посвящения. Тут он снова усмехнулся и сказал: Хотя если другие проходили через это, почему бы и моему сыну не пройти?..

Я сказал: Что ж, раз так, то, честно говоря, не понимаю, почему вас так тревожит, знаю ли я таблицу умножения? Хожу в школу или нет?

Он сказал: Находясь там, я ничем не мог им помочь. Не мог забрать эту женщину с собой. А если бы остался, они бы меня убили. Здесь же совсем другое дело. И твоя мать — совершенно безответственная женщина.

Я засмеялся.

Тут у двери послышались чьи-то шаги, и она отворилась. Вошла женщина в розовом. Я продолжал хохотать. Что происходит? спросила она. Это мой сын, сказал он.

Ничего подобного. Никакой я не сын, сказал я.

Это как понимать? спросил он.

Вы видели «Семь самураев»?

Нет.

Я видела, сказала женщина.

Это была всего лишь проверка, сказал я. Я не мог признаться своему настоящему отцу, потому что это правда.

Что-то я не понимаю, начала женщина, но он тут же перебил ее:

Знаешь, в тех краях тебя бы за это просто выпороли.

В ответ я заметил, что совершенно не обязательно покидать пределы Англии в поисках людей, которые делают глупости.

Кто ты? сердито спросил он. Как тебя зовут?

Дэвид, недолго думая выпалил я.

Не понимаю, сердито произнес он. Тебе нужны деньги? Ты затеял это, чтобы раздобыть денег?

Ну ясное дело, мне нужны деньги, ответил я. Хотя на самом деле мне было нужно нечто гораздо более важное. Иначе на что же я буду покупать мула?

Но зачем, Господи Боже ты мой...

Я не знал, что на это ответить. Да просто потому, что вы лингвист, сказал я. Просто как-то услышал эту историю о падежных окончаниях, вот и показалось, что вы поймете. Но вы, разумеется, не поняли. Ладно, мне пора.

Быть того не может, сказал он. А ну, говори правду! Откуда ты узнал о падежных окончаниях? Это она тебе сказала?.. Да, точно, так оно и есть. Кроме нее, просто некому. Где она?

Мне пора идти, сказал я.

Он сказал: Никуда ты не пойдешь.

Я спросил: А вы все еще играете в шахматы?

Так она и о шахматах тебе рассказала? спросил он.

Чего? Я сделал вид, что не понял.

Женщина сказала: Вот что, Хью...

Он спросил: Что надо сделать, чтобы получить в этом доме чашку чая?

Она сказала: Я как раз собиралась заварить. И, выходя из комнаты, покосилась на меня.

Он спросил: Что еще она тебе рассказывала о шахматах?

Я сказал: Вы имеете в виду, что позволяли ему выигрывать?

Он сказал: Разве она не рассказала?

Я ответил: Она говорила, что вы не позволяли ему выигрывать.

Он сказал: Ну конечно, не позволял выигрывать. И раздраженно топнул ногой по ковру.

А потом добавил: Он выигрывал 10 игр из десяти. Перестал твердить «что мне теперь делать?», сидел и улыбался, глядя на доску. И еще говорил: «Я умею делать то же, что и ты, только лучше тебя. А вот ты никогда не научишься делать то, что я умею». Помню, я тогда еще подумал: «Да что бы ты вообще без меня делал, жалкий придурок!»

Я сказал: Послушать вас, так то была весьма интересная игра.

В смысле? спросил он.

Я сказал: Разве это игра только оттого, что я назвал ее игрой? И добавил: Лично я относился бы к этому как к игре лишь потому, что считал ее игрой. А вот он относился ко всему этому как к игре вовсе не потому, что считал игрой, но потому, что, как я уже говорил...

И он сказал: Да

каждый из нас занимается тем, чем думает, что занимается

И он сказал: Да

и тут я напоследок ему сказал

Перед экзаменом, сказал я.

Да, сказал он.

Так что он сказал вам напоследок? спросил я.

Не твое дело.

Что говорила моя мать? спросил я.

Не помню. Какие-то глупости.

Что? воскликнул я, от души надеясь, что уж кто-кто, а Сибилла просто не способна говорить на прощание глупости.

Ну, не помню я. Какие-то сочувственные слова.

Я хотел спросить, выглядела ли при этом эта женщина так, словно все это ей до смерти наскучило, но не стал. Подумал, что он скорее всего просто не заметил, как она выглядела.

Он сказал: Скажи мне, где ее найти. Я должен ее увидеть.

Я сказал: Мне пора.

Он сказал: Ты должен, просто обязан мне сказать.

Я отворил дверь и спустился в холл. Слышал, как он бросился следом за мной. Я побежал, споткнулся на коврике, который заскользил по паркету, потерял равновесие. И чтобы не упасть, ухватился за замок фирмы «Чабб». Услышал сзади шаги, он меня нагонял. Тогда я ухватился за второй замок той же фирмы щелчок, и он сработал, — потом за третий той же фирмы «Чабб», уже обеими руками. Замок щелкнул, дверь распахнулась, и тут он так и впился мне в плечо.

Я извернулся и высвободился. Тремя прыжками пересек лужайку, распахнул ворота и только тут обернулся. Он стоял в дверях и смотрел мне вслед. Смотрел через купальню для птичек и розовые кусты, а потом повернулся и вошел в дом.

Дверь захлопнулась. Всего лишь еще один скучный дом на скучной улице, сплошь состоящей из домов с плотно закрытыми белыми дверями.

И я побрел по этой улице. В конечном счете он никого не убивал, чтобы узнать все эти глаголы без наклонений и несклоняемые существительные. Но ради них произвел на свет еще одного раба.

Я побрел к Ноттин-Хилл-Гейт, сел в поезд и поехал по кольцевой линии.

2

Хороший самурай парирует удар

Я решил не поступать в Оксфорд на отделение классических языков в возрасте одиннадцати лет.

Сибилла спросила, куда девался мой скейтборд. Мне тут же вспомнился длинный ряд белых закрытых дверей, выставленный на продажу дом, высокая трава. Я знал, что не смогу туда вернуться. И сказал, что скейтборд у меня украли. И еще сказал, что вполне это переживу. И продолжал думать о мальчике, который не был мне братом.

И еще я подумал о пленниках судьбы, которые уже не могли надеяться на удачу.

Я подумал: Да зачем мне вообще НУЖЕН отец? Без него по крайней мере я вполне свободен в передвижениях. Иногда я пропускал муниципальный автобус с надписью: «СЛЕДУЕТ В САУТУАРК: ТУДА, ГДЕ НЕ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ ПРОГУЛЫ» и шел пешком через Тауэрский мост и попадал в Сити, где к прогулам относились более лояльно. Да ни один на свете отец не будет с этим мириться! Следует расстаться со всеми этими дурацкими иллюзиями.

Я перестал спать на полу. Я перестал есть кузнечиков, жареных на решетке древесных жуков в соусе. Сибилла постоянно спрашивала, что со мной случилось. Я отвечал, что ничего не случилось. А случилось следующее: я понял, что ничего никогда не изменится.

И решил сделать то, чего никогда бы не удалось сделать Хью Кэри в возрасте одиннадцати лет. Подумал, что безопасней всего как следует проработать очерки Шаума об основных принципах анализа Фурье, поскольку, если верить Сиб, этому не учат в школах. Х. К., по всей видимости, никогда этим не занимался. Я подумал, что куда как безопаснее изучать теорию чисел Лагранжа. И еще неплохо бы заняться космогонической теорией Лапласа.

Сибилла печатала «Мое хобби — тропические рыбки». Ни одному человеку на свете не удастся заманить меня в монгольские степи. Никто в обозримом будущем не возьмет меня с собой в экспедицию на Северный полюс.

Как-то раз мы с Сибиллой зашли в универсам «Теско».

По всему залу был разлит безжалостный, режущий глаза белый свет. Он слепил, точно полуденное солнце коварной пустыни, в которой затерялись солдаты Французского легиона. Сверкающий пол тоже отливал этим светом и блеском пустыни, и смотреть на него было почти невыносимо — глаза начинали слезиться.

Мы медленно шли вдоль рядов с крупами и бакалеей.

По одну сторону громоздились огромные коробки с кукурузными хлопьями и отрубями. Мы уже добрались до мюсли, как вдруг из-за угла завернула в узкий проход нам навстречу тележка. Ее толкала перед собой толстая женщина в сопровождении трех толстых ребятишек. Один малыш рыдал в пухлый кулачок, двое других яростно спорили о достоинствах хрустиков и завтраков для умниц, а женщина улыбалась.

Она не спеша двигалась по проходу, и Сибилла вдруг резко остановилась и застыла возле полки, где стояли коробки с кукурузными хлопьями. Глаза ее сверкали, точно черные угли, лицо побелело и приобрело какой-то глинистый оттенок. По ее молчанию, по остановившемуся взгляду черных глаз я понял, что эта добродушного вида толстая женщина ей знакома. И принадлежит к разряду тех людей, с кем Сибилле вовсе не хотелось бы встречаться.

Тележка, женщина и дети продвигались вперед. И тут вдруг толстуха отвела глаза от коробок с хлопьями и в них блеснула радостная искорка удивления.

Сиб! воскликнула она. Это ты?

Я оказался прав: эта женщина была знакомой Сибиллы. Стало также понятно, почему эта встреча была так неприятна Сиб. Ни один из тех, кто хорошо ее знал, не начал бы разговор со столь бессмысленного и бесцеремонного восклицания.

Сиб молча смотрела на нее.

Да я это, я! сказала женщина. Видать, сильно изменилась, с комической гримасой добавила она. Дети, тут уж ничего не поделаешь!

Малыш оторвал мокрый кулачок от лица. Маленькие свинячьи глазки уставились на коробку, где яркие разноцветные персонажи мультиков с аппетитом поедали находившийся в ней продукт.

Хочу медового монстра! взвыло дитя.

Ты уже в прошлый раз его выбирал, возразил ребенок постарше.

И тут снова разразился спор на тему достоинств и недостатков хлопьев, которые предстояло выбрать на завтрак на этой неделе.

Теперь уже двое детишек постарше рыдали в пухлые кулачки, а малыш верещал, как поросенок.

Женщина пыталась восстановить порядок, но без особого успеха.

А это и есть твой маленький сыночек? приветливо спросила она Сиб.

Сибилла по-прежнему молчала, губы ее плотно сжались.

Если эта женщина вообще была способна мыслить, в чем пока что у нас были основания сильно сомневаться, то угадать ее мысли по выражению лица было практически невозможно. По лицу Сибиллы было видно, как напряженно работает ее мысль, кружит, точно золотая рыбка в аквариуме. И вот наконец она заговорила:

Быть или не быть? — вот в чем вопрос!

Что благороднее: сносить ли гром и стрелы

Враждующей судьбы, или восстать

На море бед и кончить их борьбою?

Окончить жизнь — уснуть,

Не более! И знать, что этот сон

Окончит жизнь и тысячи ударов —

Удел живых. Такой конец достоин

Желаний жарких. Умереть, уснуть!

Но если сон виденья посетят?

Что за мечты на смертный сон слетят,

Когда стряхнем мы суету земную?..[26]

Женщина в ужасе покосилась на свою маленькую команду, и на лице ее почти тотчас же отразилось облегчение — толстячки, совершенно очевидно, не поняли ни слова.

Что ж, у каждого из нас свой крест, весело заметила она.

Сибилла опустила сверкающий взор на банки с консервированными бобами.

А как зовут твоего маленького мальчика? осведомилась женщина.

Стивен, после секундного колебания ответила Сиб.

А он у тебя, похоже, умненький, весело заметила женщина. Нет, Фелисити! Прекрати сейчас же, Микки! Кому я говорю?

Он наделен способностью логически мыслить, сказала Сиб. А потому исключительно умен. Ведь если разобраться как следует, большинство людей нелогичны вовсе не потому, что глупы по природе своей. Просто по привычке. И вполне способны мыслить рационально, если обучить их должным образом.

Что ни делается, все к лучшему! воскликнула женщина. Знаешь, порой кажется, дела идут хуже некуда. А при этом счастье где-то близко. Совсем рядом, прямо за углом.

Или наоборот, сказала Сибилла.

Мы должны во всем видеть хорошую сторону.

Сибилла вновь промолчала.

А дети опять принялись ссориться. Женщина мягко уговаривала их перестать. Они не обращали на ее уговоры ни малейшего внимания.

Она беспомощно смотрела на них.

Сиб не сводила глаз с женщины, и во взгляде ее читалась жалость. И еще она словно задавалась вопросом: что может быть хуже жизни, заведшей эту несчастную в каньон из коробок с кукурузными хлопьями? Разве что смерть. А потом наклонилась ко мне и шепнула:

Людо, уведи-ка отсюда этого Маленького Принца.

И что дальше? спросил я.

Купи ему шоколадку, сказала Сиб. Порылась в сумке и протянула мне фунт. Всем купи по шоколадке. Уведи их отсюда.

Я повел детишек по проходу. Уже сворачивая за угол, обернулся. Сиб обнимала женщину за жирные трясущиеся плечи. Теперь уже толстуха рыдала в мокрый кулачок.

Один из детей оказался примерно моего возраста. Он спросил, в какую школу я хожу. Я ответил, что вообще не хожу в школу. Он сказал, что все должны ходить в школу. На что я ответил, что, по мнению моей мамы, я должен прежде всего определить для себя круг интересов, после чего идти прямо в университет. Пусть даже потом я и сочту, что многие из студентов — личности еще незрелые.

Беседа увяла, так и не успев толком начаться. Мои спутники пожирали шоколад. Шоколад очень быстро кончился, и они вновь принялись ссориться.

И вот наконец к нам вышли Сибилла с той женщиной.

Сиб говорила ей: Просто я хочу сказать, что если мы намерены построить общество без осознания того места, которое должны в нем занимать, то будем просто ПРИГОВОРЕНЫ к лишним 16 годам абсолютной экономической зависимости от лиц, в чьей способности рационально мыслить я вовсе не убеждена. И напротив, вероятность того, что вполне ВОЗМОЖНО создать другое общество, в котором...

Женщина тихонько посмеивалась.

Сибилла с плохо скрываемым ужасом смотрела на перемазанную шоколадом команду ребятишек, верещавших возле чьей-то чужой тележки

Женщина добродушно улыбалась.

Не надо, Микки, перестань! Фелисити, что я тебе сказала? начала она...

а потом вдруг умолкла. И уставилась на очерки Шаума об основных принципах Фурье, которые я захватил с собой на случай, если будет совсем уж скучно.

И спросила: В какую школу он ходит?

Сибилла ответила, что я занимаюсь дома.

Женщина долго смотрела на меня, потом перевела взгляд на Сибиллу. И смотрела на нее, как пленник судьбы, вдруг узревший на горизонте проблеск надежды. А потом спросила: Ты что же, хочешь сказать, что учишь его сама? Но это просто поразительно!

А потом робко спросила: А ты бы не могла, э-э-э, сделать мне огромное одолжение и немного позаниматься с Микки? Неофициально, конечно. Он очень умный и способный мальчик, я в этом просто уверена. Но у него есть проблемы, а в школе этого понять не хотят.

«Огромное одолжение» — это звучало несколько подозрительно.

Сибилла колебалась, не знала, что ответить. Потом пробормотала: А ты уверена...

Женщина сказала: А как насчет двух других?

Ну, ей-богу, не знаю, протянула Сибилла.

Мы шли домой, накупив продуктов на неделю.

Я спросил: Кто она такая?

Сибилла ответила: Так. Одна знакомая.

И еще сказала: Однажды она спасла мне жизнь.

А потом добавила: Если б мы с ней тогда поменялись ролями, она могла бы приберечь благодарности до теперешнего момента. Когда мы знаем, что поставлено на кон.

Она засмеялась и сказала: Знаешь, все это напоминает мне одну строку из Ренана.

Потом вдруг нахмурилась, и мне показалось, что она никак не может вспомнить, какую именно строку. Она сказала: Огромное преимущество арийского языка состоит в том, что там имеется спряжение глаголов. Это просто замечательный инструмент любого языка — спряжение глаголов, замечательный инструмент. Замечательный инструмент метафизики... Вся арабская раса отстала в развитии на полторы тысячи лет из-за несовершенства залоговых и временных форм...

И она все повторяла и повторяла: се merveilleux инструмент, се merveilleux инструмент.

А потом вдруг расхохоталась и спросила, могу ли я сотворить то же самое на арабском.

Я сказал: Сотворить что?

Сиб ответила: Если бы мы с ней тогда поменялись ролями, она могла бы приберечь каплю благодарности до теперешнего момента. Когда мы знаем, что поставлено на кон.

Она сказала: Давай попробуем сделать это на иврите и арабском, и посмотрим, прав он или нет. Ты на иврите, я на арабском...

и она начала было: лау...

Я спросил: Как это она спасла тебе жизнь?

Сиб ответила, что не знает всех подробностей. Потому что находилась в тот момент без сознания. Просто эта женщина вовремя вызвала «скорую». Когда счет шел уже на секунды.

Я спросил: А как ты узнала о падежных окончаниях?

Каких еще падежных окончаниях? спросила Сибилла.

Я сказал: Ну тех, что у затерянного племени молчунов. В книге об этом ни слова.

Сиб начала: лау...

Я сказал: И о шахматах в книге не упоминается.

Сиб сказала: Послушай, а не сегодня ли вечером по ТВ будут показывать Роберта Доната?

Я спросил: Кто рассказал тебе о том семинаре? Сам Х. К.?

Сиб сказала: Это произведение Ренана — совершенно загадочное явление. Мне кажется, что древнегреческую философию куда как сложнее переводить на латынь, нежели на арабский. Нам просто следует сравнить латинский перевод, ну, скажем, Платона, с переводом на арабский. Ну и, возможно, еще с каким-нибудь аналогичным отрывком из Маймонида. А там видно будет, какой из переводов окажется удачнее.

Я гнул свое: Шахматы...

Сиб воскликнула: Смотри-ка, Людо, «Жареные цыплята из Иллинойса»!

Я сказал: В книге этого нет.

Сиб сказала: Можешь пойти в Научную библиотеку и поработать над этим там.

Я сказал: Никто меня туда не пустит.

Можешь сказать им, что работаешь над специальным школьным проектом.

Она сказала: & еще — если мне сегодня удастся часа четыре попечатать «Мое хобби — тропические рыбки», то я как раз к девяти освобожусь и можно будет посмотреть Роберта Доната. А ты поработаешь над Платоном.

Я спросил: Ты что, и вправду собралась учить этого Маленького Принца?

Она сказала: Маленького Нищего, у которого все мозги нацелены на попрошайничество. Знаю, это сведет меня с ума, но деваться некуда.

Актер Роберт Донат снимался не так уж и много. Был знаменитый фильм «39 ступеней» с его участием, где он удирал через вересковые пустоши и на ходу выпрыгивал из поездов, мчавшихся на бешеной скорости. Был фильм «Парень из Уинслоу», где он играл харизматического, противоречивого и высокооплачиваемого барристера. В фильме «Граф Монте-Кристо» он убегал из замка Иф, В «Цитадели» он играл роль харизматического врача, предавшего свои идеалы. В «Молодом мистере Питте» он исполнил роль харизматического политика. Была также картина под названием «Прощайте, мистер Чипе», где он сыграл застенчивого учителя, постоянно рассказывавшего одни и те же анекдоты. Сиб казалось, что были и другие фильмы с его участием, только ей никак не удавалось вспомнить, как они назывались. Ни один из перечисленных мной фильмов в сегодняшней программе не значился. Зато по четвергам, в девять часов, по ТВ выступал знаменитый астроном, лауреат Нобелевской премии, как две капли воды похожий на Доната Джордж Сорабджи. Иногда ему нравилось карабкаться по выброшенной из вертолета веревочной лестнице; иногда он расхаживал с горящими глазами по студии и объяснял принцип исключения Паули или же важность константы Чандрасекара. Он совсем не был похож на мистера Чипса.

Сорабджи отвечал, когда его спрашивали (если не спрашивали, сам выдавал эту информацию), что происходит он из семьи наркобарона. Его прадедушка был парс, бизнесмен в Бомбее, и сколотил состояние на торговле опиумом. И при этом вовсе не считался социальным изгоем, нет, напротив, был одним из столпов этого самого общества и известным филантропом. Человеком, застроившим Бомбей школами, больницами, а также совершенно безобразными скульптурами. И Сорабджи утверждал, что того же результата, только куда более масштабного, можно достичь путем легализации наркоторговли. Просто облагать этих самых торговцев высокими налогами, а на вырученные деньги настроить новых школ, больниц и каких-то там дико дорогих и сложных телескопов.

На страницах газет печатались жаркие дискуссии, развернувшиеся между Сорабджи и представителями общественности. Споры шли о легализации наркотиков, о такой псевдонауке, как астрология, о полной незначительности нашего национального наследия в сравнении со вселенскими масштабами. А также о насущной нужде в пополнении фондов с целью понастроить новых дико дорогих телескопов и еще целый ряд других объектов, в необходимости которых Сорабджи был абсолютно убежден. Кроме того, этот двойник Роберта Доната столь же активно и в стиле «Парня из Уинслоу» выступал по радио и не сходил с экранов телевизоров. К тому же он был лауреатом Нобелевской премии, что также в немалой степени способствовало его популярности.

Сорабджи разделил эту премию с тремя другими учеными. Он получил ее за исследования в области физики, поскольку за достижения в астрономии Нобелевская премия не вручается. Но знающие люди говорили, что астроном он совершенно гениальный, хоть и получил премию за другую область науки, в которой гениальностью не блистал.

Гениальность его заключалась в том, что он разработал математические модели для «черных дыр». А премию получил за «Колосса», спутник, используемый в астрономии для улавливания каких-то множественных длинных волн. И этот самый спутник так бы никогда и не сошел с чертежной доски, уже не говоря о том, что так бы никогда и не был запущен с Земли, если бы не Сорабджи. Ему удалось выкачать какие-то совершенно астрономические суммы денег из США, стран ЕС, Австралии, Японии и множества других стран и мест, которые прежде и не помышляли о финансировании создания какого-то там спутника. Кроме того, он помог сконструировать совершенно фантастические телескопы, с помощью которых можно было наблюдать за этим спутником с Земли. Общая стоимость столь грандиозного проекта раз в пять превышала годовой бюджет. Спутник был выведен на орбиту, работал там на протяжении трех лет, и на протяжении этих трех лет к нам поступала информация, приведшая к настоящей революции во взглядах на квазары, пульсары и «черные дыры».

Сорабджи интересовался вещами, при одном упоминании о которых начинало скучать 90% населения нашей страны. В 99% из 100 население нашей страны не разделяло его взглядов. Но при этом не нашлось ни единого человека, могущего хоть сколько-нибудь толково ему возразить. И кое-кто считал, что этот человек мужественно отстаивает свои убеждения. Другие говорили: «Нравится вам это или нет, но этот человек нашел свое место в жизни». Были и те, кто утверждал, что Сорабджи за своих друзей может жизнь положить. И действительно, как-то раз Сорабджи спас жизнь одному своему другу. Отправившись в обсерваторию в Мауна Коа, они решили пролететь на вертолете над действующим вулканом, и вертолет потерпел аварию и угодил чуть ли не прямо в кратер этого вулкана. И Сорабджи лично спас своего друга и члена команды, угандийца из племени ланго, которого посадил под домашний арест сам Иди Амин. И тут Сорабджи пришел на выручку и сумел переправить своего друга через границу с Кенией под градом пуль.

Внимание британских зрителей Сорабджи впервые привлек, участвуя в программе под названием «Математика — язык универсальный». 99,99% британской публики ни черта не смыслят в математике и не интересуются ею вовсе, зато их весьма заинтересовал тот факт, что Сорабджи преуспел в обучении математике мальчика из племени бассейна Амазонки. Этот мальчик не говорил ни на одном языке, кроме, разумеется, своего собственного, но Сорабджи сумел выучить его. Ну и еще привлекало то, что он был готов жизнь положить за друга.

Сорабджи летел на конференцию по пульсарам в Сантьяго, когда их самолет совершил незапланированную посадку в Белеме: выявились какие-то механические неполадки. И Сорабджи пересел на какой-то маленький самолетик местных авиалиний. И самолетик этот упал в джунглях Амазонки и разбился. Пилот скончался на месте, Сорабджи спасли люди из местного племени; правда, потом удерживали в плену целых шесть месяцев.

Ночами он любовался блистающим звездами южным небом, специально ходил на вырубку, где небо не заслоняли деревья. Любовался и думал о том, как далеки от нас эти звезды, сколько времени потребуется их свету, чтобы дойти до нас, и как короток век человека, наблюдающего этот дошедший до нас из просторов Вселенной свет.

Возле своей хижины он утрамбовал специальную площадку и писал на земле свои уравнения, работая над разными математическими проблемами. Потому что больше просто нечем было заняться.

И вот однажды к нему подошел мальчик. Стоял, смотрел и, похоже, очень заинтересовался.

И Сорабджи подумал: Боже, какой кошмар! Может, этот мальчик — прирожденный математик. Л родился в обществе, где вообще не существует никакой математики! Местный язык он выучить не озаботился, но сильно подозревал, что туземцы умеют считать только до четырех. Вообразите себе гения математики, родившегося в обществе, в котором говорят на языке, где дальше, чем один жареный муравей, два жареных муравья, три жареных муравья, четыре жареных муравья, не продвинешься. И есть еще: много жареных муравьев, много-много жареных муравьев, много-много-много жареных муравьев, ну и так далее. Унылая перспектива.

Он разровнял землю и, стиснув зубы, заставил себя вспомнить азы математики. Положил камушек и написал под ним: 1. Положил на землю два камушка и написал под ними: 2. Положил три камушка и написал: 3. Четыре камушка: 4. Ики-го-и (или Пит, как называл его Сорабджи) присел рядом на корточки. И Сорабджи так и не понял, явилась ли цифра 5 для него сюрпризом.

Шесть месяцев спустя Пит и Сорабджи оказались в тюрьме.

В джунглях объявилась группа лесорубов. Два члена племени были убиты, остальные разбежались кто куда. А Сорабджи по следам, оставленным трактором, двинулся к цивилизации. Пит последовал за ним. И вот они оказались в маленьком городке, затерявшемся в самом сердце джунглей, и Сорабджи начал искать там телефон. Телефон в городе оказался всего один — в здании под вывеской «Policia». Сорабджи вошел, и его тут же арестовали.

Пять дней спустя британский консул в Белеме вылетел на самолете в Манаус, затем отправился в глубь амазонских джунглей на взятом напрокат «лендровере».

Британский консул в Белеме страшно любил Бразилию. Любил язык, любил музыку, любил эту дикарскую страну. И местный народ тоже очень любил. Но каплей дегтя в бочке меда являлось то, что эта замечательная страна закрывала границы перед всеми британцами, за исключением тех, кто приезжал сюда официально делать бизнес. Консул вовсе не считал британцев более отважной нацией, чем все остальные. Проблема заключалась лишь в том, что британцы безоглядно верили в могущество и возможности своего консульства. И вера эта была бы полностью оправданной в том случае, если бы Министерство иностранных дел Великобритании предоставило в распоряжение консула, к примеру, небольшую частную армию плюс еще, желательно, денежный фонд в несколько миллионов фунтов стерлингов. Но армии, разумеется, не было, а средства, выделенные по статье «непредвиденные расходы», были столь скудны, что даже упоминать о них было как-то неловко. Что они себе вообразили? Что я вообще могу тут сделать? пыхтел и кипятился консул. Что, черт возьми, я могу тут сделать? Эта фраза повторялась рефреном, пока «лендровер» с консулом прыгал на ухабах и кочках.

В городок он приехал уже к вечеру. Тут же отправился в полицию, где ему показали камеру с заключенными, и беднягу консула едва не вырвало.

Жара на улице стояла просто убийственная — около 100 градусов по Фаренгейту. Но в тюрьме было еще хуже. В камеру, рассчитанную на десять человек, умудрились втиснуть двадцать, и дышать там было совершенно нечем.

Тюремщик склонился над кишевшими на полу тараканами и указал на Сорабджи.

Сорабджи сильно оброс, волосы на голове были длинные и спутанные, борода — тоже. К тому же он провел под тропическим солнцем около полугода и кожа приобрела темно-коричневый оттенок. Одежда пришла в полную негодность еще на первой неделе пребывания в тюрьме. К тому же, следуя местным обычаям, ему пришлось использовать рубашку в качестве набедренной повязки. Позже Сорабджи часто шутил, что британский консул проделал путь в сотни миль в самое сердце джунглей лишь для того, чтобы обнаружить в тюрьме какого-то оборванца. Правда, набедренная повязка у него была фирмы «Гивз & Хоукс», но поди пойми это при первом беглом взгляде.

Хорошо, что вы приехали, сказал оборванец. Страшно рад, что вам это удалось.

А потом спросил, поскольку этот вопрос мучил его вот уже несколько месяцев: Вы, случайно, не знаете, есть ли подвижки в исследовании бинарных эмиссий рентгеновских лучей?

Консул ответил, что понятия не имеет. А потом представился и спросил:

А вы?

Сорабджи, ответил оборванец. Джордж Сорабджи.

Консул объяснил, что ему нужны хоть какие-то документы, идентифицирующие личность.

Оборванец объяснил, что летел в самолете, который потерпел катастрофу в джунглях, и что паспорт его сгорел. И предложил консулу связаться по телефону с администрацией Кембриджа, где могли бы подтвердить его личность, а заодно сообщить, есть ли подвижки в исследовании бинарных эмиссий рентгеновских лучей. А затем потребовал немедленного освобождения и возвращения на родину.

И еще мы должны вытащить отсюда Пита, добавил он.

Кто такой Пит? осведомился его спаситель.

Оборванец жестом указал в угол.

Вы имеете в виду одного из этих индейцев? спросил консул.

Не думаю, что его примут в посольстве Индии с распростертыми объятиями, насмешливо заметил Сорабджи. Он из амазонского племени.

Сожалею, но когда дело касается бразильцев, ничем не могу помочь, сказал консул. Хотя могу подсказать вам, какие следует предпринять действия, если вы собираетесь составить жалобу или официальный...

Сорабджи взглянул на Пита. Тот сидел, привалившись спиной к стене, голова откинута, глаза закатились. Он скоро умрет, подумал Сорабджи, и это крайне прискорбно. Ведь у этого парнишки блестящие математические способности, он мог бы получать отличные оценки и в школе, и в колледже. Своего рода чудо, и вот теперь это чудо не состоится.

И Сорабджи сказал: Он гений математики. Я собираюсь забрать его с собой в Кембридж.

Консул покосился на Пита. Сотрудникам консульства приходится по долгу службы часто выслушивать самые невероятные истории (другое дело, верить им или нет), но ничего более невероятного он прежде в своей жизни не слышал. И он дипломатично заметил.

— Если он гражданин Бразилии, то, боюсь, ничем не могу тут...

Сорабджи перебил его: Вы. Глупый. Невежественный. Бюрократ.

А потом добавил: В этой клетке сидит Ньютон. Как только я выйду отсюда, они его убьют. А потому я не уйду отсюда до тех пор, пока и его тоже не освободят.

Но как именно прикажете в этом случае действовать мне?..

Сорабджи спросил: У вас найдется листок бумаги?

Консул протянул ему листок бумаги и ручку, и Сорабджи написал следующее:

1 + 2 + 3 + 4 + 5 + 6 + 7 + 8 + 9+10+11 + 12 + 13 + 14 + + 15+16+17+18+19 + 20

а потом сказал: Как думаете, сколько вам потребуется времени, чтобы сложить все это в уме?

Консул не знал, что ответить.

А вот этот мальчик, внушительно произнес Сорабджи, может сложить все числа от 1 до 500 за 20 секунд.

Консул сказал: Гм...

Сорабджи был зороастрийцем, но не слишком верующим человеком, и хотя часто посещал часовню в Кембридже, еще меньше верил в церковь. Но тут вдруг, к собственному своему удивлению, обнаружил, что униженно молится: Пожалуйста, пожалуйста, Господи, прошу тебя, пожалуйста, сделай так, чтобы он ничего не знал о Гауссе, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!..

Потому что Сорабджи научил Пита фокусу, изобретенному великим математиком Гауссом, когда последнему было всего 8 лет от роду:

Допустим, вы хотите сложить: 1 + 2 + 3 + 4 + 5

От перестановки мест слагаемых сумма не меняется: 5 + 4 + 3 + 2 + 1

Сумма каждой пары чисел: 6 + 6 + 6 + 6 + 6,

как видите, одинакова.

Но гораздо проще их перемножить! 5 умножить на 6 получится 30.

И сумма первой группы чисел будет равна: 30 разделить на 2, получится 15!

Если к каждому из этих двух рядов добавить по 6, то сумма каждой пары составит 7; таким образом, общая сумма в каждом ряду составит 6 x 7 ÷ 2, получится 21. Если продлить каждый ряд до 7, то сумма в каждом ряду составит 7 х 8 ÷ 2 = 28. Если продлить каждый ряд до 500, то сумма в каждом ряду составит 500 х 501 : 250.500 ÷ 2 = = 125.250. Как видите, все очень просто.

Консул таращился на листок бумаги.

А потом пробормотал: Но как такое возможно?..

Сорабджи сказал: Послушайте, если не верите мне, проверьте сами. Отведите его в офис. Напишите любую сумму чисел, от 1 до 257,1 или 366, какие именно напишете, роли не играет. Мальчик не умеет пользоваться ручкой. Так что на пол придется набросать немного земли, чтобы он мог на ней писать. Дайте ему задание, зафиксируйте время, а сами можете подсчитать то же самое на калькуляторе.

Консул колебался: Ну что ж...

А потом пошел переговорить с начальником полицейского участка. Бразильской системой правосудия как-то с самого начала не было предусмотрено выпускать заключенных, умеющих складывать любые числа от 1 до 500 за 20 секунд. Но во всей этой истории было нечто странное и загадочное, и начальнику полиции стало любопытно. И вот Пита вывели из камеры и доставили к нему в кабинет.

Посоветовавшись, решили начать с 30. Консул написал на листке бумаги числа, полицейские принесли с улицы земли и набросали на пол. Потом Питу протянули листок бумаги: 30 умножить на 31 равно 930, разделить на 2, получится 465. И вот мальчик присел на корточки и, пока начальник участка возился с калькулятором, быстро нацарапал на земле: 465. Тут и начальник наконец закончил расчеты, и на экране калькулятора возникла цифра 465.

Полицейский и консул изумленно взирали на мальчика, и глаза у них все расширялись, расширялись и расширялись.

Затем они попробовали 57, и 92, и 149, и всякий раз происходило одно и то же. Мальчик писал результат на полу, а через довольно продолжительный отрезок времени та же самая цифра возникала на экране калькулятора.

Консул не сводил глаз с этого чудо-ребенка, и ему вспомнился великий индийский математик Раман Чандра-секхара Венката. Он позвонил в Кембридж, и там подтвердили, что да, действительно, талантливейший молодой астроном, отправившись на конференцию в Чили, исчез шесть месяцев тому назад. Консул повесил трубку и объяснил начальнику полиции, что Сорабджи является блестящим и эксцентричным ученым и британским подданным. А потом объяснил, как он оказался в джунглях в набедренной повязке из рубашки. После чего заявил, что мальчик является его учеником. Начальник полиции не сводил с него пристального взгляда. И тогда консул вежливо, но твердо осведомился о том, в чем именно обвиняют британского подданного. Шеф полиции продолжал молча смотреть на него.

На тему того, что произошло дальше, существует несколько версий.

Кроме чисел, которые ему предлагали складывать, Пит не понял ничего из того, что происходило в кабинете. Однако позже он вспоминал, что складывал числа от 1 до 30, затем — от 1 до 57, потом — от 1 до 92, и еще — от 1 до 149. И еще он заметил, как из рук в руки перекочевала пачка бумаг, на каждой из которых красовалась цифра 10 000.

Консул утверждал, что не совершил ничего противозаконного, что в Министерстве иностранных дел никогда не приветствовались взятки, что он позвонил в Британию и говорил с начальником Сорабджи и что тот подтвердил его личность. Он также сказал, что ему просто пришлось возместить шефу полиции расходы на содержание в камере британского подданного, что пришлось также дать денег на покупку новой одежды для заключенного и что шеф полиции выдал ему чек.

Начальник полиции, разумеется, подтвердил все сказанное консулом.

Как бы там ни было, Сорабджи вернулся в Британию, продал эту свою историю в несколько газет и заключил контракт с телевидением. А Пит пошел в колледж, выучил английский, затем заинтересовался физикой. И вместе с Сорабджи участвовал в передаче «Математика — язык универсальный».

Большинство британцев ни чуточки не интересуются математикой, но их страшно заинтриговал Пит и его романтичная история, а потому они полюбили эту передачу. Там они могли увидеть Сорабджи в действии. Причем среди них находилось немало скептиков, никак не желавших верить в то, что он мог научить безграмотного туземца предмету буквально «с нуля». Сорабджи бодро демонстрировал с экрана свои методы, причем оперировал при этом не только цифрами, но и камушками, листьями, жестами, выразительными взглядами, не произнося при этом ни единого слова по-английски, и скептики изменили мнение. Большинство зрителей никогда не слышали о Гауссе и вовсе не склонны были считать эту потерю невосполнимой. Но при виде Сорабджи начинали понимать, что, возможно, заблуждались. Да и был ли у них когда-нибудь учитель, как две капли воды похожий на Роберта Доната, к тому же понимающий, каких высот способен достичь человек? В конце программы Сорабджи переходил на английский и объяснял, что модники-индейцы предпочитают покупать набедренные повязки в бутике «Гивз & Хоукс» — на такие пикантные намеки обычные преподаватели математики просто не способны.

И люди говорили: «Поглядите-ка, у него есть чувство юмора», и смотрели «Математика — язык универсальный», а также «Занятное приключение на пути к Солнцу» хотя бы только потому, что у ведущего было чувство юмора. И еще потому, что он был очень похож на Роберта Доната в «Парне из Уинслоу» и в «39 ступенях» и совсем не похож на Роберта Доната в «Прощайте, мистер Чипс».

Сегодня программа началась на стадионе Уэмбли. Сорабджи стоял посреди футбольного поля.

И спрашивал: какой величины должен быть атом, чтобы мы могли разглядеть его ядро? И достал из кармана маленький стальной шарик. А потом сказал, что если бы это было ядро атома калия, то сам атом был бы размером с этот стадион. Но при этом 99,97% его массы приходилось бы на ядро, то есть было бы заключено в этом маленьком шарике, и весил бы он тогда 105 000 килограммов. Для тех, кому трудно представить предмет, весящий 105 000 килограммов, добавил Сорабджи, можно сказать, что столько же весят 110 легковых автомобилей марки «Воксхолл астра».

А потом с сожалением в голосе заметил, что администрация стадиона не разрешила ему выставить на поле 110 автомобилей марки «Воксхолл астра». Но попросил зрителей не унывать, поскольку ему удалось найти выход из этого положения.

И камера тут же показала нам автомобильную стоянку. Теперь стадион маячил на заднем плане, а на переднем, втиснутые в какие-то подмостки сложной конструкции красного цвета, выстроилось неровным многоугольником ровно 110 автомобилей «Воксхолл Астра».

Рядом стоял вертолет.

Сорабджи оглядел конструкцию, она была раза в четыре выше его роста. И сказал, что на примере этого маленького стального шарика мы можем получить реальное представление о весе ядра атома. И это хорошо, просто прекрасно. А плохо то, что мы при этом никак не можем увидеть электронов. В буквальном смысле, разумеется. Каждый из электронов этого ядра, весящего 105 000 килограммов, весит около 1,5 килограмма. И для того чтобы увидеть, что это означает, нам придется переместиться в Лутон, — потому что первые два электрона вращаются по орбите, удаленной от нас на 30 километров.

Тут лопасти вертолета вдруг начали вращаться, и он поднялся в воздух. С него свисала веревочная лестница. Сорабджи вскочил на нижнюю ступеньку и начал карабкаться вверх. Короче, программа переключилась на эпизод из «39 ступеней».

Под вертолетом виднелась красная конструкция, она быстро уменьшалась — сначала до размера футбольного поля, затем до размеров теннисного мяча, потом до мяча для игры в гольф, потом превратилась в крохотную точечку и тут же скрылась из виду.

Камера вертолета фиксировала вид сверху — мили и мили домов, Сорабджи висел на веревочной лестнице. Мы видели эту передачу и прежде, но Сиб сказала, что хочет посмотреть еще раз.

Вертолет приземлился на поле, в 30 километрах, возле Лутона. Сорабджи спрыгнул на землю. И сказал, что одна из причин, по которой нам так трудно рассуждать об электронах, заключается в том, что у них просто нет размеров в нормальном смысле этого слова. Вторая — в том, что вам никогда не удается точно определить, где в данный момент находится тот или иной электрон. Чем, собственно, и отличается электрон от стандартной полуторакилограммовой гири, которую можно найти в любом спортивном зале. Но ядро из 110 автомобилей марки «Воксхолл Астра» на стадионе в Уэмбли весит примерно в 72 раза больше, чем этот полуторакилограммовый электрон в Лутоне. И это дает нам представление о соотношении ядра атома калия к электрону. И тут Сорабджи указал на карту: вторая орбита, по которой вращались электроны, находилась в Бирмингеме, третья — в Шеффилде, четвертая — в Ньюкасле. А потом он сказал, что вместо того, чтобы лететь в Бирмингем, он познакомит нас с мистером Джеймсом Дэвисом, чемпионом таэквондо из школы в Данстэбе. У мистера Дэвиса имелся черный пояс и четвертый дан, и он собирался разбить кирпич голой рукой.

Кирпич стоял на специальной подставке. Дэвис встал перед ним. Вот он поднял руку, затем опустил. Кирпич развалился на две части, куски упали на землю.

Сорабджи спросил, сколько ему понадобилось времени, чтобы научиться делать это, на что Дэвис ответил, что изучал боевые искусства всю жизнь, но начал воспринимать их серьезно лишь лет десять тому назад.

Он сказал: Не хотелось бы, чтобы молодые люди, которые смотрят сейчас эту передачу, поняли меня превратно. Да, мы должны укреплять свое тело, но главный секрет — в укреплении духа. В самом подходе к спорту у нас зачастую наблюдаются совершенно неверные концепции, многие люди склонны воспринимать его как некие фантастические выходки Брюса Ли, не более того. И я не отрицаю, в этом подходе есть доля истины. Но это еще далеко не вся истина.

Он сказал: Да, вам следует готовиться по определенной программе. Но здесь хотелось бы подчеркнуть один очень важный момент. Чем дольше вы изучаете любой вид боевых искусств, тем реже вам приходится вступать в драку, тем реже вы попадаете в ситуации, в которых вам приходится драться. Новичок, конечно, может и оплошать, поддаться на провокацию. Но чем дольше вы тренируетесь, чем заметней прогресс, тем яснее вы понимаете, что мастерство следует использовать осмотрительно и с умом.

Он сказал: Чем заметней прогресс, тем отчетливее вы начинаете осознавать, что не в одном прогрессе дело. Новичку всегда хочется как можно быстрее достичь совершенства, он целиком поглощен мыслями о получении следующего пояса. Но приходит время, а оно обязательно должно прийти, когда вы становитесь выше этого. Да, разумеется, вы все время совершенствуете свое мастерство, сражаясь с сильным противником, не хуже вас, а может, даже лучше. Но если вдуматься, дело не в одном только совершенствовании мастерства. Было время, когда именно по этой причине последнее, чего мне хотелось, это открыть собственную школу. К чему на свою голову обучать противников?.. Но затем обязательно наступает время, когда понимаешь, что ты просто обязан помочь молодым людям, именно по этой причине я и согласился принять участие в передаче. Уж если вы, лауреат Нобелевской премии, смогли выкроить время прийти сюда, чтобы помогать воспитывать молодые умы, как я мог сказать «нет»?..

Сорабджи сказал: Спасибо за то, что согласились участвовать в нашей передаче.

Он сказал: Давайте еще раз посмотрим этот эпизод, но только в замедленной съемке.

И они повторили ту сцену, где рука поднималась, потом опускалась и разбивала надвое кирпич

Сиб спросила: А на тренировках по дзюдо этому учат?

Я сказал, что разбивать кирпичи нас не учили, потому что дзюдо преимущественно состоит из бросков и падений.

О, вот оно что, протянула Сибилла.

Сорабджи сказал: Если расстояние между ядром и первой электронной орбитой сопоставимо с расстоянием между 110 автомобилями «Воксхолл Астра» на стадионе Уэмбли и полуторакилограммовой гирей в Лутоне, если расстояние между первой и второй орбитами сопоставимо с расстоянием между Лутоном и Бирмингемом, почему для того, чтобы разбить голой рукой кирпич, потребовалось целых десять лет упорнейших физических и умственных тренировок? Ведь на уровне атомов и рука человека, и кирпичи — практически пустое пространство. Вопрос тут не в противостоянии двух материй, кирпича и руки. Физическое отталкивание есть результат действия электрического заряда. Если бы не электрический заряд, мы могли бы проходить сквозь стены.

Когда я первый раз смотрел передачу, эта фраза произвела на меня сильнейшее впечатление. А теперь я вдруг подумал: Нет, тут что-то не то, погоди-ка минутку!

И я сказал Сиб, что, по моему мнению, атомы просто не могут существовать без электрического заряда. А раз не существует атомов без электрического заряда, то не может существовать и стен, и что, наверное, мне стоит написать об этом Сорабджи и подписаться: «Людо, 11-ти лет от роду».

Сиб сказала: Ну, если ты считаешь, что он не учел этот факт, то письмо написать стоит, он наверняка обратит на него внимание.

И еще сказала, что подписывать письмо «Людо, 11-ти лет от роду» следует только в том случае, если я абсолютно уверен, что понимание этого факта просто недоступно одиннадцатилетнему ребенку обычного уровня развития.

И еще она сказала, что если этот факт имеет под собой научную почву, то Сорабджи не преминет довести его до сведения самой широкой общественности.

Я сказал: Вот и прекрасно.

Она сказала: Не поздновато ли нам перебираться в Данстэбл, вот что меня беспокоит.

Я спросил: Что?

Сорабджи объяснил, что электроны совершают полный оборот вокруг ядра атома за миллиардные доли секунды. По быстроте их вращение сопоставимо разве что с вращением лопастей винта вертолета, и именно скорость вращения электронов обеспечивает плотность атома.

Сибилла заметила, что все же Сорабджи был в большой степени самоучкой.

◘

Отец Сорабджи был парс из Бомбея, а мать — англичанка. Она познакомилась со своим будущим мужем в Кембридже, где навещала брата. А брат ее преподавал математику в Тринити-колледже, там и представил ее коллеге. Сперва эти двое не слишком поладили, она сделала какое-то не слишком удачное замечание относительно Индии, а у него не хватило хороших манер; чтобы пропустить это мимо ушей. И он спросил, на чем, собственно, может основываться такое мнение, если нога ее ни разу не ступала на индийскую землю. Позже она не раз говорила, что в жизни не встречала более грубого и невоспитанного человека. Он вернулся в Индию, она занялась своими делами, и тут вдруг ей стало страшно скучно. И, будучи женщиной неординарной, она вдруг подумала: почему бы не съездить в эту самую Индию и не посмотреть, что это за место такое? Сперва ее отец не давал разрешения на поездку, в ответ на что она, чтобы насолить ему, отвергла подряд три или четыре предложения руки и сердца, начала учиться верховой езде с препятствиями и прыгать через изгороди шести футов высотой. Дело кончилось тем, что она упала, сломала руку и ключицу, и тогда отец сказал: пусть уж лучше едет куда душе угодно, пока она не искалечила какую-нибудь из лошадей.

И вот она оправилась морем в Бомбей и по прибытии туда сразу поняла, что совсем неверно представляла себе эту страну. И люди, и местность были неимоверно живописны. И еще тут было довольно жарко. Нет, она предполагала, что в Индии жарко, но не ожидала, что настолько. И принялась искать самого грубого и невоспитанного мужчину, которого ей только доводилось встретить в жизни. Нашла, и на сей раз они поладили просто прекрасно. Она сказала, что теперь, раз уж нога ее ступила на индийскую землю, она вольна говорить об этой стране все что ей заблагорассудится. На что он ответил, что просто счастлив слышать, что столь замечательной женщине удалось побороть предрассудки, под влиянием которых она находилась во время их первой встречи. В ответ она сделала какое-то язвительное замечание, а он ответил грубостью. Она знала, что человек он совершенно гениальный, поскольку ее брат не раз называл его одним из самых блестящих и гениальных математиков в мире, и при всей своей гениальности и грубости никогда не терял чувства собственного достоинства. Другие друзья брата этими качествами не обладали, зато были с ней настолько приторно милы и любезны, что всякий раз после встречи с ними она садилась верхом на лошадь и принималась прыгать через шестифутовые препятствия. Она ни разу еще не встречала мужчины, после разговора с которым ей не хотелось бы подвергнуть жизнь лошади риску.

Они поженились, несмотря на активные возражения со стороны его семьи. И позже она не раз задавала себе вопрос: не совершила ли роковую ошибку. Муж ее оказался страшно богат, такого богатого мужчины она никогда прежде не встречала, и бизнес отнимал у него почти все время. Что касается его семьи, то эти люди принимали всерьез вещи, которые она сама категорически отказывалась принимать всерьез. Как-то раз свекровь с важным видом поведала ей о состоявшемся незадолго до того сборище Кайзар-и-Хинд, единственном в Индии монашеского «Общества “канадских дочерей Империи”».

«Но это просто омерзительно» — единственно возможный отклик здравомыслящего человека на подобного рода истории. И Вивиан почувствовала, как сильно забилось у нее сердце, и чтобы не выказывать волнения, пробормотала нечто нечленораздельное и до дна опустошила бокал джина с тоником. Свекровь рассказала о том, как по окончании ассамблеи руководители общества выразили свою преданность тем, что поднялись с мест и с воодушевлением прокричали: «Один флаг, один трон, одна Империя!» Все это было настолько противно, что захотелось осушить еще один бокал джина с тоником, хотя в компании со свекровью это выглядело бы неприличным, даже оскорбительным жестом. Но сил сдерживаться не было никаких.

И еще в этой стране стояла ужасная, просто чудовищная жара. У нее случилось три выкидыша подряд, и они решили на какое-то время оставить попытки обзавестись ребенком. А потом она снова забеременела, и на этот раз было решено немедленно отправить ее в горы. В сопровождающие вызвались сразу несколько женщин, представительниц семейного клана, но муж, опасаясь, что более прохладный климат гор подвергнет ее искушению снова сесть в седло, поставил свои условия. И разрешил ей ехать одной. На сей раз все обошлось благополучно, ребенок родился живым, хотя сама она довольно долго болела после родов и не часто видела свое дитя.

Один из ее братьев владел кофейными плантациями в Кении. Она слышала, что климат там куда более благоприятный, и как-то спросила мужа, почему бы им не переселиться в Кению. Правда, при этом не слишком верила, что он согласится — ведь вся его семья проживала в Бомбее, да и бизнес отнимал у него почти все время. Муж расхаживал по комнате с минуту-другую, а потом вдруг сказал, что идея в целом недурна. И добавил, что в Кении для него могут открыться новые деловые возможности. А затем сказал, что им обоим придется начать все заново, но весь этот местный фанатизм, нет, это не для него, он сыт им по горло.

Они уехали из Бомбея, когда Сорабджи было пять лет. И первые его детские воспоминания связаны с путешествием на корабле до Момбасы.

Он просыпался среди ночи и видел рядом мать. В темноте лишь поблескивали бриллианты у нее на шее и в ушах да белели перчатки. Она брала его на руки и несла на палубу, где ждал отец. Они ставили его на перила и держали; внизу вскипала у борта белая пена и уносилась прочь, в непроглядную тьму, на небе ярко блистали звезды, которые казались такими близкими.

Иногда к ним подходил кто-нибудь из пассажиров, начинал возмущаться и говорить, что ребенок в это время должен быть в постели. Но мать лишь смеялась в ответ и говорила, что они хотят увидеть комету.

Отец молча курил, а она показывала сынишке звезды и созвездия. Говорила, что ребенком страшно любила смотреть на звезды, объясняла, что и Земля — вот такой же крохотный шарик, затерянный в просторах Вселенной, которым нет ни конца ни края.

Мама умерла от малярии, когда Сорабджи было двенадцать. Отец отправил его в школу в Британию.

Директор школы пригласил мальчика на собеседование и был далеко не в восторге. А затем сказал, что сделает исключение и примет его в школу, но при одном условии: Сорабджи должен нагнать остальных ребят. И добавил, что в жизни не видел более необразованного мальчика.

Сорабджи неплохо разбирался в математике и выказывал интерес ко многим наукам. В Кении он проходил заочное обучение: как только с почты поступал очередной пакет с заданиями, он тут же решал все задачи и отсылал обратно, так что быстро делал успехи в интересующих его науках. Но терпеть не мог рисования, и бумаги с заданиями по рисованию валялись на полу в ожидании, когда у него возникнет желание заняться этим предметом. Однажды он подумал, что пора бы ликвидировать эту задолженность, поскольку куча бумаг на полу возвышалась уже футов на пять, не меньше. Но тут выяснилось, что нижни° бумаги съедены муравьями, и он махнул на них рукой.

Он сказал директору, что немало знает о разных науках и особенно силен в математике, на что директор заметил, что у мальчика к тому же проблемы с дисциплиной. И хотя он успешно справлялся с заданиями по математике, биологии, химии и физике, следует заняться и другими предметами, чтобы ликвидировать отставание.

Сорабджи сбегал из школы 27 раз, но всякий раз его ловили и возвращали назад.

Первый раз он убежал ночью. Он смотрел на северное небо — впечатление примерно такое же, как после визита в дорогой ювелирный магазин на Бонд-стрит вдруг оказаться у лотка уличного торговца, разложившего свои стеклянные побрякушки на дешевом бархате. Луна была на расстоянии 240 000 миль, далеко-далеко. Второй раз он сбежал на рассвете. Пешком прошел вдоль канала до следующего городка и увидел восход солнца. Оранжевый шар просвечивал сквозь ветви деревьев и находился на расстоянии 93 миллионов миль, тоже страшно далеко. Он добрался пешком до дома отца в Лондоне, но его вновь вернули обратно, в школу. Он продолжал убегать, его продолжали ловить и возвращать, и вскоре все объекты Солнечной системы стали казаться близкими и почти родными.

Расстояния просто завораживали его. Он читал о давно угасших звездах, чей свет дошел до нас только сейчас, миллионы лет спустя; самих звезд уже не существовало, но мы видели их. Иногда, поднимая голову к ночному небу, он думал о том, что все звезды уже давно угасли, но находились они так далеко от нас, что проверить это не было никакой возможности.

В такие минуты начинало казаться, что все на свете давным-давно умерло и остановилось.

Однажды в школьной библиотеке он обнаружил книгу по астрономии. И поскольку его страшно интересовали расстояния и угасшие звезды, решил начать с главы об эволюции звезд и открыл книгу на странице, где была напечатана диаграмма Герцшпрунга-Рассела, иллюстрирующая роль яркости и температуры в эволюции звезд. В жизни Сорабджи не видел ничего более прекрасного. Он даже не предполагал, что во Вселенной существуют столь поразительные научные открытия.

Он смотрел на диаграмму и думал: Почему я никогда не слышал об этом прежде? Почему об этом не знает каждый? Позже он не раз говорил о том, что неуютно ощущал себя в школе всего лишь по одной причине. Ни один из учителей даже не пытался поделиться этой потрясающей информацией с учениками, вместо этого несчастных заставляли долгими часами переводить красивые и звучные английские стихи на мертвую и неуклюжую латынь. Его просто пугала мысль о том, сколько еще столь же ценных и совершенно завораживающих фактов утаивалось от школьников. И вот он убежал в последний раз — и на сей раз побег увенчался успехом. Отправлять его обратно в школу не стали, он экстерном сдал все экзамены на «отлично» и поступил в Кембридж. Но так никогда и не забыл о том, сколько замечательных вещей было скрыто от учеников в школе.

И тут я вдруг подумал: Нет, стоп. Если бы Камбэй, наняв одного самурая, перестал бы набирать остальных, то этот шедевр современного мирового кинематографа имел бы продолжительность не 205 минут, а всего 32. На планете проживает пять миллиардов человек, а я, по сути дела, попробовал обратиться всего лишь к одному. И еще мне очень импонировал человек, сбегавший из школы целых 27 раз, хотя сам я перестал ходить в школу в возрасте шести лет.

И я уже чуть было не подумал: Вот оно! А потом сказал себе: Нет, не спеши с выводами, погоди минутку.

И спросил Сиб: Ты как будто знаешь ту историю о сбежавшем из племени ланго угандийце?

Сиб сказала: Да.

Я спросил: Это правда?

Сиб ответила, что, насколько ей известно, да, правда.

Я спросил: Но ты-то откуда знаешь?

Сиб сказала: В газете было напечатано интервью с доктором Акий-Буа, получившим почетный диплом Оксфордского университета. В нем он говорил, что целиком обязан доктору Сорабджи, проявившему незаурядный героизм и спасшему его от гибели.

Я спросил: Ну а насчет вулкана?

Сиб сказала, что где-то читала интервью с человеком, у которого была сломана рука. И что руку эту он сломал во время падения в кратер вулкана. Короче, он провалился в кратер, а Сорабджи его спас. Спустился к нему и вытащил. Сиб сказала: А почему ты спрашиваешь? Я ответил, что просто так, любопытно знать. О Пите я спрашивать не стал, потому что сам видел передачу «Математика — язык универсальный». Пит называл Сорабджи «этот маньяк» и «этот сумасшедший», но ни разу не опроверг того факта, что Сорабджи спас ему жизнь.

◘

Все это говорило о том, что Сорабджи не только блистательный астроном и математик, но еще и настоящий герой. Но хватит ли у меня духа обратиться к человеку, который был не только героем, но и гениальным ученым?

Сперва я подумал, что ни за что в жизни не смогу сделать этого. Но затем подумал: «Если ты трус, то заслуживаешь лишь то, что имеешь. Заслуживаешь только то, что имеешь сейчас».

И окончательно решив, что просто должен сделать это, я подумал, что прежде надо как следует подготовиться. Иначе просто нет никакого смысла идти к лауреату Нобелевской премии и говорить ему вещи, достойные уровня малолеток, увлекающихся «Улицей Сезам».

Проблема лишь в том, как именно мне следует подготовиться. И вот наконец я решил освоить анализ Фурье и трансформации Лапласа, а заодно выучить периодическую таблицу Менделеева, поскольку все равно уже давно собирался заняться ей. А также выучить еще и ряды кислотности Лимана, Балмера, Пасчена и Брэкетта, так как Сорабджи еще в молодости увлекался спектроскопией. И счел, что на первый раз этого хватит.

На подготовку ушло около месяца. Работать дома было нелегко, потому что то и дело отвлекала Сибилла, зачитывала отрывки из журнала «Общество любителей попугаев». Даже целые главы — к примеру, «Факторы воздействия на домашнего попугая», «Отрицательные стороны влияния человека», ну и так далее, в том же духе. Или же она вскакивала из-за компьютера, подбегала ко мне, заглядывала в книгу с анализом Фурье и говорила: О, совершенно потрясающе! В конце концов, пришлось пойти в библиотеку и работать там. К концу месяца я начал задаваться вопросом: а почему бы не потратить на это еще месяц или даже год? Неужели лишний год занятий столь увлекательными предметами не пойдет на пользу и не увеличит моих шансов? Даст шанс заиметь отца — лауреата Нобелевской премии, и не просто лауреата Нобелевской премии, а человека, как две капли воды похожего на Роберта Доната, что непревзойденно умеет прыгать с поездов на полном ходу. Если я заслужу это право — а я считал, что всякое право следует заслужить, — то тогда это будет равносильно тому, что получить право вскочить на поезд, несущийся на полном ходу. И все сразу станет легко и просто, и я со страшной скоростью буду уноситься все дальше от моей нынешней жизни, и мне ни разу не захочется оглянуться назад.

Да я бы и год потратил, если бы точно знал, чем именно надо заниматься. Но я не знал и к тому же думал, что если явлюсь к нему годом позже, а стало быть, стану старше на год, эффект будет уже не тот. Настоящего сюрприза не получится.

Я процитировал наизусть таблицу Менделеева — просто на счастье — и отправился на поиски Сорабджи.

Сорабджи начинал научную карьеру в Лондонском университете, и до сих пор поддерживал с ним связь, хоть и работал уже в Кембридже. Но при этом сохранил дом в

Лондоне, поскольку у него имелись дети, которые очень успешно занимались в школе, вот он и подумал, что есть смысл сохранить этот дом. А в общежитии Кембриджа ему предоставили несколько комнат, где он и обитал. Он мог быть и в Кембридже, где проводил свои основные исследования. Но мог находиться и в Лондоне, поскольку на дворе было лето.

И вот я сел в метро и доехал по кольцевой до «Саут-Кенсингтон». Зашел в Имперский колледж науки, техники и медицины, и женщина в приемной объяснила мне, что последние занятия состоялись здесь три недели тому назад. Тогда я сказал, что получил на лето школьное задание составить один проект по изучению астрономии и что частью этого проекта должно непременно стать интервью с каким-нибудь выдающимся астрономом. И нельзя ли в этой связи взять интервью у профессора Сорабджи? Пожалуйста! попросил я. И не будет ли она столь любезна дать мне его адрес, чтобы я мог записать? Пожалуйста! повторил я.

Она сказала: Профессор Сорабджи очень занятой человек.

Я сказал: Ну пожалуйста!

Она сказала, что не имеет права давать его адрес первому встречному.

Я сказал: Я изучал анализ Фурье на протяжении целого месяца каждый день и рассчитывал сделать сюрприз профессору Сорабджи. Очень вас прошу, ну пожалуйста!

Она сказала: Анализ Фурье! Но при чем здесь это?

Я сказал: Хотите, продемонстрирую вам, как исчисляется гравитационный потенциал в любой точке вне твердой однородной сферы с радиусом α и массой m?

Она сказала: Ну, я не...

Я спросил: А как насчет проблемы с вибрирующими струнами или мембранами? Допустим, у нас имеется кожаная поверхность барабана или мембрана квадратной формы, где все края закреплены и стороны одинаковой длины. Если подвергнуть смещению поперечное сечение такой поверхности, а затем отпустить, что у нас получится?

Она колебалась, видимо, не зная, что ответить, и тогда я взял со стола листовку с рекламой Имперского колледжа и торопливо написал на обратной стороне функцию Лежандра для расчета гравитационного потенциала в любой точке вне твердой однородной сферы радиусом α и массой m. А затем на другом листке принялся делать расчеты для последующих вибраций кожаной поверхности барабана квадратной формы, но тут она сказала: ладно, ладно, хорошо. И записала его адрес на карточке. Оказалось, что жил он совсем недалеко, можно пешком дойти.

И я отправился пешком к его дому. И все больше и больше нервничал. Что, если теперь, когда у меня появился реальный шанс заиметь идеального отца, я упущу эту возможность? Упущу лишь потому, что напрочь забыл массу трех наиболее распространенных изотопов гафния?..

Я сказал: Гафний. Графический символ элемента Hf. Атомный порядковый номер 72. Относительная атомная масса 178,49. Чисто природных изотопов 6. Масса наиболее распространенных в процентном отношении изотопов: 177 - 18,6%, 178 - 27,3%, 180 - 35,1%. Наиболее стабильные радиоизотопы с предположительным периодом полураспада — 181 (β—,γ) 42 d. Энергия ионизации 70,0 eV. Плотность в г/см^3 при 20°С 13,31. Температура плавления — 2227° Цельсия. Строение электронных орбиталей [Xe]4f^145d^26s^2. Степень окисления (валентность) IV. Радиус атома 156,4 α pm. Ковалентный радиус для простых связей 144 pm. Окислительно-восстановительный потенциал w/число электронов -1,505(4), иными словами некое рассчитываемое число. Отрицательность 1,2. Распространенность на планете Земля: 4·10-4.

Короче, я имел неплохое представление об этом элементе и его изотопах. И вообще думал, что могу выучить их все за это время. Но только теперь понял, что следовало бы выяснить, для чего предназначен окислительно-восстановительный потенциал Ε в V с числом электронов n. И еще я сожалел о том, что не пошел дальше и не выучил радиусов ионов в pm с числом окисления и числом координации. Что, если именно незнание радиусов ионов с числом окисления и числом координации станет единственной причиной, которая испортит мой визит к Сорабджи? И я уже хотел было повернуть обратно и отправиться домой, но потом вдруг подумал, что это просто глупо. Ведь это всего лишь химия, и возможно, она ему безразлична.

Я отыскал нужный мне дом, подошел к двери и постучал. Отворила женщина. Сверкающие темные глаза, черные точно вороново крыло волосы. На ней было пурпурного цвета сари. Она внимательно выслушала мои объяснения на тему подготовки специального школьного проекта и интервью.

А затем сказала: Сегодня у нас к обеду приглашены гости, так что, боюсь, муж не сможет уделить вам внимания. И вообще, возможно, он не сможет принять вас, потому что страшно занят все эти дни. А впрочем, входите, что толку лишний раз обивать пороги, может, он сумеет выкроить время и поговорить с вами. Или назначит другое время. Ваше имя?

Я сказал: Стив.

Она сказала: Заходите, Стив, посмотрим, что можно для вас сделать.

Я прошел за ней в дом. В комнате слева от холла работал телевизор. Но она провела меня в большую комнату справа.

У окна стоял высокий худой седовласый мужчина и смотрел на улицу. В руке у него был бокал с хересом. Он говорил: Да, мы еще далеки от того, чтобы понять это.

Сорабджи сказал, что ближайшие несколько лет будут решающими. Он стоял у камина с бокалом хереса в руке и рассуждал о звездных ветрах, активно жестикулируя при этом одной рукой, а потом поставил бокал на стол и начал жестикулировать и другой. Единственное, что я понял, так это то, что он говорил о звездных ветрах. Но сам я ничего не читал о звездных ветрах, как-то в голову не приходило. Мужчина что-то сказал, я не понял что, и тут Сорабджи заговорил о звездах Вольфа — Рейета. Звезда Вольфа — Рейета очень яркая, с широкими полосами эмиссии из углерода или азота. Я не понял ни слова из того, что говорил Сорабджи. Мне страшно хотелось выдать что-нибудь умное и замечательное, но все свелось к одной-единственной фразе о том, что звезда Вольфа — Рейета очень яркая, с широкими полосами эмиссии из углерода или азота.

А Сорабджи меж тем продолжал пылко рассуждать, хотя мы уже стояли у двери. Кожа не слишком темная, скорее даже болезненно-бледноватого оттенка; глаза пронзительные, черные, волосы тоже черные, вьющиеся. Нет, я просто не мог уйти вот так, ни с чем. С другой стороны, то, что я ни черта не смыслил в звездных ветрах и излучении звезд Вольфа — Рейета, вовсе не означало, что я не мог оказаться его сыном. Но мне совсем не хотелось говорить ему об этом прямо сейчас. Зачем? Чтобы увидеть, как он тут же решит, что мой уровень — это «Улица Сезам» и не более того?..

Он все еще пылко рассуждал о чем-то, но тут жена выбрала удобный момент и вмешалась.

Она сказала: ДЖОРДЖ. Этот мальчик хотел с тобой поговорить. О каком-то школьном проекте. Можешь выкроить время?

Он рассмеялся. А затем сказал: Это что, никак не может подождать ближайшие года полтора?

Она сказала: ДЖОРДЖ!..

Он сказал: Я не могу сейчас об этом думать. Ведь я почти убедил этого еретика в ошибочности избранного им пути, не правда ли, Кен?

Человек, стоявший у окна, ответил скупой улыбкой.

Не знаю, что я должен был сделать или сказать в тот момент.

Сорабджи вновь принялся рассуждать о своем, но жена сказала: ДЖОРДЖ!..

Он сказал: Надо посмотреть в ежедневнике. Может, и удастся выкроить немного времени. Ладно, позже решим. Почему бы вам не остаться на обед?

Спасибо, сказал я.

Он сказал: Вот и отлично. Может, моя жена займет вас каким-то делом и...

Жена снова одернула его: ДЖОРДЖ, но он сказал: Нет, таковы уж наши правила. Л потом объяснил, что их семейное правило гласит, что садиться за один стол со взрослыми может только тот, кто выполнил список домашних заданий. И объяснил, что его дети решают целый список задач каждый вечер. А потом усмехнулся и добавил: Ладно, не воспринимайте этого слишком серьезно, идет? Моих девочек не поймешь, порой мне кажется, они предпочитают есть перед телевизором, а не за одним столом со взрослыми, слушая мои разговоры с Кеном. Так что можете остаться и, если хотите, посмотреть вместе с ними по телевизору «Истэндерс».[27] А позже я посмотрю в ежедневнике, может, и удастся выкроить для вас время.

Жена отвела меня в другую комнату.

И сказала: Джордж просто помешан на математике, Стив.

Я сказал: Все в порядке.

Телевизор был включен. Девочки смотрели на экран и одновременно выполняли задания. Жена представила меня, девочки на секунду оторвались от экрана и тетрадей, а потом снова уставились в них. Она сказала, что я могу поработать над тем, чем хочется, и что ей самой пора наконец заняться обедом.

Младшая из девочек решала задачи со сложными дробями. Я подумал, что можно, конечно, ей помочь, но есть ли смысл? Вряд ли он высоко оценит мои усилия, если я выдам список таких задач. Причем даже не важно, правильно они будут решены или нет, с таким заданием может справиться кто угодно.

Средняя сестра работала над уравнениями с тремя переменными. Он вряд ли оценит, если я выдам ему решения всех этих уравнений с тремя переменными. К тому же на это уйдет куча времени.

Старшая сестра трудилась над детерминантами. Достаточно трудными, так что заняться ими имело смысл. Но задач было слишком много, так что и на это тоже уйдет куча времени.

Я спросил ее: А нет ли каких-нибудь других задач, которыми я мог бы заняться?

Она пожала плечами и сказала: Посмотри вон там. Может, найдешь что-нибудь.

И указала на папку на столе. И все девочки дружно расхохотались. Я спросил: Что там? Они ответили: Так, ничего особенного.

Я открыл папку, в ней лежала толстая пачка бумаг с напечатанными на них задачами. Там оказалось много задач, которые были мне явно не по зубам, и я стал перелистывать бумаги — вдруг найдется что-нибудь, связанное с анализом Фурье?

Вверху каждой страницы было написано: «3 часа». Я спросил: А когда обед?

Девочки ответили: Ровно в восемь.

Было 7.15. И я подумал: Если число всех этих задач разделить на три, то, пожалуй, к 8.15 и управлюсь.

Задачи на листках бумаги были самые разные, в то время как каждая из девочек занималась каким-то одним типом. И тогда я выбрал четыре задачи, связанные с анализом Фурье, — они были на разных страницах. Задачи оказались несколько сложнее тех, что приводились в моем учебнике, поэтому я закончил чуть позже, чем намеревался, к 8.30.

И пошел в столовую. Он сидел во главе стола и разливал вино по бокалам. И говорил:

Важность этого предложения, Кен, не подлежит никакому сомнению. Да, в чем дело?..

Я сказал, что выполнил свое задание.

Он сказал: Неужели?

Я сказал: Хотите проверить?

Он сказал: Боюсь, с этим придется немного подождать.

Я сказал: Тогда можете поверить мне на слово.

Он рассмеялся и сказал: Фироза, будь добра, поставь-ка нам еще один прибор.

Жена поставила на стол еще один прибор для меня и положила на тарелку огромную порцию карри. И сказала мне, что доктор Миллер пришел обсудить одну очень важную вещь и что муж заглянет в ежедневник чуть попозже, может, и выкроит для меня время. Сорабджи продолжал пылкие рассуждения и наполнил бокал доктора Миллера вином. А доктор Миллер все повторял: Вернемся к тому, о чем я говорил раньше. Все это продолжалось часа два, но девочки так и не пришли в столовую со своими задачами.

После обеда Сорабджи сказал: Будем пить кофе у меня в кабинете.

Я почувствовал, что пробил наконец-то мой час.

И вышел следом за ними из столовой, не забыв захватить бумаги. Мы прошли мимо комнаты, где работал телевизор, — три девочки по-прежнему сидели за столом, поглядывали на экран и решали задачи. Рядом с каждой стояло по тарелке с карри.

Доктор Миллер прошел в кабинет, за ним хотел прошмыгнуть и я, но тут доктор Миллер взглянул на меня и заметил с улыбкой: Сожалею, но мы должны обсудить одно очень важное дело.

И вдруг Сорабджи сказал: Да ничего, пусть заходит, осталось уточнить лишь кое-какие мелкие детали. Главное, что мы понимаем друг друга.

Миллер сказал: Хотелось бы надеяться

Сорабджи сказал: Уж поверьте

и попросил: Кофе и чего-нибудь покрепче

и тут Миллер посмотрел на часы и сказал: Знаете, мне пора, нет, честное слово, я и без того засиделся, к тому же ехать далеко

Сорабджи сказал: Что ж, в таком случае не буду вас искушать

и Миллер подхватил: Нет, лучше не надо. И да, кстати, где я оставил плащ? Ах вот он!..

Взял старый дождевик, висевший на спинке кресла, надел его, потом взял старенький портфельчик, стоявший возле того же кресла. И сказал: Полагаю, мы решили все основные вопросы.

Сорабджи сказал: Абсолютно. Уверен, мы пришли к согласию по всем основным проблемам

и Миллер тут же подхватил: Что ж, в таком случае надеюсь, картина наших дальнейших действий вам в общих чертах ясна

и Сорабджи сказал: О да, это было чрезвычайно полезно, спасибо за то, что зашли.

Миллер сказал: Что вы, не за что. А потом добавил: К концу недели надеюсь представить вам предварительный письменный вариант.

Сорабджи сказал: Позвольте проводить вас до дверей.

Я слышал, как захлопнулась дверь и как Сорабджи, тихонько насвистывая, шел по коридору.

Вошел в кабинет и увидел меня. И сказал: А ты, я смотрю, от избытка скромности не умрешь, верно?

Я спросил: Что вы имеете в виду?

Он сказал: Ладно, не важно. В любом случае я тебе признателен. Давай посмотрим, как ты справился с задачами.

Я протянул ему листки бумаги. И сказал: Пришлось решить несколько дифференциальных уравнений, потому что остальные отняли бы кучу времени.

Он смотрел на листки и улыбался. Затем окинул меня беглым взглядом и снова опустил глаза. А потом спросил: Где ты это взял?

Я ответил, что из папки.

Из папки? недоверчиво переспросил он.

Быстро перелистал бумаги, затем стал проглядывать их уже медленнее, видно искал ошибки. В одном месте остановился, взял карандаш и что-то вычеркнул, в другом что-то написал внизу страницы. И вот наконец положил бумаги на стол. И улыбнулся.

Молодец! сказал он.

Он сказал: Видел первокурсников, которые не справлялись с этими задачами. Да что там первокурсники, попадались и выпускники, которых эти уравнения ставили в тупик.

Он сказал: Подобный результат почти восстанавливает веру в нашу систему образования. Однако подозреваю, без частного преподавателя тут не обошлось.

Я сказал, что мне помогала мама.

Он сказал: Снимаю перед ней шляпу!

А потом улыбнулся и добавил: Доставь мне еще одну радость. Скажи, что собираешься стать астрономом.

Я сказал, что еще не решил, кем стать.

Он сказал: Но ты бы не пришел сюда, если бы не интересовался этим предметом, верно? Полагаю, тебя можно убедить!

Он сказал: Извини, но я действительно был страшно занят, когда ты появился. Даже забыл, зачем ты пришел. Хочешь, чтобы я подписал тебе книгу?

Я подумал, что отступать уже поздно.

Вот он поднимает свой меч из бамбуковой палки. Медленным и плавным движением заносит его над головой.

Я сказал...

Я сказал это так тихо, что он не расслышал. Он сказал: Прости, что-то я не понял?.. Я сказал уже громче: Хотел увидеть вас, потому что я ваш сын.

Он резко и со свистом втянул воздух. Потом покосился на меня, тут же отвернулся, взял со стола бумаги и снова начал проглядывать их, не произнося ни слова. Просмотрел одну страницу, потом другую, затем сказал:

Она говорила мне, что...

Он сказал: Она никогда не говорила мне, что...

Потом снова перевел взгляд на странички с анализом Фурье.

И тихо сказал: Сын, которого у меня до сих пор не было.

И поднял голову. В глазах у него блестели слезы.

Он опустил мне руку на плечо, засмеялся и покачал головой. Сам не понимаю, как я мог этого не заметить, сказал он, смеясь и качая головой, ты в точности такой же, каким был я в этом возрасте...

Я не знал, что сказать.

Он спросил: А она не говорила тебе...

Я сказал: Она мне никогда ничего не говорила. Просто однажды я заглянул в конверт, на котором было написано «Вскрыть в случае моей смерти». Она об этом не знает и...

Он спросил: И что там говорилось?

Я ответил, что не слишком много.

Он спросил: Значит, ты живешь здесь? Что-то я не совсем понимаю... ведь она до сих пор живет в Австралии, верно? Как раз на днях была статья...

Я быстро вставил: Я живу с бабушкой.

Он сказал: Ах, ну да, конечно. Глупо, я как-то не подумал об этом. И вообще, это страшно на нее похоже.

Он сказал: Так ты ходишь здесь в школу, да? А на летние каникулы едешь к ней?

Я сказал, что не хожу в школу. Он снова принялся проглядывать странички с уравнениями, потом улыбнулся и сказал: И все равно, не совсем понимаю...

А потом вдруг сказал: А ну-ка, скажи, что ты знаешь об атоме?

Каком атоме? спросил я.

Он сказал: Не важно. Любом атоме.

Я сказал: Атом иттербия имеет 70 электронов, относительная атомная масса 173,04, энергия ионизации 6,254 электровольта...

Он перебил меня: Это не совсем то, что я имел в виду. Меня куда больше интересует структура...

Я подумал про себя: Что произойдет, если я начну объяснять структуру?

Я спросил: Структура?

Он сказал: Расскажи все, что знаешь о ней.

Я рассказал все, что знал, а потом объяснил, почему, по моему мнению, нет никакого смысла утверждать, что если бы не электрические заряды, мы могли бы проходить сквозь стены.

Он рассмеялся и стал задавать новые вопросы. Если я отвечал правильно, он радостно смеялся; если я не знал ответа, он объяснял, размахивая руками. Все это страшно походило на телевизионное шоу, за тем разве что исключением, что объяснения были более сложными и время от времени он писал на листке бумаги какую-нибудь формулу, а потом спрашивал, понятно ли мне.

И вот наконец он сказал: Надо бы устроить тебя в школу. Главное — выбрать хорошую школу, и тогда тебя никто и ничто не остановит. Как насчет Винчестера?

Я спросил: А нельзя ли поступить прямо в Кембридж?

Он изумленно посмотрел на меня, потом хлопнул себя по коленке и громко расхохотался. И сказал: А нахальства, как я погляжу, тебе не занимать!

Я сказал: Вы же сами говорили, что видели студентов, которые не справлялись с этими задачами.

Он сказал: Да, видел. Но то были далеко не лучшие студенты университета.

А потом добавил: Все зависит от того, чем ты намерен заниматься дальше. Хочешь стать математиком?

Я сказал: Не знаю.

Он сказал: Если бы ты хотел... если бы был уверен, что хочешь заняться именно этим, то можешь продолжать в том же духе, рано или поздно что-нибудь из тебя обязательно получится. Но если хочешь заняться какой-нибудь другой наукой, следует принимать во внимание и многие другие факторы. Достаточно взглянуть на бедного, несчастного Кена.

А что с ним не так? спросил я.

Он сказал: Нет, достаточно только взглянуть на него! В прошлом году они урезали расходы на ЕКА, Европейское космическое агентство, и теперь он не может заниматься своим проектом. Не может двигаться дальше. Его студенты-выпускники тоже не могут продвигаться. Стараются наскрести какие-то крохи за рубежом, мечутся в поисках спонсоров. Каких результатов можно ждать от исследований, если правительство урезает расходы на эти исследования, делая тем самым их просто невозможными? И кто, как ты думаешь, согласится финансировать их, если они не дают немедленных практических результатов?

Он смотрел на меня с самым серьезным видом, тот же взгляд я подметил у него, когда он писал формулы на листке бумаги, формулы, недоступные пониманию большинства людей. А потом сказал: Каждая наука обходится очень дорого. А самая дорогая из всех — это астрономия.

Он сказал: Самая дорогая из всех, и сделанные астрономами открытия пока что не окупаются в промышленности. А оттого и денег от промышленников ждать нечего.

Он сказал: Если тебе нужны сотни миллионов фунтов, то рано или поздно придется говорить с людьми, которые абсолютно не понимают того, чем ты занимаешься. Да и не хотят понимать, потому что еще в школе ненавидели науку. Но ты просто не можешь допустить, чтобы тебя отшвырнули прочь.

Мне захотелось сказать ему сразу две вещи. Первое: меня не так-то просто отшвырнуть прочь, потому что я занимаюсь в юношеской школе дзюдо в Бермондси. И второе: о’кей.

И я выбрал «О’КЕЙ».

Он сказал: Вот ты вроде бы согласился со мной, но сам не понимаешь, что говоришь. Думаешь, если умный, так можешь понять все на свете? Я не считаю, что при занятиях математикой, — тут он снова покосился на листки с уравнениями, — у тебя когда-нибудь возникнут подобные проблемы. Но ты должен научиться понимать вещи, в которые порой трудно поверить. И если не научишься верить в них сейчас, потом будет уже поздно.

Труднее всего, почти невозможно, было поверить в то, что я наяву слышу эти слова. Лауреат Нобелевской премии уверяет меня, что я вполне могу заняться любой наукой! Лауреат Нобелевской премии говорит, что рад, что у него такой сын. Рассуждает о самых серьезных вещах с самым что ни на есть серьезным видом, а потом на лице его вдруг расцветает улыбка. Точно он специально приберегал эту улыбку для сына, которого у него прежде не было и которого ему так хотелось иметь. Он был гением, человеком блестящего ума и считал меня человеком блестящего ума. Он выглядел как кинозвезда и считал, что я очень похож на него. И вместо того, чтобы проверять меня на знание столиц мира, он рассуждал о том, что это значит — заниматься самой дорогой в мире наукой. Я думал: Что ж, если ему так хочется быть мне отцом, почему бы ему и не быть мне отцом? А время от времени в голову приходила уже совсем другая, пугающая мысль: Что, если он решит испытать меня на знание формулы Лагранжа и сразу поймет, что никакой я ему не сын?

Он сказал: Ты не должен понимать меня превратно... Я вовсе не утверждаю, что люди, выписывающие чеки, не любят науку. Просто они избраны другими людьми, которые не любят науку. Их имена упоминаются в газетах, ориентированных на бесчисленное множество обывателей, обожающих читать всякую чушь о динозаврах. Ты должен понять, что газеты, публикующие отчеты о решениях власть имущих, так же охотно ежедневно публикуют астрологические прогнозы, в которые не верят ни сами издатели, ни читатели. Но тем не менее это приносит газете большую материальную выгоду.

Он сказал: Тебе следует понять, что ты просто не можешь позволить себе действовать так, точно постоянно имеешь дело со взрослыми, вполне разумными людьми. Ведь приходится иметь дело с людьми, которые вовсе не хотят понимать, как работает тот или иной механизм. Тебе придется иметь дело с людьми, которые прежде всего будут ждать, что ты пробудишь в них детское ожидание чуда. С людьми, которые будут настроены заранее отвергать в тебе саму возможность понимания скучных и непонятных предметов, таких, как математика, и...

Тут зазвонил телефон. Он сказал: Прошу прощения, я сейчас.

Подошел к столу и поднял трубку. И сказал: Да? О нет, ничего подобного, лично я считаю, что все прошло просто замечательно, не думаю, что в этом квартале нам следует ожидать неприятностей. К тому же он обещал представить письменные материалы к концу недели, так что будет отсрочка еще на несколько дней.

Последовала пауза, затем он рассмеялся. И сказал: Ты же не ждешь, чтобы я прокомментировал это прямо сейчас... нет, нет, просто приезжай как можно скорее. Да, именно. Пока!

И повесил трубку. Он хмурился и одновременно улыбался.

Он сказал: Знаешь, порой люди насмехаются над христианскими фундаменталистами. И говорят — раз вы считаете, что Библия действительно является словом Божьим, раз слово Божье для вас важнее всего на свете, как же получается, что вы не знаете языков, которые сам Господь Бог избрал для этих текстов? Если вы считаете, что существует Создатель, творец всего сущего вокруг, то достаточно оглянуться — и сразу поймешь язык, на котором он думает. На языке математики думали миллиарды лет. Нет, разумеется, если как следует разобраться, религию так просто не переспорить, тут недостаточно одного бездумного презрения и отрицания Создателя и его творений-Тут он вдруг умолк, призадумался, а потом сказал: Ты упомянул, что она про это ничего тебе не говорила. И все же... что именно она сказала?

Я ответил: Ну, я не...

Он перебил меня: Ладно, не важно. Ты имеешь право знать. Я твой должник.

Я подумал: Надо прекратить это.

И сказал: Да нет, просто...

Он перебил меня: Нет уж, позволь мне закончить. Нелегко об этом говорить, но ты имеешь право знать.

Я подумал: Надо кончать с этим, и немедленно

но Сорабджи, работавший на телевидении, имел немалый опыт в общении с людьми и умел затыкать им рот, когда они хотели перебить его, и я не знал, как поступить.

Я сказал: Нет. Я сказал: Вам вовсе не обязательно говорить это мне.

Я сказал: Вообще-то я не ваш сын.

Он сказал: Господь свидетель, я это заслужил. У тебя есть право обижаться на меня.

Я сказал: Я не в обиде. Я просто констатирую факт.

Он сказал: Хорошо, пусть будет факт. А как насчет вот этого, — и он потряс зажатыми в руке страничками с анализом Фурье и добавил: — Ведь это тоже факт, от этого не уйдешь. И между этими двумя фактами существует совершенно очевидная связь, нравится тебе это или нет. И ты прекрасно это понимаешь, иначе бы тебя здесь просто не было...

И он принялся энергично расхаживать по комнате и говорил так быстро, что не было никакой возможности перебить его.

Он сказал: Моя жена просто замечательная женщина. Чудесная женщина. Она потрясающе исполняет свой долг. И Бог свидетель, я вступал в брак с открытыми глазами. То была женитьба по договоренности, мой отец хотел помочь своему старому партнеру по бизнесу, и хотя сам женился без согласия семьи, — может, именно потому, что женился без согласия семьи, — хотел, чтобы со мной все было иначе. Чтобы женой моей стала девушка, приверженная зороастризму, а здесь он просто не видел достойной меня. Нет, я вовсе не хочу сказать, что на меня оказывалось какое-то давление, ничего подобного. Отец прекрасно понимал, что воспитывался я в чисто западном духе. Просто попросил, чтобы я встретился с ней, сказал, что это очень красивая и хорошо образованная девушка, прекрасный, добрый человек. И еще сказал, что если она мне не понравится, настаивать он ни в коем случае не будет. Но также не будет ничего страшного, если я встречусь с этой девушкой, он даже вызвался оплатить мой перелет до Бомбея.

Нет, конечно, нельзя сказать, что это была любовь с первого взгляда. Но поладили мы прекрасно, во всех отношениях. И еще я понял, что если женюсь на ней, то смогу на сто процентов рассчитывать на поддержку моей семьи во всем, особенно в том, что касается карьеры, а это была единственная вещь, которая волновала меня всерьез. В конечном счете, как мне кажется, все получилось прекрасно. Наверное, потому, что так бывает всегда, когда совершаешь поступки вполне осознанно.

Он приподнял руку, увидев, что я хотел что-то сказать, и продолжил: Но вот в начале 80-х я отправился на Гавайи, на конференцию по ультракрасному излучению. И там я встретил ее. Она руководила раздачей материалов; слово за слово, и не успели мы опомниться, как поняли, что влюбились по уши. Она была... не знаю, как она выглядит теперь, но помню, что я, едва увидев ее, подумал: красивей девушки в жизни не видел. Даже сердце замерло. Все это звучит так тривиально, я понимаю, но ощущение было такое, точно я получил удар под дых. Никогда бы не подумал, что со мной может случиться такое. И еще она была необыкновенно умна, обладала поразительной для своего возраста интуицией. Я и не предполагал, что встречу человека, с которым можно говорить и не думать о том, что надо при этом что-то объяснять.

Он умолк. Но не успел я воспользоваться паузой, как Сорабджи заговорил снова.

Он сказал: Возвращаться в Лондон до смерти не хотелось, но пришлось. Она вернулась в Австралию. На протяжении нескольких лет мы виделись только на конференциях. И вот наконец я сказал ей, что так дальше продолжаться не может. Страшно не хотелось обижать жену, но я знал — так дальше продолжаться не может. Мы и без того опаздывали с проектом «Колосс» на целых три года, а чтобы довести его до ума, требовалось, по моему подсчету, года четыре, а то и пять. И тогда я про себя решил, что как только «Колосс» будет запущен на орбиту, попрошу у Фирозы развода. А она... она может приехать в Англию, если захочет, найдет себе тут что-нибудь, а если понадобится, сам поеду в Австралию и начну там что-нибудь искать. И тут она сказала, что беременна. И тогда я спросил: Что ты намерена делать?

Он сказал: Она смотрела на меня и молчала. Что ты хочешь, чтобы я сделал, спросил я ее. И тут вдруг она заплакала, — совершенно душераздирающее зрелище. Я спросил: Как, по-твоему, я должен поступить? Ты должна осознавать все последствия. Да, именно так и сказал ей, и это потом долго мучило меня, но в тот момент я был в смятении, как-то плохо соображал, что делаю и говорю. И я спросил ее: Как ты оцениваешь наши природные запасы топлива? Как, по-твоему, люди смогут заниматься наукой без нефти и ее побочных продуктов? Сколь долго они смогут на них продержаться и заниматься той наукой, которой занимаемся мы? Вполне ли ты уверена в том, что научные результаты будут столь же впечатляющи и без этих побочных продуктов?

Позже я понял, что, должно быть, был в состоянии шока. Но в тот момент мне почему-то казалось страшно важным узнать, как она оценивает наши природные топливные ресурсы. Нашим отношениям все равно рано или поздно пришел бы конец, но почему в тот момент я не был к ней добрее? Мне прежде всего следовало бы успокоить ее, а вместо этого я продолжал мучить бедную девочку вопросами о побочных продуктах нефти. Возможно, для того, чтобы мы оба сохраняли ясность мысли. А она все плакала и плакала. Что мне было делать? Проект «Колосс» находился на той решающей стадии, когда я просто не мог позволить себе такую роскошь, как развод, особенно с учетом того, какие финансовые последствия повлечет он за собой. На зарплату ученого в этой стране просто невозможно было содержать две семьи. Да, если бы я принял хотя бы одно предложение из Штатов, а они поступали на протяжении нескольких лет, финансовое положение можно было бы поправить, но в тот момент я не мог, просто не имел права отказаться от проекта. А потому не видел выхода.

Она все плакала и смотрела на меня. А потом сказала: Джордж!.. Я спросил: Почему ты так на меня смотришь? Разве я создал этот мир? Разве я волшебник? Думаешь, мне самому нравится, как он устроен, этот наш мир?

Я спросил: Что, как ты думаешь, я могу сделать?

Тут она перестала плакать и сказала, что сама попробует что-то придумать. Но я просто не мог этого допустить. Она была так талантлива и так много работала, родилась и выросла на задворках общества, разводила овец, занималась вязанием или чем-то там еще, чтобы накопить денег и купить себе первый телескоп. И я просто не мог позволить, чтобы она разом отказалась от всего, чего достигла. Она только что получила место преподавателя в университете, и если бы у нее родился ребенок, то потеряла бы это место. И я сказал: Знаешь, ты должна посмотреть на эту проблему с чисто практической точки зрения. Ты что, собираешься вернуться к своим овцам? И провести остаток жизни, наблюдая за полетом комет?

Она ответила, что как-нибудь постарается справиться с этой проблемой сама. И попросила дать ей немного денег. Я не стал с ней спорить. После этого мы ни разу не встречались, хотя до меня доходили слухи, что она продолжает заниматься наукой и достигла в карьере определенных успехов. А потому я сделал вполне однозначный вывод, что... Впрочем, теперь это уже не важно. Я мечтал о том, что в один прекрасный день она вдруг внесет какие-то предложения в проект «Колосс», и тогда я обязательно помогу их продвинуть, и это даст ей возможность заработать вполне приличные деньги. Но этого не случилось. Она продолжала заниматься астрономией, но используя совсем другое оборудование, что ничего не давало.

Он сказал: Ты должен меня понять. Наши исследования, возможно, единственный шанс для человечества. Нет, в ближайшие 10-20 лет еще обойдется, но в будущем проблема встанет очень остро. Все земные природные ресурсы будут исчерпаны, и нужно будет искать новые источники энергии, вне пределов нашей Солнечной системы, чтобы продлить существование человека как вида еще на 10 000 или 20 000, а может, и несколько сотен тысяч лет.

Он продолжал расхаживать по комнате. А потом сказал: Мне это далось ох как нелегко, поверь! Но потом я понял, именно такого решения она от меня и хотела. Хотела, чтобы я продолжил свой путь. И я рад, что и она тоже нашла свой путь.

Он положил мне руку на плечо и улыбнулся.

И сказал: Если она не знает, что ты здесь, у меня, тем лучше. Это значительно упрощает дело. Уверен, у нее есть свои соображения насчет того, как следует тебя воспитывать, но так дальше продолжаться не может. Ты должен общаться со своими сверстниками. Я раздобуду анкету для поступления в Винчестер, ты заполнишь ее и отошлешь в эту школу. Все необходимые рекомендации я предоставлю. И тебе вовсе не обязательно говорить ей, что был у меня. Дождись, пока не получишь стипендию в университет, тогда и поставишь ее перед фактом.

Я спросил: А с чего это вы решили, что я получу стипендию?

Он сказал: А почему бы тебе ее не получить? Нет, конечно, если возникнут какие-то проблемы, я могу переговорить с людьми, выбить из спонсоров деньги. Не вижу особых проблем.

Я сказал: Но ведь существует очередь, какой-то там специальный список?

Он сказал: Может, и существует, но в данный момент это к делу не относится. Главное, чтобы тебя грела сама эта идея. Вообще, как я вижу, ты не слишком разбираешься в системе. Давай посмотрим на ситуацию глазами школьной администрации. Представь, к ним приходит мальчик с рекомендацией от лауреата Нобелевской премии, где написано, что этот лауреат считает его будущим Ньютоном. А также, что их школа является, по его мнению, самой продвинутой из всех школ в стране, где полностью могут проявиться выдающиеся таланты и способности этого мальчика. И перед ними тут же возникает соблазнительнейшая из перспектив — заиметь в учениках гарантированного гения, чьи портреты будут украшать школьные альбомы. Они также поймут, что на всем протяжении обучения этого потенциального гения к их школе будет приковано внимание человека, который не только стал лауреатом Нобелевской премии, но и является ведущим популярной телепрограммы. А стало быть, может украсить своим присутствием большие школьные торжества. Да я могу устроить тебя в любую школу в этой стране, выбор за тобой! Ты только назови. Ни в коем случае не хочу оказывать на тебя никакого давления. Назвал Винчестер лишь потому, что считаю его лучшей у нас школой.

Я пытался изобразить радость по поводу поступления в престижную школу в возрасте двенадцати лет. Но в сравнении с поступлением в Кембридж эта идея казалась не такой уж и привлекательной. И я заметил: А что, если я уже получил все эти знания?

Он сказал: Возможно, поступив туда, ты обнаружишь, что это вовсе не так. И даже если так, лично я не вижу ничего плохого в том, чтобы укрепить эти знания. Расширить их в любом случае не повредит. Ученые должны быть всесторонне развитыми людьми, и тебе не помешает потратить какое-то время и на изучение гуманитарных предметов. Может, выбрать один или два иностранных языка, тоже очень способствует развитию.

Я представил себе, как буду объяснять Сибилле, что получил стипендию в Винчестер. Представил, что Сиб не станет спрашивать меня о том, кто дал мне туда рекомендацию. Попытался представить, что Сиб поверит, что на Винчестер произвела неизгладимое впечатление рекомендация от моего преподавателя из юношеской школы дзюдо.

Должно быть, он подумал, что меня ничуть не греет идея изучать иностранные языки. Он сказал: Знаю, что ты думаешь и чувствуешь, понимаю, что тебе с твоими математическими способностями не слишком хочется тратить время на эти предметы. Но лишние знания еще никому не повредили. К тому же в школе ты получишь хороший опыт чисто практической лабораторной работы. Ты когда-нибудь бывал в лаборатории? Нет, я уверен, что нет.

Я пытался представить себе, как буду объяснять Сорабджи, что вовсе не являюсь его сыном в чисто генетическом смысле этого слова.

А Сорабджи продолжал тем временем расхаживать по комнате и говорить о школе. Глаза его сверкали, он размахивал руками, и постепенно эта идея начинала казаться все более и более привлекательной. Нет, конечно, она не шла ни в какое сравнение с экспедицией на Северный полюс или с путешествием по монгольским степям, но приобретала все более зримый характер. Он говорил о школьных учителях; он говорил о мальчиках, которые непременно станут моими друзьями на всю жизнь. Он был счастлив, считая, что может хоть что-то для меня сделать. И я уже начал думать, что если бы мы с ним сражались настоящими мечами, я бы его убил. Я просто не мог заставить себя сказать, что я не его сын.

К тому же почему бы мне и не попробовать походить в эту школу?

И я подумал: Чем я, собственно, рискую?

Если он прав, у меня все получится. Я получу стипендию и пойду в школу, и если даже он потом узнает, что я его обманул, то в любом случае будет уже поздно. Не смогут же они отобрать у меня эту стипендию, раз деньги уже внесены. Ни за что не отберут, даже если он скажет им, что дал мне рекомендацию только потому, что думал, что я довожусь ему сыном. И вряд ли он вообще станет объяснять, что дал мне рекомендацию лишь по этой причине. Да и Сибилле будет легче в материальном смысле, если я буду учиться в этой школе. И тогда она сможет купить себе «Историю еврейского народа в возрасте Иисуса Христа» Шё-рера, все эти великолепно изданные в «Вермес и Миллар» четыре тома, без которых не может обойтись ни один интеллигентный дом. Уж если я смог убедить лауреата Нобелевской премии, что являюсь его незаконнорожденным и давно утраченным сыном, то что мне стоит убедить родную мать, что я получил стипендию в Винчестер?

Почему бы и нет, подумал я.

Даже если из этой затеи ничего не получится, это нисколько не помешает мне поступить в Кембридж чуть позже, ну допустим, в возрасте тринадцати лет. Почему бы нет? В любом случае это лучше, чем еще одна зима, проведенная в бесконечных поездках по кольцевой.

Он смотрел на меня, и во взгляде читалась симпатия и любовь.

И я сказал: Не знаю.

Я подумал: А может, лучше не говорить ему об этом? Сибилла будет счастлива. Он — тоже. На протяжении долгих лет он нес этот тяжкий груз, чувство вины, поскольку тогда ничего не смог сделать для этой женщины. Зато теперь может хоть что-то сделать для меня. Что в этом плохого, если я оставлю его в неведении?

Тут зазвонил телефон.

Он развел руками и улыбнулся, как бы давая понять, что этим непрошеным звонкам не будет конца. И сказал: Извини, я на секунду.

Подошел к столу, снял трубку. И сказал: Сорабджи!

А потом сказал: Да. Похоже, у вас проблемы?

Последовала долгая пауза.

Затем он сказал: Не могу не согласиться с вами, Рой. Но что, как вы думаете, я могу сделать? Я даже не являюсь членом комиссии...

Снова пауза.

Затем он произнес: Я был бы просто счастлив помочь, но просто не вижу, каким образом мог бы...

Еще одна пауза.

Он сказал: А вот это очень интересное предложение.

Он сказал: Это, разумеется, весьма неординарное решение, но нигде не сказано, что...

Он сказал: Послушайте, Рой, могу я вам перезвонить, ну скажем, завтра? В данный момент я где-то на полпути к правильному решению. Не хочу внушать вам несбыточные надежды, но и исключать такой возможности ни в коем случае нельзя.

Еще одна пауза, а потом он сказал: Прекрасно. Да. Спасибо, что позвонили.

Я не сводил с него глаз. Я не понял, о чем шла речь. Как, впрочем, не понял и того, о чем они беседовали с доктором Миллером. Я так толком и не понял, что произошло с той австралийской астрономшей; я не понимал, что происходит с тремя его дочерьми, занятыми решением бесконечных задач. Все эти косвенные свидетельства не говорили мне ни о чем; и я не видел способа получить более надежные и относящиеся к делу свидетельства. И уж тем более и помыслить не мог о том, чтобы получить их от самого Сорабджи.

И еще я подумал, что если соглашусь, позволю ему помочь, то навеки обречен остаться его сыном. По телевизионным передачам следовало бы догадаться, что всякий раз в критические моменты он начинал расспрашивать людей о побочных нефтяных продуктах. Но это еще не конец света. В такие вот критические моменты я буду просто избегать его. А в остальное время... что ж, возможно, он даже возьмет меня с собой на вертолет и научит карабкаться по веревочной лестнице. Или возьмет в полет над Ла-Маншем и будет по дороге объяснять всякие сложные вещи, настолько сложные, что без объяснений тут просто не обойтись. И это будет больше, чем простые встречи... это будет... Впрочем, пока что я еще плохо себе представлял, во что все это выльется.

И еще мне показалось, что с таким отцом мне будет куда как сложнее, нежели, к примеру, с Вэлом Питерсом. У того было полно недостатков. Он путал ДНК и РНК. Заводил беспорядочные сексуальные связи во время своих путешествий. Этот список можно было бы продолжить. Но при этом никто не стал бы упрекать меня за то, что мой отец таков, каков он есть. Просто уж так устроен. В то время как...

Я спросил: Что, проблемы?

Сорабджи удивился. И сказал: Любопытство погубило кошку.

А потом улыбнулся и пожал плечами. И сказал: Ничего интересного. Обычная административная суета и интриги. Не забивай себе голову всякой ерундой.

И я понял, что больше просто не вынесу этого. Надо ему сказать. Но затем я подумал: А почему, собственно, я должен ему говорить?

Просто скажу ему, что подал заявление в школу, а сам не подам. Все очень просто, потому что если я сейчас уйду, он меня никогда не найдет. А если поговорит с той женщиной, то выяснится, что никакого ребенка у нее не было. А если не свяжется с ней, то и не узнает.

Но я знал, что просто обязан ему сказать. И чем раньше, тем лучше, иначе я перестану собой владеть.

Я сказал: Вам совершенно не обязательно писать мне рекомендацию.

Он спросил: Это еще почему? Боишься, кто-то что-то заподозрит? Да им и в голову не придет! Мне попался на глаза блистательно способный мальчик, самоучка, а я, со своей стороны, сделал все, чтобы свести его с нужными людьми, что может быть естественней? Что же касается чисто внешнего сходства, — да, следует это признать. Но многие ребята сегодня носят короткие стрижки. И если ты сходишь в парикмахерскую подстричься — перед тем как отправиться туда, я уверен, это не будет бросаться в глаза.

Я сказал: Возможно, вы просто не захотите писать мне рекомендацию, узнав, что на самом деле я никакой вам не сын.

Он удивился: Что?

Я сказал: На самом деле я не ваш сын.

Он нахмурился и повторил: Что?

Я сказал: Я все это выдумал

Он начал было: Ты... А потом сказал: Ерунда. Ты обижен, тебе неловко, но к чему отрицать очевидное? Ведь мы похожи как две капли воды.

Я сказал: Моя мама говорит, что вы похожи на Роберта Доната. Вы с ним случайно не родственники?

Он не сводил с меня глаз. А потом сказал: Так ты... Но могу я узнать почему?..

Я объяснил про «Семь самураев».

Похоже, этого он не ожидал. Нахмурился, долго молчал, а потом сказал: Все это как-то странно. Не вижу смысла.

Я заметил, что, по-моему, смысл налицо.

Он уставился на странички с анализом Фурье, разложил их на столе, разгладил ладонью. Потом вдруг сгреб листки бумаги, скомкал и бросил в мусорную корзину. И сказал: Так, значит, ты мне не сын.

Он сказал: Нет, разумеется, она никак не могла поступить таким образом. Мне следовало бы сразу догадаться.

И долго и молча смотрел на меня.

Я сказал: Извините.

Он сказал: Подойди сюда.

Я не двинулся с места. А потом сказал: Я пытался вам объяснить, но, видно, не получилось.

Он сказал: И поступил довольно глупо. Зачем понадобилось лгать, если потом отказался от этой лжи?

Я спросил: Означает ли это, что я все равно могу связаться с нужными людьми?

Он смотрел на меня и не произносил ни слова. Лицо холодное, лишенное какого-либо выражения, точно он подсчитывал про себя все «за» и «против».

И вот наконец он произнес безжизненным, невыразительным голосом: Теперь ты владеешь информацией, знать которую тебе совершенно ни к чему. И эта информация представляет для меня определенную опасность.

Он сказал: Посоветовал бы тебе быть осторожнее в высказываниях. Полагаю, что если ты попытаешься использовать эту информацию против меня, тебя ждут большие неприятности.

Я сказал, что вовсе не собираюсь использовать ту информацию и что пытался его остановить. Мне так многое хотелось ему еще сказать. Ведь чуть раньше он был просто в восторге от уравнений. Неужели, думал я, для него так важно, кто именно успешно решил эти уравнения — совершенно посторонний человек или тот, в чьих жилах течет его кровь? Тот, кто унаследовал от него 50 % генов?.. Я почувствовал, что теперь не время выяснять это. И сказал: Просто я хотел... просто мой родной отец постоянно путает общую теорию относительности с частными случаями.

Сорабджи изумленно взирал на меня.

Я сказал, что вообще-то не знаю его, что нас связывает всего лишь генетическое родство, и я просто подумал, что...

Он продолжал смотреть на меня. И мне показалось, что он вовсе не слушает меня; просто думает о том, что не может ничего для меня сделать.

Я сказал: Вы не знали, что так случится. Возможно, поступили правильно. Иначе бы она просто сошла с ума. Возможно, вы даже спасли ей жизнь. И то, что вы тогда сказали ей что-то не то, чего не должны были говорить, вовсе не означает, что вы были не правы...

Я не видел, как взлетела его рука. И не успел опомниться, как он нанес мне удар по голове такой силы, что я упал и покатился по полу. Почти тут же вскочил на ноги, но он был уже тут как тут. Размахнулся, ударил и снова сбил меня с ног. И опять бросился на меня, но тут я откатился в сторону и успел подставить ему подножку. Он упал. Прямо на меня.

Я и пошевелиться не мог, он давил на меня всем своим весом. В комнате громко тикали часы, прежде я их не замечал. А они все тикали и тикали. И ничего не происходило.

Он запыхался, точно после тяжелого боя. Глаза сверкали. Я не знал, что́ он способен выкинуть в следующую секунду.

В дверь постучали. Жена окликнула его: Джордж!

Он сказал: Подожди две секунды, я сейчас, дорогая!

Я слышал ее шаги, удаляющиеся по коридору. И только тут понял, что надо было закричать. А теперь уже поздно. Глаза его сверкали...

Часы громко тикали.

Внезапно он отпустил меня и вскочил на ноги. Я отполз подальше, но он не стал преследовать меня. Стоял у стола, сунув руки в карманы. Потом улыбнулся мне и ласково сказал:

Прости, это совсем на меня не похоже. Просто потерял над собой контроль. Страшно извиняюсь. Нервы ни к черту, происходит срыв, а потом ужасно корю себя за то, что случилось.

В голове у меня гудело.

Волосы падали ему на лоб, из-под них сверкали темные глаза. Он выглядел точь-в-точь как Роберт Донат из «39 ступеней», как тогда, чуть раньше, когда рассуждал об атомах и анализе Фурье.

Он сказал: Ну разумеется, ты должен связаться с нужными людьми.

Я спросил: Так вы по-прежнему считаете, что мне нужно заняться астрономией?

Он засмеялся. И сказал: Даже думать не хочется о том, чтобы я мог вселить в тебя отвращение к этой науке!

А потом насмешливо и вопросительно приподнял бровь. Глаза блестели и смеялись, в них не проглядывало и тени расчета.

Мне оставалось лишь надеяться, что на лице у меня не осталось синяков.

Я спросил: Так стоит мне поступать в Винчестер или нет? Вы не раздумали давать мне рекомендацию?

Улыбка не сходила с его губ. И он сказал: Ну разумеется, ты должен поступать в Винчестер.

А потом снова улыбнулся и добавил: И непременно сошлись там на меня.

3

Хороший самурай парирует удар

В четверг ровно в девять часов Роберт Донат снова вышел в эфир. Сиб смотрела на экран точно завороженная. Я читал «Саентифик америкен».

Там была опубликована статья о человеке, который проводил исследования в Антарктике и вот-вот должен был вернуться из экспедиции. Статью написал человек, сделавший важное открытие в изучении проблемы нейтрино на Солнце. Я прочел пару абзацев, потом перевернул страницу.

Иногда я вспоминал о девочках, которые не доводились мне сестрами, иногда вспоминал доктора Миллера, но чаще всего думал о лауреате Нобелевской премии, он же двойник Роберта Доната. Вспоминал, как он перелистывал странички с анализом Фурье, смотрел на меня сверкающими темными глазами, говорил, какой я талантливый и гениальный, ну в точности как он, когда был в моем возрасте. Из статей, напечатанных в «Саентифик америкен», я так и не понял, считают ли их авторы «Улицу Сезам» показателем низкого уровня развития. Не понял также, насколько серьезно относятся они к проблемам побочных продуктов нефти. Но даже по прочтении первых строк каждой статьи я сразу понимал, что всем им далеко до Сорабджи.

Я отложил журнал и взял книгу по аэродинамике. Иногда казалось, что я все понимаю, иногда разобраться было ох как не просто. А когда разобраться непросто, трудно судить, кто тебе может помочь. Нет, конечно, помочь мог только тот человек, который не ограничился достижениями математики XVIII—XIX веков. Любой дурак может выучить язык, тут нужно только терпение, и рано или поздно все становится понятно, но с математикой обстоит иначе. Когда имеешь дело с математикой, для понимания одной вещи требуется понимание другой, причем далеко не всегда можно сразу определить, что тебе нужно разобраться именно в той, первой вещи. Можно потратить кучу времени, пытаясь понять, что именно тебе следует узнать в первую очередь, и еще целую кучу времени на то, чтобы это увидеть.

Если бы я тогда ничего не сказал Сорабджи, то ни за что не стал бы теперь тратить на это время. Во-первых, я бы поступил в Винчестер в возрасте двенадцати лет, а во-вторых, всякий раз при возникновении неразрешимой проблемы мог бы спросить того, кто не только знает ответ, но всеми силами старается помочь своему вновь обретенному сыну. Если бы я встретился с Сорабджи в какой-нибудь другой день — ну, допустим, провел перед визитом к нему еще сутки за изучением периодической системы, — то тогда бы не встретил там доктора Миллера, не слышал бы тех телефонных звонков, ничего бы не узнал из того, что мне не положено слышать и видеть. Мне следовало бы перестать напрасно тратить время и стать самым молодым претендентом на Нобелевскую премию. А вместо этого я все пытался сделать сам.

У меня была еще одна книжка о теореме Кутта — Жуковского. Вообще-то я был не слишком уверен в том, что мне уж так хочется получить Нобелевскую премию. А раз человек не слишком стремится получить Нобелевскую премию, он может заняться каким-то другим стоящим делом — к примеру, отправиться к истокам Амазонки или покорить Анды. Ну а если не получится покорить Анды, всегда найдется какое-нибудь другое стоящее занятие, к примеру получить Нобелевскую премию. Впрочем, все это довольно глупо.

Я отложил книгу по аэродинамике.

Сорабджи смотрел с экрана сверкающими темными глазами.

И я вдруг подумал: Как это глупо, быть таким сентиментальным!

Ведь мы должны поклоняться не герою, а деньгам.

Если есть деньги, можно отправиться куда угодно. Дайте нам денег, и все мы станем героями.

Утром я решил пойти в библиотеку. В конечном счете один потерянный день не может повлиять на мои шансы получить Нобелевскую премию или отправиться к истокам Амазонки. А мои шансы заработать кучу денег равнялись практически нулю. И я подумал: Какого черта! Вот пойду и почитаю там одну из любимейших книг, просто для удовольствия!

Книга «Путешествие в опасность!» оказалась на руках, поэтому я взял «На глубину полмили».

Сел в метро, поехал по кольцевой. И вместо того чтобы начать сначала, открыл книгу на той странице, где описывалось первое погружение в батисфере.

«Вокруг было разлито голубоватое мерцание, ничего подобного в надводном мире мне видеть не доводилось, а потому описать, какая там была красота, практически невозможно. Можно было подумать, что это какой-то обман зрения. И вообще со зрением творилось что-то непонятное. Мы продолжали громко восхищаться этой красотой, а потом я брал книгу и пытался определить какой-нибудь редкий вид и замечал, что просто не вижу разницы между простой страницей и страницей с цветными иллюстрациями. Я призвал на помощь всю свою логику, приписал это явление экстремальным условиям нахождения в водном пространстве, пытался придумать, с чем можно сравнить этот разлитый вокруг свет, но ничего не получалось. Тогда я посветил фонариком, самым ярким из всех, что у нас имелись, а затем, когда выключил, создалось впечатление, будто солнце зашло за горизонт. Одни лишь слабые его отсветы, точно солнца не существовало вовсе. А кругом все было синим-синим, с голубоватым оттенком, и этот синий свет был не только разлит снаружи, он проник и внутрь нашей сферы, заполнил собой все, материализовался и стал как бы частью самого моего существа. Понимаю, это мое описание мало походит на научное, любой оптик или физик может над ним посмеяться, но именно так оно и было... Думаю, оба мы столкнулись с совершенно новым восприятием цвета»

И тут вдруг я вспомнил о человеке, который заработал целую кучу денег, прочитав этот отрывок из книги «На глубину полмили».

Вспомнил о человеке, который никогда не строил из себя героя.

Он был художником. Он наверняка прочел этот отрывок из столь любимой мной книги доктора Биба. Прочел этот самый отрывок и сказал:

Как я могу писать, если не знаю, что пишу?

Он сказал:

Ведь я изображаю не предметы, а цвет. Как я могу изобразить цвет, если не знаю, как он выглядит? Разве синяя краска обязательно отражает синее?

И тогда он решил, что должен найти батисферу или какой-либо другой аппарат, который поможет ему спуститься под воду и увидеть настоящий синий цвет.

Он нашел центр океанографии, но там не разрешили ему спускаться под воду. И тогда он вышел во двор и увидел там какого-то моряка, и оказалось, что этот моряк большой поклонник «голубого периода» Пикассо. И моряк согласился взять его на батискаф и произвести погружение ночью, но никакого синего или голубого цвета ночью под водой не увидишь. И вот прошла неделя, и океанографы уехали на конференцию, и тогда моряк взял его в батискаф, и они совершили погружение уже днем. А когда поднялись на поверхность, художник сказал моряку: Ты видел синее? На что матрос ответил: Нет. Тогда художник сказал: Но как же так? Знаешь, ты должен понять одно. Я не смогу писать, если ты не увидишь. Научи меня управлять батискафом. Попробуем погрузиться еще раз. На этот раз смотри в оба. Моряк занервничал. Но очень уж заинтриговал его этот необычный человек. И он показал художнику, как управлять батискафом, и стоял и следил за тем, как это у него получается, как художник осуществляет погружение и всплытие аппарата. И когда увидел, что тот научился, забрался к нему в батискаф, и они начали погружение.

Но художник так и не сумел изобразить то, что увидел. Он сказал, что это просто невозможно.

Моряк рассказывал:

Я вот уже несколько лет наблюдаю за тем, как погружаются на дно доктор Купер и его ученики. Я слышал, как один ученик сказал: Это потрясающе! Все они не раз это говорили, особенно после первых погружений. Но им надо было проводить научную работу. Иногда они работали, выключив свет, надиктовывали свои наблюдения на магнитофон, иногда работали с включенным светом. Я видел множество фотографий, пару раз даже смотрел телевизионные передачи об океанографии, мне было интересно, потому что это часть моей работы. Пару раз я проводил отпуск на Багамах и нырял там с аквалангом. Но нельзя сказать, чтобы меня это целиком захватило.

Еще мальчиком я увидел картину Пикассо «голубого» периода, и он навеки остался моим любимым периодом в его творчестве. Позже я накупил целую кучу альбомов Пикассо, а также книг об этом художнике, но «голубой» период так и остался моим любимым. Мне никогда не хотелось стать художником, я хотел исследовать море. Еще парнишкой плавал на яхте, работал у Дики Ломакса, а потом мне предложили работу в Институте океанографии. И знаете, иногда мне кажется, что доктор Купер и его ученики выходят в море и лишь делают вид, что работают, чтобы им продолжали выделять деньги на исследования. Иногда меня так и подмывало сказать им: Послушайте, к чему все усложнять и заниматься всякой ерундой? Не проще ли научиться управлять лодкой?

А потому, когда ко мне обратился мистер Уоткинс, я откликнулся на его предложение. Потому что сразу понял: он не из тех, кто делает вид и отлынивает от работы. Он сказал, что хочет спуститься на большую глубину. Не знаю, спускался ли на большую глубину Пикассо, но уважаю мистера Уоткинса за это желание.

Я очень удивился, когда он предложил спуститься и мне, и страшно занервничал. Меня вовсе не грела идея встать у штурвала, ведь у меня было так мало опыта. Сказал ему, что видел фотографии, но он знай твердил свое: Нет, нет, этого недостаточно, вы должны увидеть все это собственными глазами.

А потом вдруг я подумал: так тому и быть. Или сейчас, или никогда! Потому что у профессора наверняка было на уме что-то другое, не просто продемонстрировать мне, как там, внизу. День выдался тихий, безветренный, и я подумал: Чему быть, того не миновать. И забрался в капсулу, и мы с мистером Уоткинсом начали спускаться вниз.

Я уже говорил, что имел опыт ныряния с аквалангом на Багамах. Но это было совсем другое. Вы, конечно, можете подумать, что ныряние с аквалангом создает более полное впечатление, и в какой-то степени это так. Находясь в капсуле, вы окружены воздухом. А мне показалось, что я со всех сторон окружен синеватым мерцанием. Свет действительно был синим. Это столь же очевидно, как то, что вода мокрая.

Поднявшись на поверхность, я выбрался из капсулы. Но он не унимался и жестом указал мне на нее. Я кивнул, он забрался в аппарат, я включил лебедку, и началось последнее погружение. Только потом я понял, что горючее у нас на исходе. Генератор, приводивший в движение лебедку, мог заглохнуть в любой момент, а капсула тем временем погружалась все глубже и уже перешла ту черту, на которой обычно останавливались другие ученые-подводники, когда занимались своими исследованиями. Я сидел и следил за тем, как стрелка показателя горючего приближалась к нулю. Но когда начал поднимать капсулу, он сказал мне: «Нет, еще рано». И я ждал, а потом снова попробовал поднять ее, но он опять мне не разрешил. И тут я ослушался и все-таки поднял аппарат. Просто другого выхода не оставалось. И едва капсула достигла поверхности, как мотор лебедки вырубился. Он вылез, я указал на счетчик. Он кивнул и тяжело опустился на палубу. Пришлось добираться до земли под парусом. За все это время ни один из нас не произнес ни слова.

Затем моряк сказал, что позже пытался подобрать какие-то слова и определения к увиденному. Но там, на глубине, существовала такая красота, что описать ее словами было просто невозможно. Нет, слово «красота» тоже не подходит к тому, что они видели в тот момент, когда находились на глубине. Красота была слишком «большая», о ней даже говорить больно. Многие люди потом смеялись, услышав это определение, но оба они знали, что она, эта красота, была слишком велика, и для нее просто не хватало слов.

Рассказывали о том же художнике и другие истории. Уже после того, как он решил, что никогда не будет писать синими красками. Он решил, что следует присмотреться к белому цвету, и уговорил пилота самолета доставить его на метеорологическую станцию на севере Канады.

Он сказал: Я должен побыть один и в полной тишине. Кругом было белым-бело от снега, и он прошел по этому снегу многие мили. И однажды его заметил белый медведь, самый быстрый и опасный хищник планеты. Художник увидел, как прямо на него надвигается эдакая мохнатая громадина, мех медведя казался грязно-желтым на фоне ослепительно белого снега. Но не успел он опомниться, как грянул выстрел. Как выяснилось, начальник станции пошел за ним и, увидев, что художнику угрожает опасность, свалил зверя одним выстрелом из винтовки. Медведь лежал на снегу, мех был забрызган кровью, рядом расползались и впитывались в снег красные струйки

Затем художник вернулся в Англию. Он видел белый цвет и видел красный и решил вернуться в Англию, чтобы увидеть еще больше красного.

Он пошел на бойню и сказал управляющему, что ему нужна кровь. Управляющий спросил, сколько именно ему нужно крови, и художник сказал: Чтобы хватило наполнить ванну до краев. На что управляющий заметил: вы уж извините, но сделка того не стоит, мы в таких мизерных количествах кровью не торгуем. Дело в том, что бойня продавала кровь мясоперерабатывающим комбинатам для изготовления всяких там сосисок, колбас и собачьего корма, и продавали они ее сотнями и тысячами галлонов. Так что какой им был смысл продавать какие-то жалкие 40-50 галлонов, чтобы художник мог наполнить ванну?

И тогда художник решил, что раз 40-50 галлонов для них сущий пустяк, то этой пропажи они не заметят. Он зашел в паб неподалеку от бойни, сидел там и ждал И вот около семи вечера из ворот бойни вышел мужчина, и руки у него были испачканы кровью. Художник угостил его выпивкой, выждал удобный момент и заговорил о крови, и работник бойни обещал помочь. Сказал, что посмотрит, что тут можно сделать. У художника имелся небольшой белый фургончик, он использовал его для перевозки полотен. Он подогнал его к заднему выходу, а на следующий день новый его знакомец нашел какой-то благовидный предлог, чтобы задержаться на работе, а потом вышел в переулок через заднюю дверь. Художник захватил с собой пять пластиковых канистр для садового мусора. И мужчина наполнил их кровью. Контейнеры оказались тяжелыми, каждый пришлось нести к машине вдвоем. Мужчина поехал вместе с художником и помог ему занести канистры на второй этаж. Там они наполнили ванну кровью, и мужчина ушел.

Художник разложил на полу в мастерской листы бумаги. Такие же листы он разложил и на всем пути от ванной комнаты до мастерской, и на полу в самой ванной — тоже. Затем он вошел в ванную и установил там видеокамеру на штативе. Включил ее и как был, в одежде, влез в ванну. Медленно опустился и сел на дно, ухватившись руками за края. А потом и вовсе вытянулся во весь рост и убрал руки и распрямил ноги. Теперь над красной поверхностью торчала только его голова. Позже он сказал, что когда открыл глаза и огляделся, кровь вовсе не показалась ему такой красной, как он надеялся. Не такой красной, как он ожидал.

Тогда он сел, и кровь стала стекать с его волос по лицу, и он открыл глаза и уставился прямо в камеру.

А потом встал и вышел из ванной. И прошел босиком прямо в мастерскую. На заранее разложенных листах бумаги оставались следы, но и они тоже не слишком впечатляли, потому что большая часть крови уже успела стечь, а та, что осталась, уже почти высохла.

Затем он дождался, пока высохнут листы бумаги, и заменил их новыми. Вернулся в ванную, снял окровавленную одежду и бросил ее на пол, после чего снова залез в ванну. И вся процедура повторилась снова.

Он повторил ее еще несколько раз, пока в ванной не осталась лишь жалкая маленькая лужица. Собрал остатки крови в чашку, поставил ее на край ванны и пустил воду. И наполнил ванну водой до краев, и теперь уже камера запечатлела его окровавленное тело, лежавшее в чистой, прозрачной воде.

Затем он вылез из ванны и снова прошел по листам бумаги и лег на бумагу.

Потом снова пошел в ванную, пустил воду, заполнил ею ванну до краев, снова лежал в ней и повторял эту процедуру несколько раз.

Затем, когда он наконец весь отмылся от крови, снова наполнил ванну водой до краев и вылил в нее чашку крови.

Потом спустил воду и продал первое кровавое полотно за 150 000 фунтов. Называлось оно «Пусть коричневое = красное».

Он и до того был известным художником, поэтому новое произведение было продано за 150 000 фунтов. И любители живописи были заинтригованы и ждали других полотен, с не менее занимательными названиями, и они были проданы еще дороже. Знатоки живописи пришли к единодушному мнению, что наиболее интересными полотнами были именно последние — те, где кровь уже подсохла или же была слегка размыта водой. Впрочем, кое-кто из другого лагеря утверждал, что первые все же круче. И еще всем страшно понравился фотоколлаж ванной, он ушел за 250 000 фунтов, а также инсталляция с видеокамерой. У всех шедевров были весьма оригинальные названия, ни один из них не назывался, допустим, «Кровавая ванна» или же «Никакой это не красный», потому что это было бы слишком примитивно. Позже, давая интервью, художник говорил, что все цвета, что нас окружают, мертвые. Но с кровью это легче увидеть, а потому порой стоит пойти на риск и показаться кому-то банальным, но зато довести свою задачу до логического конца. Чтобы всем все сразу стало ясно. Затем он непременно добавлял, что каждый вспоминает цвет крови, когда видит что-то коричневое, но все тут же забывают о любом другом цвете, даже если видят этот другой цвет. Затем он наполнил ванну синей краской, произвел все уже известные нам процедуры и назвал свой новый шедевр «Пусть синее = синее»

«Пусть синее = синее» показалось знатокам куда более пикантным и вызывающим произведением, нежели «Пусть коричневое = красное», к тому же такого рода полотнами люди охотней украшают свои дома. Эскизы к этому шедевру были проданы за 100 000 фунтов каждый, а некий анонимный американец приобрел все работы за совершенно неслыханную сумму в 750 000 фунтов, и художник стал очень богат.

Как и предполагалось, затем он произвел аналогичные эксперименты и с белым цветом, возможно, оставлял полотно в его первозданном виде, ничего на нем не изображал, а просто давал название. Нетрудно догадаться, что назывался этот очередной шедевр «Пусть белое = белое». Обрушившиеся на него слава и богатство позволяли вытворять, что душе угодно. Нет, конечно, любой на его месте мог сделать то же самое, но все равно, это было бы уже совсем не то. И каждый, даже самый маленький эскиз он продавал по цене никак не меньше 100 000 фунтов. Он был не из тех, кто любит очевидное, и шел к славе и богатству долгие годы. И все эти годы отказывался идти на поводу у критиков и общественного мнения, упорно искал свою дорогу. Он искал цвета и нашел совершенно новый подход к ним. Теперь он был так богат, что мог позволить себе покупать все самое дорогое и лучшее, в том числе и наркотики. Но ограничивался в основном ЛСД, ну и еще кое-какими самыми крутыми штучками в этом роде. И все цвета вокруг вновь оживали. Нет, нельзя сказать, что наркотики мешали ему работать, потому что для создания такого шедевра, как «Пусть белое = белое», работы требовалось всего ничего или даже того меньше. Он поехал в Штаты, и там люди даже придумали расхожую шутку, говорили, что теперь он политически ангажированная персона, поскольку обязательно рано или поздно создаст полотно под названием «Пусть черное = белое». Но вместо этого он увлекся кокаином, утверждая, что ему необходимо увидеть мир и собственные полотна такими, какими видят их люди, не имеющие возможности приобрести его шедевры. И его арестовали, и выдвинули сразу два обвинения — в хранении наркотиков, в подкупе, поскольку он имел неосторожность заявить даме-полицейскому, которая в тот момент оказалась на дежурстве, что она может получить кучу денег, если уничтожит снятые у него отпечатки пальцев и снимок для досье.

Но примечателен не этот факт, а совсем другой. После успеха продажи «Пусть синее = синее» он отослал сувенир моряку. Обмакнул большой палец в синюю краску и оставил отпечаток на клочке грубой оберточной бумаги. Затем взял из вены кубиков пятьдесят крови, макнул в эту кровь перьевую ручку и подписал внизу: «Пусть синее = синее» и отослал моряку вместе с открыткой, где написал следующее: «Ты слишком быстро поднял меня на поверхность». И вот теперь этот клочок бумаги, несмотря на скромные свои размеры, стал настоящим раритетом. Моряку он понравился куда меньше, чем Пикассо «голубого» периода, а потому он продал этот подарок за 100 000 фунтов, купил на эти деньги небольшую яхту, а потом — и батисферу. С тем, чтобы иметь возможность погружаться в синее мерцание, когда ему заблагорассудится.

А художник так больше никогда и не увидел синего цвета.

Сибилла взяла меня с собой, когда ходила смотреть выставленную в галерее «Саут-Бэнк» «Пусть коричневое = красное». Но я тогда был еще слишком мал, чтобы оценить этот шедевр. Затем, в 1995 году, когда мне исполнилось восемь, мы с ней ходили на Серпантин, озеро в Гайд-парке, где в павильоне было выставлено полотно под названием «Пусть синее = синее». Сама Сибилла считала, что «Пусть коричневое = красное» и «Пусть синее = синее» должны стать определяющими и программными художественными произведениями первой половины следующего века, как бы его знамением, и что будущие художники неизбежно станут воспринимать их более снисходительно. Что касается меня, то я отдаю должное мастеру, но не могу сказать, что он принадлежит к числу моих любимых живописцев.

И вот теперь я вспомнил, что художник, должно быть, посылал кого-то к моряку передать эскиз с открыткой. Вспомнил также, как он настаивал, что моряк должен увидеть все сам, собственными глазами. Вспомнил, как он блуждал в белизне Антарктики. И подумал, что если попросить у него денег на путешествие через Анды на муле, он даст.

Некогда мастерская художника располагалась в помещении старого склада, что на причале Батлера, неподалеку от моста Тауэр. Затем тут все кардинально переделали и реконструировали — еще до того, как он стал заколачивать миллионы на продаже цветовых полотен. И он перебрался на старую фабрику рядом с Коммершиэл-роуд, обнаружил там ванну в вагонетке с откидным кузовом, перетащил ее в цех и сам подсоединил к водопроводу. Затем ему удалось продать «Пусть коричневое — красное», а ко времени создания «Пусть синее — синее» цены на недвижимость взлетели до небес, но художника это не остановило. Теперь он был достаточно богат, чтобы приобрести в собственность уже целый склад на Брик-Лейн, который должны были реконструировать. Именно там и обитал художник, когда бывал в Лондоне, хотя большую часть времени все же проводил в Нью-Йорке. Иногда летал в Южную Африку или Полинезию, но толку от этих поездок было мало.

И вот я вычитал в газете, что он вернулся в Лондон, на ретроспективный показ своих произведений, который должен был состояться в галерее «Уайтчепел-Арт».

Я сел в метро, доехал по кольцевой до Ливерпуль-стрит и вышел на улицу.

Сперва пошел на выставку, чтобы сориентироваться на месте. Вход там оказался платный, видимо, этот факт был призван подчеркнуть значимость самого события, а также являлся доказательством того, как быстро все меняется в мире искусств. Когда художнику было за двадцать, он считался всего лишь многообещающим, подающим определенные надежды живописцем. Но, сотворив в двадцать семь лет полотно «Пусть коричневое = красное», тут же поднялся на совсем другой уровень, и карьера его с тех пор все время шла по восходящей. И теперь уже устраивали ретроспективные показы его полотен и даже сравнивали его с Ивом Клайном.

Посмотрев выставку, я пошел в приемную и спросил:

Не подскажете, как найти мистера Уоткинса?

Девушка, сидевшая за стойкой, улыбнулась мне.

И сказала: Не думаю, что он сейчас здесь. Нет, он, конечно, приезжал на открытие, но каждый день сюда не заходит.

Я сказал: Но у меня для него послание от мистера Креймера. Вот я и подумал, что он здесь, потому что всюду его искал, но не нашел. Не подскажете, где он может быть?

Она сказала: Можете оставить записку у меня. Я передам, когда он появится.

Я сказал: Но это очень срочно. И потом мистер Креймер велел передать ему в собственные руки. Вроде бы где-то здесь неподалеку у него мастерская, да?

Она сказала: Не уверена, что вправе делиться с вами этой информацией.

Я сказал: В таком случае можете позвонить в офис мистеру Креймеру, уверен, они подскажут, где его можно найти.

Она набрала номер, там было занято. Пыталась дозвониться еще несколько раз, но бесполезно — там все время было занято. Тут подошли какие-то люди и попросили помочь. Она помогла им, потом снова набрала номер, и там опять оказалось занято.

Я сказал: Послушайте, я все прекрасно понимаю, вы делаете свою работу. Но что, если случится самое худшее? Мистер Креймер послал меня по очень важному делу, и если я не передам мистеру Уоткинсу информацию, может провалиться миллионная сделка. Вы что же, думаете, мистер Креймер послал меня только за тем, чтобы мистер Уот-кинс дал автограф какому-то странному парнишке? Ошибаетесь! Что тут ужасного, если вы назовете адрес? Вот потерять миллион долларов — это действительно ужасно!

Она засмеялась.

Это вы ужасны, сказала она.

Написала что-то на листке бумаги и протянула мне.

Так уж и быть, сказала она. А теперь скажи-ка мне правду. Тебя действительно послал мистер Креймер? Я сказал: Само собой. Послал. И вытащил из кармана конверт. Вот, видите? Ладно, я пошел!

Она сказала: Нет, погоди. И протянула мне еще один листок бумаги.

Я выбежал из двери.

Фабрику окружала каменная стена с большими ржавыми металлическими воротами, наверное, для проезда грузовиков. В одной из створок ворот была небольшая дверца. Она оказалась запертой. Я пару раз надавил на кнопку звонка, потом заколотил в ворота каблуком, но никто не вышел.

Тогда я обошел забор, нырнул в узенький проулок и приблизился к зданию с тыла. На противоположной стороне, за деревянным забором тянулся ряд только что отстроенных частных домов. На заборе красовалась табличка с названием охранной фирмы, но среди штакетин виднелись дырки; образовались, видно, они давно, потому что в них пробивались ветки кустарника. И я пролез в одну из таких дыр. На месте, где некогда стоял дом, была огромная яма. Задняя кирпичная стена бывшей фабрики оказалась посыпанной сверху битым стеклом.

Во дворе, там, где прежде был фруктовый сад, сохранилась старая яблоня. Я залез на нее и заглянул через стену.

Асфальтированный двор, сквозь щели проросли колокольчики и сорная трава. Сверху по кирпичной стене фабрики спускалась металлическая пожарная лестница, стекла во многих окнах были выбиты.

Стена в этом месте была высокая, футов 20, никак не меньше. Но сложена она была давно, многие кирпичи повывалились, зияли трещины и щели.

Я распластался на толстой ветви, в том месте, где она нависала над каменной оградой, и прополз вперед несколько ярдов. А затем повис на руках, пытаясь дотянуться носками ботинок до стены. Нашел местечко для одной ноги, потом — для другой, отпустил ветку и начал медленно спускаться вниз по стене, цепляясь за выбоины в кирпичной кладке. Спрыгнул на землю и направился к зданию.

Пробраться в него не составило особого труда. Я подпрыгнул, ухватился за пожарную лестницу, полез вверх и забрался в первое попавшееся окно с выбитым стеклом.

И начал сомневаться, туда ли я попал. Возможно, та девица в Уайтчепел все же меня обманула. Я находился в комнате с цементным полом, в углу были свалены кучи мусора. Я двинулся дальше и прошел еще через несколько комнат — все они выглядели точно так же.

Тогда я решил спуститься этажом ниже. И вошел в темное помещение. Свет падал через дверь напротив, и я направился к ней. И попал в другое помещение с выбитыми окнами, уличный свет высветил все тот же цементный пол и груды мусора. У одной из стен высился штабель из досок, почти до самого потолка. Доски высохшие, сплошь в трещинах, а на полу рядом с ними виднелись небольшие кучки какого-то серого вещества, с первого взгляда показалось, что это просто пыль. Я подошел, присмотрелся и понял, что это не пыль, а высохшая и осыпавшаяся краска.

Теперь до меня донесся шум. Приглушенный, но достаточно явственный скрежет — такие звуки может издавать затачиваемый на камне металлический инструмент. Я пошел на этот звук и оказался в соседней комнате, а потом прошел в следующую, но и там наблюдалась все та же картина — штабеля досок, кучки осыпавшейся краски. Затем я прошел через еще одну дверь и увидел у дальней стены мужчину. На нем была черная вязаная шапочка и вылинявшая черная спецовка. Он сидел на ящике, держа в руке то ли стамеску, то ли отвертку, и сдирал краску со стены. Только тут я заметил, что серые бетонные стены выкрашены блестящей черной краской примерно на высоту пять футов и что он соскабливает с нее эту самую краску и она осыпается на пол мелкими хлопьями.

Я спросил:

Простите, не подскажете, где можно найти мистера Уоткинса?

Он сказал

Тот, кого вы ищете, перед вами.

Я растерялся и просто не знал, что сказать. А потом спросил

Это что, была кровь агнца?

Он расхохотался.

Ну, в каком-то смысле можно сказать и так. С чего это ты взял?

Я сказал:

Молил ли ты Христа об очищении?

Умылся ль кровью жертвенной овцы?

Уверовал ли в Бога и спасение

Твоей заблудшей ветреной души?

Умылся ль кровью,

Чистой кровью агнца?

Невинного созданья, и чисты,

Белы как снег, на теле одеянья?

Тут он сказал

Слов этих не знал, но так оно и есть, парень.

Я сказал

Это еще не все слова. Там есть еще две строфы. Послушайте:

Уверовал ли в нашего Спасителя?

Умылся ль кровью жертвенной овцы?

Молил ли о прощенье всех святителей?

Умылся ль кровью агнца? Не молчи!

Сорви одежды, что грехом запятнаны,

Умойся кровью жертвенной овцы.

Фонтаном бьет она для душ развратников.

Умойся кровью жертвенной овцы.

И тут хор подхватывает и повторяет рефреном: Умойся кровью жертвенной овцы!

Он сказал

Забавно, но никогда не задумывался об этом. Правда, забавно, ты со мной согласен? Видел бы ты лицо того парня, когда я попросил его об этом.

Он сказал

Думаешь, это было так просто, организовать работу? Да и крови у этих божьих тварей всего ничего, в каждой пинты две, не более. Так что пришлось прирезать штук пятьдесят, никак не меньше.

Он сказал

Просто хотел посмотреть, какой поднимут шум по этому поводу наши гребаные средства массовой информации. Само событие вполне банально. А потом подумал — да ну их всех на хрен. Рембрандт мог начать писать жену Лота, а потом плюнуть на это дело и превратить ее в изображение Вирсавии и старцев. Ну и я тоже передумал, вот и все дела.

Я сказал

Сусанна.

Он спросил

Что?

Я сказал

Сусанна и старцы. Батшеба была женой Урия, и царь Давид специально послал его сражаться, чтобы завести шашни с его женой.

Он сказал

Да хрен с ними со всеми. Суть не в том. Мне тогда и самому показалось, что я маленько хватил через край. Но дело в том, что на всякую там религию мне было в общем-то плевать. Единственное, что меня волновало, так это цвет. И тот медведь, он тоже, надо признать, произвел впечатление. Да я был готов убить этого педераста, который его пристрелил. Если честно, меня не шибко грела перспектива быть помятым этим мохнатым громилой. Но тот тип, если бы он действительно хотел сделать мне одолжение, то уж лучше бы пристрелил меня и оставил добычу медведю. Хоть какая-то польза. Шикарное угощение для того мишки, и тогда я бы там так и остался, навеки. Знаешь, там такая красотища, все белым-бело. Снег повсюду, кружит в воздухе, хрустит под ногами, такое ощущение, что прямо под кожу тебе пробирается.

Он отложил стамеску и достал пачку сигарет.

И спросил

Покурим?

Я ответил, что не курю.

Он щелкнул зажигалкой и затянулся. А потом сказал

Знаю, манеры у меня ни к черту, но всему есть предел. Тот тип шел за мной по пятам целых два дня и спас мне жизнь. Откуда ему было знать, что у меня вдруг возникнет такая блажь — замерзнуть в этих снегах. А потом я вдруг подумал, стоит ли здесь оставаться? И покинул это белое безмолвие, а когда вернулся в Англию, начал терзаться другой мыслью. Я чувствовал, что стоит вплотную заняться красным, но поскольку продолжал терзаться размышлениями на эту тему, решил, что в данном деле не стоит прибегать к шаблонным решениям. И вот, продолжая терзаться размышлениями, пошел на бойню, обо всем договорился, и они раздобыли для меня кровь пятидесяти невинных агнцев.

Он сказал

Как только я получил требуемое, сразу же понял, что совершил ошибку. И сколь это банально ни звучит, повторять ее не собирался. Подумал: может, пойти на эту бойню снова и попросить коровьей крови, или там бараньей, или лошадиной и пройти через все это снова? А потом подумал: да ну их всех!

Он сказал

Итак, я подумал, что надо просто плюнуть на все сомнения и посмотреть, что может из этого получиться. Но если бы кто-то тогда спросил, терзался ли я сомнениями, я бы сказал правду. В том, что касается моей работы, я никогда не лгу. Я, надо сказать, удивился, когда понял, что это никого не колышет. Но люди вообще не шибко интересуются вопросами веры, так что ничего удивительного в этом нет.

Не выпуская сигареты изо рта, он взял стамеску и принялся вновь сдирать краску со стены.

Потом выплюнул окурок и раздавил каблуком.

И спросил

Так ты за этим сюда пришел? Удовлетворить любопытство?

Мне захотелось ответить утвердительно.

И я представил себе, как он погружается в ванну, наполненную кровью, как посылает моряка в синее подводное мерцание. Я был рад, что не участвовал во всем этом. Однако я пришел к нему и просто не мог уйти ни с чем.

Вытащил свой бамбуковый меч и приподнял его.

И сказал

Я пришел удовлетворить свое любопытство.

И медленно и плавно занес меч над головой.

Я сказал

Я пришел к вам, потому что вы мой отец.

И он спросил

От кого?

Тут я как-то сразу весь ослаб, испытал невероятное облегчение.

Простите?

Кто мать?

Я сказал

Возможно, вы ее не помните. Она рассказывала, что оба вы здорово надрались, когда это произошло.

Он сказал

Хороший предлог.

Я сказал

Это теперь не важно.

Он сказал

Так ты пришел просить у меня денег, верно? Подумал, что меня можно подцепить на этот крючок? Нет, дружище, дохлый номер, придется тебе выбрать кого-то другого.

Я сказал

Считаете, это так просто? Выбирать кого попало не имеет смысла. Особенно когда выбираешь человека, которому потом будешь обязан. Тут можно и на неприятности нарваться.

Я спросил

Вы смотрели «Семь самураев»?

Он ответил

Нет.

Тогда я объяснил ему, что это за фильм, и он сказал

Ни хрена не понял.

Тогда я сказал

Вот вы сами посылали моряка посмотреть на синее мерцание. Он говорил, что видел снимки, но вы сочли, что этого недостаточно. Вот я и подумал: вы из тех людей, кто поймет, почему я хочу проехать на муле через Анды. Подумал, что нам стоит сразиться бамбуковыми мечами.

Он сказал

Тогда, выходит, я победил.

Я сказал

Если бы мы сражались настоящими мечами, я бы вас убил.

Он сказал

Но мы же сражались не настоящими.

Никаким сыном я ему не доводился, что правда, то правда. В том-то и был фокус.

И я подумал, что он, по всей видимости, так и не понял смысла этого фильма.

Камбэй испытывает самурая, который его заинтересовал; Кацусиро притаился за дверью с палкой.

Первым входит хороший боец и далеко не трус. Входит в дверь и парирует удар. Он оскорблен обманом, оскорблен самой мыслью о том, что предстоит сражаться всего лишь за три плошки риса в день. Но второй самурай разгадывает коварный замысел, не входит в дверь, стоит и смеется. И его принимают.

Я сказал

В чем хитрость, вы разгадали, это определенно. Извините за беспокойство. Желаю успехов. Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

Хотя лично я сомневался, что человек, за немалые деньги купивший это серое, унылое здание, сможет увидеть в этом сером свете какие-то другие цвета. По крайней мере за такие деньги он мог бы нанять рабочего отскребать старую краску со стен.

Я повернулся и прошел через анфиладу из трех темных комнат к лестнице и спустился на первый этаж. Подошел к воротом, когда вдруг услышал за спиной шаги.

Начал возиться с замком, наконец он поддался, я толкнул дверь, но она держалась еще и на цепочке. Пришлось снова закрыть дверь, чтобы снять цепочку. Дверь распахнулась, и я выбежал на улицу. И пустился наутек, подальше от этого места.

Он меня нагонял, и я помчался как ветер. Но ноги у него были длиннее. И вот он ухватил меня за плечо.

Теперь небо над головой было сплошь серым. Небо было серым, и улица тоже серая, и в стеклянных панелях огромного здания отражались серое небо, серая улица, серый мужчина и серый мальчик. И лицо мужчины в этом омерзительном освещении приобрело какой-то свинцовый оттенок, казалось безобразным и мертвым.

Он сказал

Давай, пошли. Отведу тебя в «Атлантис».

И побежал, таща меня за собой. Мы мчались какими-то узкими улочками и проулками и вдруг оказались на Брик-Лейн. И он бросился бежать по этой улице, мимо лавок, где продавали сари и индийские сладости, мимо мусульманских книжных магазинов, и вот наконец остановились у красного кирпичного здания. И он взлетел по ступенькам и распахнул дверь.

Все внутри было белым, хотя, полагаю, эта белизна не шла ни в какое сравнение с той, что царит на Северном полюсе. Справа — лестничный пролет. Слева — дверь, через которую мы вошли. Небольшой вестибюль, стены с картами, еще одна дверь.

Мы открыли ее и вошли в очень просторную и длинную комнату с очень высокими потолками. И вдоль стен до самого потолка тянулись стеллажи, сплошь уставленные баночками, тюбиками, заваленные палочками, кистями и рулонами бумаги — и каких только цветов здесь не было! Сотни и тысячи самых разных цветов и оттенков! Мы остановились у кассы. Двое людей, стоявшие в очереди, обернулись и уставились на нас. Один из продавцов воскликнул:

Мистер Уоткинс!

А другой спросил

Могу я вам чем-нибудь помочь?

И он ответил

Ничем. Ничего не надо.

А потом передумал и сказал

Да, можете. Мне нужен нож. Фирмы «Стэнли».

И пока продавец опрометью бросился искать этот самый нож, художник принялся расхаживать по залу.

Он по-прежнему придерживал меня за плечо, впрочем, не слишком крепко. Остановился возле полки с красками, прочел название «Краска желтая» и сказал

Интересно, как может он выглядеть в жизни, этот цвет? Как думаешь, сын мой?

И двинулся в дальний конец зала, где на стендах были выставлены рулоны бумаги.

И начал обходить эти разноцветные стенды. Там были выставлены огромные листы бумаги ручной работы с вкрапленными в нее сухими плодами шиповника и высушенными цветами. Рядом на столиках были разложены образцы бумаги меньшего размера. Он взял один, долго разглядывал, потом забрал с собой и купил вместе с ножом. А затем вновь возобновил свое беспорядочное блуждание по залу, и продавцы и помощники продавцов на цыпочках следовали за ним по пятам, пока он не велел им отвалить. Затем он остановился возле витрины и долго молчал.

А потом сказал

Ладно. Ладно. Хорошо.

Теперь он придерживал меня за запястье. И снова принялся бродить, рассматривая ряды баночек с краской для росписи по шелку, мимо белых, завернутых в целлофан шелковых шарфов для этой росписи, мимо белых шелковых галстуков, предназначенных для ручной росписи, и белых шелковых сердечек в целлофане.

Потом вдруг резко остановился и громко расхохотался сухим скрипучим смехом.

Это вам не шутки, сказал он.

Он сказал

Вот это будет в самый раз. Именно то, что я искал.

Выбрал одно белое шелковое сердечко, достал из кармана купюру в 10 фунтов и протянул продавцу. И поскольку пришлось доставать деньги, отпустил мою руку. Но я не стал убегать от него. Он поднялся по лестнице на один пролет и остановился на площадке, откуда был хорошо виден весь магазин. Я последовал за ним. На площадке стояло три круглых черных столика и три кресла с плетеными сиденьями. У стены находилась небольшая стойка с двумя кофеварками и двумя табличками. На одной было написано: «Кофе, угощайтесь», на другой — «Молоко в.холодильнике». Рядом со стойкой был небольшой холодильник. Тихо играла музыка.

Он придвинул кресло к столику и уселся. Я тоже сел.

Он разорвал зубами целлофановую обертку и достал белое шелковое сердечко. А потом вынул из футляра нож «Стэнли».

И сказал

Знаешь моего агента? Тот еще жук. Всегда сможет тебе подсказать, кто заплатит за это деньги. Всегда найдет человека, который захочет это купить.

Потом он приподнял большой палец. Немного подышал на него и прижал к шелковому сердечку.

И сказал

Знаешь, есть такая старая шутка. Я за свое искусство настрадался, теперь твой черед.

И крепко ухватил меня за большой палец. Я испугался, что он сейчас прижмет его к белому шелку, палец был страшно грязный от лазания через стену и по пожарной лестнице. Он держал его так крепко, что было больно, и тут, не успел я опомниться, как он чиркнул мне по пальцу острым лезвием ножа.

Кровь так и хлынула из пореза. Он вымазал в ней нож и приложил его к белому шелку, потом еще раз окунул лезвие в кровь и снова приложил к шелку, и повторял эту процедуру много раз. Потом отложил нож в сторону, схватил меня за палец и крепко прижал его к шелку рядом с темной отметиной от своего пальца.

Он отпустил мою руку, и она безвольно упала на стол. Сложил нож и убрал его в карман.

На белом шелке осталось два отпечатка большого пальца — один черный, один красный с порезом в середине. Внизу влажно блестели буквы:

Отмылся добела кровью агнца.

4

Хороший самурай парирует удар

Поиски отца оказались довольно рискованным занятием. Стоя за дверью, Камбэй говорит Кацусиро: Бей палкой изо всех сил, получится неплохая тренировка для тебя. Еще немного таких тренировок — и я не доживу до двенадцати лет.

Прошла неделя, и вот в один прекрасный день мы получили сразу три красных счета. Сибилла позвонила начальнице и спросила, когда она может получить чек на 300 фунтов. Начальница ехидно заметила, что платят они только за выполненную работу. И что, судя по скорости, с которой у Сиб продвигается эта работа, чек она сможет получить, самое раннее, к Рождеству. Тогда Сибилла обещала проработать к концу недели целых десять выпусков журнала «Мир карпа», а к концу следующей недели сдать всю работу целиком. И они прислали ей чек на 300 фунтов, и Сибилла оплатила счета, и у нас еще осталось целых 23 фунта и 66 пенсов, чтобы продержаться до конца следующей недели, когда ей должны были полностью оплатить работу над «Миром карпа».

Я читал книгу по физике твердого тела. Сибилла подарила ее мне на день рождения, потому что в рекламе на внутренней стороне обложки говорилось, что исследование свойств твердых тел на микроскопическом уровне является одним из важнейших достижений науки XX столетия. И еще потому, что ей в магазине попался дефектный уцененный экземпляр, который обошелся всего в 2 фунта 99 пенсов. К сожалению, на мой взгляд, книжка не стоила даже этой ничтожной суммы, потраченной на нее, потому что в предисловии шло сплошное вранье. Там говорилось, что для понимания книги доктора Розенберга требуются лишь самые общие базовые знания о механике, электрических и магнитных явлениях, а также самые общие представления по атомной физике и чисто интуитивное понимание основ квантовой физики. Сибилла всегда считала, что трудных книг не существует. Что трудно читать лишь скучную книгу, а если в книге попадается что-то интересное, то человек обязательно прочтет ее, сколь бы ни была она трудна. Нет, предмет, конечно, интересный, не спорю, но для того, чтобы разобраться в нем, требовалось хотя бы предварительное ознакомление с материалами по вышеупомянутым наукам. В конце концов я просто впал в отчаяние. Но потом подумал, что скорее умру, чем продам это сердце, и не потому, что так уж хочу его сохранить, но просто потому, что продавать сердце за деньги — это ужасно.

Как-то уже к вечеру, проведя совершенно пустой день, я зашел в музей науки и техники. Судя по плате, которую они взимали за вход, можно было подумать, что там работают исключительно сведущие в науке и технике люди. Я сильно усомнился в том, что кто-то из сотрудников сможет мне помочь, когда вдруг возникнут затруднения. И оказался прав. Первый же, к кому я обратился, помочь не смог.

Я размышлял над процессом Умклаппа, вернее пытался разобраться в нем, как могут разобраться люди, имеющие самые общие базовые знания о механике, электрических и магнитных явлениях, а также самые общие представления об атомной физике и чисто интуитивное понимание основ квантовой физики. Процесс Умклаппа относится к группе взаимопересекающихся волн; когда волны находятся в линейной среде, помех мало или совсем нет. Иными словами, в среде, где смещение в любой точке пропорционально прилагаемой силе. Такие волны называют гармоничными, и энергия волн пропорциональна площади их амплитуды; смещение среды в любой точке можно получить путем складывания амплитуд отдельных волн в этой точке. Если среда не является строго линейной, то принцип наложения к ним неприменим, и тогда такие волны называют дисгармоничными. Процесс Умклаппа как раз и отражает такой частный случай. Если сумма двух встречных фононов достаточно велика, в результате возникнет фонон с той же суммарной энергией, но только двигающийся в противоположном направлении!

Я начал задавать вопросы, но сотрудники музея не слишком помогли; я также понимал, что и Сибилла тут не поможет. И еще я все время задавался вопросом: стоит или не стоит мне поступать в школу. Пришел домой, Сибилла сидела за компьютером; по левую руку высилась кипа из двенадцати номеров журнала «Мир карпа» за 1991 год, по правую — тридцати шести номеров того же журнала за 1992—1994 годы. Экран компьютера был темным. Я отворил дверь, она сказала:

Словно огромный павлин хвост распустил, и над нами

Небо мерцает, блистает, танцует цветными огнями.

Она сказала:

Солнца угас ободок, небо усеяли звезды,

Тьма навалилась сразу, одним рывком.

Она спросила, как я провел день. Я ответил, что читал «Физику твердого тела» X. М. Розенберга. Она спросила, нельзя ли взглянуть, и я протянул ей книгу. Сибилла перелистала несколько страниц и спросила: Что такое фонон?

Я сказал: Это кванта пространственной решетки вибрационной энергии.

Они умирают, подобно мужчинам, еще до того, как погибла их плоть, сказала Сибилла.

Что? спросил я.

Ладно, не важно, ответила Сибилла. Я все же верю в то, что плоть способна вынести 30 часов печатания на компьютере материалов из «Мира карпа». Поскольку сама вроде бы еще жива.

Она продолжала перелистывать книгу, а потом вдруг сказала: Нет, ты только послушай это!

«Сколь тщательно ни готовили бы мы эксперимент, используя материалы высочайшей чистоты и строго контролируемые методы кристаллизации, один дефект будет иметь место всегда — исключительно благодаря термальной вибрации атомов. В каждый отдельный момент атомы никогда не оказываются в конкретно принадлежащей им точке пространственной решетки. При комнатной температуре они вибрируют относительно простыми гармоничными движениями при 10^13Ηz в точке их источника, иными словами, в геометрически предназначенном им месте пространственной решетки. Даже при очень низких температурах движение атомов в точке «зеро» все равно имеет место».

Нет, это просто восхитительно! воскликнула Сибилла. Если бы ты учился в школе, они ни за что не позволили бы тебе читать эту книгу. Отвлекали бы тебя от чтения подобных книг, ну, допустим, всякими спортивными занятиями. Да, и вот еще что интересно! Смотри! Она опубликована в 1976 году, так что Либерейс вполне мог прочесть ее в годы своего ущербного интеллектуального развития и много чего почерпнуть. В частности, что касается столь изящного выражения об отдельных атомах, «которые никогда не оказываются в конкретно принадлежащей им точке пространственной решетки». Хотелось бы все же понять, что это означает, добавила Сибилла и бросила преисполненный горечи взгляд на подборку «Мир карпа» за 1991 год. Но знаешь, я рада, что ты столкнулся с этим в столь юном возрасте. «Относительно простое гармоничное движение» — совершенно платоновское выражение, не правда ли? Платон говорил... что же говорил Платон на эту тему?.. А может, то были стоики? Нет, мне все же кажется, что именно Платон писал об этом. Тут она вновь с еще большей горечью и отвращением покосилась на подборки журналов «Мир карпа» за 1992-1994 годы, а затем сказала: Как бы там ни было, я точно знаю, что говорил на эту тему Спиноза. Спиноза говорил... И она вновь умолкла. А затем, после паузы, добавила: Знаешь, не помню теперь точных его слов. Но смысл выражения сводился к следующему: мысль, сознающая собственное бессилие, печальна. Тупость тупа, и тупей и печальнее тупости нет ничего, аминь. Лицо у нее было несчастное, посеревшее от усталости. Глаза горели. Нет, завтра я возьму сердце, положу в рюкзак и уйду из дома. Так я и поступил.

Вышел из дома, сел в метро и поехал по кольцевой. И когда поезд остановился на Фаррингдон, выходить не стал. Мне страшно не хотелось идти к агенту, но я понимал, что сделать это придется. Порой мне казалось, что проблема вовсе не в деньгах, но затем я вспоминал, как некто однажды спас жизнь Сиб просто потому, что человек не должен кончать самоубийством из-за денег.

Кто-то из пассажиров вышел на Бейкер-стрит и оставил на сиденье «Индепэндент». И я поехал дальше и на всем пути разгадывал кроссворд.

Вот поезд снова остановился на Фаррингдон. Я принялся читать напечатанные в газете статьи. Ред Девлин вышел из небытия и занят публикацией своей книги, повествующей о тех временах, когда он оказался заложником. Была там и довольно занимательная статья о национализме и интервенции. В колонке коротких новостей рассказывалось о Мустафе Шегети, обвиненном властями Западной Папуа в том, что он самозванно объявил себя бельгийским консулом и выписывал визы в Бельгию. Тут пошли кривотолки; бельгийское посольство в Джакарте категорически отрицало какие-либо связи с Шегети, который на самом деле оказался египтянином венгерского происхождения и внештатным корреспондентом «Индепэндент». И когда его спросили, к чему понадобилось брать на себя функции дипломатических бельгийских служб и выдавать себя за консула, он ответил: Ну, кто-то же должен был делать эту работу.

В этом был весь Шегети. Когда мне было шесть, его арестовали в Бирме за то, что он выдавал себя за сотрудника Организации Объединенных Наций. А когда мне исполнилось семь, он был арестован в Бразилии — за то, что выдавал себя за атташе по внешнеэкономическим связям при американском посольстве. Потом он назначил себя директором отделения Всемирного банка в Уганде, а затем -послом Бутана в Мозамбике. Он спас от смерти и пыток немало людей, проникал по подложным документам в самые недоступные психиатрические больницы.

Но вовсе не этим зарабатывал на жизнь.

Еще ребенком родители научили Шегети играть в бридж. Мать его была египтянкой, отец — венгром. Они были довольно состоятельными людьми, но слишком азартными игроками, а потому жизнь у них складывалась нервная и напряженная.

Они останавливались в роскошных отелях, когда могли это себе позволить. Но часто они не могли этого себе позволить. При вселении в номер они требовали, чтобы им установили огромный рояль, чтобы мать могла играть Брамса, когда не играла в рулетку. Они заказывали в номер самые изысканные блюда и напитки. Иногда Мустафа не видел родителей на протяжении нескольких дней кряду; иногда они не выходили на улицу неделями — ночи напролет просиживали за игрой, которая составляла весь смысл их жизни.

Его мать носила туалеты от ведущих модельеров. И вот однажды она проиграла все свои драгоценности, а потом — и наряды. Мужчин в казино пускали только в смокингах, а женщин — в вечерних платьях. И уж никак не пустили бы в брюках. И вот она нацепила черный галстук-бабочку мужа. Денег на искусственную бороду у нее не было, а потому она отрезала волосы и приклеила несколько прядей над верхней губой. После чего отправилась в казино с деньгами, вырученными от продажи драгоценностей и платьев. И пропадала там целых два дня.

И вот наконец она появилась в номере. Вид у нее был ужасный. Усы отклеились и свисали клочьями, на голове как перья торчали неровно остриженные волосы. Денег у них не было, и потому вот уже две недели они не пускали в номер горничную прибрать и питались остатками шоколадных конфет и хлебными палочками.

Так ты проиграла? спросил муж, и маленький Мустафа тоже подумал, что мать его все проиграла.

Я проиграла, ответила она. Подошла к зеркалу и начала отдирать усы.

Я все проигрывала, проигрывала и проигрывала. А потом вдруг выиграла.

И она принялась извлекать из карманов пачки банкнот и швырять их на туалетный столик. Numéro vingt-huit, сказала она, il ne m’a pas tout à fait oubliée. На кровати высились целые горы 500-франковых банкнот.

А теперь я должна лечь спать, сказала она. Все равно нечего надеть.

Я подумал: Дело не просто в деньгах.

Я подумал: Еще успею продать сердце, как-нибудь в следующий раз.

Я подумал: Прямо не терпится увидеть, какое будет у него выражение лица!

Слово «депортация» звучит довольно грозно, но Шегети подвергался ей столько раз, что, по-моему, это ничуть не должно было мешать его обычной деятельности. Я знал, что он частенько играет в бридж в клубе «Портленд», а потому сошел на Бейкер-стрит и направился прямехонько к библиотеке у Марилебон посмотреть в справочнике, где находится этот клуб «Портленд». Всегда следует надеяться на лучшее, а потому я первым делом пролистал справочник личных телефонов и адресов. Впрочем, наивно было бы предполагать, что человек, избегающий звонков от глав различных государств и служб, горящих желанием вывести его на чистую воду, человек, выдававший себя за официального представителя Бутана, Америки, Франции, Германии, Дании и вот теперь Бельгии, уже не говоря о таких организациях, как Всемирный банк, ООН и прочих, стал бы оставлять свои координаты. Клуб «Портленд» находился по адресу: Хаф-Мун-стрит, дом 42.

Я снова спустился в метро, доехал до «Грин-Парк» и пешком дошел до Хаф-Мун-стрит. Было около половины второго. Я уселся на обочине тротуара, прямо напротив клуба «Портленд», и стал читать «Физику твердого тела» Х. М. Розенберга.

Я подумал: Кто знает, ЧТО может случиться?

Шегети был не только хроническим дипломатом и картежником. У него были десятки, сотни, тысячи любовных связей — сколько именно, зависело от источника информации, которым вы пользуетесь. Проследить за дальнейшей судьбой всех своих любовниц он, разумеется, не мог. И наверняка понимал, что где-то на стороне у него может быть сын. Он вполне может признать меня своим сыном! Возможно, я сумею убедительно пересказать ему историю с приклеенными усами и доказать, что случилась она с моей родной бабушкой.

Люди входили и выходили из клуба «Портленд», но ни один из них не походил на Шегети. Около 4.00 к подъезду подкатило такси, из машины вышел мужчина в белом костюме. Это был Шегети.

Прошло еще часов шесть. Я просто умирал с голоду. Силой воли заставлял себя читать «Физику твердого тела» Х. М. Розенберга. Старался не думать о еде.

Примерно в 11.00 в дверях показался Шегети. Он был не один, с каким-то мужчиной. Тот, другой мужчина говорил ему: Знаешь, я только что подумал, что если бы пошел королем, то раскрылись бы бубны.

Бубны?

Это единственная масть, которая не была ими объявлена.

Не было у них этой масти, со вздохом ответил Шегети. Даже думать противно, но, похоже, дух приключений давно угас во всех этих современных играх. Впрочем, когда человек надеется на лучшее, разве возможно осуждать обычного игрока за нежелание раскрыть масть? Уже не говоря о малодушии и трусости его партнеров. Боишься ступить в неизведанные воды, не лезь играть! Мы живем в век полного вырождения.

В прошлый раз ты сам говорил, что мне надо было пойти королем.

Разве? Тогда беру свои слова обратно. Ты определенно должен ходить королем всякий раз, когда предоставляется такая возможность. Нечего сомневаться, когда на руках у тебя король! И если даже кто-то удивится, ты всегда можешь сказать, что пошел королем с моего ведома, это и есть квинтэссенция честной игры. Впрочем, будет об этом. Вот и мое такси.

И он сел в такси и уехал.

Куда он мог уехать, я понятия не имел.

Мужчина остался стоять на тротуаре. Я подбежал к нему и задыхаясь пробормотал:

Извините, ради Бога! Но я должен был доставить срочное послание мистеру Шегети, и вот видите — упустил его. Вы, случайно, не знаете, куда он направился?

Понятия не имею. В «Каприс» он вряд ли пойдет, можно попробовать поискать его в «Кваглинос». Ты играешь в бридж?

Нет. А где находится «Кваглинос»?

О Господи Боже!.. Не станешь же ты... Послушай, настроение у него сейчас отвратительное. И если он договорился встретиться там с кем-то, то вряд ли будет в восторге, если ему помешают. Почему ты не оставил записку в клубе?

Где находится «Кваглинос»?

Да, может, он вовсе и не туда поехал.

Тогда ничего страшного не случится, если вы скажете мне, где это.

Нет. Ну, так и быть, ладно. Бёри-стрит, если знаешь такую.

Где это?

В нескольких милях.

Я пошел к «Грин-Парк». Метро закроется через час. Возможно, он пересядет на другое такси, и уж тогда мне его ни за что не догнать, потому что у меня только проездной и одна фунтовая банкнота. Ладно, там видно будет.

В отеле «Грин-Парк» я спросил у дежурного за стойкой, где находится Бёри-стрит, и тот ответил, что совсем рядом, прямо за углом, примерно в десяти минутах ходьбы от Хаф-Мун-стрит. Станет ли человек брать такси, чтобы проехать столь короткое расстояние? Но то была моя единственная зацепка, и вот я зашагал по Пиккадилли, потом — по Сент-Джеймс-стрит и наконец нашел эту самую Бёри-стрит и «Кваглинос». Заглянул в зеркальную витрину, но почти ничего не увидел. И я не мог с уверенностью сказать, там ли находится мужчина в белом костюме.

Я уселся на ступеньки перед домом, прямо напротив «Кваглинос», и снова пытался читать «Физику твердого тела», но ничего не получалось, слишком уж было темно. Тогда я начал цитировать про себя Песнь первую «Илиады». Вообще-то я собирался выучить все это произведение наизусть, на тот случай, если вдруг окажусь в тюрьме. Будет по крайней мере чем занять ум.

Люди входили и выходили из «Кваглинос». Я закончил с «Илиадой», было около 12.30. Пара прохожих остановились и спросили, все ли со мной в порядке. Я ответил, что все в порядке. И начал повторять в уме слабые арабские глаголы. Моими любимыми всегда были двойные и тройные слабые арабские глаголы, потому что они практически исключали возможность применения императива. Но я заставил себя начать с начального хамза[28] и тщательно все проработать.

И поступил абсолютно правильно. Прошел час; я уже начал думать, что он поехал куда-то еще, а вовсе не в «Кваглинос». В таком случае и мне ничего не оставалось, как оправиться домой. Но как раз тут я подобрался к самому своему любимому глаголу во всем арабском языке, & я подумал, что следует уделить ему больше времени, чем остальным. Странность  заключалась в следующем: это был трехбуквенный глагол, где все три буквы были «йа»; употребляется он лишь во 2-й форме, где среднее «на» удваивается (к сожалению, это означает, что финальное «йа» пишется как «а», но ведь невозможно же, чтобы все было идеально). Глагол этот означает «писать письмо йа» (см. Райт) или же «писать красивое йа» (см. Хейвуд и Хамад)!

Этот глагол просто по определению обязан быть лучшим в языке, а Вер даже не удосужился включить его в словарь! Вы можете, конечно, не поверить, но даже Райт лишь вскользь упоминает об этом глаголе, под тем, видите ли, предлогом, что не желает обсуждать его, поскольку глагол этот встречается крайне редко! А что касается Блашера, так тот вовсе не упоминает его! Лишь у Хейвуда/Хамада глаголу уделяется какое-то внимание, но даже они не упоминают императивной формы. Они дают этот глагол лишь в повелительном наклонении, и получается у них «юййяйи». Из чего я самостоятельно сделал вывод, что императив должен звучать как «йайи». И вот я сидел напротив «Кваглиноса» и тихо бормотал себе под нос: Йайа, йайат, йайайата, йайайати, йайайату, и думал, что если он в ближайшее время не появится, я успею пройти еще и 9-ю форму этого глагола (которую Бланшер называет абсурдной), просто так, ради развлечения. А может, удастся дойти и до 11-й формы, которая, по сути своей, является лишь усиленной формой пресловутого глагола & настолько абсурдной, что ни в одном из справочников, учебников и словарей она не упоминается. И если 9-я форма предназначалась для обозначения оттенков действия, то 11-ю форму можно было считать чернейшей из черных или белейшей из белых. Художнику бы это наверняка понравилось. Он бы написал новый шедевр и назвал его «Пусть IX = XI». Или: «Пусть оттенок = цвет!» Ладно, проехали.

И вот я добрался до «юйаюй» и уже начал раздумывать над тем, чтобы перейти к «ихмара» и превратить его сначала в красное, потом кроваво-красное «ихмара», как вдруг из «Кванглииос» вышел Шегети. С женщиной.

Она сказала:

Ну конечно, я тебя подвезу.

Он сказал:

Ты ангел.

Она сказала:

Не глупи. Но ты должен объяснить мне, как туда добраться. Я всегда теряюсь на этих узких улицах.

Я затаил дыхание и ждал. Тут он спросил:

Ты знаешь, где находится Слоун-стрит?

Она сказала:

Конечно.

И они двинулись в противоположном от Пиккадилли направлении. Я следовал за ними по другой стороне улицы и слышал, о чем они говорят. Он сказал:

Ну вот, потом сворачиваешь направо, на Понт-стрит, и это будет четвертый поворот налево. Проще не бывает.

И тут я воскликнул: ЭВРИКА!

И забормотал себе под нос: Слоун-стрит, Понт-стрит, четвертый поворот налево. Слоун-стрит, Понт-стрит, четвертый поворот налево. Слоун-стрит, Понт-стрит, четвертый поворот налево.

Она сказала:

Уверена, рано или поздно я найду эту улицу.

Я дошел следом за ними до автомобильной стоянки у городского парка. Остановился у выхода и ждал, и вот из ворот выехал ее темно-синий «сааб». А затем я пошел пешком до Найтсбридж. До него было довольно далеко, оставалось лишь надеяться, что она не высадит его из машины где-нибудь на полпути.

До Понт-стрит я добрался где-то около 2.15 ночи. Четвертый поворот налево — то была улица под названием Леннокс-гарденс. Темно-синего «сааба» видно не было.

Я решил остаться и дождаться утра, может, увижу, как он выходит из дома. И вот я побрел обратно, к Слоун-стрит, где видел телефон-автомат, но оказалось, что он принимал лишь монеты. Тогда я вернулся на Найтсбридж, нашел там автомат, из которого можно было звонить по карточке, и набрал свой домашний номер. Сказал Сибилле, что нахожусь на Найтсбридж, что должен пробыть здесь до утра по очень важному делу и звоню только потому, чтобы она не думала, что меня взяли в заложники или же сделали объектом преступных сексуальных домогательств педофилов.

Сибилла очень долго молчала. Впрочем, я знал, о чем она думает. Молчание продолжалось, и я знал, что моя мать ведет внутренние дебаты, подвергая сомнению право одного рационально мыслящего существа навязывать свое мнение другому рационально мыслящему существу лишь на основе старшинства. Или же, скорее, она не подвергала сомнению это право, поскольку не верила в существование самого этого права как такового. Просто боролась с искушением применить это право, санкционированное лишь традициями сегодняшнего дня. И вот наконец она сказала: Ладно. Значит, увидимся завтра.

На Лсннокс-гарденс находился небольшой сад, который запирали на ночь. Я перелез через изгородь и улегся в траву, за скамьей. Годы, когда я тренировался спать на голой земле, не прошли даром — я тут же уснул как убитый.

Примерно в 11.00 утра Шегети вышел из многоквартирного жилого дома в самом конце улицы, пересек тротуар и свернул за угол.

◘

Я пришел домой и увидел, что Сибилла закончила с «Миром карпа». Сидела в кресле в гостиной, склонившись над «Самоучителем по пали». Лицо у нее было пустое и темное, как экран компьютера.

Наверное, мне надо было проявить сочувствие, но я просто сгорал от нетерпения. Что толку быть несчастной? Какой смысл? Неужели она не может взять пример с Лайлы Шегети? В любом случае это лучше, чем сидеть вот так. Что толку, если мне просто противно видеть это несчастное лицо? Уж лучше впасть в ярость, взбеситься, поставить на карту все, что у нас есть! Уж лучше бы она распродала все, что у пас есть, пошла в казино и поставила все на одну из цифр на рулетке.

◘

На следующий день я вернулся на Найтсбридж. Накануне он вышел из дома в 11.00, так что я подумал, что лучше прийти туда до 11.00.

Я пришел в 9.00, но попасть в дом не получилось. Там был домофон и звонок; Шегети жил на третьем этаже. Я уселся на ступеньки и стал ждать. Прошло полчаса. Я встал и принялся разглядывать домофон, делал вид, что ищу фамилию одного из жильцов. Прошло еще двадцать минут.

В 9.45 в подъезд вошла женщина с большой хозяйственной сумкой, я проскользнул следом за ней. И сразу направился к лестнице, чтобы избежать расспросов. Помчался наверх, перепрыгивая через три ступеньки.

Ровно в 10.00 я подошел к двери и нажал кнопку звонка.

И тут ко мне приблизился мужчина в белой униформе. И спросил:

Чего тебе надо?

Я сказал, что пришел к мистеру Шегети.

Он сказал: Мистер Шегети посетителей не принимает.

Я сказал: А когда удобней зайти?

Он спросил: Это не мне решать. Можешь оставить карточку.

Тут из-за двери послышался мужской голос, он выкрикнул что-то по-арабски. Я понял, что по-арабски, а что именно он сказал, не разобрал. И страшно огорчился, потому что всегда думал, что знаю арабский вполне прилично. Я прочел 1001 сказку из «Тысячи и одной ночи», и Ибн Баттута, и «Аль Хайя», и еще несколько книг, которые раздобыла для меня Сиб. Должно быть, голос произнес нечто вроде: «Все в порядке». Или: «Я сейчас открою». Потому что мужчина в белой униформе поклонился и отошел в сторону, а дверь распахнулась. И из нее вышел Шегети. На нем был красный с золотом парчовый халат, волосы мокрые, и от него сильно пахло одеколоном. Да, мой оппонент оказался настоящим денди эпохи Мэйдзи!

Хотел бы познакомиться с вами, сказал я.

Он сказал: Польщен. Хотя, пожалуй, рановато, тебе не кажется? Приличней было бы зайти днем. Так раньше и поступали, даже если обстоятельства требовали утренней встречи. Но этот славный обычай давным-давно умер, и теперь цивилизованные люди назначают визиты не раньше четырех дня. Время начала дневных спектаклей. Ведь не пойдешь же ты на дневной спектакль в десять утра, верно?

Нет, ответил я.

Как бы там ни было, тебя в любом случае ждет разочарование. У меня назначена важная встреча, на два часа дня, этим и объясняется мой не совсем подобающий визитам утренний вид. С чего это ты вдруг захотел со мной познакомиться?

Я затаил дыхание. Он приподнял бамбуковый меч. И плавным, расчетливым и изящным движением занес его над головой.

Я ваш сын, сказал я. И почувствовал, что у меня перехватило дыхание.

Он замер. Но сохранял при этом полное спокойствие.

Понимаю, протянул он. Не возражаешь, если я закурю? Все это так неожиданно.

Конечно.

Из кармана халата он достал золотой портсигар — золотой портсигар, а не какую-то там картонную пачку! Открыл его — там лежали коричневые сигареты с золотым ободком.

Достал одну сигарету; закрыл портсигар; постучал по нему кончиком сигареты; положил портсигар обратно в карман. Потом достал золотую зажигалку. Вставил сигарету в рот, щелкнул зажигалкой, поднес язычок пламени к сигарете. И все это время на меня не смотрел. Потом убрал зажигалку в карман. Глубоко затянулся. И по-прежнему не смотрел на меня. А потом посмотрел. И спросил:

Не будет ли это неделикатно с моей стороны — спросить, как зовут твою мать?

Она не хочет вас знать, ответил я. Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос, если вы, конечно, не против.

Должно быть, я сильно ее обидел.

Нет, нет. Просто она поняла, что все кончено, вот и подумала, что нет смысла говорить вам об этом. Денег у нее достаточно, и она не хочет вас беспокоить.

Странно. Если бы мы расстались врагами, я бы мог понять, почему она не хочет меня знать, обижена и все такое прочее. Но, судя по твоим словам, все обстоит иначе. И несмотря на это, она решает скрыть от меня столь важный факт. Очевидно, она очень низкого обо мне мнения. Впрочем, я рад, что даже в этих обстоятельствах она не стала настраивать тебя против меня.

Нет, нет, воскликнул я. Она вообще всегда говорила, что не слишком хорошо вас знает.

И, должно быть, предположила худшее?

Он не спеша затягивался сигаретой, говорил, выпускал дым, потом опять что-то говорил.

Ты уж извини за то, что расспрашиваю тебя столь пристрастно. Но ты должен понимать, что выслушивать все это мне больно. Признаю, я лишен добродетелей однолюба, но сия черта вовсе не означает, что я полностью лишен и чувства ответственности. И еще мне всегда казалось, что женщины, с которыми я имел дело, понимали, что я за тип. Серьезным и глубоким человеком меня вряд ли можно назвать, об этом, знаешь ли, нетрудно догадаться даже за время краткого знакомства. И если каким-либо женщинам это во мне не нравилось, то они сбегали еще до того, как отправиться со мной в спальню. Или же то было приключение на одну ночь?

Да, вроде того, сказал я.

О, понимаю. В таком случае это многое объясняет.

И он снова закурил.

Ты уж прости за вопрос, но хотелось бы знать. Я что, единственный кандидат?

Она работала в конторе в чисто дамском коллективе, ответил я. А с вами познакомилась на приеме.

И я сразил ее наповал. Когда же, интересно, это было? Сколько тебе?

Двенадцать лет тому назад. Мне одиннадцать.

А где это было? В Лондоне?

Думаю, да.

Тогда никак не пойму одного. Что ужасного в том, что ты назовешь мне имя этой женщины? Женщины, с которой я был знаком так мало и недолго? Неужели ей теперь не все равно?

Не все равно.

Ясно.

Он загасил окурок.

Какая-то ерунда получается, верно?

Я промолчал.

С чего ты вдруг решил найти меня? Газета повлияла?

Нет...

Тебе нужны деньги?

Нет.

Я заволновался. Все произошло как-то слишком быстро.

Вы когда-нибудь видели «Семь самураев»?

Сто лет назад. А почему ты спрашиваешь?

Вы помните ту сцену, где Кюдзо вступает в поединок?

Боюсь, что не запомнил их имен.

Кюдзо из тех, кто не слишком заинтересован убивать людей.

Тут я заставил себя говорить помедленнее.

Он сражается бамбуковым мечом с другим самураем. И побеждает. Но тот, другой человек пытается доказать, что это была ничья. И тогда Кюдзо говорит ему: Если бы мы сражались настоящими мечами, я бы тебя убил. И тогда тот, другой самурай говорит: Ладно, тогда давай сразимся настоящими мечами. И Кюдзо ему сказал: Но это просто глупо. Потому что я тебя убью. И тогда тот, другой самурай вытаскивает меч, и они сражаются настоящими мечами, и он погибает.

Ну и?..

Ну и я пошел повидаться с моим настоящим отцом три месяца тому назад. Просто взглянуть на него. И не сказал ему, кто я. Просто стоял у него в кабинете и думал: Не могу сказать этому человеку, что я его сын. Потому что это правда.

Он не сводил с меня светлых, живых и внимательных глаз, при этом лицо его оставалось непроницаемым. Потом оно оживилось.

Так ты смог сказать мне потому, что это неправда? Понял!

Он все понял за одну секунду. И вдруг рассмеялся.

Но это просто потрясающе!

И покосился на наручные часы (тоже, разумеется, золотые).

Входи и расскажи мне еще что-нибудь, сказал он. Я должен узнать о тебе больше. Я был первой твоей жертвой?

Четвертой, ответил я.

И тут же осекся, и хотел извиниться, а потом решил промолчать, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость.

Те первые трое были просто ужасны, сказал я (словно это могло послужить своего рода извинением). Двое поверили мне, а один — нет. И все они были просто ужасны. Когда я говорил, что это неправда, они никак не могли понять. Вообще не врубались.

Ты меня удивляешь.

А потом я вдруг подумал о вас. Прежде как-то в голову не приходило, потому что я не играю в бридж.

Не играешь? Жаль.

Я думал, вы поймете. Почему-то считал, что даже если не поверите, то поймете.

Он снова рассмеялся.

А ты имеешь хоть приблизительное понятие о том, сколько народу претендует на мое отцовство?

Нет.

Я тоже нет. Просто счет потерял, после третьего случая. Обычно является мамаша, делает вид, что ей страшно не хочется в этом признаваться, но все ради счастья и благополучия ребенка.

Первый раз я был просто в шоке. Чудовищная сцена! Никогда в жизни не видел этой женщины, по крайней мере не помнил, чтобы мы с ней встречались. И вместо того, чтобы заподозрить подвох, я почему-то страшно растерялся. Начал корить себя за то, что напрочь забыл о столь знаменательном моменте — близости с ней! Она сказала, что было это несколько лет назад, и я был потрясен тем, что женщина эта изменилась с тех пор до неузнаваемости, причем в худшую сторону.

Однако затем я пришел в себя и начал задавать вопросы. И вся эта история выглядела все более и более запутанной. А потом вдруг меня осенило. И я принял решение, достойное мудрого царя Соломона! Я сказал: Что ж, прекрасно. Если ребенок мой, решение о дальнейшей его судьбе на моей совести. Я обязуюсь вырастить и воспитать его должным образом, но при одном условии — чтобы ты никогда не смела контактировать ни с ним, ни со мной.

Про себя я решил, что ни одна нормальная мать на таких условиях не согласится расстаться со своим ребенком, отдать его практически незнакомому человеку. И едва я успел произнести эти слова, как все понял. Увидел в глазах этой девушки дьявольское искушение. И тут я понял, что этот ребенок точно не мой. Все равно что пойти с туза и следить за тем, как твой партнер и соперник, начинающий игрок, мучительно раздумывает над тем, стоит ли ему теперь ходить козырными. Если честно, сердце у меня просто остановилось!

А как бы вы поступили, если бы она согласилась? спросил я.

Как, как... Пришлось бы взять этого ребенка. Кто смел, тот и съел, не слишком благородный принцип, конечно. Но, учитывая ту жертву, которую мне пришлось бы принести, а также желание избавиться, и немедленно, от этого столь внезапно возникшего осложнения... короче, ты понимаешь. Жизнь вообще забавная штука, в ней так много зависит от случайности, в любой момент ты можешь потерять все. Даже когда кажется, что обстоятельства складываются как нельзя более удачно, все вдруг может обернуться против тебя и ты лишаешься всего, что имеешь. И что тогда остается? Нет, конечно, говорить теперь об этом легко, но ты не представляешь, что я испытывал тогда, глядя на этого маленького выродка... Странная закономерность, но почему-то младенцы, которых приносят тебе в подобных случаях, страшны как смертный грех. Мать протягивает тебе это краснолицее писклявое существо и даже не краснея уверяет, что оно — просто твоя копия! Я не наделен чрезмерным тщеславием, но считаю, что внешность у меня более или менее сносная. Знаешь, какой это удар по самолюбию, когда тебе преподносят такой сюрприз, да еще с уверениями, что младенец — вылитый ты? Кстати, это делает тебе честь, что ты не воспользовался этим гнусным приемом, не стал меня оскорблять. Скажи, а твоя мама хорошенькая?

Да, ответил я, хотя «хорошенькая» было не слишком подходящее для Сиб слово. Так что было дальше? Она ушла?

Не сразу. Она сказала мне, что не может оставить мне ребенка, потому что считает меня аморальной личностью. Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива, хотелось мне ей сказать, но я в тот момент испытал такое облегчение, что возражать не стал. И тут же принялся уверять ее, что веду самый что ни на есть распутный образ жизни, что параллельно у меня всегда несколько связей, что если ребенок останется у меня, то воспитываться будет в греховной атмосфере, которая непременно растлит его. Я также не преминул добавить, что неравнодушен к наркотикам; сказал, что сексуальные аппетиты у меня настолько разыгрались, что возбудиться теперь я могу лишь тогда, когда в постели у меня окажутся сразу как минимум четыре пышнотелые красотки. Я принялся в деталях описывать ей свои сексуальные похождения, не буду засорять тебе уши этими гадостями, пусть даже ты их и навострил. Вижу, вижу, что навострил!

Я пытался состроить равнодушную мину.

И что же, сработало?

Словно по волшебству! Несмотря на искушение избавиться от ребенка, она не могла отдать его такому монстру, не потеряв при этом лица. И она ушла, и продала эту историю желтой прессе. Да разве могла она взять деньги у такого чудовища? Да ей просто совесть не позволяла! Ну и разумеется, газетчикам это страшно понравилось. Жаль, что я не сохранил эти вырезки. Помню один совершенно убийственный материал под не менее убийственным заголовком: «Пятеро в одной постели! И это называется отец?» Случайно увидел газету с этой статьей в киоске и чуть со смеху не помер. Надо было купить несколько сотен экземпляров и разослать друзьям. Век живи, век учись. Нет, конечно, можно было подать на нее в суд, но я этого не сделал, что навело кое-кого на ложные выводы. Но все равно, считаю, что дешево отделался. Скажи-ка, а ты завтракал?

Да.

А я нет. Позавтракаешь еще раз, со мной?

Ладно.

Я тут же спохватился. Собственный голос показался чужим. Как невежливо с моей стороны!

Спасибо.

Пока еще не за что.

Я прошел за ним в квартиру. Почти каждую зиму я проводил в скитаниях по музеям, сидел в зале и притворялся, что разглядываю какой-нибудь экспонат. И здесь я сразу почувствовал себя в привычной обстановке. На стенах висели сабли с вычеканенными на клинках надписями на магрибском. На небольшом столике лежал кальян изысканной работы, как мне показалось, в восточно-куфическом стиле. Вдоль стен на полках располагалась богатейшая коллекция керамики, самые интересные и редкие экземпляры стояли на маленьких отдельных столиках. Сами столики также являли собой произведения искусства — деревянные, с резным орнаментом, тоже в куфическом стиле и самых изысканных форм. В тех местах, где на стене не висела какая-нибудь бесценная сабля или не стоял древний керамический горшок, красовалась столь же бесценная персидская миниатюра. Я подумал о сердце. Возможно, мне удастся убедить Шегети расстаться с каким-нибудь самым маленьким, самым недорогим предметом искусства, и тогда я продам его вместо сердца.

Мы вошли в столовую. На столике у двери стоял телефон. Он поднял трубку и попросил кого-то принести еще один прибор.

Он направился к столу в центре комнаты, я старался вести себя как можно осмотрительней. Я уже давно придерживался политики безупречно вежливого поведения с любыми людьми — ничто не приводит в большую ярость человека, совершившего какой-либо неблаговидный поступок.

Подстрекаемые осознанием собственной неправедности, они рано или поздно выдают себя. И нет никакой нужды грубить им или оскорблять.

А я смотрю, вы не напрасно тратили время в поездках по дальним странам, заметил я. У вас очень красиво.

Благодарю за комплимент. Можно расценивать это как побочный продукт не слишком блестящей карьеры. Надо сказать, первая твоя пара попыток удалась хуже, чем у нескольких дамочек. Естественно, они воспринимали все окружающее куда более au serieux.[29]

Он начал накладывать еду на тарелку и жестом пригласил меня сделать то же самое. Никогда не видел такого шикарного завтрака с таким обилием блюд. Дома мы обычно обходились одним. Примерно три дюжины яиц в разных вариантах — вкрутую, в мешочек, в виде омлета с сыром и во всяких других видах, и все разложены на специальные серебряные тарелки под серебряными же крышками, чтобы, не дай Бог, не остыли. Двадцать или тридцать разновидностей восточных сладостей и печений высились в корзинках соблазнительными горками. Три бледно-зеленые дыни, очищенные от косточек и кожуры, разрезаны на половинки и заполнены внутри кусочками все той же дыни, но только вырезанными в форме лун и звездочек. Еще одна огромная корзина с фруктами аu naturel, по большей части экзотическими, которые мы никогда не покупали в «Теско», потому что продавались они минимум по 99 пенсов за штуку. Там была серебряная вращающаяся подставка с двумя сортами горчицы, тремя видами масла для приправы, пятью сортами меда и двенадцатью видами джема. Там была копченая семга и еще какая-то копченая рыба, про себя я решил, что это, должно быть, сельдь. Там были высокие хрустальные бокалы со свежевыжатым натуральным апельсиновым, ананасным, томатным соком и еще соком гуавы и манго. Там стояли серебряные кофейники с кофе, чаем и горячим шоколадом, а также серебряная чаша со взбитыми сливками для горячего шоколада.

Я решил начать с дыни, омлета с сыром, трех печений, сока гуавы и горячего шоколада.

Я сказал: Вы считаете, она поверит, что на завтрак у вас сразу двадцать блюд?

Он сказал: Почему бы не придерживаться дома того же меню, что и в любом приличном отеле?

Я спросил: Почему пятеро в постели считается особенно аморальным? Потому, что не являющийся адюльтером акт традиционно считается приемлемым при наличии в койке лишь одной женщины? Или потому, что женщины могут быть вовлечены в гомосексуальные отношения и это противоречит высшей божественной воле?

Он сказал:

— В девяти случаях из десяти женщина предпочитает, чтобы ей не говорили того, чего она не хочет слышать.

Он сказал:

— В девяносто девяти случаях из ста куда полезнее знать, что именно люди считают дурным или неправильным. Тогда ты сможешь прочесть мысли своего противника, вычислить его слабое место. Не говоря уже о том, что сможешь предвидеть каждый его следующий ход.

Я налил себе еще шоколада и взял еще одно печенье.

А как получилось, что вы вдруг увлеклись карьерой дипломата? как можно тактичней осведомился я.

Он расхохотался.

О, да чисто случайно! Я был в круизе с несколькими друзьями. У нашего корабля начались какие-то неполадки в моторном отсеке, и нам пришлось сделать незапланированную остановку в маленьком гватемальском городке. Нет, конечно, все мы могли отправиться прямо оттуда домой, компания бы оплатила авиаперелет из Гватемала-Сити, но жители этого городка оказались очень симпатичными и гостеприимными людьми. Один из местных начальников был страстным любителем бриджа, и кроме того — невероятно гостеприимен. Он закатывал в нашу честь грандиозные обеды и приемы, даже с танцами, в том городке было куда веселей, чем на корабле. Нет, после ремонта большая часть пассажиров отправилась дальше, а мы с Джереми остались.

Хозяином нашим был британец, женатый на местной жительнице. Он выращивал бананы — там все занимались этим, причем в каких-то невероятных масштабах. К тому же его назначили британским консулом. Правда, в тех благословенных краях почти никто не говорил по-английски, а мы с Джереми не знали ни слова по-испански. Но бриджу это не мешало.

Прожили мы там пару недель, и тут вдруг мне пришла в голову идея совершить путешествие в глубь страны. И поскольку дороги там были просто чудовищные, если имелись вообще, было решено совершить этот вояж верхом. Я взял напрокат лошадь — крупную, сильную, пусть не породистую, зато очень выносливую. Седло являло собой большой квадратный ящик из кожи с огромной посеребренной лукой — не слишком элегантно, зато удобно. И вот я двинулся в путь в сопровождении мальчишки-проводника с плантации. Направились мы в горы. Но через некоторое время мальчик вдруг занервничал и начал жестами показывать, что мы должны вернуться обратно, надеюсь, ты помнишь, что по-испански я не понимал. Но я не обращал на него внимания, и мы поднимались все выше и выше.

Уже высоко в горах мы наткнулись на маленькую деревушку. На улице — ни души. Страшно хотелось пить, а потому я спешился и начал искать место, где можно было раздобыть воды. Вдруг из одного дома выбежала женщина, вся в слезах, закричала мне что-то, чего я не понял, и указала на дорогу.

Я снова сел в седло и поехал по этой дороге. Мальчишка отказался следовать за мной. Дорога резко свернула вправо, и тут глазам моим предстала картина, подтвердившая худшие опасения. Кругом было полно солдат, они держали под прицелом ружей крестьян, а эти несчастные копали могилы. Солдаты увидели меня и открыли огонь, но я тут же пустил лошадь в галоп. И унесся прочь от этого страшного места.

Он насыпал себе в кофе целых три ложки сахара. Разломил круассан, намазал его маслом и джемом.

И сказал:

Я понял, что ничем не могу помочь тем крестьянам, и единственное, что остается, — спасать собственную шкуру. Но на всем пути к гостеприимному городку страшно мучился чувством собственного бессилия. И думал: может, все-таки стоило подъехать к тому полю? Может, сам факт появления свидетеля на этом поле их бы остановил? Но то было забытое Богом место. Они могли пристрелить меня, бросить в канаву, закидать землей, и никто бы не узнал, где моя могила. На протяжении всего пути я терзался этими мыслями. Передать не могу, насколько это ужасно — увидеть такую сцену и знать, что не в силах вмешаться, не в силах исправить того, что происходит на этой забытой Богом земле. Я подумал: да я потом всю жизнь буду упрекать себя за то, что оказался таким трусом. Я просто обязан хоть что-то предпринять.

Я вернулся на плантацию уже к вечеру и рассказал моему хозяину о том, что видел. Он объяснил, что в округе появились лендлорды, пытающиеся прогнать с насиженных мест индейцев, им была нужна земля, к тому же у них имелась новая современная техника и люди с мачете стали не нужны. Индейцы сопротивлялись, не хотели уходить из своих деревень, тогда лендлорды напустили на них солдат, и те убивали несчастных десятками и сотнями, с молчаливого согласия насквозь коррумпированного правительства.

Было совершенно очевидно, что обращаться к властям бесполезно. И скакать обратно и пытаться разогнать солдат тоже было бессмысленно и подобно самоубийству. Но тут мне пришла в голову гениальная идея. Ты когда-нибудь слышал о Рауле Валленберге?

Нет, а что?

Ну да, конечно, ты еще слишком молод. Так вот, Рауль Валленберг был шведским консулом в Будапеште во время Второй мировой. Пришли немцы и начали вылавливать евреев и отправлять их в концентрационные лагеря. И тогда Валленберг начал выдавать евреям шведские паспорта! Евреи стояли на платформах, их были сотни, тысячи, и ждали, когда их увезут на бойню. А тут вдруг появлялся Валленберг и говорил офицерам СС: Этот человек — гражданин Швеции, я запрещаю вам забирать его! Разумеется, ни один из этих евреев ни слова не знал по-шведски. Потрясающая идея!

И я сказал своему новому другу, что ничего не может быть проще. Нам следует приехать в ту деревню с британскими паспортами для несчастных, доказать солдатам, что эти индейцы граждане Великобритании, — и дело в шляпе!

Моему новому другу идея понравилась и напугала его одновременно. И он много чего наговорил, сейчас я уже толком и не помню, чего именно. Что-то вроде того, что это его священный долг, впрочем, не уверен, что он употребил именно это слово — «священный», но общий смысл был ясен. Надо сказать, что не было лучшего способа доказать величие и милосердие нашей королевы, чем предоставить защиту кучке напуганных и несчастных крестьян и поставить на место этих зарвавшихся кровожадных ублюдков! И я всячески доказывал ему это, а он страшно переживал и сочувствовал, но в то же время пытался сказать, что просто не может, не в силах этого сделать. Был один сильный аргумент в его пользу — он прожил здесь слишком долго, ему было что терять, потом местные власти никогда бы не простили ему этой выходки, сделали бы его положение просто невыносимым. Но и у меня тоже нашелся сильный аргумент. Я напомнил ему, что женат он на местной женщине и что она вполне может оказаться в родстве с кем-то из преступников.

Он понимал, что я от него не отстану. И начал торговаться. Он сказал, что готов сыграть со мной в пикет и поставить на кон содержимое одного сундучка. Что именно за содержимое, ему точно не известно. Если выиграю я, то сундучок мой. Я же должен поставить на кон тысячу фунтов.

Пришлось мне согласиться, просто выбора не было, хотя соглашаться на подобное предложение было чистой воды безумием. Пикет — неплохая игра, возможно, даже лучшая из двух, но везение играет в ней куда большую роль, нежели в бридже. К тому же я не слишком часто играл в пикет прежде, так что от моего умения и сообразительности тут мало что зависело. Если бы мы играли в бридж, я был бы куда больше уверен в победе, хоть и он тоже был неплохим игроком. Но что оставалось делать?..

Поначалу игра складывалась для меня крайне неудачно. Карты шли из рук вон плохо, да и играл я далеко не блестяще. Я понемногу проигрывал, хоть и старался изо всех сил. И мне уже начало казаться, что вскоре я потеряю свою тысячу фунтов, что вовсе не приблизит спасение тех несчастных индейцев. И вот наконец, когда у меня оставалось всего пятьдесят фунтов, я подумал: ну и черт с ними, с этими деньгами, испытаю судьбу в последний раз. И если Бог на стороне этих несчастных крестьян, он мне поможет. И чем скорее я это выясню, тем лучше.

И тут же, словно по волшебству, мне стало невиданно везти. Всего мы играли часов пять, и на протяжении последних трех я постепенно отыгрывал свои деньги, а за тем выиграл и заветный сундучок. К концу игры оба мы чертовски устали, голова у меня гудела, глаза слезились, а партнер мой выглядел еще хуже. Он и помыслить не мог, что игра закончится таким вот плачевным для него образом, к тому же ему страшно хотелось выиграть тысячу, а вместе с ней — и право приговорить тех ни в чем не повинных людей к смерти. Хотя одному Богу было ведомо, живы ли они еще, спустя одиннадцать часов после того, как я на них наткнулся. Он раздраженно швырнул карты на стол и, не поднимая на меня глаз, сказал, что мы увидимся утром. И отправился спать. И уже подойдя к двери, вдруг обернулся и сказал, что если кто-то осмелится причинить вред британскому подданному, он обратится к властям и стесняться в выражениях не станет.

Едва за ним затворилась дверь, я бросился к сундучку. Там лежала целая кипа паспортов, а также нечто, напоминающее официальную печать.

Паспорта были старого образца, хранились они у него бог знает сколько времени. Я ничуть не удивился бы, узнав, что должность консула вместе с паспортами передавалась в этой семье по наследству, от отца к сыну, еще с прошлого века. Вместо фото там были графы с описанием внешности. В ту ночь я спал всего часа четыре, не больше. Утром провел еще несколько часов за заполнением этих паспортов, писал в соответствующих графах: волосы — черные, глаза — черные, цвет кожи — смуглый, и все это раз 50-60. Графы с именами и фамилиями оставлял незаполненными. Затем распихал все эти паспорта по двум седельным сумкам и отправился в путь.

Видел бы ты физиономии этих солдат, когда первый из крестьян продемонстрировал им британский паспорт! К тому же я заставил моего хозяина научить меня нескольким испанским словам: «Этот человек — британский подданный». И вот я стоял среди черноволосых, черноглазых и темнокожих подданных Ее величества королевы и с трудом сдерживал смех. Самое замечательное, что эти несчастные никак и ничем не могли доказать, что являются чьими-то другими подданными, поскольку ни у одного из них не было никаких гватемальских документов.

Короче, все закончилось вполне благополучно. Кое-кто из индейцев даже умудрился приехать в Англию по этим сомнительным паспортам. А другие отправились в горы и присоединились там к повстанческим отрядам.

Фокус удался, и с тех пор во мне вдруг проснулся вкус к подобного рода деятельности. Все мы, живущие в современном мире, являемся настоящими рабами бумаг и документов. Мать моя была египтянкой, а отец — венгром, в этих странах традиции бюрократии особенно сильны и живучи; и мне доставляло особенную радость облапошивать чиновников всех рангов и мастей. Стоит только попробовать, и сразу убедишься, как это просто! В половине случаев они даже не удосуживались проверить. Говоришь им, к примеру, что ты датский консул, и людям в голову не приходит усомниться в этом. Знаешь, до сих пор корю себя за то, что ни разу не назвался представителем какой-либо иностранной силовой структуры.

Я спросил:

Но почему же вас все-таки выдворяли из других стран, раз в Западной Папуа все прошло так удачно?

Он сказал:

Те паспорта и визы помогли людям выехать из страны, но вот попасть в Бельгию оказалось гораздо сложнее. Вообще не следовало выбирать эту Бельгию, у тамошних жителей напрочь отсутствует чувство юмора. Но мне просто надоело быть датчанином эскимосского происхождения, к тому же в «Хэлло!» был опубликован мой снимок вместе с Паолой, что придавало, как мне казалось, достоверность всей этой истории. К тому же и французский мой неплох. Моя мать посещала швейцарский колледж, ее мать была ливанкой и придерживалась космополитических взглядов. И заставляла своих дочерей учить французский, немецкий и английский, а также итальянский, когда плохо себя вели. Кстати, именно благодаря этому обстоятельству моя мама и познакомилась с отцом. Ее приговорили к неделе изучения итальянского языка за нарушение правил поведения в колледже. И она сбежала из колледжа, поймала машину, и эти люди довезли ее до Монте. Денег у нее не было, но в колледже она носила маленький золотой крестик, — нет, конечно, она была мусульманкой, просто отдавала дань моде. И вот она заложила этот крестик в ломбарде, пошла в казино, накупила фишек и поставила на свое счастливое число, 28. Она была абсолютно уверена, что выиграет. В тот момент отец тоже был в казино. На протяжении всей последней недели он проигрывал, но, едва увидев маму, тут же учуял, куда дует ветер, и тоже поставил на 28. И тут фортуна улыбнулась ему, и оба они выиграли, и отец счел это знаком судьбы, и пошел следом за мамой, когда она вышла из казино. Надо сказать, что моя мама терпеть не могла венгерский язык, на котором велось преподавание в школе. И, едва заслышав арабскую речь отца, через которую пробивался сильный венгерский акцент, она тут же перешла на свой родной язык. Она настояла, чтобы он говорил с ней только по-английски или по-французски (немецкий она презирала, хоть и говорила на нем вполне сносно). И вот с тех пор именно на этих языках и предпочитали говорить мои родители на протяжении всей своей супружеской жизни.

Я понял, что говорить про Западную Папуа он не хочет.

Я боялся, что он в любую минуту может попросить меня из дома, а потому, положив на тарелку круассан, дипломатично заметил:

Так ваш отец тоже был мусульманином? Просто я видел, у вас есть Коран XI века, вот и решил, что он тоже был мусульманином.

О нет, мусульманином он не был, ответил он. Однако и пристрастия к каким-либо другим религиям я в нем не замечал. Постараемся взглянуть на все, что произошло, глазами моей матери. Она была ученицей колледжа, где всякая личность подавлялась и угнеталась, ела скудную и отвратительную еду, носила безобразную форму. Кругом особы исключительно женского пола, уныние и скука, а развлечения сводятся лишь к вязанию да прослушиванию пластинки с записью постановки «Береники» Расина. И вот она продает золотой крестик, — и, о чудо, Сезам отворился! Она выигрывает сотни тысяч франков, может позволить себе самую изысканную еду, шикарные туалеты, к тому же у ее ног красивый и обаятельный венгр. Можно ли желать большего? Воистину то было знамение Божье.

Я сказал: Не совсем с вами согласен. Если бы и существовало некое божественное создание, то вряд ли оно могло повлиять на целую серию событий, каждое из которых можно расценивать как чистой воды случайность. С другой стороны, целая серия событий, каждое из которых произошло по чистой случайности, вряд ли может быть свидетельством воли или существования высшего существа.

Он сказал: Ничего подобного. Ты толкуешь все это совершенно превратно. Я, конечно, не философ и не теолог, а потому не знаю, что именно следует считать неоспоримым знаком свыше. Вопрос лишь в том, какие божественные или сверхъестественные силы могли соединить семнадцатилетнюю девушку и заядлого игрока, причем не затрачивая времени на силлогизмы в сознании девушки, которая после десяти минут занятий итальянским начинала с ума сходить от скуки.

Я сказал: Но если Бог только что проголосовал за ислам, почему она согласилась выйти замуж за вашего отца?

Просто они безумно полюбили друг друга, ответил он таким тоном, будто никогда в жизни не слышал более глупого вопроса. А потом рассмеялся и сказал: Как бы там ни было, но венгерский стал частью знака свыше. Так что то была поистине воля Божья.

Мне понравилось это чисто логическое суждение. Но я был рад, что здесь нет Сибиллы, которая наверняка бы его не одобрила.

Он сказал: Вот ты смеешься, но главного, видно, так и не понял. А суть вовсе не в том, что она угадала промысел Божий и поступила так лишь потому, что то было угодно Богу. Она поняла, угадала, что в этом человеке ее счастье. И не стала подвергать сомнению этот факт, как, впрочем, и мой отец тоже. Вижу, тебе такое поведение кажется фривольным, но если бы тебе довелось выбираться из стольких передряг, как мне, не имея лучшей защиты, чем дипломатическая неприкосновенность, ты бы тоже научился за пять минут оценивать обстановку. И придавал бы первому впечатлению куда больше значения, чем это принято у обычных людей.

Мне страшно не хотелось, чтобы он выдворял меня из дома, а потому я взял пару пирожных, положил себе на тарелку и постарался как можно тактичней сменить тему.

Вам понравились «Семь самураев»?

Он сказал:

Ужасный фильм. Просто чудовищный.

Я сказал:

Считается гениальным. Шедевром мирового кино.

Он прикурил еще одну сигарету и поднес ее к губам изящным жестом японского денди эпохи Мейдзи. И сказал: Но я имею право на свое мнение. И у меня есть все основания ненавидеть этот совершенно чудовищный фильм.

Он сказал: В ту пору я учился в университете. И ухаживал за одной очень красивой и умной девушкой. Пытался уговорить ее пойти куда-нибудь со мной, но она страшно серьезно относилась к своим занятиям и могла бросить все лишь ради чего-то столь же, на ее взгляд, серьезного и достойного. Фильм «Семь самураев» шел всего один день в кинотеатре «Феникс», всего лишь один вечерний сеанс. И вот наконец она согласилась и предложила пойти на него.

Тут передо мной встала дилемма. В тот вечер в университетском бридж-клубе должна была состояться игра, и я обещал своему партнеру быть там. То был первоклассный игрок, но человек страшно вспыльчивого нрава. И ситуация была весьма деликатной, весь игорный мир увлекался сбрасыванием карт, и Джереми вознамерился последовать этой моде. Он изобрел свою систему, рассчитанную на двух партнеров, и сколько я ни старался, не мог убедить его оставить эти глупости. Короче, отношения в то время у нас складывались весьма напряженные, и раздражать Джереми мне страшно не хотелось. Не хотелось и оставлять своего друга на растерзание членов клуба, последователей этой идиотской системы.

С другой стороны, я вот уже несколько недель безуспешно ухаживал за этой девушкой, и другого шанса могло и не представиться. Она, видишь ли, не воспринимала меня всерьез. А раз девушка не воспринимает тебя всерьез, следует срочно предпринять неординарные шаги для изменения ситуации к лучшему.

В глубине души я понимал, что все это глупости, что ничего у нас с ней все равно не получится, к тому же бридж всегда был ближе моему сердцу, чем любая девушка на белом свете, какой бы она там ни была умницей и раскрасавицей. Но мы пошли на «Семь самураев». И как только начался фильм, я понял, что совершил ужасную ошибку.

На экране мелькали черно-белые эпизоды из жизни несчастных крестьян. Но я рисовал в своем воображении совсем другую сцену — полной катастрофы, к которой может привести система сбрасывания карт. Перед моими глазами мелькали карты разных мастей, они переходили из рук в руки, наши противники ловко скидывали ненужные карты себе на колени и поднимали ставки, ситуация у Джереми складывалась хуже некуда, а чем я мог ему помочь? Что я вообще здесь делаю? — думал я. Валяю дурака, а Рим меж тем охвачен пожаром.

Но уже ничего нельзя было поделать. И я решил отвлечься от этих тревожных мыслей и сосредоточиться на фильме.

И прилежно уставился на экран, но проку от этого не было никакого. Надо было выбрать удобный момент, чтобы как бы невзначай обнять свою спутницу за плечи. И возможно, даже поцеловать ее. Можешь припомнить хотя бы один эпизод из этого фильма, когда такой момент был бы уместен? Нет?.. Вот и я тоже не мог. Прошло целых полчаса, а подходящий момент все не выдавался. И тогда я выбрал неподходящий момент и тут же был грубо отвергнут. Теперь меня уже ничто не отвлекало, и я вернулся мыслями к моему партнеру и другу Джереми и очень живо представил себе, как злобно выговаривают ему за пагубные для игры идеи члены клуба. Красивое и сосредоточенное личико девушки было устремлено на экран.

К невыразимой своей досаде, я вдруг понял, что совершенно не разделяю ее восторгов по поводу происходящего на экране. Что лучше бы провел этот вечер, поддерживая своего партнера и помогая ему. А потом подумал, что вполне еще могу поспеть в бридж-клуб, если уйду чуть пораньше и оставлю девушку досматривать картину.

Но удобный момент все не выдавался, а фильм все тянулся и тянулся, до бесконечности.

И вот наконец он закончился. Пришлось провожать девушку до колледжа. Она была задумчива и погружена в молчание. Я не знал, о чем с ней говорить.

Теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему я испытываю такое предубеждение против этого фильма? В нем показана группа воинов, которые сражаются в основном для того, чтобы красиво и достойно умереть. А кругом царят сплошные нищета и грязь. И я понимал, что на фоне этих героев и вояк сам представляю не слишком героическую фигуру, во всяком случае, в глазах этой девушки. И не видел способа отвлечь ее от размышлений по поводу столь серьезного фильма и настроить на более фривольный лад. Не следует также забывать, что единственная любовная сцена в этом фильме выглядит крайне искусственно и неприятно. И я прекрасно понимал, что сейчас девушка смотрит на все не своими глазами, а через объектив патологической камеры этого так называемого гения — Куросавы.

И вот мы дошли до ее колледжа. И она сказала, что хочет еще подумать над этим фильмом. Мы поцеловались и расстались.

Словом, я потерпел полное фиаско, и какую цену пришлось заплатить за это! Джереми со мной едва разговаривал. Дулся на меня недели две, никак не удавалось с ним помириться. Но играть приходилось по-прежнему вместе. Сам я по натуре оптимист, а потому, глядя на его печальное обиженное лицо, часто делал ошибки и результаты у нас были весьма средние. Наконец я просто не смог выносить этого более. И хоть и с неохотой, но вынужден был согласиться с этой его безумной системой сбрасывания карт. Результат был вполне предсказуем, именно такого я и ожидал. Мы заняли лишь третье место в национальном чемпионате, хотя могли быть первыми. И все потому, что я пошел в тот вечер смотреть этот совершенно гадостный фильм.

А в каком университете вы учились? не без задней мысли спросил я.

В Оксфорде. Знаю, о чем ты думаешь, мысль недурна, но вряд ли окажется правдой. Сколько твоей матери?

Тридцать шесть.

Ну, тогда возможность не исключается.

А как звали ту девушку?

Кажется, Рейчел. А как зовут твою маму?

Я назвал ему имя моей матери.

Так вы уверены, что Рейчел?

Нет, не уверен. Если твоя мать направляется домой после вечеринок и мила с мужчинами, которых в глубине души совсем не одобряет, то она не похожа на ту девушку, которую я знал. Вернее, из нее получился бы куда более приятный друг, которого, увы, я до сих пор не имел счастья повстречать. А как она выглядит?

У нее темные волосы и темные глаза.

Что ж, похожа. Ты вроде бы сказал, она хорошенькая?

В воображении моем возникло прелестное личико девушки в голубоватом свете экрана. Сибилла всегда казалась мне красавицей, когда смотрела «Семь самураев».

Не просто хорошенькая, ответил я. Она настоящая красавица. Особенно когда сердится или взволнована. А когда ей скучно, то выглядит как человек, которому осталось жить недели две, не больше. Как человек, которому осталось жить две недели & который собирается пойти к врачу и умолять его об уколе, чтобы прекратить все эти страдания.

Он пожал плечами. То же самое можно сказать о любой другой женщине. У этих созданий все зависит исключительно от настроения. То, смотришь, весела и беспечна, то в следующую секунду погружается во мрак. В том-то их и прелесть. И ужас тоже.

Они что же, все хотят умереть?

Все они время от времени высказывают такое желание. Но стоит ли относиться к этим словам серьезно, это вопрос! На тысячу женщин не найдется ни одной, которая хотя бы раз в жизни не говорила бы о том, что хочет умереть. Но, возможно, лишь одна на тысячу что-то предпринимает по этому поводу. И из тысячи попыток лишь одна оказывается успешной. Не вижу в этом особой логики, но женщины тем и прелестны, что всякая логика у них отсутствует напрочь. В противном случае они были бы страшно скучны.

Мне очень хотелось услышать, что он скажет дальше. Пусть рассуждает о женщинах, о чем угодно, лишь бы говорил. Пусть заклеймит всех мужчин как тупых и невосприимчивых созданий. И я сказал:

Не уверен, что подобное поведение можно считать нелогичным. Особенно в том, что касается осуществления действа, которое в христианском мире принято считать аморальным. Не вижу также ничего нелогичного в том, что когда человеку не удается совершить непоправимый поступок, это, как правило, отбивает у него охоту в дальнейшем к подобного рода действиям. Не вижу также ничего страшного или нелогичного в том, что такой человек может вовсе и не считать такой поступок аморальным. Ведь им в такие моменты могут управлять другие чувства, к примеру благородство.

Я сказал:

Как-то раз она пыталась совершить самоубийство, но ее вовремя остановили. Она считает, что было бы лучше, если бы намерение ее осуществилось. Она всегда думает так, когда видит, как скучны и тупы люди. А теперь просто не может себе этого позволить. Из-за меня.

Он рассмеялся, показав в улыбке зубы с золотыми коронками.

Так ты что же, боишься, что она может попробовать снова?

Просто я всегда хотел видеть ее счастливой. Я не всегда понимаю, почему те или другие вещи делают ее несчастной. Но если так, то не рациональней было бы предпочесть короткую и несчастливую жизнь долгой и столь же несчастливой?

Возможно, сказал я, ей действительно лучше умереть.

Он прикурил еще одну сигарету. Я уже понял: когда ему не хотелось сразу отвечать на вопрос, он становился еще более собранным. Итак, он щелкнул зажигалкой, затянулся, выпустил дым.

И сказал:

Когда играешь в бридж с начинающими, когда пытаешься хоть как-то им помочь, объясняешь им несколько основных правил. И они следуют этим правилам, а потом вдруг все равно совершают ошибку. Или просто удача оказывается не на их стороне. Но это вовсе не означает, что ты давал им неверные советы. Просто невозможно предвидеть все ситуации, а возникают порой и такие, где все твои правила неприменимы.

Он сказал: Людей, делающих обобщения о других людях, не принято принимать всерьез. А их суждения обычно считают поверхностными, неглубокими. Лишь когда ты узнаешь и поймешь множество людей, сможешь выделить среди них необычных, выдающихся. И это только при одном условии — если будешь смотреть на них так, точно видишь впервые. А так... так все они похожи друг на друга.

Он спросил:

Хочешь, чтобы я судил о человеке, которого ты знаешь вот уже одиннадцать лет и с которым я никогда не встречался? Чтобы я судил о нем по опыту общения с множеством других знакомых мне людей?

Он спросил:

Неужели ты всерьез думаешь, что я стану с тобой спорить?

Он сказал:

Послушай, я вряд ли пригожусь тебе в таком деле. Если тебе понадобится друг, кликни, я приду. А пока что могу дать тебе только одно средство от несчастий. Научу играть в пикет.

И он научил меня играть в пикет.

По большей части выигрывал он, но и мне тоже удалось выиграть несколько раз. И я играл все лучше и лучше. И он сказал, что я очень быстро все схватываю и что из меня получится очень даже неплохой игрок.

И вот наконец он сказал:

Я должен одеться. Встреча была назначена на два, а сейчас уже почти четыре. Неприлично так опаздывать. Он сказал: Желаю тебе всех благ. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь. Загляни ко мне лет через десять или около того. Если научишься к тому времени прилично играть в бридж, обещаю отвести тебя в клуб «Жокей».

И вот я снова оказался на улице. Пошел к Слоун-сквер, сел в метро и поехал по кольцевой.

5

Хороший самурай парирует удар

Я спросил Сибиллу, видела ли она «Семь самураев», когда училась в Оксфорде. Она сказала, что видела. Тогда я спросил, с кем она ходила смотреть этот фильм. Она ответила, что не помнит. Тогда я сказал ей, что познакомился с одним человеком, который, учась в Оксфорде, смотрел этот фильм с девушкой. И что имя этой девушки, возможно, Сибилла. Может, это была и я, сказала Сиб. Да, кажется, припоминаю. Фильм ему не нравился, он все время порывался взять меня за руку. И это когда на экране «Семь самураев»! Представляешь?

А он был симпатичный?

Наверное, ответила Сиб. Теперь уже толком не помню. Когда фильм закончился, я сказала, что хочу побыть одна. С другим, обычным мужчиной я бы себе такого не позволила, — о, они все такие жалкие и неуверенные в себе! С ними лучше ходить на средней руки фильмы, я имею в виду, с такими вот простыми и скучными людьми. А гениальные фильмы надо смотреть с красивыми, блестящими, остроумными людьми. Нет, конечно, они несколько отвлекают от просмотра, но по крайней мере их можно игнорировать с чистой совестью.

А он был остроумен?

Я тебя умоляю, Людо! Я смотрела один из шедевров мирового кино. Откуда мне было знать, остроумен ли сидящий рядом со мной мужчина? К тому же он все время молчал.

Похоже, она немного отошла от «Мира карпа». Из издательства ей прислали новую работу, подборку журналов «Международный крикет», по ее словам, не такую скверную. Я научил ее играть в пикет. Я научил играть в пикет всех ребят и преподавателей из юношеской школы по дзюдо в Бермондси, и вскоре занятия там стали специально назначать на полчаса раньше обычного, чтобы поиграть в пикет. Я выигрывал у Сибиллы два раза из трех, а у всех остальных — девять раз из десяти. Возможно, я мог бы выигрывать у них и десять раз из десяти, но Шегети не зря предупреждал, что чистое везение в этой игре имеет довольно большое значение.

Я искал возможность объявить себя сыном датского посла, но она почему-то не предоставлялась.

Но я мог бы быть и сыном бельгийского атташе.

Я есть сын бельгийский атташе, нарочно коверкая слова, бормотал я себе под нос. Освободить этот человек, и немедленно! Мой отец есть шведский дипломат.

В библиотеке я взял книгу по бриджу. Шегети обещал отвести меня в клуб «Жокей», когда мне исполнится 21 год, но я подумал, что если научиться прилично играть в бридж, то можно попасть туда и в возрасте 12 лет. Клуб «Жокей» есть и в Англии, но настоящий, тот самый клуб «Жокей» находится в Париже; надеюсь, он имел в виду именно этот, французский клуб. Теперь, когда в школе дзюдо все научились играть в пикет, я намеревался научить их еще и игре в бридж.

Мне кажется, только теперь я стал правильно понимать свою задачу. Я начал выбирать себе отцов и всякий раз ошибался в выборе. Но будет куда как проще подобрать себе правильного отца, ну, скажем, из 20 кандидатур как минимум. Теперь мне было стыдно, честное слово, страшно стыдно за все те годы, что я провел в поисках настоящего своего отца. Надо выбирать не настоящего, а лучшего. Готов в этой связи рассмотреть любое предложение.

Сегодня, когда я ехал по кольцевой, на станции метро «Эмбэнкмент» торопясь сбежал по лестнице мужчина. Ворвался в вагон в последний момент, за ним — еще трое. Он пронесся по вагону, ловко огибая поручни, людей и другие препятствия, и в последнюю секунду успел выскочить на платформу. Двери закрылись, трое преследователей остались в вагоне и чертыхались на чем свет стоит.

Знаешь, вообще-то мне чертовски не хотелось так с ним поступать, сказал номер первый.

Но он не слишком стремился сотрудничать с нами, сказал второй.

Я узнал лицо этого человека. Это был Ред Девлин. Ред Девлин натворил каких-то глупостей в Ливане, был передан Азербайджану, и там в первый же день пребывания его похитили. Он пробыл в плену целых пять лет, но за это время успел научить одного из охранников играть в шахматы, а затем убежал и долго пробирался через пустыни и горы. Вернулся в Британию, но и здесь жил скрытно, а затем, примерно через полгода, вдруг объявился и опубликовал книгу. Она вышла пока что только в твердой обложке, а потому я не читал ее и не знал, пишет ли он там о мальчишках в лохмотьях.

Да ладно, не важно, сказал третий. Попробуем поймать его дома.

Ты прав, сказал первый.

Они сошли через четыре или пять остановок. Я последовал за ними. Мы долго шагали по какой-то улице, застроенной небольшими домами, на две семьи каждый. Возле одного столпилась на тротуаре небольшая кучка зевак. Моя троица присоединилась к ним.

Внезапно на другом конце улицы из-за угла выбежал человек. И тут же остановился как вкопанный. А потом направился к нам медленной и неуверенной походкой. Остановился перед домом и что-то сказал, но я не расслышал, что именно. Вокруг сгрудилась толпа. Я уже подумывал о том, чтобы подойти к этим людям и сказать: Этот человек — гражданин Норвегии! Мой отец — вице-консул Польши в Великобритании! Но не был уверен, что это поможет. Даже настоящий датский консул вряд ли помог бы сейчас этому человеку.

Мужчина открыл ворота в ограде и исчез из виду.

Почти все зеваки разошлись. Перед домом осталось несколько человек.

Сегодня на тренировке мне удалось уложить на ковер Ли и Брайана. Ли 14 лет, Брайану 13, но он гораздо крупнее и выше.

Я рассказал об этом Сибилле, и она спросила, что говорит по этому поводу мой преподаватель. Он сказал «очень хорошо», ответил я.

На что Сибилла заметила, что звучит не слишком впечатляюще и уж совсем непедагогично. Я заметил, что большинство авторитетных специалистов в детской психологии и педагогике считают, что ребенок нуждается во всяческом поощрении и одобрении. Сиб спросила: Кто это так считает? Бандура и кто еще? Я ответил, что все остальные. Я не стал говорить ей, что, по мнению все тех же авторитетных специалистов, именно родители должны устанавливать здесь ограничения. Не стал говорить, потому что испугался, что она вдруг решит наверстать упущенное и установит целую кучу ограничений.

Сибилла сказала: Что ж, прекрасно. Но вспомни Ричи: стать великим чемпионом дзюдо — это еще далеко не все.

Я сказал: Я вовсе не думаю, что я стал великим чемпионом дзюдо лишь потому, что побил этих самых Ли и Брайана в юношеской спортивной школе в Бермондси.

Сибилла сказала: Дело вовсе не в победе над каким-то иксом или игреком. Что, если на свете не останется ни единого человека, которого ты не смог бы победить? Все дело в оттачивании своего мастерства и в достижении сатори. Чему, скажи на милость, только учат вас на этих дурацких занятиях?

Я сказал, что нас в основном учат тому, как бросать людей на пол. Сиб спросила: Ну неужели я всем должна заниматься сама? И улыбнулась во весь рот. «Мир карпа» остался в прошлом. Я решил не говорить ей, что обыгрываю в пикет девять человек из десяти.

◘

Я проболтался возле того дома недели две. Приезжал туда каждый день и ждал. И другие люди, впрочем их было немного, тоже торчали на улице. А в дом то входили, то выходили разные люди, в основном одна и та же компания — женщина, девочка и мальчик. Один раз он сам вышел из дома, дошел до угла и завернул обратно. И вернулся в дом. Другой раз вышел, поднял голову и смотрел в небо, наверное, минут десять. Потом повернулся и вошел в дом. Как-то раз он вышел из дома в тренировочном костюме, побежал по улице и скрылся из вида. Затем, минут через пятнадцать, вернулся, все по той же улице, только уже шагом. А однажды вышел в костюме и галстуке и торопливо ушел прочь.

◘

Как-то в очередной раз я подошел к этому дому и стал ждать. И простоял совсем недолго, как вдруг увидел, как все они направляются к воротам: Ред Девлин, его жена, мальчик и девочка. Он обнимал жену за плечи. И говорил ей: Не правда ли чудесный сегодня выдался день? И жена с девочкой откликнулись хором: О, просто замечательный! А мальчик сказал: Ага.

◘

Большую часть времени я проводил в наблюдениях за этим домом. По другую сторону улицы находилась автобусная остановка со скамьей. Я сидел на скамье и работал над физикой твердого тела. Работоспособность почти полностью восстановилась.

◘

Сегодня я снова торчал напротив этого дома, — вдруг подкатило такси. И все они вышли и начали грузить в багажник чемоданы и сумки, а потом семья уселась в машину и он сказал им: Желаю приятно провести время.

Жена сказала: Жаль, что не едешь с нами.

И он сказал: Ну может, попозже подъеду.

Машина отъехала.

Сейчас или никогда.

◘

Я подошел к дому и постучал в дверь, но ответа не последовало. Я подумал, что, может, он вышел в сад и просто не слышит. И обошел дом. В саду его не было. Тогда я приблизился к заднему входу и попытался разглядеть что-нибудь через окна на первом этаже. Но видно было плохо, и я полез на дерево. Он был в спальне, стоял спиной к окну. Потом прошел из спальни в ванную. И почти тут же вышел оттуда с пузырьком в руке. На туалетном столике рядом с зеркалом стояло четыре пузырька с какими-то таблетками и бутылка минеральной воды. Он высыпал содержимое пузырьков, теперь на столике была целая горка таблеток, не меньше двухсот штук.

Он вновь прошел в ванную и вернулся в комнату, в руках у него оказалась еще одна пластиковая пробирка с таблетками. Он долго возился с крышкой, потом наконец отвинтил ее, достал ватный шарик и высыпал на столик перед зеркалом еще таблеток пятьдесят. После чего налил себе стакан воды и взял пару таблеток. А затем вдруг засмеялся и отложил таблетки. Взял пачку сигарет, закурил. А потом вышел из комнаты.

Какие таблетки он собирался принять, я так и не разглядел.

Под окнами на каждом этаже был узкий карниз из цветной лепнины. Одно окно на втором этаже было открыто, над крышей нависала ветвь дерева. Карниз из лепнины был совсем узенький, шириной чуть больше дюйма, но известковый раствор между кирпичами местами раскрошился, так что ухватиться было за что. И вот я пополз по толстой ветви, нависавшей над домом, повис на руках и осторожно ступил на карниз из лепнины. И начал дюйм за дюймом продвигаться к окну. В одном месте стена густо заросла плющом, и я уже было подумал, что придется повернуть назад, — ни ногу поставить негде, ни цепляться за стену невозможно. Но затем я подергал стебли плюща. Выяснилось, что они толстые и держатся крепко, и тогда я стал перемещаться дальше, цепляясь за это растение. И вскоре вновь оказался на карнизе, а затем проскользнул в окно. Прошел через комнату и бегом помчался по лестнице на первый этаж, ничуть не заботясь о том, что меня могут услышать. Поначалу никак не мог найти нужную мне комнату. Сунулся в одну — там оказался кабинет, дернул за ручку дверцы следующей — там находилась кладовая для швабр, ведер и щеток. Но вот наконец я нашел спальню. Он был там. В руке бокал с каким-то напитком.

Я спросил: Что вы делаете?

Он, ничуть не удивившись, задал встречный вопрос: А как тебе кажется, что я делаю?

Я спросил: Это что, парацетамол?

Он ответил: Нет.

Я сказал: Считаю, что и аспирин не слишком хорошая идея.

Он сказал: Это не аспирин.

Я сказал: Ну, тогда, наверное, все в порядке.

Он рассмеялся. И наконец изобразил удивление. Спросил: Ты кто такой?

Отступать было некуда.

Я сказал

Я ваш сын.

Он сказал

Никакой ты не сын. Мой сын совсем на тебя не похож.

Я сказал

Я другой, второй сын.

Он сказал

О, понимаю.

Он сказал

Погоди минутку. Нет, это просто невозможно. Когда я уезжал, был один мальчик, это точно. Один мальчик и одна девочка. Не станешь же ты утверждать, что тебе всего пять лет. Кроме того, если бы у нас в мое отсутствие родился еще один ребенок, она бы обязательно мне сообщила.

Одно было ясно: если я сейчас скажу, что вовсе не его сын, ситуация лишь ухудшится, осложнится раз в сто. И я сказал: Не от вашей жены. Мама сказала мне, что вы мой отец. Возможно, она ошиблась. И вообще все это было давно, лет двенадцать тому назад.

Он сказал

О, теперь понимаю.

Он залпом допил напиток и поставил бокал на стол.

Ты выбрал не слишком удачный момент, сказал он. Никак не получается выбросить это из головы. И я не могу допустить, чтобы узнали люди. Им это не понравится. И мне будет неприятно видеть, что это им не нравится. И они, в свою очередь, могут заметить, что мне неприятно видеть, что они этого не одобряют.

Он сказал

И без того слишком много людей, которых я должен защищать. И заниматься еще и тобой, нет, я просто не могу. Прости, но ты должен уйти.

Я сказал

Я пришел не за тем, чтобы вы меня защищали.

Он спросил

Что все это означает? О чем ты? Что тебе вообще от меня надо?

Я сказал

Просто хотел повидаться с вами.

Он сказал

Ну вот, увидел. А теперь уходи.

Я сказал, что уйду.

Он сказал

Ты знаешь, сколько мне? Тридцать семь. Мог бы прожить еще лет сорок. А то и все пятьдесят. В наши дни не редкость, когда люди доживают и до ста лет.

Он сказал

Вижу это каждый день. Эта картина так и стоит передо мной. Эти глаза, которые прежде все видели. Могли бы видеть, что находится в этой комнате. Если ты когда-нибудь смотрел «Короля Лира», может, обращал внимание на то, как зрители в зале вздрагивают, когда ослепляют Глостера. Как думаешь, каково видеть кровавую глазницу на том месте, где только что был глаз? Глаз, который человеку выдавили большим пальцем? И этот человек плачет единственным оставшимся глазом?.. Ладно, Бог с ним, с «Королем Лиром», это всего лишь пьеса или спектакль, это видение не преследует тебя ежечасно и ежедневно. Другое дело увидеть это в реальности. День за днем ты видишь эту ужасную сцену. Пытаешься отогнать ее, думать о чем-то другом, но не получается. И так — день за днем. И страшна вовсе не кровь, нет. Ужасно то, что человек способен на такое.

Он сказал

И тебе нужно найти что-то, что можно этому противопоставить. Если ты видел много зла, тебе непременно надо что-то противопоставить ему. Какой-то возвышенный яркий пример выдающейся доброты или благородства, чтобы в тебе не угасла вера в человечность, гуманизм, что бы там, черт возьми, это ни означало! Хотя бы просто для того, чтобы тебя перестало мутить.

Он сказал

Знаешь, это нечестно по отношению к моей семье. Они хорошие, замечательные. Они о’кей. Они неплохие. Им тоже приходилось нелегко, но они переносили все достаточно стойко. Но это никак нельзя назвать ярким примером выдающейся доброты или благородства. Да и к чему им показывать такие примеры? Они не обязаны. Но меня постоянно мутит.

Я сказал

А как насчет Рауля Валленберга?

Он удивился Что?

Я сказал

Рауль Валленберг. Шведский консул в Будапеште, который выдавал евреям шведские паспорта. Этот человек — гражданин Швеции.

Он сказал

Ты имеешь в виду того дипломата, которого американцы и шведы выдали русским? Только за то, что он, помимо спасения 100 000 евреев, заодно немножко шпионил на американцев, и ни одна из сторон не соглашалась признать этот факт?.. Да, он был выдающейся личностью, но и от него меня тоже мутит.

Я сказал

А как тогда насчет Шегети?

Он воскликнул

Этот шарлатан?

А Мать Тереза? спросил я.

Эта монахиня?

А Джейми Джарамилло?

Он сказал, что Джейми Джарамилло ему нравится. А потом добавил

Но я этого не видел. То, что я видел

Он сказал

Допустим, человек работает журналистом. И в силу особенностей своего ремесла попадает порой в очень сложные ситуации. И тогда ты думаешь: забудь о своей профессии и помоги этим людям. Но ты должен, обязан быть профессионалом. И вот ты начинаешь твердить себе: ты помогаешь уже тем, что знакомишь людей с этими событиями. В этом твой долг.

И люди узнают от тебя об этих событиях, но что толку? Тогда ты пытаешься спасти хотя бы несколько человек, пока еще не поздно, но тут же упираешься в непроницаемую стену всяческих бюрократических препон, и снова никакого толку. И тогда, при виде всех этих ублюдков, стрекочущих на незнакомом тебе языке, всех этих жестоких выродков в униформах, творящих эти зверства, ты говоришь себе, чтобы успокоить совесть: простите, но тут я ничего не могу поделать. Ничем не могу помочь. Бывает, что повезет, наткнешься на какого-нибудь мало-мальски приличного чиновника, и он обещает: Что ж, так и быть, я напишу министру.

Он сказал

Мне надоело все это. Если впереди у меня еще 50 лет, не хочу провести их за созерцанием очередного выколотого глаза, оторванной руки или ноги, обесчещенной девушки, ну и так далее, в том же духе. Созерцать и надеяться, что какой-то очередной чиновник пообещает непременно написать самому министру. Уж лучше раз и навсегда покончить с этим.

Знаю, это вызовет массу проблем. Это принесет несчастье и боль многим людям. Но я не в силах продолжать все эти игры еще 50 лет кряду. А потом вдруг увидеть, что я приспособился, привык. Разве это не страшно?

Люди говорят мне: ты не можешь, просто не имеешь права дать им одержать верх. Ты слишком далеко зашел. Если ты сейчас сведешь счеты с жизнью — они победили. Но это безумие! Кто они такие, черт бы их побрал? Как, черт побери, я собираюсь их победить, если каждую ночь просыпаюсь с криком и в слезах?

Он сказал

Возможно, репортерская работа все же приносит хоть какой-то, пусть небольшой, прок. Но достаточно ли этого для того, чтобы оправдать само свое существование? И потом, на свете существует масса людей, которые будут счастливы заполучить мою работу и смогут делать ее ничуть не хуже, а может, даже лучше.

Я сказал

Понимаю. И все же, пожалуйста, постарайтесь обойтись без парацетамола.

Он спросил Что?

Я сказал

Не советую даже пытаться совершить самоубийство с помощью парацетамола. Смерть будет мучительной. Окружающим может показаться, что вы просто вырубились. Но на самом деле сознания вы не теряете, все чувствуете, и сперва вроде бы ничего не происходит. Но через день внутренние органы начинают разрушаться. Особенно скверно он действует на печень. Иногда люди передумывают, понимают, что зря совершили этот поступок, но уже слишком поздно. Я не хочу сказать, что вы непременно передумаете, но любой другой способ лучше парацетамола.

Он засмеялся.

Откуда ты всего этого набрался? спросил он. И снова рассмеялся.

Мама говорила, ответил я.

Я сказал

Смерть от гильотины — самая быстрая и безболезненная. Хотя говорят, будто бы отсеченная голова живет еще около минуты и человек все видит и понимает. И умирает только тогда, когда кровь перестает питать мозг. Как-то я соорудил маленькую модель гильотины из игрушечного конструктора, мне было пять или около того. И я думаю, что построить такую же, но только большую, ничего не стоит. Нет, конечно, зрелище для того, кто обнаружит тело, будет малоприятным. Чтобы не огорчать членов семьи, придется заранее вызвать полицию, чтобы именно они нашли тело. А действует она столь молниеносно, что никто не успеет вас остановить.

Он расхохотался. Буду иметь это в виду, сказал он. Ну, а какие другие хорошие и верные способы ты знаешь?

Слышал, что утопленники испытывают довольно приятные ощущения, в самом конце. Подруга мамы рассказывала. Она тонула целых три раза, но ее спасали. Говорила, что сперва больно и неприятно, это когда вода заполняет легкие, зато потом впадаешь в такое расслабленное сонное состояние. Но потом тоже бывает больно, это когда тебя вытаскивают из воды и начинают откачивать. Так что способ очень даже неплохой. Можно, к примеру, спрыгнуть ночью с парома, что ходит по Ла-Маншу. А еще лучше спрыгнуть с какой-нибудь моторной лодки в Эгейском море, там такая изумительно синяя и чистая вода. У семьи могут возникнуть проблемы, если ваше тело не найдут. Ну, думаю, проблем можно будет избежать, если оставить предсмертную записку.

Да, сказал он и улыбнулся. Тогда проблем можно будет избежать. Знаешь, мне хочется выпить. Что предпочитаешь? Колу?

Спасибо, сказал я.

И прошел следом за ним вниз, на кухню.

А ты, похоже, хорошо осведомлен в этой области, заметил он.

Вообще-то я лучше разбираюсь в механике, чем в фармацевтике, ответил я. Могу соорудить крепкую и надежную петлю. Уж лучше сломать шейные позвонки, чем медленно и мучительно задыхаться. Правда, если делать ее из простыни, легкой смерти не получится. Это моя мама говорила. На тот случай, если я вдруг когда-нибудь попаду в тюрьму и буду подвергнут там пыткам. Вы уж извините.

Ничего страшного, сказал он. И отпил большой глоток. Наверное, она права. Всегда лучше знать, особенно если придется делать это собственными руками. Впрочем, в моем случае это все равно не помогло бы, в тюрьме меня все время держали связанным.

И развязывали, только когда вы играли в шахматы, да?

Нет, даже тогда держали связанным. Просто я говорил этому типу, как хочу пойти, и он передвигал за меня шахматные фигуры. Иногда он нарочно делал неправильный ход, а когда я начинал возражать и спорил, притворялся, что не понимает меня. Ты не поверишь, возможно, сочтешь это странным, скажешь, что это ничто, пустяк, в сравнении с тем положением, в котором я тогда оказался, но эти его фокусы приводили меня в бешенство. Я отказывался играть дальше, и тогда он принимался избивать меня. И если проигрывал, тоже бил. А если выигрывал, нет, тогда не бил.

Он сказал

Странный был человек, какой-то двойственный. Входил ко мне с шахматной доской и улыбался. И все время улыбался, когда мы делали первые ходы, а потом начинал жульничать, а порой выходил из себя и бил меня рукояткой револьвера. Но самым страшным было это его показное дружелюбие, потому что он, видите ли, обижался, не на шутку обижался, если я не радовался его приходу. Тут он страшно заводился и грозил вышибить мне мозги. И вот теперь, вернувшись домой, я вижу вокруг то же самое. Это совершенно ужасное дружелюбие. Оно повсюду. Всех этих людей, которые просто не понимают, до них просто не доходит, что...

Он сказал

Я имею в виду самые обычные, простые ситуации. Недостаточно просто стоять и смотреть на то, что происходит. А другие люди, видя это, проходят мимо как ни в чем не бывало, приятно улыбаясь.

Моя жена тоже улыбается, и на ее лице я тоже читаю это ужасное дружелюбие. А мои дети меня презирают. Они замечательные, такие открытые, уверенные в себе. Они точно знаю, чего хотят. Но то, что их интересует, вызывает у меня отвращение. Они выносят мои странности, но хватает их недели на две, не больше. А потом подходят ко мне, но по отдельности.

Жена говорит, будто бы понимает, через что мне довелось пройти. И в то же время всячески пытается подчеркнуть, что на детях это может сказаться самым отрицательным образом. Моя дочь приходит ко мне и говорит, что мама очень тяжело воспринимает все это. Что я, видно, не понимаю, через что пришлось им пройти. А сын говорит то же самое о матери и сестре.

И мне чертовски не нравится все это. Нечестно, несправедливо по отношению ко мне. Но и к ним тоже. Сами они в полном порядке. И это не их вина. Так что же ты хочешь, спрашиваю я себя? Хочешь, чтобы и они пребывали в шоке, чтобы и им тоже снились по ночам кошмары? Нет, ты хочешь уберечь их от всего этого. Хочешь, чтобы они были такими же, как и все остальные, простыми, обыкновенными людьми. А иногда я думаю: ведь нам дано так много! Будем же радоваться жизни! Мы не одиноки, мы — семья, нам чертовски повезло! И я обнимаю их со слезами на глазах и говорю: Давайте прогуляемся вдоль канала, покормим лебедей. Если мы уйдем из этого дома, причем немедленно, никто нас не остановит. И мы можем прогуляться вдоль канала, потому что там нет мин-ловушек, и никто нас там не обстреляет, так что надо это ценить. И они смотрят на меня, совершенно потрясенные услышанным, потому что не понимают моего юмора. Но и расстраивать меня тоже не хотят, вот что самое ужасное.

Он сказал

Когда ты видишь, что творят люди, когда они делают это с тобой, то все это зло пробирается внутрь тебя и не покидает тебя. И ты становишься как бы невольным носителем этого зла. И тогда люди, не знающие, что такое война, люди, ни разу не ударившие животное, и уж тем более не подвергавшие никого пыткам, страдают. Твои слова оскорбляют их. Это тоже своего рода пытка, только завуалированная, и исходит она от сентиментальности. И я все это вижу и понимаю, но не могу убить в себе это зло, оно засело внутри, точно ядовитая жаба. И душит, душит...

Он сказал

Но разве я облегчу жизнь своих близких тем, что оставлю в живых эту жабу? И если да, то смогу ли я носить ее в себе всю жизнь?

Я сказал

Нет сомнения, куда лучше умереть раньше, чем мучиться долгие годы. От того, что какого-то человека приговорят к пожизненному заключению, никто другой счастлив не будет. Вопрос только в одном. Действительно ли на свете не существует сил и средств, могущих стереть эти воспоминания? И есть ли на этом свете хоть что-то, оправдывающее эти ваши мучения? Если в этом заключается вопрос, то, боюсь, вы не дождетесь от меня толкового на него ответа.

Тут он снова расхохотался. Можно дать тебе один совет? спросил он. Никогда даже не пробуй поступить на работу к Самаритянам.

Он так хохотал, что захлебнулся словами.

Моя мама, сказал я, как-то обратилась к Самаритянам. Поинтересовалась, ведут ли они исследования по неудавшимся самоубийствам. Интересуются ли тем, чем занимаются и как живут люди, совершившие неудачную попытку самоубийства.

Ну и что же они ей сказали?

Сказали, что понятия не имеют.

Он усмехнулся.

Я сказал

Сибилла сказала

Он спросил

Кто?

Я сказал: Моя мама. Она сказала, что им следует нанимать к себе на работу таких людей, как Оскар Уайльд. Но только таких, как Оскар Уайльд, теперь нет. Если бы водились теперь люди, подобные Оскару Уайльду, ими следовало бы укомплектовать ряды Самаритян. И тогда ни один человек не захотел бы кончать жизнь самоубийством. Люди бы просто подшучивали сами над собой. Можно было бы позвонить такому человеку, и он бы спросил: Скажите, а вы курите?

И вы бы сказали: Да.

И он бы ответил: Вот и прекрасно. Человеку непременно нужно хоть какое-то занятие.

Как-то мама позвонила им, и какой-то человек только и знал, что долдонил в трубку: Да, и да, я вас внимательно слушаю, точно мама ждала подтверждения, что ее слышат на том конце провода.

И тогда моя мама спросила: Вы курите?

А тот Самаритянин сказал: Не понял?

И тогда мама спросила: Так вы курите или нет?

И Самаритянин сказал: Нет

И моя мама сказала: А надо бы. Человеку нужно занятие.

И тот Самаритянин сказал: Извините?..

И моя мама сказала: Все правильно. В конце концов эта ваша жизнь. Если хотите, можете выбросить ее коту под хвост.

И тут у нее кончились десятипенсовые монетки.

Я сказал

Да, это ваша жизнь, но человек должен всегда давать себе шанс. Знаете, что сказал по этому поводу Джонатан Глоувер?

Он сказал

Нет, я не знаю, что сказал по этому поводу Джонатан Глоувер. И кто он вообще такой, этот Джонатан Глоувер?

Я сказал

Джонатан Глоувер — наш современник, утилитарист Автор книги «Вызываю смерть и спасаю жизни». Он говорил, что перед тем как совершить самоубийство, человек должен поменять работу, уйти от жены, уехать из страны.

Я сказал

Вам будет легче, если вы поменяете работу, бросите жену и детей, уедете из этой страны?

Он сказал

Нет. Ну разве что самую малость, потому что тогда не придется все время притворяться. Но куда бы я ни поехал, повсюду одно и то же. Почему-то я всегда думал, что перед смертью следует посетить Гималаи. И еще мне хотелось повидать Тьерра дель Фуего. Поехать на юг Тихого океана, там, говорят, так красиво! Но куда бы я ни ездил, где бы ни бывал, повсюду одна и та же картина: ребенка избивают до полусмерти прикладом от ружья, солдаты гогочут. И никак не получается выбросить эту сцену из головы.

Он разглядывал пустой бокал

А потом произнес

Можно ли спасти больную душу,

С корнем выдернуть всю память о печальном,

Вычеркнуть навеки тяготы и беды,

Позабыть о ненависти, злобе,

Что на сердце тяжким камнем давят?..

Помолчал немного и добавил

Каждый заболевший

Сам себе и лекарь.

Он обхватил голову руками.

И сказал

Прелестная история.

Он сказал

Мир был бы вполне сносным местом, если бы мучениям в нем подвергались только те люди, которые совершили преступления. Будешь еще колу?

Я ответил, что предпочел бы апельсиновый сок. Он пошел к холодильнику с пустым бокалом. Вернулся с тем же бокалом и банкой кока-колы.

И сказал

Моей жене тоже пришлось нелегко. Она решила, что должна подставить плечо, разделить ответственность. Она написала целое море писем разным людям, но они не слишком стремились помочь. Но она не могла позволить себе отчаяться, искать легкого выхода, из-за детей.

Я спросил

А она что, тоже хочет умереть?

Он сказал

Не думаю.

А потом после паузы добавил

Но она сильно изменилась. Стала куда как менее

Он сказал

Или куда как более

Он сказал

Все это превратило ее в человека, который

Он сказал

Просто в ней открылись новые таланты. Она организовала вполне успешную кампанию... Вернее, она организовала кампанию, которая оказалась весьма успешной как кампания. Ее поддержали многие люди, давали деньги, когда она просила денег, ходили на демонстрации, когда она говорила, что надо провести демонстрацию, писали письма членам своего парламента, когда она говорила, что надо подключить членов парламента. Газеты публиковали ее письма, когда она писала в них эти письма, помещали заметки о демонстрациях, когда проводились эти демонстрации. Она регулярно давала интервью на радио и телевидении. Все эти вещи, они сами по себе не происходят. А потом уже этот процесс идет как по маслу. И человек преисполняется уверенности в том, что делает полезное дело.

Он спросил

Хочешь еще колы?

Я сказал, что да.

Он вернулся с бокалом спиртного. И сказал, что страшно извиняется, но кола кончилась. И не желаю ли я выпить вместо нее стакан апельсинового сока?

Он сказал

Такого рода кампании, они помогают спрятаться от действительности. Переговоры, которые они вели, казались такими многообещающими, во всяком случае, жене они казались многообещающими. Но она постоянно опасалась, что я в любой момент могу вмешаться и все им испортить. И еще ее постоянно раздражало мое снисходительное отношение к этим ее занятиям. Потому что она считала каждое свое достижение неким чудом, знаком свыше. Впрочем, раздражало не слишком сильно, если она и выказывала раздражение, то весьма завуалированно. И проявлялось оно по разным другим поводам, и мне приходилось, например, скрывать, как я счастлив был видеть нашу собаку. Да этот пес, он просто с ума сходил от радости, как только я переступал порог дома! Я не вмешивался в ее дела, но и ничем не способствовал развитию этой ее кампании, не вкладывал в нее почти ничего. Просто я хочу сказать, моя жена, впрочем не только она, все они потратили целых пять лет, достигая прогресса в этой своей кампании или, напротив, следя за ее регрессом, в то время как я провел пять лет

Он сказал

И все это стало особенно очевидным, когда умерла собака.

Он сказал

Ладно, не важно, теперь это уже в прошлом. И я вижу, тебе все это неинтересно. И мне тоже неинтересно, и я устал говорить и думать обо всем этом. Да и не стоит так много думать обо всем этом.

Я спросил

А вы читали ту книгу Грэма Грина?

Он сказал

Какую ту книгу Грэма Грина?

Ту, где он убивает свою жену, просто из сострадания, а потом его начинают мучить воспоминания? А потом он теряет память в результате взрыва и контузии?

Он сказал

Ах, эту! А ты что, читал Грэма Грина?

Я сказал

Только эту и еще «Путешествие с тетушкой». Но мне больше понравилась «Путешествие с тетушкой». Моя мама прочла ту, другую, и сказала: О, у меня будет амнезия. Прямо об стенку головой билась, но так ничего не получилось. А потом вдруг вспомнила, что когда-то давно ее сбила машина и что потом, очнувшись, она помнила все-все. И она прочла целую кучу статей по амнезии, но они не слишком помогли. И тогда она подумала: может, обратиться к гипнотизеру? Люди ходят к гипнотизерам, и те помогают им вспомнить вещи, о которых они давным-давно позабыли. О всяких там случаях из детства или о том, кем они были в прошлой жизни — к примеру, Клеопатрой или кем-то еще. Так почему не попробовать гипноз, но только для того, чтобы забыть?

Он сказал

Потрясающая идея! Идет к доктору эдакая развалина-невротик. А выходит — царица Нила Клеопатра!

Я сказал

Ну и тогда она позвонила Самаритянам.

Он спросил

И что же они ей сказали?

Я сказал

Они сказали, что не знают. Тогда она принялась обзванивать всех гипнотизеров, но все они в один голос твердили, что это нездоровый подход, & что гипноз как орудие психиатрии призван помогать людям бороться с трудностями, & что врачебная этика просто не позволяет им вмешиваться в подобных ситуациях. И тогда моя мама спросила, не найдется ли у них специалиста, плюющего на эту самую этику? Может, все же отыщется хоть какой-нибудь завалящий гипнотизер, какой-нибудь мошенник от психиатрии, который заодно вступит с ней во внебрачную связь, украдет все ее кредитные карты, заодно стырит и жемчуг, который ей подарили на восемнадцатилетие? Хоть кто-нибудь, кто сможет заставить ее позабыть о том, что с ней случилось за последние лет десять или около того?

Он спросил

Ну и что же они сказали?

Повесили трубку.

Он сказал

И что было потом?

Я сказал

Она попыталась совершить самоубийство.

Он сказал

Ты, должно быть, воспринял это страшно болезненно.

Я сказал

О нет. Это было еще до того, как я родился. И мне кажется, сейчас она сожалеет об этом своем поступке, особенно когда люди отпускают в ее адрес всякие дурацкие замечания. И теперь, когда у нее есть я, она считает тогдашнее свое поведение безответственным. Извините.

Он сказал

Ладно, не важно. Так все считают. Я ведь, знаешь ли, написал книгу. Написал книгу, дал много интервью и подписывал отдельные экземпляры, на память. Смешно, но люди покупаются на такие вещи.

Он встал и принялся расхаживать по комнате. Потом подошел к окну и сказал

День сегодня просто замечательный!

Он сказал

Как думаешь, от этого книга будет лучше раскупаться?

Я сказал, что в любом случае подписанный автором экземпляр всегда стоит дороже. Он сказал, что было глупо с его стороны не подумать об этом раньше. И что теперь уже поздно: он успел раздать все подписанные экземпляры наиболее активным участникам и сторонникам кампании.

Я до сих пор ощущал неловкость и стыд, наверное, все же не стоило говорить ему об этом, моя мама сочла бы это безответственным. И я уже хотел было сказать ему, что в жизни всякое случается, что случай случаю рознь, что просто у меня никогда не было отца, и о том, что он мой отец, я брякнул, не подумав. А потом мне пришла в голову другая мысль. Неплохо было бы сказать ему следующее: Знаете, вообще-то я вырос без отца, но это ничего, я в полном порядке. Просто я хочу сказать, не думаю, чтобы мне было лучше, если бы я прожил здесь, в этом аду, целых десять лет. И тут вдруг я почему-то вспомнил, сам не пойму почему, что в этот момент Сибилла дает дома урок Маленькому Принцу. Что, если в этот самый момент она, доведенная до отчаяния тупостью ученика, вдруг возьмет пузырек с таблетками и скажет при этом, что не может быть человеком без прошлого и человеком без будущего тоже? А Маленький Принц возьмет да брякнет: Вот и хорошо, вот и правильно. Ну, что же ты? Давай, действуй!

Он все еще стоял у окна. На подоконнике росли в горшках четыре африканские фиалки, и он задумчиво поглаживал кончиком пальца бархатистый листок. И тихонько насвистывал себе под нос какую-то мелодию.

Я плохо описал его, вернее, кажется, не описывал вовсе. Он был прав: через какое-то время все это становится скучно и утомительно. Но, с другой стороны, то, что он говорил, не так уж и важно. Сразу видно, он из тех людей, кто может заставить захотеть играть в шахматы того, кто в детстве видел, как всех его родственников выстроили в ряд и расстреляли, близких женского пола изнасиловали и тоже расстреляли. Когда ты находился с ним, хотелось быть с ним и дальше и слушать, что он говорит. А если ты шутил и он смеялся этой шутке, тебе тут же хотелось пройтись по комнате «колесом» раз десять подряд. И было бы здорово прожить с ним бок о бок лет десять, ну, или пять, хотя наверняка он принадлежал к тому разряду родителей, которые устанавливают ограничения. И трудно представить себе, что при нем можно выучить древнегреческий в нормальном возрасте; и еще, наверняка его сын и дочка до сих пор смотрят «Улицу Сезам», и он считает этот уровень развития нормальным. И тут мне пришло в голову: А что, если он передумает?

А потом подумал: Что, если Сибилла скажет Маленькому Принцу, что именно она хочет забыть? Когда я спрашивал ее об этом, она всегда отвечала: Да ладно, не важно. Или: Не твое дело. Или: Сама не понимаю, чего это я ною и жалуюсь, ведь пыткам меня не подвергают. Я подумал: Я очень хочу, чтобы этот человек жил и дальше, чтобы я мог видеться с ним и дальше. Подумал, что это проявление трусости и слабости с его стороны — всерьез размышлять о том, как бы свести счеты с жизнью. И еще подумал, что если я сейчас проявлю трусость и слабость, то просто не достоин быть сыном своего отца. Что я просто не могу сказать ему, как сказал бы Маленький Принц: Ну что же ты? Валяй, действуй!

Я сказал

Хотите дать шанс Оскару Уайльду?

Он спросил

Что?

Я сказал

Мы с вами будем смотреть «Как важно быть серьезным». Могу сбегать в «Блокбастер-видео» и взять там кассету.

Он сказал

Что ж, хорошо.

А потом добавил

Ладно, хорошо.

Я направился к двери. Видеокарточка лежала у меня в кармане, потому что Сибилла постоянно теряла вещи; на карточке осталось полтора фунта. Я мчался к «Блокбастер-видео» как сумасшедший, боялся, что за время моего отсутствия он вдруг передумает и начнет глотать таблетки.

Работа в этом отделении «Блокбастер-видео» была налажена хуже, чем в нашем, а потому на поиски заказанной мной кассеты ушло довольно много времени. У них была кассета с записью «Семи самураев», но многие люди, смотревшие этот фильм, сходились во мнении, что лучше умереть, чем смотреть на все эти ужасы и несчастья, а потому рисковать я не стал. У них были также «Детективы из жизни домашних животных», которые мне всегда хотелось посмотреть, но Сибилла всякий раз почему-то отказывалась брать эту кассету. К тому же я подозревал, что «Детективы из жизни домашних животных» могут оказаться не столь эффективны, как Оскар Уайльд. И вот наконец я нашел эту кассету. А потом пришлось вступить в спор с девушкой-регистратором, которая принялась доказывать мне, что кассеты по этой карте можно получить только в другом отделении.

Я сказал

Пожалуйста, очень вас прошу! Мне страшно нужна эта кассета. Это вопрос жизни и смерти!

Она сказала

Не надо преувеличивать.

Я сказал

Я нисколько не преувеличиваю! Потому что эта кассета предназначена для человека, который задумал совершить самоубийство. Его держали в заложниках, подвергали пыткам, и теперь все эти мысли и воспоминания постоянно мучают его. Я подумал, что, может, «Как важно быть серьезным» ему поможет. Потому что когда моя мама впадает в депрессию, то единственное, что ее может развеселить, так это Уайльд.

Он сказала

Да? Правда?

Я сказал

Не совсем. На самом деле это для моей сестры. Она учится на «отлично», и на экзаменах им часто задают вопрос, в чем состоит отличие пьесы от фильма. И она может и не ответить на этот вопрос, потому что ей ни разу не доводилось смотреть этот фильм. Дело в том, что отец у нас безработный, поэтому ей пришлось устроиться на работу с частичной занятостью, и теперь у нее совершенно нет времени, а как раз завтра у нее экзамен. И если она не подготовится как следует к этому экзамену, то не получит университетской стипендии, потому что лучше всего она успевает по английскому языку, а что касается французского и социологии, то готовиться по этим предметам в любом случае уже поздно. Согласно опубликованным в одном из последних номеров «Индепэндент» исследованиям, у нас в стране будет все больше и больше безработных с университетским дипломом.

Она сказала

Может, на третий раз и повезет.

Я сказал

Вообще-то все дело в двух моих младших братьях. Они сиамские близнецы, неразлучны с рождения и все делают вместе. Если один начнет чем-то заниматься, то и второму приходится делать то же самое. Но, к сожалению, головы у них срослись не слишком удобно, и они не могут одновременно смотреть телевизор. Мы пытались придумать что-то с зеркалами, но тот, кому доставалось зеркало, всякий раз обижался и жаловался. От нашего щедрого правительства мы получили пособие по инвалидности и смогли купить на эти деньги второй телевизор и второй видеомагнитофон, одну книгу «Волшебная лампа Аладдина» и одно махровое полотенце. Как-то вечером Би-би-си демонстрировало классический вариант постановки «Как важно быть серьезным», и оба мои братика были совершенно счастливы, оба могли смотреть и обоим очень понравилось. И они с удовольствием посмотрели бы еще раз, но, к сожалению, у мамы не хватило денег на покупку еще одной кассеты с записью этого фильма. Не догадалась записать во время демонстрации! Безусловно, им обоим было бы страшно полезно посмотреть этот фильм еще раз. Вы даже не представляете, какой скандал и шум могут поднять сиамские близнецы, если они чем-то недовольны! В такую впадают ярость, что только держись! И вот они устроили скандал, и моя мама в полном отчаянии бросилась в местное отделение «Блокбастер-видео», но там выяснилось, что у них всего одна копия этого фильма, да и та на руках. Ладно, не переживай, сказал я ей. Сбегаю на Ноттинг-хилл и раздобуду тебе кассету. Господь свидетель, у несчастных малюток и без того слишком мало радостей в этой жизни. И моя мама согласилась, потому что была уверена: это отделение «Блокбастер-видео» нас не подведет!

Она спросила

Так что же ты раньше молчал?

Я сказал

А вы меня не спрашивали

Я получил кассету и бросился бежать со скоростью пять миль в минуту.

Подбежал к входной двери и постучал. Он почти тотчас же распахнул ее.

И сказал

Прости, мне следовало дать тебе денег.

Я сказал, что ничего страшного. Теперь он смотрел веселее, чем раньше. И провел меня из прихожей в комнату в глубине дома, где у них стояли телевизор и видеомагнитофон. Насыпал в одну вазочку каких-то хрустящих хлопьев, в другую — орешков.

Я включил телевизор и видеомагнитофон и вставил кассету. Фильм начался. Вернее, сперва пошли всякие там титры и заставки, а уже потом — фильм.

Он сидел в кресле и страшно серьезно и внимательно смотрел на экран. Засмеялся, когда леди Брэкиелл сказала: В случае если вам придется обручиться, то я или ваш отец, если ему позволит здоровье, уведомим вас об этом факте. Смеялся и другим шуткам. И вскоре я напрочь позабыл о нем.

А потом, через какое-то время, вспомнил и покосился на него, проверить, нравится ли ему фильм.

Он сидел, склонив голову набок. На щеках слезы.

Он сказал

Это не поможет.

Я выключил видео и нажал на кнопку перемотки.

Он сказал

Это все равно не поможет, а времени у меня мало. Они уехали всего на несколько дней. Стоит попробовать еще раз.

Он сказал

Нет, в каком-то смысле это все же помогло. Мне надо написать несколько писем. И это будет очень непросто, потому что, мне кажется, следует написать о том, что я их люблю. Так уж положено. Почему-то мне всегда было трудно говорить им об этом. Наверное потому, что из всех живых существ на свете я по возвращении домой мог испытывать какие-то чувства только к собаке. Нет, я, конечно, часто говорил им эти слова, но то была ложь. А я не хочу лгать в своем последнем предсмертном письме. С ложью можно жить, но умирать нельзя. Как бы больно ни было потом читать эти письма.

Он сказал

На это понадобится время. Ты можешь уйти или остаться. Как хочешь, тебе решать.

Я сказал, что останусь, если он, конечно, не против.

И пошел следом за ним наверх, в кабинет. Он уселся за стол, разложил перед собой несколько чистых листов бумаги и вывел на одном: «Дорогая Мария»...

Я уселся в кресло. Взял книгу древнегреческого врача Туцидида и стал читать главу о застое крови в трубчатых органах под действием ядов.

Прошло часа два. Я поднялся и подошел к столу. Он сидел и смотрел на листок бумаги, на котором было выведено всего два слова: «Дорогая Мария».

Он сказал

А произошло все по чистой случайности. Я довольно долго пробыл в Бейруте, но там были и другие люди, прожившие в этом городе тоже достаточно долго. Порой кажется, что вот-вот тронешься умом, наблюдая за тем, что там происходит. Но впадать в безумие и отчаяние просто некогда — дел полно. Массу времени тратишь на то, чтобы организовать транспорт, который довезет тебя до нужного места, где, судя по слухам, что-то происходит. Или же пытаешься завязать контакты, или занят чем-то еще, но ты всегда, постоянно занят. И все равно не забываешь об этом ни на секунду, даже когда просто сидишь, пьешь и болтаешь с людьми. Как-то раз, находясь там, я вдруг обнаружил, что делать мне совершенно нечего. Только думать. Лежать на полу и размышлять о том, чем тут может помочь Клинтон или ООН. И не отвлекаться на мысли о том, стоит ли договориться с тем или иным человеком о джипе. Глупо. Прежде, перед тем как куда-то отправиться, я почти всегда шел к своим знакомым и выпивал с ними. И эти люди, они всегда или почти всегда помогали мне уладить дела и проблемы, как и я помогал им, если мог. А тут вдруг я почувствовал, что вся эта наша система взаимовыручки разваливается на глазах. Все разваливается просто на глазах.

Он сказал

Прямо не знаю, что им и написать.

Он сказал

Когда человек начинает думать, что бы такое сказать другому человеку, как бы сделать так, чтобы ему понравилось, что ты сказал, разве нет в этом привкуса снисходительности? Как тебе кажется? Или я должен сказать...

Он спросил

Знаешь, чего бы мне действительно хотелось?

Ну, если отбросить очевидное...

Он сказал

А ты наглый тип, вот что я тебе скажу! Извини...

Я сказал

Что?

А потом сказал: О, ничего страшного, все в порядке. Чего бы вам сейчас действительно хотелось?

Он сказал

Мне бы хотелось рыбы и чипсов. Хочешь рыбы с чипсами? Почему бы нам не пойти куда-нибудь и не поесть рыбы с чипсами? А уж потом, когда вернемся, я закончу эту писанину.

Я счел это добрым знаком. Но, возможно, он просто искал предлог оттянуть неизбежный и неприятный финал. А может, осознавал, что ищет этот самый предлог, а в действительности ему вовсе не хочется делать этого.

Мы вышли на Хай-стрит. И зашли в ближайший паб, где он заказал треску и чипсы. И мы сидели и ели, а другие посетители, наверное, думали, что он мой отец.

Дома мы в основном питались сандвичами с арахисовым маслом и джемом. Или, для разнообразия, с арахисовым маслом и медом. Я старался есть свою порцию трески как можно медленнее, чтобы растянуть удовольствие. Он съел два чипса и кусочек рыбы, а потом сказал:

Ну и дерьмо! Как они умудрились испортить такие продукты, ума не приложу. Просто есть невозможно.

У него был такой вид, точно его сейчас вырвет, и тогда я сказал, что лично я считаю все очень вкусным. И могу даже доесть его порцию, если он не возражает.

Он протянул мне свою бумажную тарелку, мы вышли из паба и двинулись по Хай-стрит, и я ел по дороге.

Я старался жевать и глотать как можно медленнее, чтобы оттянуть момент возвращения к нему домой. Просто не верилось, что я иду по улице рядом с самим Редом Девлином, человеком, который на протяжении стольких лет только и знал что твердил: «Уверен, что вы сможете» и «Да ладно вам». С человеком, который провел несколько лет в тюрьме, а потом еще несколько месяцев пробирался пешком через пустыни и горы. И вот сейчас этот человек идет по улице рядом со мной!

Нет, у него были, разумеется, и свои недостатки. Даром, что ли, многие люди сетовали на то, что Ред Девлин не слишком разборчив в выборе друзей.

Некогда был у Реда Девлина друг, член клуба. Не думаю, что то был клуб «Портленд», но что-то в этом роде. Они ходили туда, выпивали и вот в один прекрасный день познакомились там с владельцем целой сети супермаркетов. И человек этот пребывал в крайнем раздражении — из-за того, что ему не позволяли открыть еще один супер-маркет в Уэльсе. Следует заметить, что супермаркетов такого уровня западнее реки Северн еще никогда не видели; и хотя у него имелись все положенные документы и разрешения на постройку, а также результаты исследований покупательского спроса, местное население приняло эти планы в штыки. Супермаркет предполагалось возвести на поле, которое никогда и ни для чего не использовалось, но, едва узнав об этом, местные жители тут же стали твердить, что на этом поле играют их дети. И что если они не смогут играть там и дальше, вся жизнь у них пойдет под откос.

Друг Реда Девлина слишком часто слышал подобного рода истории, чтобы испытывать к ним хоть какой-то интерес, а потому вскоре извинился и ушел. Ред Девлин остался и продолжил разговор с этим человеком, который принялся пылко доказывать ему, что дети могут играть где угодно еще, что он вовсе не собирается строить свой супермаркет на месте парка или спортивной площадки и что он просто бизнесмен.

Ред Девлин сказал: Дети! Вот, значит, как ими спекулируют!

Мужчина сказал: Я всего лишь простой бизнесмен.

Ред Девлин сказал: Сейчас угощаю я.

Мужчина сказал: Нет, нет, позвольте...

Ред Девлин сказал: Я настаиваю.

Мужчина сказал: Нет, это я настаиваю,

Я настаиваю

Я настаиваю

Я настаиваю

Я настаиваю

В конце концов Ред Девлин все же настоял на своем, и тот мужчина был страшно растроган, потому что если ты бизнесмен, все почему-то считают, что денег у тебя куры не клюют.

На сей раз Ред Девлин не стал говорить «Уверен, что вы сможете» и «Да ладно вам». Новый его знакомец сказал: Как я уже говорил, я всего лишь простой бизнесмен.

И Ред Девлин сказал: Руки у вас связаны.

И мужчина воскликнул: Да, именно! У меня связаны руки.

И Ред Девлин сказал: У человека самые лучшие намерения.

И мужчина подхватил: Руки у меня связаны.

У вас связаны руки, сказал Ред Девлин.

Руки у меня связаны, сказал мужчина.

У вас связаны руки, сказал Ред Девлин.

Руки у меня связаны, сказал мужчина.

Где находится это самое поле? спросил Ред Девлин.

В Уэльсе, ответил бизнесмен.

Лучше места не найти, сказал Ред Девлин.

Место просто фантастическое, сказал бизнесмен.

Хотелось бы взглянуть на него, сказал Ред Девлин. Жаль, что это так далеко, в Уэльсе.

Мы могли бы поехать на моей машине, сказал бизнесмен, но как назло я отпустил шофера на завтра, дал ему выходной, потому что думал, что весь день просижу на совещании.

Ну что, повторим? спросил Ред Девлин.

С удовольствием, ответил бизнесмен. Только на этот раз угощаю я.

Но Ред Девлин сказал: Нет, я. Я настаиваю!

И вот они говорили, говорили и говорили, и мужчина без конца повторял: Руки у меня связаны, а Ред Девлин вторил ему: У вас связаны руки. А потом говорил еще: Нет, сейчас моя очередь платить за выпивку, а бизнесмен говорил: Нет, я настаиваю, а Ред Девлин возражал ему: Нет, это я настаиваю.

И тогда вдруг бизнесмен воскликнул: Погодите-ка! Мы же можем взять такси!

И они взяли такси и поехали в Уэльс, и по дороге бизнесмен рассказывал Девлину о различных аспектах движения капитала. Он говорил: Допустим, разоряется какая-то пекарня. А разоряется пекарня, как правило, потому, что не отвечает наиболее эффективному использованию ресурсов в данной местности. Пекарня разоряется, имущество распродается. Нет, конечно, я беру самый простой пример. Все эти печи и миксеры не исчезают с лица земли, нет — их покупают и используют в каком-то другом бизнесе. Используют уже более эффективно, создаются новые рабочие места. Люди зачастую не видят в бизнесе главного, и Ред Девлин соглашался с ним, что да, не видят.

Было почти семь утра, когда они наконец добрались до этого поля. Вставало солнце. В середине поля, там, где люди играли в футбол, трава была вытоптана, земля превратилось в сплошную грязь, а по краям бурно разрослись сорняки. И еще поле окаймляли кусты, а несколько плакучих ив отмечали то место, где земля шла под уклон и спускалась к реке. Бизнесмен объяснил, в чем заключаются преимущества подобного местоположения для супермаркета; объяснил также, что слишком уж хороша возможность, чтобы упускать ее, но руки у него связаны. На что Ред Девлин в очередной раз заметил: Да, у вас связаны руки.

И они поехали в город, завтракать. И снова болтали о том о сем, и время от времени бизнесмен говорил, что руки у него связаны, а Ред Девлин соглашался с ним и подтверждал, что да, действительно руки у него связаны. Ровно в 9.00 бизнесмен вспомнил, что отпустил водителя на выходной. И начал громко хохотать и наговорил Реду Девлину еще целую кучу разных вещей, которых тот впоследствии толком не помнил, зато, описывая всю эту историю в «Моей самой большой ошибке», дал полную волю воображению. Затем бизнесмен позвонил своей секретарше, сказал ей, что у него пищевое отравление, и попросил отменить назначенную на сегодня деловую встречу. Потом повесил трубку и (как описано в «Моей самой большой ошибке») наговорил Реду Девлипу еще целую кучу разных вещей, от чего у последнего буквально голова пошла кругом. И все время напирал при этом на тот факт, что Ред Девлин ни хрена не смыслит в бизнесе. И Ред Девлин покорно соглашался и говорил, что да, не смыслит. И тогда бизнесмен вновь завел старую песню о том, что руки у него связаны. И Ред Девлин согласился с ним и в этом, и подтвердил: У вас связаны руки.

Они пошли погулять по городку. Раскинулся он на берегу моря, и вдоль набережной тянулась древняя полуразрушенная крепостная стена, выложенная из камня и поросшая зеленым мхом. Они вновь отправились взглянуть на поле и увидели там мамаш с маленькими детьми; затем они пошли на ленч, после чего вновь вернулись на поле и увидели, как мальчишки играют там в футбол. Тут бизнесмен сказал, что возвращаться в Лондон уже поздно. Ред Девлин согласился, подтвердил, что да, возвращаться в Лондон уже поздно. И поскольку возвращаться было в любом случае уже поздно, бизнесмен принял неожиданное и благородное решение — отказаться от идеи построить на поле супермаркет. Хоть и понимал, что поступает как последний дурак. Мало того, он решил вложить деньги, чтобы благоустроить этот объект: построить новые ворота, сделать скамеечки на трибунах, беговые дорожки, а для малышей — качели. И позже этот человек встречался с Редом Девлином, они выпивали и говорили о маленьком городке в Уэльсе, с которым было связано столько приятных воспоминаний.

Мне вспомнилась эта история и еще несколько историй знакомств Реда Девлина с самыми разными людьми, среди которых было немало отъявленных мерзавцев. Была там одна история, о которой мало кто знал. Впоследствии всплыло лишь несколько деталей, после того, как нового знакомца Девлина нашли в канале в Бангкоке с перерезанным горлом. Была еще одна история, о человеке, владевшем ковровой фабрикой в Пакистане. Он ужасно гордился качеством производимых там ковров, но при этом ему приходилось использовать на фабрике детский труд. Он страшно жалел этих малюток, но другого выхода у него просто не было, потому что только дети способны произвести столь тонкую работу. И он тоже частенько поговаривал о том, что он всего лишь простой бизнесмен, что руки у него просто связаны. И в один прекрасный день он тоже вдруг отказался от своего бизнеса, которым занимался всю свою жизнь.

Я доел последний чипе и только тут придумал, что сказать. Я сказал: Допустим, человек совершает какой-то ужасный поступок, лишь потому, что все остальные поступают в точности так же. Ну если не все, то значительная часть. А потом вдруг перестает, невзирая на то что все остальные вокруг продолжают заниматься тем же. Может, это просто опасно и глупо — останавливаться? Или же, напротив — то поступок истинного праведника?

Он сказал: Может быть.

Я сказал: Но если так, то почему вы отказывались замечать это прежде? Или же просто не могли, даже если бы очень захотели?

Я подумал... Я не знал, что сказать дальше. Как-то стеснялся упоминать о тех безумных вещах, которые начинали вытворять люди, поговорив с Редом Девлином.

Ред Девлин молчал. Посмотрел на меня, потом на двух прохожих, с которыми мы поравнялись, потом и вовсе уставился в землю.

А затем, после паузы, сказал

Да мне всего-то и стоило, что рот открыть.

Он сказал

Знаешь, я тоже думал об этом, когда сидел в тюрьме. Думал, что надо поскорей оттуда выбираться, иначе...

Он помолчал еще какое-то время, затем добавил

А потом, когда я вышел, вдруг увидел: все только и ждут от меня...

Он снова умолк и резко остановился. Потом посмотрел на меня и сказал:

Сезам, откройся!

Что? спросил я.

Он повторил: Сезам, откройся. Я вернулся к людям, чтобы наконец сказать им — пусть откроют волшебную дверь. Людям, которые делают то, что привыкли, лишь потому, что и другие занимаются тем же самым. Всем приходится заниматься тем же самым. Потому что все только и делают, что ждут: вот сейчас придет человек и скажет: Сезам, откройся. А ведь это такая вещь, которую не может сказать кто попало. Вот поэтому-то я здесь, говорю им, и они перестают делать страшные вещи.

Я сказал: Вроде бы вы только что говорили, что это всего лишь возможно?

Он спросил: Что именно? Что люди способны на какой-то поступок, лишь услышав волшебные слова? Или способны на это без волшебных слов, осознав промысел Божий?

Я сказал: Это нечестно. Допустим, вы родились в обществе...

Все родились в обществе, перебил меня он.

Я сказал: В обществе, где рабовладельческий строй.

Он сказал: В обществе рабов.

Я сказал: Просто я имел в виду...

Он сказал: Нет уж, мне всегда больше нравились Злые Самаритяне. Хотя Добрые Самаритяне наверняка спят крепче.

Мы свернули за угол и вновь оказались на его улице. И он терпеливо и неспешно втолковывал мне свои идеи. Прежде он говорил вещи, которые хотел сказать. Но теперь говорил то, что ему не особенно хотелось говорить. Но он, наверное, считал, что, услышав это, я буду крепче спать. Он сказал:

Ты не понимаешь. Вопрос не в том, честно это или нечестно. Никакой честности здесь ожидать не следует. Люди совершают какие-то поступки лишь потому, что все вокруг делают то же самое. И их вовсе не тошнит от того, что они видят вокруг, нет. Иногда, впрочем не часто, они чувствуют себя загнанными в угол, а по большей части — очень даже неплохо. И если кто-то произносит волшебные слова, они на некоторое время просыпаются, а потом снова впадают в спячку. Ты небось думаешь, меня может перестать мутить, если вдруг кто-то сделает что-то, услышав волшебные слова? Но вопрос не в том, что возможно, вопрос в том, что происходит на самом деле. А на деле-то ничего и не происходит. И не произойдет. Не произойдет, и именно поэтому мне все осточертело. Я устал говорить, я просто смотрю на людей. Иногда смотрю на них и думаю: Чего вы ждете, скажите на милость? А порой смотрю на них и спрашиваю: Чего вы ждете?

Мы вошли в дом. Поднялись наверх, и он продолжал терпеливо объяснять, что мог бы продолжать будить людей еще лет пятьдесят, говоря им волшебные слова «Сезам, откройся!» И что любой при этом мог бы подумать: раз уж человек избрал такую стезю, пусть продолжает. Пусть даже его мутит. Но он просто не может, не в силах больше говорить эти слова тем, кто ждет их от него. Так что давай вернемся к тому, о чем говорили перед этим.

Я спросил: А может, вы ждете, чтобы я сказал «Сезам, откройся»?

Он сказал: Нет, теперь уже не жду, ни от кого. Лучше пойду писать письма.

И он снова сел за стол и начал писать, а я уселся в кресло. Было около полуночи. И вскоре я уснул.

Проснулся я часа через два или около того. На столе лежало четыре или пять конвертов. Ред Девлин сидел на кровати, привалившись спиной к стене; я видел белки его глаз. Я включил лампу возле кресла и увидел, что лежавшие на туалетном столике таблетки исчезли.

Он спросил

Ты мой сын?

Нет, ответил я.

Он сказал

Так я и думал. Знаешь, я рад.

Засмеялся и добавил

Я не в том смысле, пойми меня правильно. Просто хотел сказать: будь ты моим сыном, то лучше бы исполнил свою роль.

И он снова засмеялся, в последний раз. Сидел тихо и молча, опустив глаза, словно устал смотреть на меня. Я не стал говорить ему, что вряд ли исполнил бы роль лучше.

А потом закрыл глаза.

Я выждал еще часа два или три, пока не стало совершенно очевидно, что от него ничего не осталось, кроме этой оболочки в вельветовых джинсах и голубой рубашке. Пришел конец забитому насмерть прикладами ружей мальчишке, вытекшему глазу, улыбающемуся игроку в шахматы. Я взял его руку в свою. Рука была еще теплой, но остывала. Я присел на краешек кровати рядом с ним и обнял его за плечи.

Я сидел рядом с ним, а его тело становилось все холодней. Подумал вдруг, что если прямо сейчас позвонить в больницу, то его органы еще могут пригодиться для трансплантации. Но потом подумал, что его жена расстроится, когда приедет и обнаружит, что даже останков толком не сохранилось. В каком-то смысле это, конечно, абсурд — чувствовать облегчение при виде того, что труп твоего возлюбленного цел и невредим в чисто анатомическом смысле этого слова. Неужели приятнее обнимать мертвое тело и знать, что почки у него на месте?..

Жаль, что мы с ним не успели этого обсудить. Впрочем, не думаю, что его жену будет волновать это сразу после обнаружения факта самоубийства.

Я пытался вспомнить, сколько времени должно пройти, прежде чем наступит трупное окоченение. Выпустил его руку из своей, уложил ее вдоль тела, а потом привалился к его холодному плечу и заплакал. Самое время сделать это именно сейчас. Потому что, будь он жив, его бы наверняка стало мутить еще и от этого.

Всю ночь я провел рядом с... этим. В каком-то смысле это было утешением — лежать рядом с мертвым телом и знать, что он наконец убил в себе забитого прикладами ружей мальчишку и вытекший глаз.

Утром его щека была холодна как лед. Я проснулся около 5.00; лампа горела. Полежал еще немного рядом с твердым холодным телом, думая о том, что надо встать и что-то сделать. А потом подумал: Ему-то в любом случае вставать уже не придется. Кстати, в числе прочего он говорил и о том, что привык последнее время просыпаться ровно в 5.00 и потом еще два или три часа лежал и смотрел в потолок в надежде, что уснет снова, и одновременно твердил себе, что с тем же успехом можно и встать и чем-то заняться. Минут через пять — десять он бы увидел улыбающегося игрока в шахматы и сказал себе, что можно и встать, но остался бы лежать, уставясь в потолок.

Я надел его вельветовый пиджак. Пошарил в карманах в поисках мелочи. А потом взял со стола письма и пошел на почту отправить их.

6

Хороший самурай парирует удар

Вернулся я домой только около 9.00 вечера. Сибилла сидела за компьютером и перепечатывала материалы из журналов «Спортивные лодки» и «Водные лыжи».

Я хотел незаметно проскользнуть к себе наверх, но она подняла глаза. Увидела меня и спросила: Что-то случилось?

Я сказал: Нет.

Она переспросила: Так ничего не случилось?

Я сказал: Ну, в общем-то...

Я сказал: Один человек покончил жизнь самоубийством. Я рассказывал ему о Джонатане Глоувере, советовал бросить жену, но он сказал, что это не поможет.

Сиб сказала: Так...

И положила руку мне на плечо.

Я подумал: Зачем я держу ее на этой земле?

Я подумал, что надо было отпустить Реда Девлина, пусть бы шел себе куда хочет. Что для меня бы он никогда ничего не сделал. Я думал, что надо было, наверное, сказать ему: Ну, что же ты? Валяй, действуй.

Я сказал: Ты когда-нибудь думала о Джонатане Глоувере? Может, тебе надо уехать из этой страны, поискать себе другую работу. Поехать туда, где никакого разрешения на работу не требуется.

Сиб сказала: Ты имеешь в виду вернуться обратно в Штаты? Но я не хочу возвращаться в Штаты.

Почему? спросил я.

Сиб сказала: Там не полакомишься жареными цыплятами из Небраски. Знаю, это подействует на меня просто удручающе.

Я подумал: Не следует позволять ей жить с этим и дальше. На мне все еще был его пиджак; Ред Девлин никогда бы не позволил ей жить с этим и дальше.

Я сказал: Тебе следует прекратить все эти перепечатывания из «Разведения устриц в Британии». И подыскать себе другую работу.

Сиб сказала: Знаешь, на этом свете слишком много людей, которых мне не хочется видеть. Да и вообще, с чего это ты вдруг заговорил о моих проблемах? Лучше расскажи о том человеке, который умер. Вы были друзьями?

Я сказал: Какой смысл теперь говорить об этом? Проблем у него больше нет. Почему ты не хочешь вернуться?

Сиб сказала: Не хочу об этом говорить.

Сиб сказала: Знаешь, всякий раз, встречая какого-нибудь дурака, закончившего Гарвард, мой отец воспринимал это как личное оскорбление.

Я сказал: Что, в этом и состоит причина нежелания возвращаться в Штаты?

Сиб сказала: Слышал бы ты его, когда доктор Киссинджер получил кресло! Человек, на чьих руках кровь миллионов!

Я спросил: Поэтому ты и занимаешься перепечатыванием материалов из «Разведения устриц в Британии»?

Сиб сказала: Дело в том, что

Сиб сказала: Просто я

Сиб принялась расхаживать по комнате. А потом сказала: Вот что. Не знаю, понимаешь ли ты это, Людо, но если у тебя есть мотель, ты всегда можешь купить еще один мотель.

Я спросил: Что?..

Когда у тебя уже есть один мотель, ты всегда можешь купить еще один, сказала Сиб. А если купишь еще один, то уже лишаешься такой возможности.

Я спросил: Что?..

Сиб сказала: Это сможет понять только тот человек, у которого когда-то был мотель.

Я сказал: Но при чем здесь

Сиб сказала, что ее дядя Бенни плохо представлял себе, что успешное управление мотелем держится почти целиком и полностью на бухгалтерской отчетности. И что даже в 30 лет уже, пожалуй, поздно учиться чему-то новому. Потом она сказала, что ее матери казалось, что успешное управление мотелем может принести достаточный доход для оплаты занятий музыкой. И что происхождение ее матери не позволяло надеяться, что она сможет получить стипендию для обучения там, где ей хотелось бы. А потом она сказала, что ее отец откладывал деньги для первого взноса, а дядя с тетей понадеялись на удачу, и вот в один прекрасный день выяснилось, что отец обнаружил возможности для перспективного капиталовложения совсем в другом месте.

Я сказал: Но

Сиб сказала, что удача и успех в содержании мотелей целиком и полностью зависят от умения обнаружить место для перспективного капиталовложения. И что, как выяснилось, ее отец был в полной мере наделен этим даром — вовремя обнаружить такое место. А потенциал выбранного для отеля места целиком зависит лишь от одного фактора: захотят ли люди приезжать в этот мотель на протяжении хотя бы нескольких первых лет его существования. И еще: что касается других потенциальных владельцев мотелей, то ни один из них не должен догадаться, чем выгодно это самое место, или здание, или же участок, который ты покупаешь для будущего мотеля.

Я спросил: Но почему

Сиб сказала, что в Америке было совсем немного мест с таким потенциалом и что уж совсем немногие из них могли похвастаться наличием поблизости даже любительского музыкального общества, не говоря уже о симфоническом оркестре. Тоже очень важный фактор, поскольку, как правило, музыканты принадлежат к числу тех людей, которые не слишком любят торчать на одном месте в отличие от других людей, которые

Я решил набраться терпения и выслушать все, что скажет дальше Сибилла. Просто подумал, что если она не будет говорить ничего, то вряд ли проболтается. А так — чем черт не шутит.

Мой отец никогда не рассказывал о своем отце, сказала Сиб. А мама постоянно жаловалась на своих родителей, которые то и дело присылали ей из Филадельфии свитера в подарок.

Я ждал, что скажет дальше Сиб, и после паузы она продолжила:

В мотель на окраине Покатело приносили пакет в коричневой оберточной бумаге. «О мой Бог!» — восклицала мама, наливала себе в стакан неразбавленного виски и выпивала залпом. «Что ж, придется открыть эту чертову посылку!» И она срывала коричневую оберточную бумагу, потом второй слой бумаги — тонкой и золотой, — и доставала плоскую коробку с бронзовым белоголовым орлом, фирменным знаком универмага «Уонамейкерс». Снимала крышку и вынимала из слоев белой папиросной бумаги какой-нибудь очередной кашемировый свитер в бледно-лимонных, вишневых или сливовых с изморосью тонах и непременно с жемчужными пуговками. «Что ж, можно и примерить эту чертову вещицу», — говорила мама, влезала в свитер и закатывала рукава до локтей, потому что именно так в дни ее молодости было модно носить кашемировые свитера. Потом доставала сигаретку, чиркала спичкой, прикуривала и глубоко втягивала дым, хоть и говаривала часто, что это страшно вредно для голоса. «Нет, они просто достали меня с этим своим лицемерием», — говорила она, а потом садилась за стол и принималась сочинять открытку. Открытка всегда начиналась одними и теми же словами: «Дорогая мамочка! Огромное тебе спасибо за этот совершенно восхитительный свитер». А после еще долго сидела и курила, вперившись взором в пространство.

Я ждал, что же скажет Сиб дальше, но она замолчала. Взяла пульт управления видеомагнитофоном, надавила на кнопку «пуск».

Я подумал: Это и есть объяснение?

Она надавила на кнопку «стоп».

Дело в том, начала Сиб. И вновь принялась расхаживать по комнате.

Знаешь, что где-то там однажды сказал Буле? спросила она.

Нет. А что он где-то там однажды сказал? спросил я.

Comment vivre sans inconnu devant soi.[30] He всякий сможет.

Замечательно, сказал я.

А знаешь, что я сказала, когда проснулась сегодня утром? спросила Сиб.

Нет, ответил я.

Ярись и гневайся, что ночь уходит прочь.[31] Тебе наверняка не хотелось услышать эти слова от своего друга, верно?

Нет, ответил я. Не хотелось.

С другой стороны, чему быть, того не миновать. И вот я здесь, и Лондон при всех его недостатках вряд ли является тем местом, где можно обнаружить упущенный другими из виду потенциал. Сколько людей проживает на этой планете?

Пять миллиардов, ответил я.

Пять миллиардов, и, насколько мне известно, я среди них единственная, кто считает, что дети не должны находиться в полной экономической зависимости от взрослых. Думаю, мне следует написать об этом письмо в «Гардиан».

Я сказал, что готов подписаться под этим письмом: «Людо, 11 лет от роду».

Ты можешь и сам написать, сказала Сиб. Куда-нибудь еще, ну, скажем, в «Индепэндент». А я напишу в «Телеграф». И подпишусь: «Роберт Донат». Для верности, чтобы напечатали.

Для тех, кто верит в важность рационального подхода, Сиб, на мой взгляд, слишком уж часто избегает ответственности. По меньшей мере 9 раз из 10-ти.

Сиб продолжала ходить взад-вперед по комнате, затем подошла к пианино, остановилось возле него. Села на табурет и заиграла коротенький музыкальный отрывок, который постоянно играла все последние годы.

7

Я настоящий самурай

Мой отец опубликовал книгу о своем путешествии на остров Пасхи.

Хыо Кэри отправился в пеший поход по России.

Сорабджи получил рыцарское звание.

Художник отправился в экспедицию по пустыне.

Шегети после недолгого пребывания в Джексоне, штат Миссисипи, где он помогал организовать фонд поддержки Нельсона Манделы, вновь воссоединился со своим партнером, и они стали призерами международного чемпионата по бриджу 1998 года.

Люди продолжали жить своей жизнью и заниматься своими делами.

Я оставил поиски нового отца. Наверное, мне следовало бродить повсюду и говорить каждому встречному «Сезам, откройся», но я этого не делал. Продолжал носить его вельветовый пиджак и мотаться по кольцевой — все по кругу, по кругу и по кругу.

Однажды я доехал по кольцевой до Бейкер-стрит. Мне было совершенно все равно, куда идти, а потому я зашагал по Марилебон-роуд, а затем свернул к северу. Прошел по одной улице — свернул налево, прошел по другой — свернул направо, оказался на третьей — и снова свернул влево. И вдруг услышал звуки рояля.

Октавы так и метались по клавиатуре, словно стадо испуганных жирафов; карлик прыгал на одной ножке; двенадцать жаб прыгали на всех четырех лапках каждая. Я присел на ступеньки перед домом, а равнодушную улицу продолжала оглашать 25-я вариация Festin d’Aesope Алкана. Кто бы это мог быть? подумал я. Я слышал запись этого же отрывка в исполнении Хеймелина, слышал записи того же отрывка в исполнении Рейнгессена, Лорена Мартина и Рональда Смита, однажды даже слышал по радио трансляцию концерта, где этот отрывок исполнял Джек Гиббоне. Во всем мире это произведение исполняли всего лишь пять вышеперечисленных музыкантов. Но тот, кого я слышал сейчас, был мне неизвестен.

Прекрасная Гленда плыла по блистающему морю в карете, запряженной шестью снежно-белыми лебедями. Великая армия пересекала Польшу, прыгая на игрушечных ходулях. Женщина с хозяйственной сумкой прошла по улице и стала подниматься по ступенькам. Деловито и торопливо прошел куда-то мужчина с портфелем.

Шесть собачек исполняли чечетку на столах.

Вариации подошли к концу. Настала короткая пауза.

А затем в небо, точно перепуганные фламинго, вновь вспорхнула целая стайка октав. Но никто, ни один из прохожих, не остановился. Даже не вздрогнул.

Он играл вариации вариаций, а затем еще вариации новых вариаций. Играл одну вариацию за другой, которые изначально были совершенно несопоставимы и несочетаемы.

Ты готов к еще одному сражению? Никаких перспектив. Это может быть даже опасно.

Я поднялся и постучал в дверь.

Открыла женщина. Спросила: Что тебе надо?

Я сказал: Я пришел на урок музыки.

Она сказала: О...

А потом добавила: Но он не дает уроков.

Я сказал: Но меня он примет.

Она сказала: О, я, право, не знаю.

Я сказал: Я пришел на урок по Алкану, некогда прославленному современнику Шопена и Листа. Ныне он незаслуженно обойден вниманием консерваторского руководства, этого рассадника политиканства и интриг, а также всяческих махинаций в пользу посредственностей. А потому изначально был приговорен влачить жизнь в горьком забвении, с тем чтобы в самом конце умереть, как гласит легенда, будучи раздавленным книжным шкафом, который обрушился на несчастного, когда тот пытался взять с полки Талмуд. Сегодня лишь шесть человек в мире исполняют его музыку, причем из этой шестерки лишь трое наиболее активны и лишь один проживает в Лондоне. Вот я и пришел, чтобы взять у него урок игры на фортепьяно.

Она сказала: А он мне ничего не говорил.

Я сказал: Да ладно вам!

Она сказала: Ну ладно, хорошо, так и быть.

Я вошел в дом. И оказался в просторной комнате с голым полом, отваливающейся на потолке штукатуркой и огромным роялем в центре. Кто-то сидел за этим роялем, но мне никак не удавалось рассмотреть кто — торчали лишь ноги.

Он спросил:

Что вам надо?

Он поднял меч. Потом медленно и плавно занес его над головой.

Я сказал: Я пришел к вам, потому что я ваш сын.

Он сказал: Что за бред?

Я не знал, что на это ответить. А потом вдруг меня осенило, и я произнес:

Yai! Kisama!

Яи! Кисама!

Эй, ты!

yoku mo ore no koto о samurai ka? nante nukashiyagatte...

ёку мо орэ но кото о самурай ка? нанте нукасиягаттэ...

спрашивать меня «Ты — самурай?»

fuzakeruna!

фудзакэруна!

Что за наглость?

Он сказал: Что?..

Я сказал:

ore wa na ko miete mo chanto shita samurai da

орэ ва на ко миэте мо тянто сита самурай да

Хоть я и выгляжу так, я настоящий самурай!

Похоже, это не произвело на него должного впечатления. А потому я продолжил:

yai, ore wa na arekara omae no koto о zutto sagashitetanda zo

яи, орэ ва на арэкара омаэ мо кото о дзутто сагаситэтанда дзо

Эй, я искал тебя все время с тех самых пор

кого о miscyō to omottena

корэ о мпсэс то омоттэиа

хотел показать тебе вот это.

korc о miro

корэ о миро

Вот, посмотри.

kono keizu wa nа.

коно кэйдзу ва на

Это родословная.

ore sama nо senzo daidai по keizu уо

орэ сама но сэидзо дайдай мо кэйдзу ё

Родословная нескольких поколений моих предков.

kono уаrō baka ni shiyagatte nandei

коно яро бака пи сиягаттэ нандэй

Ты ублюдок (нечего делать из меня дурака)

kore о miro. baka ni shiyagatte

коре о миро, бака ни сиягаттэ

Взгляни на это. (Ты делаешь из меня дурака)

kore ga sono orasama da

корэ га соно орэсама да

Это я и есть.

Он сказал: О!.

Он сказал:

kono Kikuchiyo to iu no ga omau ka?

конo Кикутиё то иу но га омаэ ка?

Так Кикутиё, о котором идет речь, это ты?

Я сказал:

sayo de gozaru

саё дэ годзару

Правильно

Он сказал:

yoku kike kono Kikuchiyo mösu mono ga onushi ni machigai nakereba

ёку кикэ коно Кикутиё мосу моно га онуси ни матигай накэрэба

Послушай, если ты действительно Кикутиё, о котором идет речь

onushi wa tonen totte jusansai

опуси ва тёнэи тоттэ дзюсансай

то в этом году тебе должно исполниться тринадцать

kono keizu doko de nusunda?

коно кэйдзу доко де нусунда?

Этот свиток с генеалогическим древом, где ты его украл?

Я сказал:

uun? Uso da! chikushö! temë nani ittenda?

уун? Усо да! Тикусё! тэмээ нани иттэнда?

Что? Это ложь! Вот дерьмо! О чем это ты?

Он рассмеялся. Я сказал

Вы выпустили несколько строк. Он сказал

Давным-давно не видел этого Кикутиё-сан.

Тут вдруг я вспомнил, что если верить японско-английскому словарю «Коданся», «кисама» означает ГРУБЫЙ и является очень оскорбительным словом. А согласно новому Японско-английскому словарю издательства «Нью Краун», «коно яро» означает «ты свинья». А если верить Японскому словарю уличного сленга, «бака» — наиболее популярное в Японии ругательство, «бака ни суру» означает «не долби мне мозги», а «сиягаттэ» — оскорбительный деепричастный оборот. Потом я подумал, что лучше вовремя остановиться.

И подошел к роялю. Это был «Стейнвей», и он являлся единственным предметом обстановки в комнате, не считая свернутого спального мешка и чемодана.

Я сказал

А известно ли вам, что Гленн Гульд практически перестроил всю систему записи на компакт-диск таким образом, что звучит так, будто бы он играет вовсе не на «Стейнвее»?

Он сказал

Да это каждый дурак знает.

Он спросил

Ты играешь на фортепьяно?

Я ответил

Только не Алкана.

Я сказал

Могу сыграть «Никакой я не бабник».

Он сказал

Ладно, это не важно. Уроков я не даю. Даже концертов теперь не даю.

Я сказал

А я вовсе не за уроком сюда пришел.

А потом спросил

А почему вы не даете концертов?

Он принялся расхаживать взад-вперед по пустой комнате. А потом сказал

Просто всякий раз, когда даю концерт, он получается нестандартным по времени. Слишком затягивается. Люди опаздывают на транспорт, и это портит им настроение. И впечатление от концерта — тоже.

А потом он вдруг рассмеялся. И сказал: Мне почему-то всегда казалось, что лишние несколько часов ничего не значат, но люди просто не успевают на поезд.

Он продолжал расхаживать по комнате. А потом сказал: Люди постоянно давали мне добрые советы.

Я сказал

Почему бы вам не записать компакт-диск?

Он остановился у окна. И сказал

Да никто не купит вещь, которую бы мне хотелось записать на компакт-диске, а потому я не могу позволить себе записать компакт-диск, который никто не будет покупать.

Я сказал

Вариации на тему вариаций по вариациям.

& он сказал

Ну, что-то в этом роде.

Он сказал

Смешно, что люди не хотят покупать такие вещи.

И снова принялся расхаживать по комнате. А потом сказал

Когда играешь какое-либо музыкальное произведение, то его можно исполнить множеством самых разных способов. И ты не устаешь спрашивать себя: а что, если?.. Пробуешь исполнить и так и эдак, и в стиле «а что, если». А когда покупаешь компакт-диск, там только один ответ на вопрос. И никакого «а что, если» быть просто не может.

Он сказал

В Японии то же самое, только в каком-то смысле даже еще хуже. Люди каждый день садятся в поезд. Садятся в поезд, едут, потом выходят, а к концу дня снова садятся, и так день за днем.

Он сказал, что если это считать мыслимым, то тогда немыслимое, должно быть...

Он сказал, что даже если человек не интересуется музыкой, сама идея, что может быть множество других вариантов...

Он остановился у рояля. И сказал

Но, как правило, людям не слишком нравится музыкальный отрывок, он начинает нравиться, только когда они к нему привыкнут.

И он начал пощипывать одну из тонких стальных дискантовых струн. Пинг пинг пинг пинг пинг. Пинг пинг пинг

И сказал

Я сам застрял, точно в глубокой колее. Наверное, слишком долго этим занимался. Твержу себе, что должен проглотить пилюлю, играть свои фрагменты из произведений, вернуться к слушателям. Что толку проводить всю жизнь в этой комнате?

Пинг пинг пинг

Хожу и смотрю на компакт-диски.

Пинг

Существуют сотни компакт-дисков с записями целых музыкальных произведений, сыгранных один раз для тысяч людей, которые желают получить компакт-диски с произведениями, сыгранными один раз.

Пинг

И эти тысячи людей в полном порядке и будут и дальше пребывать в полном порядке, даже если я не стану играть мои фрагменты.

Пинг пинг

Но всегда найдется кто-нибудь, хотя бы один человек, который захочет услышать то, чего нельзя услышать на этих записях. Чего не существует больше нигде в мире, ни на каких пластинках и дисках.

Пинг пинг пинг пинг пинг

Он сказал

Я просто не могу позволить себе записать компакт-диск, который купят всего лишь 5 человек. И однако в самой идее сыграть мои фрагменты с концертами для тысяч людей все же что-то есть. Ведь тогда этим людям предоставится возможность выбора, и со временем их станет больше, чем 5 человек.

Он сказал

А какую пользу принесу я им, если буду и дальше торчать в этой комнате?

Я сказал

Знаете, я могу позволить себе записать диск, который никто не купит.

& он сказал

Что?

Он сказал

У тебя что, есть 10 000 фунтов?

Я сказал

У меня есть вещь, которая стоит целую кучу денег. Я могу выручить за нее целую кучу денег,

& я достал из рюкзака шелковое сердечко, которое подарил мне художник. Оно было завернуто в целлофан, белый шелк был до сих пор белым, а кровь на нем потемнела и стала коричневой.

Он спросил

Что это?

Я объяснил, и тогда он сказал

Первый раз о нем слышу. Впрочем, спасибо. Спасибо и извини, но я не могу это принять.

Я сказал, что он может, а он ответил, что не может; я сказал, что он может, а он ответил, что нет.

Я сказал: А что, если

Он сказал: Что «что, если»?

Я сказал: Что, если это вопрос жизни и смерти?

Я сказал: Что, если это вопрос судьбы, которая хуже смерти?

Я сказал: Что, если люди, которых называют Самаритянами...

Он перебил меня: Кто?

Я сказал: Самаритяне. Это группа людей, которые считают, что на свете нет ничего хуже смерти. Им всегда можно позвонить, если вдруг начнется депрессия.

Он сказал: Ну и?..

Я сказал: Что, если человек позвонит Самаритянам, но они ему не помогут? Что, если человек вынужден день за днем делать одно и то же? Что, если человек вынужден день за днем мотаться по кольцевой линии, все по кругу, по кругу и по кругу? Что, если на свете живет человек, считающий, что мир стал бы лучше, если бы каждый, кому нравится тамильская слоговая азбука, мог бы иметь доступ к этой самой тамильской слоговой азбуке? Что, если на свете существует человек, все время меняющий тему разговора? Что, если есть человек, который никогда никого не слушает?

Он спросил: Ты имеешь в виду кого-то конкретно?

Я ответил, что рассуждаю чисто гипотетически.

Он спросил: А как ты думаешь, что может значить этот чисто гипотетический компакт-диск для чисто гипотетической личности?

Он улыбался. И нежно пощипывал струны рояля.

Я сказал: Что, если это лицо сойдет с кольцевой на «Эмбэнкмент», перейдет через мост Ватерлоо, сядет на поезд, идущий в Париж, приедет в этот самый Париж и пойдет устраиваться на работу к какому-нибудь знаменитому скульптору?

Он сказал: И все это из-за какого-то дурацкого компакт-диска? Да ты на какой планете живешь?

Я сказал: Суть в том, что на этой планете проживают всего лишь 5 человек, которые купят этот компакт-диск. И совершенно очевидно, что большинство людей не станут сходить на «Эмбэнкмент» из-за этого самого диска. Но возможно, тот человек, что купит этот диск, там сойдет

Я сказал

Это тот тип человека, который считает, что скука хуже смерти. Это того типа человек, который хочет во всем разнообразия. Того типа человек, который скорее умрет, чем станет читать журнал «Спортивные лодки» или «Водные лыжи».

О, сказал он. Так, значит, такого типа человек.

И начал наигрывать на струнах рояля главную музыкальную тему из «Семи самураев».

Тогда уж лучше вообще не прикасаться к этим «Спортивным лодкам» и «Водным лыжам».

И он заиграл ту же тему на басовых нотах.

Я сказал

Давайте попробуем взглянуть на это иначе. Вам вовсе не обязательно выпускать сотни компакт-дисков. Можете записать 5-10 для себя и 5 для меня. Тогда во всем мире их будет всего 10, и они приобретут особую ценность. Допустим, за это сердечко можно выручить 10 000 фунтов, допустим, создание дисков обойдется в 1000 фунтов, допустим, они будут продаваться по цене никак не меньше 1000 за штуку. Тогда мы сможем даже остаться с прибылью. А если получится — бесплатно отдать один диск человеку, которому все равно, опоздает он на последний поезд или нет.

Он вновь вернулся к высоким нотам. Пинг пинг пинг ПИНГ пинг пинг ПИНГ пинг пинг пинг

Похоже, мои аргументы показались ему неубедительными.

Я сказал: Я могу научить вас иностранному языку. Вы хотите выучить язык?

Он спросил: Какой язык?

Я сказал: Могу научить вас считать до 1000 по-арабски. Я знаю 20 языков, но если вы захотите выучить какой-нибудь другой, я и его тоже выучу. Я сказал: Или могу научить вас периодической таблице Менделеева. Или технике выживания.

Он спросил: Технике выживания?

Я сказал: Ну, к примеру, как находить и есть съедобных насекомых.

Он сказал: А если мне не хочется есть съедобных насекомых?

И снова вернулся к басовым струнам. Дум дум дум ДУМ дум дум ДУМ дум дум дум.

Я спросил: Что вы хотите, чтобы я сделал? Хотите, чтобы вернулся через 10 лет? Но тогда может быть и поздно.

Настала короткая пауза. Он задумчиво разглядывал струны рояля. Мне показалось, я чем-то его зацепил.

Затем он вынул из кармана вторую руку и начал подбирать мелодию самурая уже на двух струнах.

Я не знал, что и сказать. И сказал

Вы сможете сыграть все, что захотите, чтобы записать на компакт-диск

Он сказал

Или же, к примеру, я могу сыграть по чьей-то специальной просьбе. Есть идеи на этот счет?

Я сказал

Ну...

А потом сказал

Можете сыграть что-нибудь из Брамса.

Он сказал

Из Брамса?

Я сказал

Знаете Балладу Брамса, опус 10 № 2 ре мажор?

Он сказал

Что?

Я повторил

Балладу Брамса, опус 10 № 2 ре мажор? Это один из номеров программы.

Он сказал

Да, я знаю.

Он отвернулся, оперся рукой об изогнутый деревянный бок рояля. И спросил

А остальные номера знаешь?

Я сказал, что слышал только этот, потому что знаю одного человека, который много раз исполнял именно его. Но, конечно, если он хочет записать на компакт-диск весь концерт, это полное его право.

Он сказал

Ну, не знаю

Я не знал, что на это сказать.

Я сказал

Могу научить вас дзюдо.

Он сказал

Даже не знаю

Я сказал

Могу научить вас играть в пикет.

Могу научить вас формуле Лагранжа.

Я просто не знал, что еще сказать.

Я сказал

Запишите этот компакт-диск, и я научу вас играть «Никакой я не бабник».

Он сказал

Договорились.

Примечания

1

Дэрроу, Кларенс Сьюард (1857—1938) — юрист, адвокат. Прославился как защитник на процессах, связанных с забастовками рабочих и стачками угольщиков. Выступал против смертной казни. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

«Гидеонc интернэшнл» — межконфессиональная христианская общественная организация, занимающаяся бесплатным распространением Библии.

3

«Гостбастер» — аллюзия с блокбастером, от слова «sghost» — дух, призрак, привидение (англ.).

4

Господин — самурай, да? (яп.)

5

Розеттский камень — часть найденной в Египте древней плиты с параллельным текстом 196 г. до н.э. на греческом и древнеегипетском языках. Дешифровку древнеегипетского иероглифического письма произвел в 1822 г. французский ученый Ф. Шампольон.

6

Coupez la difficulté en quatre (фр.) — всегда дели проблему (или задачу) на четыре.

7

Меццо-тинто — вид углубленной гравюры, в которой поверхности металлической доски придается гранильником шероховатость, дающая при печати сплошной черный фон.

8

Ventre àterre (фр.) — во весь опор.

9

«Меша» — надпись на камне, принадлежащая моавейскому царю и повествующая о поражении Израиля в битве с царем Меша в VIII в. до н.э.

10

Джульярд, Джульярдская музыкальная школа — лучшая музыкальная школа в США, находится в Нью-Йорке, в Линкольновском центре сценических искусств.

11

«Студебеккер Дейтона» — модель, выпущенная корпорацией «Студебеккер» в 1965 г. Последняя модель этой фирмы.

12

Pas devant les enfants (фр.) — зачем говорить в присутствии детей такие вещи.

13

Кэнко Хоси «Записки от скуки», написанные буддийским священником в XIV в. (яп.).

14

«Неразлучные» — водевиль датского писателя Йоханна Хейбера, написан в 30-е гг. XIX в.

15

За основу взят перевод с древнегреческого Н. Гнедича.

16

В поисках утраченного времени.

17

Ибн Баттута — арабский путешественник и географ позднего Средневековья.

18

Кана — слоговая японская азбука (яп.).

19

катаба — араб, «писа́ть».

20

Само собой разумеется (нем.).

21

Линейное письмо Б, древнее слоговое письмо раннего Крита.

22

Altertumswissenschaft (нем.) — наука о древности, древняя история.

23

Ол-Соулз, Колледж всех душ — научно-исследовательский совет при Оксфордском университете; студенты туда не зачисляются, звание члена совета является почетным и присваивается выпускникам после успешно сданных экзаменов, а также видным ученым.

24

Библиотека герцога Хамфри — самая старая часть Бодлианской библиотеки в Оксфордском университете.

25

Ибн Хальдун арабский философ XIV—XV вв. Его сочинение «Мукаддима» переводится, как «Введение».

26

Перевод А. Кронеберга.

27

Популярный телесериал, который показывают каждый вечер по телевидению, — «Жители Восточного Лондона». — Примеч. ред

28

Начальное хамза — гортанный взрывной звук в арабском языке.

29

Au sérieux (фр.) — серьезно.

30

Comment vivre sans inconnu devant soi (фр.). — Как жить, когда впереди нет неизвестности.

31

Перифраза из знаменитого стихотворения английского поэта Дилана Томаса «Не уходи смиренно в эту ночь» (Do not go gentle into that good night), в оригинале — «Ярись и гневайся, что умирает свет».

Content

Хелен Девитт
Последний самурай

Пролог

I

II

III

IV

V

Примечания