Елена Филон

ШАКАЛОТА

ДИЛОГИЯ

Все герои вымышленные.

Совпадения с реальными людьми случайны.

ШАКАЛОТА

ПТИЧКА В КЛЕТКЕ

ПРОЛОГ

«С молодёжью так всегда: она устанавливает собственные пределы, не задаваясь вопросом, выдержит ли организм. И организм всегда выдерживает».

© Пауло Коэльо. «Вероника решает умереть»

Нас было четверо.

Четверо друзей на берегу Чёрного моря.

Четверо шестнадцатилетних идиота. Наивных придурка. Уверенных в своём будущем, в исполнении вселенских желаний и напрасных надежд. Уверенных: жизнь — это просто. Что может быть проще, чем жить? Делать, что тебе хочется. Фантазировать о том, какими успешными мы станем, счастливыми, богатыми… Разве может быть по-другому?.. Разве кто-то из нас может отрастить пивное брюхо и швырять в жену пустыми банками, чтобы та слетала за догоном?.. Нет, это не мы. Это не наше будущее. Наше будущее мы построим сами, камешек за камешком, а на кой чёрт нам ещё даны были амбиции, если не для того, чтобы мечтать, планировать, добиваться?

Трудности?.. Да у кого их нет? Не каждый из нас родился в обеспеченной семье, не каждый приходил на первое сентября в новых, модных туфлях, и уж точно не у каждого из нас был шанс поступить в университет и в будущем получить высокооплачиваемую работу. Но разве для нас всё это имело значение?.. Слои общества, богатые предки, предки которые подтирают задницы богатых предков, школы и их директора, учёты в полиции за мелкие хулиганства, домашние аресты, лишение телефонов и карманных денег… Сбор мелочи по карманам, чтобы купить пачку дешёвых сигарет. Затем сбор мелочи по карманам, чтобы купить мятную жвачку и закусить запах табака перед походом домой. Кому-то было всё равно, кто-то лишь страховался от кулаков папаши. Кто-то страховался плохо и приходил в школу с фингалами под глазами, рассказывал, какую порку устроил для него батя, а потом мы все дружно ржали, просто от не фиг делать, просто потому, что нам было плевать.

Да… мы были полными идиотами. И это было весело.

Это было лучшее время в моей жизни. Думаю, тогда я был счастлив.

До того момента пока моя жизнь не стала дерьмом.

Четверо друзей на берегу моря.

Мы пили отвратительно тёплое пиво, самое дешевое, на которое денег хватало. Ловили ртами солёные шарики и отвешивали подзатыльник каждому, у кого были проблемы с координацией и ловкостью. Подзатыльники получали все. А самого криворукого подхватывали и мешком швыряли в воду.

Мы говорили о важном, и ни о чём.

Мы провожали диск пылающего солнца за горизонт, а затем провожали взглядами девчонок в купальниках, решивших искупаться в самое романтическое время суток. Нет, я не романтик. Кто-то из моих друзей им был. Кто-то, кто регулярно грузил нас душещипательными историями, а кого-то непреодолимо начинало тошнить в ответ.

Кто-то…

Имена не вечны, когда в них пропадет смысл.

Нас было четверо.

Четверо друзей на берегу Чёрного моря.

Нас было четверо.

От нас ничего не осталось.

Год назад

— СТОЯТЬ ШПАНА!!!

— СТОЯ-Я-Я-ЯТЬ!

— ГАДЁНЫШИ МЕЛКИЕ! СТОЯ-Я-ЯТЬ!!! КОМУ ГОВОРЯТ?!!

Курортный городок на берегу Чёрного моря — не самое лучше место для побега от полиции. Особенно в летний сезон. Особенно ночью. Особенно когда на шумных улицах заполненных весёлыми отдыхающими и яблоку гнилому негде упасть. И особенно, когда у тебя от адреналина ноги подгибаются, а в глазах салютует разноцветными вспышками.

— СТОЯ-Я-ЯТЬ!!!

— Держите!!! Держите их кто-нибудь!!!

— Костян, мудак, не тормози!!! — оборачиваясь, орёт Чача, и я, замедляясь, хватаю Костяна за мокрый от пота ворот футболки и тяну за собой, сворачивая в проулок между баром и дешевой столовкой.

— Живей! Живей! — кричу, подгоняя, и не могу сдержать смеха. Расталкиваю локтями толпу, кого-то отправляю в полёт к земле, спешно извиняюсь и пробиваю дорогу дальше, то и дело, оборачиваясь на преследующих нас патрульных.

— Да они жирные вон какие! — Оскар бежит впереди всех и как коняра ржёт во всё горло. — Хрена лысого догонят!

— Догонят, — голос Чачи звучит нервно, и вскоре я понимаю почему.

Тупик.

Круто, блин!

— Сюда! — лезу через забор старой базы отдыха, хватаясь за стальную решётку. Носы кедов застревают в дырах, ограждение скрипит и стонет под весом четырёх придурков, один из которых продолжает ржать, как ненормальный.

Перепрыгиваю на другую сторону и тут же вжимаюсь в прогибающуюся под напором спины сталь.

— Ну? — сглатывает рядом Чача. — У кого есть опыт общения с пушистиками?

Здоровая сторожевая псина рычит и скалится, стреляя в нас разъярённым взглядом.

— Я обратно, — выдыхает Костян, карабкаясь вверх по решётке.

— Сюда!!! Они здесь!!! — Патрульные хоть и жирные, но шустрые оказались. Луч света скользит по физиономии Чачи, который смотрит на меня, как на долбаный спасательный круг в океане дерьма, и я делаю первое, что приходит на ум. А первое — не всегда хорошее.

Хватаю Костяна за ремень джинсов и сдёргиваю с забора на асфальт. Следом подхватываю мусорный бак и вместе с вонючим содержимым запускаю в псину.

— Живей!!! Шевелитесь, блин! — кричу, несясь к одной из старых деревянных халуп. — Наверх!

— И что? — Оскар бежит рядом. — На крыше нас только собака не достанет!

— Лезь!!! — ору Чаче, упираю ладони в колени и становлюсь для него трамплином. Рядом Оскар и Костян проделывают тоже самое.

Ложимся спинами на ещё тёплую крышу и пытаемся дышать тише.

— Заткнись, Оскар, — рычит Чача. — Харэ ржать!

— Заткнитесь оба, — голос Костяна «виляет» от количества выпитого, и я слышу в нём нотки порывов к рвоте.

— Терпи, — смех начинает душить и меня. — Потом проблюёшься.

— Не могу… не могу. Блин, ща блевану!

— Терпи, Костян! — кусаю щёку изнутри, чтобы не рассмеяться в голос. — Как тебе? Круто было? Идея себя оправдала? Поспорить он решил!

— Так не было ведь ничего. Не успели лобовуху расхерячить.

— Ну да. Тогда почему мы убегали? — Чача с трудом переводит дыхание.

— Да хрен его знает, — посмеиваясь, отвечает Оскар. — Получается, Костян проспорил. Тачка-то цела осталась!

— Костян просто бухнул лишнего, вот и морозить начал, — оправдываю друга.

— Да! Но получается, что мы ничего не сделали, — Чача пытается говорить разумно, но я слышу, что и ему до припадочного смеха не долго осталось. — Эй, Макс, мы ведь не сделали ничего?

— Абсолютно ничего, Чача, — отвечаю приглушённо. Переворачиваюсь на живот и смотрю в направлении забора и псины, которая, не затыкаясь, лает и колотит цепью по будке.

— Тихо вроде, — говорю, присматриваясь.

— Думаешь, свалили? — Оскар переворачивается на живот следом.

— Тише, — прислушиваюсь.

— Блин, пацаны…

— Терпи, Костик!

— Не могу… Блиииин, не могууу…

Звуки блевотни эхом пролетают по старой базе, а следом, откуда-то снизу звучит отборная матерщина представителя закона обтекающего бывшим содержимым желудка Костика, и мне в лицо ударяет луч света от фонаря.

— Твою мать…

— Валим! Валим!!! — прыгаю с гаражей прямо на ментов, сбиваю с ног обоих и рву когти к забору.

— Не трогай их, придурок! — слышится за спиной голос Чачи, который пытается тащить за собой походу съехавшего с катушек Оскара, который не поленился съездить одному из ментов по морде, прежде чем сделать ноги.

Переваливаюсь через забор, теряю равновесие и ударяюсь лопатками об асфальт. Костика штормит из стороны в сторону, но он первым протягивает мне руку, помогая встать на ноги.

— Давай, чувак. Гоним отсюда, — хлопаю его по спине, вращаю головой по сторонам, ищу пацанов.

— Стоять!!!

— Говнюки! Шеи поскручиваю, как доберусь до вас! Выродки мелкие!

Вижу, как Оскар показывает ментам средний палец и, давясь смехом, мчится по улице с курортными застройками к тёмному проулку, а Чача тащится за ним. Разворачиваю Костика и толкаю следом за пацанами.

— Надо разделиться, — впопыхах кричит Оскар.

— Согласен! — отвечаю, оборачиваясь. — Вы направо. Мы с Костяном налево.

— Лады.

— Окей, — кивает Оскар и хлопает Костика по плечу. — До созвона, бро.

— Покеда, — давится рвотой Костик.

— Костян, давай, ещё немного поднажми, — помогаю ему брести по тесному переулку между старыми блочными домами.

— Блин, Макс… вот это я нажрался, — как ишак посмеивается тот. — Дружбанчик мой. Дай я тебя чмокну.

— Фу, отвали, блин! Фууу, Костян!

— Так люблю тебя… дружбанчик.

— Да-да, знаю, — похлопываю по спине.

— СТОЯТЬ!!!

— Да чтоб вас… — щурясь от света ментовского фонарика, толкаю Костика, кричу, чтобы убирался немедленно, потому что ему от предков больше влетит, чем мне и, раскинув руки, с криком индейца во время охоты мчусь к жирбасам в форме.

Удар дубинкой по рёбрам сгибает вдвое. Руки заламывают и в придачу бьют по хребту, так что изо рта вырывается стон: то ли от жгучей боли, то ли от неожиданности.

— Костян! — разворачиваю голову, пытаюсь разогнуться и ещё удерживать этих двух слоняр на месте. — Костян, вали!!! ВАЛИИИ, НУ!!!

Костян, заплетаясь, и подпирая плечами то одну стену дома, то противоположную тащится к выходу из заваленного мусором переулка.

«Да иди же ты, идиот, — кричу про себя. — Схоронись в падике каком-нибудь! Шевели уже конечностями!!!»

— Попались, шпана? — смех над ухом. Толкают на землю, заводят руки за спину.

Один из ментов коленом вжимает в асфальт, другой — в развалку идёт за Костяном.

— Давай бери уже этого мелкого! — орёт ему вслед тот, что держит меня. — Чего еле тащишься?!

— Чееего? — посылает ему взгляд через плечо. — Малой пьяный в говно. За своим отбросом смотри. Буйный вон какой. — Смотрит на меня, сверкая поросячьими глазёнками, которые я никогда не забуду, и с усмешкой добавляет. — Хана твоему Костику, пацан. Добегались. — Кивает в узкий переулок на Костяна, и снова на меня: — Птичка в клетке. Усёк?

Визг шин эхом вылетает из переулка — Костик добрался до выхода, который стал для него последним. Следом раздаётся звук глухого удара и женский визг, который я тоже никогда не забуду. Уверен — никогда. Как и окровавленное лицо Костяна, застывшие в немом ужасе глаза и последние судорожные вдохи сопровождающиеся фонтанчиками крови вырывающимися изо рта.

Мне даже не дали с ним попрощаться.

Пока ехала скорая, меня уже везли в участок.

* * *

Мой лучший друг умер год назад.

В тот день умерло всё, что мы четверо считали важным.

Тот день стал первым в новом календаре моей новой жизни… Но эта история не обо мне. Не о дружбе. И не о Костике, на похороны которого пришёл лишь я один из всей нашей гнилой компашки.

Эта история о сломанных судьбах, о ролях, что мы раздаём, о ножах ударяющих в спины, и о решениях, которые мы имеем право принимать за других.

Эта история о том, как однажды я выбрал не ту жертву для игры, которая была моим развлечением, а стала билетом в один конец.

Глава 1

Два этажа.

Сбегаю вниз, быстрой дробью отстукивая подошвами по ступеням лестничной клетки. На ходу набрасываю плащ, шапочку — осень в этом году не пощадила даже черноморское побережье: ветра и проливные дожди которую неделю покоя не дают.

Останавливаюсь, одёргивая себя.

Делаю глубокий вдох, избавляясь от головокружения, проверяю на месте ли телефон и продолжаю спуск по лестнице. Размышляю, как скоро должно подействовать жаропонижающее, а ещё о том, как скоро вернётся домой мама и какая степень паники её накроет, когда она увидит, что ни одной из дочерей нет дома в одиннадцать часов вечера. И это нам всем ещё повезло, что отец ушёл на ночную смену.

По правде говоря, я никуда и не собиралась. Но что поделаешь, если твоя родная сестра — сущий дьявол воплоти, которого жизнь ничему не учит, а совестью природа обделила.

Один этаж.

— Аллё. Полина! Полина, я слышу твоё дыхание! И даже если ты пьяна в стельку, заставь свой язык повернуться во рту и просто назови адрес! Полина!

Тишина. Вздох. И лишь на заднем фоне приглушённо играет музыка и слышен девчачий смех.

Чтоб они в пекле горели — их эти вечеринки!

— Ладно. Я позвоню папе на работу. Он сам тебя заберёт.

— Светлакова… — шёпот Полины кажется замогильным, безжизненным. И очень пьяным. Но фамилию главной стервы нашей школы я хорошо расслышала. И, по правде говоря, можно было не терять зря время и без помощи пьяной младшей сестры догадаться, кто ещё из её круга мог закатить шумную вечеринку посреди недели. Наслышана я об этой компашке более чем.

Толкаю подъездную дверь и сходу на кого-то налетаю.

— Простите.

— Без проблем, — раздаётся в ответ приглушенный мужской голос и, не став оборачиваться, бросаюсь вверх по дороге, туда, где уже ожидает вызванное мною такси.

Косой дождь бьёт в лицо, вынуждает щуриться и шлёпать по лужам едва ли в полусогнутом положении. Порывы, по всей видимости, обиженного жизнью, взбесившегося ближе к ночи ветра, лупят в спину, подгоняют, подталкивают, то ли к жёлтой в чёрную шашечку машине, то ли на встречу с мокрым асфальтом.

«Полина», — крутится в голове.

Гадкая девчонка! Сотни раз клялась мне завязать с этими их якобы пижамными девчачьими посиделками за чашечкой горячего шоколада, которые со скоростью скоростного экспресса перерастают в пьяное развратное пати, с куревом и десятком полуголых парней, каждый из которых не стесняясь предлагает пойти потрахаться. Или просит сделать минет. И это не из моего лексикона — это слова Полины, которая посещает подобные скопища только ради: «Я не могу лишиться своей популярности», и на иконе клянётся, что она всё ещё девственница.

Проверять сей сомнительный факт, желания нет. Но вот если однажды она залетит от одного из этих сопливых секси-боев, первой кто получит от родителей по голове, буду я — не Полина. Собственно поэтому сейчас и нахожусь в такси с температурой 38 и еду в другую часть города, чтобы вытащить мою любимую и мега популярную в школе сестрёнку с самого дна Ада, как она сама порой называет подобные сборы на квартирах.

Ох… знала бы мама где я сейчас и чем занимаюсь, поседела бы на месте.

Светлакова Вероника. А эта разбалованная девчонка — дочь очень богатых влиятельных в нашем небольшом курортном городке родителей, которые зачастую оставляют целый коттедж в её распоряжение, в то время пока мотаются по свету: либо по работе, либо ради отдыха.

Музыка орёт на всю улицу, так что даже дождю не удаётся заглушить её. Возле коттеджа припарковано несколько автомобилей. А сам коттедж и вправду что надо. Красивый. С белым фасадом, закруглёнными балкончиками, статуэтками пузатых ангелочков у парадного входа и огромным бассейном на заднем дворе.

Но вот внутри… Слишком много обнажённых, блестящих от пота торсов пританцовывают в такт ритмичной музыке, чьи владельцы не отлипают от горлышек пивных бутылок. И это, кстати, не только к парням относится — куча пьяных полуголых девчонок.

Протиснувшись в центр просторной тёмной гостиной кружусь на месте, прямо, как зеркальный шар под потолком, и пытаюсь отыскать глазами голубые короткостриженые волосы, а под ними собственно и недостающие части моей сестры.

— Полину не видел? — с надрывом кричу одному из дрыгающихся в беспамятстве мальчишек. — Полину! Полину Багрянову!

В ответ парень пьяно скалится, посылает в лицо облако вонючего дыма, протягивает потные руки и тащит меня танцевать. Вырываюсь, отталкиваю, продолжаю движение.

Приду домой помоюсь трижды.

— Сейчас будет стриптиз! — кричит кто-то.

— Дайте больше света! Шоу начинается!

— Конкурс на лучшие сиськи-и-и этой вечеринки объявляется о-о-о-открытым! — оглашает блондин с очень знакомым мне лицом, забравшийся на обеденный стол, прилипает к банке с пивом, осушает, сминает в руке и под визги публики бросает в толпу.

Скольжу рассеянным взглядом по шеренге пьяненьких сисястых «конкурсанток» за его спиной, к своему облегчению Полины среди них не нахожу и двигаюсь дальше — на второй этаж. Иду по коридору располагающему несколькими десятками чёрных лакированных дверей. И, как и следовало ожидать, практически за каждой из них занимаются сексом. Традиционным сексом. Грязным сексом. Развратным сексом. Кое-где даже групповым.

— Простите.

— Ой, простите.

— Охох! Простииитееее!

— Закрой, мать твою!!!

Да без проблем.

По пути к последней двери молюсь, чтобы не обнаружить за ней Полину в не менее занимательной позе и к своему облегчению, или НЕ к облегчению нахожу её под раковиной: спящую, сжатую в клубочек и… совершенно обнаженную.

Секунда, две, три… пытаюсь прийти в себя. Получаю один невидимый удар по голове за другим, заставляю ноги двигаться и здравости рассудка не уступать место панике.

Дрожащими руками прикрываю за собой дверь, поворачиваю защелку и включаю свет.

Полина приоткрывает один глаз и бормочет что-то нечленораздельное. Лицо мокрое от слёз, характерные чёрные дорожки туши под распухшими глазами не оставляют сомнений — моя сестра рыдала ни один час в то время, когда Я из нас двоих — нытик, а она — «У меня нет времени на все эти сопли, я слишком популярна, так что отвалите». А ещё она младше меня на полтора года. Вот так вот.

По привычке прижимаю ладони к грудной клетке — чувство, будто до боли сжимается. Просто кажется. Уверена — кажется.

Спокойно. Спокойно. Я справлюсь. И не такое видела. Ладно, вру… такое с Полиной впервые. По крайней мере, на моих глазах подобного ещё не было.

Глубоко дышу, пытаюсь отыскать глазами одежду сестры — ничего. Ничего! В ванной даже полотенца не оставили! Не сомневаюсь — какая-то сволочь это намеренно сделала, не иначе. В этой богатой ванной, в которой одна только плитка наверняка стоит, как половина нашей квартиры в хрущевке, нет ни одного даже дохлого полотенца!

— Лиза… — тихое бормотание и такое родное. Хочется обнять, успокоить. Хочется встряхнуть и влепить пощечину, потребовать немедленных объяснений и пожизненной клятвы, что такого больше никогда не повторится!

Всё, что делаю — присаживаюсь рядом, набрасываю свой плащ на её обнажённое хрупкое тело и притягиваю к себе. Обнимаю, глажу по волосам, позволяю выплакаться мне в грудь.

Моя сестрёнка. Моя глупая, излишне самостоятельная сестрёнка. Сколько раз я ей говорила, сколько раз предупреждала… Компания Светлаковой — дурная компания, с дурными, озабоченными и помешенными на пьянках и сексе людьми. Но разве младшие слушают старших?.. Да никогда!

«Я уже взрослая», — вот что они говорят.

«Не учи меня! Ты сама ещё ребёнок»!

«Кто дал тебе право воспитывать меня? Засунь в задницу свои советы»!

— Лиза… — А потом они вот так вот тихонько, убитые горем, рыдают, дрожа всем телом, прижимаясь к груди человека, которого и за родного ещё сегодня утром не считали. — Прости… — И да. Они просят прощение. — Прости меня. — Сильно просят. А на утро скажут, что такого не было. Но это будет только утром, а пока…

— Помоги мне, Лиза…

В общем. Вот с такого вот неудачного момента начинается наше знакомство. Меня зовут Лиза Багрянова и мне семнадцать с половиной. И да, сразу о главном — в жизни я совершенно не разбираюсь, не считаю себя излишне умной и не пытаюсь косить под кого-то с айкью под двести. Но могу сказать одно — то, что с нами происходит, хорошее, или плохое — следствие наших же желаний. Нашей зависти, нашей порочности, нашей невоспитанности, или же наоборот — чрезмерного воспитания. Именно так случилось с Полиной: родители всегда были с ней излишне строги, воспитывали едва ли не в военном режиме и вот… вот что получилось. Девочка сломалась и пошла во все тяжкие. А мне, как умной старшей сестре, которой родители в большей степени доверяют и берегут как зеницу ока, приходится покрывать её. Всегда.

— Так. Успокойся, — шепчу я, обращаясь к нам обеим. — Сейчас я вытащу тебя отсюда.

— Не могу… — стонет Полина, прижимаясь ко мне всё сильнее.

— Надо найти тебе штаны.

— Не-е-ет, — вырывается из её груди. — Просто убей меня. Не хочу, чтобы меня видели такой…

— Какой, такой? Подумаешь, напилась, — пытаюсь выдавить из себя смешок, в то время когда хочется рвать на себе волосы и биться лбом об одну из этих изящных ножек ванной в античном стиле. — Там все пьяные. Сейчас ещё и на сиськи пялятся. Пойдём. Я помогу тебе встать.

Полину ведёт в сторону, хватается за край раковины, наклоняется и её рвёт прямо на пол, прямо на мои новенькие замшевые сапоги.

«Подумаешь, сапоги, — утешаю себя. — Мелочь какая».

Пытаюсь подумать ещё о чём-нибудь незначительном, как замечаю на полу не только рвоту, кислый запах которой заполнил всё пространство и скрутил желудок в узел. Я замечаю кровь. Алые пятна на белоснежной плитке. Алые пятна на голых ступнях Полины. И тоненькие кривые струйки явно не сейчас вывели узоры на внутренней стороне её бёдер.

— Полина… — шепчу, тело сковывает ужас и понимание того, что здесь произошло, молотом сотрясает голову. — Ты…

— Это не важно, — голос сестры внезапно крепчает, она поворачивает кран и судорожными движениями пытается смыть с кожи следы того, что кто-то… а точнее что-то, потому что человеком эту тварь назвать нельзя, лишило мою сестру девственности на полу этой ванной и оставило здесь одну. Голую. Разбитую. Уничтоженную.

— Кто это сделал? — шепчу, не сводя огромных глаз с крови на её бёдрах. Сжимаю кисти в кулаки и стискиваю зубы, чтобы не допустить ошибки и не наорать на эту идиотку прямо сейчас!

В ответ Полина вновь начинает рыдать. Бросает попытки избавиться от кровавых разводов, вновь оседает на пол и обнимает себя руками.

— Прости меня, — плачет, раскачиваясь из стороны в сторону. — Прости меня, Лиза…

— Простить? За что ты у меня прощение просишь?!

— Прости… за то, что я сделала. Прости…

Боже… Ну вот и слёзы. Привет, что-то вы запозднились.

— Лизааа… Я не хотела… Честно, не хотела.

— Вижу, что не хотела! Но понимаешь это только сейчас, да?.. Кто он?! — спрашиваю жестче, чем собиралась. — Кто, он?! Полина! Кто это сделал?! С каким уродом ты встречалась?!

Вопли Полины становятся громче. Я хватаюсь за голову, стягивая шапочку и начинаю расхаживать из стороны в сторону с опаской ощущая, как температура тела поднимается всё выше… выше и выше.

Что делать? Звонить отцу? Он убьёт её… А если не убьёт, то в лучшем случае изобьёт до полусмерти и сейчас я совершенно не шучу! Наш отец не стесняется поднимать на Полину руку, потому как считает другие методы воспитания этой девчонки абсолютно безрезультативными.

— Кто это сделал? — замираю на месте, чувствуя в себе небывалый прилив ярости, злости и просто адреналина. И видимо моя повышенная температура уже начала плавить мозг, потому что прямо сейчас я готова самолично отыскать ничтожество которое сделало ЭТО с Полиной и задушить собственными руками. И плевать, как это отразится на моём организме!

Мою сестру только что изнасиловали! И я понятия не имею что, блин, делать! Я — подросток! Всего лишь подросток! И да, всех нас учат, что случись с кем-либо нечто подобное нужно немедленно сообщать родителям и в полицию. Вот только те, кто говорят нам это, видимо забывают, что и они сами когда-то были такими же глупыми подростками, у которых даже самые сумасшедшие и ненормальные решения порой могут стать самыми что ни на есть логичными и здравыми! Спасительными! Взрослым никогда нас не понять… они слишком быстро забывают какого это — не понимать даже самого себя.

Вот и у меня сейчас такой эффект сработал. Я злюсь на свою сестру, но не могу позволить, чтобы её жизнь стала ещё хуже. А она станет! Непременно станет, можете не сомневаться, расскажи я о том, что случилось нашему отцу!

Повинуясь некому инстинкту, хватаю рулон туалетной бумаги и начинаю вытирать мокрые от воды и крови ноги Полины, пока та судорожно всхлипывает и продолжает бормотать нечто о том, как она виновата, и как сильно она этого не желала…

— Заткнись, пожалуйста, — бормочу, глотая слёзы.

Повторюсь — мне семнадцать! Я не была готова к подобному!

— Ты будешь ненавидеть меня…

— Дура! — вскакиваю на ноги и направляюсь к двери. — Не хочешь говорить, кто это сделал, не надо, но сейчас я найду тебе штаны, после чего мы обе выйдем за эту дверь и уберёмся с этой уродской вечеринки, ясно?

— Я не знаю, кто это сделал…

— Что?.. В смысле? Какого ты… — Одёргиваю себя. Стоп. С этим можно разобраться позже. — Стой… сиди здесь, поняла?! Я сейчас вернусь!

Полина неуверенно кивает.

— Ясно?!

— Д-да…

— Хорошо, — смягчившись, вздыхаю. — Закрой за мной дверь и умойся. Я постучу четыре раза.

Возвращаюсь на первый этаж в шумную гостиную, тело пробивает мелкая ледяная дрожь, в то время когда кожа горит от зашкаливающей температуры, и мозг, судя по всему, уже конкретно плавится, раз направил меня сюда искать одежду. Нет — я планировала найти Веронику Светлакову и плюнуть ей в лицо тем, что в её доме сегодня произошло насилие, а потом поняла — какая же я дура: рассказать об этом Светлаковой тоже самое, что объявить об этом по новостям на центральном канале!

Разворачиваюсь обратно, собираясь взбежать по лестнице, бесцеремонно ворваться в одну из спален пропахших сексом и потом и, наплевав на тех, кто окажется внутри, найти для Полину одежду, но и шага ступить не успеваю, как…

— Отпусти! ОТПУСТИ МЕНЯ! — визжу, брыкаюсь, колочу пятками по ногам того, кто схватил меня в охапку, поднял над полом и куда-то тащит, а толпа благородно расступается нам на встречу и дружно аплодирует!

Боже, может это сон? Я хочу проснуться!

— У нас ещё одна конкурсантка! — объявляет парень-блондин продавливающий весом стол и протягивает ко мне руку. Силой затаскивает к себе, как бы велико не было моё сопротивление, и прижимает к потному торсу, пока я пытаюсь лихорадочным взглядом отыскать лицо человека, который подхватил меня. Но вижу лишь тёмную отдаляющуюся спину в толпе, которая вновь заполоняет собой проход и сжимается вокруг стола плотным кругом.

— Привеееетик, — светит мне в лицо скользкая белозубая улыбка, — готова сиськи показать?

Вырываюсь, пытаюсь спрыгнуть со стола, но этот недоумок, кем он тут у них ни был, держит слишком крепко. Моё тело не способно дать достойный отпор.

— Да ты потная вся, девочка! — оглашает как можно громче, и толпа сокрушает слух дружным смехом. — Рядом со мной так жарко? Пшшш… смотри-ка, пар прошёл.

Трясу головой, скольжу размытым взглядом по одинаковым физиономиям, пытаюсь найти среди них хоть одну знакомую, будто это способно положить конец беспределу, что творится и прижимаю обе руки к груди, защищаясь, отрицая. Ни за что не разденусь перед этой пьяной сворой!

Натыкаюсь взглядом на группу девчонок с обнажённой грудью и ещё успеваю ужаснуться их поразительно довольным улыбкам и блестящим глазам глядящим на меня с нескрываемой насмешкой, а затем вновь начинаю трясти головой, погружаюсь в панику, тону, всё больше и больше, глубже и глубже… Слишком много людей. Слишком много внимания. Не справляюсь! Не могу!

Крепко зажмуриваюсь до боли в глазных яблоках, делаю глубокий вдох спёртого, горячего воздуха и медленно выдыхаю. Один раз. Два раза.

Грудь щемит, сердце бьётся слишком часто, слишком громко.

«Возьми себя в руки, Лиза! Полина в тебе нуждается! Сейчас!»

Открываю глаза.

— Ну? Как зовут сиськи нашей десятой конкурсантки? — веселится парень рядом, держа меня так крепко, что на теле однозначно останутся синяки. Наклоняется к уху и шепчет: — Просто скажи своё имя, дура. Чего застыла?

Чего застыла?..

Смотрю на него во все глаза и просто верить отказываюсь, что всё это происходит со мной! СО МНОЙ!

Всего час назад я лежала в своей постели и пила чай! Что всего час назад и понятия не имела, что мою младшую сестру изнасиловали! А теперь… теперь я здесь и должна сказать этому пьяному придурку, каким именем он может представить мою грудь всем этим… Боже… я даже не знаю, как их назвать. Я далека от этого. Слишком далека. ЭТО — не моя стихия. Я хочу мою кровать, мой чай и книгу в руки с каким-нибудь лёгким романчиком, а не ЭТО!

«Полина», — свистит в голове.

— Она походу немая! — орёт кто-то остроумный из толпы и поливает меня чем-то из пластиковой бутылки. Толпа галдит и улюлюкает, кто-то звонко переговаривается на тему того, какая убогая десятая конкурсантка им попалась, кто-то смотрит предвзято, кто-то смотрит как на кусок дерьма, а кто-то…

— Вероника, — срывается с моих губ жалобно. — Вероника!

Моя бывшая и теперь уже снова нынешняя одноклассница в коротком тёмном платье, с длинными чёрными волосами и холодным, но красивым лицом в Голливудском стиле, стоит у дальней стены и смотрит на меня без какого-либо выражения на лице. Смотрит, как на вещь, на которую случайно упал взгляд во время задумчивости.

— Сись-ки!

— Сись-ки!

— СИСЬ-КИИИ! — скандирует толпа.

Дышать всё тяжелее, голова кругом: от жары, от запахов, от паники. Грудь горит всё сильнее, пальцы онемели — так сильно сжимают кофту в кулаках.

— Ну? — подталкивает парень сбоку, многозначительно играя бровями. — Народ ждёт!

— Я не могу, — трясу головой будто в лихорадке (хотя лихорадка не исключена). — Не буду.

— Не будешь? — усмехается, обращается к толпе: — Слышали?! Она не будет!

— Тогда чего на стол залезла?! — возмущению кого-то в толпе нет предела. — Вали оттуда, уродина!

— Да вали!

— Пошла вон!

— О, нееееет, — глумливо протягивает парень рядом со мной и весело играет бровями. — Поднялась, значит раздевайся. Поднялась, давай, показывай своих малышек.

Тяжело сглатываю, понимая, что кислороду остаётся всё меньше пространства для попадания в лёгкие — так сильно сжимается горло. Всё сильнее стискиваю в кулаках кофту на груди, так что фаланги огнём горят от боли.

— Всё так плохо? — парень смотрит оценивающе и кивает на мою грудь. — Да ладно тебе, не жмись, здесь все свои. Уже… свои.

— Я не играю в ваши игры, — цежу сквозь зубы и сама удивляюсь уверенности в голосе, потому что совершенно её не чувствую.

Парень наклоняется ближе, сверкая пьяными, светлыми глазами, будто дымкой окутанными и шепчет в самое ухо:

— Ошибаешься, лапуля, ты уже в игре.

Отталкиваю его от себя, ударяю в грудь, но парень хоть и пьян, оказывается проворным: ни секунды не медля обхватывает меня сзади, прижимает спиной к своей груди и сцепляет ладони в замок.

— Это насилие! — кричу, теряя остатки самообладания, дышу тяжело и часто, грудь горит огнём, толпа перед глазами раскачивается, как на волнах.

— Разве я делаю тебе больно? — жестокий смех над ухом.

— Да! Отпусти… Отпусти меня! — Удивительно, но нет, я не рыдаю, хоть и очень сильно хочу… Я злюсь, я в ярости и я… я напугана. Очень.

Толпа продолжает требовать зрелища, слышу, как полуголые девчонки за спиной недовольно щебечут, требуя переходить уже к сути этого убогого конкурса, а я… внезапно замираю, остановившись взглядом на лице одного единственного парня в этом доме, которому, судя по всему, до сисек, как и до меня, нет никакого дела.

И я узнаю его.

Максим Яроцкий. Одинокая фигура подпирающая дальнюю стену выглядит пугающе, неестественно для подобного скопища, отстранённо, слишком спокойно для парня, который ещё год назад был главным активистом класса, весельчаком, иногда бунтарём, но тем самым универсальным человеком, к которому невозможно было относиться плохо, что бы он не делал. Даже учителя его любили. Вся школа любила Макса Яроцкого за простоту, за непосредственность, за отзывчивость, за улыбку, которая любого могла очаровать. Он был центром школы. Хорошим, добрым центром. Спортивным парнем, не с самыми лучшими оценками по точным наукам, да и с посещаемостью не особо ладил, но это не отменяло его человеческих качеств и это знали все.

Со своими заморочками и нелепостями, попаданиями в плохие ситуации, но хорошая сторона этого парня всегда превозмогала, всегда перевешивала, и даже я относилась к нему с особой теплотой…

И вот он здесь. Тот самый Максим Яроцкий и… будто не он.

Не видела его чуть больше года, а с трудом узнала. И дело не в темноте, не в накуренном помещении, дело в его осанке, во взгляде, в холодности его лица… В том, в каком беспорядке находятся его тёмно-каштановые волосы, будто лёг спать с мокрой головой и это — лучшая в мире наплевательская укладка; от короткого ёжика и напоминания не осталось. Как и не осталось ничего от блеска в зелёных глазах, от мальчишеского озорства на загорелом лице, от прямой осанки. Этот Макс постарел на лет десять, его плечи осунулись, руки запущены глубоко в карманы чёрных джинсов, а брови тяжело сведены к переносице, так, будто там их законное место.

Понятия не имею кто этот парень теперь. Как и он, скорее всего, понятия не имеет, кто та девчонка, которую дружно просят показать сиськи. Мы учились в параллельных классах, он мог даже имени моего не знать. Вряд ли вообще кто-то вроде него помнит моё имя спустя год отсутствия в школе.

Встряхивает головой, отбрасывая с глаз непослушные локоны и будто целую вечность поворачивает голову в мою сторону.

Сердце совершает тройное сальто и скачает галопом.

«Ну же! Вспомнит! Вспомнит меня! Узнает! Поможет! Не останется в стороне! Макс Яроцкий не бросает в беде тех, кто нуждается в помощи!»

Тот Макс не бросил бы!

Но человеку, что сейчас с холодным равнодушием смотрит мне в глаза всё равно. Нет больше отзывчивого весельчака. Есть только этот тип — ячейка беспринципного, эгоистичного общества собравшегося здесь.

Смотрит с несколько секунд и…

— Максим! — кричу. Боже! Зачем кричу?! — Максиииим! Маааакс!!!

Замирает. Смотрит, хмурясь, будто вспоминая, какая передача шла сегодня по телеку за завтраком.

— Лапуль, ты это кому? — спина дрожит от отрывистого смеха блондина позади. — Яроцкому, что ли?

— МАААКС! — Просто кричу его имя. Как дура последняя! Знает ведь, что прошу о помощи. Знает, чёрт, и ничего не делает! Просто смотрит!

— Да забей, — смеётся блондин. — Пофиг ему. Он сам тебя сюда затащил.

Застываю, не верящими глазами смотря в бледное лицо Макса, и отказываюсь в это верить. Он не мог. Только не тот парень, которого любила и уважала вся школа. Только не он…

— Хватит, — решительный женский голос доносится снизу. — Хватит, я сказала, — повторяет Вероника Светлакова, глядя на блондина позади меня всё тем же холодным, не заинтересованным взглядом раскосых голубых глаз и я невольно отмечаю про себя, что с последней нашей встречи она стала ещё красивее. Неспроста Полина, да и другие девчонки считают Светлакову едва ли не Королевой школы.

— Отпусти её.

— Верон, свали, а? Чё надо? — цоканье над ухом, руки продолжают держать крепко.

— Отпусти её, я сказала! — гремит голос Вероники так, что даже толпа притихает, будто дирижёр поднял палочку, дав оркестру команду замолчать.

— Ты знаешь правила, Оскар, — голубые глаза угрожающе сужаются, и чувствую, как хватка парня ослабевает, даруя мне возможность вдохнуть глубже.

Оскар?..

Слышала я об одном Оскаре из бывшей компании Макса Яроцкого. Вот почему лицо показалось знакомым… Тот самый Оскар — один из четырёх друзей, как их называли. Хулиган, уже не школьник, девятнадцатилетний раздолбай одним словом и сосед Макса по лестничной клетке. Удивительно, что такие мелочи, как эти могут сохраниться в памяти, в то время, когда даже не подозревала, что они там есть.

— Прыгай, — Вероника протягивает мне руку, с видом, будто вселенское одолжение делает, но я и за него благодарна: толкаю напоследок освободившего меня Оскара, так что тот едва со стола не падает, и спускаюсь на долгожданный пол под недовольные крики и свист толпы.

— Шоу продолжается, детки! — Оскар не теряется. — У нас всё ещё есть девять отменных пар сисек! Эй, девчонки…

— Пошли, — Вероника тянет за руку, ведя меня через толпу, которая охотно расступается перед владелицей дома, ну а я… я всё ещё крепко обнимаю себя руками, наполняю лёгкие кислородом, чтобы нейтрализовать звоночки возможной потери сознания, к которой не привыкать.

Смотрю на виляющую задницу Вероники, пока она ведёт меня вверх по лестнице, и только оказавшись на площадке второго этажа понимаю, куда смотрела. Чувствую себя в затупе от того, что произошло со мной, и в полнейшей потерянности из-за того, что случилось с Полиной.

Полина…

— Мне нужна твоя одежда, — хватаю Веронику за локоть и махом разворачиваю к себе, наблюдая, как подведённые чёрным бровки будто бы в удивлении приподнимаются на несколько скупых миллиметров.

— В смысле, — отступаю на шаг назад, — не конкретно та, что на тебе, а та, что… в… — выдыхаю, — в общем, мне нужна любая другая одежда.

Секунда. Две. Пять минут, или десять… теряю счёт времени, пока холодные как родниковая вода и голубые, как летнее небо глаза пронзают насквозь, предвзято, будто ища неполадки в сложном механическом приборе, неожиданно давшем сбой.

Сглатываю. Обнимаю себя крепче и решительно подхожу к Веронике.

— Мне нужна одежда, — повторяю требовательно и по какой-то несусветной глупости шморгаю носом. — Сейчас!

Аккуратные, в меру пухлые губы Вероники выкрашенные в матово-красный касается лёгкая, бездушная, как она сама, улыбка, и мой взгляд почему-то застывает на маленькой родинке на кончике заострённого подбородка.

— Никакой благодарности, — голос с низким завлекающим тембром идеально подходит её внешности. Если бы не знала, сколько ей лет, спокойно дала бы больше двадцати.

Тонкие руки изящными движениями складываются на аккуратной груди, звеня тонкими серебристыми браслетами, серёжки-капельки раскачиваются в стороны, а острые каблучки несколько раз отстукивают по паркету, когда к моей большой неожиданности Вероника делает два шага вперёд и оказывается в двух сантиметрах от моего лица. Смотрит сверху вниз с высоты модельного роста, а взгляд так и копается в душе, ищет что-то, выворачивает наизнанку. Бррр… жуткое ощущение.

— Давно не виделись, да? — голос обволакивает, хочется растереть кожу руками.

— Не так уж и давно.

— Больше года назад, — напоминает, выгибая бровь, будто я и сама не знаю, когда в последний раз посещала школу. — Где же ты была столько времени, Багрянова, м?

— Ты знаешь где, — смотрю в упор, даже не моргаю, а коленки дрожат предательски, и на то есть причина. — Все знают.

— За границей? — усмехается. — Ну и как там?

— Одежду. Дай. И я пошла. — Боковым зрением отмечаю, что дверь ванной комнаты закрыта, на коридоре кроме нас со Светлаковой никого нет.

— И это вся твоя благодарность за избавление от Оскара, Багрянова? — цинично хмыкает, закатывая поведённые чёрным глаза. — Ни капли не изменилась.

«А ты вот о-о-очень.»

Смотрю настойчиво. Я может, была бы и не против «пообщаться» спустя год «разлуки» и всё такие, но ситуация крайне неподходящая. Прям вообще неподходящая после всего что случилось. Мне нужна Полина! И мне нужно домой! Срочно!

Мобильный в кармане вибрирует — а вот и мама вернулась. Отвечать не стану, больше чем положено всё равно не получу.

— Одежду, одолжи, пожалуйста, — чеканю по слову и как можно вежливей.

И вновь паузу выдерживает, стоит так близко, что запах сладких духов так и умоляет смачно чихнуть.

Хмыкает, перебрасывает за спину блестящие чёрные волосы и удаляется в одну из комнат, в которой к моему удивлению никого не оказывается. Возвращается со стопкой чистой, выглаженной одежды и вручает мне.

— И… даже не спросишь, зачем она мне? — ищу подвох.

— Нет, — улыбаясь, пожимает плечам. — Нужна, раз просишь.

— Вот так просто, да? — спрашиваю уже у отдаляющейся спины и слышу в ответ одинокий холодный смешок и короткую фразу: — В кармане рубашки.

Понятия не имея, что это значило. Ненормальная какая-то.

Уже двигаюсь к ванной комнате, в которой оставила Полину и вытаскиваю и кармана шелковой рубашки маленькую картонку похожую на открытку, которые зачастую прилагают к букетам с цветами. Останавливаюсь напротив двери в ванную комнату и с несколько секунд непонимающим взглядом сверлю глянцевую картонку размером в половину ладони с изображением красивой высокой клетки с тонкими золотистыми прутьями и замком на закрытой дверке. В клетке на жёрдочке сидит маленькая птичка с тонким длинным клювом и пёстрым окрасом: ярко-бирюзовая грудка, нежно-салатовая спинка, а кончики крыльев окрашены в розовый. Колибри — вот, что это за птичка. И я не понимаю, что всё это значит.

Открываю открытку и читаю всего одно написанное внутри слово:

«Попалась?»

Глава 3

— Нина Викторовна, эм-м… вы… вы уверены, что это хорошая идея?

Мама рассеянно смотрит на меня, затем на Антона Павловича — директора школы, затем снова на меня, негромко прочищает горло и напускает на лицо немного больше уверенности.

— Я… — смотрит в вечно выпученные глаза Антошки, как его вся школа за спиной называет и говорит твёрдо: — Это решение Лизы. Мы с отцом его одобряем, как и доктор. Здоровье Лизы стабильно, так что не нахожу причин тому, почему моя дочь не может вернуться к учёбе на две недели раньше запланированного, раз уж она этого хочет.

Антон Павлович продолжает щёлкать шариковой ручкой, выпячивает губы и смотрит на архивный шкаф с видом глубокомыслящего человека. А я рассматриваю всё те же жёлтые вертикальные жалюзи, горшки с цветами на подоконнике, всё тот же стол в форме буквы «С», рельефные обои в тонкую полоску и кажется, будто только вчера покидала стены этого кабинета, школьные коридоры, прощалась с одноклассниками…

Прощалась — как громко сказано. Так громко, что руки потеют, стоит подумать о скорой встрече с ними, а по спине холодок крадётся.

Глубоко вдыхаю и смотрю на директора. Даже костюм на Антошке всё тот же: твидовый, тёмно-коричневый, в большую клетку.

Скребёт кончиком ручки лысеющую макушку и наконец, заключает:

— Что ж, раз так, не вижу никаких проблем, чтобы продолжить обучение Лизы в школьном учреждении с этого дня. — Опускает руки на стол и наклоняется ближе к маме. — Однако, вы должны понимать, Нина Викторовна, что со своей стороны я и поставленные в известность преподаватели сделаем всё возможное, чтобы сохранить конфиденциальность информации, это ваше право, и школа чтит желание Лизы оставить всё в тайне, но всё же, я не могу дать стопроцентной гарантии, что утечки не произойдёт. Это школа, поймите, дети слишком любознательны, а иногда слишком упёрты в желании докопаться до истины, даже если эта истина их не касается. Поэтому…

— Антон Павлович, — перебивает мама, — мы всё понимаем. Лично я не вижу в этом никакой проблемы, но Лиза… просто она так решила.

Директор откидывается на спинку старого кожаного кресла и смотрит на меня:

— Да, но позвольте полюбопытствовать. Спрошу прямо: Лиза, ты боишься насмешек со стороны одноклассников? Если это так, то хочу тебя заверить…

— Нет. Я не боюсь, — и это всё, что я хотела сказать.

Директор поджимает губы:

— Тогда… тогда в чём же причина? Даже твои друзья не знают, я прав? У тебя же есть в школе друзья?

— Я просто считаю, что им не нужно об этом знать.

Смотрю на маму, на воспалённые, после бессонной ночи у тёти Аллы, глаза и чувствую вину, что из-за меня она теперь точно не выспится.

— Антон Павлович, я и мой муж неоднократно говорили с Лизой на эту тему, поверьте. Но мы уважаем решение нашей дочери оставить всё в тайне, поэтому прошу вас отнестись с пониманием и всего лишь пресекать разглашение информации. К тому же, это выпускной класс, вам не придётся хранить тайну моей дочери слишком долго.

Ещё минут двадцать ушло на напоминание школьных правил, на уточнение предметов, которые были у меня во время домашнего обучения, хоть и длилось оно всего несколько месяцев, а также на просвещение о том, что в большинстве школьных кабинетов заменили мебель и переклеили обои, так что я должна быть предельно аккуратна в обращении со школьным имуществом.

И вот я осталась одна с практически пустым рюкзаком за спиной, посреди мрачного школьного коридора с выкрашенными в больнично-голубой стенами и выключенным в целях экономии освещением.

Мама поцеловала меня раз десять и умчалась домой готовить отцу завтрак, обед и ужин, чтобы, так и не выспавшись добросовестно отправиться на работу, с которой ей также помогла тётя Алла. А точнее — её муж, который является владельцем крупной компании, занимающейся застройкой большей части черноморского побережья гостиницами и отелями для отдыхающих.

Мой отец работает в порту и руководит разгрузкой мелких торговых суден. Уже лет пять, как руководит и вроде как ожидает повышения.

Зачем вообще сейчас об этом рассказываю?.. Всё просто — всего лишь пытаюсь оттянуть момент, когда опущу вот эту ручку класса русской литературы и предстану перед 11«Б», тем самым, который в последний раз видела больше года назад.

Знала, что вернуться в школу будет сложно. Но даже не предполагала, что настолько, да ещё и в таких обстоятельствах. После того, что случилось с Полиной, после того, что узнала от неё утром, после того, как сестра умоляла меня не возвращаться в школу.

«Они найдут тебя! К тебе приставят куратора, Лиза! Тебе не избежать этого! Никто ещё не избежал»!

Да что же это за игра такая?.. Какой ненормальный её придумал? И главный вопрос — для чего?! Это же… безумие какое-то. Издевательство над людьми, над их психикой. В голове не укладывается! И главный безумец находится где-то здесь — в одном из классов. Как и скорее всего тот, кто изнасиловал мою сестру, будучи уверенным, что никто и никогда об этом не узнает. Но я знаю. А я — уже единица.

«Надеюсь, ты знаешь что делаешь, милая», — сказала мне мама напоследок.

— Надеюсь, — шепчу себе под нос и открываю дверь класса.

Знаете, как это бывает? Когда было шумно, оживлённо, и тут бац, и тишина. Тугая, напряжённая. И ты понимаешь, что стал ей причиной. Эпицентром события, фигурой приковавшей взгляды всех до единого, даже учителя — Марии Петровны, глаза которой едва на лоб не полезли при виде меня на пороге её кабинета.

Стою, как в землю вкопанная. Блуждаю взглядом по застывшим лицам одноклассников, потом обливаюсь и пытаюсь сглотнуть сухой ком застрявший горле, чтобы пропихнуть в лёгкие хоть немного кислорода. Руки дрожат так сильно, что приходится спрятать их в карманах толстовки, голова идёт кругом, в глазах плывёт. Адреналин, испуг, паника?

Боже…

«В чём дело, Лиза? Ты же готова была. Маму, отца, директора заверила, что готова! Чего мнешься, стоишь? Давай, сделай хоть что-нибудь, чтобы не выглядеть законченной идиоткой.»

— Лиза? — Спасибо тебе, Мария Петровна, что сказала хоть что-то. — Но… разве ты не через две недели должна была к нам вернуться? — Выглядит крайне удивлённо, пожимает плечами и обводит растерянным взглядом учеников, будто у них есть ответ на этот вопрос.

— Я… — Боже, что за жуткий писк, а не голос? — Я уже… вернулась. Раньше. Эм-м… так получилось.

Напряжённая тишина сменятся шумком пробежавшимся по классу и дышать становится немного легче. Но среди моих одноклассников по-прежнему нет ни одного человека, кто смотрел бы куда-либо ещё, кроме меня и только из-за этого ногти всё больнее и больнее въедаются в кожу, а суставы стонут от боли в сжатых кулаках.

— Багрянова вернулась! — не знаю кому принадлежал этот возглас, мне всё ещё сложно фокусировать зрение на лицах — веки свинцовые и кажется, что даже волосы взмокли, и теперь все смотрят только на них.

— Что ж… — Мария Петровна, наконец, смиряется с моим визитом, хоть и выглядит обескураженно, указывает на пустую парту в конце кабинета и, глядя поверх прямоугольных очков с толстенными стёклами, вроде как даже с сожалением сообщает, что это единственное свободное место.

Опускаю голову и плетусь по проходу между двумя рядами, акцентируя всё внимание на ногах, которые слишком сильно вибрируют и могут отказать в любую секунду. Бросаю рюкзак на пол, опускаюсь на один из пустых стульев и тихонечко выдыхаю.

Парта у окна, в крайнем правом ряду.[A1] Хорошая парта, и в правду новая, столешница прям блестит и она — всё, куда я могу смотреть.

— Заграничная вернулась…

— Припёрлась блин…

— У неё с башкой проблемы…

— Слышала, она в психушке была…

— Дура, что ли? Психи в школах не учатся?

— А ты тогда кто? Исключение?

Смех.

— Тихо всем! — Мария Петровна никогда не владела достаточным авторитетом, чтобы все послушались её с первой попытки.

— ТИХО ВСЕМ! — Попытка номер два увенчалась успехом. — Лиза, у тебя есть учебник?

— Я… — гляжу исподлобья, — я их ещё не получила.

— Хорошо. Кто-нибудь, поделитесь с Лизой учебником и продолжим урок!

И тишина. Как предсказуемо.

Поднимаю голову и набираюсь смелости, чтобы оглядеть своих одноклассников. Некоторые всё ещё таращатся в мою сторону, у некоторых интерес пропал, некоторые продолжают шептаться и посмеиваться — в основном девчонки; слышу, как обсуждают мои вьющиеся волосы, будто год назад они были идеально прямыми.

— Кто-нибудь, поделитесь с Лизой учебником!

— А вдруг она заразная?

Смех.

— ТИХО!

— Держи, — учебник по русской литературе падает передо мной на парту, и я встречаюсь удивлённым взглядом с девушкой, что стоит рядом и смотрит на меня холодными голубыми глазами. Чёрные волосы Вероники собраны в высокий конский хвост, и каждый раз удивляют своим здоровым блеском. Узкие джинсы-дудочки и шелковая рубашка глубокого синего цвета удивительно гармонично сочетается с бронзовым загаром. Если честно, вообще не представляю, в какой одежде Светлакова может выглядеть плохо. Она идеальна во всём. Идеальная внешность, идеальная одежда, идеальное положение, идеальная семья, идеальное будущее. Пример для подражания всех девчонок в школе. Вероника Светлакова — ледяная королева, в кругу которой хочет находиться каждый.

Я никогда не хотела.

В отличие от моей младшей сестры.

Хмыкает застывшей мне и приподнимает уголок губ в позабавленной улыбке:

— Пожалуйста.

Провожаю её взглядом до тех пор, пока не возвращается на своё место в центральном ряду за второй партой и, наконец, беру себя в руки, смотрю на учебник и открываю на странице, которую называет Мария Петровна.

«Русская литература начала XX века», — читаю заголовок и на этом заканчиваю. Смотрю на рисунок выведенный от руки на всю страницу обычной шариковой ручкой с синими чернилами — не особо аккуратная клетка с прутьями, на дне которой валяется явно дохлая птица.

И словно током ударяет. Кожа покрывается мурашками. Волоски на шее становятся дыбом. Так резко поднимаю на Светлакову глаза, что с пару секунд вообще ничего не вижу — сплошная тьма, которая очень медленно приобретает очертания человеческого лица с двумя голубыми глазами и загадочно-садистской улыбочкой растянутой на алых губах.

— Яроцкого опять нет? — проплывает где-то далеко голос Марии Петровны. — Исключения добивается? Что ж, я поговорю с вашим классным руководителем по этому поводу.

— Да дрыхнет он, как всегда! — смешок кого-то слышится следом, в то время пока я и Вероника, по всей видимости, играем в гляделки: я не моргаю, и она не думает. Нет — эта стерва забавляется, кайфует от своей мнимой власти.

И явно веселится.

Первая разрывает контакт глазами, усмехается, перебрасывает «конский» хвост за спину и якобы углубляется в чтение.

Захлопываю книгу и со скрипом отодвигаю стул.

— Лиза? В чём дело?

— Мне… мне надо выйти, — не дождавшись разрешения, на автомате иду к двери.

Слышу голос Марии Петровны и не понимаю ни слова.

Слышу глумливые смешки, долетающие в спину, и понимаю всё:

— У Багряновой припадок.

— Сейчас пена изо рта пойдёт.

— За границу опять сваливает, отвечаю!

— Вы идиоты все, или что? Что она вам сделала? — не придаю значения этому женскому голосу, не знаю, кому он принадлежит, но эта девчонка, судя по всему, пыталась меня защитить. У меня нет времени на благодарности. Я задыхаюсь. Мне нужен воздух!

Толкаю дверь и сходу на кого-то налетаю. На кого-то высокого и крепкого и очень стойкого, раз отпружиниваю от него как резиновый мячик и ударяюсь задом о выкрашенный в коричневый пол. Боооольно ударяюсь и тихонечко стону себе под нос.

Хор из смеха тут же сокрушает голову, и в этот момент волей-неволей задумываюсь над тем, почему они все меня ненавидят? Что я им сделала? Когда и как дорогу перешла?

Они самые. Всё те же лица, какими запомнила их. Слегка повзрослевшие, но всё те же — мои одноклассники, с которыми прежде никогда проблем не было. Я всегда была в нейтральной зоне, на меня внимания-то по большей части не обращали, так что же изменилось? За что они меня возненавидели? Всего лишь за моё отсутствие?

— Лиза, всё в порядке?

Отмахиваюсь от Марии Петровны, потому что встречаюсь взглядом с Ним.

Максим Яроций — вот на кого я налетела.

Вот из-за кого всё ещё сижу на полу, как последняя идиотка, и пытаюсь вспомнить, что такое двигаться.

Его взгляд приковывает, не отпускает. Словно гвоздями к земле прибивает, запрещая сходить с места, пока не разрешит — так он смотрит. Холодность и жестокость искорками тока плещутся в тёмных зелёных глазах. И что-то ещё, что похуже всего этого, что-то похожее на… презрение.

Теперь, находясь так близко, понимаю, как сильно ошибалась: Макс не просто изменился — он стал другим человеком. Не просто более взрослым, а будто потрёпанным временем.

Стал выше меня практически на голову, шире в плечах, но явно забросил занятия спортом, так как нет у него той мускулатуры, которую на спор с кем-то собирался нарастить. Худощавый и жилистый — это осталось без изменений. Узкие бедра, на которых низко сидят чёрные джинсы с дырами на коленях, из-под резинки тёмно-зелёной куртки-бомбера выглядывает мощный ремень с металлическими заклёпками, на ногах — обычные кеды, а густую тёмную шевелюру с трудом скрывает серая бейсболка с тремя тоненькими колечками на краешке козырька.

И я продолжаю смотреть на него, как пришибленная. А он на меня: холодно, равнодушно.

На щеках ни грамма румянца, или загара, будто в то время, когда вся молодёжь с пользой проводила летние каникулы на пляже, Яроцкий запер себя в каком-нибудь сыром подвале и выходил из него только по ночам.

Тени под глазами говорят о недосыпе, ну или крайней усталости, что одно другому не мешает. Лицо вытянулось за этот год и обострилось, черты стали выразительнее, и как ни странно — привлекательнее. Подбородок крупнее, а скулы шире. Где-то под этой густой неряшливой чёлкой спрятан высокий лоб, морщинка между длинными прямыми бровями раньше никогда не появлялась — весёлые беззаботные люди редко хмурятся. Но этот Макс… думаю, выглядит так практически всегда. Единственное, что в его лице осталось прежним, это ровный нос с высокой перегородкой и слегка заострённым кончиком и яркие губы, по странным причинам не лишившиеся цвета. Вспоминаю, сколько девчонок сохло по этим губам… Даже голосование устраивали за парня, с которым хотели бы поцеловаться. Помню, что и я голосовала за Эти губы. Макс всегда мне нравился, как и половине школы. Но я для него была лишь приветливой одноклассницей.

Всего год. Всего год прошёл после смерти Кости — его лучшего друга, а от прежнего Максима Яроцкого не осталось ничего прежнего.

— Прекратите! — голос Марии Петровны вновь становится для меня слышимым, но я по-прежнему не могу заставить себя оторвать взгляд от лица Макса и подняться с пола. — Лиза! Максим! Оба! Немедленно займите свои места! Не урок, а балаган какой-то!

— Может Багрянова сдохла?

— Кирилов!!!

— Чтооо? Сами посмотрите — она не двигается!

— На Яроцкого вылупилась!

— Эй, Вероника, кто-то только что запал на твоего парня!

— Кирилов!

— Да, чтоооо?!

— Сейчас выгоню из класса!

Шаг. Два. И кеды Макса оказываются у моих ног. Вытаскивает руку из кармана джинсов и протягивает мне, не разрывая контакт глазами.

По классу прокатывается весёлый свист вместе с криками Марии Петровны призывающей к дисциплине.

Что-то подталкивает, звенит в голове, просит взять его за руку, узнать какая она: тёплая, холодная, сухая, или влажная, как будто это имеет значение. Что-то гадкое, непрошенное провоцирует. Саднит в груди и требует смотреть на Яроцкого, как можно дольше, а желательно — до бесконечности. И лишь остатки здравого смысла пытаются достучаться до застывшего в оцепенении мозга и напомнить, что Макс, тот самый парень, по которому я сохла всю среднюю школу, как вкопанный стоял у стены и ничего не сделал, когда мне была нужна помощь на той уродской вечеринке!

Отталкиваюсь руками от пола и самостоятельно встаю на ноги.

Плевать на свист и на крики Марии Петровны, урок которой был сорван. Плевать на всех их! Это мой последний год в школе, и я вернулась на две недели раньше не для того, чтобы рыдать из-за каких-то унижений, до которых мне и дела нет, после всего, что я уже пережила за свою недолгую жизнь. Я здесь не для этого.

Огибаю Макса и направляюсь к выходу, решив, что вливаться в школьную жизнь лучше начать со следующего урока, и прежде чем захлопываю за собой дверь, слышу одинокий холодный смешок за спиной, точно зная, кому он принадлежит.

Глава 4

— Ну, привет, школьный туалет.

На тяжёлом выдохе сажусь на подоконник, притягиваю колени к груди, упираюсь в них подбородком и долго, безо всякого интереса смотрю в окно. На внутренний двор старой трёхэтажной школы, на свеженький асфальт, по которому барабанят тяжёлые струи дождя, на клумбы с цветами, чьи пожухлые и лишённые цвета головки под напором ветра прижимаются к земле. Смотрю на школьный стадион вдали, футбольные ворота, шины воткнутые в песок раскрашенные в жёлтый и красный, турники для подтягиваний… Вспоминаю как каждое занятие по физкультуре, что проходило на улице, проводила вон на той скамейке без спинки: читала, рисовала всякую ерунду на последних страницах тетрадей, пыталась сделать уроки на завтра, или просто смотрела как мальчишки играют в футбол. Яроцкий всегда играл за нападающего. И за него всегда болели девчонки: подбадривали, даже кричалки придумывали. Я же сидела в стороне и молча наблюдала. Да, я любила за ним наблюдать. Он был таким идеальным и в то же время простым, хорошим парнем, с блеском в глазах и такой заразительной улыбкой с двумя ямочками на щеках, что сама не замечала, как начинала улыбаться.

И вот в кого он превратился. Если подумать, я даже не знаю в кого.

Да и не должна думать. Полина и игра, придуманная группой каких-то ненормальных — вот чему стоит уделять максимальное внимание. И первое, что сделаю, когда выйду из этого туалета — найду Светлакову и потребую у неё ответы. Она знает: на какие вопросы.

Со звонком на перемену покидаю своё укрытие и шагаю по коридору второго этажа к кабинету, в котором оставила рюкзак. Фойе с шестью подпирающими потолок толстыми столбами наполнено народом, средние классы проносятся мимо, едва не сбивая с ног, а старшеклассники, как один, вылупляются в мою сторону. Возможно, просто кажется, но скорее всего нет. Это школа. Слухи здесь расползаются со скоростью торнадо. Уверена, практически каждый теперь хочет собственными глазами увидеть ту таинственную девчонку, которая по каким-то таинственным и не разглашаемым причинам целый год отсутствовала в школе. Для них я — всё равно что пришелец, о котором никто ничего не знает, кроме слухов, которые ещё больше усиливают желание узнать правду. Это же так важно — сунуть нос в чужое дело.

Они — шакалы, готовые сожрать одного ради поддержания авторитета вожака стаи. А чтобы быть вожаком, вроде Светлаковой, нужно быть сильной и до небес уверенной в себе. Если же ты выделяешься по любой другой причине, ты — мишень, белая ворона, объект для насмешек. И я, судя по всему, «удачно» выделилась.

Замираю рядом с партой, за которой сидела.

Ну конечно… рюкзак пропал.

На всякий случай оглядываю другие места, но отлично знаю, что моих вещей здесь больше нет.

Вспоминаю, какой урок будет следующим, и иду на третий этаж к кабинету химии.

— Лиза! — звучит знакомый голос, и я испытываю некоторое замешательство при виде широкой улыбки на лице моей сестры. — Я звонила тебе.

Вытаскиваю телефон из кармана джинсов и нахожу три пропущенных.

— Всё-таки сделала это. Вернулась, — Полина не даёт ответить и больше не улыбается. — Говорила же…

— Мне надо идти.

— Стой, — хватает за руку и смотрит виновато. — Я хочу… извиниться за… в общем… Прости, что вела себя, как сука.

Закатываю глаза:

— Забей. Я пошла.

— Как первый день?

— Потрясно.

— Лиз… Что-то случилось? — Вижу тревогу в её глазах.

— Нет, — вру. — Просто рюкзак кто-то спёр.

— Что?!

— Сама разберусь. Не ходи сегодня никуда, ладно? Будь дома. Надо поговорить.

— Опять ты…

— Полина, — шиплю ей в лицо, — это не шутки, всё серьёзно! Ты, правда, не понимаешь, как далеко всё зашло? Включи ты свою башку, наконец!

Раздаётся звонок и становится причиной, по которой моей сестре удаётся улизнуть от меня без ответа.

Ей всё равно.

Смотрю ей в след и едва сдерживаю порыв смеха на грани отчаяния.

Мою сестру изнасиловали в туалете чужого дома, а такое чувство, что отымели меня!

— Багряноваааааа? — глумливо протягивает кто-то, стоит переступить порог кабинета. — А, Багряновааааа… Привееетик.

— Ты больной, Кирилов? Чё те надо от неё? — А этой девчонки я не знаю. Не помню её в нашем классе. Улыбается? Мне? Да ещё и приветливо? Хочется потрясти головой, чтобы от галлюцинации избавиться.

— Привет, — и проход мне загораживает. Высокая, крупная, широкая в плечах, с крашенными в жгуче-чёрный волосами, в длинной тёмно-синей юбке в складку и в заправленной в неё футболке «Metallica», мощные ботинки на шнуровке выглядывающие из-под подола невольно притягивают взгляд, глаза густо подведены чёрным в стиле моей сестры, а в брови и в нижней губе пирсинг. И эта странная девчонка мне улыбается!

Улыбка мне нравится, кажется искренней.

— Зомби и психичка подружиться решили! — комментирует Кирилов Саша. Помню этого козла. Козёл — он и в Африке козёл.

— И почему ты Зомби? — спрашиваю.

Девчонка, будто ей всё равно, пожимает плечами:

— Ну… просто кое-кто, путём не самого удачного логического заключения, решил, что это тупое прозвище мне подходит. Вообще-то я Зоя.

— Зомбятинаааа…

— Заткнись, — рычит на Кирилова Зоя. — Такой идиот.

— Я Лиза.

— Знаю, — улыбается. — А я типа новенькая. С этого года в этой школе учусь.

М-м-м… так вот почему со мной подружиться пытается? Двум изгоям общества лучше держаться вместе?

Может и так. Но точно не сейчас.

— Прости, мне надо… — оборачиваюсь, подбирая вежливые слова, и замираю взглядом на доске, где кто-то очень постарался, выводя мелом большие красивые буквы: «С возвращением!» И это приветствие вполне могло бы стать единственной приятной неожиданностью за сегодняшний день, если бы только не нашивка в виде жёлтого смайлика не особо аккуратно вырезанная с моего рюкзака и приклеенная под меловой надписью вверх тормашками.

Вот и вывернулась улыбка наизнанку.

— Я хотела тебе сказать, — звучит неуверенный голос Зои, а я сейчас как раз-таки напоминаю того самого Зомби, которым прозвал её Кирилов — уверена, что позеленена, глаза расширены в потрясении, а рот нелепо приоткрыт, так и не договорив до конца то, что собирался.

— Кто это сделал? — с трудом слышу собственный шепот, зато отлично слышу дружный, приглушённый смех за спиной. Поворачиваюсь к Зое, которая лишь тяжело вздыхает и говорит что-то о том, чтобы я не обращала внимания, что всё это не стоит того, чтобы переживать, потому что большая часть нашего класса — законченные идиоты.

И, да, она права. Вот только… я не понимаю…

— Что я им сделала? — шепчу так же тихо, слабо качаю головой и туманным взглядом скольжу по лицам одноклассников. Останавливаюсь на лице Вероники и испытываю такое отвращение при виде её лёгкой полуулыбки, которое никогда ни к кому не испытывала.

Это она. Уверена — она это сделала!

Смех и оживлённые разговоры с крайнего ряда приковывают внимание. Не замечаю, как двигаюсь по проходу к дальнему окну, в которое все почему-то вылупились, а потом и сама вижу причину… Мой рюкзак. Выпотрошенный, порезанный на лохмотья валяется у главного входа в школу и напоминает промокшую насквозь кучу невзрачного мусора, а немногочисленное содержимое: блокнот, парочка чистых тетрадей, ручки с карандашами разбросаны рядом. И самое главное — MP3. Ему конец.

— Кто-то постарался, — слышу перешёптывание Никольской и Голубевой — двух подружек помешанных на учёбе, которые никогда не ввязывались в подобное — слишком примерные.

— И я даже знаю кто, — отвечает Голубева, цокая языком и возвращаясь за парту на своё место. — Совсем с ума посходили.

Замечает, что я смотрю на неё в упор и заливается краской до самых ушей, тупит взгляд, упирая его в учебник по химии, и неловко откашливается.

— Кто это сделал? — севший голос кажется чужим.

— Откуда нам знать? — отмахивается Никольская, резко меняя показания, и опускается на соседнее место, исчезая за учебником.

Да что вообще происходит? Не много ли для первого дня?!

Зоя оказывается очень проницательной, когда по одному выражению лица определяет мои дальнейшие действия, хватает за руку и убедительно произносит:

— Не надо. Только хуже сделаешь.

Сверлю Веронику взглядом, пока та с беззаботным видом подпиливает ногти и делает вид, что не при делах. Но это она! Всё она: начиная от открытки с клеткой и заканчивая порчей чужого имущества.

— Класс! — Светлана Ивановна появляется до того, как я успеваю сорваться с места в попытке выцарапать Светлаковой глаза. Давно не испытывала такой ярости. Очень… очень давно. Даже забыть успела каково это — умирать от желания кого-нибудь задушить.

— Садимся на места! Звонок давно был!

— Иди, — Зоя кивает на пустую парту позади, а меня по-прежнему тянет в противоположную сторону — к Веронике, которая усаживается на стул, как на трон позолоченный, и не спускает с меня заинтригованного взгляда.

Ну ладно!

— Какого хрена?! — толкаю её парту, так что чёрная лакированная сумочка со звоном золотистой цепочки падает на пол, и смотрю сверху вниз в красивое лицо стервы, которое ни на грамм не изменилось!

— Багрянова! — И недовольство учителя сейчас как-то вообще не волнует.

— Что за игры больные? — шиплю в лицо Вероники. — Чего тебе надо от меня?!

— Багрянова! Да что же это такое?!

— Психички — такие психички, Светлана Ивановна, жееесть… — протягивает кто-то.

— Не понимаю о чём ты, — Светлакова продолжает беспечно улыбаться, склоняет голову на бок и с нескрываемым удовольствием ждёт ответной реплики.

— Мой рюкзак, например, — решаю напомнить. — Открытка, рисунок в учебнике по литературе. Моя сестра, наконец! Всё ещё не понимаешь?!!

— Так! Я пошла за директором!

— Не поможет, Светлана Ивановна… Тащите транквилизатор!

— Мне нет дела до твоей сестры. Сама за мной везде таскается, — пожимает плечами, выпрямляет спину, демонстрируя идеальную осанку, и вытягивается передо мной так, что приходится задирать голову, чтобы продолжать прожигать её физиономию взглядом.

— Ты знаешь, что с ней случилось! — И это не вопрос. А голос мой не просто громок — он звенит от ярости, обиды, боли за сестру!

Хлопает дверь, и класс в одно мгновение наполняется гамом, как следствие того, что учитель покинул кабинет. Кто-то свистит, кто-то требует драки, а кто-то даже ставки делает.

— Кто это сделал?! — кричу, сжимая кулаки.

— Сделал, что? — косит под дурочку Светлакова. — Я тебя не понимаю, Багрянова. Говори проще.

Проще? Как можно сказать проще о том, что какая-то сволочь изнасиловала мою сестру?!

— От тебя слишком много шума, — вздыхает. — И это в первый день.

Ещё крепче сжимаю кулаки, и Вероника не оставляет это без внимания.

— Ударить меня хочешь? — усмехается.

— Да!

— И чего ждёшь?

Трясёт. Так сильно, что, кажется, будто пол под ногами вибрирует. И если бы мозгов у меня было немного меньше, клянусь, я бы уже съездила Веронике по морде, не думая о последствиях.

Видит, что я сдулась.

— Успокойся, Багрянова, — сморит с сочувствием лживым, — тебе это не на пользу.

Замахиваюсь! Чёрт! Замахиваюсь, не знаю зачем, потому что не собираюсь её бить, но не успеваю опустить руку и уйти с очередным позором, как кто-то перехватывает запястье на лету и до боли сжимает пальцами. Рвёт в сторону, так что едва на ногах устоять удаётся, и вместо Вероники передо мной оказывается копна тёмных волос выбивающихся из-под кепки, а злые, тёмные глаза Яроцкого прибивают к полу.

— Ууууу… конец тебе, психичка, — кричит кто-то. — Не на ту девчонку наехала!

Пытаюсь выдернуть руку, но хватка Яроцкого слишком сильна — и не думает отпускать.

— Это типа девчонка его, — узнаю голос Зои, которая оказывается сбоку от меня и смотрит на Макса так, будто тот и ногтя её не стоит; даже завидую ей немного.

Так вон оно что… Эти двое заодно оказывается!

— Отпусти, — требую, убеждая себя, что слёзы всё ещё не на подходе.

Глаз с меня не сводит и будто внутри копается, одним взглядом наказывает, что осмелилась наехать на чёртову королеву школы!

— Отпусти! — дёргаю руку. Не отпускает. И не говорит ничего.

А затем видимо в конец с катушек слетает: толкает меня в бок и тащит вслед за собой по проходу, пока все присутствующие продолжают наслаждаться зрелищем и снимать нас на камеры мобильных телефонов.

Открывает дверь и выталкивает меня в коридор, где становится непривычно тихо и, эта тишина режет слух, кажется слишком острой, непосильной.

Вжимает в стену, нависая сверху, и продолжает молчать для пущего эффекта. Всё в лицо всматривается, хмурится, словно в непонимании, выискивая что-то, будто у меня на лице не хватает какой-то важной детали!

— Тихо не сидится, да? — наконец произносит и у меня дыхание замирает. Сердце на адреналине продолжает колотить о рёбра, а во рту в одно мгновение пересыхает.

Его голос — вот, что осталось прежним. Давно поломанный, с низким тембром, будто дымкой обволакивающий.

— Я тебе вопрос задал.

А потом понимаю — что появилась лёгкая хрипота. И как по щелчку запах сигарет ударяет в нос, оставляя сомнения позади — бывший лучший спортсмен школы травит себя никотином.

Стоит слишком близко, чтобы сбежать.

Смотрит слишком пристально, чтобы отвернуться.

И самое обидное — у меня даже аргументов против него нет никаких, чтобы бросить в лицо, упрекнуть за что-то. Сейчас я — всего лишь психованная девчонка, вернувшаяся в школу и устроившая беспредел в классе химии. Мои проблемы — ничто.

— Молчать будешь? — мурашки на коже вспыхивают от этого голоса.

— А что сказать? — сосем тихонько.

Вглядывается, слегка глаза щурит и не отходит ни на сантиметр.

— Может, и мне врезать хочешь?

— Я не собирала…

— Знаю, — перебивает, как кляпом рот затыкает. — Слишком трусливая.

Это с чего он так решил?

— Вали, — на выдохе отходит в сторону, но продолжает смотреть в упор.

Расслабляю плечи и отлипаю от стены.

— Я не вернусь в класс.

— Я и не предлагал тебе это. — Кивает вдаль коридора: — Вали.

И я валю… О, да, заставляю ноги двигаться, а слезам возвращаться на место и валю! Всё дальше и дальше по коридору, пока этот проклятый голос вновь не заставляет остановиться.

— Зря ты вернулась, — эхом проносится по пустому коридору, и я заставляю себя обернуться. Медленно… очень медленно.

Всё ещё там — у двери. Всё ещё смотрит, так пристально, что дыхание перехватывает.

Кто он такой чтобы осуждать мои решения?

— Это угроза? — усмехаюсь с горечью.

— Нет, — отвечает спустя паузу. — Уже нет. — Хлопает позади себя дверью кабинета химии и оставляет меня одну во мраке коридора.

Ещё в гардеробе почувствовала странный запах гари. Но вот только и подумать не могла, что эта вонь будет исходить от моего плаща.

Большая, практически идеально круглая дыра была пропалена на спине, так что хоть голову просовывай. И знаете что? Я даже не удивилась. Даже не отреагировала никак. Просто одела его, как ни в чём не бывало, набросила на голову капюшон и под удивлённый взгляд технички на вахте покинула стены этого удивительного учебного заведения.

Вероника и Максим — вот что теперь крутилось в голове вместо тех мыслей, которым в ней положено крутиться. Но я просто не могла хотя бы раз об этом не задуматься.

В то время, когда я училась в школе, Вероника, пожалуй, была единственной девчонкой, с которой Яроцкий не ладил. Они вообще никак не общались, а если и перебрасывались парочкой словечек, то без колкостей не обходилось. От любви до ненависти и наоборот, так, да? Так у них случилось?.. Помню слова Вероники, что она даже симпатичным его не считает, и невольно продолжаю удивляться. Вот как значит. Теперь эти двое вместе?.. Крутая из них пара вышла, ничего не скажешь, прям дополняют друг друга!

По пути домой, который занимает около пятнадцати минут пешей ходьбы, а учитывая желание как можно скорее оказаться в спальной и хоть немного почувствовать себя в безопасности, добираюсь и вовсе за минут семь. Открывая дверь, мысленно радуюсь, что мама на работе, а отец высыпается после ночной смены, тихонько сбрасываю кроссовки, сворачиваю в свёрток дырявый плащ, чтобы мама не увидела, и в этот момент из его внутреннего кармана вылетает уже знакомая мне маленькая открытка всё с тем же изображением птицы запертой в клетке. И открывая её в этот раз, чувствую себя совершенно иначе: руки дрожат, а голова идёт кругом, потому что Полина была права. Потому что Они… добрались до меня.

«Игра начинается. 00:00, школьный стадион. Не придёшь, и все узнают твой секрет», — написано внутри.

Глава 5

Этот семейный ужин проходил в напряжённой атмосфере. Но каждый делал вид, что совершенно этого не ощущает.

Этот семейный ужин был полон секретов и фальшивых улыбок.

Мама делала вид, что ни капли не беспокоится из-за моего возвращения в школу и каждые десять минут спрашивала, как я себя чувствую, как всё прошло, и не передумала ли я отдохнуть ещё немного. А мне в ответ приходилось беззаботно улыбаться и делать вид, что сегодня был самый лучший день в моей жизни! Что мой плащ спрятанный в угол шкафа не пропален, рюкзак не разодран в клочья, руки вовсе не трясутся от волнами накатывающего ужаса, а в комнате под подушкой не лежит картонка, которая возможно, в скором времени, станет символом моей разрушенной ко всем чертям жизни.

Полина ковыряется в тарелке с пловом, и каждый раз вздрагивает, стоит маме её окликнуть.

— С вами обеими точно всё в порядке? Полина? На тебе лица нет.

— Мам, дай денег? — неожиданно меняет тему моя сестра.

— Эм-м… на что? Конец месяца только через две недели, тогда и получишь на карманные расходы.

Полина бросает вилку в тарелку и с понурым видом складывает руки на груди:

— Мне нужна новая одежда.

Вижу, как мама теряется. Родителям всегда не просто общаться с младшей дочерью. Это я у них — послушная и разумная, а Полина…

— На прошлых выходных мы купили тебе новые джинсы, — мама пытается говорить мягко.

— И что? Я хожу, как бомж!

— Полина! — Мама с опаской поглядывает на закрытую дверь кухни. Моей сестре повезло, что папа слишком устал для семейных посиделок и не слышал этого; поужинал на скорую руку и отправился в душ, потому что уже через час ему отправляться на ещё одну ночную смену, чтобы заменить заболевшего напарника.

В углу работает старый телевизор, по которому идут девятичасовые новости, в окно всё ещё барабанит дождь, а еда совершенно не лезет в рот. Вообще вкуса не чувствую. И вот теперь ещё и претензии этой девчонки…

— Ты же знаешь, у нас не так много денег, чтобы тратить их на новую одежду, в то время, когда в вашем шкафу и так уже места нет. Давай лучше поговорим о твоей причёске? Как насчёт…

— В шкафу одно старьё! — Полина стреляет глазами в меня, и я как обычно чувствую укол вины. Мои лекарства слишком дорогие, чтобы мама позволяла себе ни в чём не отказывать младшей дочери. Утешает лишь одно — если всё будет хорошо, в скором времени лекарства мне больше не понадобятся.

Полина благодарит за ужин и громче, чем следовало бы, хлопает позади себя дверью.

— Вкусно? — Мама пытается сгладить ситуацию.

— Очень, — вру. Понятия не имею, какой вкус у этого мяса — всё равно что солому жевать.

— Я знаю, что ты ушла со второго урока, — мама одаривает меня понимающей улыбкой и принимается убирать со стола, пока я заторможенным взглядом смотрю, как на её шее из стороны в сторону болтается цепочка с золотым крестиком. — Мне звонила Нина Эдуардовна, которая так и не успела поздравить тебя с возвращением в школу, так как пришла только к третьему уроку, но она заверила, что всё в порядке. Не знаю, что там такого произошло на уроке химии, раз даже директора пришлось позвать, но тебя никто ни в чём не обвиняет.

— И почему же? — поднимаю на маму мало заинтересованный взгляд.

Та отправляет в раковину стопку посуды, поправляет сбившийся складками халат в леопардовый рисунок и, пожимая плечами слегка удивлённо отвечает:

— Вероника Светлакова сказала, что сама тебя задирала, ну или как вы там сейчас выражаетесь?

— Вероника Светлакова так сказала?

— Да, — мама включает кран и выдавливает на мочалку средство для мытья посуды. — Она извинилась перед директором, сказала, что погорячилась. Я правда так и не поняла в чём, но… тебя за срыв урока никто не винит.

— А что насчёт русской литературы? — недоверчиво хмурюсь.

Мама выключает воду, упирается ладонями в край стола позади себя и смотрит с немного печальной улыбкой:

— Лиза. В школе все прекрасно понимают, как тебе нелегко. Побег посереди урока на фоне стресса — не самое страшное из всего, что может быть. Главное — твоё здоровье. Вернуться в школу вот так сразу — уже подвиг. Ты моя смелая девочка…

— Не начинай, умоляю, — протягиваю, закатывая глаза, и направляюсь к выходу из кухни. — Чувствую себя щенком упавшим в канализацию. Спасибо за ужин.

— Лиза?

— Что?

— Всё ведь хорошо, правда?

— Да, — отвечаю не сразу. — Мне ты можешь доверять.

«До тех пор пока я сама себе доверяю.»

— Я знаю, что случилось с твоим рюкзаком, — Полина уже в кровати, закуталась в одеяло, так что только нос торчит и провожает каждое моё движение телячьими глазёнками.

— Ну и пофиг на него, — плюхаюсь на свою кровать и смотрю на прикроватный ночник с плафоном в виде пышного бутона розы так долго, пока перед глазами белые пятна не появляются.

— Думаешь, одноклассники развлекаются? — голос Полины звучит приглушённо.

Пожимаю плечами:

— Может быть.

— Это не они.

Перевожу на неё хмурый взгляд, но молчу.

— Это игра, — добавляет Полина, и голос становится ещё тише. — Её начало. Никто из твоих одноклассников, как и ты понятия не имеет, кто стоит за всеми издевательствами. Со мной было так же. Считай это приветствием.

— Почти все, ты хотела сказать, — отвечаю ядовито. — Светлакова точно в курсе.

— Не факт. Она может быть обычной пешкой.

— Светлакова? Не смеши меня, — плюхаюсь на подушку и складываю руки на животе.

— Тебе уже прислали вторую открытку?

Поворачиваю к Полине голову и пристально смотрю в выглядывающие из-под одеяла глаза:

— Тебе тоже такие присылали?

— Их всем присылали. Всем «пташкам».

— И сколько их было? «Пташек» этих.

— О, в твоём голосе нет сарказма? Теперь сечёшь, что это не шутка, да? — Полина садится, подбирая под себя ноги, и набрасывает одеяло на спину.

— Если не собираешься выложить всё, — говорю строго, — лучше вообще молчи.

— Я не могу выложить тебе всё. Говорила ведь уже почему! А секреты я хранить умею, сама знаешь.

Знаю. Полина не из тех, кто трепаться любит. Доказано.

— Тогда точно ничего не говори. Ещё больше запутываешь.

Молчит. А я смотрю на неё и вообще понять не могу, какие радиоактивные тараканы живут в голове у моей сумасшедшей сестры, что она ведёт себя так, будто ничего ужасного с ней и не происходило?..

— Зачем тебе новая одежда? — Знаю, что просто так Полина не стала бы просить.

— Надо.

— Зачем?

Раздражённо выдыхает:

— У Вероники скоро день рождение. Я не могу пойти к ней на вечеринку в том отстое, что лежит в шкафу.

Что?.. Я ведь ослышалась, правда?

— Куда ты собираешься? — приподнимаюсь на локте. — К Веронике?

— Ты глухая? Повторить, или что?

— Да лучше бы я глухой была! Тебе память отшибло? Забыла, что с тобой сделали в её доме?! — шиплю, с трудом сдерживаясь от крика. — Или напомнить, откуда я тебя вытаскивала и как ты умоляла меня тебе помочь?!

— И дальше что? — цинично усмехается и заваливается на бок. — Я сказала тебе забыть об этом. Это моя жизнь. Тебя вообще мои дела не касаются!

Поднимаюсь на ноги и тыкаю в неё пальцем:

— Если завтра снова захочешь извиниться, знай, что даже слушать тебя не буду!

— Ага, надейся.

Упираю руки в бока и глубоко дышу, сверля её лицо гневным взглядом.

Меня достало чувствовать себя её мамочкой!

— Понравилось, да? — ужалить стараюсь. — Как тебя трахали?! Больно было надеюсь?!

Не дожидаясь ответной реакции возвращаюсь к себе на кровать, плюхаюсь на живот и включаю мобильный — 21:38. Кусаю губу и уверяю себя, что никуда сегодня не собираюсь.

— Тебе просто завидно, что я могу теперь спать с кем хочу, а ты — всё ещё долбаная девственница! — летит в затылок.

Прикрываю глаза и медленно выдыхаю.

«Не ведись, Лиза. Не ведись.»

— Вероника клёвая! Поняла?! — Но эта засранка продолжает провоцировать. — И тебе никогда с ней не тусоваться. Потому что компания Вероники не для отбросов вроде тебя!

Моя сестра сдаётся первой, потому что уже спустя секунду хлопает дверь нашей комнаты, и я точно знаю, что она сбежала от ответа. Завтра, скорее всего, пожалеет о своих словах. А я, как обычно, её прощу.

Разбираясь в собственных сумасшедших мыслях не сразу понимаю, что уже давно открыла «вконтакте» и с минуту смотрю на сообщения от Паши.

8:13 «Привет. Как ты там»?

9:02 «Почему не отвечаешь»?

9:06 «Лииииз»?

9:24 «Ты игноришь меня что ли»?

9:32 «Можно набрать»?

9:40 «Лиз, поговорить надо».

9:45 «Я звоню».

9:49: «ТЫ В ШКОЛУ ВЕРНУЛАСЬ»?!!

9:50 «Почему мне не сказала?! Лиза! Набери мне, как дома будешь»!

И пропущенных звонков — пять штук. Все от Паши.

Отбрасываю мобильный в сторону, переворачиваюсь на спину и ещё долго сверлю взглядом потолок. До тех пор, пока не засыпаю. А сплю пока не вибрирует будильник установленный на 23:30 и, убеждая себя, что всё делаю правильно, тихонько ускользаю из комнаты.

— Начало всегда одинаковое, — слышу шёпот Полины и на несколько секунд замираю на пороге, глядя на кровать сестры. — Удачи, Лиз.

Куда иду? Зачем иду?..

Боже… да я с ума сошла! В половину двенадцатого ночи, ёжась от холода шлёпаю по лужам, дрожу крупной дрожью и всё ещё пытаюсь заставить себя поверить в то, что приняла правильное решение.

Светлые волосы как следует спрятала под капюшоном, тёмная куртка, тёмные джинсы… Да кого я обманываю?! Невидимкой что ли казаться пытаюсь?

Нет, ни в какой игре я участвовать не собираюсь! Всего-то хочу встретиться с тем, кто стоит за всей этой фигнёй и доходчиво, если понадобится то на пальцах, объяснить, что я в их игры не играю! И мне совершенно плевать на их правила, на их судей, задания и на всё то, о чём ещё говорила Полина! Явиться на назначенную встречу лично — лучший и самый быстрый способ положить всему конец.

Добираюсь до стадиона быстрее, чем собиралась, пролезаю в одну из дыр в старом заборе с металлическими прутьями, и на минуту останавливаюсь, разглядывая тёмное здание школы вдали, подсвеченное одним единственным фонарём у главного входа — ни души. Как и на стадионе — абсолютно пусто. Все нормальные люди сидят дома в такую погоду, спят, или смотрят телевизор. Даже собак никто не выгуливает — холод жуткий, и дождь начинает накрапывать.

Глубоко вздыхаю, обнимаю себя руками и двигаюсь дальше по мокрому шуршащему под ногами песку. То и дело вращаю головой, поглядываю на часы, убеждаясь, что пришла на десять минут раньше, останавливаюсь у футбольных ворот и жду. А что ещё остаётся делать?

Вот тебе приключение на задницу. Мама бы вмиг поседела, если бы узнала, где сейчас находится её дочь и как рискует. Риск — это вообще не моё. Ещё и страшно в придачу. Стоять ночью, в темноте, в полном одиночестве на школьном стадионе, с ноги на ногу переминаться и теряться в догадках, что же произойдёт в следующую минуту — так себе приключение. Домой хочу. В кровать хочу.

Начинаю жалеть, что пошла. С каких пор я такая смелая? Нет. Я вообще не смелая. И если ровно в 00:00 никто не появится, то вспомню, что такое быстро бегать и уже через пять минут буду дома.

23:58

Две минуты ничего не решат.

Пора убираться отсюда.

Только дёргаюсь, как по всему стадиону просится рычание мотора и в глаза ударяет яркий свет фар. Нет — одной фары. Не вижу ничего кроме беспросветной тьмы вокруг белого пятна света, но точно знаю, что чей-то мотоцикл несётся в мою сторону прямо по школьному стадиону!

Ноги к земле прирастают, а фантазия выдумывает такие оригинальные проклятия в собственный адрес, которым даже успеваю удивляться; не думала, что такие слова вообще есть в моём лексиконе.

Щурюсь, не сводя глаз с яркого света, и считаю секунды, когда мотоцикл, наконец, останавливается в метрах пяти от меня, двигатель глохнет, следом раздаётся тихий щелчок и фары гаснут.

И тишина. Ни шороха, ни ветра, даже дождь, кажется, прекратился.

Шлем на голове водителя — все, что имеет чёткие очертания, забрало опущено, руки по-прежнему сжимают руль.

Сглатываю и до упора наполняю лёгкие воздухом.

И раз уж я здесь…

— Я пришла сказать, что не буду ни в чём участвовать! — Когда мысленно репетировала эту фразу, звучала она более внушительно.

Жду ответа, но человек на мотоцикле по-прежнему не шевелится, лишь чувствую, как смотрит. Наконец поднимает руку и манит к себе указательным пальцем, а я ещё раздумываю с минуту: слушаться, или нет, будто сбежать от мотоцикла, если надумаю, есть хоть какие-нибудь шансы. Толкаю себя вперёд, замираю рядом с байком и вижу в тёмном забрале своё мутное отражение, скорее — лишь контуры скафандра, в который превратила капюшон.

— Я не буду… — Не договариваю. Смотрю, как человек вытаскивает из кармана что-то маленькое, серебристое и плоское, сжимает двумя пальцами и демонстрирует мне.

Флэшка.

— Знаешь, что на ней? — звучит голос из-под шлема.

Нет. Не знаю.

Но теперь точно знаю, кто на мотоцикле.

Отхожу на два шага назад и обнимаю себя так крепко, что рукам больно становится.

— Я должна была догадаться, — трясу головой.

Нет… Я и догадывалась! Точно догадывалась, но только сейчас это стало настолько очевидным, что смеяться хочется. Ну конечно… если Светлакова — распространитель приглашений в игру, то кто ещё может быть её подсобником, если не…

— Сними шлем, Макс. Я тебя узнала.

— А я и не прятался. — Сказал так, будто мы с ним скучнейшую тему на уроке истории обсуждаем. — С первого приглашения пришла? Надо же, молодец какая.

— Я пришла, чтобы…

— Догадываешься, что на флэшке?

— Что ещё, если не какая-нибудь фигня на меня?

— В курсе уже? Хорошо, — хрипло усмехается и поднимает забрало шлема. — Надеюсь, сестра ничего лишнего не сказала?

Стискиваю зубы и сжимаю кулаки.

Вот он — тот, кто заслуживает наказания за всё, что случилось с Полиной! Вот эта сволочь, которая точно знала, что с ней собираются сделать. Если только не…

— Это ведь не ты? — дрожу и одновременно потом обливаюсь. — Ты, или нет?! Кто давал ей эти задания?! Что именно она для вас делала?! И кто сделал с ней ЭТО?!! — Голос эхом прокатывается по стадиону.

Дура… даже если Яроцкий ЭТО сделал, с какой стати ему признаваться? С какой стати ему вообще отвечать на мои вопросы?..

Выдерживает паузу, прячет флэшку обратно в карман кожаной куртки и кивает назад:

— Садись.

— Ты не слышал? Я отказываюсь. Идите в жопу со своей игрой!

Усмехается, глаза лукаво блестят во мраке ночи.

— С этой минуты, Лиза, — имя как отборный мат прозвучало, — я — твой куратор. Поняла? А это значит, что с этой минуты ты будешь делать то, что я скажу и когда скажу. Даже если в три часа ночи позвоню и прикажу немедленно вытаскивать зад на улицу. А если не будешь слушаться…

— Можешь оставить себе эту флэшку, — перебиваю. — Мне без разницы, что на ней. Это я пришла сказать.

Паузу выдерживает, глаз с лица не сводит и кривит в жестокой ухмылке губы:

— Знаешь, что на ней?

— Ничего такого, что может меня напугать.

— И тебе даже не интересно?

— Я же сказала: на ней нет ничего такого, чего я могу стыдиться!

— Уверена? — протягивает ехидно.

Вот теперь уже не уверена.

— Готова к тому, чтобы уже завтра вся школа и не только, накручивала счётчик просмотров на залитое в интернет видео с Лизой Багряновой в главной роли?

— У тебя не может быть ничего позорного на меня! Откуда?!

— Из достоверного источника.

— Тогда скажи, что там!

— Зачем мне это? — фыркает, рождая во мне всё большую неуверенность. Кивает назад: — Садись, сказал.

Качаю головой и делаю ещё шаг назад.

— Чей это мотоцикл? У тебя даже прав ещё нет.

— И что?.. Думаешь, все у кого есть права водить умеют? — усмехается. — Садись. Время тикает.

— Для чего ты это делаешь?..

— Главное правило… Лиза: не задавать вопросов, на которые не получишь ответов. Твоё дело — выполнить пять заданий полученных от меня и… и всё, — простодушно пожимает плечами. — И можешь валить на хрен. Ну и как бонус — одно желание. Любое, но игры не касающееся. Трёп — запрещён. Решишь почесать языком и будь уверена, я сразу об этом узнаю, и… будь уверена, уже через час твоё видео будет в топе просмотров во всех соцсетях.

Лжёт. Уверена — лжёт! Нет у него и быть не может на меня чего-то настолько ужасного!

— Да что с тобой такое? — всё ещё с трудом верю, что передо мной тот самый Макс Яроцкий, на которого я так любила засматриваться. Где доброта, порядочность, светлая улыбка и теплота в глазах? Куда оно всё делось?

— Мне всё равно, — повторяю с презрением. — Делай с этим видео, что хочешь.

— Очень зря, — фары включаются, и по стадиону проносится рёв мотора. — Если подумать, я мог бы ответить на парочку твоих вопросов.

— Мог бы? — усмехаюсь.

— Да. Сделай всё, что от тебя будет требоваться и получишь свои ответы. Даю слово.

— Ты знаешь, кто сделал это с Полиной?

— Знаю ли я, кто трахнул твою сестру? — кривая улыбка светится в ночи. — Понятное дело — знаю. Скажу, если пройдёшь игру. Обещаю… Лиза.

— Зачем тебе всё это? Жить скучно?!

— И даже на эти малоприятные вопросы отвечу, если всё пройдёт, как надо.

— И кто будет судить меня? Твоя девушка? — выплёвываю ядовито.

Не отвечает. Лишь бродит взглядом по всему моему телу.

— Что на флэшке?

— А говоришь, что не интересно, — иронично вздыхает. — Прыгай на байк. Прокатимся.

— Только не с тобой.

— А кто-то ещё предлагал?

Ненавижу его. Вот сейчас поняла это так ясно — ненавижу Макса Яроцкого.

— Последний шанс, — улыбается гнусно. — Прыгаешь и ты в игре. Нет, и завтра смотри себя на ютубе.

Кусаю губу так сильно, что чувствую привкус крови на языке. Делаю шажок вперёд и тут же назад. Мнусь на месте, решение принять не могу, пока Макс наблюдает за мной с нескрываемым садистским удовольствием.

— Я не могу, — говорю тихо.

— Я давал тебе это шанс, — газует.

— Подожди! Я… я правда не могу. Я не могу сесть на байк!

— Почему? — склоняет голову набок. — Боишься? Давай! Обещаю: задания будут вполне выполнимыми.

— Я не хочу в этом участвовать.

— Ты уже… участвуешь. Решается лишь то, как скоро эта игра закончится: завтра утром, или немного позже. Что?.. Тебе не интересно, кто сделал это с твоей сестрой?.. Она ведь не скажет, сама знаешь. Ей и так кайфово.

В тупик загоняет.

— Где гарантии, что после игры компромат не всплывёт?

— О, так собственная судьба нашу девочку всё же волнует…

— Не вижу ничего смешного!

Ухмыляется, достаёт из внутреннего кармана пачку сигарет и закуривает.

Делаю ещё шаг назад, как только чувствую запах дыма.

— Что ж вы все такие правильные-то? — фыркает с отвращением. — Такие правильные, идеальные, что собственного дерьма не замечаете…

— Что Я тебе сделала?

— Мне? — удивлённо вскидывает брови и делает новую затяжку. — Да ничего по сути.

— Тогда почему я? Мы… мы с тобой даже не общались толком. Не были друзьями никогда, просто… одноклассниками. Ты даже не замечал меня. Так что изменилось? Почему сейчас я стала тебе интересна?

Делает последнюю затяжку и отправляет не потушенную сигарету в полёт к футбольным воротам. Тяжело вздыхает, глушит двигатель и запускает руки в карманы куртки.

— Мне надоело, — даже не смотрит в мою сторону. — Больше повторять не буду. Либо садишься, либо в школу завтра советую не приходить.

Смотрю на сидение и снова на Макса; делаю шаг вперёд. Он не понимает — мне нельзя на байк. Мне запрещены подобные нагрузки.

Касаюсь ледяными дрожащими пальцами кожаного сидения и готовлюсь перебросить ногу.

— Правильное решение, — комментирует удовлетворённо, как со стороны слышится чей-то крик:

— Лиза! Лиза стой!!!

— Паша? — огромными глазами смотрю на друга, которые бежит ко мне с противоположного конца стадиона, и поверить не могу, что он здесь! Паша здесь! — Как… как ты узнал?.. Как нашёл меня?

Отхожу подальше от байка, только сейчас осознавая, какую глупость чуть не совершила и не свожу потрясённого взгляда с загорелого лица Паши, которое кажется перепуганным до чёртиков.

— Ты что тут делаешь?! — А ещё он зол. — Какого хрена, Лиза?! Ты и… — бросает взгляд на Макса и резко замолкает. Меняется в лице до крайнего отвращения смешанного ещё с чем-то… на испуг очень похоже. Что не похоже на Пашу.

Последний год он занимается боксом, что сказалась не только на его теле, но и на закалке характера. Думала, он теперь вообще не знает, что такое чувство страха, но видимо ошибалась.

Ни то что бы мы с Пашей с детства были друзьями, скорее — мы были соседями, живущими в домах друг напротив друга; частенько обменивались приветствиями с наших балконов. Но за последние два года как-то сблизились, хоть и поначалу наше общение было для меня большой неожиданностью. Потому что два года назад я ещё ни с кем из Них не дружила. А затем Паша вдруг резко начал проявлять ко мне интерес, и теперь я вполне могу назвать его лучшим другим. Тем самым, единственным, кто знает и верно хранит мой секрет.

И вот он здесь — рядом со мной и рядом с человеком, с которым больше года не общался.

— Привет, Чача, — ухмыляется ему Макс, глядя в упор. — Давно не виделись. Как сам?

Паша Чачаев — один из четверых. Один из лучших друзей погибшего Кости.

— Что ты делаешь здесь с… с ним, Лиза? — Вижу, как Паше не по себе стало. Взгляд растерянный, но гневный. Даже и представить себе не могу, как он удивлён тому, что я — Лиза Багрянова, позволила себе нечто подобное ночью. А ещё я знаю, что эти двое вообще не ладят. С того самого дня, когда Кости не стало.

— Откуда ты узнал, что я здесь?

— Видел с балкона как ты из подъезда выходила, — облизывает губы и стреляет недоверчивым взглядом в Макса, который выглядит абсолютно расслабленным на своём байке и даже слегка позабавленным кажется.

— И… — хмурюсь, — ты следил за мной?

— Да, Лиза. И ты знаешь почему, — говорит с нажимом.

— А где сейчас был? Там? — киваю на школьное ограждение вдали. — Стоял и смотрел?

— А у Чачи это любимое занятие, — посмеивается Макс, — стоять и смотреть. Да, Чача?

Паша не отвечает, а я не желаю вмешиваться в перепалку, в которой ничего не понимаю. Я вообще мало чего знаю об их бывшей дружбе — Паша не любит говорить о прошлом.

— Мы уходим, — хватает меня за запястье и бросает на Макса угрожающий взгляд. — Отвали от неё, понял?

— А то что? — сверкает белозубой улыбкой Макс. — Наругаешь меня?

— Увидишь, — рычит Паша и тащит меня за собой. — Я тебя предупредил, Яроцкий! Ещё раз увижу рядом с Лизой, и ты труп!

— А это интересно, — одобрительно хмыкает Макс и заводит мотор. — До завтра, Лизок! Так и быть, дам тебе ещё один шанс.

Глава 6

Их было четверо. Паша, Оскар, Макс и Костя. Вся школа знала об их дружбе. Кто-то смотрел с умилением, кто-то с неприязнью, кто-то завидовал и хотел быть среди них, кто-то верил, что дружба их крепка и вечна, кто-то и друзьями эту четвёрку не считал. Одно было ясно — равнодушных к этим ребятам не было.

— Не смотри на меня так, — бурчу.

Отвернулся, поджав губы. Плечи надул и вижу, как злость сдерживает.

Год назад Паша учился в моём классе — в одном классе с Яроцким, но, несмотря на то, что эти двое, казалось бы, проводили больше всего времени вместе, лучшим другом Макса всё же считался Костя. Он учился в параллельном классе с английским уклоном и на каждой перемене, стоило звонку прозвенеть, протискивал свою физиономию в дверь и пускал шуточку — каждый раз разную, — в адрес Максима. Это успело стать чем-то вроде традиции: каждый знал, что как только прозвенит звонок, жди Костю Рысина на пороге.

Больше его никто не ждёт.

Потому что нет больше Кости, как и шуток его больше нет.

— С головой не дружишь?

— В чём проблема-то? — смотрю на Пашу упрямо, шагая к дому по тёмной парковой алее. — У тебя спросить надо было?

— Яроцкий — псих! — шипит, глаза гневно блестят во мраке ночи.

— Ты всех их психами считаешь. И Макса, и Оскара…

— Потому что Оскар — ещё больший псих!

Ну ладно, с этим я согласна.

На то время Оскар был одиндцатиклассником в соседней школе, но настолько часто появлялся в нашей, что некоторые учителя даже начали принимать его за «своего». Каждый раз, когда уроки заканчивались, можно было выйти на школьный двор и быть абсолютно уверенным, что Оскар уже там, ждёт свою «троицу», чтобы отправиться развлекаться.

Развлекаться… Я понятия не имею, чем эти четверо занимались после школы. Паша не рассказывал, да и я не особо интересовалась. После трагедии, что случилась с Костей, мне тяжело поднимать эту тему, да и неловко очень. Знаю лишь… что дружба этих ребят не выдержала, сломалась, когда первое звено вылетело с налаженного механизма. Что произошло между остальными, какие были разборки, обиды, проклятия… понятия не имею. В тот месяц, когда это произошло, мне пришлось уехать из города. Практически сразу после смерти Кости, так что я не была свидетелем тому, как Паша переводится в другую школу, как Максим начинает превращаться в монстра, каким прочно себя закрепил, и как Оскар перестаёт каждый день встречать друзей после школы.

Мне было не до этого. Да и… я практически не знала этих ребят, чтобы лезть к каждому в душу со своим сочувствием и делать вид, что готова носить траур вместе с ними до конца жизни. Нет. Я была слишком эгоистична, слишком напугана тем, что меня ждало, слишком взбудоражена… Каждый день проходил как в бреду, каждый божий день после того, как мама сообщила, что всё готово и можно ехать.

Вспоминаю сейчас время ДО и вижу всё как туманной дымкой охваченное.

— Лиз, посмотри на меня.

Не хочется. Совсем не хочется. Чувствую себя паршиво, как никогда.

— Лиииз…

Помню, как два года назад Паша вдруг начал разговаривать со мной чаще обычного, предлагал помочь с уроками, или проводить до дома. И это было так просто — согласиться, раз уж мы живём в противоположных домах. Почему бы и нет, друзей-то у меня и не было? Я не видела в его действиях никакого скрытого подвоха, о котором шептались другие. И я была права — подвоха не было, а если и был, то рассеялся по ветру вместе со смертью Кости, а мы с Пашей так и остались друзьями.

— Когда ты успела стать сумасшедшей, Лиза?

Сворачиваю к своему подъезду и приглушенно говорю «Пока».

— Не общайся с ним, — долетает в спину. — Ты пожалеешь, Лиза.

— Иди домой, Паш.

Если честно, не думала, что наше общение продолжится, ведь мне пришлось попрощаться с ним ещё за день до похорон и уехать. Паша знает, куда и зачем. По каким-то причинам я сочла нужным ему об этом рассказать. Может из-за жалости, может из-за чувства вины, что оставляю его в такой сложный момент, а может из-за того чувства безграничного доверия, которое между нами появилось.

Но вот вернулось оно ли с моим возвращением?..

Вот он — первый секрет. Паша и понятия не имеет по какой причине я ходила на встречу с его бывшим другом. И не должен узнать, по крайней мере, до тех пор, пока я сама со всем не разберусь и не узнаю, что за видео может быть на этой флэшке и какая сволочь изнасиловала мою идиотку-сестру!

Тихонько закрываю за собой дверь квартиры и подпрыгиваю на месте от неожиданности.

— Я специально включила свет, чтобы не напугать тебя, — мама сидит на кухне, отстукивает пяткой по полу на нервной почве и курит. — Но видимо испугала. Прости.

Прощение просит. Докатились.

— Мам, я… — И слов подобрать не могу.

— Не надо, Лиза, — мама и сама не знает, как спасает меня от вранья. Тушит сигарету в пепельнице, и вновь извиняется, что задымила квартиру. Если мама и курит, то ни при мне и уж точно не в доме. — Я выкурила первую после третьего звонка тебе на который ты не ответила, — выбрасывает пепел в мусорку. — А вторую уже от облегчения, когда увидела вас с Пашей у дома.

Вот Паша и стал моим спасителем второй раз за ночь.

— Прости, мам…

— Я всё понимаю, Лиза, — вижу, что мама плакала и немного жалею, что поставила телефон на беззвучку. Но что бы я ей сказала, подними трубку? — Первая любовь может быть безумной каруселью… — Усмехается. — Мне нравится Паша. Всегда нравился, — приближается ко мне и смотрит сердито, — но ещё раз ты сбежишь с ним ночью, ничего не сказав об этом мне, и это будет ваша последняя встреча, поняла?

— Да, мам… — мямлю.

— Знаешь, почему последняя?

— Ты запретишь.

— Не я. Я расскажу об этом отцу, и ты знаешь, что будет.

— Хорошо, мам, — такое враньё меня вполне устраивает. Потому что я не планирую сбегать с Пашей по ночам.

— А теперь иди спать, — тяжело выдыхает, целует меня в макушку и выключает на кухне свет. — Тебе вставать рано. Или забыла, что снова школьница?

* * *

Лучше бы забыла.

Лучше бы проспала.

Ооо… выключите кто-нибудь солнце!

Переворачиваюсь на другой бок и с головой ухожу под одеяло.

Солнце?!

Резко сбрасываю одеяло на пол и смотрю в окно. И вправду… солнце светит, небо практически чистое, дождём и не пахнет, и на душе как-то автоматически теплее становится. Последние две недели от солнца и напоминания не было, а тут…

День начинается неплохо!

А когда день начинается хорошо, то в семидесяти процентах случаев кто-то обязательно испортит вам этот день!

— Как прошло? — Полина сидит на стуле за трюмо и красит ресницы.

Сбрасываю ноги на пол и хорошенько потягиваюсь.

— Давай, выкладывай.

— Что, прошло? — делаю вид, что не понимаю. Иду к шкафу, раздумывая, что бы сегодня одеть.

— Кто он? Твой куратор.

— А кто был твоим?

— Аааа… вот как, да? — чувствую, как взгляд Полины прожигает спину. — Вошла во вкус, сестрёнка?

— Разве я могу рассказать тебе? — вытаскиваю с полки голубые джинсы.

— Не можешь, — слышу в голосе Полины одобрение — что бесит. — Начинаешь смекать. Молодец. Рот на замок держи и всё будет в порядке, Лиз.

— Утешаешь?

— Подбадриваю. У тебя всё получится. Уверена.

— Спасибо, — мямлю безо всякой благодарности, выбираю малиновый свитшот с аббревиатурой LA на груди и пальмами на заднем фоне, беру одежду в охапку и направляюсь в душ.

— Можешь взять мой старый рюкзак! — кричит Полина в спину.

Рюкзак в самом что ни на есть готическом стиле, изуродованный чёрным маркером, нашивками с названиями разных не менее готических групп, весь в шипах и заклёпках, смотрится на мне идеально нелепо. Ну, или это я смотрюсь нелепо рядом с этим произведением Полининого искусства.

Мама выпроваживает нас двоих за дверь, как ни странно не интересуясь, куда это подевался мой рюкзак, шепчет на ухо, что она не злится и отправляется готовить завтрак отцу. А мы с Полиной направляемся в школу. Точнее… Полина идёт далеко впереди и громко болтает по телефону, но скорее всего просто делает вид, что она не со мной. Ну кто будет трещать с ней так долго в такую рань?.. Не смешите. Видимо, вчерашняя ссора всё ещё не забыта.

— Вероника! — кричит у школьных ворот и, не попрощавшись, мчится навстречу, как всегда безупречной Светлаковой. В этот раз на «королеве» школы голубое мини, благодаря которому цвет глаз кажется ещё ярче, коротенький кожаный жакет и замшевые ботильоны на огромном каблуке, так что так и подмывает спросить «Ну как там — наверху?»

Вероника бросает на меня вполне обычный, мало заинтересованный взгляд, перебрасывает за спину гладкие чёрные волосы, купающиеся в солнечных лучах, и продолжает что-то обсуждать со своей свитой.

И вот оно — снова это чувство. Стою одна в толпе довольных, радующихся солнцу подростков, которых кто-то стоячи на крыльце пытается загнать в школу, сообщая, что звонок через пять минут, а они — беспечные, дружные. Лицемерные. Никого не слушают. Строят планы на вечер, скорее всего, или с уроков сбежать планируют — такой день пропадает. Отчасти я с ними даже согласна, с трудом заставляю ноги двигаться.

— Привет, — чья-то тяжёлая рука упавшая на плечо вынуждает колени вибрировать.

— Привет, Зоя, — заставляю себя улыбнуться, почему-то глядя на колечко в нижней губе одноклассницы. Сегодня на ней всё та же длинная юбка в складку, а из-под расстёгнутой ветровки выглядывает футболка с аббревиатурой «H.I.M».

— Мне нравится H.I.M, — говорю я ей.

— А мне не очень, — пожимает плечами и шагает к школьному входу. — А мне нравится твой рюкзак.

— А мне не очень, — отвечаю Зое улыбкой, на этот раз искренней.

— Ладно, пойдём. Сегодня матемка первым уроком, лучше не опаздывать, или влетит от Лысого.

Николай Генрихович — «Лысый», как называют его все за спиной из-за шара для боулинга вместо головы, выгоняет из класса каждого, кто опоздает хотя бы на минуту, а следом сразу звонит классному руководителю с тщательным докладом.

До звонка минуты три остаётся, когда переступаю порог класса и направляюсь к парте, за которой вчера на литературе сидела. Но… эта парта оказывается занятой.

Замираю возле Яроцкого распластавшегося на стуле за последней партой в крайнем от окна ряду и полминуты молчу, потому что понятия не имею, что сказать, что сделать и куда сесть, кроме как на место рядом с ним. Попросить его свалить — так себе идея, вот и стою как последняя дура, смотрю на кипу тёмный, лохматых волос, а Макс играет на мобильном в какую-то стрелялку и выглядит крайне сосредоточенным.

— Э-э-э… — протягиваю тупо.

— Здесь занято, — бросает, не поднимая головы, и лопает жевательный пузырь.

Сглатываю, смотрю на футболку цвета хаки с V-образным вырезом и невольно отмечаю про себя что этот цвет ему идёт, как и плотная рубашка в чёрно-белую клетку повязанная на бёдрах кажется идеально подходящей к его неряшливому образу.

Вспоминаю его слова прошлой ночью, взгляд, смех, и вздрагиваю, даже съёживаюсь слегка.

— Я… я вчера здесь сидела, — разговариваю с лохматой макушкой.

Грудь Макса высоко вздымается от медленного вздоха, телефон опускается на парту, а глаза, которые кажутся воспаленными, будто от жесткого недосыпа, устремляются в мои.

— Здесь занято, — повторяет, будто я глухая, да ещё тупая в придачу.

— Но в классе больше нет свободных мест.

— И что? — уголок губ приподнимается в ухмылке. — Мне тебе стул уступить? Или на колени ко мне сядешь?

За спиной слышится смех.

— Нет, — прочищаю горло, чувствуя себя неловко. — Рядом… рядом ведь есть ещё один стул.

Брови Макса заинтригованно выгибаются:

— Рядом со мной сесть хочешь?

— Больше негде.

Взгляд зелёных глаз, под которыми ясно виднеются два тёмных пятна, опускается на мою грудь, затем на живот и губы Яроцкого язвительно кривятся:

— Лос-Анджелес? Мне нравится.

— Подвинься. Я сяду. Пожалуйста. — Одноклассники уже активировались и вовсю обсуждают исход нашего с Максом разговора. Вот же-ж…

— И как там? — смотрит на рисунок на моём свитшоте.

— Не знаю. Не была.

— М-м-м… — кивает самому себе видимо, — кто-то облажался поставив на Лос-Анджелес.

— Вы ставили на меня? — хмурюсь. — Хотя, стой. Не отвечай. Просто дай мне сесть, пока звонка не было.

— Садись, — глаза лукаво блестят. — Именно это от тебя и требуется, Лиза.

Делаю шаг и вновь замираю.

Что это? Продолжение ночного разговора, да?..

— Это не честно, — шиплю приглушённо, поглядывая на не спускающих с нас глаз одноклассников.

— Ты всё ещё не ответила, — задирает голову, потому как я стою сзади, и широко улыбается, демонстрируя ямочки на щеках, которые раньше мне так нравились. — Сказал же: дам тебе второй шанс. Ты же не спрятала Чачу в рюкзак, чтобы он снова смог помешать нам?

Девчонки за соседней партой хихикают, а я чувствую, как кровь уже вовсю приливает к лицу.

— Вот это старьё!

— На какой свалке она это уродство откопала?

— Позорище…

Бросаю рюкзак на соседний стул и не свожу с Яроцкого решительного взгляда.

— Это ничего не значит, понял? — опускаюсь на единственное в классе свободное место. — Я не играю в твои игры.

А вот этот смех не мог не привлечь моё внимание. Вероника Светлакова даже смеётся как-то по-особенному — так, что все вокруг замолкают. Вижу, как пристально смотрит и нарушает повисшую в классе тишину слабыми аплодисментами. А все остальные, как примитивное стадо подхватывают её и сами не понимают, чему хлопают в ладоши.

— Всем доброго утра! — голос Лысого проносится по классу, как гром средь ясного неба. — А теперь все замолчали и сели на свои места! Отсутствующие?

— Нет отсутствующих, — отвечает староста Зайцева с первой парты.

— Ну и отличненько, — Николай Генрихович хлопает закрытым журналом по столу, берёт мел и принимается выводить на доске какие-то примеры, пока я вжимаю шею в плечи и понятия не имею, как эти примеры решаются. Надомное обучение длилось не долго, и буду честна — навёрстывать нужно очень многое.

А ещё я старательно делаю вид, что не замечаю, как пристально Макс на меня смотрит, прямо взглядом пожирает! Боковым зрением успела заметить, как подпёр щеку ладонью, развалившись на парте полубоком, и глаз с моего лица не спускает.

— Ты не красишься, — шепчет, будто слегка удивлённо.

— И что? — продолжаю смотреть на доску, а щёки уже вовсю пылают.

— И ты покраснела.

Правда? Это так очевидно?

Поворачиваю голову к нему:

— Не мог бы ты прекратить таращится на меня?

— Такая правильная… Аж тошно. — Ухмыляется. Едва заметно, но так, что в желудке будто раскалённый кирпич кувыркается. Улавливаю запах Яроцкого, и кирпича в желудке становится два. Даже ещё свежий запах сигарет чувствуется от него как-то иначе, хочется сказать, что он ему идёт, вперемешку с лёгким запахом терпкого парфюма. Точно не лосьона для бритья, лёгкая щетина тому опровержение, да и слишком помятым он выглядит для того, кто с утра брился.

Слишком взрослым кажется. Встретила бы его, жизнь на кон бы поставила, но ни за что не поверила, что передо мной старшеклассник.

И мой типа куратор. Тьфу!

— Готова? — вдруг спрашивает, что заставляет меня опешить.

— К че…чему? — слабо трясу головой, хмурюсь. Он же не о…

— Первое задание, — откидывается на спинку стула и больше не ухмыляется, выглядит предельно серьёзно. — Прямо сейчас, Лиза. Ты в игре.

Он же шутит, правда?

Шутит. Иначе по какой ещё причине я начинаю нелепо посмеиваться?..

Вытягивает руку и убирает локон волос с моей щеки, так что по телу проносятся предательские мурашки, а сердце стучит громко и часто, почти на пределе. Нет. Я не готова. Я отказываюсь. Он не может…

Протягивает мне сложенную вдвое карточку с изображением всё той же клетки с птичкой внутри и велит открыть.

— Теперь читай.

— Ты… ты больной, — губы дрожат, руки трясутся, пока глаза скользят по чёрным буковкам внутри. — Ты больной!

— Багрянова! — восклицает учитель, ударяя указкой по столу. — Я конечно чуть не расплакался от счастья, когда узнал, что ты вернулась, но будь добра, либо заткнись, либо пошла вон с моего урока!

И я замолкаю. Не моргая смотрю на лишенное красок лицо Яроцкого, на расслабленные губы, на тени под раскрасневшимися глазами, на флэшку, которую, как монетку ловко прокручивает между пальцами, и понимаю — не шутит. Я в игре. Уже в игре. И единственный шанс избежать позора и узнать, кто изнасиловал мою сестру — это пройти её до конца.

— Скажи пароль и начинай, — взглядом гвозди в меня забивает. — Давай, Лиза. Поверь, будет весело. Всем, всегда весело.

— А если однажды здесь будет написано то же задание, что у моей сестры, тоже согласиться должна? — шепчу, вкладывая в каждое слово максимум презрения, и плечи Макса приподнимаются на беззвучном смешке.

— Твоя сестра могла отказаться.

— Моя сестра — идиотка!

— Но не ты, да? Ты же у нас такая правильная, невинная, никем не отыметая.

Сжимаю кисти в кулаки под столом, делаю глубокий вдох:

— Тебе смешно, да, Макс? Весело?! Кайфуешь унижая других?

— Багрянова!

— Простите, — мямлю в ответ учителю.

А Макс вообще будто забыл, что находится на уроке: придвигается ближе ко мне, так что запах сигарет ещё сильнее ударяет в нос, а я почему-то не морщусь, как обычно, а наоборот глубоко вдыхаю, и шепчет в самое ухо:

— А с тобой даже интересно… Хочешь знать, почему ТЫ, Лиза?

— Разве скажешь? — шепчу в ответ, чувствуя щекой тепло его кожи.

— Скажу, — поворачивает голову едва не задевая кончиком носа мой, и пристально смотрит в глаза. — Выполнишь первое задание — скажу.

— Я тебе не верю.

— А кому веришь? Чаче? Этому трусливому говнюку?

— Паша не такой!

— Паша, — выплёвывает, как кусок мусора на язык попавшее и мрачно усмехается. — Чмо он — твой Паша.

— Кто?!

— Ты слышала.

— А ты тогда кто?!

— Багрянова!

— ЧТО?!

— ВОН ИЗ КЛАССА!!!

Макс, с расслабленным видом откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и внимательно смотрит, как я тяжело и сбито дышу.

— Хочешь знать, кто такой твой, Паша? — усмехается. — Я и это тебе расскажу. Я ооочень много знаю. Давай, скажи пароль и… я весь твой, Лизок.

— Да пошёл ты, Яроцкий!!!

— Багрянова! Пошла. Вон. Из класса. Я сказал! — Шар для боулинга покраснел.

— Лиза, просто извинись, — шепчет мне Зоя, в то время пока другие посмеиваются, а Яроцкий нагло смотрит в упор на жертву, которую загнал в угол, запер в…

— «Птичка в клетке», — говорю ему пароль и бросаю открытку на стол. — Но если что… это будет на твоей совести, Макс.

— Сказала та, у кого напрочь она отсутствует, — зло усмехается, но выглядит довольно.

Хватаю свой рюкзак и под крик Лысого вылетаю из класса.

Третий урок в школе, и снова сорван.

Глава 7

Чай и пирожок.

Пирожок не лезет, словно глотку забивает: то ли тесто сырое, то ли я сама как тесто.

Ничего не хочется.

Упираюсь лбом в столешницу и до самого звонка слушаю, как гремят столовыми приборами работники школьной кухни.

Столовка как была одним из самых безопасных мест в школе, так и осталась. Учителя редко заходят, особенно во время первых уроков, а всем остальным вообще по барабану, кто это тут продавливает задом один из пошарпанных стульев и выглядит так, будто который месяц от гриппа страдает.

А ещё у меня есть вот эта маленькая дрянь с заданием напечатанным зверски мелким шрифтом, которую я разорвала на четыре кусочка и для чего-то сложила как пазлик.

Нет, ну о чём я только думала? Какая нафиг игра?! Меня по голове, что ли ударили?..

«Что ты творишь, Лиза?!»

Пошла на поводу у этого Яроцкого.

Да я вообще не верю, что на этой его флэшке есть что-либо на меня! Что там вообще хоть что-либо есть! Обычная манипуляция, запугивание. И, чёрт, у него это получилось! Вывел меня на эмоции, а я — дура, взяла и согласилась — типа смело поступила. Ага. На самом же деле поступила, как овца тупоголовая.

Боже…

А вот и звонок.

— Так и знала, что ты здесь. — Голос Полины — первое, что заставляет меня отлипнуть от стола и хмуро взглянуть в глаза «Панды».

— У тебя на лбу пятно, — Полина тыкает себе в лоб пальцем. — Как идиотка выглядишь.

— Спасибо… — вяло.

— Эй, систер, мама задолбала мне писать. Присмотреть за тобой просит. Какого вообще…

— Очень смешно, — перебиваю с мрачным смешком, откидываюсь на жёсткую спинку стула и складываю руки на груди. — Ты. За мной. Ха-Ха.

— Ладно, — буркает раздражённо. — Вижу, у тебя и так всё круто. Я пошла.

— Полина.

— Чего?

— Сядь, — смотрю с мольбой. — Пожалуйста.

С лязгом по плитке выдвигает стул, разглаживает короткую красную юбку, чтобы сзади складок не осталось, садится напротив и смотрит предвзято.

Любители второго завтрака уже заполонили столовую, стало шумно и дико неуютно — к школе за два дня заново не привыкают, однозначно.

— Что может быть на флэшке? — спрашиваю, перегнувшись через стол, и щедро подведённая чёрным бровь моей сестры в удивлении выгибается. Перебирает кольца на восьми пальцах из десяти и молчит как назло.

— Полин?

— Я не знаю, — отвечает приглушённо. — Откуда мне знать? Почему вообще спрашиваешь об этом меня?

— Ты чего бесишься? — хмурюсь. — Я просто спросила.

— Я не знаю, что на твоей флэшке, Лиз. Это был тупой вопрос.

Тяжело выдыхаю и утыкаюсь взглядом на свои руки — без единого кольца в отличие от пальцев Полины. Не люблю украшения.

— Я даже на своей не знаю, что было, — говорит спустя паузу. — Её просто форматировали.

— Откуда знаешь? С чего решила, что этим психам вообще можно доверять?

— Потому что мы с тобой не первые, — мрачно усмехается. — И судя по тому, что случилось в прошлом году, компромат только на одну «пташку» был слит в сеть.

— Правда? — едва ли не с ужасом выдыхаю, а сердце вдруг часто-часто забилось, будто до последнего верило, что это всё шутка какая-то, а тут его больно пнули, сказав «добро пожаловать в реальность».

Полина то ли с досадой, то ли с раздражением (её вообще сложно понять) выдыхает, складывает ладони в замок и глядит с неким понимаем даже:

— Лиз, ты должна это сделать. Ты даже сомневаться права не имеешь! Если ты попалась, то уже всё — выхода нет, дверка захлопнулась. И поверь… они не лгут. Компромат есть на всех, и ты — не исключение.

— Но что на меня может быть?

— Да что угодно, — пожимает плечами, оглядывается по сторонам и говорит ещё тише: — Сашу Романовича помнишь?.. Из твоей параллели. Учился с Костей Рысиным в одном классе, сидел с ним за одной партой вроде… Так вот, Романович тоже не верил, что на него что-то есть. Отказался играть, и где сейчас Саша Романович?.. — Усмехается и качает головой. — Хрен знает где! Удалился из всех соцсетей, а родителей даже в другой город переехать уговорил.

— Подожди… ты откуда знаешь, что причина в отказе от игры?

— Пф-ф… все знают. Если молчат и вслух говорить об этом боятся, ещё не значит, что они олени тупоголовые и не видят, что у них перед носом происходит. Судьи — не только школьники. А кто хочется связываться со старшими? В точку! — щёлкает пальцами. — Никто.

— Кроме тебя, — мягко сказать не получилось. Вероника тусуется со старшими. А где Вероника, там и Полина с недавних пор.

Так. Ладно. Не об этом сейчас.

— Так… его видео слили? Романовича?

— Да, — будто проще не бывает, отвечает Полина. — Говорят, что на одном из уроков ему на телефон видюшки начали приходить, порнуха всякая, ну и… того накрыло, почувствовал себя экстремалом, попросился в туалет и ненавязчиво подрочил в одной из кабинок. Впоследствии это видео увидели все.

— Они снимали его?! — шёпот звенит от возмущения. — Но это же… это вторжение в личную жизнь!

— Это, Лизка, — невесело усмехается, — дрочилово в школьном туалете. Извращение, чтоб ты лучше понимала, — морщится. — Вообще пофиг мне. Говорю, что знаю. Нет на тебя компромата — они сделают, будь уверена, а я лично, переезжать в другой город желанием не горю. Да и… — озирается, — говорить с тобой слишком долго — тоже опасно. Я не могу трепаться. Они всегда следят.

— А дома? Или мы уже не сёстры?

И Полина промолчала.

Ну вот теперь по-настоящему страшно стало.

Это ж как психологически к человеку подобраться надо, чтобы тот, будучи уверенным в своей чистоте и порядочности, засомневался в этом и почувствовал себя грязным, позорным куском мусора?..

Вот как я сейчас себя чувствую.

— То есть, — смотрю куда-то сквозь сестру, которая надувает розовый жевательный пузырь, — об этой игре знают все? Просто…

— Просто они не идиоты, чтобы говорить о ней громко и с выражением. Думаешь в школе много желающих на твоё место?

— Они знают, что я…

— Нет. Вряд ли. Все знают о какой-то тайной игре, шепчутся и всё такое, это же школа, но в детали никто не посвящён. Так что помалкивай, серьёзно. А то узнают, и будет тебе вдвойне весело.

Смотрю на надкусанный пирожок с рисом и чувствую, как тошнота подкатывает к горлу.

— Кто он? Знаешь уже? — не слышу любопытства в голосе сестры. Лучше меня знает, что не могу ответить.

— Саша Романович, — перевожу тему, — он ведь заложил их? Игру, куратора своего?

Полина сморит так, будто глупее вопроса от меня услышать не могла.

— Ну и что с этого? Кто ему поверил?.. Видео удалили со всех серверов, но как найти того, кто залил его? Поверить на слово? Романович кричал, что это Оскар во всём виноват — чувак, который даже в школе нашей не учится, понимаешь? А какое Антошке дело до того, кто не учится в его школе?..

— Кто был твоим куратором?

— Опять допрос начинается, — Полина закатывает глаза. — Зачем ты вообще в школу вернулась, если на уроки не ходишь?

— Ты знаешь зачем, — автоматически сжимаю в кулаке разорванную открытку.

— А-а-а, ну да, — с ироничным видом кивает, почёсывая затылок, так что голубые волосы становятся дыбом. — Найти того чувака хочешь? — смеётся надо мной. — Зачем, Лиз? В глаза ему посмотреть хочешь? По морде за меня врезать? И что? Легче станет? — Перегибается через стол и шепчет уверенно: — Мне плевать. Когда Ты уже поймёшь это? Когда тебе плевать станет? Я себя отлично чувствую, лучше, чем когда-либо, уясни, а? Забей на него! Думай о себе! Пройди эту игру хренову и забудь вообще о ней!

Шумно отодвигает стул и вскакивает на ноги, забрасывая рюкзак на плечо:

— Иди на уроки, систер.

— Теперь я не уверена, что мне всё равно, — говорю, думая о флэшке.

Полина фыркает и всплескивает руками:

— Понятное дело! Никому не всё равно. Все хотят жить.

— Я согласилась, — сверлю взглядом светлую столешницу.

— Что?

— Я сказала пароль, — медленно перевожу взгляд на Полину и нахожу её растерянной. — И если ЭТО только первое задания, то каким будут остальные четыре?..

* * *

Яроцкий сделал мне огромное одолжение, когда решил, что с уроком математики его сегодняшние занятия закончились. Свалил куда-то, предоставив всю парту в моё распоряжение, так что в кои-то веки остальные пять уроков мною сорваны не были.

Другое дело — мысли.

«Сосредоточься на учёбе, Лиза»! — вообще не помогло.

Игра, куратор, задание, флэшка — всё, о чём могла думать. Как зависимость какая-то, паранойя! И как тут программу догонишь? С такими темпами конец мне на экзаменах и ЕГЭ, и на запланированном медицинском институте тоже крест ставить можно будет.

— Ты как? Норм? — Зоя — единственное светлое пятно в суровых школьных буднях. Чем больше общаюсь с ней, тем больше нравится эта девчонка. Простая, без пафоса всякого. — Ты если что обращайся. Вдвоём страдать проще будет, — и весело так рассмеялась. Милая. — Хрю-хрю. — Но странная иногда.

Вот тут-то я и поняла, что помощь Зои мне необходима. Уже. Зря она предложила.

— Ты серьёзно? — спрашивает и смотрит огромными, но блестящими глазами, после того, как я рассказала ей свой…эм-м… план. Планом это как бы сложно назвать, да и соврать пришлось, что это моя больная идея, а не часть некой тайной игры под руководством главного садиста школы, но…

— Круто! — хлопает меня по спине и так счастливо улыбается, что не по себе становится, ведь отчасти Зоя услышала враньё. — Я живу с бабушкой, она будет рада, узнав, что у меня, наконец, подруга появилась. А то уже по шаманам ходить всяким начала, проклятие какое-то на мне нашла, прикинь? Травы жжёт. Верёвочки к кровати привязывает. А ночью бывает, проснусь, стоит надо мной со свечкой и крестится. Я говорю «Бабуль, иди спать». А она мне «Погоди, Зоюшка, чертов ещё не всех прогнала».

— Жуть какая…

— Нормуль. Беруши в уши и можно дальше спать. Так вот, можешь остаться у меня сегодня, мы всё и сделаем, м?

Эм-м… как бы это помягче ответить?

— Мама не пустит, — пожимаю плечами. — Как насчёт, чтобы я пришла к тебе завтра в часов шесть утра?

— А успеем?

— Не знаю.

— Ладно, я что-нибудь придумаю, раз тут такое. Давай свой номер. Созвонимся, обсудим.

И вот после этого не самого честного уговора между двумя ещё даже не состоявшимися подругами, Зоя отправилась в овощную лавку помогать бабушке с приёмкой товара, а я потащилась в библиотеку, размышляя над тем, как ущербно себя чувствую.

Почему?

— Точно сама справишься? — спрашивает Людмила Андреевна — школьный библиотекарь, подсчитывая количество учебников в гигантской стопке учебников, которые мне в одно лицо предстоит тащить домой.

— Да, конечно, — отвечаю с уверенностью терминатора, а у самой руки заочно трясутся, а стоит спуститься со второго на первый этаж, начинают трястись уже в буквальном смысле.

Рюкзак за спиной нагибает к полу, а стопка учебников в руках, которые не поместились в «произведение искусства» Полины, перевешивает тело в другую сторону. Так и иду, шатаясь, как берёза на ветру.

У школы всё ещё полно народа — все нежатся в вероятнее всего последних тёплых лучах солнца за этот год, и домой не особо спешат. Кто-то включил музыку на телефоне, кто-то играет в мяч и веселится. Лишь средние классы пришедшие на вторую смену выглядят кислее некуда, потому что их уроки только-только начинаются. Я же поправляю шлейки рюкзака, обхватываю стопку учебников поудобнее и спускаюсь с крыльца, щурясь от яркого солнца. Иду по плиточной дорожке между клумбами и уже вовсю потом обливаюсь.

Полина, между прочим, могла бы и помочь.

— Сестра, блин!

— Бицуху качаешь, Багрянова? — раздаётся женский смех, стоит оказаться в школьных воротах, недалеко от которых находится несколько гаражей, чьи владельцы живут в вон той пятиэтажке и регулярно жалуются в школьную администрации, что из-за бычков школьников двери гаражей уже с трудом открываются, а стены покрыты чёрными пятнами, как следствие тушения сигарет. И сколько бы директор и завучи не отчитывали курильщиков, за последний год, судя по всему, ничего не изменилось.

Бросаю взгляд в сторону и первое что вижу — чёрные, блестящие на солнце, как глянец, волосы Вероники. Рядом свита, что разумеется: рыжеволосая Алина и шатенка — Оля. А вот Полины нет, и это радует.

Алина делает затяжку и продолжает посмеиваться:

— Хреново быть ни кому не нужной лохушкой, да, Багрянова?

— Заткнись. — И это не я сказала, честное слово!

И что не так с этой Вероникой?.. Смотрю на неё хмуро и понять не могу, что в голове у этой девчонки. Сначала сама меня цепляет, потом защищает и даже вину мою на себя взваливает.

— Ты чего, Вероник? Может мне ещё помочь ей? — фыркает Алина, и Оля хихикает в ответ, словно шутку века услыхала.

— Докурила? Пошли, — бросает ей Вероника и, даже не взглянув в мою сторону, цокает каблуками по асфальту.

Вдруг замираю в растерянности, понимая, что рюкзак больше не тянет к земле, а вздёрнут кверху, так что плечи надулись и тянутся к небу. Через секунду шлейки спадают, а я во все глаза смотрю на Яроцкого, который с видом самого беспечного человека на свете перебрасывает мой рюкзак себе через плечо, а второй рукой вытаскивает изо рта сигарету и пускает в меня облако вонючего дыма.

Кашляю. Отхожу назад и кашляю ещё громче. Стопка учебников в руках не выдерживает и рушится на асфальт, роняя один «кирпичик» пирамиды за другим.

Приседаю и принимаюсь собирать полученное у Людмилы Андреевны добро обратно в стопку, которая как назло не хочет держаться прямо. Бросаю косые взгляды на Макса, который бросает окурок в сторону и смотрит на меня сверху вниз так, словно великое одолжение сделал, избавив меня от тяжести на спине.

— Давай сюда, — выравниваюсь, сдуваю с лица прядь волос и протягиваю руку за тем, что принадлежит мне.

Смотрит. Слишком долго и слишком пристально, чтобы нужные и припасённые для него «умные» слова вовремя нашли изо рта выход. Боже, так глупо… А после этого, весь остаток дня посвящу фантазиям о том, как круто можно было поставить этого говнюка на место! Будто время ещё можно вспять повернуть. Нет? Вы так не делаете?

— Сюда давай! — повторяю твёрже и слышу всё тот же девчачий смех: Вероника и её свита глаз с нас не сводит — спиной чувствую, которая горит, как на кострище.

Зелёные глаза Яроцкого незаслуженно красиво блестят на солнце, и далеко не сразу ловлю себя на мысли, что слишком долго на него смотрю, слишком много внимания уделяю деталям. Например, родинке под правым глазом. Выглядит необычно.

На тёмных губах блуждает лёгкая улыбка в стиле «Мне нравится эта зверушка, она забавная», чёрные очки прямоугольной формы поднятые на голову ловят блики и солнечными зайчиками разбегаются по асфальту. Тёмные волосы развеваются на лёгком ветерке, как и клетчатая рубашка повязанная на бёдрах, а V-образный вырез футболки гипнотизирует: «Ну же, Лиза, посмотри на эту ключицу, на жилистую шею, на татуировку выглядывающую из-за ворота…» Птица изображена на ней. Практически на шее, берёт начало с правого плеча прячась за тканью футболки. А на тыльной стороне правой ладони — череп с костями; только сейчас его заметила.

Больной фанатик!

Этот Яроцкий… чёрт! Я слишком долго на него смотрю, и мне не нравится это щекотание пёрышками в животе. С чего это вообще?

— Пошли, — бросает и обходит меня с боку.

— Мой сосед так собаку домой загоняет, — отвечаю ему в спину и слышу приглушённый смешок в ответ. — Отдай рюкзак. Мне не нужна твоя помощь.

Разворачивается полубоком и смотрит исподлобья, будто рентгеном по лицу бродит.

— Прости, я не заметил ту толпу желающих помочь тебе, — дёргает головой и тёмные очки падают ему на глаза. — Ну? И где же она? Толпа. Что?.. Нет никого?.. Как же так?.. Пошли, — повторяет, а я и с места не двигаюсь.

Замечаю Веронику, которая стоит на дороге со сложенными на груди руками и не сводит с нас заинтересованного взгляда, как кино смотрит! Вроде бы даже улыбается! Предельно странная — вот определение, которое ей подходит.

Макс драматично вздыхает и вновь оборачивается, роняя голову набок:

— Недотрогу из себя строить будешь?

Кусаю губу, заставляя себя молчать. Какой вообще смысл разговаривать с тем, кто тебя за человека не считает? Кто в игры с тобой играет? А я что?.. У меня разве гордости быть не должно? Макс сказал — Лиза сделала?

Аккуратно опускаю учебники на асфальт, делаю два решительных шага вперёд и вытягиваю руку:

— Отдай.

Усмехается. Даже умилённо как-то. Будто на цирковом представлении побывал, где милый пушистый пёсик только что прошёлся на задних лапках.

— Я довезу тебя до дома, — качает головой, будто вообще проблемы не понимает.

— Довезёшь? — выжимаю из себя циничную улыбку, разглядывая в двух зеркальных стёклышках его очков своё далеко не самое уверенное лицо. — Хочешь, чтобы я села на мотоцикл к тому, у кого даже прав нет?

— Кто сказал, что у меня прав нет? — издевается.

— Твой возврат.

Ухмылка становится ярче, а моя уверенность всё меньше.

Проводит языком по нижней губе, будто раздумывая над чем-то, медленно выдыхает и смотрит на небо, которое отражается в стёклышках его очков:

— Дождь будет.

Что?

— Что?

— Пожалуйста, говорю, скажи. Попроси, как следует.

— Попросить отдать мне МОЙ рюкзак? Издеваешься?!

— Ну как хочешь, — пожимает плечами и уходит.

Ну хватит.

Рвусь вперёд.

— Отдай! — Цепляюсь пальцами за шлевку рюкзака и тяну на себя. Слышу смех Алины и Оли и ещё кого-то — многие сейчас наблюдают за действием у школьных ворот. А как не наблюдать-то?

— Отдай! — Рывок. — Мой! — Рывок. — Рюкзак!

Макс выкручивается в сторону, хватает меня за запястье и то ли специально, то ли не рассчитав силу (что вряд ли), толкает меня в бок и отправляет в полёт на встречу с тёплым асфальтом. Вернуть рюкзак так и не удаётся, зато обзавестись ссадинами на ладонях очень даже получилось.

Смех не затихает.

Весело им!

— Психованная!

— В психушке не долечили!

— Ты что делаешь, дура? — звучит над головой спокойный голос Макса. — Я тебе помочь хотел.

— Себе помоги! — резко разворачиваю голову и смиряю его взглядом пропитанным жгучей ненавистью. Волосы налипли на лицо. И хорошо. Никто не видит эти предательские слёзы!

Переворачиваюсь на зад и отряхиваю стёсанные в кровь ладони. К ногам что-то падает — мой рюкзак, а следом раздаётся голос этого напыщенного козла:

— Игра только началась, Лиза, а ты уже сдаёшься?

Приседает передо мной на корточки и смотрит в упор, пока я вкладываю все силы, чтобы всхлипнуть.

Приподнимает очки на лоб и видимо ждёт ответа, которого у меня нет для него. Такому как он вряд ли понять, что для некоторых он — не центр вселенной. Что некоторые не будут делать всё по одному щелчку пальцев Макса Яроцкого. И раз уж на то пошло, то игра не имеет никакого отношения к тому представлению, которое он устроил сейчас!

Поджимает губы и с досадой выдыхает:

— Да-а… с твоей сестрой было проще.

И вот тут нервы не выдерживают. Отталкиваюсь от асфальта и со всей силы ударяю кулаками по его груди.

— Если это ты… Если это ты с ней сделал… — язык не слушается.

Обхватывает меня за запястья и рывком вздёргивает с асфальта.

— То что? — не даёт договорить. Прижимает меня к себе и смотрит со злой насмешкой. — Что ты сделаешь, Лиза? Накажешь меня? Ты?!.. Посмотри на себя, — шипит, как змея, кривя губы, — ты — никто. Пустышка. Безмозглая и трусливая, как и все, кто был до тебя. Думаешь, не заслужила?.. Не понимаешь за что?! Вы все — лицемерные твари, кроты попрятавшиеся по своим норам, стадо тупого скота!

Вырываюсь, дёргаю руками и ногами. Чувствую приступ головокружения, уже не сдерживаю всхлипывания, рыдаю просто от обиды!

— Да что я тебе сделала?!

Сжимает мои запястья всё крепче, нависает над лицом и презренно шепчет:

— Даже не знаешь… Даже не помнишь! Никто из вас не помнит!

— ОТВАЛИ ОТ НЕЁ! — Не удаётся проследить тот момент, когда тело Яроцкого отлетает в сторону и прокатывается по асфальту, потому что сама я, как костяшка домино оказываюсь там же и больно ударяюсь боком.

Слышу, как стучат каблуки — видимо Вероника мчится на помощь своему парню. Слышу крики школьников сбегающихся к нам же. И слышу рёв Паши, который уже нависает над Максом, хватает его за грудки, притягивает к себе и запускает кулак в лицо бывшего друга.

И двух секунд не проходит, как эти двое уже сцепившись валяются на земле и вышибают друг из друга дурь. Паша кричит, что убьёт его, а Макс… нет, это безумие какое-то! Макс лишь улыбается окровавленными зубами и будто кайф получает от каждого удара.

— Давай, Чача! — кричит, посмеиваясь. — Показывай, каким ты стал крутым! Больше не ссышься, а? Член, наконец, вырос?!

— Хватит! — звенит голос Вероники, которая не побоялась встать между этими двумя. — Проблем хотите?! Вали отсюда, Чача! Забирай Багрянову и сваливайте пока все у директора не оказались!

— Клал я на твоего директора! — Паша взбешен.

Заставляю ноги выпрямиться и, виляя, оттаскиваю его подальше от Яроцкого.

— Я предупреждал его, чтобы к Лизе не сунулся! Какого хера?! Держи своего уё**а на поводке, Светлакова! Или ему конец, отвечаю!

— Паша!!! — кричу и наконец, он меня слышит. Голубые глаза сверкают от ярости, из носа струится кровь.

Трясущимися руками подхватываю рюкзак с земли, но Паша вырывает его и забрасывает себе на плечи, подбирает с земли стопку учебников и ещё меня умудряется за локоть схватить.

— Смерти её хочешь? — шипит, проходя мимо Яроцкого, который вновь выглядит, как главный в этом мире пофигист, хоть и кровью обливается. — Ты, наверное, меня не расслышал, урод, так что повторю: если с Лизой из-за тебя что-то случится, клянусь, я убью тебя. Это не шутка.

Макс облизывает окровавленные губы и задумчиво смотрит на меня.

— Завтра, — бросает мрачно, и я до крови кусаю губу, чтобы ничего не закричать в его отдаляющуюся спину.

Через минут тридцать-сорок, пока мы с Пашей сидели у него на кухне, и я обрабатывала ему раны, солнце улизнуло с неба, и пошёл дождь.

* * *

— Ты уверена? — Зоя стоит надо мной, а я сижу на табурете в ванной комнате их с бабушкой «советской» двушки. И мне очень даже нравится эта старая, кое-где треснутая плитка на стенах в голубой цветочный орнамент. Нравятся высоченные потолки, массивные двери с шершавыми стёклами, старый, скрипучий как надо, паркет под ногами… Вот эта шторка в лимончики нравится. Чисто. И так уютно, что как представлю, что через час придётся покинуть это гнёздышко и отправиться в школу, аж в дрожь бросает.

А вечером ещё лица родителей видеть, вздохи, ахи слушать, одобрительный визг Полины…

А ещё запах блинов нравится, которые сейчас как раз-таки жарит баба Женя (она сама попросила её так называть). Так и хочется вдохнуть поглубже, но в воздухе ещё и другой запах витает, который совсем мне не нравится, так что и дышать поглубже не получается.

— Лиииз? — мелодично зовёт Зоя, глядя на моё отражение в овальном зеркале над старой, но чистой раковиной. — Спрашиваю: готова?

— Эм-м… нет, — пожимаю плечами, разглядывая своё отражение и раздумываю: какой уровень ненормальности мне теперь можно дать?

Яроцкий сделал это. Браво.

А я сделала то, что ему было от меня нужно. Так и вижу его самодовольную рожу, когда увидит меня с красными, как борщ волосами. И это ещё только начало моего преображения и уничтожения личности. И если вот ЭТО позором не считается, теперь мне действительно страшно вообразить, что может быть на той флэшке.

«А что если компромат не на меня»? — думала вчера.

Что если на Полину? Ведь это ещё хуже. Кто его знает, насколько больны и изворотливы организаторы этой игры… На флэшке может быть что угодно!

«Первые задания самые лёгкие», — вроде как утешила меня вчера перед сном Полина.

И если это — самое лёгкое, то я понятия не имею, как смогу выполнить остальные.

— Смывать давай.

— А?

— Смывать, говорю, давай. Ты чё, не выспалась?

Через десять минут, после сушки феном и якобы укладки которую мне сделала Зоя, я готова была разрыдаться от того существа, что смотрело на меня из зеркала.

— Я чего-то не понимаю? — Зоя со скептическим видом оценивает свою работу. — Ты ж вроде сама хотела покраситься?

— А… да. Сама, — без интонации.

— Круто вышло! Ты чё? Отпадно ваще!

Выдавливаю из себя кривую улыбку.

— Очень круто. Нереально круто.

— Хм. Да? — выгибает бровь. — А по тебе не скажешь.

— Через сколько… ЭТО смоется?

— Это тоник. Не долго держится.

— И… потом я снова стану норма… какой была?

Зоя хмурится всё больше, а я невольно разглядываю её готический макияж и содрогаюсь от мысли, что вскоре на мне будет такой же.

— Может и не до конца смоется, — пожимает массивными плечами.

— И какой я буду?

— Розовой… наверное. Какое-то время.

Розовой?..

О Боже. Хочется шлёпнуть себя по лбу.

— Колготки в сетку у меня есть, — Зоя с энтузиазмом копошится в большой чёрной косметичке. — Над одеждой поколдуем. Туфли взяла? Окей. А сейчас давай краситься. Буду делать из тебя красотку. Пусть вся школа выкусит! — И это так жутко прозвучало, что захотелось выскочить из этой ванной с криком о помощи, уехать в другую часть света и больше никогда не возвращаться в школу!

Но придётся.

Потому что я дала согласие.

Потому что у Яроцкого есть компромат.

Потому что у Яроцкого есть ответы.

Просто потому что я дура.

И потому что это — моё первое задание. А точнее — его первая часть. Как прийти в школу в таком виде и сделать то, что от меня требуется… понятия не имею.

Глава 8

— Что ему от тебя надо? — спросил вчера Паша, и я была очень удивлена, что только провожая меня к подъезду противоположного дома он задал этот вопрос. Долго держался.

— Не знаю, — соврала, провожая взглядом быстро проплывающие над головой свинцовые облака.

— Что означало его это «завтра», Лиза?

— Не знаю я! — Лучшая защита — это нападение, решила тогда. — Зачем вообще пришёл? Я тебя не просила!

— И не попросила бы! — у Паши плохо получалось скрыть обиду. — После того, что было ночью, Лиза, я не мог не встретить тебя после школы. Так и знал, что Яроцкий не отвалит! Сука!

Косить по дурочку — всё, что могла.

Сегодня Паша звонил уже дважды с требованиями о том, что если Макс будет цепляться ко мне снова, я должна немедленно звонить ему.

Конечно… Позвоню…

«Если бы всё было так просто, Паша…»

Если бы моя сестра не была дурой. Если бы её не изнасиловали в толчке. Если бы мой последний год в школе не рисковал превратиться в Ад кромешный… Да, может быть тогда я бы и позвонила тебе в случае чего.

Но всё совсем наоборот.

И вот у меня осталось пять минут до выхода из квартиры Зои. Пять минут, чтобы ещё раз посмотреть в зеркало, принять весь этот кошмар, как нечто неординарное и не самое ужасное, натянуть на лицо улыбку и выйти за порог.

Ядовито-красные волосы режут глаза, ослепляют буквально. Серые радужки казались бы бесцветными, мышиными на их фоне, если бы не чёрная подводка и тёмно-серые тени, которые по замыслу Зои должны были спасти ситуацию. Губы в чём-то сверхбледном. На лице ни грамма румянца. Вот оно, да? Желание Яроцкого?

Вот эти чёрные колготки в сетку он хотел на мне увидеть? Кожаную короткую юбку, которая по идее должна плотно сидеть на заднице, но так как моя задница не такая выдающаяся, как у Зои, то и юбка её сидит на мне колокольчиком. Ладно — неплохо сидит. Возможно просто потому, что тёмно-зелёная футболка с принтом в мелкие звёздочки выпущена наружу и прикрывает образовавшиеся от ремня складки. Но обувь… Это не обувь, а нечто из мира фантастики, причём не в лучшем смысле этого слова.

Ботильоны моей сестры (повезло с одним размером) казались намного симпатичнее, когда стояли в шкафу и лежали в пакете. На моих ногах же они выглядят… м-м… даже не знаю, эксцентрично — будет слишком мягко сказано. Чёрные, лакированные, с шипами по бокам и на высоком толстом каблуке.

— Красотка! — Зоя говорит настолько искренне, что это даже пугает.

— Ой, какая красота! — а восхищение бабы Жени пугает вдвойне. — Может ещё блинчиков, Лизонька?

— Нет, спасибо, — улыбаюсь. — Нам уже пора.

Дорога от дома Зои до школы пешком занимает минут двадцать, так что вполне можно было прокатиться одну остановку на автобусе, но в таком виде в транспорт меня загонит разве что дуло пистолета у виска, и то — подумаю.

— Они будут ржать с тебя.

— Что? — смотрю на Зою с примерно таким же макияжем, как у меня и мысленно ужасаюсь, что думают о нас двоих прохожие. У Зои сегодня чёрные губы, кстати.

— Ржать говорю, с тебя будут. В школе, — пожимает плечами. — Просто будь готова. Не ведись. Ты реально круто выглядишь.

— Спасибо, — пялюсь вниз, уделяя максимальное внимание передвижению ног на этих ходулях — не привыкла я на таких каблуках ходить.

— У тебя классная бабушка, — пытаюсь перевести тему.

— Знаю. Спасибо.

— Продвинутая.

— Ага, — усмехается.

— А где… — заминаюсь, понимая, что, скорее всего, лезу не в своё дело.

— Родители? — но голос Зои звучит беспечно. — Их нет.

— А… Мне жаль.

— Нет. Они не умерли, — почему-то смеётся. — Имею в виду, что не знаю, где они. Папа вроде как нариком был. А мама типа за бугром живёт. Иногда даже бабушке позванивает, и деньги на меня шлёт.

— А с тобой… ну, по телефону…

— Нет. Не говорит.

Неловко стало. А Зоя либо вид делает, что плевать на это всё хотела, либо действительно настолько свыклась с отсутствием родителей, что принимает это как должное.

— Слушай, Лиз, — останавливается перед школьными воротами и вроде бы не замечает, как меня уже вовсю лихорадит. Желудок сводит в такой тугой узел, что начинаю жалеть о тех вкуснейших блинчиках, которые в него упали.

— Это всё, — кивает на мои волосы, — просто потому что… ну… тебе измениться захотелось, да?

— Вроде того, — не думала, что врать Зое будет так сложно. За сегодняшнее утро мы вроде как сблизились, она правда мне нравится. И баба Женя нравится.

— А, ну ладно, — кивает, отводит взгляд и кусает щёку изнутри. — Ну, тогда пошли?

Глубоко вздыхаю и настраиваю себя на лучшее. Подумаешь, всего один день. Завтра снова буду выглядеть нормально. Если не обращать внимание на насмешки и свист, которые уже слышу, то пережить всё это будет гораздо легче.

«Мне все равно. Плевать на них всех. Да, именно так.»

— Багрянова побагровела! — О, думаю эта шутка станет шуткой дня! — Что с тобой?! Что за дичь?!

— Заткнись, Кирилов! — рычит Зоя на Сашу который подпирает задом колонну у крыльца и ржёт во всё горло.

— А у тебя что с губами, Зомби? — тычет пальцем в Зою. — Угля нажралась?

— Не смотри на них слишком долго, а то ширинка треснет, — язвит в ответ Зоя, и друзья Кирилова теперь ржут над ним.

— Постоянно меня цепляет, — Зоя толкает меня локтем в бок. — Запал конкретно.

И что-то ещё говорит, но я не слышу. Я плюхаюсь в собственном воображаемом вакууме, бьюсь о его стены, беззвучно кричу, мысленно убегаю и как можно дальше, затыкаю уши и крепко зажмуриваюсь, лишь бы не слышать… лишь бы не видеть…

Мысленно.

Никто из них не знает, что происходит со мной внутри при всём внешнем спокойствии и безразличии. Никто из них не слышит, как бешено бьётся сердце, как кровь бурными потоками шумит в ушах, а здание школы перед глазами раскачивается из стороны в сторону, как парусник в бушующей океане.

Голоса… будто призрачные, эхом звенят в голове.

— Ты молодец, — голос Зои звучит иначе, и я благодарна ей за поддержку. Теперь понимаю ясно — без неё бы не справилась. Даже до ворот не дошла бы. Даже краску в руки не взяла бы.

Унимаю дрожь, делаю глубокий вдох, поднимаю подбородок и иду по ступеням крыльца. Вышло бы эффектно, если бы какая-то сволочь не подставила подножку, благодаря чему пришлось продемонстрировать насколько короткая на мне юбка и вновь ощутить незабываемую боль в стёсанных вчера ладонях.

Не успеваю взять себя в руки, подавить панику и гордо подняться на ноги, как чья-то изящная кисть с длинными красными ноготками оказывается перед лицом, и будто по команде смех вокруг затихает, становится непривычно тихо, слишком тихо.

— Вставай, — Вероника Светлакова смотрит жестко, в голубых глазах искрится холод. — Ну?

Хватаю её за руку и выпрямляю спину с тяжёлым рюкзаком за плечами.

Боковым зрением замечаю недовольство и даже злость на лице Зои, но Вероника заговаривает раньше её.

— Неплохо, — хмыкает с одобрением. — Тебе идёт красный. Сама цвет выбирала?

— Нет, — вообще без интонации.

— А, ну да, — смешок Вероники звучит с пониманием. — Красный. Интересный выбор.

— Нам пора, — Зоя хватает меня под локоть и тащит мимо Вероники. — Не говори с ней. Она сука, — шипит мне на ухо.

— Знаю, — отвечаю также тихо, но не сдерживаюсь и поворачиваю голову назад, находя на лице Вероники слабую, но вполне доброжелательную улыбку.

А дальше… день проходит так, как следовало ожидать. Насмешки, оригинальные реплики в мой адрес, фырканье девчонок, звонки и эсэмэски от мамы, которую вечером ожидает сюрприз.

За первый урок учитель по химии раз тридцать призывал класс к дисциплине, но в итоге смирился и на последние десять минут убрался куда-то по своим делам, позволив всем продолжить заниматься обсуждением главной темы сегодняшнего дня. То есть меня.

Зоя пыталась защитить меня, но в итоге и сама неплохо получила, так что я вежливо попросила её не лезть, путь делают что хотят.

Даже девчонки-заучки не постеснялись меня сфоткать, вот это я впечатление на них произвела! Настоящий фурор! Кирилова так и вовсе было не заткнуть! И даже Маша Ласточкина, с которой в восьмом классе мы были кем-то вроде подружек, не смогла сдержать приглушенного смешка, стоило встретиться с ней взглядами.

«А когда-то ты ночевала у меня, гадина, — подумалось, — пока не решила, что дружить с кем-то вроде меня не выгодно. А вот Хромченко Даша — дочь владельца сети парков аттракционов, может предложить гораздо больше, чем овсяное печенье и кружку молока на завтрак».

Фыркаю и отворачиваюсь к окну. Всё не так плохо, как думала. Особенно, если одеть наушники и погромче включить на телефоне Deep Purple — «Highway Star». Отлично. То, что надо. И пусть катятся все.

Яроцкий не явился и на второй урок.

Как его вообще с таким количеством прогулов из школы ещё не выгнали?..

И не то что бы я соскучилась, но уточнить у мистера-я-играю-в-бога одну немаловажную деталь всё-таки надо. Да и… если он не явится, повторять подобное завтра я ради него не собираюсь!

На перемене между третьим и четверым уроком, когда вся школа и даже учителя вроде как смирились с моим внезапным преображением, пришлось замереть в фойе второго этажа от неожиданного и очень громкого крика моей сестры, которая отказывалась верить слухам, но теперь…

— О! Май! Гад! Ты сделала это?! Серьёзно?! У меня не галлюцинации?! Это ты?! Лиииизааа!!! Ты такая крутая!

— Ошибаешься, — с мрачным видом качаю головой и направляюсь к лестнице, чтобы попасть на третий этаж в кабинет истории, пока все отсиживаются в столовке.

— Так вот зачем тебе моя обувь нужна была? — голос Полины звучит восторженно. — Клёво!

— Не клёво. Вообще не клёво, — шепчу. — Ты знаешь, почему я это сделала.

— Да плевать! — подхватывает меня под руку, и вместо третьего этажа я оказываюсь на первом, потому что Полина тащит меня в столовую. — Пошли, я куплю тебе пирожок.

— Я не хочу есть.

— Ты не должна стесняться, систер! — будто недоумевает, почему я прячусь. — Ты, как… м-м-м… Тейлор Момсен только с красными волосами! Вообще одно лицо!

Смешно.

В столовой слишком шумно. А стоило нам двоим переступить её порог, как стало шумнее вдвойне.

— Теперь ты меня не стесняешься? — бросаю Полине в спину, пока та тащит меня через толпу жующих школьников к буфету.

— Будешь выглядеть так всегда, и мы станем лучшими подругами! — отвечает весёлым смехом.

— Тупые стереотипы.

— Что?

— Сегодня первый и последний день, когда я так выгляжу, говорю.

Полина фыркает и бормочет что-то себе под нос, пока я вращаю головой и ищу в толпе ту самую копну волос, которую за оставшиеся два часа школьных занятий просто обязана увидеть.

И раз уж на то пошло, то где вообще этого куратора носит? Задание дал и свалил?

— Тебе повезло, — восклицает мне на ухо Полина, вручая стакан с компотом и вафельный батончик. — Пошли, там свободно.

— С чем повезло? — двигаюсь по её следам к свободным местам за одним из восьмиместных столов.

— Легкотня, а не задание, — выдвигает для меня стул, а сама садится на соседний.

А… Полина думает, что покраска волос и готический макияж — всё задание?.. Ну-ну.

Обвожу взглядом шумную столовую и к своему удивлению вижу у входа того, кого по идее вообще не должно быть в школе. Оскар. Под два метра ростом, худощавый, светлые джинсы заправленные в голенища высоких ботинок, джинсовая куртка, тёмная футболка и белобрысая макушка, за которую невольно взгляд цепляется. И всё та же широкая, самовлюблённая улыбка, которую хочется назвать «Улыбка идиота». Всё та же, которая светила мне в лицо, когда он, будучи пьяным и накуренным требовал у меня показать всем грудь.

И то ли случайно, то ли Оскар только и ждал, пока наши взгляды пересекутся, но стоило этому случиться, и улыбка его стала ярче, а подмигивание определённо адресовалось мне.

Первое желание — отвернуться и сделать вид, что ничего не видела. Так бы и поступила, если бы Оскар не поднял руку с выставленными двумя пальцами в виде пистолета, не направил бы в меня и не произнёс что-то вроде «Паф» одними губами.

Вот тут и отвернулась, уткнувшись лихорадочным взглядом в столешницу.

— Что он здесь делает? — Слышу напряжение в голосе Полины. — Давно уже не приходил.

Поднимаю взгляд, украдкой поглядывая на дверь, но Оскара там уже нет.

Жуткий парень. Прямо в дрожь от него бросает. Никогда не нравился.

— Ты дружишь с ним? — спрашиваю Полину и буквально вижу, как натягиваются мышцы на её лице, а во взгляде появляется целый коктейль эмоций: растерянность, испуг и какой-то странный, дикий восторг, от которого глаза вспыхивают двумя фейерверками. А затем вновь испуг. Боль? Обида?

— Полина?

— Мне пора, — трясёт головой и, даже не взглянув на меня, уносится прочь, а я остаюсь наедине с компотом, вафельным батончиком и параноидальным чувством, что кто-то следит за мной, наблюдает. И к тем сотням пар глаз, что только первую половину дня провожали каждое моё движение, это совершенно не относится.

— А ты выглядишь даже лучше, чем я представлял себе, — шепотом по уху. Вздрагиваю так сильно, что задеваю локтем стакан и опрокидываю на себя всё его сладкое содержимое. Вскакиваю на ноги с чем-то похожим на «Э-а-ах!» вырывающимся изо рта и пока с кожаной юбки стекают остатки компота, во все глаза смотрю на Яроцкого, который стоит надо мной и пытается изобразить сочувственную улыбку.

— Неловко вышло, — кивает на мою юбку, почёсывает затылок и будто с сожалением пожимает плечами. — Я не хотел. Честное слово.

И вновь глядя на него все слова костью застревают в горле. Были всего секунду назад, заготовленные и те, что надо, а вот уже и нет их, пусто в голове.

Разглядываю его лицо, синяк под правым глазом полученный от Паши, слегка распухший нос, треснутую ровно посередине нижнюю губу и не замечаю как застываю на них взглядом. Смотрю до тех пор, пока они не растягиваются в улыбке и что-то говорят.

Кажется, мне говорят.

— Чача сегодня не примчится спасать свою маленькую принцессу? — делает шаг вперёд, складывает руки на груди, демонстрируя паутинкой разбегающиеся жилы и осматривает меня с ног до головы, так что хочется сжаться в клубочек и незаметно укатиться отсюда.

— Я ждала тебя, — выдаю, что в голову ударяет. — То есть…

Брови Яроцкого заинтригованно взлетают на лоб.

— Я ждала тебя, сам знаешь почему! — шиплю уверенней. — Или думаешь, образ шлюхи ради прикола решила на себя примерить?

— Вот сейчас на тебя обиделась половина школы.

— Ну и плевать.

— Я бы не сказал, что всё так плохо, — фыркает, выглядя позабавлено. Глаза лукаво блестят. — Тебе даже идёт.

— Так, ладно, — решительно выдыхаю, достаю из рюкзака телефон с наушниками и киваю в сторону выхода из столовой. — Пошли? Найдём свободный класс, там и посмеёшься надо мной.

— Чего? — всё больше веселится. Улыбается хоть и фальшиво, но эти ямочки на щёках…

Боже, о чём я думаю только?!

— Пошли, — повторяю тише, демонстрируя ему наушники. — Вторая часть задания. Ну? Соображай.

Выдерживает паузу, глядя так, будто увидел меня впервые, а я сходу половину его жизни пересказала, и вдруг начинает смеяться. Отрывисто, негромко. Проводит ладонью по лицу и глядит исподлобья, так что тоненькие морщинки вырисовываются на лбу. Весело глядит, будто забавнее человека, чем я ещё не встречал никогда.

— Серьёзно? — не сдерживает нового смешка.

— Что? — не понимаю, а вдоль позвоночника уже колючая дрожь крадётся.

— Ты же не думала, что… — взмахивает рукой, качает головой и отводит взгляд, будто выискивая в толпе кого-то. И мой взгляд тоже цепляется за знакомое лицо — Зоя сидит за соседним столом и глаз с нас не спускает, хмурится.

— Ты думала, я от тебя приватный танец прошу? — Яроцкий вновь смотрит на меня. Фыркает. — Ты совсем дура? На фига он мне от тебя?

Сглатываю и как законченная идиотка пялюсь на наушники в руке. А ведь и песню выбрала, слушала десятки раз, даже танец кое-как придумала, глупый такой… В открытке чёрным по белому было написано «Станцевать в школе», ну я и…

О, нет…

— Неееет, — качаю головой. — Даже не думай. Макс, слышишь меня? Ты же не станешь…

— Лиза, — перебивает, — я не меняю задание. Оно и было таким. А ты… ты видимо не совсем правильно его поняла. Готова?

Делаю шаг назад, замираю и уже знаю, что от меня требуется, знаю, что должно произойти, но просто поверить в это не могу!

— Три… — делает шаг вперёд.

— Нет, Макс, подожди…

— Два… — не спускает с меня пронзительного взгляда.

— Стой. Я не буду! Я не смогу!

— Один… — щёлкает пальцами и буквально спустя секунду из встроенных в стену колонок раздаётся музыка на полной громкости. Звучит гитара и я сразу узнаю песню, под которую должна танцевать на глазах у всей столовой — Lumen «Сид и Ненси». И я отказываюсь это делать.

Никто не понимает, что происходит, но всем определённо нравится хаос в школьной столовой, который организовал для них Макс.

Толкает ногой стул, на котором я сидела, так что тот отлетает в сторону, и протягивает мне руку, кивая на стол, приглашает.

— Я не полезу туда, — качаю головой.

— Давай, Лиза, — подталкивает. — Времени мало. Потряси на столе задницей и задание у тебя в кармане.

— Ты псих!

Народ шумит, смеётся и выглядит так, будто сам директор для них вечеринку-сюрприз организовал. Вижу, как кто-то начинает пританцовывать, кто-то выглядит растерянно, а кто-то уже вовсю наблюдает за тем, что происходит между мной и Яроцким.

Быстро приближаюсь к нему и злобно рычу на ухо:

— И чем ЭТО отличается от того, что на флэшке?

— Чем? — посмеивается в ответ. — Это не позор, Лиза! Всего лишь танец! Всем понравится, вот увидишь!

— Для меня это позор!

— Зависит от того, как станцуешь!

Смотрю в глаза самого настоящего монстра в человеческом обличии и до боли сжимаю кулаки.

— Вылезай из своей скорлупы! — хватает меня за руку и тянет к столу. — Покажи, что умеешь веселиться!

— По-твоему это веселье?! Это — и есть наказание!

— То, что на флэшке — твоё наказание. А это — просто веселье.

Не дожидаясь моей ответной реакции, подхватывает меня на руки и силой толкает на стол, так что только и успеваю, что юбку обтянуть. Выпрямляюсь и вот оно — вся школа смотрит, как Лиза Багрянова, чёрт возьми, «веселится»!

«Дорожки пыли, пыль дорожек,

Белый, смелый, хитрый тоже.

Покатились глаза по бледной коже.

У меня есть ножик, где-то ножик.

И мы с тобою станем вместе,

Как Сид и Нэнси, Сид и Нэнси.

И ни за что не доживём до пенсий,

Мы Сид и Нэнси Сид и…»

Lumen — «Сид и Ненси»

Со всем своим презрением смотрю в лицо этого животного, которое с беспечным видом наблюдает за тем, что со мной делает, слушаю одобрительный свист школьников и чьи-то крики, призывы взрослых немедленно прекратить беспредел. Но никто не станет слушаться. Ведь всем так весело!!!

Кивает. А я… уверена, пожалею ещё об этом, поднимаю руку и показываю Яроцкому средний палец, глядя как в ответ дёргаются его плечи от беззвучного смешка.

Тяжело дышу, лихорадочно оборачиваюсь, и кажется, будто взгляды всех до единого в столовой направлены на меня. Только и ждут повода вгрызться покрепче зубами, посмеяться, сделать меня посмешищем! Как это сделал Макс Яроцкий, который достаёт из кармана маленькую серебристую штучку, показывает мне и подмигивает.

Значит, вот Это всё — не позор?

Вот это — нет! А видео, с помощью которого он мною манипулирует — он самый?!

Я хочу его видеть. Видео! И он покажет мне его, если не хочет, чтобы я вышла из игры и наплевала на все угрозы.

— Давай, Багрянова! — кричит кто-то.

— Тряси булками!

— Да она описается от страха сейчас.

«Ненавижу тебя, Яроцкий!»

И он всё ещё смотрит, когда в следующую секунду на стол забирается Зоя, хватает застывшую меня за руки и, строго глядя в глаза, начинает вилять бёдрами с пластикой самой Бейонсе, что у меня скулы от удивления сводит, а свист в столовой становится таким громким, словно мы не в школе, а на концерте какой-нибудь рок-звезды находимся!

И я повторяю за ней. На автомате, словно в теле опустился рычаг под названием «Пусть все выкусят». Подпрыгиваю в такт барабанам, так что стол под нами двоими трещит и норовит перевалиться на бок, поднимаю руки, вращаюсь вокруг себя, трясу волосами, как ненормальная, и улыбаюсь — горько, от обиды и ещё почему-то… Наверное так бывает, когда уже всё равно. Когда Это уже случилось.

А ещё… улыбаюсь потому, что эта девчонка передо мной с чёрными губами, в жуткой длинной юбке, странная, одинокая, но смелая настолько, что можно позавидовать, только что стала моей подругой.

— Тряси патлами! — кричит Зоя, весело смеясь. — Вот так! Зря мы их красили, что ли?!

Замечаю, что больше на меня никто не смотрит.

Замечаю, что не только мы с Зоей находимся на столе и танцуем безумные танцы.

Замечаю, как все вокруг полностью поглощены беспределом и ревущей на всю столовую музыкой.

Замечаю, как моя сестра прыгает и смеётся так, будто ничего лучшего с ней в жизни не происходило.

Замечаю, как в дверях мелькает белобрысая макушка Оскара и растворяется во мраке коридора.

Всё ещё прыгаю на столе, неумело танцую, просто потому что не умела никогда и не умею танцевать, улыбаюсь самой странной на свете улыбкой, потому что не понимаю, чему тут можно радоваться, и замечаю, с какой глубокой задумчивостью на лице смотрит на меня Яроцкий.

Останавливаюсь, тяжело дыша, убираю с лица налипшие красные волосы и пытаюсь понять, что значит эта морщинка показавшаяся между нахмуренными бровями и почему Макс теперь выглядит так, будто его вот-вот стошнит.

Не этого ожидал.

Веселье себя не оправдало?

А потом… потом вдруг случается нечто невообразимое. Как вспышка: темно было, и вдруг вспыхнул свет. Настолько странное и удивительное одновременно, что кожа покрывается мурашками, а сердце в груди совершает тройное сальто.

Его улыбка.

Слабая, настолько неуловимая, что сегодня вечером я буду убеждать себя — просто показалось. Не холодная, не жестокая — простая, человеческая. Принадлежавшая тому Максиму Яроцкому, каким он был год назад.

Гаснет она также быстро, как появляется.

Его спина исчезает в толпе одновременно с тем, как заканчивается песня, так и не доиграв до конца. И одновременно с тем, как в дверях появляется побагровевший до кончиков ушей директор с рупором в руках и требует немедленно выдать ему зачинщика.

Прыгаю на пол и, не отдавая отчёта в действиях, пробиваю себе дорогу в толпе, иду по следам Макса, почти бегу. Настигаю его почти у самой двери, хватаю за руку и заставляю развернуться, чтобы посмотреть в глаза. Жестокий взгляд, холодность и недовольство на бледном лице встречают меня, но решимости не теряю.

— Покажи! — требую негромко, не привлекая внимания. — Покажи, что на флэшке!

— Правда, что ли? — цинично усмехается, стряхивает с себя мою руку, как назойливое насекомое и продолжает идти к двери.

Вновь хватаю его за руку, разворачиваю к себе, не понимая, откуда во мне столько силы и смелости. Словно крышей поехала.

— Я хочу видеть! — требую. — Тебе-то что? Просто покажи и всё.

— Не веришь мне? — невесело ухмыляется.

— Нет.

— Ну и зря.

— Стой!

— Отвали! — вновь выдёргивает руку и выглядит яростно. — Чего не понятного?!

— Нет там ничего, — уверенность моя заканчивается.

— На понт берёшь? — смеётся. — Не прокатит.

— Тогда я отказываюсь.

— Отказываешься? — удивлённо выгибает бровь и делает шаг ко мне.

— Да. Если не покажешь… что на ней…

Сужает глаза и молчаливо смотрит мне в лицо, пока где-то на заднем фоне орёт в рупор Антошка, а у меня внутри происходит настоящий бунт, война между разумом и эмоциями.

— Ладно, — ухмылка становится выразительнее, и вот я вновь пялюсь на его ямочки, как овца беспринципная. — Хорошо.

«Что?!»

— Хорошо? Вот так просто? Хорошо?

— Да, — с расслабленными видом пожимает плечами. — Я покажу тебе. Сегодня. В двенадцать ночи. Место ты знаешь.

— Но…

— Я возьму ещё один шлем, — бросает напоследок и растворяется в толпе, лишая меня возможности ответить.

«Будто твой ответ, Лиза, мог что-то изменить.»

Глава 9

— Это было… м-м-м… круто! Блин, систер, это было нереально круто!

— Тишшше! Папу не разбуди! Он уже три дня в ночную работает.

— Блин, забыла. Ты что голову помыла? Что за тюрбан на голове?

— Три раза уже вымыла. Теперь я вообще чёрт пойми какого цвета.

— Ну и дура. Тебе реально шло. Теперь рыжая будешь, — хмыкает Полина, плюхается на мою кровать и вот прям чувствую этот её жгучий взгляд, которым она мне спину пропаливает, пока я ковыряюсь в шкафу в поисках одежды потемнее. Такой, чтобы ночью не светиться.

Думаете, я сошла с ума?

А есть другие варианты?..

Как ещё мне докопаться до истины? Как выяснить, что за дрянь записана на флэшке у Яроцкого, если не пойти на встречу, на которую сама напросилась?

Возможно… было бы правильнее вообще забить на это всё. Да, была бы это последняя неделя в школе так бы и поступила. Была бы уверена, что нет на ней ничего, так бы и поступила. Была бы постарше немного, умнее немного, точно — так бы и поступила. Но что если Макс не лжёт? Что будет со мной, с Полиной, если в руках у этих психопатов есть видео, способное с лёгкостью обеспечить мне «сладкие» оставшиеся деньки в школе?.. Они ломают меня. Психологически давят. Как паразиты заражают мозг неправильными мыслями, внушают страх — «А что если?».

Теперь постоянно об этом думаю — «А что если?». Кто из нас идеален?.. Я — точно нет. Может, и было что-то… давно… что-то, чего не помню. Но разве что-то по-настоящему ужасное возможно забыть? Не знаю. Ещё вчера была уверена — нет, невозможно, но вот проходит мгновение и в голове вновь рождается этот вопрос: «А что если?».

И как жить дальше с такими мыслями? Бояться вечно, вздрагивать от этого жуткого ощущения преследования, параноиком становиться?

Не хочу.

Положить конец всем сомнениям, сегодня, — вот выход.

— Ты что-то задумала, да, Лиз? — голос Полины звучит противно скользко. Бросаю на кровать чёрные джинсы, чёрную удлинённую толстовку на замке с рисунком чёрно-белого филина на груди, следом бросаю серую водолазку и тёмно-фиолетовую, мою любимую старенькую бейсболку с логотипом «Walt Disney Pictures», и упорно игнорирую взгляд Полины.

В итоге сдаюсь под натиском сестры, на тяжёлом вздохе опускаюсь на кровать и бросаю на неё смирившийся взгляд:

— Ты сегодня уходишь куда-нибудь?

— Нееет, — улыбка медленно расползается на её губах.

— Окей. Тогда прикроешь меня.

— Вау! Систер! Круто! — вскакивает на ноги.

— Тише! Папа спит!

— Куда? С кем? Свидание? Какие планы на вечер? Какие планы на девственность? — плюхается ко мне на кровать и не сразу понимает, что сказала лишнего. — Ну… просто чтоб ты знала: без Неё… как-то спокойней, что ли. Ну, было и было.

— Иногда мне кажется, что ты не моя сестра, — качаю головой. — Как моя сестра может быть такой тупицей?

— Ой, не начинай, а? — с унылым видом возвращается к себе на кровать и плюхается на живот, вооружаясь телефоном. — Танцы на столе — было первым заданием, да? — Не смотрит на меня. Больше не веселится. Иногда кажется, что у Полины вечное ПМС.

Не отвечаю.

— Поздравляю. Думаю, ты справилась.

— Думаешь?

— Почти уверена, — пожимает плечами, вовсю ударяя пальцами по клавиатуре на дисплее. — Видела тебя с Яроцким. Что у вас?

Вздыхаю. Падаю спиной на кровать и сверлю взглядом давно пожелтевшую побелку на потолке до тех пор, пока перед глазами не вспыхивает эта чёртова улыбка и не приходится с силой зажмуриться.

— Это он, да? — беспечно спрашивает Полина. — Твой куратор — Макс?

— Так очевидно?

— Ну… нет. Но тем, кто в курсе игры и в выборе новой «птички» сложно не сообразить что между вами. М-да… не повезло тебе.

— Почему? — перекатываю голову на бок и смотрю на то, как Полина улыбается чему-то в своём телефоне.

— Не, он конечно секси и всё такое, — бросает мимолётный взгляд на меня, — но ну его на фиг! Говорят, крыша у него уже давно поехала.

— Кто говорит? Не Вероника случайно? — И почему-то вдруг так язвительно это сказать захотелось.

— Пф… не, у них любовь-морковь и всё такое. Ладно, — бросает телефон в сторону, встаёт с кровати и хорошенько потягивается, демонстрируя пирсинг в пупке. — Надеюсь, твой объект для свиданки не Чача?

— Его зовут Паша.

— Но не он, да?

Закатываю глаза, уже жалея, что попросила Полину о прикрытии.

— Чего? — протягивает будто обиженно. — Все и так в курсе, что Чача в тебя втресканный. Ещё с того времени, как в нашей школе учился.

— Мы — друзья, — раздражать начинает. Сажусь за стол, вытаскиваю из рюкзака учебники, тетради и дневник, решаю сделать уроки на понедельник, а мысли в голове, как липкая паутина — всё не отпускают, покоя не дают.

И эта улыбка…

Полина приоткрывает дверь нашей комнаты, но закрывает обратно:

— Кстати, спросить хотела: что это за корова с тобой на столе ляжками дрыгала? Подружка типа?

Дневник с хлопком ударяется о стол, а Полина получает один из самых свирепых взглядов, что есть в моём арсенале.

— Поняла, — поднимает руки ладонями вперёд, будто сдаётся и, как ни в чём не бывало, пожимает плечами. — Подруги, так подруги. Бывает.

— Всё, о чём я тебя попросила — это прикрыть меня. А ты уже человека оскорбить успела. Даже двоих.

— Да прикрою. Расслабься. Что сказать надо?

Чёрт.

Прячу лицо в ладонях и тяжело вздыхаю, надеясь лишь на то, что этой ночью мама будет спать крепко. Возможно, опрокинет бокал вина перед сном, ведь завтра суббота, можно выспаться, и так и не узнает: в какую передрягу попала её старшая дочь.

— Лиз?.. Я положу подушки под твоё одеяло, всё будет ок. Иди, веселись со своим Чачей. Если подумать, внешне он не так уж плох. Оторвись хоть раз в своей жизни! Тебе семнадцать, сколько можно жить как старая больная во всех местах бабка?

Выскальзывает из комнаты, скорее всего на кухню желудок набивать, а я ещё с минуту, с надеждой, что в мозгу загорится лампочка, смотрю на учебник по математике, удручённо вздыхаю и отправляю его обратно в сумку.

Мама возвращается к шести вечера и тихонько как мышка орудует на кухне, готовя папе ужин и собойку на работу, когда я собираюсь с духом и решаю составить ей компанию.

— Лиза, ты приняла табле… — Половник замирает на пути к кастрюле, а округлившиеся глаза мамы — на моих волосах разбросанных по плечам вьющимися оранжевыми локонами.

— Эм-м… Это… — Вижу как напоминает себе о том, что взрослая, о том как правильно реагировать и так далее и тому подобное, так что опускаюсь на один из табуретов и беру ситуацию в свои руки.

— Прежде чем ты начнёшь паниковать, мерять мне температуру, проверять зрачки и звонить доктору, хочу заверить — со мной всё в порядке. Я не больна. Не сошла с ума. И нет, мам, наркотики — это не моё.

Губы мамы собираются в трубочку, медленно выдыхает, а затем несколько раз приглушённо усмехается.

— Последнему я особенно рада, — играет бровями и наконец, расслабляется. — Эксперимент какой-то?

— Неудачный, — принимаюсь ковыряться ложкой в салате, помешивая. — И поверь, я не стану это повторять. Красный — определённо не мой цвет.

— Рада, что хотя бы одна из моих дочерей это понимает. Какие планы на выходные?

— Да так, никаких, — отвожу взгляд. Враньё — не мой конёк.

— В понедельник к доктору, помнишь?

— Конечно.

— Мне составить тебе компанию? Или… может Паша меня заменит? Он давно не заходил. Он же не думает, что я злюсь на него?.. Просто побег ночью со своим парнем — романтично, согласна, но Лиза…

— Мам, я думала, мы закрыли эту тему.

И почему все считают Пашу моим парнем?

— Просто хочу, чтоб ты знала, дочь: Паша мне нравится, но будьте осторожны, ладно?

Сужаю глаза:

— Мам, ты же не пытаешься поговорить со мной о том самом, да?

Мама усмехается, заправляет волосы за уши, смеряет меня взглядом а-ля «Ты ведь умница? Сама всё понимаешь?» и тянется к шкафчику со спиртным за бутылочкой красного вина.

— С твоего позволения, милая. Неделя выдалась очень тяжёлая.

— Конечно. Я мысленно с тобой, — улыбаюсь.

О, да, сегодня мама будет спать крепко.

* * *

Папа ушёл на работу в половину десятого.

Я выскользнула из дома без пятнадцати минут двенадцать и с первым облачком пара, вырвавшимся изо рта, осознала: насколько велико становится моё сумасшествие.

Таким, как Яроцкий, вообще нельзя доверять. Их надо сторониться. А я уже во второй раз иду с ним на встречу, ночью, по тёмной парковой алее, к школьному стадиону, где он вроде как должен меня ждать.

Я уверена в себе. Полна решимости разобраться с этим по быстрому и вернуться домой, в тёплую кровать, забыться и уснуть крепким сном.

Но закон подлости таков, что вопреки нашим желаниям в большинстве случаев всё случается с точностью до наоборот, выворачиваясь наизнанку. И самое смешное, что мы отлично это понимаем, но всё равно идём в логово зверя, наивно веря, что зубы его окажутся терпимо острыми.

В этот раз, находясь под затянутым тучами чёрным небом, где ни одна звезда не решила составить мне компанию, и даже ветер сбежал куда-то, не прошло и двух минут, как с противоположного конца стадиона раздался звук мотора, а глаза ослепил свет одинокой фары.

Явился без трёх минут двенадцать. Пунктуальный, ничего не скажешь.

Затормозил у футбольных ворот, заглушил двигатель и снял с головы шлем, оставив волосы топорщиться во все стороны.

Смотрит, как топчусь на месте, как сомневаюсь, как сбежать хочу. Как противна и как пугает меня его компания!

— Привет, — говорит настолько просто, будто мы закадычные друзья. Не улыбается, но вижу, как во мраке ночи блестят глаза. Они всегда блестят, как камни отполированные. Или я просто слишком часто в них смотрю, вот и кажется?..

Весь в чёрном, как и я: чёрные джинсы, кожаная косуха с заклёпками на плечах. Идёт ему этот цвет; идеальное дополнение к внутреннему миру жестокого монстра в человеческом обличии.

Яроцкий оборачивается назад и кивает:

— Это Чача там бежит?.. А, нет, показалось, — хрипло усмехается.

— Хватит. Чач… то есть — Паша меня просто защищал! — не так жалко я хотела это сказать.

Яроцкий одаривает меня одной из своих самых мерзких ухмылочек и вдруг протягивает свой шлем:

— Второй не успел захватить.

— Что? — стою как вкопанная, смотрю на чёрный блестящий шлем и чувствую, как поджилки начинают трястись.

— Ну? — протягивает игриво. — Прыгаешь, или опять мяться будешь?

Сглатываю, натягиваю козырёк от кепки ещё ниже на лицо, будто он спрятаться поможет и смотрю то на Яроцкого, то на шлем.

— Ты мне должен ответы, — напоминаю, и как по щелчку пальцев первый порыв ветра с мелким, колючим дождём ударяет в спину, толкая ближе к Максу.

— Я тебе должен? — глумливо посмеивается. — Прости, но, кажется я просрал тот великий момент, когда стал твоим должником.

— Ты говорил, что после первого задания скажешь почему?! — голос звонким эхом прокатывается по пустому стадиону. — Так почему?! За что ты так со мной?!

— Что не так, Лиза? — щурит глаза и качает головой. — Разве тебе не было весело?.. Ты улыбалась, я видел.

У меня нет слов…

— Поздравляю, засчитано, — пожимает плечами и бросает шлем в меня, так что едва успеваю словить его, подавшись вперёд. — А теперь садись.

— Задание засчитано? — спрашиваю тихо.

— Судьям понравилось, — отвечает нехотя, зарывается пальцами в волосы и отбрасывает их назад. — Всё, кроме твоей новой подруги. Зоя, да? — усмехается. — Она спасла твой зад. Или…

— Ответь на вопрос! — перебиваю, ёжась от холода ледяными струйками обвивающегося вокруг лодыжек, плеч, горла…

— Сначала прокатимся, — смотрит бескомпромиссно. — У тебя минута, и я уезжаю.

— Что насчёт флэшки? Ты обещал.

— Прыгай. На байк, — говорит всё твёрже и смотрит строго. Так, будто я ему проспорила недавно и просто обязана сесть на этот мотоцикл. — Прокатимся. А потом поговорим.

Ладно.

Глубоко вдыхаю и выдыхаю. Скорости я никогда не боялась, отношусь к ней холодно и спокойно. Именно так и отношусь, правда ведь? А почему тогда сердце так бешено колотится, а желудок в жалкий комочек сжимается?

— Тридцать секунд.

— Это жестоко, — зуб на зуб ещё не попадает. Топчусь на месте, сжимаю руками шлем и отрывисто дышу.

— Боишься мотоциклов?

— Боюсь тебя! — Ну, вот и призналась. А дальше… понесло: — Ты псих! Ненормальный! Да у тебя… у тебя даже прав нет! Какого чёрта я должна ехать с тобой куда-то?! Какого чёрта должна принимать участие в этой больной игре?! Кем ты себя возомнил?! Кем вы все себя возомнили?! Почему я вообще должна бояться?! Почему вообще должна слушаться тебя?! Почему должна уходить из дома по ночам?! Почему вообще кричу на тебя, когда даже не хочу этого делать?!!

Ну вот. Высказалась. Полегчало?

Вообще нет.

Только хуже стало. Дыхание обрывается, воздуха не хватает, грудь больно сжимается, а в глазах щиплет от слёз.

А всё, что отвечает этот придурок в ответ:

— Десять секунд, и я поехал. — Взглядом насквозь прожигает.

Вдох. Поглубже, будто объявили, что через минуту кислород во всём мире перекроют. Кеды шуршат по песку и слух как ножом режут, руки дрожат и шлем вместе с ними.

Ещё вдох. Лицо Яроцкого всё ближе, глаза блестят всё опаснее, уголок губ всё выше приподнимается в улыбке.

Кровь шумит в ушах, закладывает их.

Нет же… если я это сделаю…

Если мама узнает…

— Мне нравится твоя кепка, — протягивает руку и уже в следующую секунду мои розово-оранжевые волосы волнами рассыпаются по плечам, дыхание застывает на вдохе, а моя старенькая кепка с логотипом «Walt Disney Pictures» оказывается на голове у Макса.

Скользит по моим волосам задумчивым взглядом и вновь вглядывается в лицо:

— Ты похожа на маленького, перепуганного до смерти цыплёнка.

— «До смерти» — ключевая фраза.

Усмехается. А я — больная идиотка, раз в один из самых жутких, опасных моментов в своей жизни успеваю признаться себе в том, что мне нравится его смех.

Боже… я точно больна на голову.

И вдруг хватает меня за руку, рывком притягивает к себе и, не отрывая пристального взгляда от моих глаз, забирает шлем, удивительно аккуратно опускает мне на голову и поднимает забрало.

— Тебе идёт, — говорит тихо, бархатно и так пугающе, что мурашки вспыхивают на коже. Чувствую себя нелепо в этом шлеме и перепугано до чёртиков.

— Твой первый раз? — И будто мысли мои читает, а вопрос явно двусмысленно прозвучал и надеюсь только в моём воображении.

— Никогда не интересовалась мотоциклами, — отвечаю холодно.

— Ну, — дёргает плечами и указывает на место позади себя, — не узнаешь какого это, пока не попробуешь.

— А если мы разобьёмся?

Ухмылка его гаснет, но лицо продолжает оставаться беспечным:

— Обещаю быть с тобой в этот момент.

— Глупая шутка.

— А жизнь в принципе такая — глупая.

— И куда мы поедем? — Кажется, я собралась это сделать. Вот чёрт.

— В одно приятное место, — усмехается и заводит мотор.

— И ты покажешь мне, что на флэшке, — и это не вопрос.

— Обязательно. — Разворачивает отобранную у меня кепку козырьком назад, и я вновь тону в глубине его жестоких, печальных, фальшиво блестящих глаз.

Знаю, что пожалею.

Знаю, что буду проклинать и себя, и Яроцкого, и весь мир, после того, как это ночное приключение закончится.

Продолжаю ненавидеть этого парня всей душой, перебрасывая ногу и опускаясь на сидение мотоцикла позади его. Продолжаю до боли сжимать челюсти и с головы до ног трястись от страха. Чувствую, как капельки пота скатываются по вискам. Хочу сбежать, жалею себя, сожалею, что ушла из дома… Сожалеть — всё, что мне остаётся. Потому что я глупая. Потому что я уже сижу на мотоцикле и совершаю самый безумный поступок в своей жизни по прихоти парня, которого должна была обходить стороной и даже не смотреть в его сторону!

А потом громкое рычание мотора, как залп ружья вырывается в небо, и прежде чем мотоцикл успевает сорваться с места, я всеми силами обхватываю Макса сзади, сцепляю пальцы в замок на его животе, прижимаюсь грудью к спине, утыкаюсь в неё шлемом и до вспышек перед глазами зажмуриваю глаза.

Жду рывка, жду скорости, жду адреналина и уже начинаю молиться, чтобы всё это хорошо закончилось, но Макс всё не двигается с места, ждёт чего-то, время тянет. Чувствую, как его плечи вздымаются от глубокого вдоха, и негромкий голос раздаётся над головой:

— Просто чтоб ты знала: сегодня я не планирую умирать. — Мотоцикл с визгом шин по песку срывается с места, а у меня изо рта вырывается визг: то ли от панического ужаса, то ли от сумасшедшего восторга. Разберусь с этим позже. Когда рядом не будет Яроцкого. Когда я вновь стану самой собой.

Глава 10

9 класс

Начало учебного года

В наушниках играли Sum 41, осеннее солнышко теплом растекалось по телу, ласкало кожу, слепило глаза, но мне нравилось подставлять лицо под его ласковые лучи и смотреть на чистейшее голубое небо без единого облачка.

«Нужен гол, нужно два. Нужна классная игра! 9 «Б» вперёд! Вперёд! Макс Яроцкий всех порвёт»! — бодрым хором кричали мои одноклассницы. Совместные уроки физкультуры 9 «Б» и 9 «А» всегда проходили сверх шумно: на футбольном поле гоняло мяч слишком много симпатичных мальчишек.

Максим Яроцкий всегда играл за нападающего, а ворота противника его команды так удачно находились недалеко от излюбленной мною скамейки с обшарпанной белой краской, что как только слышала кричалку наших девчонок, украдкой поглядывала на поле, где Макс вёл к воротам мяч. Бесподобно вёл. Это было… было, как солнце пробившее себе дорогу в грозных тучах над бушующим морем — так он для меня выглядел. Всё и все вокруг теряли смысл, видела только его — Максима. Красивого, в прилипающей к телу футболке, со взмокшим ёжиком чёрных волос и той самой улыбкой на лице — до умопомрачения притягательной, обезоруживающей, самой невероятной улыбкой из всех.

Сердце в груди так сильно трепетало, что становилось больно.

Наверное… Макс был моей первой настоящей влюблённостью. Боюсь говорить это слово — «любовь». За свои пятнадцать я ещё не успела узнать, что значит это настолько же великое, насколько и опасное чувство. Безответная, взаимная, всепоглощающая, смертельная, головокружительная, как в тех романах, которые я читала… Всё это у меня ещё впереди. А Макс…

Он был моим идеалом, вроде тех звёзд с телеэкранов, по которым сохли другие девчонки. Разница была лишь в том, что они верили — их любовь вечна, а я понимала, что мои чувства ветрены, быстропроходимы и главное — безнадёжны, потому что Макс Яроцкий едва ли знал о моём существовании. Не видела смысла убиваться, лить слёзы, гадать на картах, делать туфтовые, неумелые привороты, как другие девчонки; эти привороты никогда не срабатывали. Мне просто нравилось на него смотреть. Вот так — украдкой. Ловить каждый жест его рук, купаться в теплоте улыбки, тонуть в блеске зелёных глаз.

Да, я была влюблена в Макса. Но на то время мне было о чём подумать и кроме самого популярного парня школы. На то время… я даже не знала, сколько мне осталось жить.

— ЛИЗА! ЛОВИИИ! — не успела даже понять кому принадлежал этот тревожный крик, как в лицо врезался футбольный мяч и от силы удара меня снесло со скамейки на землю.

Щека пылала огнём, острая боль, казалось, крошила череп, из глаз сыпались искры, которые очень скоро превратились в слёзы — было по-настоящему больно.

— Ты как? — кто-то подхватил меня с земли и усадил обратно на скамейку, присел на корточки, обхватил лицо ладонями, и мне потребовалось несколько долгих секунд, чтобы восстановить вращающуюся картинку перед глазами и разглядеть перед собой Макса. Он казался взволнованным, даже испуганным немного.

— Всё в порядке? Эй? — перед глазами пролетели два щёлкающих пальца. — Ты как, спрашиваю? Пошли в медпункт.

— Нет, — заставила себя говорить, как заворожённая глядя в эти удивительные глаза. — Всё… всё нор… нормально. Честно.

— С тобой точно всё будет в порядке?

— Да.

— Уверена? Не больно?

— Да… Всё в порядке. Мне, правда, не больно.

— Костян, блин! — Макс развернул голову и закричал злобно. — Ты ей чуть мозги не вышиб.

Костя стоял рядом и казался перепуганным больше чем я. Будто это ему больно, а не мне. Будто это я ему мячом в голову зарядила, а не он мне. Помню, как налилось краской его лицо, так что даже слегка оттопыренные уши покраснели, как карие глаза суетливо бегали, а кадык дёргался так сильно, словно он сглотнуть не может.

Помню, ещё подумала: как странно видеть весельчака и балагура вроде Кости таким смущённым.

— Прости. Я не хотел, — все, что выдавил он из себя тогда и умчался обратно на поле.

А Макс продолжал смотреть на меня. А я на него. И это было удивительно. Во всём. В простоте, в близости, в мягкости его взгляда. Это был первый раз, когда Яроцкий ко мне прикоснулся, когда предложил свою помощь. Думаю… в тот день ему было не всё равно. В тот день я поняла, что действительно влюблена в этого улыбчивого, заботливого парня.

В тот день Макс впервые меня коснулся.

— Лиза, извини, конечно, но выглядишь ты жутко. Пошли в медпункт.

В тот день Макс впервые назвал меня по имени.

Больше он меня не касался.

Больше не называл по имени.

Я была ему не интересна. До того момента, пока «новый» Яроцкий в обличии жестокого монстра собственными руками не посадил меня в клетку и не захлопнул дверцу.

* * *

Ощущение, будто и нет на мне шлема. Будто ветер лезвием полосует кожу, мелкий дождь слепит глаза, а дикий холод обжигает.

Ощущение, что шлем — жалкий кусок пластика, клоунский колпак на кольцевой дороге, по которой байк Яроцкого несётся на всей скорости (кажется, что на всей), лавирует между автомобилями, каких не много, но ночью, да и ещё в таких погодных условиях — это слабое утешение.

На мне нет перчаток, и я уже не чувствую пальцев, которые сцеплены в замок и онемели от холода. Руки так крепко обнимают Макса, что становится больно: и мне, и — уверена, — ему.

Мой крик закончился примерно пять минут назад, когда мотоцикл вырвался на окружную дорогу и вдвое ускорился. Одновременно с этим и мой голос сломался.

Всё, что могу теперь это… ждать. Стискивать зубы, держать глаза закрытыми, как можно крепче обнимать Яроцкого и ждать и молиться, чтобы эта ненормальная поездка поскорее закончилась!

Пугает меня! Уверена — пугает, как только может! Заставил сделать это! Заставил пережить этот ужас, просто потому что Ему так хотелось! Потому что Это, в его понимании, весело!

К той минуте, когда мотоцикл, наконец, сбавляет скорость и выруливает на узкую, выложенную свежей плиткой дорожку, заставляю себя открыть глаза, медленно выдохнуть пониманию того, что жива, немного расслабить руки и закричать севшим, дрожащим от адреналина голосом:

— Останови мотоцикл!

Макс не слышит. Ну, или вид делает, что муха за его спиной ничего не прожужжала.

Дорожка, освещённая высокими желтыми фонарями, кажется знакомой. И уже через секунд двадцать понимаю, почему не узнала её сразу — отсутствие людей делает одну из дорог к центральной набережной одинокой и неузнаваемой. В такую погоду, да и в бессезонье даже уличные кафе не работают — какой смысл, если нет посетителей? Середина ноября, сезон отпусков закончен. Как и тёплая погода.

Никогда не любила позднюю осень. С её приходом курортный город превращается в унылый и заброшенный одновременно с тем, как вода в море становится холодной, а солнце недостаточно тёплым.

Ещё через несколько минут колёса байка Макса выезжают на гладкую, слегка занесённую песком, широкую дорогу центральной набережной. Здесь фонари светят через один, на некоторых участках вовсе отсутствуют. Каменный парапет провожает, протягиваясь вслед за нами по всей набережной, кое-где обрывается, предлагая спуститься по трём ступеням к морю, чёрная гладь которого неспокойна, бушует и обрушивает на пустой холодный берег белые барашки волн.

Не успевает Яроцкий заглушить двигатель, а меня уже нет на сидении. Срываю с головы шлем и яростно швыряю ему в грудь.

— Ты больной!!! — ору на всю набережную и пугаюсь собственного голоса: острый, как тёрка, резкий, осипший и свирепый настолько, что самой страшно становится. Я и вправду в ярости.

— Псих безмозглый!!! Убить нас хотел?!! — Продолжаю сыпать проклятия в лицо этому придурку, который при всём своем спокойствии тушит фары, поднимается с байка, опускает на сидение шлем и безо всякого выражения смотрит на меня.

Фонари отбрасывают длинную тень от козырька кепки, которую он у меня отобрал, и превращают лицо Макса в мрачную, бездушную скульптуру. Даже глаза не блестят больше, губы расслаблены, и я совершенно не понимаю, почему он так спокоен/холоден/равнодушен!

В отличие от меня, у которой сердце до самого горла от пережитого подпрыгивает!

Лихорадочно провожу руками по волосам, намерено сжимаю их в кулаках на затылке, надеясь, что это хоть как-то приведёт в чувства, разворачиваюсь к морю и позволяю этим проклятым слезам закончить своё представление до того, как придётся вновь встретиться взглядом с Яроцким.

Так и стою, тяжело дыша, подавляя рыдания и убеждая себя в том, что нет смысла орать на него, бить кулаками в грудь и требовать отвезти меня обратно. Во-первых — даже слушать не станет. Во-вторых — я больше никогда, ни за что на свете не сяду на этот байк!!!

Только спустя долгую минуту мнимой тишины понимаю, что приглушённая музыка звучит не в моей голове, а в баре — в одном из не многих рабочих заведений на набережной. «Свеженькое» одноэтажное здание разгоняющее тьму свечением сотен разноцветных светодиодов находится в метрах двадцати от того места, где Яроцкий припарковал байк. Десяток маленьких декоративных елей служат ограждением, участок искусственной травы оборудован под летнюю террасу с мощными дубовыми столами, за которыми сейчас никто не сидит. Стены заведения из ни чем не прикрытого красного кирпича были намеренно разрисованы эффектными неоновыми граффити, а на крыше с прозрачным пластиковым ограждением оборудовано что-то вроде эксклюзивной vip-зоны, которая вряд ли пользуется популярностью в такое время года. Да и что там — на крыше, понятия не имею. Слышала об этом популярном у молодёжи баре только от Полины.

Бар «BarBoss» — гласят мигающие буквы над входом, у которого стоит впечатляющих размеров охранник в чёрном костюме, а у ступеней курит и весело проводит время компания взрослых мужчин. Недалеко от них избавляется от туфель женщина, смеётся и жалуется подружке о том, как эти туфли натёрли ей ноги.

Все они — люди, отдыхающие в пятницу вечером, появляются перед взором, будто по щелчку пальцев. Тихо было, раз, и голова наполнена какофонией звуков.

— Зачем ты привёз меня сюда? — смотрю на бар, а вопрос Максу адресую. Не отвечает, но спиной чувствую, как сверлит её взглядом.

Стряхиваю с глаз последние слёзы, набираюсь решимости, и поворачиваюсь к нему:

— Что мы здесь делаем?!

Лениво подходит ближе, замирает в шаге от меня, слегка наклоняет голову и пристально смотрит:

— А разве не у тебя была куча вопросов? Или… мне показалось?

— Ты мог бы ответить на них на стадионе! — голос превращается в напряжённый шепот. — Здесь мы что делаем?

— Что? — легкомысленно пожимает плечами и бросает мимолётный взгляд на бар. — Лично я хочу выпить. А ты… а ты составишь мне компанию. — И ласково-ядовито добавляет: — Составишь ведь?

Но Макс не идёт к бару. Обходит меня, спускается по ступеням к погружённому во тьму ночи пляжу, запускает руки в карманы и с неким ностальгическим видом смотрит на бушующее море.

— Почему я? — спускаюсь по лестнице следом и спрашиваю у его спины.

— А почему нет? — отвечает спустя паузу. — Каково это: сидеть в «клетке»? Не закричать, не попросить о помощи, даже вдоха не сделать?.. Все смотрят, все знают как тебе паршиво, страшно, одиноко… но всем плевать. Нет никого. — Разворачивается и смотрит в глаза. — Как тебе это, Лиза? Нравится?

Не понимаю, о чём он говорит.

— Ответь на вопрос! Ты обещал!

Подходит ближе, и меня пугает жестокость его глаз, маска ярости упавшая на лицо.

— Я уже… ответил.

Так сильно бросает в дрожь, что невольно обнимаю себя покрепче. Пытаюсь понять смысл его слов, но где в них вообще смысл?

— Это, — вытаскивает их кармана флэшку и показывает мне, — отдам тебе.

Протягиваю руку, наивно веря, что этот проклятый кусок пластика окажется в моей ладони, и безвольно опускаю, когда флэшка вновь прячется в кармане куртки Яроцкого, а на его губах растягивается злорадная ухмылка:

— Сразу после того, как немного поиграем.

* * *

В баре слишком шумно, слишком много людей и слишком накурено, чтобы едва переступив порог не закашляться. Длинный, узкий коридор с салатовой неоновой подсветкой битком наполнен людьми: смех, потные тела, сигаретный дым. Однако, оказавшись в самом баре, смогла с облегчением вздохнуть, да поглубже — система кондиционирования работает отлично: в горле больше не першит, дым не режет глаза и практически не чувствуется.

Огромную площадку данного заведения сложно назвать просто баром — слишком уж большая. Танцпол оборудован в самом центре, окружён несколькими маленькими круглыми подиумами и пилонами, вокруг которых орудуют девушки в латексных бикини. Стоит взглянуть на них и в голове автоматически мысль вспыхивает — почему охранник на входе даже документы у Макса не попросил, а на меня и вовсе не взглянул?

Вдоль стен оборудовано и ограждено несколько больших подиумов с мягкими диванами, столиками и прочими удобствами для важных гостей. Это — vip-зона, так понимаю.

Барная стойка находится недалеко от танцпола, видимо к ней Макс и направляется, проворно двигаясь через толпу, пока меня толкают плечами и закручивают на месте, как вон тот зеркальный шар над головой.

Музыка вдруг обрывается со странным звуком скрежета, и только тогда понимаю, что она была «живой». В углу на оборудованной сцене находится группа музыкантов, а гитарист, у которого должно быть порвалась струна, заверяет публику, что веселье сейчас продолжится, сбрасывает гитару и вооружается другой.

Пока стою на месте и нахожусь в неком пространственном ступоре, кто-то хватает за руку и тащит дальше.

— Позже танцпол опробуешь, — бросает Яроцкий через плечо, волоча меня к стойке бара.

Вечер пятницы проходит определённо шумно и весело у собравшегося здесь народа. «BarBoss» — бар днём и клуб ночью неспроста считается одним из самых популярных мест в городе. Полина рассказывала, что цены здесь не заоблачные, музыка отличная, персонал на высшем уровне, а администрация никогда не позвонит «мамочке» с жалобами, что их малолетняя дочь нажралась водки и её тошнит в туалете.

И теперь я вспоминаю почему.

Этот бар — одно из сотен заведений семьи Светлаковых, какими застроено всё черноморское побережье и не только. Так что и нет ничего удивительного в блате для «своих».

А вот и сама Вероника. Сидит на одном из высоких барных стульев и, перегнувшись через стойку, щебечет о чём-то с барменом.

Красивая, как всегда. В узких чёрных джинсах и короткой, едва прикрывающей грудь белой футболке. Слегка завитые волосы, будто намеренно небрежно разбросаны по плечам, на лице — идеальный макияж с пышными ресницами и с яркими губами. И даже в вот таком вроде бы простом виде Светлакова умудряется выглядеть поразительно эффектно. Хочешь не хочешь, а задумаешься: на ЧТО похожа я в своей малопривлекательной сырой от дождя одежде, без макияжа, да ещё и с оранжевым гнездом на голове!

— Привет. Что это за кепка на тебе? — пока мнусь у стойки, Вероника обвивает руками шею Яроцкого и скорее всего, целует, но моя шкала «неловкости» настолько высока, что я предпочитаю разглядывать своё мутное отражение в глянцевой поверхности браной стойки.

— Она? — А это судя по всему про меня. — Почему она здесь? — И странно, но голос Вероники не звучит удивлённо, или раздражённо, наоборот — даже заинтриговано как-то.

— Налей ей, — обращается к бармену Макс и кивает на меня. — Что будешь? Я плачу.

— Ничего, — мямлю, сжимая в кулаках рукава толстовки. — Я не пью.

— Кто это тут у нас печень жалеет? — чьи-то руки так внезапно обхватывают сзади, что чисто рефлекторно локоть совершает выпад назад и врезается в живот Оскара, который дурачась, сгибается пополам, смеётся и делает вид, что было очень больно.

А меня в холодный пот бросает от одного вида этого парня. Пячусь назад, пока не упираюсь спиной в стойку бара и перепугано смотрю на Оскара, который продолжает веселиться. Светлые волосы, залитые лаком, топорщатся и блестят в приглушённом освещении, взгляд кажется игривым, улыбка настолько широка и опасна, что вселяет ужас. Этот парень… каким бы ни был на самом деле, однозначно меня пугает.

— А я тебя помню, — рука Оскара оказывается на моих плечах; притягивает к себе и второй рукой убирает прядь волос с моего лба. — Как дела, солнышко? Развлечься пришла?

Мне уже знакома его хватка, так что знаю: сбросить с себя руку этого парня не получится — слишком крепкий. Гляжу на Макса, как дура, веря, что заступится, но встречаюсь с взглядом зелёных глаз, в которых нет и капли заинтересованности.

— Пошли. Я сделала заказ, — Вероника сбрасывает с меня руку Оскара, который даже не сопротивляется ей, и кивает на красные диванчики в vip-зоне.

— Нет, — качаю головой. — Мне домой пора. Уже поздно.

Какого чёрта я вообще здесь делаю?!

«Какого чёрта, Лиза?!» — в голове настоящий взрыв проклятий в собственный адрес случается, и я даже готова забить на эту флэшку и на её содержимое, лишь бы поскорее вырваться из этого Ада, вызвать такси и оказаться дома, но… Всегда есть «но», которое тянет канат в обратную сторону.

— Оскар ничего тебе не сделает, — заверяет Вероника и тащит за руку к vip-зоне. — А если попытается, я лично ему яйца оторву, даю слово.

— Ты? — первый мрачный смешок выпархивает изо рта. — Ты что, лица моего не разглядела? Не видишь, кто перед тобой?!

На ответ Светлакова скупится, лишь одаривает меня такой улыбкой, от которой пружинкой сжаться хочется. Смотрит так, словно я безобидный котёнок, которого она на улице подобрала и собирается хорошенько отогреть.

Безумие какое-то…

И я иду на поводу у этого безумия.

— Садись, — Вероника кивает на один из пустых диванчиков расположенных вокруг круглого стеклянного столика, и не успеваю я присесть на краешек, как все свободные места оказываются заняты.

Понятия не имею, кто все эти внезапно нагрянувшие люди: разодетые с иголочку девушки — красивые ухоженные, и парни, которых точно школьниками не назовёшь, выглядят слишком взросло, слишком дорого и самоуверенно.

Знаю лишь этих двоих и Макса, который будто в облаках витает сидя на противоположном диване: откинулся затылком на мягкую спинку, распластал руки в стороны и будто подремать сюда пришёл.

Вновь играет музыка, так что людям вокруг приходится обращаться друг к другу криками. Официант приносит сделанный Вероникой заказ и выгружает на стол десятки наполненных спиртным стопок и бокалов. Сама Светлакова занимает место рядом со своим парнем, прижимается к нему и что-то шепчет на ухо, пока тот вообще никак на её присутствие не реагирует. Как никто из присутствующих здесь личностей не реагирует на меня и надо сказать — я этому рада.

— Ну? — вздрагиваю от голоса Оскара и вновь обнаруживаю его рядом. На этот раз не касается меня, просто смотрит, скользя весёлым взглядом по лицу. Прикладывается к бокалу с пивом и протягивает мне.

— Я не пью, — качаю головой и вновь смотрю на Макса. Это он меня сюда привёл! По его вине чувствую себя законченной идиоткой! По его вине трясусь от каждого слова Оскара! По его вине сижу за столиком каких-то недоумков и понимаю, насколько всё далеко зашло!

Встаю на ноги, без лишних слов и прощаний собираясь двигаться к выходу, но Оскар хватает за руку и заставляет сесть обратно.

— Рано ещё, солнышко, — скользко улыбается и подмигивает. — Веселье ещё даже не началось. На, выпей, расслабься.

— Она не пьёт! Ты глухой, или что? — И вновь эта странная Светлакова становится на мою защиту. Но вот прямо сейчас мне настолько плевать на её мотивы, что даже взглядом благодарным не одариваю. С какой стати вообще?

— Это она? — незнакомец справа от Макса кивает на меня и тот, наконец, соизволяет оторвать свою тупую башку от дивана. Взглядом со мной встречается и будто раздумывает над чем-то.

— Да, — читаю по его губам и тут понимаю: я в компании врага. Все они… за этим столиком, ну или большинство из них, знают, что я — «та самая птичка».

Та самая…

Боже…

Голова кружится. Дайте воздуха. Сейчас же! Мне нужен воздух!

Смех и реплики в мой адрес барабанным боем разрывают голову, лица — все одинаковые, пустые, плавают перед глазами.

Крепко зажмуриваюсь.

— Сыграем? — голос Оскара рядом звучит возбуждённо.

— Надоело. Отвянь, — отвечает кто-то.

— Почему бы и нет? — женский кокетливый смех. — Я За!

— Я тоже.

— Да ну… скучно.

— Сейчас будет весело! — воодушевлённо заверяет Оскар и свистит официанту, чтобы тот принёс пустую бутылку от пива.

— Играют все! — объявляет загорелая блондинка с короткой стрижкой. — Да, Макс?

— Да ну… Макс не умеет играть, — смеётся парень сбоку. — Всегда одно и то же выбирает.

Чувствую взгляд Макса на себе. Никогда не испытывала такого прежде: странное, болезненное ощущение, когда в черепную коробку будто сверло от дрели загоняют — так смотрит Яроцкий.

— Играют все, — произносит уверенно, когда музыка стихает, и кто-то со сцены объявляет, что музыканты уходят на перерыв. — Да, Лиза?

Не знаю, о чём они говорят и что это за игра такая, но…

— Не угадал. Я не играю. Я вообще ухожу!

— Стооой, — и вновь этот придурок Оскар останавливает! Хватает за запястье и усаживает на место. — Ты чего злюка такая? Фу такой быть… Мы к тебе вон как приветливо, а ты… — Цокает. — Ой, как некрасиво.

— Отцепись от меня, — свирепо смотрю в эту наглую, похабную физиономию, а у самой слёзы на глаза наворачиваются.

— Я тебя и не трогаю, пупсик, — Оскар демонстрирует пустые ладони. — Максимке спасибо скажи, ага. Это он тебя ко мне в ручки толкать любит. — Многозначительно играет бровями и вновь подмигивает.

Так это был он?..

— Макс меня на стол затащил? — спрашиваю у Оскара.

— Ого! Сама сообразила?

— Зачем?! — смотрю то на Оскара, то на пофигиста напротив.

— Зачем? — фыркает Оскар. — Психоустойчивость твою проверял. Но если чё я не при делах, пупсик, — расслабленно улыбается, делает новый глоток пива и смачно отрыгается. — Да фигня всё. Сиськи ты так и не показала. Такая стесняшка у меня… Аж неловко рядом с тобой как-то.

— Крути! — кричит кто-то, и всё что я делаю следующие несколько секунд, это смотрю, как пустая бутылка от пива вращается на столике, сбавляет скорость и останавливается, указывая горлышком на ту самую загорелую блондинку, которая кажется удивительно довольной такому результату.

— Я расскажу тебе правила, солнышко, — язык Оскара уже вовсю заплетается от выпитого, а взгляд Макса по-прежнему загоняет сверло мне в череп, что так и хочется закричать во всё горло, чтобы прекратил уничтожать меня взглядом, которого я не заслужила!

— Я знаю правила этой игры, — отодвигаюсь от Оскара подальше. — И я не играю. Ясно?!

— «Дамы, будьте так любезны, заткнитесь»… — Оскар пародирует Джека Воробья и в одиночку смеётся со своего остроумия.

— Я выбираю поцелуй! — озвучивает блондинка и тянется к парню, который «запускал» бутылку.

— Ты можешь отказаться, — Оскар, видимо, сам с собой разговаривать любит, потому что мне совершенно не интересно. — Отказываешься сосаться — пьёшь стопку водки. Тот, кто отказывается сосаться с тобой — пьёт штрафную, а ты запускаешь «карусельку» заново, пока ваши желания не совпадут. Вопросы?

В голове не укладывается с какими психами, помешанными на всякого рода играх, я провожу эту ночь!

— Мне нравится твой цвет волос, пупсик, — умилённо улыбается Оскар. — Ты похожа на мандаринку. Ням!

Следующие два раза бутылка указывает на незнакомых мне парней, которые осушают по стопке, чтобы не целоваться друг с другом, а затем горлышко с удивительным упрямством трижды останавливается на Максе, который, не задумываясь, отправляет в рот три штрафных порции, даже несмотря на то, что поцелуй мог случиться с его девушкой. Но даже Вероника никак не реагирует на его действия.

— Так предсказуем, — фыркает Оскар, глядя на Яроцкого. — Каждый раз одно и тоже. Боже, как скучно. Даже со мной целоваться не хочет, прикинь, мандаринка?

Не реагирую. Как заворожённая смотрю на бутылку в руках Макса, как обхватывает её пальцами, как раскручивает, как она волчком вращается, замедляет ход, останавливается, а горлышко… смотрит на меня. Как и десятки пар глаз людей за столом. Как Вероника, взгляд которой почему-то кажется заинтригованным. Как Яроцкий, взгляд которого не говорит ничего.

— Охо-хо, — веселятся Оскар и парочка других ребят. — Не обольщайся, солнышко, просто выпей это и поехали дальше, — протягивает мне стопку. Принимаю и ставлю обратно на стол.

Веселье нарастает, пока я не свожу глаз с Яроцкого и думаю над тем, как в девятом классе мечтала, чтобы губы именно этого парня стали первыми, которые коснулись моих. А теперь… ни за что на свете этот монстр не станет тем, с кем состоится мой первый поцелуй!

— Макс, пей свою штрафную и поехали уже дальше! — кричит кто-то. Но Макс не двигается — ждёт, пока я скажу хоть слово.

— Он всё равно не станет с тобой сосаться, мандаринка. Просто выпей.

— Она ещё не сделала выбор! — звучит голос Вероники. — А Макс не сказал ей «нет».

И будто током прошибает!

Да что не так с этой Светлаковой?!

Что не так со всеми ими?!

— Сказала же: не играю! — Хватит! Оскар оказывается достаточно пьяным и плохо скоординированным, чтобы и в этот раз успеть остановить меня.

Выбегаю из vip-зоны и, не оборачиваясь, пробиваю себе дорогу к выходу.

«Какая же ты тупоголовая овца, Лиза!» — ругаю себя. Тянусь к карману с телефоном, чтобы вызвать такси, но чья-то ладонь перехватывает за запястье, резко тянет назад и вынуждает остановиться в самом центре танцпола.

Практически обрушиваю на Оскара ведро заготовленных словесных помоев, но вовремя понимаю, что передо мной вовсе не Оскар. Яроцкий держит меня за руку, прижимает к себе и не сводит пугающе пристального взгляда с лица.

— Отвали!

Не отпускает. И вдруг протягивает мне хорошо знакомую открытку, держа её двумя пальцами.

— Ты не можешь сбежать, Лиза, — наклонившись, говорит на ухо, и я чувствую от него запах алкоголя. — Это — твоё второе задание.

— Что…

— Я так решил.

— И дальше что?! Мне всё равно, понял?! — выхватываю у него кусок этой проклятой картонки и швыряю на пол, чем определённо веселю эту сволочь!

— Можешь просто поцеловать меня, — сколько улыбается, в глазах дьявольские огоньки пляшут. — И задание будет засчитано.

— Почему?.. — Не понимаю его! — Я, что — исключение из твоих правил?!

Обхватывает меня за талию с властью, на которую не имеет права и дыханием скользит по уху:

— Тебя ведь никто ещё не целовал, да?

То в жар бросает, то в холод. Кровь фонтаном ударяет в голову и щёки вспыхивают двумя маяками, с потрохами меня выдавая.

— Так и знал, — довольно улыбается. — Чиста и невинна, да?

Какое вообще ему дело?!

— Тогда я точно хочу быть первым, — и в глаза смотреть не стесняется. Наслаждается тем, как меня трясёт от него. — Первым, кто тебя поцелует. Пить тебе нельзя, так что выбора не остаётся. Так?

Ноги становятся ватными, а в голове такой густой туман стелется, что соображать с трудом удаётся.

— Для… ч-чего? — спрашиваю заикаясь.

— Для того, — улыбка Яроцкого становится ещё более острой, — чтобы ты никогда его не забыла.

Вот оно что…

Всё ещё хуже, чем я думала! Яроцкий — не просто обозлённая на весь мир скотина… он самый настоящий садист, которых за решётку сажать надо!

Ни за что и никогда я не посвящу свой первый поцелуй куску дерьма, воспоминания о котором меня будут преследовать вечно! Вот чего он хочет! Именно этого! Чтобы я никогда не забыла мразь, которая превратила мою жизнь в Ад!

— Скажи пароль и можешь начинать, — скользит рукой по спине, всё плотнее прижимая меня к себе. — Давай, Лиза. Это просто.

Просто…

Конечно, просто. Что вообще может быть проще?!

— «Птичка в клетке», — говорю не задумываясь, вырываюсь их самых омерзительных объятий в мире, возвращаюсь за vip-столик и осушаю стопку водки.

Сделала ли я это ради больной игры, в которой участвую?.. Сделала ли я это ради себя, или себе во вред?.. Нет. Я просто хотела плюнуть в лицо этому самодовольному придурку! И я сделала это.

Никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах Макс Яроцкий ко мне не прикоснётся!

«Всё в порядке? Эй? Ты как, спрашиваю? Пошли в медпункт».

«Нет. Всё… всё нор… нормально. Честно».

«С тобой точно всё будет в порядке»?

«Да».

«Уверена? Не больно»?

«Да… Всё в порядке. Мне, правда, не больно».

Глава 11

Тик-так. Тик-так. Тик…

Что это за?..

Переворачиваюсь на другой бок, пытаясь обнаружить слюну в пересушенном рту. Не нахожу, с головой накрываюсь одеялом — странно пахнущим, — и вновь засыпаю.

Тик-так. Тик-так.

Нет, что-то определённо не так.

Настенные часы в нашей с Полиной комнате не тикают так, будто последние секунды жизни отсчитывают. А вот это постельное бельё пахнет совершенно не тем кондиционером, с которым стирает мама.

Открываю один глаз, осторожно выныриваю из-под одеяла и вижу этот злополучный источник умопомрачительно громкого звука — настенные часы в изящной золотистой оправе не принадлежат моей комнате! Как и эти белоснежные обои, как этот глянцевый потолок, как зеркальный шкаф на половину стены, как туалетный столик на кованых ножках, как этот нереально мягкий матрас подо мной, который хочется забрать к себе домой, и это постельное бельё пахнущее розами тоже мне не принадлежит!

Что-то очень… очень не так.

Крепко зажмуриваюсь и считаю про себя до пяти.

И почему голова так болит?

Вспоминаю.

Вот чёрт!

Отбрасываю одеяло в сторону и буквально слепну от яркого света, ударяющего по глазам — солнце светит. Прелесть какая!

Потираю подушечками пальцев виски и ещё трачу несколько драгоценных минут на то, чтобы убедить себя в нереальности прошлой ночи. Буквально внушаю себе это, в итоге сдаюсь, признаю себя законченной дурой и принимаюсь считать пульс, следя за секундной стрелкой на циферблате часов.

Не знаю где я, как здесь оказалась и что это за фигня дымящаяся в кружке на прикроватном столике, но понимаю отлично, что мне крышка, как только вернусь домой.

А ещё меня вот эта ночная сорочка озадачивает.

КТО МЕНЯ В НЕЁ ВСУНУЛ?!

Выдыхаю на ладошку. Здорово. Что Лиза, одной стопкой водки не обошлось? Хватило на полторы, а потом кто-то утащил твои пол организма в не известном направлении?

Трясу головой, стыдясь воспоминаний.

Стопка водки, аплодисменты, довольная улыбка Вероники, озадаченное лицо Яроцкого, свист Оскара, ещё одна стопка (зачем?!) и понеслась душа в Рай!

Что, не развлекалась давно? Не напивалась? Не в курсе, что нельзя?!

Мне конец.

Мама убьёт меня.

«А она ничего», — кричал кто-то, пока я выплясывала на танцполе, трясла волосами и называла эту ночь лучшей в своей жизни.

Блиииин… Где мой телефон?

— Где телефон?!

— Проснулась?

— Когда ты вошла?! — кричу, сама того не ожидая. Слова, как пули из дула ружья вылетают: — Ты почему здесь?! Почему Мы здесь?! Где мы?! И что это за жидкость в кружке? Она странно пахнет!

— Это травяной чай. Отлично помогает от похмелья, — Вероника облачённая в короткий шелковый халатик глубокого синего цвета и в пушистые тапочки в тон, с мягким щелчком прикрывает за собой дверь, складывает руки на груди замирает напротив меня.

— Где мой телефон? Сколько времени? А-а, — смотрю на настенные часы. — Восемь?!! Нет-нет-нет! — Вскакиваю на ноги и тут же плюхаюсь обратно. Головокружение — штука малоприятная.

— Выпей, — Вероника кивает на кружку с дымящейся в ней жидкостью и мягко улыбается, — полегчает.

Поверим на слово.

Фу, гадость какая горькая!

— Сахар к этому чаю не прилагается. Пей, если хочешь живой себя почувствовать.

Ещё глоток. Ещё один. Неееет, это выше моих сил.

— Телефон?! — требую, будто Светалкова его у меня спёрла, а признаваться не хочет!

Негромко усмехается, глядя на меня с нескрываемым любопытством и кивает на всё тот же прикроватный столик, где, разумеется, лежит мой драгоценный телефон!

— Стой, — вновь смотрю на Веронику, — ты не накрашенная?

— Ну, обычно я сплю без косметики.

Господи, о чём вообще я спрашиваю? Какое мне дело до лица этой девчонки, которая с утра пораньше да ещё без макияжа выглядит как произведение искусства?

Верно — никакого дела.

Проверяю пропущенные.

Ну точно — мне конец.

Миллион звонков от мамы и примерно столько же сообщений от Полины, в которых она сначала просит прощения, что плохо прикрыла, затем ругает, что сама виновата, ибо дома надо ночевать, а в последних — ненавязчиво интересуется какого цвета гроб мне заказывать?

Поднимаюсь на ноги и принимаюсь суетливо кружить по комнате в поисках своей одежды.

— Она в стирке.

— Она, что?! — круто разворачиваюсь к Веронике, лицо которой до мандража выглядит умиротворённо.

— Твои вещи сигаретами пропахли, — пожимает плечами. — Или твоих родителей это нисколько бы не обеспокоило?

— Да какая разница? — Оооох! Хватаюсь за головой и вновь опускаюсь на кровать. — Мне конец.

— Я позвонила им.

Секундочку.

— Прости, что?.. Мне тут просто показалось…

— Я позвонила твоей маме, — перебивает Вероника. — Сказала, что ты ночевала у меня.

Ещё лучше. Ну, спасибо! Светлакова нереально облегчила мне жизнь! Теперь перед смертью ещё и объяснять придётся, почему я ночевала у стервы, которую с младших классов на дух не переношу!

— Я сделала всё, что могла, — голос звучит будто по-дружески. — По крайней мере, они не стали заявлять в полицию о пропаже и искать тебя по моргам.

Это да. С этим соглашусь, пожалуй.

— Мне в ночнушке домой идти?

Усмехается, будто я удачно пошутила.

— Я дам тебе свою одежду, Багрянова. Выпей чай и выдохни. Время назад не повернёшь. Ещё душ прими. Жутко выглядишь.

— Как я здесь оказалась? — смотрю неё хмуро. — Я ведь не много выпила. Что там вообще было? Почему я домой не поехала?

— Потому что я решила, что родители твои не обрадуются, когда Макс вручит им тело дочери со словами «Убивайте её нежно».

— Макс? — Это всё, что услышала. И аж передёрнуло.

— А ты думала, Я тебя на своей спине до кровати тащила?

— А кто меня тащил? — трясу головой, которая болит, и тут же добавляю: — Почему ОН меня тащил?!

— А кто должен был? — фыркает, отбрасывая за спину блестящие чёрные локоны. — Оскару надо было доверить твоё тело? В следующий раз…

— Нет! В смысле — следующего раза не будет.

— Я думала, тебе понравилось, — усмехается, шагает к туалетному столику, опускается на белоснежный мягкий пуфик и задумчиво смотрит в своё идеальное отражение.

«Как вообще можно родиться такой красивой»? — в голове невольно мысль проплывает.

И как обычно у меня это бывает: раз, и стадия неоправданного возмущения превращается в стадию «сдулась, как воздушный шарик».

— Так я… я там, ну… в баре… Всё было ужасно, да?

Брови Вероники слегка выгибаются, а холодные, практически прозрачного цвета глаза в зеркале находят мои.

— Нет, — отвечает, поразмыслив. — Ничего позорного ты не сделала, Багрянова. Но если интересуют детали, то лучше спроси у Макса.

— Почему у него?

— Потому что возиться с тобой было не моей проблемой.

— А Яроцкий типа возился, да? — фыркаю цинично и отворачиваю голову к окну, щурясь от солнца.

В груди щемит, голова кружится…

«Молодец, Лиза, теперь плати за свою глупость».

— Он привёз тебя в бар, — спокойно говорит Вероника, — его и ответственность.

— Яроцкий обделён этим чувством.

— Даа?.. Тогда почему ты здесь, а не у того мужика к которому на шею вешалась? Задницей об него тёрлась, точнее… скорее он об тебя тёрся, но поверь, судя по твоему выражению лица, ты не возражала.

Враньё.

— Не было такого!

Вру Я — могло быть, потому что ничего не помню! Таблетки усилили действие алкоголя, я была сама не своя.

Вероника усмехается, разворачивается на пуфике лицом ко мне, выпрямляет спину, демонстрируя идеальную осанку, и забрасывает ногу на ногу.

— А мне есть смысл врать?.. Если забыла, напомню: ты сейчас в моём доме находишься, в моей кровати, пьёшь мой чай, а я что-то спасибо не слышу. Или хотела проснуться в кровати того мужика?

— Я… с ним…

— Нет. Кроме грязных танцев ничего не было. И это тоже благодаря Максу, — улыбается. — Но ведь и он от тебя спасибо не дождётся?

— Это всё было по его вине! — шиплю яростно. — По вашей вине! По вине этой тупой игры, в которую вы меня втянули!

Вероника выдерживает паузу, не меняясь в лице. Просто смотрит, будто я действительно на колени перед ней упасть должна и благодарить до потери сознания.

Кстати насчёт потери сознания…

Нехорошо что-то.

— Почему ты это делаешь? — качаю головой. — Что тебе от меня надо? Кто ты? Судья, да? Ну и как? Я справилась со вторым заданием? Все довольны?!

— Я принесу тебе одежду, — покачивая бёдрами шагает к двери, когда я вскакиваю на ноги и преграждаю ей дорогу.

— Ответь мне! Что тебе от меня надо?! Думаешь, я слепая? Почему ты защищаешь меня? Выгораживаешь? Помогаешь? Это тоже часть игры? И… — заминаюсь, сжимая в кулаках подол ночной сорочки. — Ты меня переодела?

— Я. И что? Лифчик не снимала, не переживай.

— И… не видела ничего?

— Что? — хмурится. — Меня твоя грудь не интересует, Багрянова.

— А что интересует? — перевожу тему. — Что тебе от меня надо?

Склоняет голову набок и пристально смотрит. Не злится, даже не раздражается. Забавляется! Вот что делает Светлакова!

— Ты мне не интересна, — говорит наконец, слабо улыбаясь. — Но ты интересна Максу, а значит… я должна за тобой присматривать.

Эм-м… пауза тишины длится слишком долго и совершенно не помогает мысли в голове усвоится.

Что-то не очень на ревность с её стороны похоже.

— Хорошо, Багрянова, слушай, — тыкает пальцем мне в грудь и идёт на меня, пока ноги не упираются в кровать, и я не опускаюсь на мягкий матрас. — Всё, что будет сказано в этих стенах, останется в этих стенах, поняла?

— А разве не для этого я здесь? Ведь для этого!

— Хм… ты права. Я собиралась поговорить с тобой и раз уж ты так настаиваешь…

— Давай ближе к делу. Мне домой надо.

А ещё состояние какое-то не радужное…

— Я хочу помочь тебе, — без запинок выпаливает. — С игрой. Хочу, чтобы ты прошла её до конца.

Фыркаю:

— А я взяла и поверила.

— Я в её центре, как и ты. Разница лишь в наших ролях, — опускается рядом на кровать и выглядит потрясающе уверенно в себе.

— И чего ты хочешь? — Не верю я ей.

— Хочу, чтобы ты не сломалась.

— Да какое тебе…

— Я уже сказала: Макс в тебе заинтересован! — голос Вероники звучит с нажимом. — Что-то в тебе его цепляет, кому, как ни мне видеть это? Ты для него, как сложная загадка, я вижу, как он на тебя смотрит, будто задачку решает.

— И что? — не сдерживаю абсурдного смешка. — Думаешь, я ему нравлюсь? Знаешь же, что это полный бред.

— Разве я сказала, что ты ему нравишься? — сужает глаза и холодно усмехается. — Я сказала: ты ему интересна, не более. Ты — исключение из его правил уже только потому, что прежде Макс не был куратором ни для одной «птички».

— Сейчас лужицей от счастья растекусь.

— Не будь такой агрессивной, — Вероника качает головой. — Тебе выгодно стать со мной союзниками.

— Будешь за меня задания выполнять?

В глазах Вероники вспыхивает интерес, а улыбка становится довольной:

— Мне нравятся твои «шипы». Никто из нас не думал, что ты окажешься… такой.

— В чём заключается твой союз? — перевожу тему. У меня нет времени на разговоры с этой стервой!

— Всё очень просто, — вновь говорит ласково и спокойно. — Делай всё, что говорит Макс. Позволь ему с собой поиграть. А я… взамен помогу тебе с заданиями.

Глаза невольно на лоб лезут.

Да она издевается!

— Хочешь, чтобы я его ручным зверьком стала?!

— Просто не отталкивай его.

— Боже… Поверить не могу, — вскакиваю на ноги. — Это мы сейчас о твоём парне говорим?! А если он мне ноги раздвинуть захочет?

Эти слова определённо веселят Светлакову — уж очень она уверена в себе. Холодный смех продолжает звучать в моей голове даже после того, как она замолкает, встаёт передо мной и смотрит, как на второсортный товар.

— Если и до этого дойдёт, — сдерживает смех, — во что сложно поверить. Ты сделаешь и это, Багрянова.

А Макс точно её парень?..

— Я сделаю всё, чтобы он был моим. Всё, чего он захочет.

Качаю головой и отхожу на два шага назад. Сжимаю в руке телефон, готовая вызвать такси и поехать домой даже в таком виде.

Они сумасшедшие! Все они!

— Я хочу помочь ему, — говорит неожиданно резко. — Хочу, чтобы Макс успокоился. Закончил, наконец, эти игры, начал жить нормальной жизнью!

— Почему бы тебе не сказать об этом ему?

— Потому что он не станет слушать. Он помешан на игре. Помешан на «птичках». Помешан на мести.

— На мести? — хмурясь, смотрю в её лицо. — Постой… Я сейчас правильно расслышала? Это… месть? — Не сдерживаю смеха. — Шутишь? Ему не за что мне мстить. Мы даже не общались с ним! И уж поверь: я твоего психопата точно ни чем обидеть не могла!

— Но видимо обидела, — отвечает приглушённо и, чёрт, вижу — не шутит!

— Бред какой-то… — хожу из стороны в сторону, а в груди всё сильнее сжимает. — Дай одежду. Мне домой надо.

Рука Вероники так внезапно падает на плечо, что замираю скорее от неожиданности, чем от сжимающихся на мне пальцев.

— На тебе всё должно закончиться, — шипит вкрадчиво. — Ты особенная для Макса, Багрянова, я точно это знаю. И только ты можешь дать ему то, что спасёт его!

— Ты о подчинении говоришь? — злобно усмехаюсь. — Прости, но я пасс быть успокоительной пилюлькой твоего парня.

— Просто заверши игру. Этого он хочет.

— Тогда ему полегчает? — Даже не пытаюсь сдержать смех. — Он больной урод! Садист! Ему никогда не полегчает! Ты сама-то знаешь причину? Кто эту игру придумал, знаешь? За что твой Яроцкий над людьми издевается?

Молчит. А я вижу ответ в её глазах.

Усмехаюсь:

— Ты сама ничего не знаешь. — Сбрасываю с себя её руку и иду к зеркальному шкафу, сбираясь самолично найти хоть какую-нибудь одежду.

— Чача знает.

И тут я замираю.

— Можешь у своего парня спросить.

— Он мне не… Стой. При чём здесь Паша?

— А ты не знаешь, что они с Максом друзьями были?

— Знаю, — подхожу ближе, — но какое отношение Паша имеет в вашей больной игре?

— Я не могу сказать тебе того, в чём сама не уверена, — будто сожалеюще выглядит. — Всё полетело к чертям со смертью Кости, жизнь Макса перевернулась, стала настоящим Адом. Он сломался, все об этом знают. Тот Макс, каким он был год назад, умер в один день с его лучшим другом.

— Пусть так, но Костю убила машина, а не я. О какой мести ты говоришь?

— Я говорю о том, что знаю, — Вероника облизывает губы и отворачивает голову к окну. — Макс с катушек слетел, сам не понимает что делает. И я, — круто поворачивается ко мне, — участвую во всей этой лаже только для того, чтобы помочь ему, понимаешь? Он один! Никого у него не осталось.

— И мне не жаль его, — отвечаю тихо. — Костю нужно жалеть — он умер. А его лучший друг оказался настоящим козлом! И мне совершенно не жалко Яроцкого! Если крыша поехала, пусть идёт и лечится.

— Ты не знаешь, о чём говоришь! — в глазах Светлаковой сверкает злость.

— Как и ты, — отвечаю спокойно. — Никто не знает, кто такой Макс Яроцкий. Никто ему не поможет, пока он сам этого не захочет. Дай одежду. Пожалуйста.

И вновь смотрит так, будто мы лучшие подружки, а я её с днём рождения не поздравила. Сколько не пытаюсь понять Светлакову, а не выходит. Почему они вообще вместе? В средних классах она его даже симпатичным не считала! Сама слышала, как обсуждала его сомнительную популярность с подружками. И вот… эти двое встречаются!

— Это тебе, — вытаскивает из кармашка халата серебристого цвета флэшку и протягивает мне. — Макс передал.

Выхватываю так быстро, как только могу: а вдруг передумает?

— Ты… ты смотрела? — дышу вдруг тяжело и отрывисто, а перед глазами разноцветные зайчики пляшут, да и кислород будто заканчивается.

Плохо дело…

— Нет. Мы не имеем права смотреть компромат на «птичку», — будто из-под воды звучит голос Светлаковой. — Это одно из главных правил.

— То есть… вы даже не знаете, чем угрожаете? На понт получается берёте? Запугиваете! — В ногах появляется слабость, а боль в груди нарастает. — И не интересно даже?

— Лично я не вижу ничего интересного в том, чтобы копаться в чужом грязном белье. И сказала же: это одно из главных правил. Какой смысл угрожать тайной «птички», если это больше не тайна?

— Но кто-то же его смотрит… Проверить его кто-то должен… — Всё хуже и хуже. Выдыхаю отрывками: — Куратор? Только он?

— Иногда. Когда ситуация вынуждает. Или как в случае с Сашей Романовичем. На него ничего не нашлось, так что пришлось делать компромат уже в процессе игры. Но все знают, как для Романовича это закончилось. На тебя же компромат нашёлся сразу.

— Откуда знаешь, если не смотрела? — Дышать, дышать… Вот так, спокойно, всё хорошо.

— Потому, Багрянова, что эта налаженная система, понять которую сможешь только тогда, когда дойдёшь до пятого задания. Ты — всего лишь звено в одной цепи. Это манипуляция, но поверь тому, кто точно знает — всё более чем серьёзно.

Крепко зажмуриваюсь, пытаюсь сделать вдох поглубже, но лёгкие огнём горят и чувство, будто весят с тонну, к полу тянут.

— Эй? Багрянова… Багряноваааа… Багряноваааа…

Помню, как от удара о пол тупая боль прострелила бок.

А больше ничего не помню.

* * *

Приборы пикают. На лице кислородная маска. Так знакомо…

Глаза закрыты, боли нет, только слабость… дикая слабость разливается по телу, в груди ещё саднит немного, а стоит приоткрыть веки, как белый потолок начинает раскачиваться из стороны в сторону, да так сильно, что тошнота подкатывает к горлу, укачивает, как на волнах.

Закрываю веки. Вновь засыпаю.

— С ней всё будет хорошо, — голос моего врача — Геннадия Степановича доносится до сознания будто далёким эхом, когда вновь просыпаюсь. — Слишком большая нагрузка на сердце, организм не выдержал. Анализы показали следы алкоголя в её крови.

— Боже… Лизааа…

— Слишком большой стресс. Я вас предупреждал.

Женщина в ответ плачет — это слёзы моей мамы. Я подвела её. Я обещала…

— Успокойтесь. Жизни Лизы сейчас ничто не угрожает. Оставим её у нас до полной стабилизации состояния, затем она снова сможет вернуться домой.

— Но не в школу! — Папа зол. И скорее всего на себя, разрешил мне, позволил, поверил.

Его я тоже подвела.

Геннадий Степанович отвечает спустя паузу:

— Я бы не стал ограничивать Лизу. Не забывайте: ваша дочь подросток, пусть и… состояние её здоровья довольно шаткое. Чем больше будете запрещать ей, чем чаще она будет оказываться здесь. Поймите меня правильно, это не домыслы — так показывает опыт. Я бы рекомендовал вам регулярное посещение психолога.

— Лиза отказалась, — мама продолжает лить слёзы. — Да и… она всегда была такой послушной, примерной девочкой, что мы и не стали настаивать.

Геннадий Степанович тяжело вздыхает:

— Она — ребёнок. В этом возрасте жизнь Лизы может быть настолько переменчивой, что глазом моргнуть не успеете, а она уже другая. Я заметил… её цвет волос.

— Я тоже, — рычит папа, скорее всего поглядывая на маму. — Хотелось бы поподробнее узнать, что стало причиной таким переменам?

— Что ж… — Геннадий Петрович не даёт ссоре разгореться, — завтра Лизу переведут в палату и вы сможете навещать её чаще, сегодня же прошу вас дать девочке отдохнуть и не тревожить её расспросами, которые могут усугубить и без того шаткое состояние.

Потолок кружится, кружится… Раскачивается из стороны в сторону, как безмолвная колыбельная.

Спи, Лиза, засыпай.

Глава 12

— Прекрати… Прекрати. Полина, прошу, прекрати реветь! У меня уже одеяло от твоих слёз мокрое!

Полина шморгает носом, хватает с больничной тумбочки салфетку и громко высмаркивается.

— Ты могла умереть, — и будто сама с собой разговаривает. — Умереть могла.

— Всё как всегда. Ничего нового, — пытаюсь её как-то подбодрить, но Полина продолжает лить слёзы. Что тут поделаешь, такая уж у меня сестра — каждый день разная сумасшедшая сестрёнка.

Я в больнице уже три дня. Из реанимации перевели в отделение терапевтической кардиологии в платную палату хоть и с совдеповским ремонтом: отшелушивающейся побелкой, выкрашенными в грязно-жёлтый стенами и древними жалюзи на окнах, но зато я здесь одна, за что родители и платят, судя по всему. Чем платят, когда у нас денег в обрез? Хороший вопрос, но пока не стану интересоваться, и без того проблем на их головы навалила.

И спасибо доктору… убедил их, что наказывать меня сейчас — не очень разумно.

Наказывать?.. Да бросьте, я родилась наказанной.

Два дня мама не отходила от койки, заставляла есть через силу, спать через силу, даже читать запретила — якобы организму нужен полный отдых. Разумеется, о том, что я себя отлично чувствую, с тем же успехом можно было стенке рассказывать.

Папа делает вид, что не злится, но я слишком хорошо его знаю — «отпустит» его только через недели две. Он у меня хоть и строгий, со стальной закалкой, но себя очень винить любит, буквально мысленно наказывает, ругает, каждый раз, когда что-то идёт не по его плану. Ну или на Полине злость срывает… не повезло моей сестре. Меня-то не накажешь, даже оплеуху не отвесишь, мало ли как сердечко отреагирует. Вот и достаются все «вкусняшки» семьи Багряновых моей младшей сестре. Даже жалко её, поэтому и пытаюсь быть помягче, на уступки иду, защищаю…

Сидит сейчас душится слезами, хоть и заверяю, что всё со мной нормально, но Полина будто не слышит. А у меня вот к ней куча вопросов. Заорать, чтобы замолкла, что ли?

— Что в школе? — пытаюсь достучаться.

Вновь высмаркивается, заправляет за уши светлые волосы, с которых практически смылась голубая краска и трёт распухшие от слёз глаза.

— Что там может быть? Школа, как школа, — отмахивается и с минуту неотрывно смотрит на капельницу, будто считает падающие капельки физраствора.

— Почему раньше не пришла ко мне? — ёрзаю в скрипучей койке, от которой уже реально болит зад, пытаюсь приподнять подушку повыше; Полина помогает.

— Угадай, — бросает не глядя.

— Папа наказал?

— Хорошо, что не побил.

И вправду… хорошо.

— Прости, — прочищаю горло, в котором першит. — Больше не стану просить тебя меня прикрывать.

Полина мнёт пальцами уголок от моего пододеяльника, и я вижу, как по щекам вновь стекают слёзы.

Глупая. Она тут в чём виновата? Это я дура. Это Яроцкий мудак.

— Спросить хотела: это Вероника ведь скорую вызвала?

— Да. И маме позвонила.

— И как много она теперь знает?

— У мамы спроси. Она с ней разговаривала, а не я.

— А разве Вероника — не твоя подруга? — прячу в голосе скептицизм.

Полина поднимает на меня красные глаза:

— Да не знает она ничего. В школе многие треплются о том, почему ты в больницу загремела, кто-то даже ставки делает…

— Всё, как обычно.

— Да, но главная версия: недомогание, стресс, упала в обморок вот и всё. Вот что сказала Вероника, а все, понятное дело, в это поверили.

Раздумываю, кусая губу. Правда ли всё так?

— У меня была флэшка, — с опасением смотрю на Полину. — Мама… мама не видела?

— Какая флэшка? — слёзы высыхают в глазах сестры, лицо напрягается.

— Серебристая такая… на маленькой цепочке. Вероника тебе ничего не передавала?

— Мне? Почему она должна была передать её мне?

— Да просто… просто ты говорила, что вы близки, вот я и подумала.

Подумала, что раз уж Вероника знает, что Полина также участвовала в игре, то почему бы не передать копию записи через мою сестру?.. Но нет, видимо флэшка всё ещё у Светлаковой.

— Я завтра спрошу у неё.

— Нет, не надо.

— Почему? — Полина хмурится. — Что на той флэшке?

— Ничего хорошего, — тяжело вздыхаю.

Полина задумывается, но вскоре качает головой:

— При тебе был только телефон и немного денег в одежде, которую Вероника домой к нам привезла. Мама не очень-то её визиту обрадовалась. Папа вообще сказал, что не дай Бог нас ещё хоть раз с ней рядом увидит.

Вздыхаю:

— Считают, что это Вероника меня напоила?

— Ну ты типа у неё ночевала. Всё логично.

— Я у неё и ночевала.

— Но мама не знает, что ты половину ночи в баре протусила. Почему мне не сказала? Я думала ты с Чачей развлекаться ходила.

Отвожу взгляд и вновь вздыхаю:

— Вероника тебе сказала?

— Сказала, чтобы я лучше за тобой присматривала. И что бар — не место для такой, как ты.

— Такой, как я? — усмехаюсь. — Почему она это тебе сказала, а не своему Яроцкому?

— Так это он тебя…

— Хватит, — прикрываю глаза и откидываюсь затылком на подушку. — Не хочу о нём говорить.

— Он три для уже в школе не появляется.

— Хватит, Полина!

— Прости… — тупит взгляд.

Надоело слушать о Яроцком! Надело говорить о Яроцком! Надоело думать о Яроцком! Постоянно о нём думаю! Как заноза в заднице!

— Папа сказал, что не пустит тебя больше в школу.

— Тогда его дочь без среднего образования останется.

— Ты сама виновата, Лиз.

— Нотации мне теперь читать будешь?!

— А что?!

— Можно? — Лицо Паши и белая розочка с ещё не раскрывшимся бутоном просунутые в дверь палаты очень вовремя обрывают наш спор.

— Привет, Чача, — бросает ему Полина гадко. — Роза? Как банально. Я уже ухожу. Можете делать свои делишки, только не перестарайтесь.

— Полина!

— Что?! — замирает у дверей и всплескивает руками. — Прости, что вообще пришла тебя навестить! Больше не приду!

А я уже говорила, что у моей сестры вечное ПМС? Ну вот.

Чача не уходит из палаты до тех пор, пока не является медсестра и не зовёт меня на физиопроцедуры. И за эти несколько часов проведённых вместе я готова сказать Паше большое спасибо! Он — единственный, кто не завёл песню о том, какая я глупая, не расспрашивал, почему пила, с кем пила и что вообще со мной происходит. Знаю, Паша потом задаст все эти вопросы, долго терпеть не сможет, надо же и ему меня поучить, но, по крайней мере, сейчас я благодарна ему за разговоры ни о чём, за то, как расслабленно смогла почувствовать себя в его присутствии. А ведь могла бы и сама его вопросами закидать. Отлично помню наш с Вероникой разговор. Но… решила перенести все расспросы до лучших времён.

Больше ко мне не подключали всякие проводки, не надевали кислородную маску и даже разрешили пройтись по коридору, так что закат я провожала стоя у окна и раздумывала над глупостью вроде: почему дни, когда светит солнце, а не стеной идёт дождь, мне приходится проводить в больнице и давиться чувством одиночества и собственного бессилия?.. Ведь игра ещё не закончена, а я так и не узнала, что было на флэшке. Уверена, на той, что сейчас у Вероники — копия видео. Оригинал остался у Яроцкого. И вот невольно задаёшься вопросом — смотрел ли он? Знает ли что там — на флэшке. И если это видео каким-то образом связано с моим здоровьем, неужели в этом парне не осталось ни капли человечности, раз он продолжает меня уничтожать?..

Последние лучи окрасили улицы в красный, когда под окнами больницы остановился мотоцикл, водитель в шлеме поднял голову и, несмотря на то, что отлично знала — в окнах пятого этажа, в которых отражается солнце меня вряд ли можно увидеть, мурашки бессовестно побежали по коже, а странная глупая бабочка крыльями забилась в животе.

Я всё ещё помню тебя, улыбчивый мальчик с ямочками на щёках и искрящейся теплотой в зелёных глазах. Как жаль, что тебя не стало.

Глава 13

Неделю спустя

— Помни, ты поклялась отцу, что подобное больше никогда не повторится! — Мама стоит в коридоре и поучает меня. Сильная женщина, глаза которой блестят от слёз.

— Знаю, мам. Больше никаких пьянок, никаких ночёвок вне дома, никакой Светлаковой, — зашнуровываю кеды, сидя на пуфике в коридоре, а мама плечом подпирает встроенный в стену шкаф и держит в руках кружку с дымящимся кофе.

Полина сегодня ушла на полчаса раньше: то ли обиду на меня затаила, то ли не желает появляться в школе плечом к плечу с сестрой, которую там уже чуть ли заразной не заклеймили.

А я вот только выходить собираюсь. Волнуюсь ли? Есть такое.

И снова в школу, как в первый раз.

«Выше нос, плевать на всех, пусть шепчутся, нет до них никакого дела», — повторяю про себя, как мантру.

До Светлаковой нет дела. До Яроцкого нет. Хотя… пожалуй немного душит интерес посмотреть на физиономию человека по вине которого оказалась в больнице. Неужели ни капельки совесть не душит? Сомневаюсь, что она вообще у него есть.

Из больницы меня выписали три дня назад. Но ещё там мама не выдержала и принялась мягко меня поучать, умолять больше так не поступать, а то она поседеет раньше времени, а отец и вовсе запрёт меня в кладовке и больше никуда не отпустит и плевать в какой Ад превратится моя жизнь. Ведь, по крайней мере, здоровью моему ничто угрожать не будет. Что тоже довольно сомнительно. Ну какая жизнь в кладовке? Серьёзно. Или у бабушки за пятьсот километров отсюда — та же кладовка.

— Как тебе новый рюкзак? Нравится?

— Мам, откуда деньги?

— Лиза, — вздыхает, — просто не думай об этом, а я не стану спрашивать, куда делся твой старый. Идёт?

— Идёт, — пожимаю плечами, ещё с несколько секунд смотрю на новенький рюкзак из кожзаменителя с золотистыми молниями, набрасываю стёганую куртку поверх мягкого белого свитера, вязаную шапочку на голову натягиваю, ещё раз смотрю на себя в настенное зеркало над обувным шкафчиком и только ради мамы сдерживаю удручённый вздох.

Сегодня я пыталась красиво накраситься. Даже косметику у Полины позаимствовала. Но, мягко говоря, вышло не очень. Никогда не было желания учиться правильный макияж делать; ресницы тушью подкрасить, прозрачный блеск для губ, да и отлично. «Естественная красота — всегда модно», — любит говорить мама, убеждая, что я очень даже хорошенькая, на что Полина обычно фыркает и заверяет, что на серых мышей в наше время никто не смотрит.

Может и так. Вот только раньше меня это не особо волновало, даже во времена влюбленности в Макса понимала, что яркая помада, или вызывающий цвет волос скорее рассмешат такого парня, как он, чем привлекут нужное внимание. Так что и не загонялась особо, да и неряхой меня тоже не назовёшь. Заучкой, батаничкой — нет. Грязнулей неопрятной — нет. Я где-то на том уровне серости, которая и в глаза не бросается, но и восхищения не взывает. Обычная — моя внешность. В отличие от Светлаковой, которую не понятно за какие заслуги природа идеальным телом и личиком не обделила.

Мой нос слишком вздёрнут в отличие от прямого и безупречного носа Вероники. Губы не достаточно полные, чтобы стать изюминкой. Ресницы вовсе не пышные, а брови далеко не лучшей формы, хотя… на переносице не срастаются — уже хорошо.

Вероника загорелая, а я бледная, как поганка. Её глаза даже без косметики выразительные, а мои хоть и большие, но серые, призрачные какие-то и совершенно не привлекательные.

Хорошо хоть тоник с волос смылся. Пришлось постараться.

И чем это я занимаюсь?

С чего вообще вдруг себя с Вероникой сравниваю?..

Удручённый вздох всё же вырывается на свободу.

— Пока, мам.

— Люблю тебя! — целует в щёку. — Сегодня у нас семейный ужин, много чего обсудить надо, в том числе поездку к бабушке, так что никаких планов на вечер.

— Какие могут быть планы на вечер у той, кто наказан и обязан сидеть дома?

— Ну ты же всё понимаешь.

— Конечно, — улыбаюсь. — До вечера.

Спускаюсь по ступеням, проверяя время на дисплее телефона и понимаю, что вышла раньше, чем следовало бы, так что вероятнее всего Зою ещё ждать придётся.

А ещё придётся сделать вид, что это белоснежное «BMW» s-класса, которое как отполированный бриллиант блестит в лучах утреннего солнца и припарковано у моего подъезда принадлежит вовсе не семье Вероники, и это вовсе не она сейчас вылупилась в окно и подзывающе машет ладошкой.

— Лиза! — кричит вслед, когда я уверенной походкой двигаюсь прочь. — Лиза!

— Ты вспомнила моё имя? — посылаю ей холодную улыбку и продолжаю идти.

Догоняет, цокая по асфальту своими каблучками, и преграждает мне дорогу.

— Поговорить надо, — слова вместе с облачками пара вылетают у неё изо рта.

— Спасибо от меня ждёшь?

— Ты кое-что у меня забыла, — демонстрирует флэшку. Ту самую, которую Яроцкий мне передать просил.

Облизываю губы и не спускаю глаз с этого проклятого носителя памяти!

— Я смотрела, — вдруг говорит Светлакова, и у меня изо рта вырывается такой странный звук, который даже при желании повторить не смогу.

— Ты… ты… ты что? — с трудом языком ворочаю. Вот так новости!

Вероника впихивает флэшку мне в ладонь, распрямляет плечи и складывает руки на груди:

— Я должна была. Не собиралась, но в итоге решила, что так будет лучше для тебя. Час назад посмотрела. И вот так сюрприз — ничего кроме чёрно-белого видео с бьющейся в клетке птицей на ней нет.

— По-по-постой… — качаю головой и смотрю на флэшку так упорно, словно она кокон из которого вот-вот бабочка должна вылупиться. — Как это? И почему ты смотрела? А как насчёт чужого грязного белья?!

— Я должна была узнать, что на ней, после того, как ты на моих глазах в обморок грохнулась, — говорит с нажимом. — И дураку понятно, что у тебя проблемы со здоровьем и судя по всему конкретные!

— Тебя это не касается!

— Не угадала! — ловит меня за руку и разворачивает к себе. — Садись в машину. Водитель папы отвезёт нас в школу, а по дороге поговорим.

— Меня Зоя ждёт, — шиплю злобно. — Отпусти!

Но Вероника будто не слышит:

— Кардиология. Что? Удивлена, что я знаю?

Молчу. Потому что и вправду удивлена. Мама заверила, что Светлаковой ничего лишнего не сказала, так что узнать о том, в каком отделении я лежала она могла только благодаря…

— У моей семьи достаточно большие связи, чтобы выяснить в каком отделении ты лежишь.

«Что ж тогда навестить не заскочила?»

— Не сунь нос не в своё дело, — ну вот и уверенность в голосе куда-то делась.

— Сядь в машину, Лиза. Давай спокойно поговорим.

— Я сказала: меня Зоя ждёт. Ты вообще слышишь кого-нибудь ещё кроме себя?

Отворачивает голову, собирает алые губы в трубочку и медленно выдыхает, пока я не свожу с неё пристального взгляда.

— Я никому не сказала, что у тебя проблемы с сердцем, — произносит, смягчившись, будто я теперь растаять должна и расцеловать её от благодарности. — Насколько всё серьёзно?

— А что? — холодно усмехаюсь. — Думаешь, твой парень исключит меня из игры, если узнает?

Молчит. И так многозначительно смотрит, что ответ уже звенит в моей голове, ещё прежде чем Светлакова его озвучивает.

— Ты не будешь ему говорить, — протягиваю с мрачным пониманием. — Тебе это не выгодно.

— Но я и смерти тебе не желаю!

— Тогда зачем видео с флэшки удалила?! Я могла бы знать, что на ней, если бы не…

— Я не удаляла его! — голос звенит, как сталь. — Подумай ещё раз: зачем мне это?

В таком случае, получается, что Яроцкий обманул меня?..

Вот уж неожиданность!

Вероника приближается на шаг:

— Что бы там ни было — оно есть, Багрянова. И буду честна с тобой: даже если Макс узнает, что ты больна, он…

— Не остановится?

— Он… остановится, возможно. Но если ты ещё не поняла: Макс — не единственный, кто управляет игрой. Понимаешь о чём я?.. Те парни, в баре, половина из них замешана. Новые друзья Оскара. Они развлекаются так, Багрянова! Ставки между собой на «птичек» делают. И как думаешь, кто-то из них хочет спустить в утиль свои деньги?.. Кто-то хочет лишиться развлечения?.. Да плевать им на тебя и на твоё здоровье. Если Макс контролирует секретность компроматов ради честности игры, то те ребята контролируют всё остальное. И Макс считает себя главным только потому, что они ему это позволяют. Всё слишком далеко зашло, хоть и начиналось вполне безобидно. Не было ещё такого чувства, что за тобой следят?.. Может, всё-таки сядешь в машину?

— И… для чего ты мне всё это рассказываешь? — Чувство преследования, как по щелчку пальцев вернулось, так что с трудом удержалась от желания обернуться.

— Ты знаешь почему. — Щурит глаза. — А ты? Почему вообще свою болезнь скрываешь? Что в ней такого? Почему вся школа ломает голову над тем, что с тобой не так, а всё оказывается настолько просто?

Вздыхаю, прячу флэшку в карман куртки и отвожу взгляд в сторону:

— Потому что я так хочу.

Слышу холодный смешок Вероники:

— Ты странная, Багрянова. Очень.

— Мне пора.

— Стой, — вновь останавливает и таким взглядом смотрит, будто умолять собирается. — Просто… просто помоги мне, чёрт! Помоги вытащить Макса из этого ада! Ты же помнишь, каким он был?.. Помнишь же!

— Я не…

— Ещё не всё потеряно! Он… Макс он… одержим этой игрой, местью к тем, кого считает виноватыми в смерти Кости. Уверена, это так!

— Вот здесь я вообще пролетаю.

Вероника замолкает, и я вижу, как она правильные слова подобрать пытается. А ещё впервые вижу, как в её бездушном, высокомерном взгляде появляется нечто иное — живое, болезненное.

— За что ты его так любишь? — шёпотом озвучиваю мысли.

Вероника с горечью усмехается, и вот снова я вижу то, чего по всем законам природы эта ледяная королева должна быть лишена — слёзы скапливаются в уголках её красивых глаз.

— Разве ответ на этот вопрос существует? — спрашивает, печально улыбаясь. — Я лишь… лишь могу пожелать тебе, Багрянова, никогда не оказаться в ситуации, когда твой любимый человек будет вариться в самом пекле Ада, а ты будешь бессильна его спасти.

Нееет… Не прокатит. Пусть даже не пытается давить на жалость!

— А то, как это всё на мне сказывается, тебя и Яроцкого не интересует?

— Тогда иди и сама скажи ему, что больна! — всплескивает руками. — Скажи! Почему нет? Почему до сих пор не сказала? Что это за тайна такая, которую ты рассказать боишься?.. Не скажешь?.. — Усмехается, стряхивая со щёк слёзы прорвавшие оборону. — Не всё так просто, да, Багрянова?

— Я уже сто раз сказала, что ни тебя, ни Яроцкого, ни кого-либо ещё это не касается.

— Тогда что планируешь делать? — вопросительно выгибает брови. — Собираешься пройти игру до конца? А что если… что если не выдержишь?

Не хочу отвечать. Хочу поскорее закончить этот разговор!

— Подумай о том, что я тебе предлагаю, — звучит уверенно. — Ты пройдёшь игру до конца с моей помощью, и всё это дерьмо останется позади. Для всех нас!

— С чего ты вообще так решила? — хмурюсь, складывая руки на груди.

— Просто уверена — ты последняя. Для Макса последняя. Он закончит на тебе, а дальше… пусть игра продолжается без него. Мне нет дела до Оскара и остальных. Я помогу тебе выполнить оставшиеся три задания. Даю слово, что ничего плохого с тобой не случится! Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты с лёгкостью и как можно быстрее закончила игру.

Усмехаюсь:

— А Максу и остальным эта лёгкость понравится?

— Они не узнают о нашем договоре, — отвечает вкрадчиво. — Давай вместе положим этому конец, Багрянова. Помоги мне вытащить его!

А разве должна?

Нет, ну серьёзно, а обо мне кто-нибудь подумал?

— Ты не пострадаешь, — заверяет и так уверенно, чёрт возьми. А смотрит как… И эта девушка передо мной — та самая Светлакова? Меня об одолжении просит? Помочь просит?

— Клянусь, Багрянова, если понадобится, я всё за тебя сделаю.

Вот это да… Вот это любовь. Только как про себя проговариваю, звучит уж слишком скептически. Злюкой я какой-то стала, совсем доверия к людям нет.

— Я хочу знать, что на видео, — разговор принимает оборот деловых переговоров. — На настоящем видео!

Вероника будто бы с облегчением вздыхает и победно улыбается. Думает, что я согласилась помочь её чокнутому парню, но всё, чего хочу я — это помочь самой себе.

— Ты опоздала, — жалуется Зоя, при виде меня и отлипает от детских качелей.

— Прости, — с трудом, но улыбаюсь в ответ. — Планировалось, что ждать тебя буду я.

Первую половину дня Яроцкого в школе не наблюдается, так что вся парта вновь достаётся в моё распоряжение. И удивительно, но сегодня я чувствую себя совершенно иначе. Всем будто стало на меня плевать! Не дразнят, шуточки не отвешивают — даже Саша Кирилов помалкивает, только Зою задевает, что стало у него уже чем-то вроде привычки. Никто не интересуется, в какой такой обморок я грохнулась, почему лежала в больнице, да и в общем атмосфера в классе как-то поменялась — я будто бы перестала быть объектом повышенного внимания. Ну, или почти перестала: на перемене между вторым и третьим уроками девчонки из параллельного класса довольно шумно обсуждали вероятность моей заразности.

— Тебе не кажется, что странно тихо стало? — интересуется Зоя у кабинета математики и скептическим взглядом рассматривает наших одноклассников.

А я смотрю на Веронику, потому что точно знаю, кто она — причина, по которой всем дружно стало на меня плевать. Все даже удивляться побоялись, когда сама королева школы села за мою парту на втором уроке и вела себя так, будто мы с ней лучшими подружками стали. Ещё бы… кто хочет быть врагом самой Светлаковой?

— Ты ей денег, что ли отстегнула? Сколько? — Только Зоя с лёгкостью высказывается на этот счёт. — Светалкова весь день тебе лыбу давит.

— Пусть давит, — отмахиваюсь, не заинтересованная в любезности Вероники. — Мне без разницы.

Бровь Зои заинтриговано выгибается, когда проходя мимо нас, Вероника адресует мне новую дружелюбную и, как одна я знаю, фальшивую улыбку.

— Может у неё челюсть заклинило?

— Не обращай внимания, Зой.

— Нет, ну всякое же бывает.

Но самое, по мнению Зои, стрёмное, случается во время обеда, когда Светлакова с подносом в руках, как ни в чём не бывало, опускается за наш столик и легкомысленно интересуется, как проходит день? Не сложно ли мне усваивать материал? Не нужна ли помощь?

— Да что мать вашу происходит? — Вот нравится мне Зоя тем, что слов особо не подбирает, а как на духу выкладывает.

Вероника в ответ весело смеётся, заправляет за ухо чёрные локоны и протягивает нам с Зоей по пакетику купленного ею сока.

— Лиииз? — Зоя с опаской поглядывает на сверкающую глазами Веронику, но сок принимает и уже трубочку распаковывает. — Мне кажется Светлакова под кайфом.

— И она тебя отлично слышит, — бурчу, тяжело глядя на Светлакову. Упрямая, оказывается!

— Давай я подержу её, а ты вены проверишь, а? — предлагает Зоя. — И зрачки мне её не нравятся.

В ответ Вероника веселится так, что внимание со всех столиков к нашему привлекает. Да уж… картина маслом: королева школы, гот с чёрными губами и заразная психичка за одним столиком. Этот день надо внести в историю!

— Мандаааариииинкааа!!! — Но смех Вероники и ворчание Зои стихают одновременно с этим мерзким, раздражительным и пугающим до мозга костей голосом, который принадлежит вон тому типу по имени Оскар.

— Как дела, мандаринка? — уже спустя три секунды плюхается на соседний от меня стул, забрасывает руку на плечи и в излюбленной манере притягивает к себе.

Не только голос его вызывает отвращение — выглядит Оскар ни чем не лучше. Помятый весь какой-то, на голове полный бардак, глаза красные, будто воспалённые, а перегаром как несёт…

А ещё в дрожь сразу кидает, стоит вспомнить о нашем с Вероникой разговоре на тему Оскара и его новых друзей.

— Это ещё что? — у Зои даже челюсть слегка отвисает при виде того, с какой наглостью это чудовище позволяет себе меня трогать.

— Я, что? — глаза Оскара в удивлении округляются, а лицо перекашивает от брезгливости, стоит ему взглянуть на Зою. Фыркает и вопросительно смотрит на меня: — Солнышко, не расскажешь, что это такое сидит напротив? Девочка или мальчик?

— Хватит! Убирайся, Оскар, — рычание Вероники вновь привлекает взгляды школьников за соседними столами, в том числе и взгляд моей сестры, которая глаз с Оскара не сводит и бледнеет на глазах.

— Верон, лапуля, да ладно тебе. Я только приветик заскочил сказать. Привеееетик, солнышко, — и с отвратительным «чмок» целует меня щёку.

Дёргаюсь в сторону, уверенная — не отпустит! Но нет же, как назло отпускает и это оказывается ещё хуже, потому что сил слишком много для побега приложила, а меня никто и не держал… В итоге — нога цепляется за ножку стола и вот она — старая плитка на полу школьной столовой. «Привет, давно не виделись».

— Ты что делаешь?!!

— Верон, это не я! — невинный голосок Оскара. — Честное слово!

И Вероника замолкает. Теперь слышу только всеобщий хохот школьников, проклятия Зои в адрес Оскара, и его невинное:

— Да я вообще ничего не сделал. Давай, мандаринка, поднимайся. Верона злится, не видишь? — протягивает мне руку, которая уже спустя секунду отлетает в сторону, а смех в столовой странно резко стихает.

И даже Зои почему-то больше не слышно.

Что? Кто-то умер?

«Ну вот и чего ты сидишь на этом полу»?! — хочется мне заорать на саму себя, но слова все костью в горле застревают. Тело не слушается, будто парализованное, а взгляд в крайнем замешательстве застывает на этой дурацкой надписи «Walt Disney Pictures» вышитой над козырьком кепки, которая ещё недавно принадлежала мне, а теперь тенью падает на лицо гада, которого придушить собственными руками хочется. Да… теми самими руками, по коже которых уже вовсю носятся мурашки.

Яроцкий всем своим чёртовым великолепием возвышается надо мной и протягивает руку:

— Вставай.

Глава 14

Вот с этого его «Вставай»… всё началось.

С этого бархатного тембра, с голоса, каким прежде не говорил со мной…

Со взгляда: холодного, как лёд, но настолько пронзительного, настолько живого, что та самая глупая, одинокая бабочка спящая во мне несколько лет вновь затрепетала обожжёнными крылышками, вновь ударила по самому сердцу…

В тот миг, я этого ещё не понимала. Ненависть к Максу, злость, слепая ярость за то, что он сотворил со мной, во что втянул, была настолько велика, что нет… не понимала, что уже тогда с одним его проклятым словом я вручила себя в руки монстру, позволила обладать собой, сняла запреты.

Тогда… я и представить себе не могла, насколько нежным и ласковым этот монстр умеет быть. Не знала и малой части того, что он смог мне показать. Не видела целый огромный мир в глубине его печальных глаз: заброшенный, разрушенный… мир который однажды был уничтожен. Мир, который я полюбила всей своей раненой душой.

Я бежала. Падала на колени. Вновь вставала, падала, ползла как можно дальше от человека, который по воле судьбы был выбран моим наказанием. Выбран её светом, её болью, её источником кислорода, её смирительной рубашкой.

Слишком поздно я поняла, как глубоко сама себя зарыла.

Слишком поздно поняла, что бежать надо было быстрее. В другой город, в другую страну, в другую часть света! Прочь от Макса Яроцкого. Прочь от чувства, которое стало моей клеткой.

В тот день, когда Максим втянул меня в игру, он запер не меня — он запер моё сердце.

Он не понял этого.

Я не поняла.

Пока не пришло время… платить. И счета были слишком большими. Счета, которые никто не смог погасить.

«Вставай».

Ненавижу тебя за то, как ты смотрел на меня в тот день.

Ненавижу себя за то, как посмотрела на тебя я.

* * *

— Вставай, — и руку мне свою протягивает.

А я застыла, как к полу этому приклеенная и смотрю на Яроцкого так, будто меня чем-то тяжёлым по голове огрели и мозги все вышибли.

Смотрю и взгляд от него отвести не могу. Внутри всё бурлит, кипятком обливается при виде его рожи, а под ложечкой как-то странно засасывает, неправильно как-то, но с этим — решила, — потом разберусь, что там и где засасывает. Выносить его не могу! От одного только вида тошнит! Хочется закричать: «Этого хотел? Добился своего?! Ненавижу тебя каждой клеточкой своего организма! До смерти буду ненавидеть! И даже после неё!!! Напыщенный ты козёл!».

Но нет… я ведь молчу. Смотрю ему в глаза и чувствую, как этот взгляд поглощает, напрочь отключает рассудок. Такие острые, холодные, жестокие… его глаза. Такие печальные.

Что-то изменилось. Что-то не так с его голосом, с его тембром. Что-то не так с тем, как он смотрит, как долго смотрит и будто не замечает, как его зовет Вероника, вообще на свою девушку никак не реагирует. Будто прожигать взглядом меня — главная задача на сегодня!

И эта кепка! Моя кепка! Какого фига ты её таскаешь?! Мне назло? Лишнее напоминание о том, кто главный, а кто подчиняется, да?

Ненавижу.

Боже… как же я тебя ненавижу, Яроцкий!

Так и знала, что не увижу на твоём лице и капли сожаления за то, что сделал! За то, что затащил меня в этот клуб! За то, что поставил свои чёртовы условия! И за то, что не сдержал слово!

Где моё видео, сволочь ты лживая?!

Хочу проорать ему это в лицо, но нет же… молчу, смотрю, не двигаюсь, тону в зелени его глаз, буквально задыхаюсь в ней.

— Эй, Лиза, — и даже голос Зои слышу не сразу. — Вставай, чего пол греешь?

Отличный вопрос!

И вот ещё один — чего он руку свою мне протягивает?! Пусть в задницу Оскару её засунет!

Поднимаюсь на ноги, отказываясь от этого лживого жеста милости. Вкладываю во взгляд всё отвращение, на какое способна: сперва смотрю на Макса, затем на скалящегося Оскара, затем снова на Макса.

Вот, ловите, это всё вам двоим!

— Макс? — упрямо зовёт Вероника и будто боится заговорить громче. А вся столовая только тем и занимается, что смотрит на нашу веселую компанию. Смотрят и будто дыхание все затаили. Неужели так интересно?

Яроцкий наконец опускает свою долбаную руку, сжимая кисть в кулак, но всё ещё не сводит с меня этого чёртового рентгеновского взгляда от которого матом послать его хочется и одновременно отвернуться от неловкости.

— Чего смотрим?! — рявкает Яроцкий, и столовая тут же наполняется шумом и звоном приборов, будто этот гад пульт взял в руку и снял их с паузы.

— Дарова, чувак. Ты где был? Я искал тебя! — Долговязый Оскар на пол головы ваше Яроцкого. А когда за плечи вот так обхватил и рванул на себя, за соседним столиком кто-то даже смеха не сдержал. Я бы тоже возможно хихикнула с того, как Макса занесло с подачи друга, но тут всем не до смеха стало, когда ладони Яроцкого с глухим звуком врезались в грудь Оскара, и того задним местом приземлило на наш стол.

— Эээ, ты чего?! Попутал совсем?!

— Макс, — голос Вероники напрягается всё больше, и я даже понимаю почему — уж очень свирепо лицо её парня выглядит, а челюсти напряжены так, что кажется, будто слышу, как они скрипят. — Макс, в чём дело? Что случилось?

Макс опускается на стул, на котором сидела Зоя и прежде чем уткнуться злобным взглядом в поднос с недоеденным обедом, не могу не заметить, как бросает такой же взгляд на меня.

— Что не так, пупсик? Максииимкааа? — Оскар ничуть не обиделся: уже сидит на моём месте и ковыряется вилкой в тарелке с макаронами. — Фу. Как вы это жрёте? А это что — подливка?

— Почему бы тебе не свалить отсюда? — Сейчас мне даже хочется пожать Веронике руку за её высокомерие и умение держаться, но Оскар лишь кривится в ответ:

— Да что с тобой не так, Верон? Чего бешеная такая? Не трахалась давно?

— Пошли отсюда, — Зоя уже подхватила наши с ней рюкзаки и тащит меня к выходу из столовой, когда Оскар вдруг подрывается с места, выхватывает у неё из рук мой рюкзак и вылупляется на меня с видом «свеженького» психопата только-только сбежавшего из клиники.

— Твой, солнышко?

— Что тебе от неё надо, Оскар?! — звенит голос Вероники и на секунду мне даже кажется, что эта девчонка искренне за меня заступается, а не в собственных интересах. — Чего пристал?!

— А ты и не знаешь, — глумится Оскар, раскручивая мой рюкзак над полом. — Все мы в одной упряжке. Ииии-го-го!

— Отдай рюкзак! — шиплю вовсе не уверенно.

— Кто вообще этот дебил? — даже Зоя звучит решительнее. — Эй! Отдай рюкзак, гамадрил!

— Чёёё?!

— Зоя, молчи, — толкаю её локтем бок. Ещё не хватало, чтобы эти психи её следующей «птичкой» выбрали.

— Эт чё за фаршмак вообще? — Оскар стреляет глазами в Зою, сутулится и одновременно вытягивает шею, будто на пацанские разборки пришёл. — Что за тёлка стрёмная? — поворачивается к Веронике: — И как давно ты с фриканутыми тусуешься?

Зоя молчит. Вижу, как губу кусает и на этот раз будто бы сдулась. Ещё бы… это не вся грязь, которой её этот придурок облил. У этой сволочи язык без костей! Как вообще так девушку оскорблять можно? Я даже при желании повторить эту мерзость не смогу!

Даже у Вероники аргументов не находится. Но у неё и поважнее дела есть: например, Макс, с которого она тревожного взгляда не сводит, а тот её по-прежнему не замечает.

— Солнышко, сделай одолжение, отойти от этого пельменя. Сердце за тебя кровью обливается.

— Пошли, Лиза, — впервые вижу Зою такой подавленной. И такой красной до самых ушей. — Пусть отдаст тебе рюкзак и пошли.

— Симпатичный рюкзачок кстати! По чём брала?

— Макс, поговори со мной.

Но Макс не хочет говорить! Зато друга его отмороженного не заткнуть! Вновь вся столовая представлением наслаждается!

— Рюкзак отдай, — всю силу в голос вкладываю.

— Макс, скажи ему, пусть Багряновой сумку отдаст, — просит Вероника.

Яроцкий одаривает меня тяжёлым взглядом из-под бровей, затем Оскара и нехотя бросает:

— Пусть сами разбираются.

— Отдай мой рюкзак! — подаюсь вперёд, пытаюсь выхватить сумку, но Оскар делает разворот вокруг себя и ещё ржать, как конь не забывает.

— Отдай! — кричу.

— А пусть пельмешик попросит, — смеясь, Оскар кивает на Зою.

— Макс…

— Я сказал: пусть сами разбираются.

И это говорит тот, кто пять минут назад мне руку помощи протягивал?!

Да что с тобой не так, Яроцкий?! Тоже ПМС замучил?!

— Вот никогда я пельмени не любил!

— Лиза, не надо…

Надо, Зоя, надо!

Выхватываю поднос с макаронами у Макса из-под носа и вкладываю всю силу, чтобы замахнуться, как следует, и зарядить всё это холодное слипшееся варево прямо Оскару в лицо!

Смех заполняет столовую одновременно с тем, как замолкает этот недоумок.

— О, нет… — Зоя хватает меня за локоть и оттаскивает подальше от Оскара, лицо которого теперь в цвете сомнительной мясной подливки. — Ты, конечно, сейчас была нереально крута, Лиз, но думаю, будет правильнее…

— Уйти? — дрожу, понимая, как сильно попала.

— Валить! — кричит Зоя одновременно с тем, как Оскар бросается вперёд с воплями:

— Тебе конец, солнышко!

Зажмуриваюсь, чисто рефлекторно, потому что ноги не слушаются, сбежать не получится.

Глухой удар. Ещё один погромче. Хруст. Крик Вероники. И какой-то жалобный писк… Оскар?

И почему мне не больно?

Приоткрываю один глаз. Лопатки Оскара прижаты к полу, Макс сидит сверху и держит его за горло, а Светлакова пытается оттащить своего парня и заверяет, что труп в школьной столовой — очень плохо. Никто не сидит за столами — всё, отобедали! Школьники плотным кругом обступили двух дерущихся идиотов и уже вовсю снимают драку на мобильные телефоны.

Мимо проносятся кухонные работники с криками о том, что сейчас придёт директор и получат все!

А я стеклянными глазами смотрю на Оскара, у которого из носа кровь хлещет, и теперь понимаю, что это за хруст был такой, вот только не понимаю, зачем Яроцкий за меня вступился?

— А что вообще происходит? — голос Зои звучит примерно так же ошеломлённо, как выглядит моё лицо.

— Не знаю, — отвечаю почти беззвучно.

— Что за херня, дружище?! — хрипит Оскар через силу, пока пальцы Макса кольцом сжимаются на его горле.

— Какой я тебе, дружище?! — рычит Яроцкий, на которого взглянуть страшно. Нет, я, конечно, предполагала, что он сумасшедший, но не настолько же… Он… как зверь, хищник — дикий и свирепый.

— Да что с тобой?! Макс! Отпусти его!!! — кричит Вероника. — Чего вы стоите?! Разнимите их кто-нибудь!

Но кому это надо? Всем плевать! Всем зрелище подавай!

И Макс ослабевает хватку, так как уже в следующую секунду Оскар высвобождает руку и делает выпад прямо Яроцкому в челюсть.

— Хватит! — Вероника всё ещё пытается оттащить рвущегося в атаку Макса в сторону и тут… тут у меня окончательно от всего происходящего мозг заклинивает, потому что моя сестра с яростными проклятиями в адрес Яроцкого вырывается из толпы, разводит в руки в стороны и закрывает сбой… Оскара? Я не сошла с ума?

— Псих бл*ть! — Оскар переваливается на бок и густо кашляет. — Лечиться не пробовал? Урода кусок.

— Закрой уже свой рот, Оскар! Мало тебе?! — Вероника настолько зла и одновременно потеряна, что даже красивой такой не выглядит. Всё Макса пытается на месте удержать, который совсем с катушек съехал. Как и Полина, которая практически зубы скалит и смотрит на Яроцкого с такой злостью, что я не узнаю её. Почему Полина вступилась за эту сволочь? Кто и когда отшиб моей сестре мозги?!

— Пошла ты на хер, Светалкова, вместе со своим дебилом! — орёт с пола Оскар. — Чуть не задушил меня! Тварь.

Яроцкий сбрасывает с себя руки Вероники, подхватывает с пола рюкзак и швыряет мне в грудь, отвешивая такой же безумный взгляд, каким недавно смотрел на Оскара. И теперь я совсем его не понимаю.

— Яроцкий! — зато хорошо слышу голос директора, который рвёт и мечет, прорываясь в центр столовой через толпу школьников. — Яроцкииииий!!! Так и знал, что это ты! Ты… ты… ТЫЫЫ!!! Всегда ты! Живо за мноооой!!!

— Антошка опасен в гневе, — шепчет мне на ухо Зоя, а я по-прежнему стою на месте, смотрю на исчезающую в толпе спину Макса и испытываю такое странное чувство, будто… это мне в нос ударили, будто это меня душили. И Будто… я это заслужила.

* * *

Мне нужно найти Полину. Куда она убежала? Трубку не берёт. На сообщения не отвечает. Что это вообще было? Оскар и моя сестра? Да что у них общего может быть?!

Мне нужно найти Полину!

Останавливаюсь. Выдыхаю.

Если Полина не захочет, её никто не найдёт — можно не сомневаться.

Ещё раз выдыхаю. Спокойно. Всё решаемо. Не решаемых проблем вообще нет.

Смотрю на Зою:

— Ты как?

— Я как? Это ты как? Тебя потряхивает — не меня, — Зоя пытается улыбнуться, но вижу, что это даётся ей через силу. Она хоть и сильная девочка, которой обычно плевать на оскорбления, но Оскар явно перешёл все границы. Любая другая на месте Зои уже давно бы в туалете заперлась и слезами обливалась. Но Зоя и тут молодец. Как можно быть такой стойкой? Удивительная.

— Расслабься, Лиз, — запрыгивает на подоконник в коридоре второго этажа и тяжело вздыхает, — тебе вообще нервничать нельзя. Давно в больнице не валялась?

— Угу, — отвожу неловкий взгляд. Зоя, как и все думает, что причина моего попадания в больницу — стресс, недомогание, пониженный сахар в крови и прочая туфта придуманная Светлаковой. Теперь я — просто слабенькая девочка страдающая от обмороков. И мне немного неловко перед Зоей; утешаю себя лишь тем, что ещё не пришло время сказать правду. А Зоя… она поймет, уверена.

— Спасибо, Лиз, — щёки Зои приобретают румянец. — Ну… я просто… Не знаю почему сама ему не врезала.

— Тебе не за что меня благодарить, — отвечаю ей тёплой улыбкой, несмотря на то, что ладони, которые прячу в карманах джинсов, всё ещё дрожат. — Мы же подруги. Да и… я там сама от страха чуть в штаны не наложила.

Зоя смеётся, но вдруг замолкает и тяжело вздыхает:

— Конец теперь Яроцкому, — скрещивает ноги и принимается болтать ими в воздухе, так что длинная чёрная юбка в складку парусом надувается.

Смотрю вдаль коридора, в противоположном конце которого находится кабинет директора, и невольно съёживаюсь, проигрывая в голове сцену десятиминутной давности. Этот взгляд, этот бездушный, презирающий всё и всех взгляд…

— Опять с ментами проблемы будут.

— В смысле? — круто разворачиваю к ней голову.

Брови Зои хмурятся:

— Ты что не в курсе? Я думала все в курсе. Даже я в курсе. А ты не в курсе?

— О чём ты?

— Ну, когда случилась эта… трагедия с… с…

— С Костей.

— Да. С Костей. Яроцкий тогда менту по физиономии настучал и на учёте полгода стоял.

Я слышала, что были какие-то проблемы с законом, но не знала насколько серьёзные.

Голос Зои понижается до шёпота:

— Говорят, ему с этим Костей попрощаться не дали. Когда он… ну это, умирал, Яроцкий за решёткой в приёмнике сидел.

— Лиза, можно тебя на минутку? — голос Вероники заставляет вздрогнуть.

— Не ходи, — шепчет мне Зоя. — Ей не подкупить нас соком.

— Я сейчас, — отвечаю Зое и с кислой миной шагаю к Веронике.

Вероника поглядывает на Зою, будто убеждаясь, что та нас не слышит, отходит к двери кабинета английского языка, рядом с которым никого нет, складывает руки на груди и смотрит довольно решительно.

— Оскара больше в школу не пустят, — голос звучит низко и уверено, практически расчётливо. — Директор дал охране ясные указания, я узнала.

— И что? — смотрю на неё безразлично.

— А то, — приближается ещё на полшага. — Тебя он тоже больше не тронет.

Хмурюсь:

— Это тебе сам Оскар сказал?

— Это я тебе за Макса говорю. — Выдерживает паузу и говорит резче: — Оскар больше не посмеет прикасаться к тому, что принадлежит Максу.

— Это я-то Максу принадлежу? — голос повышается от абсурда, и оказываюсь не в состоянии сдержать циничный смешок. А руки по-прежнему в карманах держу — трясутся не то слово.

— Я не это имела в виду, — ледяная королева, как всегда держится с достоинством. — Пока ты… — шепчет: — «птичка», а Макс — твой куратор, Оскар больше не посмеет к тебе сунуться. Макс ему ясно дал это понять.

— О, так это он за меня ему нос разбил? — А вот и новый мрачный смешок. Да у нас тут вообще весело!

Губы Светлаковой поджимаются:

— Просто знай, что больше Оскар к тебе не сунется.

— Потому что Яроцкий ему запретил?

— Считай что так, — взгляд Вероники бегает по сторонам. — Их с Максом дружба давно закончилась и то, что ты видела в столовой для этих двоих не редкость.

— М-м-м… а я думала они друзья.

— Были, — холодная улыбка касается губ Вероники, — но всё равно или поздно заканчивается. Оскар больше не тронет тебя, даю слово.

— Так ты или Яроцкий это слово даёт?

Вижу, как борется с раздражением. Приходится из шкуры вон лезть, чтобы я на сделку пошла, прям вижу, как её ломает.

— Я прослежу за тем, чтобы Оскар к тебе и близко не подходил, хорошо?

— И к Зое? — Ну вот я вроде как и пошла на сделку.

Вероника бросает незаинтересованный взгляд на мою подругу, поджимает губы и очевидно пытается скрыть недовольство этой идеей.

— Ладно, — кивает.

— Слушай, а ты сама-то своего парня не боишься? — мне действительно интересно. — Там… в столовой он…

— Разговор закончен, — обрывает меня Вероника и уже цокает каблуками по коридору.

На уроке английского совершенно не выходит сосредоточиться. Как вообще это возможно после всего случившегося? Хоть один день в этой школе может пройти просто, безо всяких событий?.. Чувствую себя каким-то катализатором для всего плохого, что здесь происходит. Ужасное чувство.

Пока Наталья Ивановна распрягается у доски и что-то на английском балаболит, я прилипла щекой к парте и вот уже минут десять не свожу застывшего взгляда с окна. Дождя нет, но солнце странно не радует. С возвращением в школу меня вообще перестало что-либо радовать, чувствую себя половой тряпкой, которую отжать забыли.

Дверь класса хлопает, но я продолжаю греть щекой парту и даже не слышу приближающихся шагов, даже не вижу, да и не горю желанием видеть того, кто идёт по проходу на своё место за партой у окна.

— Яроцкий, головные уборы в помещении принято снимать, — голос Натальи Ивановны не умеет звучать внушительно, такой уж она учитель — мягкий и снисходительный, так что никто даже не удивляется, что Яроцкий пропускает её просьбу мимо ушей.

Вновь звучат реплики на английском, когда свободный стул рядом со мной с шумом выезжает из-за парты и в него опускается Макс. Бросает свой рюкзак на пол, вытаскивает из кармана джинсовой куртки телефон, вдевает наушники в уши, отъезжает на стуле к окну и припадает затылком к подоконнику.

Моя кепка всё ещё на нём. Ворот серой футболки слегка взмок после драки с Оскаром, поза расхлябанная, руки сложены на груди, лицо запрокинуто кверху, а глаза закрыты, будто он сюда подремать пришел. Странно, что меня ещё стул освободить не попросил, чтобы ноги на него для удобства забросить.

Слышу, как жужжит в его наушниках музыка — что-то тяжёлое. Всё ещё подпираю щекой парту и не могу отвести взгляда от его лица, будто что-то заставляет смотреть на него, разглядывать. Гипнотизирует меня.

Этот парень… действительно опасен. Его голос опасен, его движения опасны, слова, поступки, взгляд… Всё это — принадлежит чудовищу, любителю играть с чужими судьбами. И я продолжаю разглядывать это чудовище. Всё равно, что на пламя смотреть: знаешь — обожжёт, укусит, а взгляд отвести не можешь, зачарована им.

Губы плотно сомкнуты, а в самом уголке свежая ранка — видимо Оскар задеть успел. Скулы, как не оточенные камни, острые и напряжённые, а кадык плавно поднимается и опускается по мере дыхания.

Смотрю на родинку под левым глазом… На татуировку чёрной птицы на шее… Долго смотрю, каждое выведенное чернилом перышко разглядываю и понимаю, насколько этот парень помешан на своей игре, в этом Вероника не лгала.

Опускаю взгляд ниже — на сложенные руки на груди и долго ещё смотрю на стёсанные в кровь кулаки. Ранки уже засохли, покрылись корочкой, что значит — заработал он их не сегодня.

Отлипнуть бы от парты, отвернуться от него, в другую сторону посмотреть бы, но не могу. Испытываю крайнее отвращение при виде его… так близко, что даже запах чувствую, всё тот же — сладко-терпкий смешанный с сигаретным дымом. Мерзкий настолько, что делаю вдох поглубже и тут же мысленно ругаю себя. Мне не может нравиться этот запах уже только потому, что он принадлежит Ему.

Голос учителя продолжает звучать, как и музыка в наушниках Яроцкого. Моё сердце бьётся предельно спокойно, а бабочка внутри живота сладко спит, пока Макс не распахивает глаза и не заставляет её слабые крылышки неистово затрепетать.

Наверное, я спятила.

Наверное, испугалась. Почти уверена, что глаза мои расширились, а к лицу прилила краска, кисти под столом сжались в кулаки, но взгляд… будто якорь на дне океана, прикован к лицу Яроцкого.

«Отвернись. Не смотри на него. Не смотри. Не смотри!»

А почему он пялится? Почему бы ему не отвернуться? Не продолжить спать на уроке?

Будто музыка звучит в голове, пока он Так смотрит. Или это кровь к мозгу прилила? Скорее всего, кровь, шумит, на уши давит, слух отключает. Чёртова музыка. Чёртова бабочка в животе. Просто сдохни, не мешай мне его ненавидеть!

Заставляю себя. Неловко прочищаю горло, через силу поднимаю голову и теперь смотрю на свои руки сложенные на коленях. Тереблю пальцами нитки от дыр на джинсах, путаюсь в собственных мыслях, продолжаю факелом пылать, потому что знаю, чувствую — смотрит. Будто бензином облил и спичку бросил.

Ненавижу.

Сколько он меня будет рассматривать?

Сколько будет мучить меня? Почему не отстает? Почему в покое не оставит? Наверняка уже открытку для следующего задания заготовил, сейчас вручит, заставит сказать этот проклятый пароль… Да, Вероника была права — Яроцкий считает меня своей куклой, игрушкой. Только его — ничьей больше. Поэтому заступился. Поэтому не позволил Оскару размазать меня по полу. Только поэтому, другой причины не дано.

Слышу, как вновь шумит его стул, двигаясь по полу, поближе ко мне, поближе к парте, за которой сидит его «кукла».

Ненавижу… Ненавижу…

Сладко-терпкий аромат наполняет собой всё пространство, приходится дышать им, приходится заставлять себя верить в то, что мне не нравится дышать Им. Не нравится чувствовать его так близко. Претворяться, что сердце не колотится бешено, что щёки не пылают, а дыхание не сбивается.

Боже, что со мной не так? Почему я нервничаю? Почему губы кусаю? Почему кулаки до боли в фалангах сжимаю?

Боюсь. Боюсь его, точно знаю. Боюсь того, что приготовил для меня, поэтому руки дрожат, поэтому дыхание обрывается. Я боюсь Макса Яроцкого, вот и весь ответ. Боюсь так, что волоски на руках становятся дыбом. Рядом со мной сидит человек, который хочет поломать мою жизнь!

Больше не могу игнорировать и делать вид, что не замечаю. Набираюсь смелости и поднимаю на Яроцкого глаза. Когда он только успел оказаться так близко? Слишком близко. Тень от козырька кепки падает на лицо, так что взгляд кажется ещё мрачнее, а от излюбленной садистской ухмылки и следа не осталось. Просто смотрит… просто… будто и нет между нами никакой ненависти.

Хочу попросить отодвинуться. Хочу сказать хоть что-нибудь, чтобы прервать самый неловкий момент в своей жизни, но Макс избавляет меня от этой необходимости: вытаскивает наушник из уха и протягивает мне. Сглатываю. Заставляю руку не дрожать так сильно, принимаю наушник и ещё несколько секунд не двигаюсь, пока Яроцкий вновь не отворачивается к окну, пока не откидывается на спинку стула и не прикрывает глаза.

Ждал новостей, перемен и лета…

Знал, что впереди вопросы без ответов

Устал гадать, что будет там

Сам… решил, что дальше просто сам.

Разбитый на части, в поисках счастья

Ветер в голове, все дальше манит свет

Разбитый на части, в поисках счастья

Ветер в голове и покоя нет…

Пел и танцевал, пока никто не видел

Звал ту, что любил и ненавидел,

Ей рисовал цветы и птиц.

Стер губами соль с ее ресниц.

Разбитый на части, в поисках счастья

Ветер в голове, все дальше манит свет

Разбитый на части, в поисках счастья

Ветер в голове и покоя нет…

(с) Lumen «На части»

В тот день Макс поделился со мной больше, чем просто песней.

Но поняла я это только сейчас… то, как ему было больно.

В тот день Яроцкий больше не заговорил со мной. В тот день Паша ждал меня возле школьных ворот, чтобы вместе пойти домой.

Макс сидел на мотоцикле, обняв руками шлем, в зубах сигарета, голова склонена набок, а вид казался расслабленным. Он смотрел на нас. Пусть даже не видела этого, но я всегда знала, когда он смотрит. Всегда чувствовала его взгляд на себе подобно чему-то материальному.

Слышала, как за нашими спинами взревел мотор, и блестящий чёрный мотоцикл пронёсся мимо на скорости выше ему положенной.

Паша выругался себе под нос, а я провожала взглядом байк Яроцкого до тех пор, пока он не стал маленькой чёрной точкой и не скрылся за поворотом.

Глава 15

Домой Полина вернулась только к ужину, так что обсудить с ней то, что произошло сегодня в школьной столовой, удалось далеко не сразу. Она игнорировала меня за столом, даже взгляда не удостаивала, как дурочка смеялась с не самых удачных шуток мамы, которая всеми силами пыталась разрядить обстановку и хоть немного развеселить папу. Папа же был мрачнее грозового облака, молча набивал рот жареной курицей и салатом и время от времени как-то уж странно подозрительно поглядывал на меня. Ну ладно-ладно, возможно не настолько и хорошо я умею свои эмоции прятать под маской беспечности и дочери счастливого семейства. Какое тут может быть счастье, когда чёрте что происходит? Когда меня буквально на днях из больницы выписали?.. Когда денег у семьи в обрез, а мама старательно избегает этой темы? Младшая дочь всё больше и больше от рук отбивается, и родители даже не подозревают, насколько всё серьёзно. А у старшей… фух… у меня явные проблемы по части самоконтроля, да и вообще головы.

Я запуталась. Да! Ничего не понимаю. Веду себя как полная дура, а с мыслями что творится… Самой от своей глупости страшно становится. Возможно причина в годовой изоляции от общества сверстников? Дефицит общения и так далее? Вот. Вот какой бред лезет в голову, пытаясь вытеснить из неё физиономию этого Яроцкого, которая так и стоит перед глазами, а та самая песня так и звучит в ушах.

— Лиза, почему не ешь? — голос мамы слишком звонкий — слишком много усилий прикладывает, чтобы разогнать тучи нависшие над кухонным столом.

— Я ем. Ем, — натягиваю губы в улыбке, цепляю вилкой редис из салата и отправляю в рот. Какой-то совсем безвкусный. Как и курица, как и картошка тушеная в горшочке. И проблема не в том, что мама готовить не умеет — причина во мне.

Мама даже скатерть праздничную застелила, на которой бабушка сама вышивку делала. Давно мы вот так не ужинали все вместе.

— Всё очень вкусно, мам! Просто пальчики оближешь! — тянусь за ломтиком свежего хлеба и обмакиваю в чесночный соус. А папа всё на меня украдкой поглядывает, губы поджимает, и даже пущенная борода тронутая сединой не в силах это скрыть. Папа будто бы настороже.

— Ты надел рубашку? — и я пытаюсь разрядить обстановку, кивая на бледно-розовую рубашку в тонкую белую полоску, которую отец терпеть не может.

Промокает губы салфеткой и слегка неловко поправляет воротничок.

— Всё мама твоя, — вновь хватается за вилку и продолжает есть.

Папа у меня не многословный, но если уж начнёт… беги без оглядки.

Высокий, крепкий, в юности грузчиком в порту работал, пока не повысили. Никто не хочет под его горячую руку попасть. Загорелый настолько, что даже за зиму загар смыться не успевает, глаза серые, как у меня, и нос такой же вздёрнутый. Полине нос от мамы достался — прямой и высокий, а мы с папой вот такие — курносые.

— Так вы уезжаете на следующие выходные, или как? — заводит тему Полина, по-прежнему избегая моего взгляда.

Мама тяжело вздыхает и вопросительно смотрит на отца, который в ответ лишь плечами пожимает и продолжает есть, как ни в чём не бывало.

— Как там бабушка? — смотрю на неё с пониманием.

— Не очень, — вот и слетает с мамы маска беззаботной женщины. Откладывает вилку в сторону и смотрит на часы. — Надо позвонить ей пока новости не начались. Потом как обычно телек на всю громкость включит.

— Вы должны поехать, — слышу фальшь в голосе Полины. — Бабушка ведь болеет, ей сложно одной.

Вот только Полина забыла насколько у нас проницательный папа.

— Думаешь, я тебя одну тут оставлю? — стреляет в неё глазами. — Чтобы ты мне квартиру спалила? Что задумала, девчонка?!

— Я не одна останусь, — надувает губу Полина. — Лиза тоже остаётся, ей ведь не желательны длительные поездки на машине, разве нет? А что я смогу сделать, если эта зануда останется?

— Значит, задумала всё-таки что-то?! — глаза папы гневно сужаются, а Полина делает вид, что ещё больше обижается его недоверию.

— Ничего я не задумала, — складывает руки на груди и опускает голову.

— Ешь, — командует папа.

— Наелась.

— А ну-ка…

— Спокойно, Андрей. Чего ты опять на неё взъелся?

— Профилактика.

Папа не прав, знаю. Но и Полина его доверие уже давно подорвала, а отец у нас такой, что если ты один раз облажался, второго шанса на исправление не даёт. По крайней мере, Полине точно не дал, теперь она у него как по струнке ходит, ну… точнее папа так думает, понятия не имея, какой его младшая дочь искусный лжец. А меня вот опять простил, я у него исключение по понятным причинам. Да и на днях у нас состоялся серьёзный разговор, когда отец меня едва ли не на иконе заставил поклясться, что к алкоголю я больше никогда не притронусь.

Я не возражала. Хватило вполне. До сих пор от мысли не могу избавиться, что там — в баре, произошло что-то ещё. Что-то такое от чего меня память оградила. Что-то такое от чего Яроцкий меня стал ещё больше ненавидеть. Вот прям в груди это чувство без перебоя зудит.

— Спасибо, — Полина отправляет свою тарелку в раковину и направляется к двери. — Сегодня ведь Лиза посуду моет? Я пошла тогда.

— Из дома не ногой! — велит ей вслед папа.

— Ага, — Полина уже у дверей в нашу спальную. — Вот только почему-то когда я была виновата, Лизу вы за компанию не наказывали!

— Ах ты…

— Андрей! Успокойся. Ничего такого она не сказала.

«И не сделала… Абсолютно ничего такого», — проплывает в голове. Особенно в доме у Вероники ничего такого вовсе не произошло.

Перемыв гору посуды (хоть мама и возражала), возвращаюсь в комнату и под негромко играющую музыку из нашего ноутбука плюхаюсь на кровать. Полина в душе. А вот её телефон — нет. Лежит на подушке и так глаза мозолит, чтоб его!

Проверяю шум воды в ванной, тихонько прикрываю за собой дверь и несколько раз глубоко вздыхаю, набираясь решимости. Блокировка снимается легко (а я в душЕ надеясь, что пароль будет стоять, ну или что там теперь ещё ставят?), и вот смотрю на этот злосчастный синенький ярлычок соцсети и пытаюсь убедить себя в том, что поступаю правильно. Я ведь старшая сестра, и я хочу помочь, в конце концов! Если Полине плевать на то, что с ней произошло, то не мне нет!

Скольжу пальцем по дисплею и практически сразу нахожу этого недоумка в друзьях у Полины. И сообщения ему писала! О-ох, много… очень много сообщений! Все прочитаны и без ответа. Все кроме последнего, написанного пятнадцать минут назад.

Полина:

«Как ты себя чувствуешь? Я волнуюсь, Оскар… Почему на звонки не отвечаешь? Ответь, пожалуйста.»

Аж передёрнуло невольно, а волоски на шее дыбом встали.

Да что это такое?!

Из сообщений месячной давности:

Полина:

«Оскар, я хочу обсудить кое-что.»

«Ответь мне, пожалуйста…»

«Ответь мне! Я жду!»

«Почему трубку не берёшь?»

«Оскар! Козёл ты, ответь мне!»

«Оскар… Это насчёт игры… Ответь, пожалуйста!»

Ответ Оскара:

«Жить надоело?! Какого хрена пиз**шь об этом здесь?!»

Полина:

«Ты трубку не берешь! Что ещё мне делать?!»

Оскар:

«Заткнуться!»

Полина:

«Давай встретимся. Сейчас! Моим предкам не до меня, смогу свалить из дома.»

Оскар:

«Ты совсем дура?! Говорил, что буду занят! Какого хера мне пиликаешь постоянно?!»

Полина:

«Когда мы встретимся?..»

Оскар:

«Когда надо будет!»

Полина:

«Оскар…»

Полина:

«Оскар, блин!»

Полина:

«Не игнорь меня!!!»

Полина:

«Я ведь люблю тебя, придурок ты!»

— Интересно? — голос Полины звучит так зловеще и неожиданно, что от испуга подпрыгиваю на месте и роняю телефон на её кровать.

Смотрит и глаза злобно щурит, каждая мышца на лице буквально вопит от напряжения. Никогда ещё не видела Полину такой… жуткой.

— Интересно, спрашиваю?! — срывается на крик, хлопает дверью позади себя и подлетает к кровати, подхватывая телефон, а я стою как немая рыба и даже не знаю: жалею, что в переписку залезла, или безумно хочу наорать на сестру в ответ за то, что связалась с этой мразью!

— П-прости, — мямлю в итоге, пячусь к своей кровати, и сжимаю в кулаках рукава свитера. — Просто… просто я…

— Просто ты сука! — визжит Полина.

— Тише! Папа услышит! — Пытаюсь предотвратить скандал.

— Да насрать мне! — Полин тяжело дышит, лицо покрывается пунцовыми пятнами, а взгляд лихорадочно бегает по дисплею телефона. — Как много прочитала?!

— Э-э-э… да я…

— Как много?!

— Девочки, что там у вас происходит?! — восклицает мама с кухни.

— Всё в порядке, мам! — отвечаю неуверенно и вновь смотрю на Полину, которая срывает с головы полотенце, швыряет на пол, будто на нём всю злость сорвать хочет, отправляет телефон на кровать и тремя большими шагами подрывается ко мне.

— Какого хрена?! — шипит в лицо. — Жизнь скучно?! Чего ко мне сунешься?!

— Что у тебя с Оскаром? — шепчу и пытаюсь найти ответ на этот вопрос в глубине её глаз. Но нет там ничего кроме ярости! Пусто!

— Не твоё. На хрен. Дело!

— Полина. — Глубокий вдох. — Это он?.. Просто скажи мне — это он с тобой сделал? Это был Оскар?!

— Что? — Брови Полины хмурятся будто в непонимании. — С чего взяла?

С чего взяла?!

— Потому что Оскар — конченая сволочь!

— Это потому что ты так решила?! — Полина тычет пальцем мне в грудь. — Какое вообще право имеешь сунуть свой чёртов нос в мой телефон?! В мою жизнь!

— Потому что ты моя сестра!!!

— Девочки! — Голова мамы просовывается в приоткрытую дверь. — Точно всё нормально? Почему кричите?

— Переезд обсуждаем, — фыркает Полина и возвращается к себе на кровать, даже не взглянув на маму.

А мама удивлённо смотрит на меня:

— В смысле? Какой переезд?

— Я переезжаю на кухню! — кричит Полина, яростно вытаскивая из рюкзака наушники. — Или в туалет! Лишь бы с… с этой… рядом не находиться!

— Да что у вас случилось? — мама растеряна, так что приходится покинуть комнату вместе с ней и минут десять заверять, что Полина сорвалась на мне не из-за чего: настроение у неё такое, а вовсе не сестра сволочь.

— Полина? — возвращаюсь в комнату и мягко треплю её по плечу.

Та, далеко не сразу избавляется от наушников и поднимает ко мне зарёванное лицо.

— Ты плачешь? Полин, прости, я…

— Заткнись, Лиза, — отвечает шёпотом, утирая ладонями мокрые щёки. — Просто заткнись, ладно? Проехали.

Плетусь на свою кровать, подбираю под себя ноги и не могу оторвать взгляд от подавленного лица сестры.

— Ты… ты действительно…

— Что?! — злобно усмехается. — Люблю ли я Оскара? Да! Довольна? Я люблю Оскара! Теперь пойдёшь и всей школе растреплешь? Или папочке скажешь?

— Я не собиралась… ничего такого делать.

— Тогда какого фига ко мне в телефон полезла?! — сбрасывает ноги с кровати и сжимает кулаки.

— Ты поэтому на него так реагируешь, да? — пытаюсь уложить всё это в голове. — То на глазах бледнеешь, убегаешь, то защищать бежишь.

— Это потому что твой Яроцкий ему чуть мозги не вышиб!

— Мой Яроцкий? — невольно усмехаюсь. — Может, Веронике это скажешь?! Как будто это я его попросила!

— Ты Оскару по лицу подносом съездила! Забыла?

Чёрт. Забыла.

— А ты не слышала, как он Зою оскорблял?

— Да плевать мне на твою жиртреску!

— А Оскар твой кто?! — закипаю. — Урод моральный!

— Давай! — Полина вскакивает на ноги. — Попробуй ещё хоть что-нибудь на него сказать!

— И что ты сделаешь?! — встаю на ноги следом. — Врежешь мне? Из-за этого недоумка?!

— Закрой рот, пока не поздно!

— Правда всегда глаза колит, да, Полина?!

— Закрой рот, я тебе сказала!

— Да за что ты вообще его любишь?! Оскару по-барабану на тебя, неужели не видишь?! Ты не видишь, какой он?!

Глаза Полины щурятся всё больше:

— А может ты сама на него запала, а?

Из моего рта вырывается каркающий смешок:

— Что?.. Я, что?

— Почему бы и нет?! Вон как он тебя обнимает! Даже в щёку поцеловал, я всё видела!

— Хочешь расскажу, как это было омерзительно?!

— Ооо… да конечно!

— Ну ты и дура!

— А ты стерва!

— ДЕВОЧКИ!!! — Не знаю, сколько мама уже стоит в дверях и всё слушает. Но лицо у неё явно вытянулось, а глаза на теннисные мячики похожи. Но мама не начинает выяснять, в чём дело — время не подходящее. — Лиза! К тебе гости. А вы тут… вы тут… потом поговорим!

Паша стоит в коридоре и от неловкости переминается с ноги на ногу. Красный до самых ушей и будто запыхавшийся. Светлые волосы кажутся влажными, несмотря на то, что дождя на улице нет, а взгляд какой-то странно растерянный.

— Девочки просто спорили, — улыбается ему мама. — Уверена, какой-то пустяк, не обращай внимания.

Паша опускает взгляд в пол и бормочет себе под нос что-то нечленораздельное.

С Пашей что-то явно не так.

— Проходи. Будешь чай?

— Нет, тёть Нин, я… я это… — неловко глядит исподлобья и потирает ладонью

шею. — Я… с Лизой поговорить пришёл, она же наказана? Это… можно нам поговорить?

— Поговорить? — даже маме от его неловкости неловко становится. Указывает рукой на дверь кухни: — Можете там поговорить. Я мешать не буду.

— Нет, а… можно… можно мы в подъезде поговорим? Это ненадолго. Обещаю, что никуда её не уведу.

Мама неуверенно усмехается и смотрит на меня:

— Понятное дело. Куда она в тапочках пойдёт?

Через минуту я и Паша оказываемся на лестничной клетке в пролёте между двумя этажами. Одинокая лампочка под потолком светит тускло и придаёт лицу моего друга ещё больше мрачности. Странный он какой-то, дёрганный, неуверенный… будто случилось что-то серьёзное, а он никак не может подобрать нужных слов, чтобы сказать.

Присаживаюсь на одну из первых ступеней, натягиваю свитер на колени и обнимаю их руками.

— Паша, что случилось? — смотрю на него с волнением.

— А у вас с Полиной что? Опять достаёт тебя? — переводит тему. Отходит к подоконнику и принимается передвигать с места на места пепельницу-черепашку, поставленную здесь соседом дядей Гришей.

Тяжело вздыхаю, вновь задумавшись о Полине. Наверняка мама сейчас с ней разбор полёта проводит, выяснить пытается, с чего мы вдруг орали друг на друга как две ненормальные. А если ещё и папа подключится…

— Ну? Так что? — даже голос у Паши дрожит, и в глаза мне почему-то посмотреть не решается.

— Да… всё нормально у нас. Ты-то чего пришёл? Виделись же сегодня. Мог бы просто позвонить. — Оглядываю его с головы до ног и понимаю: одевался наспех, даже кроссовок один не зашнуровал, как следует.

— Паша? — всё больше и больше настораживаюсь. — Что случилось? Говори уже!

— Да ничего! — всплескивает руками и вновь отворачивается к окну, устремляя взгляд на тёмную улицу.

— Ладно, — пожимаю плечами и выдерживаю паузу. — А говорить-то будем?

— Лиз, я… — прочищает горло и вновь замолкает. Набирает воздуха побольше, приседает рядом со мной на ступень, запускает руку в карман куртки… в такой позе и замирает.

А я уже и думать, что не знаю. Смотрю на его профиль, прослеживаю линию носа с маленькой горбинкой, разглядываю широкие скулы и нахмуренные брови, сдвинутые к переносице… Невольно отмечаю, что за этот год Паша изменился, повзрослел. Заметила это ещё тогда, когда вернулась домой, но вот так пристально ещё ни разу его не рассматривала. Занятия спортом определённо идут ему на пользу. Да и сам Паша рад, что решился заниматься боксом. А я рада, что он рад.

— Лиза! — так резко выдыхает, что мне в конце не по себе становится. — Это тебе! — И протягивает маленький чёрный мешочек перевязанной тоненькой белой ленточкой.

— Что это? — руками по-прежнему себя обнимаю и хмуро смотрю на… подарок?

— Это тебе, — повторяет, прочищая горло. Берёт мою руку в свою, и опускает мешочек в ладонь. И вновь вздыхает так, будто у него приступ удушья начинается. — Сделай одолжение, просто открой и позволь мне перестать чувствовать себя законченным идиотом.

Неуверенно развязываю ленточку и вытряхиваю на ладонь тоненькую серебристую цепочку с небольшим, но очень милым кулончиком в виде сердца. И вот тут… тут и понимаю, что происходит с Пашей. Понимаю и ещё минуты две смотрю на вещицу в руке заторможенным взглядом и понятия не имею, что ответить!

— Я с тех пор как ты вернулась его в кармане носил, — выдыхает Паша, отстукивая пятками по нижней ступени, и потирает ладони. Голос всё ещё дрожит: — Хотел отдать тебе сразу, но… гхм… не решался, в общем. Да! Вот такой я трус, блин…

— Э-э-э… — Надо как-то в себя прийти. Не моргая смотрю на подарок и говорю не своим голосом: — И это… это ведь не то значит, что я тут сейчас себе придумываю сижу?

— Лиза, — Паша усмехается и вроде бы звучит решительнее, даже взгляд его на своём лице чувствую, вот только ответить тем же не могу. Я в ступоре!

— Я… блин, бараном себя чувствую… Лиза, это мой подарок тебе… К твоему возвращению домой. Я целый год думал, что подарить и вот решил, что сердце…

Поднимаю глаза на него:

— Что подарить «сердце» будет символично?

— Да, — отвечает не сразу и робко улыбается. Никогда ещё не видела Пашу таким. Паша он — вообще не романтик!

— В смысле — нет! — И вдруг спохватывается, трясёт головой. — Это сердце… не твоё сердце, то есть… Чёрт. — Запускает руку в волосы и делает глубокий вдох. — Это моё сердце. То есть… это символ того… того, что я… к тебе… чувствую… Вот. Блин… Я идиот! — Разворачивается вокруг себя, шагает к окну, упирается ладонями в подоконник и опускает голову.

А я… Хотела бы я себя сейчас со стороны видеть. Жуткое, наверное, зрелище. Как молния в макушку шандарахнула. Это что получается — Паша мне только что в чувствах признался? Мой лучший друг Паша?

Усмехаюсь нервно, сжимаю кулон в ладони и поднимаюсь со ступени.

Смотрю Паше в спину:

— Мне… мне нравится. Спасибо. — Кусаю губы, не могу слов подобрать.

Боже… почему? Почему я? Почему Паша? Вот так это происходит. Вот так теряют друзей.

Все видели. Полина сто раз говорила о том, как Чача на меня смотрит, а я не верила, отрицала, говорила, что всем просто кажется! Что мы с Пашей лучшие друзья!

Говорила так только потому, что никогда ничего подобного к нему не испытывала, вот и не замечала, что мой друг смотрит на меня другими глазами.

— Паша я… — Не могу, не знаю, не умею говорить на подобные темы.

Шумно выдыхаю, опускаю руки по швам и прилипаю спиной к стене. Смотрю на одинокую лампочку так долго, пока глазам не становится больно.

— Я люблю тебя, Лиза, — шёпотом, раненным и надломленным. — Давно уже… люблю. Я думал… ты знаешь это.

Да что же это? Что?.. Это, правда, происходит?

«Я должна была знать? Каким вообще образом я это понять была должна»? — Вот что мне ответить хочется, но я молчу, лампочку взглядом заставляю лопнуть.

Паша десятки раз со мной других девчонок обсуждал! Рассказывал, какие ему нравятся, какие нет. А когда меня год в городе не было, он даже встречался с кем-то!

Или… Так вот что это было? Это он меня ревновать так пытался заставить?

С ума сойти.

Соскальзываю вниз по стене, сажусь на корточки и теперь сверлю взглядом пол.

Надо бы что-то ответить. Но не могу. Не могу я! Не знаю, что ответить другу, который только что мне в любви признался, а у меня для него не припасено такого же ответа. Ранить его — всё, что могу.

— Почему сейчас? — спрашиваю севшим голосом. — Вот так сразу. — Качаю головой и смотрю на его осунувшееся лицо напряжённым взглядом. — Ещё сегодня днём ты в лишний раз напомнил, что мы — лучшие друзья, а теперь… теперь больше нет? Паша, как я должна реагировать? Это… сложно, блин! Это как удар по голове — равносильно.

Лицо Паши становится ещё мрачнее. Выглядит так, будто сожалеет, будто начинает винить сам себя. Думает, что погорячился? Но это и вправду так! Кто вообще так делает?!

— Думал… тебе приятно будет.

— И мне приятно, — сжимаю в ладони кулон. — Твой подарок очень красивый. Но… то, что ты сказал… я в растерянности, Паш.

— Можешь не отвечать ничего. — Проводит рукой по лицу, словно в чувства прийти пытается и вновь избегает моего взгляда.

— Как давно? — шепчу.

— Давно уже, — в окно смотрит. — Я идиот, да?

— Нет. Просто…

Просто почему сейчас? Почему тогда, когда моя жизнь и без того похожа на сумасшедший дом?!

— Я решил, что если сегодня… прямо сейчас не приду к тебе и не скажу это, то никогда не решусь. И… и вот я здесь, — всплескивает руками.

— Ты мог бы… мог бы подготовить меня хотя бы, не знаю! — Встаю на ноги. — Мог бы не вести себя все эти два года, как просто друг!

— Да! Знаю! Я идиот! Но я и так… чёрт… мне кажется, что я и так тебя уже упустил. Всё тянул и тянул. Ненавижу себя за это!

— А теперь взял и выпалил. И что мне делать теперь?

— Лиза… Твою мать! — Мои глаза на лоб лезут, когда Паша вдруг разворачивается и ударяет кулаком в стену со словами: — Всё из-за этого урода! Яроцкий… сука!

— Прекрати! — хватаю его за руку, пока ещё больше себе не навредил и требовательно смотрю в глаза. — При чём здесь Яроцкий?! Ты что творишь?! С ума сошёл?!

— Да! Сошёл! — выпаливает в лицо, и вижу, как глаза болью наполняются. — Я видел… как он на тебя смотрит, Лиза. Видел, понимаешь?!

— Плохо ты видел, значит! — Злость берёт и меня.

— Тогда чего ты с ним ночью встречалась?! А алкоголь? Это ведь он тебя водку пить заставил, да?!

— Не ори! — рычу сквозь зубы, поглядывая на двери соседей. — Всех здесь собрать хочешь?

Паша выдёргивает руку из моих и хватается за перила с такой силой, будто раскрошить их в щепки хочет.

— Так ты поэтому здесь?.. — смотрю упрямо. — Поэтому подарил кулон? В… в любви поэтому признался. Да? Поэтому? Потому что решил, будто бы я и… я и Яроцкий… Да это смешно!

— Это тебе смешно! — смотрит из-под бровей. — Пока ты не понимаешь, как он на тебя смотрит.

— И как же? — мрачно усмехаюсь.

— Так… будто ты уже его!

— Полный бред! — продолжаю посмеиваться.

Всё, что Яроцкому от меня надо — это прохождение игры, не больше! А ещё ему придётся рассказать, что это за фигня на флэшке, которую он мне передал!

— Лиза, — Паша смотрит едва ли не умоляюще, — просто не общайся с ним, прошу. Яроцкий тебе всю жизнь поломает.

А в этих словах есть доля правды.

— Не влюбляйся в него, — добавляет Паша и у меня вновь слова заканчиваются. — Яроцкий тебя не заслуживает.

— Да с чего ты вообще взял, что ему есть до меня дело? — шепчу.

— Я просто знаю, что говорю! Я знаю Макса!

Делаю шаг вперёд и вновь не сдерживаю смеха:

— Если бы ты знал его, понимал бы, что такая, как я никогда не понравится такому, как Яроцкий! Мы с разных планет! Он и я — это… это просто невозможно!

— Да? — болезненная улыбка растягивается на губах Паши. — Тогда скажи мне, Лиза, какого чёрта Яроцкий делал у тебя в палате?!

— Что?.. — спустя долгую паузу.

— То! Столкнулся с ним в дверях твоей палаты, когда ты спала. Вот что, Лиза! Плевать ему на тебя, говоришь? Серьёзно?!

— Эм-м… привет, — голос тёти Аллы раздаётся у Паши за спиной. Мамина подруга явно растерялась при виде нас двоих и не знает, как ей поступать дальше.

— Здравствуйте, тётя Алла. — Я и сама от неожиданности с трудом поздороваться смогла. — А мы… мы тут…

— Я пойду, — Паша бросает затравленный взгляд на тётю Аллу и, не дав возможности с ним попрощаться, быстро сбегает по ступеням.

Хлопает подъездная дверь.

Хлопает по самому сердцу.

— Всё в порядке, Лизонька? — тётя Алла мягко проводит ладонью по моей щеке и с теплотой улыбается. — На тебе лица нет. Что случилось? Можем поговорить здесь, если хочешь.

— Нет, всё хорошо, — выдавливаю из себя не правдоподобную улыбку.

— Точно?

— Точно.

Не считая того, что у меня, скорее всего, больше нет лучшего друга.

Не считая того, что лицо Яроцкого вновь стоит перед глазами.

Глава 16

День не заладился с самого утра. Но я ведь уже должна к этому привыкнуть, так?

К тому, что моя жизнь в принципе не заладилась с самого рождения. Бабушка говорит, что это расплата за грехи наших предков, цена которую я должна за них заплатить. А мне в ответ хочется спросить «С чего ради я вообще платить должна за тех, с кем лично даже знакома не была?».

Бабушкины домыслы… Одиночество слишком плохо на ней сказывается. Дедушки не стало три года назад, с тех пор она осталась одна в своей двухкомнатной квартире. Мама сотни раз уговаривала её переехать к нам, на что едва ли оплеухи в ответ не получала; бабушка ни за что не станет нас стеснять и делать жизнь родителей ещё тяжелее. А квартиру продавать отказывается, вроде как должна же она внукам хоть что-то от себя оставить. Заверяет, что сама со всем справляется, а варикоз, давление и инфаркт, который случился на дедушкиных похоронах — это вообще сущие пустяки. Недавно ещё ногу сломала, не удачно спускаясь по лестнице. Страшно представить, как она там сейчас одна… как справляется. На маме уже который день лица нет, вот так навалилось на неё, так навалилось. А я как всегда виноватой себя чувствую… Если бы не я, уже все четверо были бы у бабушки, а тут эта… водка, больница, запреты врача… Куда я поеду? Родители ни за что рисковать не станут. Вот и сегодня с утра пораньше принялась уговаривать маму съездить к бабушке на выходные. Ну что за два дня тут со мной случиться может?

Мама диалог вела с трудом. Тётя Алла ушла от нас только под утро. На столе две пустых бутылки от вина, за столом — недовольный папа поедает яичницу.

В школе тоже приятного мало. Только Зоя и радует — всегда на позитиве! Ещё и соседка по парте её заболела, так что повезло на уроках сидеть с Зоей, а не с Яроцким, который по не понятным для меня причинам продолжает таскать мою кепку, да ещё и взглядом постоянно прожигает; можно даже не оборачиваться — знаю, что смотрит. Точнее первые два урока смотрел, а потом ушёл в неизвестном направлении. С такими темпами не выпуститься ему в этом году, можно не сомневаться. Куда вообще его родители смотрят?

— Говорят, он со страшим братом живёт, — прошептала мне Зоя на уроке физики. — А вообще о Яроцком никто не треплется, никто толком не знает, что там у него в семье происходит. Говорю, что слышала. А почему интересуешься?

— Да так, — отмахнулась и принялась усердно жевать кончик карандаша. — Просто странно, что ему так много позволено.

— Он тебе нравится, да? — А вот этот вопрос Зои застал врасплох. К лицу в момент кровь прилила, а Зоя как-то уж очень печально вздохнула. — Не надо, Лиз. Опасно всё это. Такие, как Яроцкий если и нравятся, то пусть на большом расстоянии.

— Хочешь, я тебя с Пашей познакомлю? — фыркнула раздражённо. — У вас двоих отлично фантазия работает!

По поводу Паши… Он сегодня ещё не писал, не звонил, да и после уроков встретить меня не пришёл. Скорее всего, ему неловко, а возможно обиделся на меня. Сам не понимает, что наделал. Да и я не многим лучше оказалась.

Вчера мне впервые признались в чувствах, и я совершенно не так себе это представляла. И уж точно не с моим лучшим другом в главном роли. Раньше это был высокий, подтянутый брюнет с лицом в квадратики, вроде тех, которые по телеку лица загадочных личностей скрывают, а теперь… теперь всё просто с ног на голову перевернулось. А эти самые квадратики уж больно на лицо Яроцкого похожи!

Кстати о придурках. Поговорить бы с ним. Есть о чём, включая визит в больницу, в который до сих пор верить отказываюсь. Но как только увидела мотоцикл Макса у школьных ворот и желание «поговорить» очень быстро превратилось в желание «бежать и не оглядываться».

Стоило взглядам пересечься, и я вновь покраснела до самых ушей. Как давно вообще краснеть научилась?

«…пока ты не понимаешь, Как он на тебя смотрит.»

Хочется с силой потрясти головой, каждый раз как слова Паши вспоминаю.

Никак он на меня не смотрит. Обычно! Наверняка над новым заданием раздумывает, что-то оригинальное подбирает, что-то такое, что окончательно меня в угол загонит.

Теперь я его ещё больше презираю. Если Яроцкий действительно был в моей палате, если видел меня… с кислородной маской на лице, с катетером в вене… почему продолжает? Неужели в этом парне и капли человечности не осталось?.. И почему молчит? Как скоро расскажет о моих проблемах с сердцем дружкам своим, всей школе?.. Чего ждёт? И когда открытку вручит?

Сегодня открытки не было. Даже рюкзак весь на пол вытряхнула, чтобы убедиться.

Может ничего оригинального так и не придумал?

А может в покое меня решил оставить? «Ага, надейся, Лиза. Надейся.»

Наверняка с фантазией проблемы. А пока ехал за мной из школы вот и придумывал.

Чёрт. Почему он ехал за мной? Тащился на своём байке по моим следам и так и слова не сказал. Шла, терпела, кулаки сжимала, несколько раз даже останавливалась. Тогда и мотоцикл его замирал. Он даже через сквер за мной попёрся! Законы вообще писаны для этого парня, да? Для того самого, который на учёте в полиции полгода стоял.

Кажется, Яроцкий совсем с головой не дружит.

— По-твоему это смешно? — выкрикнула ему в шлем, но ответа не было. За всю дорогу он так и не заговорил со мной.

— Ты преследуешь меня! — теряла терпение.

— Не едь за мной! — злилась.

— Просто отстань от меня… — почти умоляла.

Но Яроцкий отстал только тогда, когда я хлопнула позади себя подъездной дверью, поднялась на второй этаж и наблюдала, как блестит шлем на водителе чёрного байка, скрывающегося за поворотом.

Полина объявила мне бойкот. Теперь мы даже не здороваемся. Точнее я-то поздоровалась и даже как дела поинтересовалась, но… Полина меня игнорирует и скорее всего в призраки записала. В те, которые дико раздражают, но внимания не заслуживают, чтобы даже раздражаться в их присутствии.

Следующий день начался с моих жалоб Зое о том, что я чувствую себя тупой, как вон та пробка от бутылки, что валяется под ногами.

— Ну хочешь я тебя по математике подтяну? — предлагает Зоя по пути в школу. — Я вроде как неплохо соображаю.

— Да, было бы хорошо, — украдкой осматриваюсь по сторонам. Вновь параноиком себя чувствую, теперь в большей мере из-за одного доставучего владельца мотоцикла.

Но у школьных ворот мотоцикла не оказывается. Зато вот дорогущее серебристое «Бентли» припарковано, рядом с которым курит мужчина в строгом костюме и с наушником на пружинке в ухе.

— Водитель чей-то? — Зоя также удивлена.

Все кто мимо проходят, таращатся на дорогущую иномарку так, будто к нам в школу сам Путин приехал.

— Багрянова. Лиза, — ещё перед началом первого урока меня находит Нина Эдуардовна — мой классный руководитель и велит идти в учительскую, якобы на разговор с директором.

Класс провожает меня гамом и свистом, будто все они знают, что я натворила что-то плохое, а я одна не в курсе. Только Светлакова адресует мне подбадривающую улыбку, вроде как «Не переживай. Всё будет хорошо».

Лживая Вероника — теперь буду называть её так.

Раздаётся звонок, и в коридоре становится пусто, когда я замираю перед открытыми дверями в учительскую и резко пячусь назад, проклиная себя за это позорное действие! Что вообще я делаю? Будто сбежала! Будто испугалась тех, кого увидела посреди кабинета.

Макс и не знакомый мне высокий мужчина стоят по центру пустой учительской и явно о чём-то спорят. Успела заметить на мужчине элегантный серый костюм и золотые часы на запястье руки, которой он держал Яроцкого за шею, как кошка держит своих котят за загривок.

Вот поэтому и спряталась. А сердце стучит так громко, что даже разговор, которого слышать не должна, звучит почти не разборчиво.

— Ты меня сколько позорить будешь, щенок? — рычит мужчина, и у меня мурашки по коже бегут. — Сколько ещё меня директор от работы отрывать будет, чтобы ткнуть лицом в журнал с твоей посещаемостью, а?! Чего молчишь?!

— Говорить с тобой так непривычно. Папа, — от яда в голосе Макса аж поёжиться захотелось.

— Да как ты… Щенок! Я даже спонсором школы стал, чтобы покрывать твои эти… эти…

— Говори, как есть. Не стесняйся.

— Весело тебе? — голос мужчины звучит ещё тиши и ещё яростнее. — Ну веселись-веселись. Вот выгонят из школы, в колонию загремишь, я тебя вытаскивать не буду!

— В прошлый раз ты то же самое говорил, — Макс с горечью усмехается. — Ну, помнишь… тогда, когда я в обезьяннике сидел, а мой лучший друг в больнице подыхал!

— Да ты… Ты! — рычит мужчина, очевидно с трудом удерживая себя в руках. — Ты, гадёныш мелкий! Ты тогда мента избил, забыл, сучоныш?! За такое сажают!

— Так посадил бы! — яростно шипит Макс, и в учительской слышны шаги, заставляющие меня всё сильнее вжиматься в стену.

— Куда твой брат смотрит?!

— Брат? — усмехается Макс. — А-а-а… брат. Прости, забыл вдруг кто это.

Тишина. Чьё-то злобное бормотание. Тяжёлый вздох.

И совсем тихо:

— Мотоцикл, чтобы в гараж поставил! Ясно тебе?! Ещё не дорос, сопляк!

— Ты мне сам права купил.

— Это права на скутер! — Стук. Будто кто-то кулаком о стол ударил. — Всё законно! Вот вытаскивай скутер и катайся, сколько влезет! А мотоцикл… Чтобы сегодня же поставил в гараж! Я скажу Ярославу. Куда вообще твой брат смотрит?!

— Туда же, куда и ты — абсолютно мимо. — Не узнаю голос Макса. Слишком много чувств в нём намешано.

— Дерзишь? — холодный смешок мужчины. — Ну дерзи, дерзи. Ничего не боишься, да? Слыхал, что такое ответственность?

— М-м-м… вот как раз собирался у тебя об этом спросить.

— Да я тебя…

— Пупусиииик! Ну долго ещёёё? — А вот женщину в учительской я и не заметила. Писклявый голос звучит нетерпеливо, и так будто она усердно губы надувает, прежде чем что-либо проныть. — Нам пора, пупусииик. Ну сколько ещё тут торчаааать? Мы так в аэропорт опоздаем. Ну, пупууусик…

Слышу холодный смешок Макса:

— Разговор закончен? Не переживу, если тётя мама в аэропорт опоздает.

— Пупуууусик! Опять он меня так называет! Скажи ему, блииин. Я ведь всего на десять… нет, на семь лет его старше… Достааал уже.

— Помолчи, Карина. Мы почти закончили.

— Мы Уже, закончили, — грубит Макс.

— Закончим тогда, когда я скажу!!!

— Всё в порядке? — ну вот и директор выплыл из своего кабинета. Наверняка храбрости всё это время набирался, чтобы вмешаться.

— Всё в порядке! — гаркает отец Макса. — Я через две недели домой вернусь. Тогда и поговорим. Понял меня?

— Приезжай, конечно, — продолжает язвить Яроцкий. — Заодно вспомнишь, какого цвета у нас стены.

— Ах, ты…

— Гхм! — громко откашливается директор. — Ну… раз уж вы всё выяснили, думаю, будет лучше, если Максим отправится на урок.

— Давай, пошёл! — слышу хлопок, следом топот нескольких пар ног и клацанье женских каблуков.

— Всего доброго, Антон Павлович.

— И вам того же, Сергей Николаевич. Спасибо, что заглянули.

— Давай на урок. Быстро!

Макс равнодушно смеётся в ответ.

Отлипаю от стены, собираюсь с духом и делаю вид, что только-только пришла в учительскую и якобы очень спешу. Практически налетаю на Макса, испуганно «ой-каю» и отпрыгиваю в сторону.

Замирает на пороге. Макушкой его взгляд чувствую.

— Чего встал? — сзади рявкает его отец и все трое проходят мимо, пока я пялюсь в пол и жую губу.

Поднимаю глаза лишь тогда, когда топот ног становится тише, а три фигуры уже маячат в другом конце коридора.

И чего я на месте стою? Зачем его взглядом провожаю?.. И почему… почему так паршиво друг стало?

«…пока ты не понимаешь, Как он на тебя смотрит.»

Хватит уже вспоминать слова Паши. В них нет никакого смысла!

«Обернись, если Паша был прав», — перед самой собой от этой мысли стыдно становится, но взгляд упрямо продолжает смотреть Максу в спину. — Обернись. Обернись, если… если Паша не ошибается. Если… я для тебя не просто игрушка».

Боже… Какие глупости! О чём я только думаю? Как ребёнок какой-то… Стыдно.

Отец Яроцкого открывает перед блондинкой в розовой меховой жилетке дверь и пропускает Макса следующим. Макс замирает одновременно с тем, как замирает сердце в моей груди, и прежде чем переступить порог смотрит на меня.

Я одна в коридоре — больше смотреть не на кого.

— Лиза? Заходи, поговорим. — Рука директора падает мне на плечо и возвращает в реальность.

Разговор с Антоном Павловичем длится не долго. Директор лишь хотел лично удостовериться, что у меня всё хорошо и что я больше не планирую попадать в больницу в ближайший год — кому, как не ему знать, что причина моего обморока далеко не в стрессовом состоянии. А я вроде как — его ответственность, пока Антошка — директор этой школы, так что и проигнорировать данный инцидент не мог.

В случае каких проблем с одноклассниками попросил обращаться за помощью к нему лично; накажет обидчиков, сообщит родителям, и всё в таком духе, чего, разумеется, ни один школьник делать не станет. Жаловаться директору? Правда, что ли?..

По возвращению в кабинет русской литературы буквально насильно заставляю себя не смотреть в дальний угол класса, где за партой сидит Макс. В итоге сдаюсь, и прежде чем опуститься на стул рядом с Зоей, украдкой гляжу на Яроцкого. Но тот смотрит не на меня, а в окно, где у ворот школы только отъезжает серебристое «Бентли» с его отцом на борту.

* * *

Сегодня я возненавидела урок биологии с одной фразы Ольги Альбертовны:

— Все садятся по своим местам!

— Неееет, — простонала тихо, косясь на Зою, будто та способна как-то исправить это недоразумение.

— Через три занятия у нас лабораторная, где вы будете работать в паре со своим соседом по парте.

— Неееееееет, — простонала ещё жалостливее. — Зооой?..

Зоя резко выдыхает и поднимает руку:

— А что если товарищ-сосед по парте хворает?

Класс смеётся, а вот Ольга Альбертовна поджимает губы:

— Перехворает и вернётся к тебе, Смычкова. Багрянова, напомни-ка мне твоё место?

— Блииин, она даже не знала, где ты сидишь! — сползает по стулу Зоя.

Да. Облажались немного.

И вот я снова оказываюсь за одной партой с Яроцким.

— Привет, — бросает скучающе. — Думал, ты уже ко мне не вернёшься.

И вот опять! В последнее время я стала слишком часто краснеть.

И что это мы такие беззаботные? Ещё сегодня утром кое-кто чуть по полу не растёкся под напором отцовской руки, а к четвёртому уроку вновь в милого подонка играем?

С несколько долгих секунд сверлю глазами свою же кепку, которую возвращать видимо никто не собирается, отворачиваюсь с самым кислым видом, какой только могу изобразить, и швыряю на парту учебник по биологии.

— Учиться будем? — смешок.

Стреляю в Яроцкого глазами и вот вообще не понимаю, чему тут улыбаться можно. Скользко, мерзко… слишком обворожительно.

— Чтобы больше этого не повторялось, — шепчу вроде как угрожающе, открывая заданную учителем страницу.

Глава 16 «Видовая структура биоценоза».

— Чтобы больше не делал вид, что не заметил тебя в дверях учительской? — Ещё смешок. — Как скажешь, Лиза. Не буду.

Блин. Уткнуться носом в учебник и сделать вид, что обожаю биологию.

— Или больше домой тебя не провожать? — шепчет спустя паузу, поддевает пальцами учебник, за который я спряталась и мягко опускает на парту.

Прямо в глаза смотрит и даже не пытается стереть с лица этой самодовольной ухмылки.

— И… и это в первую очередь, — заставляю себя говорить и вновь исчезаю за учебником.

Тот вдруг вылетает у меня из рук и с грохотом падает на парту.

— Яроцкий! — тут же реагирует Ольга Альбертовна. — Что там у вас происходит?

— Ничего, — лениво пожимает плечами и открывает мой учебник на какой-то «левой» теме. — Я просто забыл свой дома. Попросил Лизу поделиться.

Гад. Какой же гад!

Разворачивается в пол-оборота, распластавшись за партой, подпирает рукой голову и смотрит на меня, не отрываясь. Минут десять смотрит, может и больше, пока я заверяю себя, что метод игнорирования — лучший метод.

В итоге не выдерживаю, резко выдыхаю и протягиваю Яроцкому руку:

— Давай.

Бровь того озадаченно выгибается, а уголок рта приподнимается в позабавленной ухмылке.

— На, — хлопает меня по ладони, давая «пять».

Сужаю глаза и пытаюсь понять, что за игру он ведёт. Нет, не эту больную на пять испытаний, а будто бы свою личную, ещё более безумную.

— Где открытка? — шепчу, не сводя глаз с его лица.

Ухмылка становится ярче, как и блеск в лукавых глазах. Вытаскивает из кармана джинсов сложенную вдове картонку с изображением птицы в клетке и ловко открывает двумя пальцами.

— Пусто, — дёргает плечами. Будто я и сама не вижу, что там пусто.

— И… и что это значит? Задание ещё не готово?

— Прокатимся после школы?

— Что? — будто ослышалась.

Прослеживаю взглядом, как прячет открытку обратно в карман и придвигается поближе ко мне, так что приходится отъехать назад на такое же расстояние.

— Гнать не буду. Обещаю, — лицо моё рассматривает, не кривит губы, выглядит предельно серьёзно.

— Мотоцикл в гараж поставь. — Не знаю, что меня дёргает это сказать. Наверное, ужалить его хочется, но реакция Макса оказывается полностью противоположной. Усмехается! Да так искренне, так по-живому, будто я его заветное желание исполнила.

Не понимаю его. Вообще.

— Яроцкий! Багрянова! Может, на коридоре ваши дела обсудите, а потом вернётесь?!

— Да, — Макс хватает меня за локоть и пытается поднять со стула.

— Нет! — восклицаю с абсурдом, избавляясь от его руки. — Простите, Ольга Альбертовна. — И шепчу гневно: — Совсем больной?!

— Прости, — небрежным жестом переворачивает кепку козырьком назад, хватает мой учебник, откидывается на спинку стула и со скучающим видом листает страницы. — Забыл, что мы учимся.

— Яроцкий!

— Молчу. — Подмигивает мне.

Бесит.

Вырываю из середины тетради в клетку лист и пишу всего одну фразу:

«Больше не преследуй меня. Это наказуемо законом!»

Вручаю Максу, и в лицо того будто прожектор ударяет. С крайне удивлённым и заинтересованным видом скользит взглядом по четырём словам, будто целую поэму читает, выхватывает у меня ручку и что-то пишет в ответ.

«Хорошо».

— Хорошо? — повторяю одними губами. Вот так просто?

Забирает лист обратно и пишет что-то ещё:

«У тебя сегодня сколько уроков?»

В каком смысле?

Смотрю на него в полном ступоре и пишу ответ:

«Столько же, сколько и у тебя!»

Ухмыляется, пока читает и пишет:

«Этот у меня последний. А у тебя?»

— А у меня их шесть, — шепчу с нажимом и чувствую, как в спину кто-то смотрит.

Вероника. Задумчивая такая. То на меня, то на парня своего смотрит, и кончик карандаша жуёт.

«Буду ждать тебя у ворот. После звонка. После ЭТОГО звонка». — Читаю, что написал.

«У меня шесть уроков!» — пишу большими буквами, раз не доходит!

«Значит, буду ждать после шести», — пишет также крупно.

— Я больше никогда в жизни не сяду на твой байк, — шепчу, приблизившись, и Яроцкий приближается в ответ, щуря глаза:

— Уверена?

— Более чем.

Выдерживает паузу, пока я как под гипнозом тону в глубине его глаз и вдруг фыркает, откидываясь на спинку стула:

— Я бы с тобой поспорил, но не в настроении.

— Заставить меня хочешь?

— Что? Сесть на байк? — отрывисто смеётся. — Нет, конечно.

— Яроцкий! Да что же это такое?!

— Простите, — отвечаю за Макса и вновь ловлю на себе взгляд Вероники.

Чего вообще смотрит? Сама ведь просила не посылать её парня прямым текстом!

Хватаю ручку и лист с перепиской и вывожу крупно и доступно:

«ЗАБУДЬ!»

«Однажды сама меня прокатить попросишь», — пишет в ответ, и я не сдерживаю абсурдного смешка.

Как можно быть настолько в себе уверенным?

Раз такое дело, пишу другой вопрос:

«На флэшке ничего не было. Ничего такого, понимаешь, о чём я? Так что ты — лжец!»

Лицо Макса мрачнеет на глазах, напрягается, а взгляд становится настолько тяжёлым, что кажется, будто в пол вжимает.

«Уверена?» — пишет спустя долгую паузу.

«Уверена, что ты лжец.»

«Уверена, что на флэшке ничего не было?»

«Уверена. Если только чёрно-белое видео с птицей в клетке — не есть компромат».

Задумывается. Между бровями глубокая морщинка появляется, а лицо всё больше хмурится.

Забираю лист и пишу:

«Это ведь не то?»

И вновь отвечает далеко не сразу, будто решается. И наконец, пишет:

«Откуда мне знать?»

— В смысле? — медленно поднимаю на Яроцкого взгляд. — Ты… ты не знаешь?

«Я не смотрю компроматы», — приходит в ответ.

Он не знает? Он не смотрел?..

«Потому, Багрянова, что это налаженная система, понять которую сможешь только тогда, когда дойдёшь до пятого задания. Ты — всего лишь звено в одной цепи. Это манипуляция, но поверь тому, кто точно знает — всё более чем серьёзно.»

Вероника была права. Они не смотрят видео.

Макс… не смотрел. Он не знает. Но кто-то же его ему вручил! Кто-то же знает!

Что если Оскар и в этом замешан? Такое чувство, что этот Оскар способен на что угодно! Самый гнусный и мерзкий из всей этой компашки!

«Выдохни», — читаю новое слово на листе бумаги. Хватаю его и сминаю в кулаке.

Макс протягивает руку и взглядом говорит «Мне отдай».

Да пожалуйста.

Бросаю комок на стол и с минуту молча наблюдаю, как Яроцкий рвёт его на мелкие кусочки.

— Ты знаешь, — шепчу, не сводя глаз с его рук. — Знаешь и всё равно продолжаешь это?

— Что я знаю? — холодный шёпот в ответ.

Сглатываю, облизываю сухие губы и говорю едва слышно:

— Знаешь… про меня.

— Про тебя? — поворачивает голову, и я встречаюсь с его тяжёлым взглядом. — Говори доступней, пожалуйста.

— Ты был в больнице?

Негромко усмехается и возвращается к уничтожению нашей переписки.

— Был?

— Возможно.

— Был или нет?

Глядит исподлобья:

— Мой ответ ничего не изменит.

— Ты был там. Был у меня в больнице и продолжаешь играть со мной?

— Багрянова! Нет, ну сколько можно?!

Яроцкий не отрывает от меня взгляда:

— Чаче привет передавай.

— Был или нет?! — подскакиваю на ноги, восклицая на весь класс, и слушаю в ответ поразительную тишину.

Макс роняет голову набок и смотрит с таким видом, будто вопрос не ему адресовался. Вдруг опускает взгляд ниже, на уровень моей груди и едва ли не с отвращением произносит:

— Симпатичная. Цепочка.

С шумом отъезжает из-за парты, подхватывает с пола рюкзак и пока Ольга Альбертовна всеми силами призывает к порядку, Макс задерживается возле меня и, практически касаясь губами уха, вкрадчиво шепчет:

— Зачем спрашиваешь? Если всё равно… веришь лжецу.

— Яроцкий! Яроцкий! Урок ещё не закончен! Яроцкий, куда собрался?!

— Паша не лжец! — кричу вдогонку, когда Макс уже переступает порог класса, и его горькая улыбка задевает так сильно, что больше я даже самой себе не верю.

Как и поверить не могу в то, что Макс действительно это сделал — встретил меня у ворот на школьную территорию, эффектным жестом отбросил окурок в сторону, небрежно запустил руки в карманы джинсов и направился к застывшей в недоумении мне.

— Привет, — лениво, с хрипотцой. И улыбка эта… ямочки… Слишком ехидная, не верю ей. Как и ему не верю.

— Эй? — щёлкает перед моим лицом двумя пальцами. — Я здесь. А ты где?

Сложно подобрать слова.

Сложно вообще вспомнить, что такое говорить.

Да я даже дождя не чувствую от которого уже промокнуть успела. Холодного ветра не чувствую.

— Где… где твой мотоцикл? — вопрос, который удаётся задать.

Пожимает плечами с видом «что может быть проще» и усмехается:

— В гараже. Где ещё ему быть?

— В гараже, — повторяю тупо и сама себе киваю.

В гараже.

— Ну ты ведь прокатиться отказалась, — выхватывает у меня рюкзак и забрасывает себе на плечо. — Пошли, прогуляемся, значит.

— Лиза! — голос Паши звучит за спиной и у меня внутри всё корочкой льда покрывается. Не понимаю только почему. Я ведь ничего не сделала. А чувство такое… будто сделала.

— Чача… Ну, привет. А я уже волноваться начал. Вот только, — Макс весело усмехается и смотрит на меня, — мы с Лизой уже уходим. Да, Лиза?

Глава 17

Два года назад

За две недели до начала учебного года

— Чуваааак, я, кажется, пьян. Чувак, я так пьян…

— Тебя от трёх глотков пива унесло? — смеюсь, переваливаюсь на живот и собираю в кучку остывающий пляжный песок.

— Я пьян любовью, чувааак! — с видом лирического поэта протягивает Костик, делает очки из пальцев, прикладывает к глазам и смотрит на небо. — Ууууу… Они всегда так быстро плыли?

Щурясь, бросаю взгляд на проплывающие над нами, уже окрашенные в розовый, облака и толкаю Костю в плечо.

— Чем ты там пьян? — не могу сдержать смеха. Опять старую песню завёл. Костян — романтик, блин! А я был уверен, что мой лучший друг — нормальный мужик, а не сопля ходячая. На девчонку какую-то залип. Теперь постоянно о ней трещит, не затыкаясь. О тачках, например, вчера разговаривали, и я понятия не имею, как разговор о ТАЧКАХ мог закончиться обсуждением того, какие блин нереально красивые глаза у какой-то там Багряновой. Я даже не помню её! Ну одноклассница вроде… А этот пришелец ещё и обиделся! Даже врезать мне хотел, честное слово, с криком «Не смейся над ней! Ты даже не знаешь, какая она!» Ха… будто Костик знает. Совсем крыша у пацана поехала.

— Опять травишься? — смотрю, как Костик зажимает зубами помятую «Яву». Опять это дерьмо курит. Карманных денег его на месяц лишили, а у деда Костика в кармане ничего лучшего не нашлось. Прям парадокс какой-то: теперь Косте влетит за то, что он избавил дела от пачки отравы.

Ложусь на спину и закидываю руки за голову.

— Скорей бы в школу, — задумчиво протягивает Костик, а я давлюсь от этого вонючего сигаретного дыма.

— Да, — иронично усмехаюсь. — Девятый класс это тебе не навоз у дяди Гены на даче таскать.

— Ни фига ты не понимаешь, Макс! — Опять ворчать начинает. Такой забавный.

Толкает меня в бок, и я вновь смеюсь, глядя на перекошенное от злости и одновременно от обиды лицо этого влюблённого идиота.

— Как она хоть выглядит? Я не помню. Борисова твоя эта.

— Багрянова! — Костик отправляет в меня горсть песка, садится, свешивает руки с колен, делает затяжку и задумчиво смотрит на море. Ну как тут не ржать?

И я ржу! Ржу, пока не получаю в лицо очередной горстью песка.

— Её Лиза зовут. — Удивительно упрямый у меня друг!

— Не дыми на меня, — давлюсь дымом и смехом. Даже рот ладонью зажимаю. Костик каждый раз краснеет до самых своих лопоухих ушей, когда разговор о ней заводит. Причём сам заводит и сам же краснеет! Всё лето мне мозг выносит этой Бобровой своей. Даже Чачу разговорами о ней допёк, а Чача у нас самый стойкий, между прочим.

— Ты по ней с мая сохнешь. Уже почти четыре месяца. Не надоело ещё? — Мягко толкаю Костика в плечо, присаживаясь рядом.

— Я только в мае заметил, какая она красивая стала.

— Блиииин, да ладно тебе, Костян. Кто там красивый в моём классе? Обычные все. Я б заметил. Ладно, если бы ты на Светлакову залип, я бы понял. Она хоть ствервозная, но, да, красивая.

Смотрит и глаза щурит:

— Лиза красивее.

— Лиза красивее. — Говорим одновременно и меня вновь приступ смеха накрывает. Костик тоже улыбки не сдерживает.

— Да что в ней такого особенного? — Ладно уж… решаю дать другу выговориться. Вижу — наболело. Любовь у него, понимаете?

— Не знаю, — Костя пожимает плечами и влюблённым, как дебил, взглядом таращится на море. — Просто Лиза она… необычная. Вот смотрю на неё и… всё… прям глаза слепнут. Лиза она… она сияет, понимаешь? Да ни фига ты не понимаешь.

— Сияет? — хмыкаю. — Да, Костян, загнало тебя конкретно.

— Лиза необыкновенная!

— Тем, что в школу редко ходит?

— Что?

— Ну, ты сам говорил. Что она в школу редко ходит. Наверное, поэтому и помню её плохо.

— Она позади тебя сидит.

— За мной много кто сидит.

— Блин, Макс, вот ты вообще ничего не понимаешь! И хватит ржать уже!

— Прости, Костик, — хватаю его за щёку и несколько раз дёргаю, — просто ты такой миленький. Ути-пути.

— Макс, блин!

— Ууути-пути, кто тут у нас папочкина радость?

— Отвали, Яроцкий! — выбрасывает сигарету, заваливает меня на спину, сам смеётся на весь пляж и меня песком засыпает.

Отстает, наконец, поднимается на ноги и отряхивает ладони.

— Ладно, прости, дружище. Я просто стебусь, — щурясь, смотрю на него снизу вверх. — Придём в школу, покажешь мне эту свою Бабрукову.

— Багрянову.

— Да знаю, — вздыхаю, отвожу взгляд на море. — Багрянову. И что делать планируешь? Девчонку к нам в компашку притащить хочешь?

— Нееее… — неловко отвечает и присаживается рядом. Потирает ладонью шею и вновь краснеет. — Я, это… стесняться буду.

— Что, даже не подойдёшь к ней?

— Сказал же: стесняться буду.

— Тогда зачем любишь её?

— Ну… это… Любить ведь и на расстоянии можно.

Хлопаю Костика по плечу и шумно вздыхаю:

— Рано нам ещё это, братишка. Любить рано.

— Любить никогда не рано, — пялится в песок, на котором подушечкой пальца рисует сердце. Вот тут понимаю… а Костик-то не шутит. Реально пацан втюрился по самые помидоры.

— Нам всего по пятнадцать, — вроде как подбодрить пытаюсь.

— Ромео с Джульеттой тоже примерно по столько же было.

— Так ты в Ромео записался? — негромко усмехаюсь.

— Да ну тебя. Вот влюбишься, тогда я над тобой ржать буду.

— Договорились, — улыбаюсь, глядя, как Костик вытаскивает из пачки новую сигарету и подкуривает.

— Эта дрянь тебя убьёт, — замечаю на полном серьёзе.

— Ну и пусть.

— Серьёзно, Костян. Бросай эту фигню. Ты у меня уже с этим вонючим дымом ассоциироваться начинаешь. Как не унюхаю где, кажется, что ты пыхтишь.

— На, затянись, — гадко улыбается, протягивая мне сигарету.

— Спасибо. Сам травись.

— Спортсмен, блин, — делает новую затяжку и выпускает дым в небо. — Во взрослой жизни вот так уже фиг когда посидим.

— Согласен, — киваю на сигарету, — если дрянь эту не бросишь, точно не посидим.

— Да пошёл ты, — смеётся. — Где этот Оскар делся? — Оглядывается. — Вечно, как затариваться пойдёт, жди его до самой ночи.

— Слушай, Костик, — смотрю на диск огненного солнца, плавно опускающийся в море, — давай свалим отсюда?

— Сейчас Оскара дождёмся и свалим, понятное дело.

— Нет. Давай школу закончим и свалим из этого города?

— Эээ… ты чего это? Бухнул где без меня?

— Я не пью.

— Ну и зануда, — фыркает Костик.

— Я серьёзно, — смотрю на него решительно. — Что здесь делать?.. Я по миру путешествовать хочу, у отца денег займу.

— Твой отец и без займа даст. Это мои предки — скряги богатые.

— Тухло здесь, — вновь смотрю на море. — Закончим школу, возьмём тачку, прыгнем в неё вчетвером и свалим в закат.

— Ну, нееет, — категорично протягивает Костик. — Я без Лизы никуда не поеду!

— Да ты помешался на ней, братишка! — прыскаю от смеха. — Серьёзно. Давай, заканчивай эту любовь свою больную.

— Моя любовь только начинается, — вздыхает и тушит окурок в песке. — Когда-нибудь я обязательно ей признаюсь. Смелости только наберусь побольше. А потом можно будет впятером и сваливать в закат.

— А если в твою Лизу кто-нибудь ещё из нас влюбится?

— В смысле?! — голова Костика со скрипом позвонков разворачивается ко мне.

— Чисто гипотетически, — выставляю руки ладонями вперёд. — Одна девчонка в компании парней…

— Ты даже не помнишь её! — фыркает Костян. — Так что ты точно отпадаешь.

— Ну ладно, а если Оскар или Чача влюбятся?

— Да неее… — качает головой. — Друзья друг у друга девчонок не отбивают.

— Настоящие друзья.

— Ну. А мы какие? Не настоящие, что ли?

— Настоящие, — киваю и подставляю Костику кулак, чтобы ударил. — Чтоб мне сдохнуть!

— Чтоб мне сдохнуть! — улыбается в ответ.

— Ну, вот и поговорили.

— Люблю тебя, бро!

— Лучше Багряновой своей это скажи. Только без «бро».

— Скажу! Когда-нибудь обязательно скажу.

* * *

Настоящее

— Лиза, что вообще происходит? Почему ты… для чего ты… Чёрт! Куда ты с ним собралась?! — Паша с трудом подбирает слова и не потому, что сбит с толку, а потому, что закипает от злости при виде Яроцкого рядом со мной. И теперь я более чем понимаю, что вот она — ревность. Как раньше могла не замечать?

Паша… зачем ты так со мной? Зачем так с нашей дружбой?..

— Ты зачем пришёл, Паш? — стоит задать этот вопрос и раздаётся весёлый свист Яроцкого, так что приходится стрельнуть в него одним из самых ядовитых взглядов, что у меня имеются.

— Сейчас ливень будет, — Паша подходит ближе и понижает голос. — Пойдем, я домой тебя провожу.

— А где вчера был? — усмехается Макс. — Будильник не зазвенел?

— Паша, не надо! — упираюсь ладонью Паше в грудь, потому что тот уже готов сорваться с цепи и навалять Яроцкому прямо у ворот школы. Дежавю какое-то.

— Куда ты с ним собралась? — Паша щурит глаза и непонимающе качает головой. — Куда ты с НИМ собралась, Лиз? Не знаешь, кто перед тобой?!

— А кто перед ней?

— Не лезь, — прошу Яроцкого. Просто прошу, потому что всякого рода требования на этого парня не действуют, а точнее — дают обратный эффект.

— Не говори с ним! — требует у меня Паша, шагает к Максу и протягивает руку. — Рюкзак сюда отдал.

Молчание Макса совсем уж не нравится. И то, что веселье у него прошло, тоже не нравится. Лоб хмурит, брови к переносице сдвинуты, а взгляд ни о чём хорошем не говорит. Страшный взгляд.

И Паша теперь молчит. Сверлят друг друга глазами так, что аж жутко становится. Лучше бы орали друг на друга!

И вообще… почему это происходит? Это ведь из-за меня. Из-за меня, да? Но разве я хоть одному из них должна что-то?

— Тварь ты, Чача, — выплёвывает Яроцкий, как кусок отравы.

— А-ну, повтори!

— Паша, мы можем просто уйти?! — Голова идёт кругом.

Макс фыркает, кривя губы в гадкой улыбке, отводит взгляд в сторону и сжимает кулаки, так что даже костяшки пальцев белеют.

— Думаешь, в бокс пошёл, сцыклом быть перестал?

— В отличие от тебя, Яроцкий, я не стал свою жизнь гробить!

— Оооо… — отрывисто посмеиваясь, Макс медленно ступает ближе, — только посмотрите, кто это у нас тут на правильный путь встал. За голову взялся? Мозги включил?.. Где?.. Где там у тебя мозги?.. Обсос ты, Чача.

— Иди сюда, сука! — Паша рвётся вперёд, хватает Макса за грудки и резко притягивает к себе. А Яроцкий даже не сопротивляется — позволяет ему это! Продолжает посмеиваться и смотреть на Пашу так, будто тот — последний человек на земле достойный уважения. Будто даже руки об него марать не хочет.

— Ну? Чего ждёшь? Давай, показывай чему тебя там в секции учат? Я весь твой… Чачик.

— Ты что задумал, Яроцкий? — гневно шипит Паша ему в лицо. — Я спрашиваю: ты что задумал, урод? Что тебе от Лизы надо? Чего прицепился к ней?! Думаешь, я слепой?! Тебе вообще дела до неё не было! Какого хрена сейчас делаешь?!

— Зато тебе… всегда было до неё дело. Да, Чачик? — Желваки бегают по скулам Макса, а в глаза взглянуть страшно.

Да что же произошло между ними? Они же… друзьями были. Откуда столько ненависти?!

— Заткнись, — рычит Паша. — Тебя это не касается, понял?!

— А её? — Яроцкий кивает на меня. — Тоже не касается? Она ведь не в курсе, что…

— Заткнись, я сказал! — Паша отшвыривает от себя Макса, так что тот отлетает прямо в лужу за спиной.

Паша подхватывает мой рюкзак и протягивает мне.

Уже половина школы собралась у ворот. И все странным образом притихли, после того, как сам Яроцкий искупался в луже. Напоминает затишье перед бурей.

Но Максу будто вообще всё равно. Будто и не мокрый он теперь насквозь, будто не заляпан грязью. Продолжает отравлено улыбаться, поднимается на ноги и теперь смотрит только на меня. Долго смотрит, так пристально, что внутри всё дрожать начинает. Не просто смотрит — рассматривает. Словно понять что-то никак не может, будто у меня на лбу должна быть надпись, которой нет!

— Где? — с презрением качает головой. — Где это?.. В каком месте ты, б*ять, сияешь?!

— Отвали от неё, я сказал!

Макс круто разворачивает голову к Паше:

— Да кто её трогает?! Кому она на хрен нужна?! А, ну да… тебе, точно.

— Это было последнее предупреждение, Яроцкий! — Паша всё больше свирепеет. — Ещё раз сунешься к Лизе, убью тебя к чёртовой матери!

— Расслабься, Чача, — с горечью улыбается Макс. — Я просто забыл на мгновение… какая она дрянь.

Кулак Паши так стремительно ударяет Максу в живот, что никто даже понять не успевает, в какую секунду времени это произошло. За спиной слышится лишь всеобщее «Аххх», и крик… знакомый крик вечной защитницы Яроцкого:

— Отстань от него, Чача! — Вероника упирается ладонями Паше в грудь и пытается оттолкнуть его подальше от Макса. Стреляет гневным взглядом в меня: — Ты чего стоишь?! Чего смотришь?!

Сглатываю и тихонько бормочу себе под нос:

— А что ещё мне делать? — Слёзы жгут глаза. Обидно почему-то… так обидно, что в голос разреветься хочется!

— Уводи его отсюда! — Вероника кивает на Пашу, лицо которого побагровело от ярости, а кулаки по-прежнему сжаты, затем подхватывает Макса под руку, но также быстро от него отлетает.

Макс смеётся. Безумно. Как самый настоящий псих. И что-то ещё появляется в его глазах. Не могу понять, слишком глубоко Это скрыто.

— Знаешь Чача, а вы с ней стоите друг друга… Оба — фальшивки.

— Макс, хватит! — умоляет Вероника.

— Он любил её! — выплёвывает Макс Паше в лицо, и теперь вижу… что это за чувство в его глазах. Это боль. Дикая, всепоглощающая. — Сука ты, Чача! СУКА ТЫ!!!

Пока я пытаюсь понять, о чём вообще идёт речь, Паша заканчивает представление первым: подхватывает меня под руку и уводит подальше от школьных ворот.

— Кто и кого любил? — задыхаюсь. Голова всё больше кружится. Смотрю на профиль Паши, а он плавает из стороны в сторону, как на волнах, двоится, троится…

— О чём он говорил?! — требую ответа. В глазах продолжает жечь, хоть я и понятия не имею в чём дело. — Паша…

Но Паша не отвечает.

* * *

9 класс. Начало учебного года

— Максимка, ты мне друг, или сосиска? — Не нравится мне этот тон Костика. Что-то надо ему от меня, по лицу вижу. Блин, опять про свою Багрянову разливаться начнёт, вот сто пудов!

— Чего тебе? — стягиваю мокрую от пота футболку, после урока физры и отправляю в шкафчик.

— Дело к тебе есть, дружбанчик. Насчёт Лизы, — глаза Костика так хитро и в то же время умоляюще блестят, что невольно улыбаться начинаю.

Этот придурок сегодня мячом в голову своей возлюбленной зарядил, и столбом стоял, когда Багрянова на землю от удара полетела. Двух слов из себя выдавить не мог, а тут у него план созрел?

— Ты бы лучше сходил, спросил, как она себя чувствует, — советую, сбрасывая с ног кеды. — Мячом её не слабо приложило.

— Знаю… — Костик мрачнеет на глазах, садится на скамейку, упирается лбом в кулаки и несколько минут нещадно себя ругает. — Дурак я. Но я же не специально! Макс, блин, не хотел! Просто пасануть в её сторону пытался, а этот мяч… чёрт. Теперь она меня ненавидеть будет. — Тяжело вздыхает, и вновь глаза идеей загораются. — Но с тобой-то она говорила! Говорила ведь, да?!

— Это потому что я с ней говорил, — смеюсь. Обожаю Костика, такой забавный, честное слово.

— Ну вот и продолжишь начатое, м? — хлопает меня по плечу, лицо светится, будто лампочка в голове загорелась.

А я вот хмурюсь. Понимаю, что ему от меня надо и не могу не хмуриться.

— Хочешь, чтобы я к ней в доверие втёрся? Не, чувак, прости, я пас, — качаю головой и не сдерживаю глупого смеха.

— Макс, ну что тебе стоит? — Костик смотрит умоляюще. — Я уже два месяца с ней заговорить пытаюсь, но как вижу, ком в горле застревает, не могу и слова из себя выдавить. Да я даже поздороваться с ней не могу! Ладно, если бы мы ещё в одном классе учились… а тут…

— Твои шутки после каждого звонка отлично «заходят», — подбадриваю.

У Кости с начала года мания появилась — заглядывает в дверь моего класса после каждого звонка и по шутке в мой адрес «отвешивает», а сам на Багрянову смотрит, на то, какое впечатление на неё производит своим остроумием.

Только вот… как-то она ну совсем никак не реагирует. Расстраивать Костика не хочу.

— Просто сблизься с ней немного, Макс, — Костя невинно хлопает ресницами и надувает нижнюю губу. С трудом сдерживаюсь, чтобы подзатыльник ему не отвесить. — По-дружески сблизься. Ну не могу я сам! Меня заклинивает, как только вижу её. А ты можешь, я знаю. Расскажешь ей про меня всякого, ну там… какой я крутой, как девчонки по мне все тащатся, а? Ну Маааааксик?

— Нет, чувак. Сказал же: нет, — захлопываю дверь шкафчика, подхватываю рюкзак и направляюсь к выходу из раздевалки.

— О чём речь? — Чача подпирает плечом косяк и будто бы заинтересованно смотрит на Костю.

— Всё о том же, — хлопаю Чачу по плечу и бросаю взгляд на подавленного Костяна. — О великой, больной любви нашего друга.

— Макс, для тебя это ведь как два пальца об асфальт! — стоит на своей бредовой идее Костя. — Ты-то можешь, тебе-то что? А я не могу… Я, блин, реально её шарахаюсь.

Вновь смеюсь. Кто бы мог подумать, что Костик так влипнет в девчонку, в которой, по моему мнению, вообще ничего особенного нет. Обычная, скромная… странная немного. Взгляд у неё сегодня странный был… наверное от удара мячом.

— Да о чём речь, вообще? — интересуется Чача и меня вдруг осеняет!

— Костян, а ты Чачу попроси. Он ведь тоже её одноклассник.

— Чей? — не понимает Чача.

— И живёте вы рядом, да, Чача?

— Да с кем?!

— С Лизой его, — киваю на Костика.

— А… ну да, — наконец до Чачи доходит, а я пожимаю плечами:

— Вот и попроси его, Костян. Потому что я — точно пас.

— Да что делать-то надо? — хмурится Чача.

— Костик тебе всё расскажет, — подмигиваю вновь сияющему Косте. — Только сильно не увлекайтесь. А-то потом поделить эту Багрянову не сможете.

— Да она вообще не в моём вкусе, — фыркает Чача.

— Ну, и отлично, — ободряюще улыбаюсь Чаче, подмигиваю Косте и выхожу из раздевалки.

— Ты лучший, Максик! — кричит Костян вслед.

Глава 18

Я дома одна. Родители на работе. Полина, как обычно, где-то пропадает. А Паша ушёл час назад. Примерно час назад — я не смотрю на часы. Я вообще никуда не смотрю, кроме остывшего чая в кружке на кухонном столе и для чего-то продолжаю помешивать ложечкой давно растворившийся в нём сахар. А сыпала ли я его — сахар?.. Не помню. И глотка не сделала. Как и Паша, кружка которого стоит рядом.

Мы не поссорились, нет. Я не кричала на него, не ругалась, хоть и имела на это полное право. Мне… мне стало жаль его и от этого чувства не легче. Никогда не могла спокойно относиться к слезам других, и особенно тех, кто мне не безразличен.

Паша плакал. Именно поэтому мне жаль его.

Крепкий, подкаченный, мужественный парень — мой друг, — сидел на моей кухне и не мог сдерживать слёзы, как не пытался. Ругал себя за них, прятал лицо, вновь ругал себя… Смотрела, как они срываются с подбородка, считала капельки как заворожённая, не могла сказать ни слова в поддержку, или же наоборот — накричать. Просто считала… эти капельки. Стены то сдавливались в тесную коробку, то вновь отступали, пол под ногами становится мягким, как вата, слушала рассказ моего друга, и была где-то вне этого мира, где-то в той далёкой реальности, где эмоций не существует, где обида — ничто, где горечь не растекается ядом по венам.

Я слушала его. Моего друга. Моего лучшего друга, который однажды согласился помочь Косте Рысину завоевать меня, нет — такую, как я. Мальчик из параллельного класса разглядел во мне нечто такое, чего не видели другие, а я не знала. Мальчик, который боялся подойти ко мне, боялся заговорить, а я не знала. Мальчик, которого я даже не замечала… Костя Рысин — лучший друг Максима.

«Макс… ты поэтому так зол на меня?..»

— Это… это всё было каким-то бредом, Лиз, — Паша не смотрел на меня почти всё это время. Смотрел в окно, по стеклу которого барабанил дождь и с большим трудом подбирал слова. — Да, Костя думал, что был влюблён в тебя, но даже если и так, Лиз, ты… ты ведь ничего не была ему должна!

Паша поднялся с табурета, и какое-то время молча смотрел в окно.

— В девятом классе по просьбе Кости я… попытался… хотел…

— Ты притворился моим другом.

— Нет, — голос хрипел и срывался. — То есть… поначалу всё было так, но потом… со временем всё изменилось, Лиза. Костя, он… он был моим другом, понимаешь? И я согласился помочь ему. Согласился узнать тебя поближе, подружиться. Рассказывал тебе о Косте, потому что он просил…

— Я помню, — стеклянным взглядом считала ромбики на клеёнчатой скатерти, сбивалась со счёта, начинала заново.

— Что ты помнишь? Лиз… — Паша вернулся на табурет.

— Помню, как ты рассказывал мне про Костю. Ты спросил меня, зимой, в девятом классе: нравится ли мне кто-нибудь из ребят?

— Да, — сдавленно. Пятками по полу отстукивал. — Ты сказала, что никогда не думала об этом.

— Я соврала, — оторвала взгляд от этих дурацких ромбиков и взглянула в раскрасневшиеся от слёз глаза Паши. Его лицо нахмурилось:

— Так… постой. Костя тебе всё-таки нравился? Лиза, я ведь спрашивал у тебя об этом прямым текстом!

— Это был не Костя.

— Что? Постой, но…

— Я сказала тебе, то Костя мне не нравится. А ты передал ему. Да?

— Да, но… — Паша отвёл подавленный взгляд в сторону. — Костя был упрямым… очень. Пусть и боялся сам с тобой заговорить, но продолжал настаивать на том, чтобы я тебе о нём рассказывал. Подавал его в лучшем свете, так сказать, но без особой навязчивости. Чтобы это было… легко.

Горький смешок вырвался из моего рта:

— Но ты не рассказывал. С той зимы ты редко говорил о Косте.

— Да, — Паша шморгнул носом. — Это потому что… потому что ты и мне тогда уже… нравилась, Лиз.

Опять признание. Опять это признание…

— Ты врал ему? — слабо покачала головой. — Врал Косте, что продолжаешь дружить со мной только по его просьбе?

— Мне пришлось. Костя сам виноват. Не надо было… не надо было быть таким трусом.

— А кем стал ты, Паш?.. — Не сдержала мрачного смешка и вновь уткнулась взглядом в скатерть. Всё это слишком сложно принять. Слишком! — И это всё?

— Что?..

— Это вся причина, по которой Яроцкий меня возненавидел? — хмуро поглядела на Пашу. — Просто потому, что я не ответила Косте взаимностью? Боже… они все считали меня сукой. Паша, ты сделал меня такой в их глазах!

— Нет, Лиза, это не так. Всё не так! Я просто сказал им, что… что Костя тебе не интересен, вот и всё. Это же права! Никто из них не имел права винить тебя за это!

— Но ты продолжал делать вид, что помогаешь Косте.

— Костя мог бы и сам тебе во всём признаться! Какого хрена я вообще должен быть его команды выполнять?!

— Так ты это так называешь, да?

— Нет! — Паша затряс головой. — Это они так считали! Только они — не я! Только я знал, какая ты на самом деле хорошая… А им… им всем никто не мешал лично в этом убедиться! Это они трусы, это Костя — трус, а не я!

— Хватит!.. Пусть так, — пробормотала себе под нос и почувствовала прилив злости. — Но какое право Яроцкий имеет на то, чтобы презирать меня?!

— Поэтому я и говорю тебе не общаться с ним! Он — псих!

— А ты — лжец! Чем ты лучше?

В глазах Паши вновь заблестели слёзы, а челюсти сжались с такой силой, будто его боль раздирает на части и кричать громко хочется.

— В отличие от Яроцкого, — прошипел сквозь зубы, — я никогда не буду ненавидеть тебя за то, что ты не можешь управлять собственным сердцем и приказывать ему, кого любить, а кого нет!

И Паша замолчал. Мы ещё долго сидели в тишине, каждый погружённый в паутину собственных мыслей. Эмоции возвращались ко мне непрошено, слёзы жгли глаза. Истина жгла глаза — если бы однажды Костя Рысин не разглядел во мне нечто большее, чем серую мышь класса, ни Паша, ни Макс, ни даже Оскар до сих пор не обращали бы на меня внимания. Я была бы никем. Если бы только не Костя…

— Костя просил тебя рассказать мне? О его чувствах?

— Какая разница уже?! Костя умер, ничего не изменить!

— Да, или нет?

— Нет, — не глядя на меня. — Он так и не решился на это.

— Тогда за что меня Яроцкий ненавидит?!

«За что в игру свою втянул?!»

— Опять ты об этом Яроцком! Тебе не всё равно на то, что он думает, Лиз?

— Это всё? — взглянула на Пашу холодно. — Вся причина его ненависти?

— Хватит говорить о Яроцком! Почему каждая тема сводится к Яроцкому?!

— Потому что я понять пытаюсь!

— Что?! Почему он злится? Почему достаёт тебя?! Почему он стал психом конечным?!

— Уходи, Паша.

— Что?..

— Просто уходи! Оставь меня! Уходи, Паша!!!

И он ушел.

Хлопнул дверью напоследок, как ребёнок, которого конфеты лишили и ушёл.

А я сижу на кухне и пытаюсь вспомнить: сыпала я в чай сахар, или нет.

— Да не знаю я, где она! — крик Полины раздаётся из коридора какое-то время спустя, и моя сестра появляется в дверях. — А, вот она. Да, мам. Дома она, говорю! Ты чего на звонки не отвечаешь? — стреляет в меня придирчивым взглядом, а я молчу. Смотрю на новую причёску Полины: на выбритые виски и малиновый хаер по центру головы и пытаюсь вспомнить, что такое дар речи.

Сегодня день сюрпризов? Почему никто меня не предупредил?

— Да. Да. Да нормально всё с твоей Лизой, мам. Чай сидит пьёт. Угу. Хорошо, передам. Пока, — прячет телефон в карман джинсов, складывает руки на груди и без всякой интонации выдыхает: — Что?

— Э-э… ничего, — несколько раз с силой моргаю: а вдруг мерещится?

— Да, у меня новая причёска. Нравится? Ну, я так и думала. Ладно, я пошла. Кстати! — разворачивается в дверях кухни и вдруг расплывается в хитрой улыбке. — Если что, я на тебя больше не злюсь.

— Хо… хорошо.

Неожиданно, но хорошо.

— Ты как? Нормально? — Только вот это подхалимство в голосе её совершенно не нравится.

Иду за Полиной в нашу спальную и несколько минут наблюдаю, как она выворачивает на пол всю одежду со своей полки и с энтузиазмом принимается копошиться в куче.

— Мама с папой завтра уезжают, — сообщает между делом, таким тоном будто рассказывает, что у нас сегодня на ужин не будет ничего особо вкусного.

— В смысле? — присаживаюсь на стул у шкафа и не свожу настороженного взгляда с этой счастливой физиономии.

— Завтра утром, — Полина на меня даже не смотрит. — Тётя Алла в субботу вечером придёт нас проконтролировать типа и останется на ночь.

Тётя Алла… Боже, ну вот опять дурно стало. Опять в висках застучало.

— К чему ты клонишь? — Пытаюсь сконцентрироваться на разговоре с сестрой.

— Нет, ну вот всё тебе на пальцах объяснять надо! А по какому поводу я, по-твоему, новую причёску сделала, м? — улыбается во весь рот и отправляет в меня чёрную кофточку расшитую золотистыми пайетками. — Это наденешь. Тебе пойдёт.

— Куда надену? — отправляю кофту обратно в кучу.

Полина тяжело вздыхает, садится на пол, скрещивая ноги, и смотрит так, будто бы я элементарщины не понимаю.

— Аллё, систер, — щёлкает пальцами, — ну ты ж не тупая вроде? Родители уезжают, тётя Алла только в субботу вечером после работы придёт. Ну, соображай, шевели извилиной!

Не хочу я ею шевелить!

Да что сегодня за день такой? Все доконать меня решили?!

— Никакой вечеринки! — вскакиваю на ноги и сердито смотрю на сестру. — Слышишь меня?! Эй! Никакой вечеринки! Забудь! С ума сошла?!

Раздражённо закатывает глаза, выдыхает также раздражённо и выпрямляется передо мной:

— С ума сошла ты, систер. Три дня квартира свободная от предков будет, а ты что предлагаешь? Запастись поп-корном, мороженком и какую-нибудь сопливую хрень до утра смотреть?

— Почему бы и нет?

— Пф-ф… скука смертная. А мы точно родные, систер?

— Полина!!! Я тебе в последний раз говорю, предупреждаю: не дай Бог устроишь здесь что-нибудь! Клянусь, обо всё расскажу отцу! Он от тебя и мокрого места не оставит!

— Блин, Лиза!

— Чем ты вообще соображаешь?!

— Это вообще не моя идея была! — Полина с лицом кислее некуда, яростно отшвыривает на пол футболку, плюхается на мою кровать и с обиженным видом складывает руки на груди.

— Тааак, — подступаю к ней. — Не твоя идея была? А чья еще? Моя что ли?!

— Это Вероника предложила!

— Ктоооо?

— Глухих повезли, или чё?! Светлакова! Ну, та самая, которую ты за человека не считаешь!

— Я знаю, кто это! Н почему… почему… Так! — резко выдыхаю собираясь с мыслями, вытаскиваю с кармана телефон и требовательно смотрю на Полину. — Давай мне её номер. Живо, Полина!

Полина цинично смеётся.

— Ага. Тебе на какой бумажке написать? На той, что розами пахнет, или ванилькой?

— Просто скажи мне её номер!

— Да отвали ты, систер! — Полин прыгает на мою кровать, с неё на стол и оказывается на своей. — Чего бешеная такая? Вероника сказала, ты будешь не против. Что не так?

— Вероника так сказала? — Выдыхаю, заправляю волосы за уши и натыкаюсь взглядом на полку в открытом шкафу, на которой стоит аптечка с моими лекарствами. Давно пора уже выпить. Голова как-то уж слишком сильно кружится.

— Эй, Лиз… Лиз? — Полине объяснять не надо, когда мне плохо становится. Тут же подбегает ко мне и помогает сесть на стул.

— Где болит? Как болит?! Лиз! Скорую вызвать? Лииииз!

— Да нормально всё, — отмахиваюсь и делаю глубокий вдох. — Просто голова закружилась.

— Ты лекарства пила?

— Нет. Сейчас выпью. Только тебе мозги вставлю!

— Вероника, правда, сказала, что ты не будешь возражать, Лиз.

И мне очень интересно, с какой стати она так сказала.

— С Вероникой я завтра поговорю. В школе. Никакой вечеринки, поняла? Полина!

— Да поняла…

— Обещаешь?

— Да, — тупит взгляд. — Обещаю.

— Ладно, — смягчаюсь. — А теперь подай мою аптечку, пожалуйста.

* * *

Родители уехали ещё до того, как мы с Полиной ушли в школу.

Мама слёзно умоляла не делать глупостей, чуть что сразу звонить тёте Алле и приглядывать друг за другом.

Папа несколько раз бросал сумки и сообщал, что передумал и они никуда не едут.

В итоге — уехали. После того, как я раз сто поклялась, что ничего плохого в их отсутствие не произойдёт. И я действительно в это верю. Полина пообещала не делать глупостей, а я собираюсь провести выходные с Зоей: позаниматься дома математикой, сходить в кино, возможно по магазинам пробежаться, этим ведь и занимаются подруги?..

Даже в школу отправилась в приподнятом настроении, собираясь сегодня же обрубить все тянущие меня ко дну хвосты.

Вероника была первым таким хвостом.

Оказывается, насчёт того, что наши родители вероятнее всего уезжают на все выходные, Полина успела растрепать компании Светлаковой ещё до того, как мама и папа официально приняли это сложное для них решение.

Полина-Полина… Это ж каким местом соображать-то надо было?

Вечеринка планировалась у Светлаковой и по заверениям моей сестры, она всего-то обмолвилась, что в этот раз будет присутствовать, потому что родители к бабушке уезжают, и вот примерно после этой фразы в голове Вероники и вспыхнула гениальная идея о том, чтобы провести развратное пати у нас с Полиной дома! И за эту ночь я успела придумать десятка три вопросов, столько же возмущенных реплик и несколько отборных ругательств, которые собиралась с утра пораньше бросить в лицо Светлаковой.

Но удивлению моему не было предела, когда сама Вероника ещё до начала первого урока, подхватила меня под руку и потащила в женский туалет, и даже дверь спиной подпёрла, чтобы нам никто не помешал. Вот тут все мои придуманные ночью остроумные фразочки и выпорхнули из головы со скоростью пушечного выстрела. Умеет Вероника одним только взглядом обезоруживать. Мозг замораживается, стоит взглянуть в эти два покрывшихся блестящей корочкой льда бездонных озера.

— Получила? — зашептала вкрадчиво. Брови хмурит, и смотрит так, будто нервничает.

— Что, получила? — выгляжу сбитой с толку. А ещё пытаюсь понять: эти синяки под её глазами действительно там есть, или это свет так падает?

Рубашка явно не первой свежести, а в джинсах этих она вроде бы вчера в школу приходила.

— Слушай, Багрянова, я себя очень хреново чувствую, понимаешь? — Запахом спиртного в лицо повеяло. — Я всю ночь с этими игроманами тусовалась. До утра бухала! И меня реально сейчас стошнит! Так что просто ответь на вопрос: получила?!

— Да кого?! С кем ты… пила? И я тут при чём вообще?

Вероника плюёт на подпирание двери, шагает к подоконнику, залезает на него с ногами и прижимается лбом к холодному стеклу, испуская тихий вздох облегчения.

— Мне твоя сестра уже давно сказала, что предки ваши уезжают. Вчера это подтвердилось.

— И ты сказала ей готовиться к вечеринке, а сама отправилась пить со своими дружками и выдавать им пригласительные, да? — холодно усмехаюсь. — Да ты…

— Да послушай, Багрянова! — перебивает Вероника. — Это идеальная возможность провести твоё третье испытание, понимаешь?

О… аж глаза на лоб полезли, а слов для ответа вообще не нашлось.

— Это Я судьям предложила! — оглашает Светлакова.

— Так это ты меня подставить решила?

— Оскар бесится! — вскрикивает Вероника, выдыхает и понижает голос до шёпота: — Все они там бесятся, что Макс здания для тебя слишком простые придумывает.

— Простые?

— Да! Поверь! То, что делала ты — фигня для детей. Оскар и дружки его развлекаться хотят, ставки делают, поэтому задание, где ты устраиваешь вечеринку — идеальный вариант. Для такой, как ты, пойми меня правильно. Это тебе самой себе на горло наступить надо, чтобы пойти наперекор родителям, разве нет? Все давно знают, какая ты… правильная.

Подхожу ближе и не могу не улыбаться:

— Так это ты мне одолжение получается, сделала? Точнее Максу своему.

— Называй, как хочешь. Но Макс согласился. И… это было даже странно. Обычно он никогда так просто не соглашается. Да он вообще какой-то странный стал, я не узнаю его. Он… не знаю… иногда, кажется, что его на части разрывает.

И мне ни капельки его не жалко.

— И Макс ничего не знает о том, что я… что помогаю тебе вроде как. Так что не смей проболтаться! Он ненавидит, когда его жалеют. А я помочь ему хочу.

Смотрю на неё безразлично.

Да пусть сколько влезет помогает.

— Я выхожу из игры, — бросаю ей и направляюсь к выходу из туалета, как раз одновременно с тем, как раздаётся звонок на урок.

Вероника преграждает мне дорогу и упирается ладонью в стену, так как её ведёт в сторону.

— Они выложат в сеть компромат на тебя, Багрянова!

— Кто выложит? — мрачно усмехаюсь. — Яроцкий? Ну и пусть… если ему от этого легче станет.

— То есть… руки опускаешь? — щурит глаза Вероника.

— Ты ведь хотела, чтобы парню твоему легче стало? Ну вот… пусть делает с той флэшкой, что хочет. Легче ведь станет, правда? Только отвалите от меня все, наконец. Все вы! И Оскару передай, пусть ядом своим подавится! И пусть к Полине больше ни на шаг не приближается! Она несовершеннолетняя, а он — да. Всё.

— Значит, выходишь из игры?! — звонкий голос Вероники долетает в спину, когда я уже стою на пороге туалета. — И плевать на то, что с тобой станет?! Подумай о флэшке, Багрянова!

— Только о ней и думала! — разворачиваюсь к Веронике. — И вот решила… что нет на ней ничего. — И хлопаю дверью громче, чем собиралась.

Вероника, скорее всего, осталась в туалете, возможно желудок прочищает — уж очень жуткий у неё цвет лица был, а я возвращаюсь в класс математики, где за моей партой уже распластался Яроцкий и выглядит не многим лучше своей девушки.

Игнорирую его взгляд, опускаюсь на стул рядом и принимаюсь вытаскивать из рюкзака учебник и тетрадь.

Обида всё ещё душит, всё ещё саднит на душе. Обида на Пашу, и на Яроцкого тоже. Даже смотреть на него не могу — тошно. Это каким бездушным надо быть, чтобы презирать человека лишь за то, что он не в силах управлять собственными чувствами? Да даже если бы Костя лично мне в любви признался, сомневаюсь, что ответила бы ему тем же… Но ведь должна была — так считает Яроцкий!

Ловлю себя на том, что витая в собственных мыслях листаю учебник с большей силой, чем того требуется. Останавливаю себя, медленно выдыхаю и смотрю куда-то сквозь книгу, сквозь парту, сквозь пол… Пока на страницу не падает сложенная вдвое картонка с изображением птицы в клетке … Хватаю её, рву на мелкие кусочки и с нереальным облеганием отправляю Яроцкому в лицо!

Чувствую себя как никогда уверенно. Не боюсь его, не боюсь всей этой шайки. Что они теперь сделают? Видео в сеть выложат, которого нет? Найти на меня что-то попытаются? Выберут следующую «птичку»? Пусть так. Но я больше в этом представлении не участвую.

Молчит. Просто смотрит, будто и не получил в лицо своей же открыткой.

— Даже не прочитала, — усмехается тихо и холодно.

— Не интересно.

Придвигается ближе, и на этот раз заставляю себе держаться прямо, не выгибать назад спину.

— Почему? — слишком близко. — Потому что Чачик запретил?

— Паша ничего не знает.

— О нееет, — кривая ухмылка касается его губ. — Чачик знает много чего интересного.

— Не пытайся, — придвигаюсь ближе к Яроцкому «Вот смотри! Я не боюсь тебя!» — Паша мне всё рассказал. И знаешь что! Ему я верю. Тебе — нет.

С повеселённым видом проводит языком по нижней губе, на которую я совершенно не смотрю, и шепчет ещё вкрадчивей:

— Значит, доверяешь ему?

Нет. Больше не доверяю.

— Да! А почему не должна? Я доверяю своему парню!

«Боже… Убейте меня! Что я несу?!»

— Парню? — брови Яроцкого удивлённо выгибаются, а изо рта вылетает новый весёлый смех.

— Это так смешно?

— Ага. Это ооочень смешно! — Яроцкого нисколько не смущает, то он на уроке находится и что учитель его уже трижды окликнул.

— А Чача знает, в какое дерьмо её девушка ввязалась? — смотрит на меня с позабавленным видом.

А я молчу.

— О, — кивает сам себе Яроцкий. — Не знает.

— Больше это не имеет значения, понял? — шепчу злобно. — Дальше без меня. Никаких птичек. Никаких заданий. Никакой вечеринки.

— Вечеринки? — повторяет Яроцкий спустя паузу, как раз когда в дверях кабинета показывается бледная Вероника.

— Аааа… вечеринки. Ну да, — Макс смотрит на Веронику и с пониманием улыбается. Примерно с тем же пониманием, которое ужасом отразилось на моём лице.

— Разворачивайся, — Макс уже идёт по проходу и кивает ничего не понимающей Светлаковой.

— Яроцкий! Это ещё что такое? — восклицает Николай Генрихович. — Яроцкий! Светлакова!

— Пошли, — Макс подхватывает Веронику под руку и ведёт к двери.

— Куда?! — Вероника во все глаза смотрит на меня.

— Разговаривать будет, — со всем спокойствием отвечает Макс, и дверь кабинета хлопает за их спинами.

Тяжело вздыхаю.

Кажется, я только что подставила Королеву школы.

Ну и ладно.

Упираюсь лбом в парту.

Плевать.

* * *

— Эм-м… Лиииз? А к тебе точно можно? — с опаской спрашивает меня Зоя, по мере приближения к моему дому. Сегодня мы отлично провели время. После школы меня не встречал ни Паша, ни Яроцкий, погода радовала, а Зоя предложила позаниматься у неё дома математикой. Так и поступили. После чего её бабушка накормила меня до отвала домашней выпечкой, всё время, причитая о моей жуткой худобе и даже с собой в пакет пирожков и булочек положила, чтобы нам Зоей было что пожевать за просмотром фильма. Какой именно фильм смотреть будем, ещё не решили, но сегодня на вечер Полина определённо лишится ноутбука.

Заскочили с Зоей в магазин на углу моего дома, чтобы ещё и мороженного купить, и вот в отличнейшем настроении шагаем к моему подъезду.

Да я вообще назвала бы этот день одним из лучших за последнее время, если бы только не…

— Лииииз? А ты на каком этаже живёшь? На четвёртом, да?

— Э-э… ну, да, — хмуро смотрю на Зою. — А что?

— А балкон ведь на эту сторону выходит, да?

— Да. Да что не так, Зой? — прослеживаю её взгляд и замираю на месте, глядя как, подпирая перила на балконе моей квартиры курит Оскар и ещё парочка типов, которых вижу впервые, а из открытых дверь на всю улицу гремит музыка.

Глава 19

Лето перед десятым классом

Конец июля

— Да не пустят нас, я тебе говорю!

— Пустят, — показываю Костику приличную стопку денег, которой откупился от меня отец в качестве подарка на день рождение, и киваю на недавно открывшийся на побережье бар.

— Взятку охраннику на входе дать собираешься? — округляет глаза Костик, будто испугался чего-то, затем обнимает меня за плечи и заговорчески шепчет: — Я в тебе не сомневался, Максюша! Ты крууут!

— Знаю, — сбрасываю с себя его руку и отряхиваю плечо. — Не приставай ко мне на людях.

— Прости, пупсик, не смог удержаться, — Костик смеётся, зажимает в зубах сигарету и оглядывается: — Опять этих чертей где-то носит.

— Чача звонил. Уже едет, — сажусь на каменный парапет и с задумчивым видом смотрю на бар «BarBoss» открытый отцом Светлаковой. Был бы я в хороших отношениях с этой девчонкой, попасть в это заведение, чтобы проставиться пацанам, было бы гораздо проще.

— И почему я не в хороших отношениях с этой девчонкой? — говорю вслух.

— С кем? — Костик присаживается рядом и как всегда специально пускает мне дым в лицо.

— С Вероникой Светлаковой.

— Хм… дай-ка подумать, — щуря один глаз, задумчиво смотрит на небо, — может потому, что стервы — не твой конёк?

— Да, стерва она ещё та, — киваю. Никогда такие не нравились, пусть даже и красивая она — Светлакова эта. Холодом от неё замогильным каким-то веет.

— Да. Не то, что Лиза моя.

Фыркаю и смотрю на Костика:

— Блин, чувак, ну, правда, сколько можно уже? Плевала на тебя твоя Лиза с высокой колокольни. А ты всё Чачика к ней гоняешь. Освободи уже парня от напряга, а? Он нам друг как бы.

— А Чача и не напрягается, — пожимает плечами Костя. — Сказал, что они вроде как реально друзьями стали.

— Друзьями? Уверен? — усмехаюсь.

— Ты это на что намекаешь? — делает затяжку побольше и выпускает мне в лицо облако дыма.

— Да, блин, Костик! — кашляю. — Кури потише!

— Я уверен — есть сдвиги! — Костя расправляет плечи и вновь глаза у него сияют так, будто Багрянова уже его стала. Да она вообще его не замечает! Знает о том, как пацан слюни по ней пускает и даже не здоровается с ним никогда! Чем она лучше той же Светлаковой? Пожалела бы парня хоть немного, поговорила бы с ним, объяснила, что не получится ничего, не выйдет и так далее. Со временем Костику легче бы стало! А то, пока Багрянова эта из себя ледяную королеву строит, игнором занимается, Костика всё больше загоняет, совсем помешанным на ней стал. Уверяет, что нельзя сейчас руки опускать. Что девчонок добиваться надо, романтичным быть, не терять уверенности.

Вправьте кто-нибудь Костяну мозги!

Плевать на него эта стерва хотела!

Надо будет самому с Чачей поговорить, чтобы закруглялся уже, а то и так далеко всё это дело зашло. Друзьями они стали… ага, так и поверил.

— Видел, как она на меня на прошлой неделе посмотрела? — Костика сложно остановить, когда тема Багряновой поднимается.

— Уверен, что это было?

— Она только на меня так смотрит!

— Она на всех так смотрит! И на пол также смотрит, и на стену! Вообще она какая-то странная.

И Костик вдруг не отвечает. Выбрасывает окурок в песок, отворачивается в сторону и каким-то уж больно грустным взглядом смотрит вдаль.

— Что не так, дружище? — пытаюсь разрядить обстановку. — Ну, прости, если что.

— У Лизы есть на то причина, понял? — рявкает на меня Костик и краской заливается.

Мягко улыбаюсь:

— Это ты про что сейчас? Про отсутствие мозга?

— Блин! Макс! Просто молчи лучше, раз не знаешь ничего.

— Да я… я как бы…

— Вот, правильно, молчи.

— Э! — хватаю Костика за шею, рву на себя и принимаюсь начёсывать кулаком волосы. — Я не понял, это ты на меня наехал сейчас? Ты? На меня?!

Костик смеётся. И я тоже. Пока сбоку не раздаётся голос Оскара:

— О, а можно и мне его кулаком почесать?

Костя вырывается и, продолжая смеяться, ещё пытается упрекнуть Оскара за то, что он вечно опаздывает.

— Я вообще-то не последний, ага, — фыркает Оскар, приземляясь на парапет рядом со мной. — Чача где? Опять у своей тёлки?

— Это моя тёлка! — вспыхивает Костик. — В смысле — это Лиза моя, а не Чачи.

— Да как скажешь, — безразлично бросает Оскар и подмигивает мне, шепча: — Опять за своё?

— Да как обычно, — усмехаюсь в ответ.

— Коза — твоя эта Лизка, — Оскар никогда слов не подбирает. Закуривает самокрутку, затягивается и, не выпуская дыма изо рта, протягивает Косте.

— Ещё слово… — Костик замолкает, резко выдыхает и принимает самокрутку из рук Оскара, видимо решая, что лучше покурить, чем спорить.

— Сколько ей Чача уже уши про него греет? — Оскар ухмыляется мне. — Год?

— С октября.

Оскар присвистывает:

— Нормально вы так Чачу загрузили.

— Да он вроде и не сильно сопротивляется, — усмехаюсь я.

— О, солнышко, только тебя вспоминали! — весело протягивает Оскар, кивая на Чачу, который выглядит странно угрюмо шагая к нам: руки в карманы запущены, плечи осунуты, на лице вообще всякое выражение отсутствует.

— В чём дело? — спохватывается Костя. — С Лизой что-то случилось?!

— Нет, — отмахивается Чача, забирая у Костика самокрутку и затягиваясь. — В бар идём, или как?

— Ну как бы да, — Оскар озадаченно смотрит на Чачу и гадко скалится: — Что, не дала?

— Рот закрой! — рычит на него Чача, а Костя уже кулаки сжимает.

— Да ладно вам из-за тёлки кипешить, — смеётся Оскар, обнимая меня за плечи. — Скажи им, Макс, что будут занудами такими, пиписьки не вырастут.

— Пошли от них, Чача, — фыркает Костик, с трудом сдерживая улыбку, обхватывает Чачу за плечи и идёт к клубу. — Бухнём сегодня. Максюша проставляется.

Вижу, как плечи Чачи дёргаются от смеха, но уже не слышу, о чём эти двое говорят.

— Ну, погнали, братишка, чего сидим? — кивает мне Оскар, а я смотрю вслед двум идиотам помешанным на одной и той же девчонке. Пусть Костя этого и не понимает, но я-то вижу, как эта Багрянова на Чачу действует. Поговорю с ним завтра. Если он друг Костику, бросит это дело, не задумываясь. Бросит свою Багрянову и не станет разбивать Костяну сердце.

Блин… а это ведь я, собственными руками Багрянову к Чаче толкнул.

Вот я идиот!

* * *

В последние дни я слишком часто думаю о тебе, Костян. Намного чаще, чем в тот год, когда Багряновой не было в школе.

Плевать, где там она была: за границей, или ещё где… Знаю, что пока её не было, жить мне было проще. Если конечно, всё это дерьмо вообще можно жизнью назвать.

А теперь… вижу её, смотрю на неё и понять пытаюсь: что в ней было особенного? Что такого, от чего у тебя мозг заклинивало при виде это девчонки? Обычная — её внешность. А внутри полно дерьма. Хм… примерно столько же, сколько и у меня теперь.

Я так и не увидел, чтобы её глаза сияли… Нет, серьёзно, Костик, думаю, ты был полным психом при жизни!

Чёрт, да что ты в ней нашёл такого? Понять не могу! Пытаюсь, но видимо тупой слишком, или злость на эту девчонку слишком сильна, вот и глаза слепнут от ярости, стоит взглянуть на неё.

Я не знаю, Костян… херово мне. Бросает меня из стороны в сторону, больно, чёрт, слишком больно бьёт! Ты знал, что Багрянова твоя больна? С сердцем у неё что-то. Знал… уверен, ты не мог не знать! Ты всё знал об это с… прости. Видишь? Видишь, что со мной творится? И причина опять в ней — в Лизе твоей. Не такой я себе представлял её. Пока она с Чачей тусовалась и тебя ни во что не ставила, я сотни раз успел её возненавидеть. Все считали Светлакову стервой, помнишь? Да хрен там! Взгляните-ка все, какая сука сидит за последней партой и считает себя невидимкой.

Так я думал.

Так я считал, Костик. Ненавидишь меня за это?

А сейчас смотрю на неё с окна пятого этажа и не вижу в ней всего этого дерьма, понимаешь? Понимаешь. Ты-то точно понимаешь. Кому я вообще тут о Багряновой рассказываю?..

Стоит возле подъезда с этой своей черногубой подружкой, и даже отсюда вижу, как вся краска от лица её отливает. И либо я окончательно спятил, либо меня вот-вот разорвёт от желания спуститься на этаж ниже в квартиру Багряновой, найти собственную девушку и скрутить ей шею, за то, что устроила эту сраную вечеринку, хоть я и сказал ей выкинуть из головы эту тупую идею. А с другой стороны… эта вечеринка может Её спасти.

Опять меня штормит, ломает. Ничего уже не понимаю. Себя не понимаю. И тебя, Костян, вообще не понимаю!

Меня просто достало. Я столько натворил, что до конца жизни не отмыться. Я даже больную девчонку в игру втянул… Кем я стал, Костик?.. Ничего не чувствую. Ни угрызений совести, ни желания что-то исправить. Почему я вообще должен заниматься этим, если есть Чача — сраный защитник её.

Да, она была главной моей целью. На все сто был уверен, что когда заставлю её помучиться, мне легче станет. Но что-то вот ни хрена легче не становится.

Не знаешь почему?

Да… ты бы с ходу мне по лицу съездил, если бы возможность была. Какие могут быть разговоры?

Понимаешь, Багрянова должна была стать последней. Я всех предупредил, что на ней игра закончится, но Оскар… да, Костик, наш друг стал законченным подонком. И связался с такими же подонками. Ха, поверь, мне, есть куда расти.

На днях сказал им, что умываю руки, пусть делают с Багряновой, что хотят… Да, я «слился». Хотел забрать из сейфа отца все деньги (этот урод до сих пор думает, что я не знаю пароль от его сейфа), сесть на байк и свалить к чёртовой матери из этого города, плевать как долго продлилось бы моё путешествие. Но Оскару мало, они же ставки делают, не могут «птичку» отпустить безнаказанно. И меня не могут. Как будто я у них разрешения спрашивал.

В общем, ничего не изменилось, Костик. Мир — та ещё срань. Только тебя вот не стало.

Слышал, что мне Лиза твоя в баре сказала?.. Ха, целые сутки убеждал себя, что показалось мне. А потом эта больница… видел в её в кислородной маске?.. Повезло тебе, что не видел. Выглядит жалко. Так жалко, что мне крышу сорвало, поехал в бар и поставил всех в известность, что Багрянова выходит из игры. Подумал, есть ли смысл наказывать её ещё больше, если эта девчонка, хоть и дрянь, но и без того уже жизнью наказана?.. Что-то с сердцем у неё… Понятия не имею, что. Зато знаю, что Оскар и его «братюни» выпускать её из игры отказались. Нормально я так Лизу твою подставил, да? Да и плевать, если честно, не обижайся. Она с Чачей, кстати, встречается. Сюрприз? А я вот даже не удивился.

Так что ложил я на них всех, Костик. Умываю руки. Вероника думает, что вечеринка стала третьим заданием для Багряновой, все так думают, но никто не знает, что я так и не дал задания, никто так и не заглянул в открытку. А ведь там пусто было. Потому что хватит с меня… Потому что легче, б*ять, не становится!

— Макс?

Отвожу взгляд от окна, затягиваюсь сигаретой и смотрю на Веронику, поднявшуюся ко мне с четвёртого этажа. Помятой выглядит — за меня переживает. Думает, я не понимаю этого, не знаю, как её трясёт из-за меня, особенно после последней драки в баре… Даже жаль её немного. Но я ведь заранее наши отношения обозначил, предупреждал, что если свяжется со мной, то на многое может не рассчитывать. Секс, тусовки, бухло… Знал бы что эта ледяная королева не такая уж и ледяная, чёрта с два связался бы с ней. Потому что когда я буду сваливать из этого города, Вероники со мной не будет.

— Злишься? — забирает у меня из рук сигарету и затягивается, выпуская дым в потолок. Усмехается, упирается спиной в стену и делает новую затяжку, пока я, молча и без всякого выражения на лице на неё смотрю. — Злишься, что не послушала тебя?

Достаю из пачки новую сигарету и закуриваю. Смотрю в окно, где Багрянова стоит у подъезда и пытается дозвониться кому-то по телефону. Наверное, сестре, которая всего-то сделала так, как велела ей Вероника.

— Ты ведь не ей помочь пытаешься? — смотрю на Лизу сквозь облако дыма, а вопрос Веронике задаю.

— Ты знаешь ответ, — усмехается. — Зачем спрашиваешь?

— Она вышла из игры. В этой дерьмовой вечеринке нет смысла.

Подходит сзади и скользит пальцами вдоль позвоночника. Ничего не чувствую.

— Они против. Игра заканчивается слишком рано.

— В чём проблема? Не хотят «птичку» отпускать — пусть без меня продолжают.

Вновь усмехается:

— Без тебя?.. Тогда что ты здесь делаешь, Макс? Пивка попить пришёл?

Смотрю на Лизу, как мнётся у подъезда, как нервничает, за голову хватается, и что-то так больно в груди сжимается, так не знакомо мне и так неправильно, что самому себе по лицу врезать хочется, чтобы в чувства прийти.

Вероника обнимает меня сзади и скользит руками по животу.

— Просто доведи всё до конца, — шепчет. — Прошу… Закончи эту чёртову игру и будь свободен.

— Я уже её закончил.

— Нет. Они не отпустили тебя. И Багрянову тоже. Они ставки делают, ты же знаешь. Им не выгодно всё так рано заканчивать. Им не важен компромат, они хотят развлекаться.

— Пусть другую «птичку» найдут.

— А им это нравится. Нечего было тебе к ней такое внимание привлекать! Зачем куратором её стал? Или думал, не заметит никто, как она важна для тебя? И что же вышло?.. Куратор «сливается», а «птичка» остаётся? Думаешь, они так просто согласятся с этим, особенно после того, как ты Оскара из-за Багряновой чуть не придушил?

— Оскар думает, что она согласилась? — по-прежнему смотрю на Лизу, до такой силы кулаками в подоконник упираюсь, что больно становится. Мне нравится эта боль. Она настоящая.

— Все уверены, что это ты ей задание дал, я им так сказала. Так что доведи его до конца. Они ждут.

Даже злиться на Веронику не хочется. Ничего больше не хочется.

— Меня это не касается, — с трудом отрываю взгляд от Багряновой и разворачиваюсь к Веронике. — Какого хрена ты вообще в это влезла?

Прижимается грудью ко мне и тянется к губам.

— Б*ять! — не выдерживаю! Отталкиваю её с большей силой, чем собирался, так что Вероника отлетает к стене. — Ты что делаешь?! — И ещё реву на неё, как дурак. — Не видишь, в какой мы заднице?!

— В заднице? А разве тебе не всё равно?! — Вероника лица не теряет. Всегда нравилось в ней эта холодность, даже жестокость. — Сам, сказал, что плевать, что будет с Багряновой!

— И мне плевать! — рычу, поднимаю упавшую на пол сигарету и вновь отворачиваюсь к окну.

— Они убьют тебя, — спустя паузу шепчет Вероника, и голос её срывается. — Если не убьют, то изобьёт до полусмерти. Покалечат. Знаешь же правила — куратор не может отказаться от игры!

— Но «птичка» может. И она отказалась. Всё по правилам. Не вижу проблемы.

— Но ты ведь так и не дал ей задание.

— Она вышла из игры. Нет смысла это обсуждать. Она отказалась.

— Ты знаешь об этом, она знает, я знаю. Больше никто! Иди к ней и убеди продолжить!

— Да с чего ради? — мрачно усмехаюсь, взглянув на Веронику, лицо которой кажется не на шутку встревоженным. Проводит руками по волосам, резко выдыхает и приближается ко мне:

— Ладно. В таком случае выложи в сеть видео и будешь свободен. Если игра закончилась, если тебе всё равно, месть больше не имеет значения, ты должен это сделать, Макс. Опубликуй видео! И на этом всё закончится! Разве нет?

Слышу фальшь в её голосе. Пытается меня убедить продолжить начатое… думает, что мне не всё равно. Глупая.

— Ну? Пойдем, выложим! — На понт меня берёт.

— Не могу, — смех какой-то странной болью отражается в груди. — Я отдал флэшку Дену ещё в тот вечер, когда решил, что больше в этом не участвую.

— Что ты сделал?!

— Ты слышала. У меня больше нет её. Пусть сами видео публикуют.

— Тогда чего ты сюда приехал?!

— Не знаю, — вновь смотрю в окно и больше не вижу Багряновой у подъезда. — Ты позвала, я и приехал.

— Ей конец, — голос Вероники понижается до шёпота. — Багряновой конец!

— Ден не выложит видео без причины.

— Но причина будет. Макс… чёрт… что там? Что на флэшке? Ты смотрел?

— Нет. Не интересно как-то.

— Блин… Блин! Макс, Багрянова больна! Твою мать!

— Знаю, — затягиваюсь и выпускаю дым в окно.

— Знаешь?! — Вероника заставляет меня повернуться к ней. — Ты знаешь?!

— О, не делай вид, что тебе есть до неё дело, ладно? Ден просил тебя поговорить со мной? Что он сказал?

— Они… они изобьют тебя, если ты не уговоришь её продолжить! Это минимум, что с тобой сделают! Ты их знаешь! Половине плевать на закон! Ты не можешь «слиться»! Не имеешь права! Это твоя игра, в конце концов.

— Ошибаешься. Не я её придумал. Всё. Иди, тусуйся.

— Макс… Макс, посмотри на меня! Ты хоть понимаешь, что будет? Она… она больна.

Не отвечаю. Не могу и не хочу отвечать. Проще быть тварью, которая втянула в игру больную девчонку и делать вид, что тварь ничего не чувствует, чем давиться угрызениями совести из-за той, которая не многим лучше. Я уже на дне. И тут довольно неплохо.

— Найди её и скажи, чтобы сделала это! — Вот уж не думал, что какая-то Багрянова будет беспокоить такую, как Вероника.

— Я за тебя волнуюсь! — Ну да… или причина её беспокойства в большей степени во мне. — Они убьют тебя!

— Не убьют.

— Видео её в сеть выложат, а тебя покалечат за то, что игру до конца не довёл. За то, что бросил их! Ты сам их интерес к Багряновой подогрел, Макс! Нечего было ввязываться в драку и кричать о том, что отказываешься быть куратором! Теперь они ещё и на тебя ставки делают!

— Ооо… — А вот это интересно. — Правда, что ли? И много поставили?

— Макс… прошу…

— Хватит.

— Поговори с ней!

— Да ей плевать, так же как и мне.

Вероника хватается за голову и отстукивает каблуками по бетонному полу лестничной клетки.

— Это слишком далеко зашло… Макс, всё это слишком далеко зашло!

— Так сдай меня. В чём проблема?

— В этот раз тебя посадят!

— Будешь приходить ко мне.

— Не смешно! Это пора заканчивать, я серьёзно!

— Согласен, — хватаю её за руку, заставляя прекратить это брожение из стороны в сторону, и мягко притягиваю к себе, обнимая за талию, — именно поэтому я всё и закончил. Понимаешь?

— Ты угробил вас двоих, — смотрит глазами полными отчаяния.

— Нет, — с горечью улыбаюсь, — себя я уже давно угробил. А Багрянова… — Замолкаю. Вновь злостью накрывает.

— Что? Что она сделала? Скажи, хотя бы мне… Это ведь из-за Костика?

Молчу. А Вероника нашла за что уцепиться:

— Что бы Костик на это сказал, а, Макс? Другом тебя назвал бы?

— Не надо, — шепчу предупреждающе. — Ни черта ты не знаешь. И не о Багряновой ты думаешь, Вероник…

— Я думаю о тебе!

— О себе. О себе ты думаешь.

Вижу, как слёзы скапливаются в уголках её глаз и ничего при этом не чувствую.

Вспоминаю пьяное бормотание больной девочки на моих руках, и сдохнуть хочется.

Костик… я тварь, да?

Что мне делать, Костик?

— Просто уходи отсюда, Макс, — с болью во взгляде шепчет Вероника. — Если не хочешь Багряновой помочь и себя от расправы спасти, уходи… сбегай. Но если с этой девчонкой что-то случится, всё вину на тебя повесят. И, да! Только это меня и волнует!

А меня вот волнует совсем другое…

«Лиза она… необычная. Вот смотрю на неё и… всё… прям глаза слепнут. Лиза она… она сияет, понимаешь?»

Что-то здесь не так.

Что-то не складывается.

— Макс? Ты уходишь, или остаёшься?

Ну не мог ты, Костик, быть таким идиотом!

Глава 20

А такой хороший день был.

Ещё даже солнце не село.

Вечер только-только наступил.

У большинства людей только рабочий день успел закончиться.

А у меня дома… настоящий Ад!

У меня дома скопище пьяных незнакомых мне людей!

И где-то среди них…

— Полина! Полина! ПОЛИНААА!!! — Даже дверь входная на замок не закрыта! И даже в коридоре надымленно! Задыхаюсь, закрываю рукавом кофты нос и пробиваю себе дорогу к кухне, по узкому коридору заполненному пританцовывающими телами! И всех их я вижу впервые!

Как вообще в нашу двухкомнатную хрущевку влезло столько народа? Да они сейчас пол своими танцами проломят!

— Ну да… проломят и у соседей веселиться продолжат, — отвечает Зоя на мои озвученные предположения.

Боже, помоги мне не сойти с ума!

Крыша едет! Прям слышу, как скрипит в голове, и как сирена там же воет: «Конец! Твоей уютной маленькой квартирке конец, Лиза!»

Зоя идёт следом за мной и тоже кашляет. Посылаю ей извиняющийся взгляд, который, скорее всего, больше похож на немой крик о помощи, но в данной ситуации даже Зоя бессильна! Ну не схватит же она за шкирку каждого из этих пьяных придурков и не пнёт под зад в полёт через дверь. Тут надо что-то другое придумывать. Что-то массовое и более мощное, чем ботинок Зои!

— Шесть часов вечера! Кто всё это устроил?! — кричит мне на ухо Зоя, замирая в дверях кухни.

— Полина! Кто ж ещё! — кричу неистово и всё равно свой голос не слышу — музыка орёт слишком громко.

Кружусь на месте, пытаюсь отыскать глазами хоть одно знакомое лицо и вот нахожу его!

— Оскар, — теряя последние крупицы самоконтроля, толкаю его в грудь! А тот ржёт, как дурачок последний.

— Накуренный, — кричит мне на ухо Зоя.

— Пельмееееешик!!! Моя сладкая мясная котлетка! — будто бы на радостях протягивает Оскар и лезет к Зое обниматься. Приходится схватить её за руку и поскорее оттащить подальше от одного из главных источников всех моих бед.

— Надеюсь, твои родители планировали ремонт в ближайшее время? — с трудом слышу голос Зои. — Потому что после этого дерьма, прости меня, Лизка, но ремонт будет необходим!

Замираю напротив туалета и наблюдаю, как какая-то пьяная девчонка одновременно пытается удержаться на ногах и вытереть блевотину возле унитаза.

— Вот чёрт. — Яростно хлопаю дверью и разворачиваюсь. — ПОЛИНААА!!!

— Они даже колонки свои притащили! — Зоя продолжает идти за мной. — А пива сколько…. Ваууу, магазин, что ли весь скупили?

— Не знаю, что они там скупили, но как только я найду эту мелкую дрянь… Зой… Зоя! — Оборачиваюсь, вращаюсь на месте, но Зои больше не нахожу. Чёрт! С каких пор эта маленькая квартира стала самой настоящей чёрной дырой?!

Добираюсь, наконец, до нашей спальной, толкаю дверь, так что та отлетает в стену, и… о, да! Вижу её!

Подлетаю к Полине, выпускающей изо рта дым прямо на моей кровати, и с ходу отвешиваю ей пощёчину.

— ЭЭЭ! ТЫ ЧЕГО?!! — возмущённо визжит та, прижимает ладонь к щеке и вскакивает на ноги. В глазах одновременно с яростью на меня скапливаются слёзы обиды.

Но мне вообще плевать на её слёзы!!!

— А НУ, ИДИ СЮДА! — кричу до боли в горле, рвусь вперёд, замахиваюсь, пытаясь схватить её за этот уродский розовый хаер, но кто-то обхватывает меня сзади и оттаскивает на безопасное расстояние, лишая возможности стать убийцей родной сестры!

— Отпусти! — кричу, сама не зная кому! — Отвали от меня!

Вероника оттаскивает меня к стене, прижимает к ней плечами и смотрит строго:

— Не прекратишь истерику, и я тебе по лицу влеплю!

Вижу, как мимо проносится розовый хаер, рвусь за Полиной, но Светлакова вновь не пускает, позволяя моей сестре сбежать.

— Пошли все вон отсюда! — кричит Вероника на оставшихся в спальной девчонок. — Чего сидим?! Вышли и дверь за собой закрыли! Ну!

Спустя несколько секунд мы со Светлаковой остаёмся наедине и она, наконец, позволяет мне отлипнуть от стены, вдохнуть полной грудью и тут же закашляться.

— Да чтоб вас всех! — распахиваю окно настежь и минуты две позволяю лёгким наслаждаться свежим осенним воздухом, а не этим — прокуренным и вонючим.

— Полина тут не при чём, — слышу сзади уставший голос Вероники.

— Ага. Ключ от квартиры сам в дверную скважину прыгнул и дважды повернулся.

— Да послушай ты! — Рука Вероники падает мне плечо, и она разворачивает меня к себе. — Успокойся для начала, ладно? — Звучит убедительно. Да и что уж там, здесь я, пожалуй, с ней соглашусь. Чтобы выгнать из квартиры весь этот сброд, нужно держать себя в руках, а не действовать на горячую голову.

Отхожу от подоконника, с силой провожу ладонями по лицу и наконец, гляжу на Светлакову.

Смотрите-ка, принарядилась. Чёрное мини с глубоким декольте надела и сапоги на шпильке.

Вот интересно, а у себя в доме она тоже в обуви ходит, или только в гостях?..

— Сядь, — просит. А лицо вот не выглядит таким же идеальным, как наряд. Под глазами по-прежнему тени, макияжа практически нет, да и на голове не очень-то свеженько. У Светлаковой явно не лучший период в жизни. Неужто с парнем проблемы?

— Это я Полину уговорила, — признаётся и на тяжелом вздохе опускается на мою кровать, лоб пальцами потирает. — Она не хотела и это не оправдание для твоей сестры. Она, правда, не хотела. Но я уговорила… а ты… ты, наверное, уже поняла, как она за своё место в нашей тусовке держится?

— Моя сестра — идиотка, — опускаюсь на кровать Полины и глаз с лица Вероники не свожу. — Но ты… ты-то вроде умнее должна быть? Знаешь, хоть что будет, если соседи родителям расскажут? А если полицию вызовут? Как мне вообще всё это убирать после вас? Квартиру выветривать.

— Выветрим. А клининговых компаний в городе хватает.

Мрачно усмехаюсь, отводя взгляд, и некоторое время слушаю приглушённую музыку из-за двери и хор голосов.

Как у этой Светлаковой всё просто.

— Короче, ближе к делу, Багрянова, — говорит решительней. — Мне нельзя тут с тобой сидеть, судьи всё не так поймут.

— Судьи? Здесь?

Коротко усмехается:

— Судьи везде, где ты. Не уяснила ещё?

— Да с какой стати? Я вышла из игры! Всё! Ты что тут устроила?!

— Слушай внимательно, Багрянова! — Вероника повышает голос и спустя несколько секунд оказывается напротив меня. — Судьи, ну те «крутые» ребята типа Оскара, от тебя не отстанут. Макс им вожжи правления в руки дал, а теперь сам же в угол загнанным оказался.

— И что? Мне пожалеть его?

— Да ты не понимаешь! — резко выдыхает, облизывает губы и будто сообразить пытается, что сказать такого, чтобы больше впечатления произвести.

— Макс вышел из игры.

Вот как.

— Что ж, поздравляю, у твоего парня всё-таки есть мозги.

— Это не смешно!

— А я и не смеюсь. Вышел и молодец. Меня это уже не касается.

— Они не отпустят его так просто. Как и тебя, Багрянова.

— И что они сделают? Видео в сеть выложат, которого нет? Сказала же: на здоровье! Пусть что хотят делают. — Хлопаю по коленям и поднимаюсь на ноги. — Хочешь помочь? Помоги всех из квартиры выгнать, пожалуйста.

— Да сядь ты, — Вероника тянет меня за руку и вынуждает сесть на место. Глядит строго: — Флэшка больше не у Макса.

Опять эта флэшка. Даже не знаю, что ещё добавить по этому поводу.

— Ты сейчас должна найти парня в красной футболке с надписью «Formula 1» на груди и сказать ему, что ты в игре. Только больше никому, поняла?! Я на вашей стороне, блин! А вы как… как…

— Ты издеваешься? — смотрю на неё во все глаза, а глаза Вероники в ответ сужаются:

— Думаешь, Макс просто так тебя до дома провожал? — Качает головой. — Когда птичка попалась в клетку, Багрянова, дверка откроется только тогда, когда судьи так решат.

— Я имела полное право отказаться, разве нет? И почему тебя это вообще до сих пор заботит? Яроцкий вне игры, я тоже, расслабься. Закончилось всё.

— Его убьют! — резко вскакивает на ноги, шагает к окну, упираясь ладонями в подоконник. — Он им всем дорогу своим отказом перешел.

Прямо-таки и убьют. Умеет она утрировать.

— А, правила, — киваю с пониманием. — Надо было лучше их продумывать.

Поднимаюсь с кровати и шагаю к двери. У меня сейчас других забот по горло. Например, найти Полину и вырвать ей розовый хаер!

— Иди и обсуди это со своим парнем, — бросаю, не глядя и слышу в ответ тихое:

— Макс ушёл.

Замираю на несколько секунд и хватаюсь за ручку.

— Тебя что, совсем не пугает, что на ней? — кричит Вероника в спину. — Что на той флэшке!

Тяжело вздыхаю и оборачиваюсь:

— Ты действительно веришь, что на ней что-то есть?

— Так и не поняла, во что ввязалась, — обречённо качает головой. — Не только судьба Макса на кону стоит! Твоя тоже!

— Докажи, — складываю руки на груди. Усмехаюсь: — Не можешь? Вот и говорить не о чем.

Выхожу в коридор. Вновь в лицо ударяет сигаретный дым. Кашляю, бессмысленно кричу на тех, кто пройти не даёт, останавливаюсь в дверях родительской спальни и практически рыдаю от увиденного! Завеса дыма и десятки маячащих в ней фигур.

Что же делать? Что мне делать?!

Разворачиваюсь в сторону кухни и с ходу на кого-то налетаю.

— Осторожней, девочка, — смотрит на меня сверху знакомое лицо взрослого парня в красной футболке с той самой надписью на груди — «Formula 1». Отшатываюсь назад так резко, что ноги заплетаются и с трудом не роняют меня на пол.

Разворачиваюсь в другую сторону, иду сквозь толпу обратно в свою спальную, и тут окончательно паника накрывает. Дышу. Дышать ведь главное, верно? Так чтобы от звёзд перед глазами избавиться, так чтобы чувство преследования не пугало так сильно. Куда не гляну, кажется — везде они. Все смотрят, все взглядом пожирают. Все знают, кто я! Все… все они меня в этой «клетке» закрыли!

Боже… Не добираюсь до спальной, упираюсь лбом в стену, с силой зажмуриваюсь и зажимаю уши руками.

Один, два, три…

Всегда ведь помогало.

Четыре, пять, шесть…

Нет никакой панической атаки. Я справляюсь. Справлюсь. Кто если не я?

На секунду, кажется, что оглохла, потому что музыка вдруг обрывается, а следом всеобще: «Нууууу!!!» «Что это было?!» «Кто музло вырубил?».

— Вечеринка закончилась! — слышу голос Зои, и сердце до самого горда подпрыгивает. Нет, не на радостях — от ужаса! Сейчас и ей влетит!

— Ты кто такая?

— Что это чмошница?

— С могилы вылезла? Что с рожей?!

— Зомбиапокалипсис, чуваки!

Пока пробиваю себе дорогу к Зое, молюсь, чтобы не отвечала. Пусть просто уйдёт.

— Не отвечай, Зоя! Не отвечай!

— Я полицию вызвала! — объявляет Зоя, и дружный хохот слышится отовсюду.

— Вали отсюда, гоблин! — кричат ей.

— Это прикол такой?

— Девочка, ты кто такая вообще?

— Пельмееееешииик!!!

Чёёёёрт.

Не успеваю добраться до Зои и кем-то притащенного ноутбука с колонками, как стены квартиры вновь сотрясает бой баранов и рёв гитар, так что в голове невольно мысль всплывает: «Как надолго хватит моих соседей?.. А может… они уже и приходили? А может им сказали, что у нас тут день рождение, свадьба, да что угодно, ведь ещё и семи вечера нет! Мне-то откуда знать? Я вообще сейчас не хозяйка!»

Добираюсь до Зои, выхватываю её из объятий накуренного Оскара и оттаскиваю подальше.

— Прости, Лиз, я пыталась, — смотрит на меня угрюмо, а у самой лицо красное-красное.

— Иди домой, Зой, — качаю головой и сползаю по стене.

— Прикалываешься? Хочешь, чтобы я тебя одну в логове мутантов оставила?

— А что мы можем?

— Можем полицию вызвать.

Горько усмехаюсь:

— Родители только до бабушки доехали, а сейчас им позвонят и скажут немедленно возвращаться, потому что две их малолетние дочери-идиотки организовали дома притон? Да мне даже думать страшно о том, что с мамой будет! Полину отец поколотит, а меня… даже не знаю…

— Ты-то здесь при чём? — Зоя смотрит с пониманием. — Не ты же всю эту фигню организовала.

— Нет, но… — отворачиваюсь и тяжело вздыхаю. Не знаю, как сказать, что я — в общем-то, и есть причина этой вечерники.

С кухни доносится звон посуды. Такой, конкретный, будто кто-то тарелок пять на пол уронил. Рядом у стены, какой-то здоровяк лапает девчонку из параллельного класса и без всяких стеснений лезет ей под юбку. Пиво шипит и льётся рекой, льётся на родительский ковёр. Из дверей нашей с Полиной спальной вываливают целые клубы дыма, и слышится звонкий женский смех, такой звонкий, что даже музыку заглушает — кому-то там очень весело. Кто-то развалился на диване, кто-то сидит на полу и передаёт по кругу самокрутку. Кто-то танцует в беспамятстве. Кто-то в сторонке набивает рот закусками.

А кто-то достал из антресольного шкафа любимую мамину вазу, которая ей ещё от прабабушки досталась и играет ею в мяч!

— Эй! Э-Э-ЭЙ ТЫ!!! — Ноги сами несут меня в ту сторону. — Поставь на место! Слышишь ты, поставь на место! Это не твоё!!! — Два высоченных парня наоборот азарт почувствовали, и теперь я прыгаю от одного к другому и пытаюсь перехватить на лету мамину вазу, пока эти австралопитеки ржут с меня и подкидывают вазу всё выше, так что она едва потолок не задевает.

— Хватит! Отдайте! ОТДАЙТЕ, ГОВОРЮ!

А вот и задевает. Будто спотыкается об этот потолок и… летит прямо мне в лицо.

Кто-то обхватает меня сзади так резко и тянет в сторону, что изо рта вырывается звук наподобие «Уыыээ». Слышится звон бьющегося стекла. Хрусталя, если быть точнее. А я по-прежнему стою с закрытыми глазами и по-прежнему ожидаю удара вазой по голове, хоть и понимаю, что дважды она уже не разобьётся.

Сволочи… Разбили мамину вазу…

Сволочи…

Кто-то держит меня в объятиях, пока я собираюсь разрыдаться. Прижимает к себе так крепко, будто я сознание терять собираюсь. А впрочем… может и собираюсь, почему бы нет? Раз и всё закончится.

Вот только… спасибо ему конечно огромное за помощь и за то, что избавил мою голову от сотрясения, но только Паши мне здесь ещё и не хватало! А кто если не он? Кому ещё меня от вазы спасать захочется?

— Стояяяять! — раздаётся над головой вовсе не Пашин голос, который обращается к этим двум жирафам разбившим мамину вазу.

— Чего встали? — рявкает Яроцкий на застывших в замешательстве идиотов, продолжая прижимать меня к себе.

— Но… но Макс… — мямлит один из них, пока я сквозь глаза-щёлочки поглядываю на возвышающегося надо мной Яроцкого. — Собрали и склеили!!!

И вновь зажмуриться хочется. Хочется оттолкнуть его подальше и приказать больше никогда ко мне не прикасаться… хочется так же сильно, как и прижаться к нему посильнее.

Странно… Странно чувствовать себя настолько спокойной в объятиях врага.

— Приду, проверю! — Не знаю почему, но эти два здоровых лба слушаются его. Приседают и принимаются собирать в кучу стекло, будто оно действительно способно вновь превратиться в вазу.

А Яроцкий хватает меня за руку и с силой тащит за собой, ведя к балкону. Выгоняет с него всех, садит меня на маленький табурет на трёх ножках, присаживается передо мной на корточки, зажимает в зубах сигарету и, щёлкая зажигалкой, с абсолютным безразличием на лице подкуривает.

— Ну? — выпускает в небо облако дыма.

— Что… ну? — хрипло, слабо, почти беззвучно. — Скинуть меня собираешься?

Кадык дёргается на его шее от тихого смешка, так что татуировка птицы будто оживает. Делает новую затяжку, садится на пол, свешивая руки с колен, и смотрит так, будто в душе моей копаться собирается.

— Готова говорить? — от жестокости в его голосе мурашки на коже вспыхивают, но делаю вид, что и не происходит со мной ничего подобного, что внутри и не дрожит всё от одного его взгляда. И к чувству страха это никак не относится.

— Готова? — повторяет, голову набок склоняя.

— Ты вроде ушёл.

— Вопрос номер один, — игнорирует. Делает затяжку и на выдохе спрашивает: — Где письма Кости?

Глава 21

Есть такие вопросы, которые доходят лишь спустя некоторое время. А есть такие, которые ну вообще не доходят. В голове сразу столько всего завертелось, что на минуту даже забыла о том, что происходит в моей квартире и что передо мной сидит тот самый куратор, которому в большей степени я и обязана тем, как изменилась моя жизнь за последние недели. И хорошего в этих переменах мало. А точнее — вообще ничего хорошего.

И вот он — Яроцкий, сейчас вперился в меня этим колючим взглядом, будто я ему крупно задолжала, и ждёт от меня ответа ну на совершенно не понятный для меня вопрос.

— Знаешь… я пойду, наверное, — встаю на ноги, — у меня там… дела там.

— Сядь.

Села.

Почему села?

А взглядом, будто рыболовным крючком, поддевает — всё, не соскочить.

Подносит ко рту сигарету, но почему-то передумывает затягиваться, опускает руку и на тяжёлом выдохе спрашивает:

— Не ответишь?

— Нет, — слабо качаю головой. У меня нет ответа на этот странный вопрос.

— Ладно, — спустя паузу пожимает плечами и делает большую затяжку, а я как загипнотизированная наблюдаю за огоньком тлеющей сигареты. — Значит, поговорить не получится. Да о чём я вообще… Чёрт!

Откидывается затылком на стенку и смотрит в небо. На лице растёт напряжение, вижу, как медленно сжимаются челюсти, как ноздри всё яростнее раздуваются, будто вот-вот залп раздастся и бык вырвется из загона.

— Я…

— Заткнись! — орёт внезапно, так что у меня все заготовленные слова комом в горле застревают. Отправляет окурок в полёт с балкона, поднимается на ноги и резко приближается ко мне, так что приходится отшатнуться назад и ещё суметь не повалиться с шаткой трёхногой табуретки.

— Я тебе простой вопрос задал, — шипит в лицо. Руки по обе стороны от меня в подоконник упёр и всё ближе придвигается.

— У меня нет для тебя ответа, — растерянно смотрю в эти злющие глаза и всё больше в пружину сжимаюсь.

— Нет, значит? — невесело усмехается, глядит с кровожадным презрением и кричит, так что подпрыгиваю от неожиданности: — Нет ответа, да?!!

— Да что… что… — Не понимаю, что он от меня хочет. Я и так на грани от истерики из-за всего, что происходит! — Да что я тебе сделала? — жалобно, дрожащим от обиды голоском. И звонко, с надрывом: — Да что я всем вам сделала?!!

— Ты же знаешь про Костю, — понижает голос до презрительного шепота. Будто и не замечает моего состояния. Игнорирует слёзы застывшие в глазах, натужное дыхание, дрожащие колени…

— Ты знаешь! — выплёвывает в лицо яростно. — Что он… Чтоб тебя! Костя любил тебя. — Последние три слова произносит так тихо и так болезненно, будто они до крови ему горло царапают. Глаз с меня не сводит и закипает всё больше, вижу, с каким трудом сдерживает себя, вижу, сколько сил прилагает, чтобы заставить себя продолжить этот разговор.

Разговор, в котором не вижу смысла.

— Знаю… — сглатываю горький ком в горле. — И что? Дальше мне что сделать?

Странный смешок полный разочарования вылетает изо рта Яроцкого и он, наконец, отходит в сторону, упирается руками балконное перила, опускает голову, и какое-то время безмолвно смотрит вниз.

— Знает. Она знает… Что я здесь делаю?.. Твою мать…

Смотрю ему в спину и разрываюсь от желания объяснить, что до недавнего времени и понятия о чувствах Кости не имела, как и от желания защитить Пашу от Яроцкого. Или… или наоборот? Паша — боксёр. Кому достанется больше — спорный вопрос.

Поднимаюсь на ноги, нервно кусаю губы, стою с минуту молча, слушая злобное бормотание Макса, и нерешительно отступаю к двери.

Но Яроцкий не собирается мне отпускать. Видимо не весь яд ещё вылил! Круто разворачивается, толкает меня в стену, на ходу отфутболивая с дороги трёхногий табурет, сжимает пальцами мои плечи и смотрит сверху вниз безумным взглядом, от которого вновь хочется в маленький мячик сжаться и прыгнуть вниз, прямо с четвёртого этажа! Лишь бы оказаться подальше от Макса.

* * *

Ну вот. Опять меня из стороны в сторону бросает. Да что со мной происходит?! Секунду назад был готов наорать на неё, встряхнуть, снова наорать, потребовать правду! Я хочу, я должен услышать правду! Потому что не вижу в её лице той дряни, которой считал. Да что б мне сдохнуть, не вижу я всего этого!

— Мой друг… — голос дрожит от ярости и бессилия. — Мой друг был влюблённым в тебя идиотом! Ты знала?

Смотрю, как дрожат её бледные губы, как взгляд по моему лицу бегает, буквально слышу, как скрипят мысли в её голове.

Чего ты думаешь?! Просто скажи правду!

— Говори.

— Я уже сказала, — кажется загнанным в угол зверьком, но смотрит настолько бесстрашно, что невольно восхититься хочется. Эта девчонка… сколько голову не ломаю, никак не могу понять её! Бесит это!

— Так ты знала?

— Да, — под глазами краснеть начинает.

Краснеть начинает!

Усмехаюсь.

Нет — это не из-за слёз. Уже не в первый раз вижу, как у неё скулы «вспыхивают». Обычно у людей румянец к щекам приливает, а у Багряновой это скулы… как и в тот раз.

Чёрт… как и в тот раз!

Тугой узел в груди внезапно ослабевает, стоит это увидеть, и я сам не понимаю своего облегчения. С чего мне вдруг легче стало?

— Костя писал тебе письма, — даже говорить спокойно выходит. Тихо, без агрессии, потому что знаю… знаю уже всё и без её ответов.

Кивает, даже взгляд не отводит. Думает не вижу, думает не знаю её… Да я и сам не понимал, насколько хорошо её уже знаю.

— Знаешь про письма? — невольно улыбаться начинаю. С той болью, которая приносит облегчение. — Костя по тебе с девятого класса сох. Чачу к тебе подослал, чтобы тот тебе по ушам насчёт Костика ездил. Знаешь?

И вдруг замолкает. Больше не кивает. Просто смотрит. С такой жгучей ненавистью, которую не сразу понять удаётся. А потом понимаю — меня ненавидит. Не Костика. Это хорошо. Это я заслужил.

— Скажи правду, Лиза.

Чувствую, как вздрагивает в моих руках, стоило понизить голос до шёпота.

Такая невинная, такая затравленная, и в то же время смелая. Глаза — как два зеркала, почти прозрачные. Эти глаза ты так любил, Костик? От них сложно оторваться… если уже начал смотреть.

— В конце девятого класса Костя писал тебе письма и передавал через Чачу. Ты получила их, Лиза?

Вот это самообладание. И это слабая девочка? Думаю, даже под пытками не расколется! Почему?!

— Почему ты защищаешь его? — качаю головой. Действительно понять пытаюсь. — Чача — лживый кусок дерьма. Почему ты защищаешь его?!

Кусает нижнюю губу, будто заставляя себя молчать, что ещё больше вводит в замешательство. Не понимаю её!

— Скажи правду! — вновь крышу срывает, с трудом сдерживаю себя, чтобы не сдавить пальцами её хрупкие плечи и с силой не встряхнуть. — Не можешь?.. — с горечью усмехаюсь. — Тогда соври.

Глаза расширяются, а губы приоткрываются; смотрю на глубокие следы от зубов. Зачем ты себе больно делала, дурочка?

— Чача отдавал тебе письма?

— Да. Отдавал! — вдруг отвечает решительно. С такой уверенностью, что больше у меня не осталось бы к ней вопросов. Развернулся и ушёл бы. Продолжил презирать, считать дрянью, той самой сукой, которая знала о чувствах Костика, но даже не попыталась объясниться с ним, даже, блин, взгляда его не удостаивала! Да… я бы продолжил и дальше портить жизнь этой девчонке, если бы не…

— Вот здесь, — поднимаю руку и мягко провожу большим пальцем по её скуле, по нежной, горячей коже, и внутри что-то больно сжимается, а по спине дрожь проносится. — Здесь, Лиза, ты краснеешь… когда врёшь.

Глаза округляются, взгляд становится растерянным — слетела маска. Смотрит на меня и ещё сказать, что-то пытается, но уже не важно… Не важно, что она скажет, не важно, что сделает. Потому что теперь… я знаю. Б*ять! Знаю! Сука… Чача! Тварь ты!

Друзей обманывал, Костика предал, девчонку подставил!

Орать хочется!

Не на Чачу, не на Лизу… на себя! Хочется развернуться и сигануть вниз с этого балкона, но они не позволяют, они держат — её глаза. Той самой девочки, которой я жизнь собственными руками испортил! А она… она просто не знала.

— Сколько? — Чёрт, в глазах жжёт. — Сколько ты писем прочитала? — Изо рта болезненные смешки вырываются, вижу, как они пугают её. Думает, я совсем с катушек съехал, думает, по-прежнему виню её, больно сделать собираюсь… Нет.

И отвечает робко:

— Пять. Я все читала, понял? Я не вру! Чача… то есть, Паша мне всё передавал. Так что не смей его трогать! Понял?

— Почему? — Больше не могу сдерживать улыбку. Чёрт, это ни с чем несравнимо. Это как засунуть руку в огонь, обжечься, почувствовать вспышку боли, а следом облегчение — огонь потух, больше не обжигает, но рана продолжает саднить.

— Паша ни в чём не виноват! — Нравится, когда она дерзкой становится. Невинная и дерзкая. От этого и крышу снести может.

— Влюбилась в него? — легкомысленно смеюсь, завожу ладонь ей за шею и чувствую, как под пальцами вспыхивают мурашки. В стену позади себя всё сильнее вжимается, будто готова проломать дыру, лишь бы сбежать от меня. Смешная.

Девочка, которую так любил Костик.

Девочка, которую я считал стервой.

Девочка, которая ничего не знала.

Девочка, которая не умеет врать.

— Три письма, Лиза. Не пять — три. Костя передал тебе три письма.

* * *

Я пыталась.

Теперь Паше конец.

Мне самой его убить хочется! И реветь хочется! И Яроцкого от себя отшвырнуть как можно дальше хочется, лишь бы не смотрел на меня так!

«Какого фига Так на меня смотришь?!»

И в глаза не видела письма Кости. Понятия не имела о его чувствах, да!

Понятия не имела, за что ты, Макс, меня так ненавидишь.

А теперь понимаю… Теперь всё понимаю, но легче почему-то не стало. Стало паршивее во много-много раз.

Паша… Мой друг Паша… Как ты мог так со мной? Как мог так поступить с Костей?

Всё стало прозрачным, как стекло. Вот почему я в игре. Вот за что Макс мстит мне.

Но даже если бы я и знала об этих письмах, какое право он имеет играть с жизнями других людей? Кто позволил ему это?! Ведь я не одна такая! А Полина… Полина! Ей Костик тоже письма писал, или я чего-то не понимаю?!

Скользит ладонью по моей шее, и я не могу контролировать волоски, которые тут же дыбом встают. Предательские мурашки носятся по коже, а внутри всё дрожит. Всегда дрожит, когда он Так смотрит. Кисти в кулаки сжимаю, всё сильнее в стену вдавливаюсь, так что лопатки стонут от боли, но взгляд от него не могу отвести — «держит» слишком крепко.

Что же он со мной делает?

Я ведь не хотела этого.

Почему от близости этого монстра всё внутри трепещет? Осенний ветер достаточно сильный, но я всё равно дышу им — Яроцким. Его запах везде, кружит голову, зависимой меня делает. Даже запах табака не кажется отвратным.

И он улыбается. С каким-то странным болезненным облегчением. А глаза двумя адскими огнями горят полными злости и презрения, но на этот раз не ко мне. Понимаю — не ко мне.

К Паше.

— Не трогай его, — шепчу.

— Почему? — нет больше агрессии в голосе; ещё ниже наклоняется. — Как ты можешь защищать его после всего?

— Он убьёт тебя! — Слова слетают с губ, прежде чем я понимаю их смысл. Наконец удаётся отвести взгляд, уткнуться им в пол и сбито пробормотать: — Паша занимается боксом. Если ввяжешься с ним в драку он просто… просто убьёт тебя.

Смех Яроцкого, такой чистый и открытый вновь заставляет взглянуть на него. В эту же секунду смех стихает, а глаза непонимающе сужаются:

— Так ты за меня беспокоишься?

— Я… нет… Нет! — трясу головой и вновь взгляд отвожу. Глубоко вздыхаю. — Не мог бы ты уже… — Упираюсь ладонями ему в грудь и мягко от себя отталкиваю.

— Опять врёшь, — перехватывает меня за запястья и опускает вниз.

— Я не вру.

— А сейчас врёшь, что не врёшь.

— Ладно! Дай мне пройти!

Заводит руки мне за спину, удерживая на месте и цинично улыбается. Глумится надо мной, как всегда!

— Так как далеко у вас с ним всё зашло?

— Какое тебе дело?.. И прекрати уже… это всё.

— А ты прекрати врать.

— Я не вру.

— Нет у вас с этим уродом ничего.

— Есть! И вообще… Вообще отвали от меня уже!

— Ладно, — замолкает, нависая над моим лицом, так что дыхание огнём скользит по коже, и вкрадчиво шепчет. — Только давай договоримся: пока я не решу все проблемы, я не вру тебе, а ты не врёшь мне. Хорошо?

— Проблемы? У меня нет никаких проблем.

— Есть, — облизывает губы и вымученно вздыхает. — Из-за меня у тебя проблемы.

— Тогда можешь просто извиниться и исчезнуть из моей жизни.

— Обязательно исчезну, — обхватывает мою сжатую в кулак ладонь своей и рывком тянет к двери. — А теперь пошли.

— Что? Что ты делать собираешься?

Не отвечает.

— Я тебе вопро…

— Здесь подожди, — не даёт договорить, распахивает дверь, вталкивает меня обратно в наполненную гамом и дымом квартиру, и закрывает дверь обратно, оставаясь на балконе.

Да что опять происходит? Сколько ещё это всё продолжаться будет?

Смотрю, как Яроцкий звонит кому-то по телефону, повернувшись ко мне спиной.

Смотрю на то, во что это стадо аборигенов превратило мою квартиру и стряхиваю с глаз слёзы, которые всеми усилиями пытаюсь сдерживать.

Вижу, как в дверях кухни мелькает розовая шевелюра, и уже рвусь туда, как кто-то хватает за руку и мягко тянет обратно.

— Я же сказал подождать, — смотрит с укором.

— Кому ты звонил? — кричу в спину Яроцкому, который уже тащит мне через толпу к родительской спальной.

— В полицию, — нехотя бросает через плечо.

— Очень смешно!

— Стой здесь, — оставляет меня возле маминого трюмо и целенаправленно двигается через толпу, к тому самому парню в красной футболке, который встречает его широченной, пьяной улыбкой и протягивает банку с пивом, на которую Макс даже взгляда не бросает.

А я переминаюсь с ноги на ногу, то сжимаю кисти в кулаки, то разжимаю и стучу зубами на нервной почве. Вращаю головой, осматривая спальную родителей, и невольно вспоминаю слова Зои о том, что ремонт после этой вечеринки будет необходим.

— Что он сказал тебе? — знакомый голос врывается в самое ухо, и я круто разворачиваюсь к Зое. Хватает меня под руку и тащит за собой. — Что он тебе сделал? — Выглядит встревоженно не на шутку, то на меня смотрит, на толпу в которой мелькает клетчатая рубашка Макса.

— Да ничего он не сделал, — отвечаю натужным голосом.

— Точно?! — оглядывает меня на наличие повреждений. — Покажи руки! Хватал?

— Да всё нормально, — выдёргиваю руки и завожу за спину.

— А мне вот Кириллов только что в любви признался!

— Правда?!

— Ага! Такая же, как и «Да всё нормально».

— Зой, блин… — хватаюсь за голову и на несколько секунд крепко зажмуриваюсь. — Я не знаю, что делать. Может правда полицию вызвать?

— Давай. Сама знаешь, что будет, — пожимает плечами. — А может, газ пустим?

— Зооояя…

— Ну а что? Как вариант! А это мегера чего на тебя вылупилась?

Оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Вероникой, которая даже не думает отворачиваться. Смотрит так пристально, словно я и ей задолжала. Почему все на меня так смотрят?

— Пошли. — Успеваю лишь заметить, как вытягивается лицо Зои, а Яроцкий уже вновь меня куда-то тащит. Останавливается на полдороги к своим дружкам, притягивает к себе и строго говорит на ухо: — Даю слово, что как только сделаешь то, что от тебя требуется, эта дерьмовая вечеринка будет прикрыта.

— Что я сделаю? — смотрю на него в недоумении.

— Просто сделай.

— Да о чём ты? — пытаюсь вырваться, но не пускает. — Опять об игре своей?! Я же сказала…

— Послушай! — вновь мне рот закрывает, а взгляд даже пугает своей решительностью. — Я тебе сегодня утром открытку дал, и ты согласилась, поняла?

— Нет!

— Не сделаешь, как они хотят, и уже через час вся школа и не только будет накручивать просмотры на твоём ролике в интернете. Это ты понимаешь?

Нервно посмеиваюсь и качаю головой.

Как же меня это всё достало.

Как же достало!

— Или о себе печёшься?! — кричу в лицо Яроцкому. — Вероника мне всё рассказала.

— О себе? — будто ослышался. Шумно выдыхает и видимо решает, что говорить со мной не имеет смысла, тянет дальше к своим дружкам, среди которых и Оскар имеется. Языком с трудом ворочает, на ногах едва стоит.

— Солнышнкоооо…

— Закройся, Оскар, — бросает ему парень в красной футболке. С густой щетиной, плечами в ширину футбольных ворот и на голову выше Яроцкого. — Ну, приветик ещё раз.

Чувствую себя крохотным насекомым под тяжестью взгляда этого здоровяка. Медленно пячусь, но Яроцкий вновь хватает за руку и тянет к себе.

— Она готова.

— Правда?

— Да неужели! — оживляется компания, и теперь я узнаю лица некоторых — те самые, из бара. Все явно не школьники и все явно не здоровы, раз участвуют в этом представлении. Живётся им скучно, ставки делают… Тюрьма по таким плачет!

— Кто там ставил на то, что «сольётся»? Покажите мне эту рожу!

— Я не ставил.

— Ха! Где Сивый? Просрал он свои денежки.

— Ну, давай малая, — гадко улыбается тот, что в красной футболе. — Что показывать будешь?

— Алкоголь не считается, Ден. Она уже пила, — отвечает ему кто-то.

— Эй, ты, дрыщь! — кричит этот Ден кому-то у колонок. — Да, ты-ты! Потише там сделай! Ага! Нормас! — поднимает большой палец к верху и вновь взглядом в меня стреляет.

«Надо было вызвать полицию», — сейчас эта мысль кажется удивительно разумной.

Пока не знала, кто эти парни и страшно настолько не было. Но теперь… зная, какие больные ублюдки стоят передо мной и нагло скалятся, то в жар то в холод бросает, бежать хочется из собственной квартиры. Хватать Полину и бежать куда глаза глядят.

— Чего молчишь, малая? — Лица двоятся перед глазами, паника накатывает.

— Макс ты чё притащил её?

— Она будет чё делать, или как?

— Травка ещё осталась? Дай ей, пусть затянется.

— Думаешь, не пробовала никогда?

— Да ты посмотри на неё! Ха!

— Ну, так будем веселиться, нет?

Ноги так сильно вибрируют, будто вот-вот подкосятся. Собственное дыхание эхом отдаётся в голове, перед глазами плывёт всё больше.

Рука Яроцкого обхватывает меня за талию и притягивает к себе.

— Ты должна попробовать то, что ещё никогда раньше не пробовала, — голос будто из далека доносится. — Это они придумали. Идея с вечеринкой показалась недостаточной для третьего задания.

— Я ведь сказала, что…

— Тише, — отвернувшись от дружков, шепчет. — Я тебе помочь пытаюсь.

— Уже помог, спасибо, — крепко зажмуриваюсь, пытаюсь дышать глубже. Вот так, легче становится, хорошо. Лица больше не двоятся, ноги держат.

— Лиза, — голос Яроцкого звучит настойчиво. — Времени мало.

— Как же я тебя ненавижу, — шиплю, отталкивая его от себя.

— Вариантов много, — переговариваются между собой эти мерзкие рожи. — Покурить, закинуться… есть чем?

— Еееесть, обижаешь, братан.

— Ну вот, — Ден продолжает смотреть на меня. — Можешь даже стриптиз станцевать, мы только за. Какой там у тебя размерчик?

Рефлекторно обхватываю себя руками, пячусь всё дальше, смотрю на Яроцкого и мысленно его проклинаю. Сволочь… к чему было всё это представление на балконе? Узнал ты правду, и дальше что?! Продолжаешь мстить? Играть со мной продолжаешь?!

Чего смотришь?! Что за взгляд такой фальшивый? Будто тебе не всё равно… Будто ты чем-то Паши лучше!

— Эй, ты куда, малая?

Пячусь всё дальше.

— Макс, это лажа какая-то…

— Она уже выбрала, — вдруг отвечает Яроцкий, не сводя с меня глаз, и я замираю. А он делает шаг вперёд. Ещё шаг, ещё один.

Зачем он идёт ко мне?

— Я не буду ничего…

— Молчи, — шепчет, мягко обхватывая меня за шею и притягивая к себе. Упирается лбом в мой лоб, и даже с места не двигается, пока я толкаю его в грудь кулаками.

— А теперь скажи это, — не требует — просит, и мои руки, как по команде падают по швам.

— Скажи это, Лиза. Быстрее.

— Что? — слёзы водопадами льют по щекам, а решимость ударить его побольнее, оттолкнуть, испаряется куда-то.

— Ты знаешь, что. Скажи, — повторяет, пока все вокруг не стесняясь обсуждают разворачивающееся действие, центром которого вновь стала я. И… и Он.

— Скажи это, Лиза! — повышает голос, и сзади раздаётся свист кого-то из его дружков.

— Какого чёрта? Это по правилам?

— Ну… — слышу голос Дена. — Вообще-то… наверное… да.

— Скажи, — просит Макс. — Просто скажи. Тебе не придётся ничего делать.

— Я не знаю… Что сказать? — дрожу.

— Знаешь.

— Нет, пацаны! Так не прокатит! Эй, Макс?!

— Скажи, Лиза!

— Птичка в клетке, — шепчу, и Макс целует меня на глазах у всех.

Странно. Так странно… Ещё секунду назад вокруг было шумно. Секунду назад было страшно, обидно, горько. Секунду назад все смеялись надо мной, требовали зрелища, а теперь раз, и всё пропало, стало тихо. Настолько тихо, что дыхание Макса — единственное, что слышу. Слабый аромат парфюма — все, чем дышу. Будто в другой реальности, в другой вселенной, где нет никакой вечеринки, разгромленной квартиры и всех этих жестоких людей делающих на меня ставки.

Есть только я и Он. Его дыхание, моё дыхание. Его руки на моей шее, удивительно нежные, бережные, и мои руки — крепко сжатые в кулаки, напряжённые, как тугие канаты. Есть только этот миг… когда его губы с удивительной осторожностью касаются моих, а я неловко открываю их навстречу и переживаю как один из самых волнительных, так и самых пугающих моментов в своей жизни, ведь это мой первый поцелуй. И я понятия не имею, как правильно отвечать и главное — почему должна и хочу это делать?

Ведь это Яроцкий! Тот самый, он не поменялся. Жестокий и холодный, грубый и самолюбивый. Целующий меня с такой нежностью, которая ему не свойственна. Яроцкий так не умеет!

И Яроцкий только что украл у меня мой первый поцелуй.

* * *

«Как солёные от слёз губы могут быть такими сладкими»? — всё, о чём думал в этот момент. Вкус невинности… такой чистой, что башню срывает.

Решил вытащить её из ада, в который сам же отправил, да? Молодец б*ять какой! А дальше-то что? Что ты делаешь, придурок?! На хрена целуешь её? Ещё хуже делаешь, разве нет?!

Это ведь её первый поцелуй. Это ведь такая важная для девчонок херня! Как ты его возвращать собираешься?

Мне ведь плевать на него — поцеловал и забыл. На Лизу плевать. Только перед Костиком теперь совесть грызёт. Не поверил ему, не разглядел, не понял…

Плевать на его Багрянову, так ведь?

Тогда какого чёрта сердце так бешено колотится? Не помню, когда в последний раз оно билось с такой силой. Думал, сдохло уже давно.

Неумело, робко открывает мягкие губки мне навстречу, глаза закрыла, будто в облаках витает, не слышит того, что происходит вокруг.

У всех будто в один миг крыша поехала: орут стоят, как больные, свистят, камерами щёлкают, ещё месяц будут об этом в школе трепаться. Ну и к чёрту, нет до этого дела…

Но определённо стоит задуматься над тем, почему же так приятно её целовать?

«Этот поцелуй должен был стать твоим, Костик. Простишь ли ты меня за это? Вот такой вот твой друг — чёртов мудак. Чем я лучше Чачи сейчас?»

Это только ради задания. Только из-за игры. Клянусь.

И мне совершенно не нравится её сладкий вкус. Вообще нет дела до того, как она головокружительно пахнет. Меня вовсе не заводит её невинность и робкие движения губами, так что даже язык ей рот запустить не могу, хоть и очень хочется. Напугать её боюсь, знаю, что напугается.

И мне совершенно точно не сносит крышу после того, как она нерешительно сжала в кулаках низ моей рубашки, будто сознание вот-вот потеряет, нужно держаться за что-то, а обнять стесняется, или боится. Себя боится… она ведь так ненавидит меня, сама сказала, да и есть за что. Так сильно ненавидит, что сильнее меня целовать начинает, будто входит во вкус. А значит прекращать это надо, потому что если во вкус войду я, сомневаюсь, что смогу и дальше держать себя под контролем.

Хочу ли я держать себя под контролем рядом ней — вот в чём вопрос.

«Твою мать… Прости, Костик. Прости, братишка. Я налажал… Я так крупно налажал…»

* * *

Звуки постепенно наполняют голову лишь тогда, когда становится странно холодно, как-то пусто на душе, будто от сердца нечто сокровенное оторвали. Нет, ничего не оторвали — всего лишь Яроцкий меня целовать закончил. Всего лишь смотрит на то, как я краской заливаюсь, на то, как взгляд от неловкости не знаю куда уткнуть, и молчит.

«Скажи же хоть что-нибудь, пожалуйста…» — умоляю мысленно.

Злюсь на себя — слабачку, — но настолько большой стыд испытываю, что совершенно не до злости становится.

Слышу, как народ вокруг гудит, переговаривается, но не прислушиваюсь — не сложно понять, о чём идёт речь. А Яроцкий всё глаз с меня не сводит, только не обнимает больше, руки опустил и в карманы спрятал, отчего ещё больше повеяло холодом.

— Ну, чё… засчитано, чё! — слышу одобрительный голос Дена, а следом…

— Ну, здарова, малышня! Вечеринку значит, устроили, а нас не пригласили? Обииидно… — в дверях стоят два полицейских в форме и выглядят так, будто только что сорвали куш!

— Так ты… ты не врал? — выдыхаю во все глаза глядя на Макса, пока вокруг начинается настоящий хаос из спешащих убраться по домам малолеток. А Яроцкий, с видом, будто всё происходящее его вообще не касается, зажимает зубами сигарету, собираясь подкуривать, но вдруг передумывает, на раздражённом вздохе прячет зажигалку в карман, плюхается на диван, раскидывая руки в стороны, и пожимает плечами:

— Мы же договорились не врать. Разве нет?

Глава 22

— Зачем ты это сделал? — смотрю на Яроцкого сверху вниз, слушаю визг девчонок, ругательство парней, звон бутылок, стук каблуков, какие-то хлопки, что-то где-то падает, стучит, бьётся. Музыка резко обрывается, следом слышен грохот: Саша Кириллов зацепился за провода на полу и мало того, то сам носом по паркету проехался, так ещё и колонки на себя скинул, ноутбук также следом со столика полетел и выглядит теперь, мягко говоря, неважно. Уж не знаю, чей он был, но я искренне рада, что ему кранты!

— Эй! — вновь поворачиваюсь к Максу и наблюдаю до безобразия возмутительную картину: откинулся затылком на подголовник дивана, руки на груди сложил, закрыл глаза и даже ухом не ведёт.

— Вздремнуть решил?! — кричу тоненьким голоском, а потом вдруг понимаю — бесполезно. Нет смысла паниковать, ругаться, хвататься за голову, всё… назад дороги нет, время, когда этот идиот звонил в полицию назад не вернёшь. Сейчас эти двое в форме прекратят гоняться за пьяной молодёжью и сокрушат весь гнев на хозяйку квартиры, то есть на меня, не на Полину же.

Кстати, о маленьких гадинах!

— Полина! — успеваю заметить, как розовый хаер мелькает во входных дверях, на этом и замолкаю. Полина сбежала. Здорово.

«Как скоро уйдёшь ты, чудовище развалившееся на мамином диване?»

На выдохе опускаюсь рядом с Яроцким и прячу лицо в ладонях.

Даже плакать больше не хочется, всё — перегорела лампочка. Ну что ж, можно отдать Яроцкому должное — он хотя бы не соврал, сказал, что скоро всё закончится, вот оно и закончилось. Разгромленная квартира быстро пустеет, а вот последствия вечеринки не исчезают никуда. Банки из-под пива, окурки на полу, какая-то лужа у родительской кровати, туалетная бумага на люстре, красный лифчик на телевизоре, чьей-то потерянный кроссовок, упаковки от чипсов, пластиковые стаканчики, на половину полные бутылки с водкой и стекло на полу… стекло от маминой вазы.

Набрать в грудь побольше воздуха и заверить себя, что бывают в жизни ситуации и похуже. Мне ли не знать? Не так уж всё и плохо. Правда, ведь?

Нет. Блин, всё плохо. Всё очень плохо!

Отстукиваю пятками по полу и провожаю взглядом последних пьяных посетителей моей квартиры, вроде бы это Оскара только что вынесли… Стоп. А что у него с причёской? Что эта за плешь на макушке?.. А вот это определённо смешно! С удовольствием злорадно посмеялась бы, если бы не вот эта девушка, которая не уходит почему-то и то и дело на меня поглядывает. Вероника стоит рядом с полицейскими и выглядит предельно расслабленно, будто проблемы с законом на её семью не распространяются и папины деньги решают все проблемы на свете.

Взятку им, что ли дать собирается?

Похлопать себя по щекам. Прийти в чувства. Вот так.

Боже… это самый худший день в моей жизни.

— Если что, в участок вместе поедем.

— Зояяя… — стону, падая на спинку дивана. — Ты почему не ушла?

Пожимает плечами и закидывает в рот дольку чипсов.

— Странные они какие-то, — с придиркой смотрит на ментов. — Не доверяю я им.

— Зоя, иди домой! Быстрее!

— А почему они не словили никого? — щурит глаза Зоя и поворачивается ко мне. — Кстати, вы теперь встречаетесь? — кивает на Яроцкого, глаза которого, как по команде распахиваются, а плечи вздрагивают от беззвучного смешка:

— Это Что?

— Это твоя одноклассница, — даже взглянуть в его сторону не могу, щёки вновь пылать начинают. — Зоя, иди домой, пожалуйста, — шиплю сквозь зубы.

— Если что, я против, — закидывает в рот очередную дольку чипсов и предвзято смотрит на Яроцкого. — Против ваших отношений. Не нравится он мне.

— Зооояяя! — умоляюще шиплю сквозь зубы.

— А, прости, забыла, что мегера ещё здесь, — кивает на Веронику.

Ладно. Пора уже что-то делать.

Поднимаюсь с дивана и шагаю к двоим в форме.

— Боже, ну и вонь. Откройте окна! — морщит нос тот, что пониже будет и с небольшим животиком.

— Послушайте…

— Дверь там, девочка, — тот, что повыше указывает на входную дверь. — Помочь уйти, или в отделение прокатимся?

— Это её квартира, — Вероника устало вздыхает, складывает руки на груди и опускается на диван рядом с Яроцким.

Вот же ж блин… только сейчас доходит, что девушка Макса всё видела! Ну это… это самое видела.

— Послушайте… — попытку поговорить номер два полицейские также прерывают.

— Где родители?

— Они… их нет в городе.

— Хорошо.

— Послушайте… — но договорить вновь не дают. Тот, что повыше, игнорируя меня, шагает к Зое и спрашивает, сколько времени ей дать, чтобы она успела отсюда убраться.

— А почему вы никого не словили? — осведомляется Зоя. — На несовершеннолетних проще всё повесить, да?

Пока второй полицейский делает обход квартиры, второй явно начинает раздражаться излишней активности Зои, так что мне приходится подхватить её под руку и с силой потащить к двери. Ну раз дают ей шанс уйти, пусть идёт и не оглядывается! У меня-то родителей двое, переживут, справятся, а у неё одна бабушка в опекунах, и что-то совершенно не хочется видеть бабу Женю в полицейском участке в слезах и с валокордином.

Кстати о лекарствах. Мне свои уже давно принять пора.

— Никого. Разбежались, как таракашки, — оглашает второй полицейский, расстёгивает куртку и плюхается на диван рядом с Вероникой, принимаясь с ней мило о чём-то беседовать. Второй полицейский, которому не больше двадцати семи-двадцати восьми, с задумчивым видом почёсывает гладковыбритый подбородок, вдруг шагает к Яроцкому и пинает его ботинком по ногам.

— Ну? Доволен?

Макс нехотя отрывает голову от подголовника, тяжело вздыхает и смотрит на полицейского одним из самых своих равнодушных взглядов.

— Да, — отвечает холодно. — Спасибо.

Полицейский фыркает в ответ, достаёт из-за пояса дубинку и направляет на Макса:

— Вот прям распирает от желания настучать тебе сейчас по заднице!

— Вы что делаете?! — что-то невидимое в спину толкает. Сама не замечаю, как оказываюсь между Яроцким и полицейским, крепко сжимаю кулаки и от абсурда нелепо хлопаю челюстью. — Вы не можете его бить! — выдаю. А полицейский смеётся в ответ. В эту секунду и ловлю себя на мысли, что лицо его кажется каким-то до боли знакомым. Даже смех… будто слышала его уже где-то.

— Иди, посиди, девочка, — указывает дубинкой на стул у маминого трюмо и раздражённо выдыхает, когда я отказываюсь и с места двигаться.

— Максим? — полицейский вытягивает шею, чтобы разглядеть за моей спиной Яроцкого. — Убери её, или я сейчас не сдержусь, и поедем все вместе в участок протокол составлять.

— Отойди, — Вероника тянет меня в сторону и заставляет сесть на своё место. Изящным жестом перекидывает волосы за спину и с благодарностью смотрит на полицейского. — Спасибо, Ярослав. Мы перед тобой в долгу.

Ярослав?

Ярослав?! Погодите минутку…

— Как звать? — толкает меня в бок товарищ Ярослава, улыбаясь сквозь редкие усики.

— Л-лиза.

— Хорошо, Лиза. Пакеты есть?

— Па…пакеты? Для чего пакеты?

— Расчленять тебя будем и по частям паковать, — хрипло усмехается, пока я в ужасе смотрю на него. — Шутка. В общем, тащи пакеты и собирай в них всё бухлишко, что вы понатаскали.

— Она ничего не таскала, — раздаётся голос Макса, а следом вымученный вздох Вероники:

— Я принесу. Где пакеты?

— Э-э… там. На кухне в диване.

— Чёрт… устал я что-то… — Ярослав толкает Макса в бок, чтобы тот подвинулся и плюхается рядом. — Что за притон малолеток вы тут устроили, Максим? Эй! — Щелчок, будто щелбана кому-то отвесили. — Сам позвал, а теперь игнорируешь?

— Я тебе спасибо сказал? Что ещё хочешь?

— Да ничего… — вздыхает Ярослав. — Но думаешь, мне тебя покрывать нравится?

— Да я тоже как бы ни в восторге тебя перед папочкой отмазывать.

— Ладно, ты это… потише давай.

— Здесь все свои.

— Эту я вижу впервые, — чувствую взгляд на себе. Взгляд Ярослава — брата Яроцкого.

С ума сойти…

Какие ещё сюрпризы на сегодня запланированы?

Через пятнадцать минут весь сохранившийся в квартире алкоголь был собран в пакеты. И примерно через это же время на пороге моей квартиры показался Паша. Совершенно не вовремя. Совершенно не к месту!

— Лиза, — швыряет на пол свою спортивную сумку и рвётся ко мне. — Лиза, что тут происходит?!

Брат Макса встречает его толчком в грудь, так и не позволяя добраться до меня, за что хочется даже спасибо ему сказать; обнимает Пашу за плечи и отводит сторону:

— Чача! Сколько лет сколько зим! А ты возмужал! Ого, Максим, твой друг теперь качок?

Но Макс не отвечает. На Макса вообще теперь взглянуть страшно. Если бы взглядом можно было убить, поверьте, в моей квартире уже появился бы труп! Вероника тоже видимо об этом подумала: и трёх секунд не прошло, как оказалась перед Максом и что-то зашептала ему на ухо.

Странное чувство… будто что-то колючее в этот момент в животе сжалось.

— Лиза. Объясни… чёрт! — Паша сбрасывает с себя руку Ярослава, с ужасом осматривает квартиру, и замирает взглядом на моём совершенно равнодушном лице. — Лиза…

— Тебя это не касается. — Даже смотреть на него не могу. Тошно. Не знаю, прощу ли я Пашу когда-нибудь за всю его ложь, но сейчас… сейчас не найти в этом мире другого человека, презрение к которому было бы больше, чем к моему лучшему другу. Другу… Нет, друзья так не поступают.

— Лиза! Лиза, какого… Да блин, отвали от меня, Ярик!

— Э-э-э… ты сейчас с представителем закона разговариваешь, совесть имей, — Ярослав вновь обхватывает Пашу за плечи и ненавязчиво интересуется как жизнь.

Ловлю себя на мысли, что братья похожи не только внешностью — наглости обоим не занимать.

— Паша, уходи отсюда, — прошу терпеливо, глядя в растерянные глаза лучшего друга. Но тот и не собирается слушать меня. Тот как обычно слышит только себя!

— Это всё он, да?! Яроцкий!

— Эй, потише, говорю! — Ярослав оттаскивает Пашу подальше от Макса, а Вероника в это время всё крепче впивается пальцами в руку своего парня.

— Отвали от меня, Ярик! Отвянь говорю!!!

— Я тебя сейчас в обезьяннике закрою, — угрожающе шипит Ярослав, — посидишь ночку, сразу по имени отчеству ко мне обращаться начнёшь. М? Как тебе идейка?

— Это всё твой брат! — орёт Паша и затем яростно указывает на меня пальцем. — Он её доконает! Что потом делать будешь?! Опять отмазывать любимого братишку придётся!

— Макс, не надо!!! — Веронике не хватает сил удержать Макса на месте, но прежде чем тот успевает добраться до Паши, офицер с усиками перехватывает его, заводит руки за спину и кричит о том, что ещё чуть-чуть и родственные связи не помогут.

— Тогда уберите его отсюда! — лицо Макса всё больше кровью наливается, на виске пульсирует жилка, глаза, как два жерла взрывающегося вулкана. — УБЕРИ НА ХРЕН ОТСЮДА ЭТУ ТВАРЬ!

— Поссорились, ребятки? — хмурится Ярослав, а Макс всё никак не может утихомириться.

— Убери его отсюда, я сказал!

— Или что?! — кричит в ответ Паша. — Ты — та сука, которая Лизе жизнь поломать решил, а не я!!! Чего тебе надо от неё?! Выметайся отсюда, Яроцкий!!! Пошёл к чёрту из квартиры Лизы!!!

— Уберите его! — тяжело дышу и больше не могу контролировать гнев на Пашу. Терпение вот-вот лопнет. Слишком много произошло сегодня, голова идёт кругом, не выдержу больше! — Убирайся отсюда, Паша!!!

— Лиза… Я?.. Лиза…

— Так, ладно, — брат Макса толкает Пашу к двери, когда тот всё ещё продолжает смотреть на меня с таким непониманием, с такой обидой, будто это я его предала! Будто это я лгала! Будто это я презрения заслуживаю!

Ярослав возвращается через пять минут с сообщением, что качок-Чача благополучно доставлен до дома и больше нам не помешает, если не хочет провести ночь в обезьяннике.

— А теперь, малой, иди домой! — бескомпромиссно смотрит на Макса, пока второй полицейский подхватывает с пола пакеты с алкоголем.

Макс не отвечает. С ухода Паши он безмолвно сидит на диване и признаков жизни не подаёт.

— Нас здесь не было, всё ясно? — смотрит на меня Ярослав, и я нерешительно киваю.

— Вы двое по домам, — кивает на Веронику, затем на Макса и вновь смотрит на меня: — А ты приберись здесь давай. Устроили свинарник. Максим?.. Максим?!

— Что? — медленно поднимает голову.

— Выйдем, давай. Поговорить надо.

Меньше всего сейчас хотелось оставаться с Вероникой наедине, поэтому чтобы избежать неприятного разговора, подхватываю мусорные пакеты и молча принимаюсь за уборку.

— Не надо, — Вероника выхватывает у меня из рук бутылку из-под пива. — Я же сказала, что заплачу клининговой компании.

Забираю бутылку обратно и бросаю в пакет, продолжая уборку.

— Гордость свою показываешь? — слышится смешок Вероники. — Ну, молодец, гордая, я увидела. А теперь брось эту фигню.

— Просто уйди, а? — круто разворачиваюсь к ней, но вновь взгляд прячу. Сложно смотреть на девушку, после того, как её парень недавно целовал меня у неё на глазах.

— Всё нормально, — будто мысли мои читает. — Это была всего лишь игра. Можешь меня не смущаться. Макс всё сделал правильно. И я… я даже благодарна тебе, что не оттолкнула его.

Хватаю пластиковый стакан и с такой силой запихиваю в пакет, что тот рвётся, высыпая на пол всё ранее собранное содержимое.

Тяжело вздыхаю и опускаюсь на пол следом.

— Пошли, — голос Макса звучит из коридора.

— Куда? — цоканье каблуков Вероники раздаётся за спиной.

— Я вызвал тебе такси.

— Нам — ты хотел сказать.

— Пошли…

— А как же…

— Пошли, я сказал!

Хлопает входная дверь. И вот я остаюсь наедине с кучей мусора, разгромленной квартирой, непосильной тяжестью на душе и слезами, которые, наконец, получают свободу.

Через час утомительной уборки решаю себя подбодрить, что всё не так уж и плохо. Перевязываю растрепавшийся пучок на затылке, утираю покрытый испариной лоб и осматриваюсь по сторонам. Ну… основная часть мусора уже собрана и ожидает в пакетах в коридоре. Осталось самое сложное — вычистить ковры от табачного пепла, подсчитать количество прожжённых дыр на мебели, заклеить ободранные обои в моей спальной, вымыть полы, закинуть в стирку постельное бельё и покрывала, не переусердствовать со всем этим, а также прекратить, наконец, попытки дозвониться до Полины, потому что моя сестра напрочь меня игнорирует и совершенно точно сегодня ночевать домой не придёт.

— Так, хватит реветь, — утираю ладонями уже распухшие от слёз глаза, выпиваю залпом стакан воды, и пишу Полине эсэмэс:

«Я не злюсь, честное слово! Просто вернись домой, я волнуюсь!»

Не подействует, уверена. И в большей степени потому, что вряд ли она в своём укумаренном состоянии сейчас вообще читать способна.

Приседаю на кухонный табурет и глубоко дышу.

Подумаешь, уборка. Обычная зарядка… практически ничем не отличающаяся от занятий в клинке. Если делать всё медленно и постепенно, то…

Договориться с собой не удается, и мнимая уверенность вновь уступает место слезам. Слишком много внутри накопилось, слишком много случилось за последние дни… Всё с ног на голову перевернулось. Пытаюсь дышать, не утонуть в этом болоте, но оно всё больше тянет на дно, душит.

Лучше бы я ничего не знала… Лучше бы жила как жила! Лучше бы не возвращалась в эту школу!

Поднимаюсь на ноги собираясь потушить пожар в душе ещё одним стаканом воды, как слышу — в скважине поворачивается ключ.

— Полина! — бегу в коридор. Дверь распахивается и что-то падает прямо к моим ногам. Что-то неподвижное, бормочущее себе под нос явные проклятия. Что-то с розовым хаером волос.

— Полина… — приседаю перед ней и во все глаза смотрю на того, кто притащил мою сестру домой.

Макс захлопывает за собой дверь, велит отойти подальше, а лучше скрыться в другой комнате, забрасывает Полину на плечо и тащит в ванную.

— Ненвижутбя… — бормочет Полина, болтаясь вниз головой, как тряпичная кукла. — Отпусссссти! Ярцкий… кзёёёл! Пууустии… Уроооод… Нвижу…

И он отпускает её. Прямо в ванную, из которой Полина ещё наивно пытается выбраться, но продолжает соскальзывать вниз.

Макс, не говоря ни слова, включает холодную воду и направляет душ прямо в лицо моей сестры.

От визга, что сотрясает стены в следующие мгновения, хочется зажать голову между колен и молиться, чтобы это поскорее закончилось.

— Лииззаа… — стонет Полина, дрожа от ледяной воды и рыданий, пока Макс беспощадно поливает её из душа. — Помогиии… Лииизаа…

— Хватит, — пытаюсь перекрыть воду, — но Яроцкий не позволяет. Отталкивает меня свободной рукой подальше от крана, вытаскивает из кармана маленький прозрачный пакетик с тремя розовыми таблетками внутри и показывает мне.

— Знаешь, что это? У неё было.

В ужасе смотрю на таблетки и вновь начинаю испытывать непреодолимое желание вырвать своей сестре все волосы до единого!

— Примерно, — киваю, и вместо злости, что хочется на неё обрушить, по щекам вновь катятся горячие слёзы.

— Отлично. Значит, возражений не будет, — Макс прячет пакетик обратно в карман джинсов и перекрывает воду, без капли жалости глядя на дрожащую с ног до головы, сжавшуюся в комочек Полину. — А теперь промывание желудка.

— Н-н-н-нет! По-по-пошёл т-т-ты в ж-ж-жопу, Яр-яроцкий!!! — зубы Полины хоть и стучат, но слова звучат теперь гораздо понятливее. — Ненавижууу тебяяяя… Лииизааа… По-по-почему он это д-д-делаееет?..

— Потому что твоя сестра слишком тебя любит, — отвечает Макс и вытаскивает Полину из ванной.

Через час Полина уже крепко спит укрытая двумя одеялами, потому что даже во сне дрожит. «Отходняк», — как пояснил Макс. Макс… который всё ещё в моей квартире, всё её практически не разговаривает со мной, ходит с лицом кислее некуда и вообще чёрт знает, что всё ещё делает здесь.

А чувство неловкости прогрессирует. Практически физически ощущаю, как оно хватает за горло, бьёт по голове, выбивая из неё все нужные слова и мысли, так что приходится, как дурочке слабоумной бормотать благодарности за то, что привёл домой Полину и взглядом по сторонам бегать, лишь бы не смотреть ему в лицо.

Да, мне неловко рядом с ним. И причина ни для кого не секрет. Но вот что странно: когда он здесь, когда просто рядом, пусть и молчит, пусть и выглядит мрачнее тучи, как-то легче стало, спокойнее, вес ответственности по странным причинам больше не давит на плечи так сильно. Может, потому что я сейчас не одна?.. Потому что он вернулся. Мог ведь не возвращаться, задание закончилось, вечеринка тоже. Так для чего он вернулся? Ещё и Полину где-то нашёл. Точно ведь знал, где искать. Но при этом выглядит так, будто ему невыносимо здесь находиться, слушать меня, смотреть на меня…

«Просто уйди», — хочется попросить. Хочется заверить, что со мной всё нормально, несмотря на то, что его это вряд ли волнует. Для чего-то хочется сказать, что я справляюсь, да, справляюсь, что предательство лучшего друга — не самое страшное, секрет Кости — не самое шокирующее, последствия вечеринки — сущий пустяк, а поцелуй… наш поцелуй — всего лишь часть и игры, и я это понимаю.

«Что ты здесь делаешь»? — хочется спросить. Хочется набраться смелости и задать этот звенящий в голове вопрос.

«А что если возьмёт и уйдёт»? — звенит в голове в ответ.

«Ну и ладно», — мысли продолжают вести диалог в голове.

«Что-то же ему тут надо.»

«Может совесть грызёт?»

«Совесть? У кого? У Яроцкого?»

Хватит.

Пока курит на балконе, хватаю мусорный пакет, метлу и савок и решаю начать подметать пол с кухни. Окурков и пепла тьма, крышки от бутылок, разбросанные чипсы…

— Дай сюда, — метла вдруг вылетает из рук так же быстро, как Яроцкий берёт меня за плечи и заставляет сесть на кухонный диванчик.

— Но кто-то же должен это всё убрать.

— Сестра твоя проснётся, флаг ей в руки.

— Она не сможет.

— Сможет, — набирает в чайник воду и ставит на плиту. — У неё все выходные впереди.

— Нет. Тётя Алла завтра вечером придёт.

Рука Макса замирает на ручке подачи газа, и взгляд медленно переводится на меня. И будто затуманивается, морщинка между бровями появляется, а челюсти сжимаются, словно от боли.

Огонь на плите так и не загорается. Уже в следующую секунду Макс оказывается передо мной, обхватывает за предплечья и поднимает с дивана.

— Тётя Алла? — шепчет непонимающе, зрачки быстро-быстро бегают.

— Да. Прости… я не подумала, — облизываю губы и отвожу взгляд в сторону. Я, правда, не подумала. Не нужно было говорить о ней.

— Так она… она приходит? К вам? — но голос Макса не звучит рассерженно, скорее, он просто слегка удивлён.

— Да, — слабо пожимаю плечами. — Ей трудно… А моя мама — её единственная подруга.

Подруга, которая понятия не имеет, что её погибший сын был влюблён в девочку, которую она видит практически каждую неделю.

Вновь это жжение в глазах… Не всё ещё выплакала.

Всё это… всё это слишком сложно. Как мне теперь тёте Алле в лицо взглянуть? Как говорить с ней? Как делать вид, что ничего не изменилось?.. Она и так страдает… слишком страдает. Только мама знает всю боль скрывающуюся за маской успешной богатой женщины, которая всегда всем улыбается.

Ладонь Макса оказывается на моём подбородке и мягко поднимает голову, так что у меня дыхание на вдохе замирает, а глаза, скорее всего, испуганно расширяются. Смотрит на меня слишком пристально и проводит большим пальцем по щеке, стряхивая слёзы. Не могу видеть боль на его лице, самой почему-то больно становится.

Будто сам себя наказывает, мучает, ненавидит — так он выглядит. А глаза такие живые, такие настоящие, какими никогда их прежде не видела.

Слишком тяжело, не выдерживаю взгляд, отвожу, прячу. Хочу отойти в сторону, но вторая ладонь Макса мягко падает на щёку и заставляет замереть на месте, вновь посмотреть на него.

Разглядывает меня. Не в первый раз. Будто что-то увидеть пытается, что-то такое, о чём даже я сама не знаю. Будто у меня на лбу должны гореть золотые буквы, а их там нет почему-то…

Наклоняется ниже к моему лицу и тихо шепчет:

— Спасибо.

Я так и не узнала за что. Не узнала, что он собирался сказать и сделать дальше. Раздался дверной звонок и настойчивый стук следом, так что далеко не сразу, но мне пришлось убрать руки Макса с моего лица и оставить его на кухне одного. Была уверена — соседи, но нет — по воле небес и самых глупых совпадений в мире на пороге стояла взволнованная тётя Алла.

— Лиза! Почему ни одна из вас не отвечает на звонки?! Мама переживает! Я даже с работы ушла, чтобы вас проверить… Что это… что за вонь такая? Лиза! Что с квартирой?! Боже… Что тут произошло?.. Максим?

Яроцкий стоял в дверях кухни и клянусь, я видела их… Видела так ясно, что никогда не забуду. Видела, как в его глазах искрились слёзы. Не знаю, успела ли заметить это растерянная тётя Алла, потому что уже спустя секунду Макс вылетел за дверь и даже не обернулся напоследок.

Сегодняшний день закончился совершенно не так, как должен был.

Сегодняшний день стал тем самым, когда я призналась себе, всем сердцем почувствовала, что больше не ненавижу Макса Яроцкого. Возможно… даже наоборот.

* * *

Девятый класс

Начало учебного года

— Да что с тобой, чувак?! — недовольно кричал я на Костика в футбольных воротах. — Мячи вообще ловить собираешься, нет?!

— Ааа… да-да! — сверкал нелепой улыбкой Костик.

— Чего тебя плющит так? — Нет, так дело не пойдёт. Он все мячи пропускает. — Давай, выкладывай.

— Да чтооо?

— У тебя сейчас радуга изо рта польётся! — отбросил мяч в сторону и твёрдо уставился на Костика. — Что там опять случилось?

— Да ничего такого.

— Тогда чего светишься, как дурак? Мячом в голову Багряновой зарядил, а потупел сам? Кстати, может она, поэтому опять в школу не ходит?

— Макс, блин, — Костик садится в траву за воротами и вытягивает ноги, глядя на осеннее солнца.

— Что? — опускаюсь рядом, упираясь в штангу спиной. — Давай, колись уже. Что опять придумал?

— Да ничего такого… просто…

Вижу, как его распирает — так поделиться хочет, а всё ломается, как девчонка.

С неловким видом почёсывает затылок и наконец, выкладывает:

— Мама Лизы работу искала, понимаешь?

— Нет, — качаю головой, но отлично понимаю, как надолго этот разговор сейчас затянется. — И ты предложил ей работу?

— Да! — горячо восклицает. — То есть… то есть, нет. Не совсем. Ну, просто там… отцу кадровик требовался, вот я и… это…

— Что? Ты попросил маму, чтобы она поговорила с отцом, чтобы тот взял к себе на работу маму Багряновой?!

— Тише, чего орёшь?.. — Шумно вздыхает, наматывая травинку на палец. — Примерно так.

— П-ф-ф… — пытаюсь уложить в голове, что мой друг в конец отчаянный! — И… стой, откуда ты знал, что матери Багряновой работа была нужна?

— Резюме на сайте видел.

— Случайно конечно.

— Конечно, случайно! — зло смотрит на меня. — Почему бы и не помочь?

Усмехаюсь:

— Ладно. А тебе-то что с этого?

— Ничего, — отводит взгляд.

— Прям так и ничего!

— Да просто если они с моей матерью подружатся, в гости начнут друг к другу ходить, я Лизу буду чаще видеть, смогу…

— Стоп. Можешь не продолжать, — смеясь, поднимаюсь на ноги.

— Так и знал, что ржать будешь, — Костик с понурым видом поднимается следом и тащится к школе.

— Да нет, Костян! Я… ну просто это как-то… Ты что ангелом-хранителем для их семьи заделаться решил?

— Да пошёл ты!

— Костяяян, — пытаюсь сдержать улыбку, догоняю его и обнимаю за плечи. — Ну а если прогорит твой план? Если не подружатся они?

— Ну и что? — фыркает. — Что я просто помочь им не могу?

— Так иди и скажи ей!

— Кому?

— Лизе, кому!

— Что сказать? «Привет, а я тут твоей маме работку подогнал! Поэтому давай встречаться?».

И вновь мне смеяться хочется.

— Костик, ты такой милаш, — люблю его дразнить. Особенно когда губы надувает и брови хмурит. Нет, это просто что-то! Ну как тут удержаться?

— Ути-пууути, — тыкаю пальцем ему в щёку. Костик сдаётся, не сдерживает смеха, отталкивает меня с криком «Отвали, извращуга» и мчится к школе. А я бегу за ним. Уверенный, что уже через месяц-другой он о своей Багряновой и не вспомнит. Какая вообще любовь в нашем возрасте?

Забудет и не вспомнит.

— Однажды ты поймёшь, что я был прав! — кричит, обернувшись.

— В чём прав? В том, что ты идиот?

— Ха! — Костик притормаживает, показывает мне средний палец и вновь улыбается до ушей. — Вот поймёшь и сам ей спасибо ещё скажешь.

— Кому? — смеюсь, закинув голову к небу. — Багряновой?

— А кому ж ещё? Вот поймёшь, какая она хорошая, поймёшь, что твой лучший друг любит самую добрую и милую девчонку на свете, и спасибо ей за это скажешь, например, на нашей свадьбе, а потом в сторонку отойдёшь и тихонечко от зависти высморкаешься.

— А я говорил тебе, Костик? — смотрю на него с серьёзным видом.

— О чём?

— О том, что у тебя дерьмовое чувство юмора.

ШАКАЛОТА

ЦЕНА СВОБОДЫ

Глава 1

Вновь чай какой-то странный. Вновь вкуса не чувствую. Помешиваю ложечкой сахар, который в этот раз совершенно точно насыпала, и смотрю, как кружатся маленькие чаинки.

Тетя Алла сидит напротив и пьет уже вторую кружку. Думает, я не вижу, как она подливает в нее что-то из фляжки, но так и мне проще — делать вид, что не замечаю. Глаза на нее поднять стыдно почему-то, и дело не только в разгромленной квартире, в слове родителям, которые мы с Полиной не сдержали, и даже не в Косте… Нет, в какой-то степени и в Косте тоже, но главная причина неловкости — это все же он, Яроцкий.

— Мне так жаль, Лиза, — голос тети Аллы звучит все более сожалеюще. Робко поднимаю на нее глаза и смотрю, как делает глоток чая. Макияж, как всегда, идеален. Удивительно длинные ресницы для ее возраста, мама говорит, что это свои — не наращенные. Высокие скулы подчеркнуты румянами цвета бронзового загара, которые придают лицу тети Аллы хоть немного живости, сама по себе она даже Яроцкого бледнее, будто в том же воображаемом мною подвале все лето просидела. На губах матовая помада бордового цвета, ногти длинные, ухоженные, светлый деловой брючный костюм будто на заказ сшит, темные волосы убраны в высокую прическу. Только вот украшений на тете Алле никогда нет: ни сережек, ни даже кольца обручального. Мама говорила, со смертью Кости она перестала их носить, золотая цепочка стала для нее удавкой на шее, в то время когда и так с трудом дышать получалось. Мне не понять и, слава Богу.

Тетя Алла выглядит молодо и ухоженно для своих лет, пахнет от нее всегда приятно, слегка располнела за последний год, но полнота ей даже больше шарма придала, но вот мало кто знает, что на душе у этой женщины. Какое горе она до сих пор переживает. Одна борется с потерей сына.

Отец Кости с головой ушел в работу, постоянно в разъездах, так ему проще — объясняла мне мама. А у тети Аллы никогда подруг не было, с которыми она могла бы поговорить по душам, вот мама и подставляет ей свое плечо. К тому же они и до смерти Кости неплохо общались, а как сына тети Аллы не стало, моя мама и вовсе стала ей как сестра.

И вот мамина лучшая подруга сидит на нашей кухне и говорит мне, как сильно сожалеет о том, что натворила. Не я каюсь за то, во что превратилась квартира, а она за то, как в конце прошлого лета обидела Макса.

— Мне так жаль, — повторяет, а глаза слезами наполняются. — Максим и Костя были лучшими друзьями с детства, даже больше — они были как братья, а я… я, убитая горем, лучшее, что смогла сделать… это… это обвинить Максима в смерти Кости. Прямо на похоронах. Лиза… мне так жаль. Максим — единственный из всех друзей и одноклассников Кости, кто пришел на похороны. Никогда не забуду его лицо. Все разошлись, а он… Максим продолжал стоять у могилы, без слез, молча…

— Тетя Алла, вы не должны…

— Нет, — перебивает, качая головой. Берет салфетку и промакивает глаза. — Я вернулась за ним, чтобы позвать… машина уже уезжала… но вместо этого накричала, сказала, что это он виноват, что это он не доглядел моего мальчика, что это из-за него Костя напился, из-за него та машина… — И вновь слова заглушаются рыданиями и сдавленным: — Прости, Лиза, я не должна вести себя так при тебе. Ты принимала лекарства?

Киваю.

Не знаю, что сказать. Просто смотрю на нее и сама с трудом сдерживаю слезы. Меня не было на похоронах, я уехала из города за несколько дней до них и никогда не интересовалась, как все прошло. Теперь жалею. Жалею, что не попрощалась с Костей, хоть мы так и не подружились. Жалею, что не была рядом с Максом. Если бы я осталась, на день, или два… Макс он… был бы там не один.

— Почему никто не пришел? — шепчу.

Тетя Алла шумно высмаркивается, отправляет салфетку в урну и, уже не стесняясь меня, подливает в чай прозрачную жидкость из маленькой фляжки.

— В тот день шел сильный дождь, мы все промокли до нитки, — отвечает не глядя. — Точно не знаю, но директор школы, когда приносил мне свои долбаные сожаления, списал отсутствие школьников на похоронах именно на эту причину.

— Все промокнуть боялись?

— Шутишь? — горько усмехается тетя Алла. — Должно быть все моего гнева боялись, не знаю… Не знаю, чего они боялись, но лишь один Максим пришел попрощаться с моим мальчиком. И я практически прокляла его у могилы собственного сына.

— Вы… вы были растоптаны горем, тетя Алла, — плохо подбодрить получается, в то время когда осудить хочется. — Думаю, Макс это понимает.

— Думаешь? — вновь усмехается. — Нет, Лизонька, не думаю, что меня можно понять. Костя бы вот… Костя бы точно не понял, наругал бы меня за то, что я так с его лучшим другом поступила…

— Лииииз? — хриплый жалобный стон доносится из спальной. Полина просит ей воды принести.

— Много выпила? — хмурится тетя Алла, и я решаю кивнуть, тему таблеток поднимать не хочется.

Отношу Полине воду и вновь сажусь за стол напротив тети Аллы, которая, наконец, справилась со слезами и смотрит так, что сомнений не остается — теперь будут нравоучения. Но нет…

— Что Максим здесь делал? — вместо этого спрашивает. — Лиза, я пойму если у вас с ним… Если ты… Девочки любят плохишей, можешь не объяснять мне это, но…

— Тетя Алла, — решительно перебиваю. — Между нами ничего нет.

— Правда? — глаза щурит. — А почему покраснела?

Утыкаюсь взглядом в стол.

— Он просто хотел помочь с уборкой.

— После того, как помог устроить все это? О, не смотри на меня так, я отлично знаю, каким стал Максим. — Замолкает, тяжело сглатывает и тихо добавляет: — Часть вины за это и на мне лежит.

— Когда вы позвоните маме? — перевожу тему.

— Я уже ей позвонила.

— Вот как, — вздыхаю.

— Да. Сказала, что вы с Полиной слишком громко смотрели фильм, вот и не слышали звонка. Что? Чего удивляешься? Я так же, как и ты, не желаю твоей сестре той участи, которая непременно у нее будет, узнай о вечеринке ваш отец, — мрачно усмехается и делает новый глоток. — Он тот еще кремень. Не подумай, я не одобряю всего, что вы здесь натворили, но и рукоприкладства его не понимаю… Кто там тебе все названивает?

Сбрасываю вызов, прячу телефон в рукаве кофты и отвожу взгляд.

— Да так. Никто.

Паша уже раз тридцать звонил. И эсэмэски без перебоя пишет с просьбой поговорить. Я ему уже давно ответила, доступно написала прекратить звонить и не приходить ко мне сегодня, но Паша не сдается. С каких пор русский язык стал ему не понятен?

Уборка длилась до глубокой ночи и так и не достигла завершения. Тетя Алла сдалась, потому что слишком устала и в большей степени потому, что запретила мне принимать активное участие в "спасении" квартиры. Сказала, что у нас еще целых два дня в запасе и теперь стоит подумать над тем, как быть с тремя дырами от сигарет: одна на покрывале с моей кровати, что еще можно как-то замаскировать, вторая на кухонной занавеске и третья на обивке маленького диванчика в родительской спальной. Что делать с ней — главный вопрос завтрашнего дня. А пока тетя Алла отправила меня спать. Не сразу конечно, а после допроса о том, кто вообще здесь побывал, кто все устроил, и с кого стоит потребовать возмещение ущерба. Разумеется, пришлось врать, косить под дурочку, что не очень-то правдоподобно вышло, но и здесь тетя Алла напирать не стала, лишь тяжело вздохнула, велела пойти умыться и пожелала спокойной ночи.

Уже лежа в постели, слышала, как она плачет. А потом я провалилась в сон, в котором вновь была эта жуткая вечеринка, в котором Полина раз за разом меня проклинала, тетя Алла плакала, а Макс Яроцкий снова и снова меня целовал.

Глава 2

— Хорошо, что у нас темные половики, правда, Полина? — не скуплюсь на желчь в голосе. Смотрю на сестру, только что закончившую чистить старую ковровую дорожку в коридоре, на которую потратила два с лишним часа, и чувствую невероятное удовлетворение при виде ее уставшего лица, мокрого ворота футболки и виноватых глаз, которые она всеми силами от меня прячет.

Сегодня суббота, и Полина с самого утра знать не знает, что такое присесть и отдохнуть. Более того — даже не возмущается, как обычно. Вообще удивительно тихой стала, запал весь свой видимо на вечеринку потратила. Даже извинения сегодня с утра промямлила стоя на коленях у моей кровати. Понятное дело, сказала, что прощать ее не собираюсь — так и снова расслабиться недолго. Пусть теперь помучается, сделает основную грязную работу, а потом и посмотрим: прощать ее или нет.

К вечеру наша двушка вновь вернулась в мир чистоты и уюта. Тетя Алла, думаю, скупила с ближайшего хозяйственного магазина все возможные средства для чистки мебели, ковров, анти-табачные освежители воздуха… И, да, это хорошо, вот только теперь приходится выветривать квартиру от запаха "химии", что определенно родители проигнорировать не смогут. Занавески на кухне заменили на новые — дорогие и красивые, которые якобы должны стать сюрпризом для мамы — сама-то она себе подобного никогда не позволит. Покрывало с моей кровати заштопать было просто, а вот что делать с дырой на диване так и не решили.

— Будет странно, если я подарю вам новый диван, — проницательно заметила тетя Алла, пока мы втроем в рядок минут пятнадцать стояли и таращились на эту уродливую черную дырочку на велюровой обивке.

— Согласна, — кивнула я.

— Скажу, что я случайно пепел стряхнула.

— Теть Алл, вы не курите, — робко вставила Полина.

— Тогда скажи, что это ты.

И Полина вновь, как рыба замолчала.

Родители вернулись в воскресенье вечером, сразу после визита Паши, которого вновь пришлось отшить и хлопнуть дверью перед его носом. Не готова я пока говорить, обсуждать его ложь и письма Кости… Паша даже не знает, что я знаю. А может, стоило сказать со злости? Может тогда, хотя бы на пару дней оставил бы меня в покое? Это больно, знаете ли, узнать вдруг, что твой лучший друг — жалкий обманщик и предатель.

Не удивительно, что они с Яроцким друзьями были. Один другого стоит.

Папа бросает сумки на пол и первым делом отправляется в туалет, бормоча под нос что-то вроде: "Говорил же. Придорожные закусочные и убить могут. Что они там напихали в этот пирожок?".

Мама обнимает нас с Полиной по очереди, благодарит тетю Аллу, которая уже собирается уходить, ведь и так все выходные у нас провела, и вдруг начинает хмуриться. Ну вот. Разумеется, это же мама. У нее каждый сантиметр квартиры на корочку мозга сфотографирован. Но вдруг расслабляется и удивленно смотрит на тетю Аллу:

— Мясной пирог с чесноком? Твой фирменный.

Ага, запах отменно перебивает.

— У нас новые занавески?.. Алла… ну зачем? Они же кучу денег стоят.

Мы с Полиной коротко переглядываемся, наверняка думая об одном и том же: мама еще новое тканое покрывало с диванчика в спальной не видела, которое прячет прожженную дыру на обивке. Надеюсь лишь, что ей не скоро захочется его снять. Все-таки тете Алле она доверяет, и щедрость ее знает.

И все было хорошо… Хочется сказать мне, но… и я, и Полина, и тетя Алла, где-то в глубине души, а может даже и на ее поверхности, знали, что вранье, рано или поздно, всплывет. Надеялись, что "поздно", но так только в сказках бывает, или в тех романах, которыми зачитывалась в больнице. В них всегда все хорошо заканчивается, а реальность намного жестче, суровей. В реальности нет возможности переписать все заново простым нажатием клавиш. В реальности мы сами отвечаем за свои поступки, берем на себя чужую вину, например, вину сестры забившейся в угол кухни и слезно умоляющей отца не бить ее хотя бы по лицу. Берем на себя ответственность за слезы мамы, приказывающей мне идти в свою комнату. Ответственность… как легко взрослым говорить о ней, забывая, какими глупыми они сами еще недавно были. Их наказывали, теперь наказывают они. Справедливость, так они это называют? Воспитание.

Я не виню Пашу, за то что спустя двадцать минут после ухода тети Аллы, когда вся моя семья собралась на кухне и как ни в чем не бывало обсуждала поездку к бабушке, он решил позвонить в дверь квартиры. Наверное, если бы несколькими часами ранее я не оттолкнула его, а поговорила, как следует, Паша не явился бы вновь, только уже пьяный в стельку и с букетом помятых цветов. Наверное, не приносил бы заплетающимся языком извинения моей матери и не умолял бы отца не наказывать меня, ведь "бедная Лиза" ни в чем не виновата, и это какая-то другая сволочь устроила уродскую вечеринку. Сволочь по фамилии Яроцкий, как не забыл обозначить Паша.

Цветы остались лежать на полу, а Пашу забрал его отец, потому что тот практически уснул в нашем коридоре.

Видела, как мама с трудом держала себя в руках, а лицо отца с каждой секундой багровело все больше. Полина сходу начала молить о прощении, пыталась что-то объяснить, хоть и отлично знала, что отцу плевать на ее оправдания. Непослушание требует наказания — такие у него понятия.

Ответственность. Она самая. В тот вечер я поняла, что от нее не уйти, не спрятаться под дорогой занавеской, или новым покрывалом. Прожженная сигаретой дыра рано или поздно будет найдена, а ответственность лишь удвоится. Теперь еще и за ложь.

Нет, я не виню Пашу. Вечеринка — не его ответственность. Но, возможно, мне немного хочется обвинить соседей, которые словно все выходные ждали возвращения родителей, чтобы поскорее позвонить в нашу дверь с полным докладом о том, какое развратное действие происходило здесь в их отсутствие.

А разве могло быть по-другому?

Уверена, даже тетя Алла понимала, что расплата неизбежна и все, что пыталась сделать, приводя квартиру в порядок — это сгладить "углы". И я рада уже тому, что родители никогда не узнают, на что их дом был похож еще пару дней назад.

И даже Полина — уверена, — была готова к подобному. Это ее ответственность. Вот только, к моему сожалению, отец вряд ли когда-нибудь поймет, что кулаками уму-разуму младшую дочь не научит.

Мама приказывает мне не смотреть, кричит, что со мной они разберутся позже и одновременно пытается вразумить разъяренного отца не бить Полину.

— Давай просто поговорим с ней, — кричит отчаянно, так что — уверена, — все соседи вновь прижались ушами к стенам, чтобы завтра было что обсудить. — Не бей ее. Андрей.

Но папа не слышит. Хватает Полину за розовый хаер, пытается развернуть, пока она до хрипоты рыдает, и вместо мягкого места попадает пряжкой по спине.

— Лиза, выйди отсюда, — кричит на меня мама, а я не могу… не могу видеть, как он бьет ее. Наказывает и сам не понимает, что делает только хуже.

— Лиза, — ревет на меня отец, круто развернувшись. — Ушла к себе. Сейчас же.

— Только вместе с Полиной, — задыхаясь, кричу, рвусь к сестре, но мама перехватывает меня на полпути, а папа вновь замахивается, но так и замирает с поднятой рукой, потому что кто-то настойчиво звонит в дверь.

— Молодец. Добился своего? — сумбурно утирая ладонью мокрое от слез лицо, кричит на отца мама. — Всех соседей собрал?

— Скажи им: пусть проваливают, — рычит папа, пока мама идет открывать дверь. — Это не их дело, — Стреляет гневным взглядом в меня: — Я сказал тебе уйти в свою комнату.

— А я сказала тебе, что уйду только вместе с Полиной, — шиплю, глотая слезы. — Это я виновата, понял? Я устроила вечеринку. Меня избей. Давай.

— Лизаааа… — плачет на полу Полина.

— Думаешь, и тебе не ввалю? Ты не меньше виновата.

— Так давай. Ударь меня.

— Андрей, — мама появляется в дверях кухни и выглядит сбитой с толку. — Там… там тебя спрашивают.

— Кто?

— Иди сам посмотри.

Папа вылетает из кухни, а я тут же бросаюсь к Полине, обнимаю ее, прижимаю к себе, позволяю рыдать мне в рубашку и слышу голос из коридора. Голос, от которого сердце до самого горла подпрыгивает, а на коже тут же вспыхивают мурашки.

— Давайте, выйдем. Поговорим, — с привычной холодностью в голосе обращается к моему отцу Яроцкий.

— Ты еще кто такой? Пошел вон. Эй. Стой. Ты куда?

Макс показывается в дверях кухни и замирает на пороге. Смотрит на Полину, затем на меня, затем снова на Полину и на ремень на полу с тяжелой армейской пряжкой.

"Что ты здесь делаешь?" — хочется наброситься на него с вопросами, но кажется, я вновь забыла как это — говорить. Просто смотрю на него огромными глазами и поверить не могу, что он здесь, он пришел. Зачем пришел?

Рука отца падает Максу на плечо и толкает обратно в коридор. Еще успеваю заметить, как Яроцкий с силой сбрасывает с себя руку папы и звучит настолько жестко и уверенно, что даже у мамы лицо вытягивается.

— Статья 201 УК РФ, умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью. На собственных несовершеннолетних детей также распространяется. Влечет наказание до пяти лет лишения свободы, — говорит Макс, и даже у папы слов для ответа не находится. — Выйдем, поговорим, или я звоню в службу опеки?

Папа возвращается довольно быстро, но больше не вижу на его лице решимости продолжить начатое. Полина при виде его плотнее прижимается ко мне, а когда отец подбирает с пола ремень, жалобно стонет. Но отец явно не собирается продолжать наказывать младшую дочь, отбрасывает ремень в сторону и под ошеломленный взгляд мамы на шумном выдохе опускается на табурет.

— Что… что он тебе сказал? — шепчет мама, прижимая ладони к щекам. — Это ведь был… Максим Яроцкий? Одноклассник Лизы. Я помню его. Он… они с Костей дружили. Но что он здесь делал, Андрей?

— Значит так, — папа сурово смотрит на маму, затем на Полину и наконец, на меня. — Чтобы через пять минут обе лежали в кроватях. А вот этого… вот этого отморозка, — трясет указательным пальцем, — чтобы я ни с одной из вас рядом не видел. Все ясно?

— Что он тебе сказал? — задаю тот же вопрос, что и мама и замечаю, что во второй руке отец сжимает какой-то черный пакет.

— Папа…

— Ты меня слышала, Лиза.

— Он угрожал тебе? — стонет мама, оседая на соседний табурет.

Но папа вновь не отвечает. Протягивает маме пакет со скупым:

— На.

— Что… что это?

— Сопляк тебе передать сказал.

— Что это такое? — мама вытаскивает из пакета хрустальную вазу, которая уж очень похожа на ту, которая недавно была разбита и во все глаза смотрит на отца: — Что это значит, Андрей?

— Твою разбили. Сюрприз, — измученно вздыхает папа, проводя ладонью по красному, как бурак лицу.

У мамы, как и у меня, все слова заканчиваются. Обе, не отрываясь, смотрим на вазу, пока отец вновь не приказывает:

— Спать. Живо.

Помогаю Полине подняться и веду ее к двери.

— Что он сказал тебе? — оборачиваюсь, вновь пытая шанс узнать, что Яроцкий тут делал. — Просто ответь.

— Что? — невесело усмехается папа. — Признался, гад, что это он здесь все устроил, вот что. Сказал, что вы обе якобы ни при чем.

Мне отец больше ничего не сказал, но стоило замереть у двери в нашу с Полиной спальную и прислушаться, как вдруг желание наорать за безрассудство и одновременно сказать Яроцкому спасибо с головой затопило.

— Сказал, что если я Лизу хоть пальцем трону, он мне руку сломает, представляешь?

— Так и сказал?

— Да.

— Это все юношеский максимализм, Андрей, — вздохнула мама. — Возраст у них такой. И тебе нужно извиниться перед Полиной. Ты слишком погорячился.

— Закрой уже дверь, — просит Полина, с головой накрываясь одеялом. — Не могу его слушать. Ненавижу. Ненавижу его.

Утром отец ни с кем не разговаривал и даже не стал возражать насчет того, что Полина, сославшись на плохое самочувствие, решила в школу не идти. И на этот раз моя сестра не солгала — градусник и мама подтвердили.

Всю дорогу до школы Зоя не отставала с расспросами: "Как все прошло?" и очень сочувствовала, стоило рассказать о том, что было вчера вечером. Визит Макса, разумеется, я не упоминала. Даже стыдно немного перед Зоей, с каждым днем у меня появляется все больше секретов, которые я не могу ей рассказать. Но что уж тут поделать… сомневаюсь, что в ближайшее время снова смогу доверять людям, даже тем, кого считаю друзьями. Особенно — друзьям.

Как и предполагалось, старшие классы сегодня только тем и занимались, что обсуждением вечеринки и нашего с Максом поцелуя. Кто-то даже видео мне предложил посмотреть.

А стоило войти в класс биологии, как все резко замолчали. Ну, знаете, та самая неловкая ситуация, когда все только что обсуждали тебя, а ты делаешь вид, что совершенно этого не понимаешь.

Вероника кивает мне в знак приветствия, но не улыбается, как раньше, да и выглядит по-прежнему уставшей, измученной какой-то. Думаю, у королевы школы сейчас и вправду не лучшие деньки. А вот у Яроцкого кажется все просто отлично — он спит. Развалился за последней партой, прикрыл лицо отобранной у меня кепкой и тихонечко сопит.

Опускаюсь на свое место и смотрю на него вплоть до самого звонка, на который он также не реагирует. И даже когда учитель заходит в кабинет, Макс продолжает сладко спать, так что, наконец, набираюсь решимости и только собираюсь его разбудить, как из-под кепки раздается слабое бормотание:

— Только попробуй.

Ну, раз так…

Смело забираю у него свою же кепку и еще наблюдаю за тем, каким сонно-возмущенным взглядом он на меня смотрит, так и не отлепляя щеки от парты.

— Отдай.

— Это моя кепка, — прячу еще в свой рюкзак.

— Ты мне ее подарила.

— Это ты так решил.

Выпрямляется, и как ни в чем не бывало, потягивается, словно хорошенько успел выспаться. Зевает, бросает на меня невыразительный взгляд и повторяет:

— Отдай.

— Что это вчера было? — перевожу тему, понижая голос до шепота.

— Когда? — с беспечным видом почесывает затылок.

— Ты знаешь, о чем я.

— Не-а.

Наклоняюсь еще ниже и, пока Ольга Альбертовна рассказывает что-то о скорой лабораторной работе, требовательно шепчу:

— УК РФ? И что еще за статья такая?

— Понятия не имею, — с низким смешком, пожимает плечами Яроцкий, и как только на его щеках появляются ямочки, мои щеки автоматически вспыхивают, а взгляд спешит уткнуться в доску.

Придвигается ко мне все ближе, а я делаю вид, что не замечаю этого, а еще упорно игнорирую эти проклятые бабочки, которых стало слишком много в животе, и это реально раздражает.

— Кепку… верни.

— Яроцкий. Что там у вас опять такое? — в этот раз Ольга Альбертовна сразу переходит на крик и угрожает директором.

— Простите, — как обычно мямлю я, пока одноклассники давятся тихими смешками, не забывая напомнить про тот самый поцелуй.

Вырываю из тетради лист и пишу:

"Больше не думай ко мне домой приходить. Отец был в бешенстве. Ты с ума сошел"?

Протягиваю Яроцкому, и тот еще смотрит на меня с минуту веселым взглядом, и только потом пишет ответ:

"У тебя сегодня сколько уроков"?

Что? Опять ерунду несет.

Пишу ответ, с трудом сдерживая улыбку:

"Это уже не смешно".

"Да кто шутит? — пишет. — У меня этот последний. А у тебя"?

— А у меня первый. Всего шесть, — отвечаю шепотом.

— Было шесть, — придвигается еще ближе, а глаза так лукаво блестят, что взгляд от них отвести не в силах, а бабочек в животе вдруг еще больше становится.

— Что значит — было? — шепчу, нервно сглатывая от чрезмерной близости, с такой силой в спинку стула вжимаюсь, что она начинает трещать.

Переводит взгляд на мои губы, так что теперь внутри меня целый ботанический сад со всякого рода крылатыми созданиями расцветает и вновь смотрит в глаза, хитро улыбаясь:

— Ты ведь не против? Я поменял твое расписание. После этого урока мы уходим. Хочу показать тебе кое-что.

Глава 3

— Багрянова? Багрянова? Багрянова. Да что же это… Багрянова. ЛИЗА.

Макс для чего-то кивает в сторону доски.

— Тебя там зовут, кажется, — ухмыляется и глаз с меня не сводит. А меня как током вдруг прошибает и только сейчас доходит, что Ольга Альбертовна меня уже как несколько минут дозваться пытается.

— Простите, — мямлю краснея до самых ушей и утыкаюсь взглядом в парту, пока мои одноклассники не теряют возможности вновь посмеяться и пару остроумных шуточек пустить на тему, что я на Макса залипла.

И, да, я залипла, но не в этом смысле.

"Боже… Лиза, что ты творишь?"

Потираю лицо ладонями и тяжело вздыхаю.

"Хочу показать тебе кое-что". — Вот после этой фразы вылупилась на Яроцкого, как баран на новые ворота, а теперь и он возможности подколоть не упускает.

— О чем-то гаденьком подумала, а?

— Нет, — круто разворачиваю к нему голову, а тот вновь посмеиваться начинает при виде моего залитого краской лица.

— Ну, точно, — кивает, щелкая ручкой. — О чем-то ооочень гаденьком.

— Да нет же, — шепчу и пытаюсь спрятаться от него за учебником, сползая на стуле как можно ниже. — Я никуда с тобой не пойду.

— Потому что папочка запретил?

Стреляю в него взглядом поверх учебника:

— И поэтому тоже.

— Так значит, запретил. Не удивил. Страшный он у тебя. Бр-р-р… — иронично вздыхает и бросает в меня шариковую ручку.

— Эй.

— Опять эти двое. Нет. Ну, сколько можно уже? — Ольга Альбертовна хлопает журналом по столу. — Мне рассадить вас, или что?

— Да, — с энтузиазмом восклицаю.

— Нет, — вяло отвечает Яроцкий, опуская мою поднятую руку. — Простите, Ольга… эм-м… как там?

— Альбертовна, — шиплю, поджимая губы.

— Альбертовна, — кивает Яроцкий. — Все время забываю. Мы больше не будем, Ольга… Как там?

— Последнее замечание.

— Давай свалим? — Макс выхватывает учебник у меня из рук и бросает на парту. — Прямо сейчас?

Игнорирую. Открываю тетрадь и принимаюсь записывать название сегодняшней темы, а также приказываю этим диким крылатым созданиям внутри живота впасть в посмертную спячку. И взгляд этот, будто дыру мне в виске просверлить пытается, чувствую.

Да что не так вообще? Откуда столько веселья?

— После этого урока жду тебя возле раздевалки, — звучит как утверждение.

Не сдерживаюсь и вновь одариваю Яроцкого взглядом а-ля "Да что тебе от меня надо?".

— Физкультура, — многозначительно играет бровями тот. — Следующая. Ты ведь все равно не ходишь?

— Это не значит, что я буду ее прогуливать, — отворачиваюсь и тихонько добавляю: — Еще и в компании с тобой.

Не отвечает. Украдкой поглядываю, как с задумчивым видом в окно смотрит на залитый осенним солнцем внутренний двор. Погодка сегодня и вправду сравнительно хорошая, солнце пусть и холодное, а порывы ветра достаточно сильные, но дождя, по крайней мере, нет и небо чистое.

— У раздевалки, — спустя время повторяет Макс, и тут до меня доходит.

— Четвертое задание? — шиплю с циничным пониманием.

— Слишком просто, — встречается со мной глазами. — Всего лишь моя просьба.

О, теперь мы, оказывается, и так умеем? Кто бы мог подумать.

Стоит почаще напоминать этим чудовищным бабочкам в животе, что парень напротив — мой куратор в больной игре, которая все еще не закончилась.

Сразу после звонка сгребаю все вещи в рюкзак, подхватываю Зою под руку и пытаюсь как можно быстрее сбежать от Яроцкого и Ольги Альбертовны, которая провожает меня крайне недовольным взглядом.

— Быстрее, — шепчу Зое, которая еле тащится, на ходу бросая в сумку вещи.

— Лиза. Останься на минуту.

— Ну вот, — вздыхаю, прикрывая глаза.

— Я подожду, — Зоя кивает на биологичку, которую, судя по лицу, ох как распирает отчитать меня за поведение.

Так и случается. Приходится заверять Ольгу Альбертовну, что подобное больше не повторится, и жаловаться директору, и уж тем более моим родителям вовсе ни к чему. В итоге решает поговорить с классным руководителем о моей пересадке и выпроваживает за дверь.

— Говори, чтобы со мной посадили, — теперь Зоя идет слишком быстро, словно урок физкультуры — ее любимый урок.

— Аня выздоровела. Меня к тебе не пересадят.

— А ты я смотрю не больно-то и хочешь, м?

— С чего это? — фыркаю, толкая дверь на лестницу, и принимаюсь сбегать на первый этаж.

— Что у вас? — усмехается в спину Зоя. — Люблю, куплю и полетели?

— Еще громче скажи, а то тут же так пусто, никто не слышит.

— Да пофиг как-то.

— Это потому, что тебя никто не целовал на глазах у сотни народа и на камеры не снимал.

— Точно, — с грустью вздыхает. — А жаль.

— Так. Направо не смотри, — вновь хватаю Зою под руку и быстро шагаю по коридору первого этажа к спортивному залу, делая вид, что вовсе не замечаю Яроцкого у дверей раздевалки.

— Это что? Это он тебя, что ли…

— Молчи, Зоя. Просто иди.

— О, у Яроцкого такое же пальто, как у тебя? Прикольно.

— Что?

Кто разрешил ему брать мое пальто?

Эта секундная остановка выйдет мне боком — уверена. Секунда, за которую Яроцкий успевает перехватить меня у Зои, вцепиться в локоть и потащить за собой.

— Прикроешь, — поднимает два пальца в воздух, будто команду Зое отдает.

— Тебя, или ее? — в непонимании кричит Зоя вслед.

— Забавная у тебя подружка, — ухмыляется, толкая от себя входную дверь, и следом толкая через порог меня.

— Я никуда не пойду, — пячусь. Да кто вообще ему столько прав дал?

Толкает в спину через порог второй двери и вот я уже на крыльце.

С возмущенным видом складываю руки на груди и сдуваю с лица прядь волос.

— Сказала, что никуда не пойду. Ты оглох?

— Какая же ты сложная, — хмурится, набрасывает мне пальто на плечи и застегивает на первую пуговицу. — Ну и не иди, — подхватывает под ноги и забрасывает к себе на плечо, так что я даже дернуться не успеваю. — Полетели.

— Поставь на место. Поставь меня на место, говорю. На нас все пялятся.

— Тебе не все равно? Может это — единственное, что им счастье в жизни приносит?

Наконец Яроцкий соизволяет опустить меня на землю, и только я собираюсь без лишних слов зашагать обратно к школе, как замечаю — кивает в бок, где рядышком со школьными воротами припаркован…

— Я же сказала, что больше никогда в жизни…

— Это не мотоцикл, — перебивает. — Всего лишь мопед.

— Мопед?.. А, ну да, мопед. Теперь мне однозначно полегчало.

Смотрю на махину довольно потрепанного вида, словно на ней долго кто-то неумелый катался, и тем же взглядом смотрю на Яроцкого, который уже перебрасывает ногу и опускается на сидение.

— 60 км/ч — максимальная скорость, — с таким разочарованием сказал, будто его кто-то заставляет ездить на ЭТОМ. — Но я буду ехать еще медленнее, обещаю. — Делает крестик из пальцев и с преувеличено серьезным видом добавляет: — Клянусь.

И почему я все еще на месте стою?

— Держи, — протягивает мне шлем. — Для страховки. Гнать не буду. Ну? Ждешь, пока вся школа с тобой попрощаться выйдет?

Чееерт. Откуда вас столько здесь? Только разве что младшие классы посмотреть не вышли?

— Ну, — подгоняет, тряся шлемом.

— И куда ты меня везти собрался?

— Узнаешь.

— Сейчас скажи.

— Не доверяешь?

Сужаю глаза:

— А должна?

— Ну, я же обещал не врать тебе. — Вновь трясет шлемом.

Смотрю на него и даже глазом не веду.

Запрокидывает голову к небу, раздраженно вздыхает, выпуская изо рта облачко пара, и вновь смотрит на меня:

— А если мы все завтра умрем?.. — Щурит глаза. — Последнее о чем будешь думать ты, так это о том, что провела последний день своей жизни в тухлой школе, вместо того, чтобы провести его так, как хочется.

— Откуда знаешь, чего мне хочется?

— Ну, ты ведь все еще здесь.

Вот же…

Хочется попросить его не улыбаться так. Хотя бы при мне. Ненавижу эту его победную улыбку, слишком хорошо она обезоруживать умеет, мозг в вату превращает, толкает на самые безрассудные поступки, о которых еще час назад и подумать не могла. Но вот я сижу на мопеде за спиной Яроцкого, обнимаю его так крепко, как только могу и вдавливаюсь грудью ему в спину. Страшно не потому, что подо мной рычит мотор и мопед катит по улицам города — в детстве с папой на велике и то быстрее каталась, — страшно от мысли: если я добровольно пошла на это, то как далеко вообще могу зайти?..

Макс не солгал — тащимся, как черепаха. Так медленно едем, что даже попросить хочется немножечко поднажать. Перчатки остались в рюкзаке, а рюкзак за спиной, и пальцы, сцепленные в крепкий замок на животе Яроцкого, уже порядком замерзли.

— Скоро? — кричу ему на ухо.

Кивает в ответ. Как и десять минут назад. Как и двадцать минут назад.

Понятия не имею, куда мы едем, понимаю лишь то, что мы уже практически на окраине и мне это совершенно не нравится. Время раннее, большинство людей на работе, даже на центральной набережной практически ни души, так что же мы здесь забыли — на старой набережной, посетителями которой в это время года является лишь свора бродячих псов?

Мопед продолжает катить по разбитой дороге, подпрыгивая на кочках и ямах, дома становятся старыми, двухэтажными, некоторые окна забиты досками, из других — разбитых, — еще выпархивают старые занавески. Не так давно эти дома определили под снос для полной перестройки старого района. Я не часто здесь бывала, можно даже по пальцам одной руки сосчитать. Но папа в детстве жил в одном из этих заброшенных домов, и когда я была маленькой, часто рассказывал, как проходило его детство. А ведь раньше это был центр города, пока его не начали активно расстраивать. Теперь же, центральная набережная обустроена в лучшем виде — все для отдыхающих, а вот это страшное местечко власти обещали привести в порядок за пару-тройку лет, построить туристический комплекс и аквапарк. Пока не особо прогресс заметен.

Яроцкий глушит мотор недалеко от старого причала, помогает мне слезть с мопеда и освобождает голову от шлема. Дрожа от холода, тут же принимаюсь прыгать на месте и растирать замерзшие ладони.

Без слов и всяких комплексов расстегивает молнию на моем рюкзаке за спиной и застегивает обратно. Водружает кепку мне на голову, а следом и капюшон от байки набрасывает.

— Ветер, — поясняет как бы невзначай.

"Ветер. Угу", — для чего-то повторяю мысленно.

— А что мы здесь делаем? — оглядываюсь.

Макс запрыгивает на такой же полуразрушенный, как и все в этом районе каменный парапет, прячет руки в карманах бомбера и несколько минут смотрит на бушующее море. Ветер играет с его волосами, куртку как парусник надувает на спине, бросает в лицо мелкие брызги воды и, наверное, мне стоило бы отвернуться, заставить себя найти зрелище поинтереснее, но… не могу. Не могу глаз от него отвести, и вот холод уже кажется сущим пустяком, порывы ветра вовсе не обжигают кожу, и тревога куда-то исчезает, потому что внутри вдруг так тепло становится, так спокойно, как если бы вдруг лето началось, теплое солнышко согрело кожу, птицы запели, бабочки ожили… Бабочки… Опять эти бабочки. Их стало слишком много в моей жизни.

Опускаю взгляд и молча пинаю носом кеда камень под ногами.

— Так… так что мы здесь делаем? — наконец спрашиваю, чувствуя себя слишком неловко с ним наедине.

Макс оборачивается и протягивает мне руку:

— Иди сюда.

— Зачем?

— Вот же ты упрямая, — так улыбается, что самой в ответ улыбнуться хочется. — Расскажу кое-что. Давай. Иди сюда. Отсюда лучше видно.

* * *

Лето перед десятым классом

Конец июля

— Давай. Иди сюда. Залазь. Отсюда лучше видно.

— Костик, блин, какого фига мы тут делаем? Ну, серьезно… Тебя вон те парни вообще не смущают? — киваю на свору бродячих собак.

— Не трогай их мусор, они не тронут тебя, — подмигивая, заверяет Костян, затаскивая меня на разбитый каменный парапет у старой набережной. — Смотри. — Кивает на пылающее в свете заката море. — Солнце сейчас садиться будет.

— Ну… ага, — киваю, скептически поглядывая на друга. — Закат.

— Зака-а-т, — с ностальгическим видом повторяет Костик, а я не спускаю взгляда с его лица и пытаюсь понять, кто этот странный чувак передо мной и куда он дел моего лучшего друга.

— Закат, — повторяю с тупым видом. — Клево. Ага.

— Ага. Клево.

— Ты кто? — интересуюсь у него на полном серьезе.

Костик закатывает глаза, будучи раздраженным моей тупостью как я понимаю, садится на парапет и вытаскивает из рюкзака отцовский фотоаппарат.

— Стащил? — вскидываю бровь, присаживаясь рядом.

— Разумеется, — довольно ухмыляется Костян.

— Круууто. Хочешь, чтобы я пофоткал тебя на фоне заката?

— В точку, братишка, — с преувеличенным восторгом восклицает Костик, щелкая двумя пальцами. — Подожди, я надену бикини. Черт, кажется, я забыл бикини.

— М-м… Ню? — предлагаю с важным видом.

— Как вариант, — не сдерживает смеха Костик. — Ладно, не отвлекай меня, сейчас начнется.

Упираюсь ладонями позади себя в парапет и невольно отмечаю, что сегодня закат действительно красивый. Настолько огненный, что, кажется, будто море в огне пылает.

— Багряный закат…

— Ооо… Костян, не начинай, — умоляю.

— Не буду.

— Думаешь, получится? — спрашиваю.

— Должно. Сегодня точно должно.

— Ладно, но для чего так далеко ездить? Если Ярик узнает, что я его мопед опять взял, мне не жить.

— Ярик давно уже на нем не ездит, — Костик кивает на море. — Смотри-смотри. Отсюда лучший вид на закат и не мешает никто. Нужна полная концентрация, понимаешь?

— Поэтому мы сюда тащились? Тут воняет, будто труп где-то рядом гниет. И задумайся, чувак, а ведь это может быть правдой.

— Ни фига ты не понимаешь, Макс, — вздыхает Костик, настраивая фотоаппарат. — Чудеса не случаются в таких местах, как центральная набережная. Там слишком шумно, всегда много людей, там… там атмосфера не та, испорченная, сечешь? Поэтому мы здесь — в особенном месте.

— Чудеса? — теперь обе мои брови выгибаются, а изо рта вырывается каркающий смешок. — А разве то, что ты так упорно увидеть пытаешься — не наука?

— Это синонимы, братишка. Два понятия, которые сами люди разделили бездной скептицизма и недоверия. Например, если ты не любишь молоко, то ты не будешь пить молоко, но предложи я тебе молочный коктейль и ты с радостью его выпьешь.

— Ну… да, я люблю молочный коктейль.

— Видишь. Но молоко — оно везде молоко. Разница в том, в каком виде его тебе подадут и в том, какое название тебе больше нравится. Так и здесь. У науки и чуда одна основа.

Кладу ладонь Костику на лоб и без шуток интересуюсь:

— Ты заболел?

— Смотри, — вновь кивает на море. — Пару минут осталось.

Вздыхаю:

— Ладно. Давай посмотрим на это твое молоко.

— Зеленый луч.

— Зеленый луч, — повторяю скучающе.

* * *

— Зеленый луч?

— Да, — Макс приседает на корточки. — Я смотрел на Костика таким же взглядом, каким сейчас смотришь на меня ты, Лиза. — Горько усмехается и потирает ладонью шею. — Но он упрямый, как баран был. Был уверен, что увидит его однажды.

Опускаюсь рядом и продолжаю внимательно смотреть на Яроцкого.

— Костик где-то прочитал, — продолжает рассказывать, а глаза, такие печальные, на море смотрят, — что если внимательно смотреть на солнце во время заката, когда верхний край диска соприкасается с линией горизонта, именно морского, и последний яркий луч ударяет по глазам, то можно увидеть его совсем в другом свете. В ярко-зеленом. Таком, каких в природе не существует и ни один художник не может получить его на своей палитре, — бросает короткий взгляд на меня и пожимает плечами: — Это Костика слова.

Задумываюсь, припоминая.

— Я читала об этом, — наконец осеняет. — В романе Жюля Верна. Роман так и называется "Зеленый луч". Главная героиня прочла заметку об этом явлении в английской газете и отправилась в путешествие, чтобы собственными глазами увидеть этот самый зеленый луч.

— Ого, — Яроцкий смотрит на меня с такой теплотой, от которой вновь сердце в груди замирает, — вам с Костиком точно было бы о чем поговорить.

Отвожу смущенный взгляд к морю и чувствую, как вновь кровь к лицу приливает.

Макс спрыгивает с парапета на узкий песчано-галечный пляж, подхватывает камешек и, замахиваясь, бросает в шумное море.

— Костик говорил, что для того, чтобы увидеть эту зеленую хрень нужно три условия, — голос звучит громче. — Открытый горизонт, чистый воздух и свободная от облаков сторона горизонта, где происходит закат. Или восход. Но на восходе мы никогда сюда не приходили. Что он только не делал, чтобы увидеть его… — мрачно усмехается, — и прыгал тут, как ненормальный, где-то прочитав, что в движении увидеть луч больше шансов. То сидел и даже не двигался, не моргал почти, а мне даже дышать громко запрещал. Но… он так его и не увидел. Этот луч долбаный.

— Я… — беззвучно спускаюсь с парапета на островок пляжа. — Я не знала, что Костя… был таким.

— Ты вообще его не знала, — отвечает, стоя ко мне спиной, но я не слышу упрека в голосе. — А могла бы, если бы не… Если бы не куча всего. Если бы не Костя со своей тупой нерешительностью. Если бы не я, который смеялся над его чувствами. Если бы не… — Замолкает, опускает голову и тяжело дышит.

Моя рука невольно поднимается, чтобы проявить сочувствие, быть может похлопать Макса по плечу, но решимости не хватает: опускаю ее так же быстро и прячу в карман пальто.

— Держи, — Яроцкий разворачивается ко мне и протягивает сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный шариковой ручкой с красными чернилами. И только принимая его, понимаю, что это фотография с запечатленным на ней огненно-красным закатом.

— Багряный закат, — Макс говорит с прежним спокойствием и так пристально смотрит, будто не хочет пропустить ни одной эмоции на моем лице. — Костик так в шутку его назвал. Он для тебя этот снимок сделал.

Смотрю на помятую фотографию и не знаю, что испытываю, слишком много всего и одновременно ничего. Только горький комок в горле растет все больше, так что сглотнуть не получается.

Присаживаюсь на корточки, прислонясь спиной к каменному парапету, и неотрывно смотрю на фотографию. Это чувство — бессилие, оно не выносимо, оно душит. Я совсем не знала Костю, но живее чем сейчас, он для меня никогда еще не был. Это так… это так несправедливо.

Закрываю глаза и вижу его лицо, его смущенную улыбку, которой никогда не придавала значения — разве кто-то мог смущаться при виде такой, как я? Вспоминаю, как его голова просовывалась в дверь нашего класса после каждого звонка на перемену и вижу… теперь вижу, как он смотрел на меня тогда…

— Прочти, — слышу над головой голос Яроцкого. Переворачиваю фотографию и вижу несколько строк, написанных от руки неуклюжим, детским, но очень старательным почерком.

"Лиза", — первое слово.

— Это письмо Кости? — хмурясь, встречаюсь взглядом с Максом, который так и стоит надо мной.

— Да. Четвертое.

— И… и почему оно у тебя?

— Хочешь спросить: почему оно у меня, а не у Паши?

— Не знаю, — теряюсь. Пожимаю плечами. — Просто… ты сказал, что все письма…

— Три письма, — перебивает. — Я сказал: Костик передавал через Чачу три письма. А это — четвертое. Которое… я у него забрал. Не веришь мне?

Я уже не знаю, кому верить. Все это… все это настолько запутано.

— Прочти, — кивает на фотографию и вновь отворачивается к морю.

"Лиза", — от одного моего имени вкус горечи во рту троекратно усиливается.

"Лиза.

До этого я отправлял тебе стихи, но, видимо, ты не очень любишь поэзию, поэтому решил сказать так, как умею — своими, простыми словами. Чувствую себя, правда, полным идиотом… Все-таки выражать чувства чужими словами намного проще, руки не так дрожат и сердце не так колотится, но все же… я должен набраться смелости и признаться тебе наконец. А это не так просто, как кажется… Фух. Вот стояла бы ты сейчас передо мной, я бы, наверное, умер уже.

Прости, что так и не смог сфотографировать для тебя зеленый луч солнца на закате, но я верю, что однажды, если ты, конечно, не будешь против, ну, я надеюсь, что однажды ты не будешь против, мы вместе… в смысле — ты и я, когда-нибудь обязательно его увидим…"

* * *

Лето перед десятым классом

Конец августа

— …когда-нибудь обязательно его увидим… Вот так. Блин. Нет. Это бред какой-то. Как тупица какой-то малолетний написал. Не умею я чувства так выражать. Стихи всякие записать могу, а чувства выражать вот так вот — нет.

— Покажи, — выхватываю у Костика недописанное (уже четвертое) письмо Багряновой и сминаю в кулаке.

— Ты что… Ты что делаешь? — У Костяна от возмущения глаза на лоб лезут, а изо рта вылетают какие-то странные нечеловеческие звуки, прежде чем он набрасывается на меня в попытке забрать эти чертовы сопли на чертовой фотографии, которые на фиг его Багряновой не сдались.

— Хватит, Костян, — кричу на полном серьезе и толкаю его в грудь так, что Костик приземляется на пол моей комнаты, тяжело дышит и прожигает меня свирепым взглядом. Таким же взглядом смотрю на него и я.

— Хватит. Успокойся уже, — кричу. Больше не могу сдерживаться. Кто-то же должен, в конце концов, снять с него эти розовые очки, пока они стеклами внутрь не разбились, — Плевала она на тебя. ПЛЕ-ВА-ЛА. Уясни уже, наконец. Она… она… сука она, вот кто, твоя Багрянова. Похрен ей на твои письма, на твои стихи, на старания Чачи и на это, — сжимаю крепче смятую фотографию, — тоже похрен. Над твоим признанием она просто поржет. Разуй глаза, Костян. Не нужно ей все это твое фуфло. Чувства? Какие нафиг чувства? К кому? К той, кто даже не смотрит в твою сторону? К той, что делает вид, что знать тебя не знает? К той, кто даже не здоровается с тобой?

— Закрой рот, — орет на меня Костик, сжимая кулаки и заливаясь краской до самых ушей. — Ты ничего не знаешь.

Не сдерживаю мрачного смеха:

— Да что я знать должен? Все очевидно. Это ты… ты, Костян, ничего не видишь.

— Лиза не такая.

— А какая? Милая? Добрая? Понимающая? В каком, бля*ь, месте? Сколько ты перед ней стелиться будешь? Она о тебя ноги вытирает, а тебе это будто и нравится.

— Нет.

— Да.

— Отдай фотку.

— Нет.

— Отдай фотку, Макс. Или ты мне больше не друг.

Несколько раз шумно вздыхаю, подхожу к Костику и опускаю руку ему на плечо. Вижу, как глаза горят от гнева и бессилия. Он понимает… он все понимает…

— Дурак, ты, — шепчу, качая головой.

— Знаю, — спустя паузу и падает на диван. — Просто… просто я… блин, Макс, я был уверен — она не такая, как все. А ты… блин, ты мне всю уверенность ломаешь.

— Потому что я прав, — опускаюсь рядом и с пониманием смотрю на Костика.

— Но она не такая… Я знаю, — продолжает твердить свое таким голосом, будто вот-вот разрыдается. — Лиза не может быть такой, какой ты ее считаешь.

— Почему? — Не понимаю. — Ты же видишь, Костян, я не придумываю, она не замечает тебя. Знает, что ты втрескался в нее по уши, но полностью тебя игнорирует. Как будто ты… пусто место. Так что просто заканчивай уже это все, не будь идиотом. И хватит уже… — отправляю смятую в комок фотографию на пол, — хватит уже писать ей всю эту чушь.

— Я скажу ей, — вдруг объявляет Костян, глядя в потолок. — Скажу. Завтра. Прямо в лицо возьму и скажу. Приду к ней домой и, прям с порога, как скажу.

— Ага, — тихонько посмеиваюсь. — Просто заканчивай с этим, Костик. Хватит, правда. Забудь ты ее.

— Завтра, Макс. Слово пацана даю. Пойду и признаюсь.

— Ну и пошлет она тебя.

— Не пошлет.

— Вот увидишь.

— Завтра, — продолжает сам себя убеждать Костик. — Завтра. Точно — завтра.

— Как скажешь, — обреченно вздыхаю.

— Но у нас еще есть сегодня, — проницательно замечает. — Напьемся?

— Я не пью.

— Сегодня можно. Завтра у твоего друга самый важный день в жизни. Напьемся. По рукам, братишка?

— Нет.

— Ты мне друг или кто? — рычит.

— Блин, — сдаюсь.

— Ну вот и отлично, — с довольным видом Костик хватается за телефон. — Позвоню пацанам.

* * *

— Я не дал дописать ему, — чувство вины в голосе Макса, будто наизнанку его выворачивает. Присел рядом, но в глаза не смотрит. Достает сигарету и крутит между пальцами. — Его сбили в тот же вечер.

Море шумит, бушует, но в голове настолько тихо, в мыслях тихо, что даже не слышу, как пенные волны разбиваются о берег.

Одинокая слезинка сбегает по щеке и падает на фотографию, которую я до боли в пальцах сжимаю в руках и смотрю на надпись в самом уголке, выведенную тем же почерком:

"Над раной насмехается лишь тот,

Кто не был еще ранен этим чувством".

(с) У. Шекспир "Ромео и Джульетта"

Звуки возвращаются в сознание, как и способность двигаться лишь тогда, когда прямо с парапета на колени к Максу падает какой-то черный комок, и тот от неожиданности подпрыгивает на месте.

— Не трогай его, — неосознанно кричу на весь пляж, подскакиваю на ноги и как сумасшедшая тычу пальцем то в Макса, то в маленького котенка, которого он схватил за шкирку и с придирчивым видом рассматривает.

— Не трогай его, — повторяю, с угрозой в голосе. — Или я… или я за себя не отвечаю.

— Кого не трогать? — Макс переводит на меня скучающий взгляд и снова смотрит на котенка, который жалобно мяучит, дергая задними лапками. — Его, что ли?

— Не смей делать ему больно, — пытаюсь забрать малыша, но Яроцкий вскакивает на ноги и поднимает руку еще выше — не дотянуться.

— Да успокойся ты, — смиряет меня взглядом. — Не буду я ему больно делать. Всего-то в море заброшу.

— Т-т-ты… ты…

— Шутка, — ухмыляется, выбрасывает не подкуренную сигарету в сторону и опускает котенка на ладонь. — Прикинь, совсем меня извергом считает.

Опускаю руки и смотрю с недоверием:

— Ты с ним разговариваешь?

— Говорит, что я с тобой разговариваю, — посмеивается, а у самого глаза на мокром месте, после рассказа о Косте. — Ты откуда вылез такой уродливый?

— Надо найти его маму, — вращаю головой, но вижу лишь свору собак вдали. — Нельзя его здесь оставлять. Они загрызут его.

— Почему до сих пор не загрызли — более актуальный вопрос, — проницательно замечает Яроцкий и получает от меня новый гневный взгляд.

— Не говори так.

— Да из подвала, наверное, вылез, — кивает на ближайшие заброшенные дома. — Надо отнести обратно.

— Куда? В подвал? — смотрю на него во все глаза. — Так. Ладно. Отдай его мне.

— И что ты с ним делать будешь? — задумчиво смотрит на котенка, который сжался в клубочек у него на руках и глядит глазами-щелочками, точнее — одним глазом, второй настолько воспален, что даже не открывается.

Яроцкий вдруг разворачивается, запрыгивает на парапет и протягивает мне свободную руку, помогая подняться следом.

— Куда ты его несешь? — шагаю к дороге и упрямо сверлю взглядом затылок. — Мы не можем его тут оставить. Он умрет.

На тяжелом вздохе разворачивается ко мне и смотрит, склонив голову набок так, будто я тут вообще несусветную чушь несу.

— Себе забрать его хочешь?

— Э-м-м… я бы забрала, но… отец вышвырнет его.

— Ну вот, — кивает Макс, будто поучает меня чему-то. Расстегивает молнию на куртке, и прячет под нее котенка. — Прокатимся, мелкий?

— Нет, мы не можем его в подвал… Что? Что ты сказал?

Протягивает мне шлем и вновь с такой теплотой улыбается, что скоро я сама в одну большую бабочку превращусь.

— Едешь, или сама доберешься?

— Мы не можем привезти его в школу. — Надеваю шлем и сажусь позади Макса.

— Кто сказал, что мы едем в школу? — Заводит мотор и протягивает мне руку. — Кепку мою верни.

И смотрит с таким возмущением, что больше не выходит с собой бороться — не сдерживаю смеха даже после всей горечи, которую испытала, а улыбка Макса в это время гаснет, а взгляд каким-то завороженным становится, будто и не я позади него сижу, а кто-то более симпатичный и удивительный.

— На, — надеваю кепку ему на голову, лишь бы только этот неловкий момент закончился. Но он продолжается.

— Что? — спрашиваю смущенно.

— Впервые услышал твой смех.

Не знаю, сколько проходит времени, пока мы молча смотрим друг на друга. Неловкость проходит, а теплота все больше разливается по телу, щекотание в животе усиливается, а на коже вспыхивают мурашки и только где-то в глубине души одиноким колокольчиком звенит тревога "Не влюбляйся, Лиза. Только не в него. Не влюбляйся".

Жалобное "мяу" слышится из-под куртки, и Макс первым отводит взгляд, заводит мотор и двигается с места.

Глава 4

— Это твой дом? — замираю на плиточном полу просторного холла дома Яроцких и собираюсь еще раз повторить этот вроде бы глупый, но очень даже уместный вопрос, пока Макс запирает за нами дверь.

Видимо дело в том, что мое представление о доме — именно о доме, — где живет семья, ассоциируется с такими словами, как: уют, тепло, свет. Но стоило переступить порог и по коже невольно мурашки побежали от неуютности, необжитости этого места. Элитный двухэтажный коттедж с большой прилегающей к нему территорией окруженной высоким забором, как и снаружи, так и внутри скорее выглядит так, будто выставлен на продажу.

Холл плавно перетекает в просторную гостиную, в которой практически нет мебели, за исключением дивана накрытого прозрачной пленкой, торшера на высокой стальной ножке и журнального столика по центру, на котором пылится одинокий бокал. Широкие окна плотно завешаны темными шторами, а вместо люстры с круглых отверстий в потолке свисают провода.

Смотрю вверх, уверенная, что и в холле с освещением дела обстоят также, но нет — прямо над головой висит красивая хрустальная люстра и встроенные точечные светильники разбегаются по периметру.

Делаю несколько робких шагов и замираю рядом с лестницей на второй этаж, но рука Макса вдруг падает на плечо и разворачивает меня в другую сторону.

— На втором этаже тебе еще больше не понравится, — ведет меня в противоположную от гостиной сторону и вскоре взгляду предстает еще одно странное место дома Яроцких — кухня. Почему странная?.. Стол без скатерти для меня уже странно. Возможно, сейчас не модно прятать дорогие столешницы под невзрачными тряпочками, но никак не могу избавиться от мысли, что на этом "голом" столе, где от мрамора практически буквально веет холодом, какая-нибудь миленькая скатерть в цветочек точно не помешала бы. Нет — она бы просто спасла эту жуткую, необжитую кухню.

В раковине пара невымытых тарелок, и это определенно хорошо. Кто-то здесь ест, а значит, кто-то все же живет в этом доме.

Кто-то очень одинокий, судя по всему.

Взгляд падает на Макса, водружающего на дугообразную барную стойку пакет с товарами из зоомагазина, и внутри все так неприятного сжимается, что хочется обнять себя руками, да покрепче. Или… или его обнять?..

Достает из-под куртки это маленькое пушистое создание, недавно побывавшее на безочередном приеме у лучшего ветеринара в городе, и чешет его за ушком. Почему на безочередном? Не думаю, что Яроцкий вообще знает, что такое слово "очередь".

— Садись, — поднимает на меня глаза и кивает на один из стульев за круглым столом. За тем самым, который так хочется застелить чем-нибудь ярким и миленьким. Потому что обстановка больше склеп напоминает, чем чью-либо кухню.

— Подержи Бродягу, — стоило присесть, опускает котенка мне на колени, который тут же принимается играть с пуговицей на пальто, а я в недоумении смотрю на Яроцкого, который уже занимается распаковкой пакета.

— Бродягу? — повторяю, будто ослышалась. — Ты не можешь его так назвать.

— Ладно, — простодушно пожимает плечами. — Чудовище, Блохастый, Упырь…

— Нееет.

Бросает на стол упаковку сухого корма и, фыркающе усмехнувшись, смотрит на меня.

— Нужно что-нибудь милое придумать. Посмотри, какой он хорошенький.

— Этот — нет, — продолжает распаковывать пакет.

— Это ты при мне так говоришь.

— Ладно, — взмахивает рукой. — Твои предложения?

— Ну… — смотрю на котенка, сворачивающегося в клубок на моих коленях, и пытаюсь придумать ему достойное имя. — Он черный. Может, Дымок?

— Кто-о-о? — лицо Яроцкого кривится в отвращении. — Не повторяй это больше, ладно?

Раздраженно вздыхаю, почесывая котенка за ухом.

— Фрик, например, ему больше подходит, — заявляет Макс.

— Лучик? — выдаю, и рука Яроцкого замирает с поднятым над столом кошачьим лотком.

— Я просто подумала… — неловко прочищаю горло. — Что… что это было бы символично.

— Луч? — повторяет скептически.

— Нет — Лучик. Он еще маленький.

— И ни разу не зеленый. Хотя можно…

— Даже не думай, — с угрозой.

— Ладно, — ставит латок на пол. — Забудем про покраску.

— Просто повтори — Лучик. Лу-чик. Это просто.

— Отстань.

Смеюсь, но тут же замолкаю под пристальным взглядом Яроцкого.

Странно как-то смотрит на меня. От ощущения этой дикой неловкости уже не знаю, куда и деваться.

И зачем вообще меня домой к себе привез? Сказал, что только котенка оставим и обратно в школу вернемся.

"А ты и поверила, глупая."

"А может и знала. Что значит — еще более глупая."

Смотрю через дверь на пустую гостиную, и жужжащий в голове вопрос вдруг сам озвучивается:

— У тебя ремонт? — Правда, в более мягкой формулировке.

— Нет, — Макс ставит передо мной стакан с соком и опускается на противоположный стул.

— А где… где вся…

— Мебель? — с расслабленным видом выдавливает в миску пакетик влажного корма, перегибается через стол, забирая у меня Лучика, и тыкает его мордочкой в еду, пока тот не начинает с аппетитом есть.

— Брата заставил забрать. — Смотрит на меня. — Мебель. Ему нужнее.

— Ярослав не живет с тобой?

— Ярослав живет в новой квартире со своей новой невестой. Ни о квартире, ни о невесте наш отец не знает. Так что если что — мебель я просто продал. Достала она меня, все равно не нужна никому.

Наблюдаю, как притягивает к себе пепельницу из черного стекла и собирается подкуривать. Замирает, смотрит на меня, будто позабыв о моем присутствии, бросает не подкуренную сигарету в пепельницу и отодвигает в сторону.

— А Ярослав, он… — пытаюсь перевести тему.

— У нас с ним разные матери, — Макс, хмуря лоб, смотрит в сторону окна. — Отец пытался обеспечивать их с Ярославом, пока ему не исполнилось восемнадцать, затем предложил ему работу в своей фирме. Догадаться было не сложно, что отцу от старшего сына нужно.

— Почаще видеться?

Приглушенно усмехается и переводит взгляд на меня:

— Смешная ты.

— Что я такого сказала?.

Вздыхает, и вновь берет в руку сигарету, принимаясь крутить ее между пальцами:

— Ему наследник нужен. На меня можно не надеяться, а Ярослав его нафиг послал, как только получше соображать начал. Обида у него за мать. От денег папаши постоянно отказывался, матери подачки принимать запретил, ментом, чтоб его, стал… Ненавижу ментов.

— Я думала твой отец и Ярослав ладят, — осторожно поглядываю на Макса. — Прости, просто… просто я слышала ваш разговор в учительской.

— Знаю, — Макс откидывается на спинку стула и закладывает сигарету за ухо. — Я не могу жить в этом доме один, когда папаша в постоянных разъездах. Так что Ярик делает вид, что присматривает за мной, а я делаю вид, что ничего не знаю о его свадьбе. Нас это устраивает. Папаню и новую тетю-маму тоже устраивает, что им никто не мешает.

— Отец будет против свадьбы?

— Нет, — невесело ухмыляется. — Только против невесты.

— Почему?

— Потому что она на пять лет Ярика старше и у нее ребенок есть. Не от Ярика, не сложно догадаться. А папаня наш… как бы это помягче выразиться — мудак.

— Понятно, — мямлю. Не ожидала, что Макс вообще со мной личным поделится. Как и не ожидала, то теперь смотреть на него еще больнее станет.

— А где твоя мама? — "Ну и что это было, Лиза? Удачу испытываешь?"

— Моя очередь, — говорит спустя паузу, складывает ладони в замок на столе и глаз с меня не сводит. — Ты ведь не за границей была?

— Мы не договаривались задавать вопросы по очереди.

— Можешь не отвечать, если не хочешь, — пожимает плечами. — Главное — не врать.

— Ты помешан на играх.

— Нет. Просто хочу узнать тебя получше.

— Для чего? — ожесточаюсь. Все еще не доверяю ему. Да и должна ли после всего?

Вздыхает и принимается раскручивать пепельницу на столе, будто просто не знает, чем еще руки занять.

— Не ответишь, значит?

— Я была у бабушки, — ну вот и сдалась. — За пятьсот километров отсюда. Никакая это не заграница.

— И что ты там делала целый год?

— Ничего особенного.

Вновь взглядом, как рентгеном сканирует:

— А почему болезнь свою скрываешь?

— А почему не могу?

— Понять пытаюсь, зачем? — хлопает по пепельнице, чтобы та прекратила крутиться и ждет от меня ответа.

— Доучиться нормально хочу. Жалости не хочу. Нормальной быть хочу.

— В каком смысле нормальной? — фыркает. — Такой же, как и все? Это в твоем понимании "нормальная"?

— Не всем, как тебе, выделяться нравится.

Цинично улыбается:

— Выделяться тем, что мне плевать: кто и кем меня считать будет? Ладно… пусть тогда я ненормальным буду, уговорила.

— Тебе не понять, — отвожу взгляд, кусая губу.

— А ты объясни.

— Людям незачем знать о том, что их, в принципе, не интересует. Общество слишком эгоистично, чтобы делиться с ним своими проблемами, а затем изо дня в день видеть их фальшивые сочувствующие улыбки. Все, чего я хочу, это спокойно доучиться.

— Со мной спокойно не получится, — усмехается, поразмыслив.

— Моя очередь, — заявляю, делая вид, что не расслышала. — Это ты порезал мой рюкзак?

— Я ведь тоже могу не отвечать, — склоняет голову набок и продолжает слабо улыбаться.

— Значит ты. Напугать меня хотел?

— Это уже второй вопрос. Теперь я. Насколько все серьезно? — кивает на мою грудь.

Не отвечаю. Сам дал право не отвечать.

— За что ты всем мстишь? — задаю следующий вопрос.

— Насколько все серьезно? — повторяет требовательно.

Непонимающе сужаю глаза:

— Тебе-то что?

— Ответь.

— А историю болезни почитать не хочешь?

— Против не буду.

Невесело усмехаюсь и опускаю взгляд на свои руки, которые почему-то дрожат.

— За что? — спрашиваю тихо. — За что мстишь всем? Про меня можешь больше не объяснять, это я поняла. Но за что всем остальным? Сколько их было? Птичек. За что ты Полину в игру втянул?

— Потому что мне это было выгодно.

— Выгодно? — сужаю глаза и не сдерживаю мрачного смеха. — Ее изнасиловали. Это тебе выгодно было?

Молчит. В глаза мне смотрит, а пепельница вновь с противным звоном на столе кружится.

— Это Оскар с ней сделал? — голос повышается. — Просто скажи.

— А что ты сделаешь, если скажу?

— Да, или нет? Просто скажи правду.

— Спроси у сестры. Она знает правду.

— Серьезно? — фыркаю. — Она любит этого урода. Даже если это он ее изнасиловал, она…

— Если она его любит, то разве стала бы сопротивляться? — перебивает, и я замолкаю с приоткрытым ртом.

— Значит… не Оскар?.. — слабым шепотом.

Первым взгляд отводит:

— Скоро все закончится.

— Я тебя не об этом спрашивала. Просто понять пытаюсь все это… Тебя понять пытаюсь.

— Хочешь знать, за что? — поднимается на ноги и замирает напротив моего стула, одной рукой упираясь в его спинку, второй в столешницу. — За что я мщу им? Об этом ты спросила?

Выдерживает паузу, видимо подтверждения от меня ожидая, а у меня все слова закончились, стоило ему лишь подойти так близко.

— Хочешь пожалеть их? — спрашивает тихо. — Тех, кого Костик друзьями считал? Что, Лиза? Хочешь осудить меня? Потому что я больной на голову урод, раз порчу жизнь тем, кого Костик уважал, любил, друзьями считал?

Слабо качаю головой, сама не понимая, что ответить хочу. У меня нет ответа.

Лицо Макса перекошено от боли и злости. Вижу его так близко, чувствую, буквально сквозь себя его эмоции провожу.

— Почему молчишь? — головой качает. — Ты ведь хотела знать.

— Это… это сложно понять, — хрипло.

— Мне тоже, — болезненно улыбается. — Мне тоже было сложно понять, почему, когда Костик умер, ни одна тварь с ним попрощаться не пришла. Он один там лежал. В гробу. С загримированным какой-то хренью, распухшим лицом, мокрым от слез его матери. Почему никто таким его увидеть не захотел, а? — шепчет вкрадчиво. — Почему жиртрест Романович, с которым Костян со второго класса одну парту делил, не пришел с ним попрощаться? Когда этого жирного урода весь класс гнобил, Костик был единственным, кто на его защиту становился, рты всем затыкал. А стоило Костику в дерьмо вляпаться, в гроб попасть, так и забыли про него все. Добряк Костик нафиг никому не нужен стал. Он ведь мертв уже, зачем время тратить на того, кто все равно уже ничего не слышит, не видит. Не дышит, — Вздыхает и еще тише произносит: — Не пытайся понять, Лиза. Все равно не получится.

— Неужели… неужели вообще никто не пришел? — себя будто со стороны слышу.

Макс выпрямляет спину и складывает руки на груди:

— Ни одна сука из тех, кого Костик другом считал.

— И поэтому ты им мстишь?

— Мщу? — горько усмехается. — Клетка — не гроб. Из нее выбраться можно. Но вот какого в ней сидеть, одному, без поддержки, без помощи… Потому что никто не придет, никто не поможет. Сиди и душись своим одиночеством.

— И сколько их таких… было? Птичек, — языком с трудом ворочать удается. — Сколько до меня?

— Всего? Не знаю. Меня другие не волнуют. А тех, кто на Костяна забил — семь. Ты седьмая.

Опускаю взгляд и пытаюсь как-то переварить услышанное.

— А Оскар и… и Паша? — спрашиваю.

— Десерт обычно напоследок оставляют, — отвечает небрежно, неверно истолковав мой вопрос, и шагает к окну, пока я провожаю его взглядом. — Ни один компромат Оскару жизнь не сломает, если его жизнь уже — полное дерьмо. А Чача… — И Макс не договаривает, но определенно есть что — чувствую.

— Я имела в виду… почему… почему они не пришли? — наблюдаю как Лучик бродит по кухне, исследуя новое жилище, и внезапно размытым становится — слезы на подходе.

— Потому что трусы, — отвечает Макс, не задумываясь. — Я говорил тебе — Чача трусливый кусок дерьма. Еще и лжец.

— Паша не мог не прийти, — для чего-то отстоять его пытаюсь. Не могу поверить, что Паша… тот Паша, каким я его знала, такой трус.

— Тогда почему не пришел? Или я слепой, не заметил его просто? — Макс разворачивается ко мне, руки на груди складывает и смотрит пристально. — Не было на похоронах твоего Чачи. Может, у него спросишь, раз так и не поняла, какое он чмо?

И вновь слишком тихо становится. Эта тишина хуже любого шума, слишком давящая, слишком напряженная.

Поднимаюсь со стула и говорю, не подбирая правильных слов, говорю, как думаю:

— Ты не на них зол. Ты на себя зол и на весь мир за компанию. Только вот злость и обида никогда не принесут облегчения и друга твоего не вернут. И если Костя был таким, каким ты про него рассказываешь, он даже не пожалел бы тебя… Месть и жестокость не заслуживают похвалы.

Макс не отвечает. Даже не смотрит на меня.

— Я пойду, — говорю негромко и шагаю к выходу с кухни. — Позаботься о Лучике.

— Подожди, — но Макс преграждает дорогу. Не выглядит требовательно, а так… так будто просто не хочет оставаться один.

— Я в школу возвращаюсь.

— Недавно последний урок начался. Нет смысла.

— Я пойду.

— Останься, — шепчет.

— Зачем? — также тихо.

— Не знаю, — сглатывает, так что "черная птица" на шее тут же взгляд приковывает. — Просто… просто останься еще ненадолго.

— Прости, но… — Боже, почему так говорить сложно? — Не думаю, что твоей девушке это понравится.

Не краснеть. Не краснеть. Только не сейчас, пожалуйста.

"Не отводи взгляд, Лиза. Не показывай, что его девушка каким-то левым боком тебя волнует."

Не выдерживаю. Прячу глаза и чувствую себя полной идиоткой. А сердце-то как трепещет. Из-за него? Из-за Яроцкого?.. Даже после всего, что услышала?

— Говорят, что от любви можно сойти с ума… Буквально. Веришь в это? — мягким шепотом и у меня колени дрожать начинают. От того, как близко стоит. От того, каким тоном говорит со мной. От того как смотрит. И добавляет: — Ты хотела знать: где моя мать?

— Нет, — лгу. Мне действительно интересно. Мне настолько интересно, почему в его доме так холодно, почему на стенах нет ни одного фото, почему… по каким вообще страшным причинам этот парень живет здесь один. Ест один. Почему даже свет не включает. Почему все оставили его?

— Она бросила тебя? — нерешительно спрашиваю.

Болезненная улыбка, которую Макс пытается спрятать под маской безразличия играет на его губах, но в глазах не вижу того холода, который обжигал прежде. Той ненависти, с которой на меня смотрел, будто я ему кинжалом под дых ударила. Нет больше этого, пропало.

И только хуже теперь стало.

— Если расскажу, останешься?

"Нет. Нет, Лиза. Ты не останешься. Ты и так половину дня провела с тем, кого за километр обходить должна."

— Как надолго? — Глупость моего вопроса подтверждает веселый смешок Макса, который даже с умилением теперь на меня смотрит. Примерно с тем же, с каким смотрел на больного, страшненького котенка, но это ведь котенок, разве можно смотреть на него по-другому? Вот каким его взгляд ощущаю.

— Только ты могла это спросить, — не может прекратить улыбаться. — Будто я тебя запереть собираюсь, и принуждать к чему-то. Эй? Ты опять покраснела.

— Тебе кажется. — Если бы. Обхожу его сбоку и направляюсь к выходу.

Ловит меня за руку и разворачивает к себе.

— Пусти. — Да, мне страшно — себя боюсь. И он видит этот страх в моих глазах, потому что больше не улыбается, больше не выглядит расслабленно и слегка печально, теперь кажется… обессиленным. Одиноким. Ничем не лучше Лучика.

Все ближе подходит. Скользит ладонью по руке, пока не находит мои пальцы и не переплетает со своими.

— Что… ч-что ты делаешь? — смотрю на него затаив дыхание. Руки — две ледышки, в то время когда спина уже взмокнуть успела.

— Не знаю, — спокойно, мягко. Шаг вперед делает, а я не могу заставить себя назад отойти, или в сторону, я вообще ничего не могу. Только смотреть на него могу, слушать с каким грохотом в груди сердце бьется, чувствовать, как кожа мурашками покрывается.

Вторую ладонь осторожно мне за шею заводит, касается кожи мягко, почти невесомо. Его руки теплые, дыхание размеренное и глубокое… не то, что мое: на каждом судорожном выдохе обрывается.

Наконец включаются остатки разума: на слабых ногах отступаю назад. Ладонь Макса падает с шеи, но вторая продолжает держать меня за руку. Шаг вперед делает, и ловит за талию, когда я вновь отойти пытаюсь.

— Боишься меня? — шепчет с горечью.

— Нет. — И это правда. Себя боюсь.

— Не простишь никогда?

— Не знаю. — И это тоже правда. Во рту пересыхает, голова кругом идет. — Зачем ты это делаешь? — качаю ею.

— Что я делаю?

— Ты знаешь, что. — Не могу озвучить. Спросить, почему за руку держит, почему глаз с моего лица не сводит. Язык спросить не поворачивается, это все моя неуверенность в себе. Разве я могу нравиться ему? Я — мышь по сравнению с Вероникой.

Припадает лбом к моему лбу, скользит пальцами по шее, а я всем телом напрягаюсь, глаза зажмуриваю, но не могу и не хочу убегать, оттолкнуть его не могу. Хочу стоять так до бесконечности, хочу касаться его, хочу вдыхать его запах, чувствовать его тепло.

"Ты сошла с ума, Лиза. Это конец. Обратно дороги нет."

— Не помнишь, что мне в баре сказала? — шепотом скользит по губам, всего в сантиметре от моих замер. — Когда мне в шею дышала, и засыпала у меня на руках. Не помнишь?

— Нет, — приоткрываю глаза, предчувствуя катастрофу.

Макс беззвучно усмехается, а в глазах еще больше печали появляется, вины и даже некого сожаления.

— Костя сначала меня попросил с тобой в друзья поиграть, — будто с трудом это произносит, слегка отстраняясь. — И вот я думаю… а что было бы, согласись я?

— Не понимаю, о чем ты…

— Понимаешь, — проводит ладонью по моей пылающей щеке, так что взлететь от ощущения хочется, куда-нибудь далеко, в космос желательно.

— Сейчас все чаще думаю о том, как все сложилось бы, если бы в тот день Костик уговорил меня, а не Чачу… Возможно, Костик не напился бы перед тем, как собирался признаться тебе в чувствах. Возможно, Чача не стал бы предателем. Возможно, им бы стал я… Что если бы им стал я?.. Чертова история, в которой при любом раскладе не обошлось бы без разбитого сердца. Но, возможно, если бы твоим другом попытался стать я, карты легли бы иначе. Возможно, не было бы столько лжи. — Делает паузу и потом обрушивает, как снег на голову: — Возможно, ты бы до сих пор меня любила, Лиза.

Глава 5

"Как я могла любить такого козла, как ты?"

"Как я могла любить такого козла, как ты?"

Боже… как я могла сказать это? Как могла сказать об этом Яроцкому, тогда — в баре?

Что делать теперь? Как от чувства стыда избавиться? Когтями изнутри раздирает. Как вообще теперь в глаза ему смотреть после такого?

Но смотрела ведь. Смотрела до этого дня. И целовалась с ним когда… когда он знал, что в девятом классе я — идиотка, — была по уши в него влюблена.

Паутина какая-то… липкая, запутанная. Костя был влюблен в меня, а я была влюблена в его лучшего друга. Еще и Паша… Блин. Так вообще бывает? Почему я? Почему я стала центром этой истории?

А Яроцкий он знал… давно уже знал, еще с той ночи, когда я в баре напилась. И молчал. Теперь уже глупо будет пытаться оправдываться. Да и нужны ли они… оправдания эти, когда кожа до сих пор горит от его прикосновений, ласковый шепот шумит в голове, а лицо так и стоит перед глазами, этот взгляд… Что-то изменилось, и чувствует мое сердце — ничем хорошим это не закончится. Ни для кого из нас.

Хочется поскорее оказаться дома и с головой залезть под одеяло, спрятаться.

Что я ответила Максу?

А что я могла ответить, кроме как смотреть на него огромными потрясенными глазами и умирать от стыда?.. И еще больше умирать от желания понять, почему он ТАК на меня смотрит. С горечью, с нежностью, с сожалением… Смелости заговорить так и не нашлось, а телефону Яроцкого хотелось сказать отдельное спасибо, за то, что так вовремя зазвонил. Оскар. Требовал встречи. Макс для чего-то даже это мне сказал, будто извиняясь, что мне так скоро придется уйти.

А я даже на такси согласилась, которое он вызвал, ведь только так можно было избавиться от его общества, как можно скорее. Как можно скорее остаться наедине с собственными мыслями и попытаться разобраться в том, что чувствую. Почему избегать его — кажется самым здравым решением, но стоило обернуться, взглянув в заднее стекло такси, и странно горько стало. Будто… мы только что расстались, а я уже скучаю.

Взбегаю по лестничным ступеням и на ходу достаю из рюкзака ключи, как понимаю — оказаться в кровати под одеялом так быстро как хотелось, не получится.

Оскар ожидает меня на площадке между вторым и третьим этажами и светит практически налысо остриженной головой.

— Привет, солнышко, — бросает небрежно, подкуривая сигарету. — А я уже заждался. Не бойся. Просто поговорим.

— Что это значит? — пячусь на пару ступеней вниз и до боли в ладони сжимаю ключи от квартиры. — Почему ты не с Максом?

— А я должен быть с Максом? — подходит ближе и выпускает мне в лицо облако дыма. — С чего бы мне с ним видеться?.. Максюша совсем от рук отбился, с ним стало скучно.

— Но ты сам звонил ему, — спускаюсь еще на несколько ступеней.

— Я? — протягивает с искренним недоумением. — Ты что-то попутала, солнышко. Максимка стал слишком забывчивым в последнее время, может и забыл, кто ему брякнул, а? Как и забыл о том… что мы с тобой, птичка еще не доиграли. Но ты-то помнишь, правда?

— Уйди с дороги. Дай пройти.

— Не бойся, — гадко скалится. — Я тебя не обижу, солнышко. Заценила, кстати, мой новый причесон? Нравится? — поглаживает себя по ежику коротких светлых волос и еще больше скалиться начинает, опасно так. — Знаешь, кто меня на вечеринке твоей постричь решил? Не красиииивый такой плешь оставил? Не знаешь? О, я расскажу тебе тогда. Иди ко мне, постой рядышком, — руку протягивает.

— Дай пройти, — пытаюсь контролировать дрожащий голос.

Раздосадовано вздыхает и делает новую затяжку:

— Пельмешику привет передавай.

Зоя? Нет… Нет-нет-нет, только не это.

Зоя. Черт. Зачем ты этого урода морального трогала?

— Так вот. О чем это я тут? — запускает руку в карман джинсов и протягивает мне хорошо знакомую открытку. — Мы с пацанами решили, что Максимке помощь нужна, вот, напрягли извилины, придумали тебе кое-что интересное. А то он сам, бедняга, уже не справляется, сливается по-тихому. Плохо ты на него влияешь, солнышко, очень плохо.

Набираюсь храбрости, отталкиваю его руку и пытаюсь пробежать мимо, но Оскар успевает перехватить, толкает меня в стену, впиваясь руками в плечи, и угрожающе шепчет прямо в лицо:

— Мне плевать, что там у вас с Яроцким происходит, поняла? Но пацанов обижать не надо, солнышко, они на тебя бабки ставят, сечешь?

— Законы для всех одинаково писаны, — выдавливаю из себя по слову.

— Заяву на нас накатаешь? — откровенно насмехается. — Давай. А че? Давай. Ты же знаешь, с кем связалась, чего тянуть-то? Вот только… — придвигается еще ближе, — вопрос в том, кто из нас всех пострадает больше в этой ситуации: ты, я, или Максимка… с отбитой на хрен головой. А я вижу, ты этого не хочешь, правда, солнышко?

— Он… он же другом твоим был. Как ты можешь?

— Дружба — гнилое понятие, — фыркает. — Дружба сдохла вместе с Костяном. Так что на-ка, бери открыточку и читай.

Глава 6

Дождь льет стеной. Промокла до нитки, не один раз упала, ободрав ладони о гравий. Узкая дорожка, по которой бегу, круто виляет: то влево, то вправо, иногда резко обрывается вниз, так что с трудом успеваю затормозить, чтобы кубарем не покатиться до самого моря. Море… слышу, как оно шумит, соревнуясь в громкости с раскатами грома. Молния раскалывает небо на части кривыми линиями, вспышки ослепляют глаза, острые струи дождя бьют в лицо, толкают в плечи, вжимая в землю, замедляют движение. Порывы холодного ветра пронзают до самых костей. Бегу, стучу зубами, плачу, задыхаюсь, падаю, встаю, бегу дальше, зову его…

— Маааакс, — до хрипоты, до привкуса крови в горле. — Мааакс.

Мокрые волосы липнут к лицу, еще больше видимость портят, стряхиваю их в стороны дрожащими пальцами, всхлипываю. Молюсь.

"Пожалуйста… Боже, пожалуйста, помоги мне его найти. Боже, прошу, пусть с ним все будет в порядке. Прошу… Прошу тебя. Умоляю"

— Мааакс.

Не замечаю обрыв, ноги соскальзывают вниз с не высокого холма, теряю равновесие, ударяюсь задом о мокрую землю, но боли не чувствую. Физической — нет. Боль, которую испытываю, разрывает изнутри, словно ножом живот вспарывает, добирается до сердца, калечит его.

"Господи… пожалуйста. Пожалуйста…"

— МАААКС.

Кубарем скатываюсь до самой пляжной полосы, ползу по гальке к морю.

И вижу его. Совсем рядом, недалеко от ледяных волн, разбивающихся о пустой берег. Нет никого кроме нас: меня, задыхающейся от рыданий, ползущей к нему, и Макса… мокрого, неподвижного, бледного. Галька под его головой окрашена в черный, руки раскиданы по сторонам, веки закрыты, лицо в крови, дыхание… Дыхание. Проверяю дыхание, дрожащими пальцами пытаюсь нащупать пульс, зову его.

— Пожалуйста… Дыши… Пожалуйста…

Уверяю себя, что дышит, хоть и не чувствую этого. Не могу нащупать пульс, не слышу сердцебиения.

Пытаюсь найти мобильный: у него, у себя… но не могу найти. Нет ни одного гребаного телефона.

— Макс… — рыдаю ему в грудь. Хлопаю по щекам, прижимаю к себе. Умоляю. — Живи, прошу… Живи… Ты не можешь… Ты не можешь оставить меня.

"Они убили его… Убили"… — мысли кружатся в голове. Не хочу их слышать. Не хочу об этом думать. Макс не мог умереть. Он не мог оставить меня.

— Макс…

— Лиза?

— Макс… Пожалуйста… Не умирай. Пожалуйста.

— Лиза.

— Макс…

— Ты дура совсем, или что? Никто не умер. Алле. Проснись уже. Давай.

Судорожный вдох жадно наполняет легкие кислородом. Резко распахиваю глаза, дышу, словно после долгого бега. Одежда насквозь от пота мокрая, а подушка, как и лицо — мокрые от слез.

— С ума сошла? — Полина стоит надо мной и смотрит, как на душевнобольную. — Совсем котелок закипел, да? — головой качает, а у самой, как и у меня, лица нет. — По уши в этого придурка втрескалась. Нашла в кого.

— Кто бы говорил. — Прикусываю язык, жалея о сказанном. Сажусь, обнимаю колени руками и закрываю глаза. Дышать. Выровнять дыхание. Вот так… Всего лишь сон. Всего лишь кошмарный сон. Нужно возвращаться в реальность.

Смотрю на Полину и пытаюсь понять, почему она так жутко выглядит, если только что домой вернулась? Когда я пришла, ее не было, а обычно моя сестра без туши на ресницах даже мусор вынести не может. А сейчас… выглядит, как бледная поганка. Без прически, без макияжа.

Разворачивается и шагает к двери.

— Где ты была? — отбрасываю мокрое одеяло в сторону и шагаю за ней, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

— Полина, я с тобой разговариваю.

— Отстань. Не сейчас.

— Как ты себя чувствуешь? Температура больше не поднималась?

— Я сказала: отстань.

— Где ты была, Полина?

— Да отвали ты от меня, — Полина хлопает перед моим носом дверью ванной и закрывается на замок.

Отлично.

У моей сестры круглогодичный ПМС.

— Что опять случилось? — приваливаюсь спиной к двери и сползаю на пол. — Полина? Что у тебя опять случилось?

— Не твое дело.

— Где ты была? Разве не заболела?

Нет ответа.

— Скоро мама с работы вернется. Ее тоже посылать будешь?

— Отвали, я сказала, — орет.

Какой-то стук, словно что-то полетело в стену, а следом раздается шум воды.

Лучше не бывает.

Возвращаюсь в комнату, освобождаю кровать от мокрого постельного белья, сажусь на голый матрас и потираю лицо ладонями. Руки дрожат… Вот, блин, приснится же такое. И все как… как по-настоящему было, так ясно, так четко… я даже плакала на самом деле, не только во сне.

Достаю из шкафчика открытку, врученную мне Оскаром, и сжимаю в ладони. Вновь горло будто тисками сдавливает, стоит вспомнить его слова, угрозы. Вряд ли Оскар шутил… "Закинулся" двумя таблетками прямо при мне, еще раз напомнил, какая расплата ждет меня за неподчинение, подмигнул напоследок и ушел.

Таблетки — вот о чем я думала, когда домой вернулась. Теперь понятно, кто подсадил на них Полину. А ведь это не самое страшное, что может быть. Что если дружки Оскара на чем-нибудь посерьезней "сидят"?.. Что если действительно могут Максу голову отбить? Что если это не просто угроза была?

Еще и этот сон…

Я не знаю, что делать. Я в ужасе.

Беру телефон и в десятый раз открываю список контактов.

Не знаю, кому могу довериться. Кому позвонить, у кого попросить о помощи? Действительно страшно… за него. За Макса. А ведь злиться должна. С какой вообще стати переживаю, ведь он на свои же грабли наступил?

Не выполню четвертое задание и нам обоим конец, так, да? Так сказал Оскар. Макс у них больше не главный, да и был ли им вообще?

Надо поговорить с Яроцким. Рассказать ему все. Но у меня даже номера его нет. Да ладно, кого я обманываю?

"Скажешь ему хоть слово, и ваша следующая встреча с Максюшей состоится в больничке, поняла? Посетителем будешь ты. Все, что нужно, я сам ему скажу". — По лицу Оскара видела — не шутит.

Как я до этого докатилась? Еще недавно сам Яроцкий угрожал мне слитием видео с моим участием в сеть, а сейчас… сейчас мне угрожают здоровьем самого же куратора? Того самого, по чьей причине все это происходит со мной.

Не хочу и не могу продолжать это.

Но продолжаю.

Может Светлаковой рассказать? Это ведь ее друзья, ее парень, пусть сама его защищает, почему я должна это делать? Почему?

Утыкаюсь лицом в подушку и с трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать во весь голос от безысходности, от этого жужжащего в груди чувства, которое на две части разрывает: "не могу все так оставить" и "должна все так оставить".

— Девочки, я дома, — раздается с коридора голос мамы, и у меня в голове как щелчок раздается. Тут же вскакиваю с кровати, подхватываю рюкзак и пихаю в него первые попавшееся под руку учебники, одежду, расческу.

— Мам, а я наказана? — кричу. Если наказана, то умолять буду, чтобы отпустила.

— Эм-м… Что-то случилось? — Мама появляется в дверях и с явным непониманием на лице разглядывает мою прилипающую к телу, мокрую от пота футболку.

— Гимнастику делала, — вру. — Врач ведь сказал и дома упражняться.

— Ну… да, — мама хмурится.

— Я могу пойти к Зое? С ночевкой? Лекарства с собой возьму.

Вздыхает и поджимает губы:

— Лиза, я не думаю, что после всего, что тут было, отцу понравится эта идея.

— Мам… — подхожу ближе и смотрю ей в глаза, с трудом сдерживая слезы. — Мам… мне очень… очень-очень надо.

— Что случилось, Лиза? Плохо себя чувствуешь?

— Да, — выпаливаю. — То есть… нет, это не из-за сердца, честное слово. Просто… просто сложно все. Просто отпусти меня к Зое с ночевкой, пожалуйста. Мне очень нужно с ней поговорить.

Лицо мамы все больше и больше наполняется беспокойством:

— Вы поссорились?

Ну вот почему так? Ведь я врать не хотела.

— Да. Я виновата, хочу извиниться, — но врать все же приходится. — Как буду у нее, дам тебе с бабой Женей поговорить, хорошо? Она подтвердит, что мы всю ночь проведем дома и утром вместе пойдем в школу.

— Лиза… Я не знаю…

— Пожалуйста, мам.

Через полчаса я уже стою на пороге квартиры Зои, и та смотрит на меня в абсолютной растерянности, ведь я даже не предупредила, что к ней собираюсь. И прежде, чем моя подруга успевает сказать хоть слово набитым блинчиками ртом, аромат которых распространился даже на лестничную клетку, я бросаюсь к ней на шею и даю волю эмоциям, чувствам и слезам.

Сперва с бабой Женей разговаривала моя мама, а спустя пятнадцать минут позвонил отец. В общем, родители удостоверились, что я под колпаком взрослого надзора и немного успокоились. Думаю, им сложно привыкнуть к тому, что теперь у меня есть подруга. Не друг, как Паша, к которому меня, разумеется, с ночевками ни разу не отпускали, а настоящая подруга. И знаете, Зоя и вправду оказалась настоящей. Сперва я рыдала и душилась слезами с самого начала своего рассказа, а затем разревелась она и так резко бросилась обнимать меня, что вывернула на пол всю тарелку с выпечкой, принесенной бабой Женей.

— Почему раньше не сказала? — душила меня в объятиях. — Да я бы… я бы их всех… голыми руками порвала… Лиииизааа… Лииизкаа…

— Все в порядке, — теперь я ее утешала. — Все, правда, хорошо.

— Чего врешь? — всхлипывала. — Ничего не хорошо… Лиизаа… как ты одна со всем этим… Ты… я… Блин. Лизааа…

Успокаивать Зою пришлось долго. Вот уж не думала, что эта девочка способна так расчувствоваться, и это лишнее подтверждение тому, как я ей не безразлична. Теперь люблю Зою еще больше, теперь… когда она знает все мои секреты, уверена, наша дружба станет только крепче.

Вечер выдался не из легких. Легли спать только под двенадцать ночи и еще долго разговаривали, тихонько, чтобы бабу Женю не разбудить, чье похрапывание даже через стенку слышно было.

— Не люби его, Лиз. Тебе нельзя любить такого, как он, — вдруг произносит Зоя, когда я уже в сон начала проваливаться.

— Я же сказала тебе, Зой, — шепчу, — я не люблю Яроцкого. Раз десять тебе уже сказала об этом.

— Раз десять, точно, — вздыхает. — Раз десять мне уже об этом соврала.

— Я не вру.

— Да ладно тебе, — разворачивается ко мне лицом и смотрит с пониманием, вижу, как в темноте блестят ее глаза, так искренне, с таким беспокойством. — Ну, что я не вижу?.. Ты даже не злишься на него больше. И это после всего, во что он тебя втянул. Лиз?

— М?

— Тебе мало страданий в жизни? Вот честно. Только такого, как Яроцкий, тебе для полного комплекта не хватало.

— Да не влюбилась я, — закрываю глаза, и лицо его вижу. Кожа мурашками покрывается, стоит вспомнить, как целовал меня, обнимал, с какой теплотой смотрел.

— Ага… не влюбилась, — Зоя приглушенно усмехается. — Попала ты, подруга. Конкретно попала. Мегере это точно не понравится.

— Я не собираюсь отбивать у нее парня.

— Понятное дело, что не собираешься, — вновь усмехается. — Зачем, если Яроцкий сам ее вот-вот в лес свалить попросит? Эх, Лиз… угораздило же тебя. Такое, вообще, бывает? — Вижу, как переворачивается на спину и смотрит в потолок. — Костя, Паша, Макс… Только Оскара в себя еще не влюбила.

— Сплюнь, — фыркаю. — Ты лучше скажи, зачем полезла к нему? Зачем… блин, Зой, ну вот чем ты думала, когда его постричь решила?

Зоя хмыкает, как ни в чем не бывало:

— Валялся на полу без сознания, вот и решила. Кайфанула по полной.

— Ага… теперь платить за это придется.

— Я тебя умоляю.

— Тишшше.

— Да бабулю даже ядерный взрыв сейчас не разбудит, успокойся.

Вздыхаю.

— Разберемся мы с этим Оскаром, не забивай голову, Лиз. Лучше думай, как игру эту дебильную закончить. Четвертое задание — это ладно… придумаем что-нибудь. Но ведь еще и пятое будет, да?

— Что ты с четвертым придумаешь? Зо-о-ой… ты читала вообще открытку?

— Двенадцать раз.

Не отвечаю. Поворачиваюсь к Зое спиной и вновь чувствую это проклятое жжение в глазах.

— Я не смогу это сделать, — шепчу сдавленно.

— Сможешь, — еще и подбодрить пытается.

— Не смогу… Зой, я не смогу.

— Успокойся, говорю. У тебя еще три дня в запасе, так?

— Так.

— Ну, вот и не думай об этом сейчас.

И вновь вздыхает. Так, будто я тут вообще глупости сплошные говорю.

— Это все из-за Яроцкого… — шепчу, чувствуя, как из уголков глаз вновь слезы сбегают.

— Ага. Все из-за Яроцкого. Из-за Кости. Из-за Паши твоего. Тут если подумать, вообще полмира виновато. Лиз… ну чего реветь, а? Все закончится рано или поздно. Потом будем с тобой вспоминать, как страшный сон.

— Не говори мне о страшных снах.

— Видишь. Ты не за себя боишься, а за Яроцкого.

— Это не так.

— Лиз… ну харэ, а? Мне-то можешь не врать. Влюбилась ты в него. А это значит, что не такой уж он и плохой, да? Ты ж не могла в законченного козла влюбиться?

— Я уже ничего не понимаю, Зой, — всхлипываю, и чувствую, как рука Зои поддерживающе похлопывает меня по плечу. — Наедине он… он совсем другой. Кажется… таким сильным, грубым и в то же время ранимым, что хочется подойти и обнять. Словно… ему так этого не хватает. Простой поддержки, понимания. Ему больно, Зой, я это вижу.

— Да хватит реветь, — поближе придвигается и обнимает меня. — С игрой мы разберемся, тоже меня, игроки хреновы. И с мегерой разберемся… ты главное в чувствах своих разберись, Лиз. Яроцкий — последний человек на земле, за исключением Оскара, конечно, которого я бы тебе в парни пожелала, но, блин, подруга, сердцу ведь не прикажешь. Так что я готова принять даже этого говнюка, если ты готова. Хотя… бабуля говорит, что любовь — вообще нервное заболевание. И зарождается оно в мозге. Но ты-то не тупая, правда? Мозги у тебя как надо работают, значит, понимают, кого любить собираются, разве нет? А значит — Яроцкий действительно не такой уж и козел. Так что… давай, прекращай лить слезы, а то завтра придется тонны косметики переводить, чтобы твои распухшие глаза загримировать. Да и вряд ли твоему Яроцкому это понравится.

— Спасибо, Зой, — переворачиваюсь к ней лицом и крепко обнимаю, продолжая плакать, как последняя идиотка. — Спасибо.

— Ооой… что же ты со мной делаешь, — хнычет Зоя, поглаживая меня по волосам. — Терпеть не могу все эти телячьи нежности. Бррр…

— Прости… — выдавливаю, приглушая рыдания.

— Да… сложно все, — вздыхает Зоя. — Вот ты влюбилась не вовремя, Лиз.

— Второй раз, Зоя. Снова.

* * *

— Вот говорила тебе не реветь. Все равно видно, что глаза распухшие, — Зоя на ходу, потому что мы уже опаздываем в школу, обматывается полосатым шарфом и скептически смотрит на меня.

— Зой, я себя дурой чувствую. Вот серьезно. — Специально тащусь, как черепаха и не могу избавиться от этого жуткого чувства неловкости.

Сегодня Зоя меня вновь накрасила. Не так, как в прошлый раз, а вполне симпатично: пышные ресницы, бледно-розовый блеск для губ и немного румян, чтобы бледность скрыть. Но для меня даже все это — уже слишком. Стоит представить, как одноклассники отреагируют и в холодный пот бросает.

— Зачем я только согласилась, — обреченно головой качаю.

Еще волосы себе выпрямить позволила — Зоя заверила, что так мне будет гораздо лучше. Внешне может лучше и стало, но вот внутренние ощущения вовсе не трепетные. И хорошо, что мне хватило упрямства противостоять Зое в борьбе за выбор наряда. Второй раз разодеться, следуя вкусу Зои?.. Ничего личного, но нет уж, спасибо. Обошлась своими джинсами, полуботинками на плоской подошве и бледно-голубой рубашкой, которую Зоя настоятельно рекомендовала не застегивать на первые две пуговицы.

— Ты выглядишь очень миленькой. — Вижу, что Зоя не просто подбодрить пытается, а действительно так считает. — Чем больше ты выглядишь, как ведро с помоями, Лиз, тем больше этим уродам тебя обидеть хочется, понимаешь? Следят они за тобой, говоришь?

— Тише, — круто разворачиваю к ней голову. — Ни слова, Зоя. Не дай Бог они узнают, что я тебе рассказала.

Фыркает:

— Успокойся, подруга. Я — могила. А ты… давай это… нос выше подними и покажи этим козлам чего стоишь. Пусть видят твою самоуверенность. Думают, что сломали тебя? Да ни фига. Пусть подавятся собственной желчью. Пошли быстрее, чего еле тащишься?

— Слушай, а у тебя вообще бывает плохое настроение?

— М-м… не знаю, — пожимает плечами. — Не проверяла. О, смотри, — кивает в сторону "школьной курилки", — пыхтят, стоят.

Вот этого я и боялась больше всего — первым делом наткнуться на самопровозглашенную элиту школы.

За одним из гаражей затягиваются утренними сигаретами Вероника Светлакова, ее подружки — Алина и Оля, парень из параллельного класса, с которым я лично не знакома и… ну, разумеется — Яроцкий.

— Дыши, — шепчет Зоя, подхватывая меня пол локоть. — Выглядишь так, будто сейчас в обморок грохнешься.

Это она еще не слышит, как у меня сердце в груди колотится. И все из-за него — из-за Макса.

"Не смотри на него, Лиза. Не смотри."

С каких пор я не контролирую свое тело? Голова сама в его сторону поворачивается. И кто замедлил время? Почему каждый взмах его ресниц тянется целую вечность? Почему облако сигаретного дыма, выпущенного Яроцким, рассеивается так долго? Каждый жест, каждое движение…

— Лиза, — даже голос Зои звучит туманно, будто издалека. — Постоим, посмотрим, или может, в школу пойдем?

Черт.

Возвращаюсь в реальность и понимаю, что действительно стою на месте, как вкопанная, и таращусь на Яроцкого, в то время, когда вся его компашка озадаченно смотрит на меня.

— Так значит, это твоя кепка? — Зоя тянет меня к воротам. — Почему он ее таскает?

— Багрянова, — долетает в спину голос Светлаковой. — Эй? Лиза.

— Мы ее не слышим, — отвечает Зоя намеренно громко и тащит меня дальше.

— Зоя, ты тоже подойди, — весело усмехается Вероника, и подружки тут же ее подхватывают.

Оборачиваюсь и смотрю на настолько же прекрасную, насколько и фальшивую улыбку Светлаковой. Больше не выглядит уставшей и неопрятной — королева школы вернулась во всем своем великолепии. Идеально уложенные, слегка завитые на кончиках, черные локоны искрятся в лучах холодного солнца, ярко-красные губы растянуты в игривой улыбке, глаза блестят двумя сапфирами, а кожа сияет, как алмазная пыльца. Вновь мини надела, вместо затасканных джинсов, кожаные сапоги на шпильке и твидовый жакет с меховым воротом.

"Вот, что значит — эффектно выглядеть", — мысленно усмехаюсь и вновь ловлю на себе взгляд Яроцкого: загадочный, такой пристальный, будто впервые в жизни меня увидел и понять не может, почему лицо такое знакомое. Так волнительно почему-то стало, внутри вновь бабочки запорхали, а стоило ему улыбнуться мне, аж дыхание перехватило.

— Так и будешь там стоять? Багрянова, ау.

С трудом отрываю взгляд от Макса и смотрю, как Вероника вопросительно выгибает брови:

— Мне на всю улицу кричать?

— Чего тебе? — Прочищаю горло, запускаю руки в карманы пальто и подхожу ближе, слушая раздраженное нытье Зои, которая идет-таки следом.

— Стой, — строго смотрит на меня Яроцкий, и я замираю на месте.

Забирает у Вероники сигарету и тушит ботинком, затем разворачивается к ее свите и будто одним взглядом приказывает поступить так же.

— Да в чем дело? — возмущенно пищит Алина, когда Макс и у нее сигарету наглым образом выхватывает.

— Это что сейчас было? — в замешательстве протягивает Зоя, а я вообще без понятия, что ответить и как реагировать.

Зато Вероника вообще не теряется, покачивая бедрами, ступает к Максу, берет его под руку и с лицом сущего ангелочка опускает голову ему на плечо.

— Мы с Максом хотим пригласить вас двоих к нам на вечеринку. В следующую пятницу, — лепечет невинным голоском. — У меня будет день рождения. Вот, — запускает руку в лакированную сумочку, вытаскивает из нее два пригласительных перевязанных тоненькой атласной ленточкой и протягивает мне.

— Серьезно? — тоном мертвеца протягивает Зоя, глядя на пригласительные так, будто ей личинок на обед подали.

— Ты тоже приглашена, Зоя, — давится улыбкой Вероника. — Ну? Берите, чего ждете? Это будет лучшая вечеринка года. Мы с Максом обещаем.

Не двигаюсь. Одним взглядом пытаюсь дать понять Веронике, куда она может засунуть свои пригласительные. Потому что меня там точно не будет. И Зои тоже. Нечего нам делать в этом логове похоти и разврата.

— Кстати, — будто спохватывается Светлакова и, поджимая губы, качает головой. — Больше не выпрямляй волосы. Тебе реально не идет. Хочешь, я помогу тебе с прической перед вечеринкой? Одежду тоже могу одолжить.

Подружки ее принимаются хихикать, а я чувствую, как краснеть начинаю. И как обычно это бывает, остроумные фразы для ответа придут ко мне не раньше, чем через часика два, но никак не вовремя.

— Приходите. Будет весело, обещаю, — Вероника трясет рукой с пригласительными и многозначительно играет бровями, пока ее подружки продолжают хихикать с моего раскрасневшегося лица.

— Чего раскудахтались? — шипит на них Зоя.

— Мы подумаем, — Макс выхватывает из руки своей девушки пригласительные, небрежно складывает пополам и прячет в задний карман джинсов. Разворачивает меня в обратную сторону, обнимая за плечи, и ведет к воротам, пока Вероника с упавшими по швам руками и осунувшимся лицом смотрит нам вслед.

— Давай, — Макс стягивает у меня с плеч рюкзак и прежде чем до меня вообще доходит, что он делает, забрасывает себе на спину и кивает на школу. — Ну? — смотрит, будто в недоумении. — Идем учиться, или как?

— Вот это у нее рожа была, — злорадно посмеивается Зоя. — Надо было сфоткать.

Макс выдерживает паузу, резко выдыхает, так и не дождавшись от меня ответа, берет за руку и заставляет, наконец, двинуться с места.

— Мне нравится твоя прическа, — кивает, улыбаясь, и я улыбаюсь в ответ.

Глава 7

10 класс

Сентябрь

— Я сказал: пропусти, — рычу сквозь зубы. Гляжу исподлобья, кулаки сжимаю: руки так и чешутся. Давай, сука. Давай, повтори еще раз, чтобы я убирался, мне только в кайф тебе по роже съездить будет. Мне вообще насрать на все. НА ВСЕ. И НА ТЕБЯ, СУКА.

— Иди домой, сопляк, — ржут с меня. Вышибалы чертовы.

Ну ладно. А я ведь просто выпить пришел.

Просто выпить на хрен пришел.

— ОТВАЛИ. ОТВАЛИ, СУКА, — Скрутили, твари, руки заломали.

— Спокойно, малый, сейчас до отделения прокатишься.

— Держи его. Вот резвый какой.

— Отпустите его, — какой-то знакомый голос бабский. Ааа… Светлакова. Какого хрена тебе надо?

Этот лысый ублюдок толкает в спину, так что приходится проехаться животом по ступеням и еще раз послать их в задницу: погромче, раз не понимают, да с интонацией.

— Мы вызовем полицию, Вероника Николаевна, заходите внутрь.

— Не надо никакой полиции, — трещит, будто я не слышу. Овца. Если я пьян, это еще не значит, что я глухой.

— Да он псих какой-то, Вероника Николаевна. Заходите внутрь. Мы сами разберемся.

— Слышь, ты… — с трудом языком ворочаю. Шатаясь, встаю на ноги и пытаюсь подняться по ступеням.

— Пропустите его, — Светлакова смотрит на меня взглядом своим стервозным. Что, жалко тебе такое дерьмо, как я? Сочувствие свое проявляешь? Да пошла ты…

— Пропустите, я сказала.

Подхватывает меня под руку и ведет в бар своего папашика. Раньше меня и так пропускали. Меня, Чачу, Оскара и Костяна моего. Дружищу моего. Братишку…

— Эй? — чьи-то руки обхватывают меня за лицо.

— Че те надо? — отталкиваю Светалкову в сторону и плетусь куда-то… по идее к бару, но что-то с трудом ориентироваться получается.

Что вообще с этим местом не так? И почему все так кружится?

— Э-э-эй. Где тут бар? — кричу, вращаясь на месте с раскиданными руками.

— Пошли, — Опять Светлакова. Обнимает меня, будто я сам идти не в состоянии и тащит куда-то.

— Мы в бар? — кричу ей на ухо. Смотрит недовольно и губы свои краснющие поджимает. Красивая. Но стерва. А может и хорошо, что стерва. Стервам проще живется. Стервам никто не нужен. У стерв есть они сами, а большего для счастья и не надо.

— Так, да? Я прав? — вновь кричу ей на ухо. — Или не прав?

— О чем ты? — смотрит едва ли не отвращением, толкает меня на что-то мягкое и приказывает сидеть на месте, пока она не вернется.

— Это… а это не бар, — оглядываюсь по сторонам. Все кружится, прыгает перед глазами, размазанное все какое-то. Чееерт… Хреново что-то.

— Пей, — на столик передо мной опускается бутылка с водой, а Светлакова рядом присаживается. — Помочь?

— А?

— Помочь? — кивает на бутылку и морщится, так что между бровями впадинка вырисовывается; так и хочется ее пальцем разгладить.

— Ты что делаешь? — дергается в сторону, отшвыривая от себя мою руку, а я глупо посмеиваюсь в ответ.

— Сколько ты выпил? — качает головой, вручая мне открытую бутылку с водой. Делаю глоток и фонтаном все на пол выплевываю.

— Фу. Безалкогольное, — отдаю бутылку обратно Светлаковой.

— Ну, да. Потому что это вода. Пей.

— Сама пей, — утыкаюсь лбом в столик.

— Яроцкий? — зовет настойчиво. — Яроцкий? У меня, думаешь, дел других нет, кроме как с тобой тут торчать?

— Ну, так проваливай. Чего расселась? — взмахиваю рукой и роняю ее обратно на стол.

Слышу, как шумно вздыхает, поднимается на ноги и обратно для чего-то садится.

— Я вызову тебе такси.

— Катафалк сразу.

— Не смешно.

— Согласен. Катафалк — вообще не смешной был, — отлипаю от столика и приваливаюсь к спинке дивана. Смотрю, как лицо Светлаковой раскачивается из стороны в сторону… Это ее штормит, или меня?

— Сколько ты пьешь?

— Сегодня, или вообще? — улыбаюсь ей.

— И в школу не ходишь, потому что пьешь?

— Есть сигарета?

Открывает пачку и протягивает мне. Забираю всю пачку: одну сигарету зажимаю зубами, а пачку прячу в карман.

— Потом откуплю, — бурчу, ища по карманам зажигалку.

— Ты же не куришь, — головой качает, будто я бля*ь ее жестоко разочаровал. — А, точно, — придвигаюсь к ней. — Дай подкурить.

Делаю затяжку и густо кашляю. Еще затяжку, давлюсь кашлем, но продолжаю делать это — травить себя, будто кайф от этого получаю. Может и получаю.

— Ты еще тут? — приваливаюсь обратно к спинке дивана и смотрю на Светлакову, красивую, как всегда, ухоженную. Как кукла пластмассовая.

— Не думаешь, что завязывать пора?

Роняю голову набок:

— У тебя смена началась, или что?

— Смена?

— Ночного психолога, — смеюсь с одной из самых своих тупых шуток, а эта все больше лицо свое разукрашенное кривит.

— Мне жаль Костю, — и вдруг выпаливает. Очень не вовремя гребаное свое сочувствие проявляет.

— Себя пожалей, — а у меня в голове даже как-то свежее становится. Она ведь даже не знала его… А все кто знал, так и вообще — твари последние.

— Просто свали, — откидываюсь затылком на спинку дивана и закрываю глаза.

— Посмотри в кого ты превратился, Яроцкий, — еще и упрекать меня берется. — Пьяный, жалкий, никому не нужный.

Перекатываю голову набок и, язвительно улыбаясь, смотрю на Светлакову из-под полуприкрытых век:

— Много у нас общего, да?

— Я не пьяная, — цедит.

— Да, но в остальном-то.

— Да что ты знаешь?

О, непробиваемую принцессу за живое задели?

— Можно не быть проницательным, когда все лежит на поверхности.

Вероника холодно усмехается и складывает руки на груди, которую с трудом маленькая тряпочка прикрывает, не оставляя места для фантазий.

— Это я-то поверхностная?

— Типа того, — вновь вздыхаю. Говорить не просто сложно — говорить в принципе не хочется.

— Где твои друзья? — спрашивает.

— Друзья? — смеюсь. — Это ты о ком сейчас?

— Где Паша, Оскар? Давай я позвоню кому-нибудь из них.

Выхватываю у нее телефон и смотрю на заставку. Свою фотку поставила. Охренеть.

— Даааа… — протягиваю весело. — Да у тебя все еще хуже, чем кажется.

— Отдай.

— А то что? Охрану позовешь? Давай, я не против.

Уходит куда-то. Думаю, что за теми шкафами у входа, но нет, возвращается в компании двух бокалов пива. Один опускает на столик передо мной, ко второму тут же прикладывается.

Долго не раздумывая — ну а чего добру пропадать, — хватаю второй бокал и практически залпом осушаю.

— Уже лучше, — хмыкаю и лезу в карман за бумажником. — Ладно, мне пора. Сколько?

— Что сколько? — смотрит в недоумении.

— За пиво наше сколько?

Фыркает, отбрасывая волосы за спину, и даже взгляда решает не удостаивать:

— За счет заведения.

— То есть за счет кошелька твоего папаши, — достаю пару купюр и бросаю на стол. — Что? Кто-то впервые в жизни за тебя заплатил? Непривычное ощущение и все такое? — продолжаю посмеиваться.

— А ты эти деньги сам заработал, ага, — цинично посмеиваясь, кивает на мой бумажник.

— Это — компенсация папаши в честь смерти моего друга, — прячу бумажник в карман. — Но без них я не напьюсь, увы.

— Да что с тобой не так? — головой качает.

— А с тобой? — поднимаюсь на ноги. Слегка ведет в бок, но устоять на ногах удается все же. — Иди, — киваю в сторону бара, — пора продлевать аренду друзей, а то обидятся еще.

— По крайней мере, я не одна, — поднимается с дивана и с вызовом смотрит.

— Правда? — с горечью усмехаюсь и практически вплотную приближаюсь к Светлаковой. — А если у твоего папаши деньги закончатся, сможешь сказать то же самое? Хрен, да?.. Ты одна. Даже сейчас, в толпе людей… ты одна.

— Как и ты, — читаю по губам, и вдруг такое жгучее желание просыпается поцеловать их. Просто, чтобы забыться. Просто потому что плевать, с кем это делать. Просто потому, что две недели назад умер мой лучший друг, и мне, сука, нужно сделать хоть что-нибудь, чтобы не сойти с ума.

— Как и я, — отвечаю, накрывая губы Светлаковой своими.

* * *

— Доброе утро. Садитесь, — Николай Генрихович открывает журнал и просит старосту назвать отсутствующих. — Яроцкий.

— Здесь я.

— Молодец. Кепку сними.

Украдкой поглядываю, как Макс нехотя стягивает с головы кепку и небрежно ерошит волосы. Простой жест — ничего особенного, а у меня вновь все внутри расцветает, а желание улыбнуться настолько велико, что приходится немедленно спрятаться за учебником математики и раз десять подряд пробурчать себе под нос название темы, которую проходить не раньше, чем в следующей четверти будем.

— У Багряновой праздник сегодня? — слышу, как перешептываются девчонки со среднего ряда.

— Ничего такая, — кто-то из ребят замечает, и я еще ниже сползаю на стуле.

— Итак. Васильев идет к доске, — объявляет Николай Генрихович, и половина класса с облегчением вздыхает. — Остальные передают мне тетради с домашней работой.

— Давай свою, — не глядя на Макса, протягиваю ему руку и получаю лишь хлопок по ладони.

— Ты серьезно? — глаза сужает, с насмешкой фыркает и прилипает к парте щекой. — Разбудишь, когда вся эта фигня закончится.

— Фигня? Мы на уроке, — шиплю.

— Ну. А я о чем? — зевает, прикрывая рот ладонью, и набрасывает на лицо кепку.

Что-то слабо ударяет по плечу и к ногам падает скомканный клочок бумаги. Оглядываюсь и вижу, как Вероника намекающе кивает на записку.

"Попросись выйти в туалет. Надо поговорить", — написано в ней.

Хмуро смотрю на Светлакову, и та головой в ответ кивает, подгоняет.

Поднимаю руку и нехотя озвучиваю:

— Можно выйти?

— Урок только начался, Лиза.

— Мне срочно.

— У Багряновой недержание, — ржет Кириллов.

— Сейчас у кого-то пожизненное нестояние случится.

— Смычкова.

— Я не в этом смысле, Николай Генрихович, — улыбается Зоя, пока весь класс обхохатывается с покрасневшего до самых ушей Саши Кириллова.

Через две минуты я уже стою в женском туалете второго этажа и жду, пока и Светлакова почтит его своим присутствием.

— Отпускать не хотел, — бросает с порога и захлопывает за собой дверь. Отстукивает шпильками по плиточному полу, замирает передо мной, отбрасывает за спину волосы и смотрит таким взглядом, будто я ей отчет должна предоставить.

— Ну? — спрашивает, наконец. — Как все с родителями прошло?

— Не делай вид, что тебя это интересует, — нехотя отвечаю. — Ты ведь не об этом поговорить хотела?

— Хм, — улыбается. — Смелее стала, да?

— О чем ты поговорить хотела?

Вздыхает спустя паузу:

— Все о том же. Или забыла, что все еще в игре?

— Спасибо, но мне твоя помощь больше не нужна. — Обхожу ее и направляюсь к выходу, но Вероника ловит меня за локоть и разворачивает к себе:

— Дура, я ведь и вправду помочь хотела.

— Спасибо. Я оценила. Родители тоже.

— Зато третье задание было зачтено.

— Зато моей сестре… — Заставляю себя замолчать и потираю переносицу подушечками пальцев. — Слушай, просто не лезь больше, ладно?

— Я не могу не лезть, пока мой парень в этом замешан.

— Твой парень был замешан в этом еще до меня. Могла бы и раньше до него достучаться попробовать.

— Четвертое задание уже получила? — тему переводит.

Молчу, лишь взглядом ее сверлю, таким, что и без слов понятно — "Отцепись".

— Макс… он больше не говорит со мной на эту тему, — произносит слегка неловко. Складывает руки на груди и смотрит вниз, отстукивая каблуком по полу. — Не знаешь почему? — смотрит исподлобья.

Пожимаю плечами и качаю головой:

— Нет.

— А что это за представление на курилке было? — холодно улыбается. — И куда он увез тебя вчера?

Неужто ревность проснулась? Странно… а я думала: к такой, как я, такие, как Светлакова, ревновать не умеют. Собственной гордостью давиться будут, но ревность?.. Не-е-т, разве это возможно? Я ведь — никто по сравнению с ней, и Вероника это довольно доступно мне объяснить успела.

— Чего молчишь? — И даже улыбается, чтобы неуверенность свою скрыть. Слишком широко, слишком фальшиво. — Мне просто интересно.

— Тогда у Макса спроси.

Фыркает и отворачивает голову к окну:

— Разве не из-за четвертого задания он тебя увез вчера?

Тяжело вздыхаю:

— Я на урок пошла.

— Стой, — вновь меня за руку ловит, больно так пальцами предплечье сжимает, и вдруг опоминается, опускает руку и делает шаг вперед. — Я просто переживаю за него, понимаешь? Оскар и остальные бесятся, зуб точат на него. И я просто не могу спокойно смотреть на это и ничего не делать. Макс должен дать тебе четвертое задание, или… или ему и тебе конец, говорила об этом уже ни один раз.

Решаю, что лучше промолчать, чем врать. Плохо у меня дела с враньем обстоят, сразу расколет. А с другой стороны… может, стоит сказать ей?.. Вероника та еще штучка, но за Яроцкого искренне беспокоится, вижу это, он — ее уязвимое место. Единственный, кто может сорвать маску с лица ледяной королевы. Но как она поможет — вот вопрос. Так же как и в прошлый раз? В спину толкнет, заставлять будет, чтобы я задание выполнила?.. Ну, это я и сама могу, не нужна мне такая помощь.

— Макс сказал мне не лезть, — шепчет практически жалобно. — Сказал, что сам с игрой разберется. Только я же вижу — он не хочет. Наигрался.

— А разве ты не этого хотела? — хмурюсь. — Чтобы он из игры вышел.

— Да, но не так, — резко выдыхает и приближается практически вплотную. — Это из-за тебя все. Да? Да-а-а… Понимаешь это лучше меня. Что ты ему сказала? Что такого сделала, что он с тебя теперь глаз не сводит? Почему он игру на половине решил бросить? Из-за жалости? Жалко ему тебя? — Впивается пальцами мне в плечи. — Или у вас с ним уговор какой-то? Ха. Разумеется, уговор. С чего бы еще ему с тобой тягаться, — Встряхивает меня. — Ответь мне. Я должна знать, Багрянова. Расскажи. Потому что Макс мне больше ничего не рассказывает. — Снова встряхивает. — Что у вас с ним за дела? Куда он возил тебя? Что задумал? Как с Оскаром разбираться собирается? — Встряхивает. — Что он тебе рассказал? Как много? У вас есть план, да? Что он придумал? Скажи мне, Багрянова.

— Хватит, — вырываюсь, сбрасывая с себя ее руки, и пячусь к стене.

— Прости… — шепчет Вероника, спустя паузу, опускает голову и тяжело дышит. — Просто я… я, просто… Боже… Такое чувство, что я схожу с ума. Все из-за игры… Все из-за его мести. Если бы не ты… Если бы только не ты. Черт… Я боюсь за него. Боюсь того, что они могут с ним сделать. — Шагает к окну и упирается ладонями в подоконник.

— Хорошо, — выдыхает шумно. — Если ты должна быть рядом… Если это поможет вытащить его… Хорошо, Багрянова, будь рядом. Я отдам тебе его на время. И даже подыграю. — Разворачивается ко мне и смотрит с неприкрытой угрозой. — Но потом, когда это все закончится, ты свалишь, поняла? Когда игра закончится, ты и близко к Максу не подойдешь. Я спрашиваю: поняла?

— Он — не вещь, — говорю тихо, — чтобы отдавать его на время.

— И это все, что ты услышала? — кричит и ко мне шагает. — Мы с ним уехать собираемся, об этом знаешь? Нет? Макс не сказал тебе, что после окончания школы мы: он и я, свалим из этого города и забудем обо всем этом дерьме. Так что мой тебе совет, Багрянова: забудь о моем парне. Такая, как ты ему точно не нужна. Ты — удавка на его шее, не больше. "Сбросит" тебя и даже имени твоего не вспомнит. Чего молчишь? Чего вылупилась?

— Ты сама меня о помощи просила, — шепчу, равнодушно глядя в перекошенное от злости лицо Вероники, — а теперь я для тебя проблемой стала?

— Стала? — холодно усмехается. — Ты всегда была проблемой, Багрянова. С самого своего рождения.

Хлопок.

И только спустя несколько долгих секунд понимаю, что это моя рука взлетела в воздух. Что это моя рука только что отвесила Светлаковой пощечину. Что это на ее щеке останется красный след.

А трясет меня.

А плакать мне хочется.

Медленно, кажется, что целую вечность, на алых губах растягивается острая улыбка, а в глазах вспыхивает ледяное пламя. Уверена — сейчас ответит, сейчас, еще секунда, и в волосы мне вцепится, но нет… просто смотрит. Таким взглядом, который больнее всякого удара ощущается.

— Знаешь, почему Макс никогда не выберет тебя? — усмехается ядовито. — Знаешь?.. Все просто, Багрянова. Макс никогда не будет с той, кого до последней секунды своей жизни любил его лучший друг. Ты — живое напоминание о смерти Кости.

Хватит.

— Подумай об этом, Багрянова, — кричит мне в спину, когда я уже оказываюсь в коридоре и хлопаю напоследок дверью туалета.

Николай Генрихович поглощен разбором материала и даже взгляда меня не удостаивает, стоит вернуться в класс, зато чувствую, как Зоя глаз с меня не сводит и шепчет, когда прохожу мимо нее:

— Что случилось? Чего бледная такая? Мне пойти наказать мегеру? Вот сучка.

Не отвечаю, просто сажусь на свое место и утыкаюсь взглядом в учебник. Ни буковки, ни циферки разобрать не могу, от слез все плывет перед глазами, а голос Светлаковой продолжает греметь в голове: "Ты — живое напоминание о смерти Кости". А следом слова Зои в мыслях вспыхивают: "Тебе мало страданий в жизни? Вот только такого, как Яроцкий тебе для полного комплекта не хватало".

Видимо, не хватало.

Видимо, я совсем идиотка…

Слышу, как хлопает дверь, как раздается стук каблуков…

— Что с твоим лицом, Вероника? — ахает ее соседка по парте. — Что это такое?

— Замолчи, — шипит в ответ Светлакова, а я невидящим взглядом смотрю на страницу учебника, прячу лицо за волосами, вытираю мокрые глаза и продолжаю делать вид, что не замечаю, как все это время Яроцкий пристально на меня смотрит.

* * *

Перед началом следующего урока меня позвал классный руководитель, чтобы узнать причину моего отсутствия в школе. Пришлось соврать, как и родителям — не очень хорошо себя чувствовала, голова кружилась, пришлось уйти. И либо Нине Эдуардовне до сих пор не донесли с кем и на чем я вчера уехала, либо она просто решила тактично промолчать. До поры до времени, разумеется, а точнее — до разговора с родителями. Не думаю все же, что на мой побег с Яроцким кто-то станет закрывать глаза.

Уже после звонка вернулась на урок химии. Ни Макса, ни Светлаковой в классе не было.

Всю перемену перед третьим уроком Зоя компостировала мне мозги, пытаясь выяснить, что произошло между мной и Вероникой, и едва ли не запищала от восторга, когда я тихонько пробурчала, что не сдержалась и влепила ей пощечину.

Чувствую себя из-за этого поганей некуда. Не знаю, как так получилось. И не важно, что она сказала, но я обязана была держать себя в руках. Чем я теперь лучше Светлаковой?

— По местам, — командует Наталья Ивановна и тяжело вздыхает, когда Макс и Вероника появляются в дверях класса. — Яроцкий… Как всегда. Без опоздания не можешь. Садитесь, чего встали? И кепку сними. Итак, продолжим.

Не успевает Макс опуститься на свое место, как хватает мою тетрадь, вырывает лист из середины и пишет:

"У тебя сколько сегодня уроков?"

Нет, это уже вообще не смешно.

Сминаю записку в кулаке и продолжаю смотреть в учебник английского.

— Эй? — шепчет, придвинувшись. — Я ведь и унести тебя отсюда могу.

— Что тебе от меня надо? — поворачиваю к Максу голову. — Что? Чего ты добиваешься?

Протягивает руку и кончиком пальца убирает прядь волос с моего лба.

Отворачиваюсь, утыкаясь взглядом в парту.

— Просто прекрати все это, — шепчу так тихо, чтобы он один услышал.

Вновь тянется к моей тетради. Выхватываю ее у него из рук и запихиваю в рюкзак.

Хватит записок. Хватит всего этого. Только разборок с его девушкой мне не хватало. Трусиха ли я после этого? Да, она самая. Не вижу смысла бороться за того, кто так или иначе рядом не останется.

А он просто смотрит. Без злобы, без агрессии, без недопонимания. Обычно.

— Вероника тебе все рассказала? — решаю коротко и ясно прояснить ситуацию, пока Хромченко под диктовку Натальи Ивановны записывает на доске предложение на английском.

А Яроцкий по-прежнему молчит. Лишь смотрит, ведь это так просто.

— Она… она все не так понимает, — пытаюсь говорить мягче и делать вид, что меня это ничуть не беспокоит. — Так что… так что все. Ты понимаешь, о чем я.

"Почему молчишь? Почему смотришь? Ну же… скажи хоть что-нибудь, пока я сама себя снова грызть не начала"

— Просто прекрати все это, — бросаю напоследок и отвожу взгляд.

Уже спустя секунду Яроцкий подхватывает с парты шариковую ручку, следом тянет меня за руку, обхватив за запястье, и пока я тщетно пытаюсь освободиться, пишет на тыльной стороне моей ладони два слова:

"Не хочу".

Обводит надпись в ровный кружок, пока я смотрю на него затаив дыхание, и рисует расходящиеся по диаметру лучики.

Бросает ручку на парту, берет меня за руку, переплетя пальцы, и не сводит глаз с моего застывшего в смешанных чувствах лица.

— После школы у ворот, — улыбается с той нежностью, против которой я так и не нашла оружия для защиты. Я как оголенные провода, когда он ТАК на меня смотрит — вот-вот искры от переизбытка эмоций полетят.

— Хорошо, — сдаюсь, продолжая зарывать себя все глубже и глубже.

— Хорошо, — с теплотой повторяет Макс, сжимая мою руку все крепче.

Глава 8

Прошлой ночью

— Ну и как там у Багряновой с предками? Нормально все?

— Да, — с трудом разбираю, что Вероника там бормочет себе под нос.

— Расскажешь, куда возил ее? Это по игре?

Не собираюсь отвечать.

— Поехали к тебе, — обнимает меня на заднем сидении такси и лезет целоваться. — Завтра в школу не пойдем.

— Нет. Ты едешь домой, — отворачиваюсь к окну, отвечая на этот вопрос уже раз тысячный за последний год. Я никого не привожу к себе домой.

Не приводил…

Лиза стала первой, кого мне действительно, по-настоящему хотелось видеть у себя, даже несмотря на то, во что мой дом превратился после развала семьи. А Лиза… не знаю, это не объяснимо. Кот — был лишь предлогом, чтобы остаться с ней наедине в доме, который она одним своим присутствием согрела. Это настолько странно и в то же время удивительно, что даже после ее ухода, я чувствовал себя как никогда раньше спокойно, уютно. Лиза она… будто заражает все вокруг своей чистотой, искренностью, невинностью… Черт, я буквально схожу с ума, когда она смущаться начинает. Это что-то невероятное. Никогда не видел ничего более милого чем то, как она неловко отводит взгляд, кусает губу… Готов смотреть на нее вечность в эти моменты.

Не знаю, что со мной происходит. Я не планировал этого. Пытался не допустить. Но чем чаще ее вижу, тем сложнее становится себя контролировать. Хочется обнять ее, дышать ее ароматом, целовать… нежно, осторожно. Смотреть в глаза и видеть, что я нужен ей, КАК я нужен ей… Но нужен ли? Зачем? Что ей делать рядом с таким, как я? Черт… я реально схожу с ума. Крышей еду. Игра, Вероника, Оскар. Лиза… Лиза… Лиза. Даже имя ее хочется повторять до бесконечности…

— Ну, поехали к тебе… Маааакс…

— Нет. Я же сказал.

— Ну почему? — хнычет, надувая губу. Сегодня Вероника прилично выпила. А когда Вероника прилично выпьет, то становится похожа на приставучего щенка. Терпеть не могу находиться рядом, когда она в таком состоянии. Даже во время секса хрен пойми чего требует, а потом еще обижается, словно я когда-либо давал ей обещание любить ее до гробовой доски и выполнять все ее прихоти. Чем дольше считает себя моей девушкой, тем больше требовать начинает. Это было предсказуемо, с каждым месяцем наш договор об отношениях без обязательств все больше и больше превращается в пустые слова. Для нее.

Говорит, что любит меня. Дура. Клялась, что никогда этого не случится. Смеялась надо мной, когда предупреждал, чтобы не смела.

— Люблю тебяяяя… — протягивает пьяным голосом, пока я помогаю ей вылезти из такси. Раз сто за вечер повторить это может, когда выпьет. — Почему ты не говоришь мне то же самое? Ты не любишь меня? — А вот это особенно повторять любит.

— Иди домой. Завтра поговорим, — открываю перед ней калитку дома Светлаковых.

— Вот так всегда, — запрокидывает голову и смеяться начинает. Опускается на тротуар и закуривает. — Мой парень меня не любит. Какая чертова ирония. А кого ты любишь? М? Ну, скажи, давай, кого?

— Прекрати, — приседаю рядом и забираю у нее из рук сигарету. — Просто прекрати это.

— Почему? Правда глаза колет? — продолжает смеяться. — Ты ведь не любишь меня. Признайся, Яроцкий. Хотя да… о чем это я тут? Ты ведь этого и не скрываешь… Знаешь что… а ты козеееел, Яроцкий. Даааа… ты просто козел, — достает из сумочки новую сигарету и подкуривает.

— Быстро ты все забываешь, когда напьешься.

— Зато я всегда помню, что ты — ко-зел. Потому что не любишь меня. Все, давай, вали к своей уродинке.

— Я никогда не обещал тебе этого, — вздыхаю, потирая шею ладонью.

— Знаю, — икает. — И я… Ик… Да и я вроде как тоже… ик… не обещала. Но любовь, сука, злааа… Скажи? Тебе-то не знать.

— Хватит. Поднимайся.

Отталкивает от себя мои руки и едва ли на асфальт не падает.

— Не трогай меня. — Вижу, как из глаз слезы капать начинают. — Знаешь, почему я напилась? А? Ни фига ты не знаешь, Яроцкий. Тебе только потрахаться от меня надо, а у меня… а у меня… чувства может к тебе… Понимаешь? Да хрен там. Что ты понимать можешь? Тебе всегда плевать на меня было. Не то, что на Багрянову, да?

Забираю сигарету, подхватываю Веронику с асфальта и закидываю на плечо.

— Почему ты меня не любишь? — продолжает орать на весь район и по спине колотить. — Я хочу быть твоей настоящей девушкой. Настоящей. Она ведь не нравится тебе? Ответь мне. Скажи правду. Ты с ней только из-за игры целовался?

Ставлю Веронику на ноги перед входной дверью, обхватываю лицо ладонями и заставляю посмотреть мне в глаза:

— Ты сама этого хотела. Я никогда… Ничего. Тебе. Не обещал.

— Знаю… — всхлипывает. — Но может… может попробуем по-настоящему? Хотя бы один раз? По-настоящему? Начнем сначала… Давай прямо с завтрашнего дня начнем?

— Иди домой, — открываю дверь ее ключами. Разговор бесполезен, когда Вероника в таком состоянии. Завтра она даже не вспомнит ничего.

— Ты бросаешь меня? — восклицает, когда я уже шагаю обратно к воротам. — Бросаешь, да?

Тяжело вздыхаю и поворачиваюсь к ней:

— Я не могу тебя бросить, — развожу руками. — У нас и не было с тобой ничего. Секс — все, что нас связывало. О, и только не делай вид, что для тебя это новость, ладно?

— Да пошел ты, — кричит с надрывом, бросая в меня сумочку. — Ненавижу. Катись к своей Багряновой. К уродинке своей. Вали. Иди с ней трахайся. Трахайся, пока она прямо под тобой не сдохнет.

Заставляю себя промолчать.

Боже… он один знает, сколько сил мне потребовалось, чтобы заставить себя промолчать.

— Я люблю тебяяяя… — протягивает жалостливо мне в спину. — Вернись, Макс… Прости меня… Не уходи… Простиииии…

Глава 9

"Вторыми половинками не рождаются, ими становятся".

(с) Притча о любви

Случалось ли у вас так, что, даже зная ответ на заданный вопрос, из двух вариантов ответа вы осознанно выбирали неправильный?

Случалось ли у вас так, что поступки других людей, которые казались вам глупыми и безрассудными, внезапно становились самыми что ни на есть правильными, смелыми, окрыляющими?

Случалось ли у вас так, что именно там — во марке, беспросветном и пугающем, когда опускались руки, когда страх уступал место смирению, вы видели спасительный лучик света? Тот самый — единственный. Все ярче и ярче… Ярче и ярче…

Сегодня мой свет был удивительно ярок.

Сегодня осознанно принятые глупые решения окрыляли.

Сегодня, зная верный ответ на вопрос… я выбрала не правильный.

Сегодня я поняла, что раньше никогда не любила Максима Яроцкого.

Только сегодня я поняла, что такое… любить.

* * *

— Привет, — сидит на мопеде, который одним своим видом смех вызывает и протягивает мне шлем.

Я честно старалась выйти из школы пораньше, чтобы свидетелями нашей новой совместной поездки стало как можно меньше народа, но… вы же знаете, что такое закон подлости?

"Лиза, задержись ненадолго, надо обсудить вопрос о пропущенном тобою материале".

"Лиза, ну раз ты тут, протри доску, пожалуйста".

"О, вынеси заодно мусор, Лизонька".

"Конечно, Нина Эдуардовна".

"Пожалуйста, Нина Эдуардовна".

"До свидания, Нина Эдуардовна".

"Благодаря вам представление у школы будет отличным, Нина Эдуардовна".

Последнее в моей голове особенно эффектно прозвучало.

И если честно, стало настолько неловко ощущать себя звездой на новогодней елке под всеми этими пристальными взглядами, что собиралась плюнуть на обещание, сделать вид, что понятия не имею, кто этот парень на мопеде, пока… да, пока не увидела его улыбку.

"Ну, зачем?.. Зачем ты так со мной"? — прохныкала мысленно, тая от понимания, что только мне он так улыбается. Только на меня так смотрит.

Мама бы назвала это взглядом печального сумасшедшего. Было время, когда врачи запрещали мне есть что-либо еще, кроме супов и жидких безвкусных кашек, и когда кто-нибудь при мне ел мороженное с шоколадной патокой украшенное вишенкой, или даже простой вафельный батончик с орехами, мама сочувствующе смеялась и говорила, что выгляжу я, как печальный сумасшедший — с горящими глазами и глубокой душевной трагедий, которая так четко вырисовывалась у меня на лице.

Кажется, меня несет. Почему я вдруг сравниваю Яроцкого с человеком, которому было запрещено сладкое? Боже…

— Опять на публику работаешь? — усмехается, и мне в лужицу превратиться хочется от этого томного, хрипловатого голоса. И только спустя вечность доходит смысл сказанного.

И почему школьники просто не могут сразу после последнего урока разойтись по домам? Почему надо стоять и смотреть? Это что — правило такое негласное? "А вдруг что-то произойдет, а нас тут не будет".

— Шутка, — криво ухмыляется и трясет шлемом, пока я мнусь на месте и тереблю пальцами шлейки рюкзака.

— Ну, ясно все, — с неоправданно сильным недовольством вдруг протягивает Макс и раздраженно выдыхает, кивая куда-то за мою спину.

А, нет, недовольство вполне оправданное.

— Лиза… Мы… мы можем поговорить? — Паша выглядит, как жизнью побитый пес. Смотреть на него без неприязни не получается. И дело даже ни в неопрятности, ни в щетине, которой раньше он себе вообще никогда не позволял, ни в глазах полных растерянности… Дело в жалости — в его жалости к самому себе. И она очень… очень-очень сильная, я достаточно хорошо его знаю.

— Зачем ты пришел сюда? — непонимающе шепчу, подходя ближе. — На тебя половина школы смотрит.

— Они не на меня смотрят, — бросает ненавистный взгляд на Макса за моей спиной и вновь на меня, — ты знаешь, на кого они смотрят.

— Зачем ты пришел? — И я, правда, не понимаю. Да, мы с Пашей так и не поговорили о том, что произошло. Думаю, он до сих пор понятия не имеет, как много я теперь знаю, и вот уже только из-за этого мое разочарование в нем удваивается. Он не понимает, сколько всего натворил… он злится из-за того, что Яроцкий теперь рядом со мной ошивается.

— Забери это, — с трудом контролируя закипающие во мне эмоции, срываю с шеи подаренный им кулон и вкладываю в руку.

— Лиза…

— Я не могу принять его.

— Это просто… просто вещь, Лиза, — смотрит умоляюще, головой в непонимании качает.

— Это то, что ты чувствуешь, Паша. А твои чувства я не могу и не хочу принимать.

— Да что он тебе сказал такого? — вдруг вскрикивает, так что вздрагиваю от неожиданности. — Что этот урод тебе про меня наплел?

— Ты поорать сюда пришел? — шиплю, сквозь зубы. — Или опять Яроцкого в луже искупать хочешь? Обернись. Они все смотрят. Давай. Представление им на радость устроить хочешь?

— Я… я боялся позвонить. Проще было прийти, — мямлит снова, тяжело вздыхает и пытается вернуть мне кулон.

— Да что не так? — вновь кричит, когда делаю шаг назад. — Что с тобой стало? — подходит ближе и осторожно обхватывает меня за плечи. — Что он с тобой сделал? Лиза… — шепчет, едва ли не плача, но даже это на меня не действует. Не сейчас — когда он купается в жалости к самому себя, буквально тонет в ней.

— Где письма, Паша? — смотрю на него твердо, и руки Паши тут же падают по швам, плечи опускаются, а взгляд лихорадочно бегает по сторонам, пока не замирает на ком-то позади меня. Понятное дело — на ком.

— Где они? — повторяю, заставляя голос не дрожать. — Где письма Кости, Паша?

— Это он тебе сказал? — продолжает смотреть на Макса, и лицо все больше кривится в отвращении. — Сука.

— Кто? — заставляю его посмотреть мне в глаза. — Кто, сука? Он? Почему? Потому что правду сказал? Теперь только такие лжецы, как ты, хорошими людьми считаются, да?

— Лиза… Все не так, — головой отчаянно качает. — Все, правда, не так.

— А как? — горько усмехаюсь. — Не было никаких писем? Скажи, что не было, даю слово, я поверю тебе. Даже если это будет ложь, она опять на твоей совести останется, но я поверю.

— Лиза, помочь? — Зоя, с явной тревогой на лице встревает в разговор, и я прошу ее не вмешиваться. Жду ответа от Паши. Очень жду.

— Я… — Паша тяжело сглатывает и смотрит виновато. — Я их сжег.

— Пока, Паша.

— Лиза, — кричит вслед. — Лиза, подожди, — хватает меня за руку и разворачивает к себе. — С ума сошла? Куда ты с ним собралась?

— Не твое дело, — О, да, смотрите все. Сегодня шоу "У школы" просто великолепное.

— Ты не можешь уехать с ним.

— Хватит, я сказала. Прекрати сюда приходить.

Вновь меня за руку хватает и к себе разворачивает. Пока его собственная рука вдруг не отлетает в сторону, а следом на асфальт падает и Паша.

— У боксеров не лучшие дни, а? — возвышается над ним Яроцкий, сжимая кулаки. — Что ж, я не побрезгую. Глупо такой шанс упускать, — хватает его за грудки и замахивается для удара. Приходится повиснуть прямо на этой руке и в самое ухо Максу закричать, чтобы он этого не делал.

— Прекратите.

— А меня так ты в прошлый раз не защищала.

— Потому что хватит уже, — оттаскиваю Макса в сторону, а он даже не сопротивляется. — Просто хватит уже бить друг другу рожи. Каково Косте на это все смотреть?

Тишина становится практически материальной, кажется, что за горло хватает и задыхаться заставляет. Пока слабые аплодисменты Вероники, наблюдающей за всем со стороны, не возвращают звуки на место.

— Поехали, — Макс надевает мне на голову шлем и помогает сесть на мопед.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — Паша пытается до меня достучаться. — Только не он. Кто угодно, только не Яроцкий, — И повторяет: — Ты не знаешь, что делаешь.

— О, да, — Вероника оказывается рядом с Пашей и сверкает зловещей улыбкой. — Она действительно не знает, что делает.

— Спасибо за внимание, — Макс говорит таким тоном, будто финальные титры к фильму зачитывает, берет мои ладони и сцепляет их в замок на своем животе. — Мы с Лизой уезжаем, все остальные идут на хер.

* * *

Мопед выруливает в центр города, когда я понимаю, что мимо этого книжного магазина мы вроде бы уже проезжали.

Прижимаюсь к Максу так крепко, как только могу, кажется, расслаблю руки хоть на секундочку и точно повалюсь на землю. Пытаюсь унять дрожь, пытаюсь убедить себя, что поступила правильно во всем: с Пашей, с тем, что уехала с Максом, что просто не бежала из школы домой со всех ног.

— Просто не думай, — выкрикивает Макс, останавливаясь на светофоре.

— Что?

— Я слышу, как ты думаешь, Лиза. Просто не думай. Или думай о чем-нибудь приятном.

— О чем, например?

— Ну, не знаю, — пожимает плечами. — О дельфинах.

— Я не люблю дельфинов.

— Кто может не любить дельфинов?

— Да я… в смысле я нормально к ним отношусь. Обычно.

— Да это не важно. Главное, что теперь ты о них думаешь.

Мопед вновь дергается с места. Скольжу глазами по улицам города и все больше убеждаюсь в том, что…

— А разве мы здесь уже не проезжали? — кричу Максу в затылок.

— Проезжали, — чувствую, как его живот под моими руками напрягается от смешка. — Но просто так ты ведь меня обнимать не станешь.

Мелкий дождик начинает накрапывать, когда Макс, наконец, паркуется рядом с одной из самых популярных в городе пиццерий, освобождает меня от шлема и тянет внутрь.

— Не думаю, что…

— Не думай, — посылает мне улыбку через плечо. — Сегодня я буду думать за нас двоих.

— Я просто… не люблю такие места.

— Я тоже, — ухмыляется. — Но здесь самая вкусная пицца.

Жду за одним из свободных столиков, пока Макс ушел делать заказ, и уже в раз десятый проверяю телефон — навязчивое состояние, когда, кажется, что он вот-вот зазвонит и кто-нибудь на другом конце "провода" сообщит мне что-нибудь плохое. Например, что Классная родителям позвонила, или что с Полиной что-нибудь случилось, или Паша опять напился и тарабанит в дверь нашей квартиры.

Не знаю… Не знаю, что делать со своим беспокойством.

Да я в жизни на свидании не была.

Стоп. О каком свидании речь идет? О чем это я вообще?

— Кола, пицца, мороженое, — Макс ставит передо мной поднос с едой и опускается на стул напротив, переворачивает кепку козырьком назад, складывает руки на столике, и смотрит, будто спрашивает: почему я все еще не ем?

— Я не хочу.

— Начинается, — вздыхает, отводя взгляд к витринному стеклу, по которому уже вовсю тарабанит дождь. — Слушай, это… это просто пицца. Пицца, — слегка перегибается через столик и таким тоном говорит, будто ребенка разговаривать учит. — Я тебе тут не предложение делать собрался.

Ну и как заставить себя съесть хотя бы кусочек, когда в горле ком стоит? И людей много. И, кажется, что все смотрят… Шизик. Я становлюсь шизиком.

Не люблю такие места. Потому что никогда не бываю в таких местах. Оттуда страх и неуверенность, все логично. Или нет? Может причина просто в том, с кем я здесь?

— Лиза? — тяжело вздыхает, прикрывает глаза и потирает переносицу указательным пальцем. — Из-за Чачи переживаешь?

— Из-за всего.

— Давай по порядку, — мягко улыбается.

Опускаю руки на столик и придвигаюсь к Максу поближе:

— Ты там Веронику не заметил, что ли? — щурю глаза.

Усмехается и с расслабленным видом проводит языком по нижней губе, вновь глядя, как дождевые капли сбегают по стеклу, рисуя кривые дорожки.

— Причем здесь Вероника? — будто искренне не понимает и продолжает улыбаться, так, что возмущение внутри меня, как воздушный шарик сдувается.

А значит, надо переходить к радикальным мерам, пока мозги окончательно в желе не превратились:

— Я ее сегодня ударила.

— Знаю.

— Веронику.

— Знаю.

— Я сегодня ударила твою девушку. Эм-м… простите, — извиняюсь перед женщиной за соседним столиком, которая аж вздрогнула от моего крика души.

А Яроцкий продолжает вести себя так, будто вообще никаких проблем не видит. Хотя… может для их отношений это и не проблема?

— Я сказал ей, что между нами больше ничего не будет, — смотрит так пристально, будто за моей реакцией следит. — Это ты хотела услышать?

— Нет. — Да, черт.

Наклоняется еще ниже и даже не думает стирать с лица этой загадочной ухмылки:

— А может то, что между нами с Вероникой никогда и не было ничего серьезного?

Что он сейчас делает?

— Светлакова — разбалованная дочь своих родителей, которая с детства привыкла получать, то, чего она хочет. И вот появилось то, чего она ну никак не может получить, как бы сильно этого не желала и не требовала. Я… не могу ей этого дать. Даже если бы захотел, все равно не смог бы. Вот она и бесится. Это ведь не по ее правилам. Это ты хотела услышать? М? — и брови вопросительно выгибает.

Хватаюсь за стакан с колой и громко тяну напиток через трубочку, лишь бы хоть что-то сделать.

— Она… она беспокоится за тебя, — не уверена, что он даже расслышал, что я тут бурчу.

— А меня беспокоит то, что в последнее время она не следит за своим языком. Что она тебе сказала?

— Не важно, — вновь делаю глоток колы, да побольше, чтобы пожар внутри потушить.

— Мне важно. Она думает, что я ее из-за тебя бросаю, вот и съезжает с катушек потихоньку.

Боже…

Поперхнулась колой и закашлялась. Ну, нельзя же так.

— Это… это… бред какой-то. У вас же планы уже. — "Давай, говори нормально, не заикайся" — Вы же… вы же после школы вместе уехать собираетесь и все такое.

И меня совершенно не скручивает в узел от этой мысли.

— И все такое?.. Это она тебе так сказала? — А Максу весело.

— Разве это не так?

— Так.

— Ну вот.

— Я собираюсь уехать, — смотрит уверенно. — Только Вероники со мной не будет. Ничего подобного я ей не обещал. Я ей, вообще, никогда и ничего не обещал.

Прикусить губу и сдержать улыбку.

И не краснеть… только не это.

Усмехается, следя за моими действиями. Будто кайфует, когда мне неловко становится. Была б я котом, уверена — еще б за ушком почесал от умиления.

— Как там Лучик? — резко перевожу тему, раскручивая трубочку в стакане, словно это безумно занимательно.

— Бродяга? Отлично, — фыркает Макс. — Привет тебе передавал.

— Бродяга? Нет, ты не можешь…

— Простите, — перебивает вдруг кто-то и опускается на стул рядом со мной. — Не помешал?

Макс в ответ лишь раздраженно вздыхает и отводит взгляд к витрине.

— П-привет, — нерешительно здороваюсь с Ярославом, которого без формы не сразу узнала.

— А ты… — широко улыбаясь, указывает на меня пальцем и будто вспомнить пытается.

— Да, — смущенно киваю. — Я это… она.

— Хозяйка квартиры, — щелкает пальцами Ярослав. — Точно. Не узнал сразу. А что вы тут…

— Уже ходим, — Макс шумно поднимается на ноги, хватает куртку, мой рюкзак, меня за руку и тащит к выходу.

— Да в чем дело? — посмеивается Ярослав, идя за нами следом. — Когда тебе помощь моя была нужна, ты позвонить не постеснялся.

Даже не глядя на брата, Макс вручает мне шлем и просит поторапливаться.

— Игнорируешь меня? — разводит руками Ярослав. — Эй, малой, я тебе и при девушке ввалить не постесняюсь.

— Потом папаше об этом доложить не забудь, — Макс садится за руль и не смотрит на брата.

— Блин, братишка, ну выпил я немного. Сам с ним поругаться успел. Ты же знаешь, как меня его звонки достали. Да и ничего такого я ему не сказал. Только то, что отмазал тебя немного. Ему ж плевать, ты знаешь. Ему на всех плевать, — оправдывается Ярослав. — Да ладно тебе обижаться. Малой? Эй.

— Держись, — велит мне Макс и заводит мотор.

— Да я просто спросить хотел: на свадьбу придешь, нет? — кричит Ярослав уже вслед. — Я на вас с Вероникой места в ресторане заказал. Или уже три места надо?

— Да пошел ты, — слышу, как Макс ругается себе под нос и выруливает на проезжую часть.

Глава 10

Минут двадцать колесили по городу. Ехали в сторону набережной, потом сворачивали, потом вновь меняли курс. Заглушил мотор лишь возле одной из новых многоэтажек и без слов повел меня к крайнему подъезду.

— Макс?

Не отвечает.

— Макс. Мне домой надо.

Останавливается, медленно разворачивается ко мне, и вновь передо мной разбитый, затравленный проблемами парень, при виде которого сердце кровью обливается, и обнять так сильно хочется, что не знаю, как все еще сдерживаю себя. Была бы я чуть-чуть уверенней в себе…

— Еще полчаса, — просит. — Хорошо?

— Я не хочу идти ни к кому домой.

— А мы и не домой, — слабо улыбается, вновь беря меня за руку, прям за ладошку, так, как никто прежде не держал. — Я здесь иногда бываю, когда хочу побыть один.

— Где?

Смотрит вверх и кивает:

— На крыше. Высоты не боишься?

Не думала, что в лифтах можно испытывать такую неловкость. Особенно когда рядом стоит парень и держит тебя за руку. Аж в горле пересохло, а стоило украдкой взглянуть на Макса и вообще сквозь пол провалиться захотелось и уже на лету прокричать: "Почему ты постоянно на меня смотришь"? Нет, правда… вообще глаз с меня не спускает… будто раз, и я исчезнуть могу.

Дождь барабанит по крыше, ветер дует в лицо, но не чувствую холода. Вообще про холод забываю, когда он рядом. Не думала, что так бывает. Кажется, что это сон… Прекрасный, каких не видела прежде.

Неужели это все правда со мной происходит?..

— Здесь скользко. Аккуратно, — закрывает за нами дверь и вновь берет меня за руку. Будто это привычное дело, будто и не было между нами вражды, непонимания, обид…

— Смотри, — кивает вдаль, подведя меня к высокому ограждению. — Отсюда видно море.

— Красиво, — смотрю, как вдали бушуют волны, над которыми нависает грязно-серое небо.

— Согласен, — на меня смотрит. — Очень.

Прикусываю губу и вновь смотрю вдаль, а внутри еще теплее становится, почти пожар, и трепещет все… Думала, такое только в романах бывает. И вот… чувствую себя одной из главных героинь. И он рядом — тот, от которого кожа мурашками покрывается и дыхание учащается, стоит только взглянуть ему в глаза.

— Пошли под козырек, — тянет меня к одному из выходов.

— Да я и так вся промокла уже.

— Замерзла? А то если что, я могу тебя согреть, — ухмыляется. — Шучу.

— Я так и поняла, — туплю взгляд.

— Или нет.

— Что мы здесь делаем? — переводя тему, запускаю руки в карманы и умоляю себя не краснеть из-за того, что Макс так близко стоит — козырек маленький и узкий.

— Не знаю, — просто пожимает плечами. — Просто хотел тебя сюда привезти, вот и все. Сними пальто.

Уверена, что ослышалась.

А Макс посмеивается.

— У тебя пальто насквозь промокло, — кивает на меня, — а у меня куртка непромокаемая.

— А-а-а… Нет-нет, все нормально.

— Снимай, — уже расстегивает пуговицы, снимает с меня пальто и заставляет всунуть руки в рукава своей куртки. Такая теплая… И пахнет так приятно, что голова кружится.

— Спасибо.

Смотрит так, будто сказать что-то собирается, но вдруг передумывает, опускается на корточки и припадает спиной к стальной двери. Вижу, как взгляд тяжелеет, а лицо напрягается.

— Я завтра с Деном поговорю, — и даже говорит совсем другим тоном: жестким, холодным. — Пусть отдаст флэшку обратно.

Тяжело вздыхаю и присаживаюсь рядом:

— Даже я понимаю, что он не станет этого делать.

— Станет, — поворачивает голову ко мне, находит мою руку и крепко сжимает в своей. — Ден среди них всех самый нормальный. С вечеринки у тебя дома уже несколько дней прошло, но со мной никто так и не связался. Думаю… думаю им надоело. По крайней мере, ты им больше не интересна. Я надеюсь.

"О, это не так, Макс. Теперь они используют тебя, чтобы манипулировать мною".

— Не говори с ним, — прошу. — Забудь об этой флэшке. Пусть делают с ней, что хотят.

С печалью улыбается, а я пытаюсь ободряюще улыбнуться в ответ.

— Я втянул тебя в это, — головой качает. — Пока точно не буду уверен в том, что они оставили тебя в покое…

— Не надо, Макс.

Хмурится.

— Просто… просто не лезь в это.

— Говоришь, как Вероника, — фыркает.

Глупо спорить. Теперь нас со Светлаковой кое-что связывает — беспокойство за Яроцкого.

— Прекрати это, — шепчет.

— Что? — так же тихо.

— Я виноват, — смотрит глазами полными сожаления. — Черт, Лиза, я так сильно облажался… И мне за все отвечать. Не тебе. Ты никому ничего не должна. Так что… думай о себе. Прекрати за меня беспокоиться.

— Я… я пытаюсь. — И еще тише: — Не получается.

Порыв ветра ударяет по стальному козырьку над нами и заставляет вздрогнуть, отвести от Макса глаза и до боли стиснуть зубы от понимания: боже… как же сильно я за него беспокоюсь.

Несмотря на холод, руки Макса всегда теплые, а когда касается ими моей щеки, даже горячо становится. Мягко проводит кончиками пальцев по скуле и ниже… осторожно… по губам. Смотрит на них будто ему больно. Будто себя ненавидит за то, что касается меня, будто права на это не имеет.

"Ты — живое напоминание о смерти Кости"

— Телефон звонит, — прочищаю горло и опускаю голову.

Лезет в карман джинсов, достает телефон и сбрасывает вызов.

— Что ей надо? — бормочет себе под нос. — В пятый раз звонит. — Что у нее за проблемы опять?

— У кого?

Макс подносит дисплей к моим глазами, где светится надпись пропущенных с именем "Багрянова малая".

— Это…

— Я поняла, что это Полина, — теперь я не на шутку встревожена. — Почему она тебе звонит?

— Я не знаю, что ей от меня надо, — отводит взгляд.

— Ответь ей.

— Не хочу.

— Почему? — Качаю головой. — Постой, вы же… вы же вроде не особо дружите.

Тяжело вздыхает, сбрасывает кепку с головы и ерошит волосы:

— Мы вообще никак не дружим.

— После игры оно и понятно.

— Знаю.

— Не понимаю, зачем ее надо было втягивать?

— Лиза, — смотрит строго. — Давай не будем. Я просил тебя не задавать этих вопросов. По крайней мере, до тех пор, пока я точно не буду уверен, что тебе ничто не угрожает. Я сам это все дерьмо начал, сам и закончу. Просто не лезь.

— Она — моя сестра. И я всего лишь хочу знать, что у вас опять с ней за дела.

— Нет у нас никаких дел.

— Тогда зачем она тебе звонит?

— Лиза… — понурый взгляд в сторону отводит. — Черт… Все сложно. — Облизывает губы. — Не знаю, как объяснить… Я хочу, чтобы у вас с сестрой все было нормально. Дай мне время все исправить. Не задавай вопросов. Я не могу сейчас тебе на них ответить. Пожалуйста…

Тяжело вздыхаю:

— Сколько еще бед натворит эта игра…

— Тебе она больше вреда не причинит. Обещаю.

— А тебе?

Мрачно усмехается и откидывается затылком на стальную дверь:

— Я не хочу тебе врать.

— Тогда скажи правду. Я… я запуталась. Я так сильно запуталась. Что происходит? Почему мы здесь? Почему ты со мной?

Долго смотрит, но не слова подбирает, а словно просто не хочет сразу отвечать.

— Я не знаю, — говорит искренне. — Мне просто… просто нравится на тебя смотреть. — Грустно усмехается, вновь волосы ероша. — Костик мне бы мозги за это вышиб. А если бы узнал, что я… ну ты поняла.

— Это ради игры.

— Я тоже так думал, — с печалью улыбается и взглядом насквозь пронзает. — Пока не поцеловал тебя.

Теперь телефон звонит у меня. "Мама".

— Мне… мне домой пора… наверное, — говорю сумбурно.

— Да, — неловко откашливается и поднимается на ноги. — Пока, братишка, — смотрит в небо и принимается открывать дверь.

— Так ты поэтому сюда приходишь, — с пониманием смотрю Максу в спину.

— Вроде того, — небрежно пожимает плечами. — Здесь ближе к небу.

Стоит Максу открыть дверь и подать мне руку, как словно по волшебству дождь прекращается, и яркое солнце сквозь грозные тучи роняет на нас свои лучи.

* * *

— Пиццу ты так и не попробовала, — усмехается, забирая шлем у меня из рук. Смотрит на мой подъезд и снова на меня.

И что делают в такой ситуации? Почему ладони потеют, а во рту, как в раскаленной пустыне, пересохло все?

— Лиза… Ничего сказать мне хочешь?

— Э-э… нет.

— Не хочешь врать, или действительно сказать нечего?

— А тебе?

Глаза щурит, будто подозревает в чем-то.

— Если ты опять насчет игры…

— Нет, — перебиваю неуверенно. — Я… я… да не важно.

— Говори.

Вздыхаю, теребя пальцами пуговицу мокрого пальто, которое снова надеть пришлось — родители бы точно не поняли, если бы я домой в мужской куртке заявилась.

— Лиз?

— Да… да просто… ты вчера точно с Оскаром встречался? Ну… когда он позвонил тебе.

Отводит взгляд, и вижу, как лицо напрягается.

— Нет, — говорит, наконец. — А почему спрашиваешь?

— Да… да так.

— Я просто… — теперь Макс взгляд тупит. — Просто я пока не могу рассказать тебе всего. Можешь понять?

— Опять игра?

— Нет. Честно. Это личное. И нет, это не Вероника. Ее я только ночью из бара забрал.

— А-а… — и внутри вновь эта бесячая ревность просыпается. Да я вообще его ревновать никакого права не имею.

— Расскажу тебе, когда-нибудь. Обещаю.

— Хорошо.

— Ты ведь не сбежишь от меня?

— Я?.. — вновь к лицу кровь приливает и сквозь землю провалиться хочется. — Нет… наверное.

— Наверное? — усмехается. — Ладно.

— Ладно, — повторяю тупо.

Наблюдаю, как зажимает в зубах сигарету, но не подкуривает, ждет, пока я отойду. И я… ну, да… я плетусь к своему подъезду, оборачиваюсь, будто забыть что-то сказать, или не забыла, но считаю нужным посмотреть на него еще раз… и еще раз… И еще раз.

— Пока, — чувствую себя полной идиоткой, взмахивая рукой. А Макс по-прежнему с меня глаз не сводит и так до безобразия сексуально выглядит на этой развалюхе с сигаретой во рту…

"Хватит. Просто иди домой. Открой подъезд и иди домой. Чего ты вообще хотела собственно?"

Достаю ключи, открываю дверь и слышу, как заводится мотор за спиной. Какое-то странное разочарование испытываю. Такое, будто на что-то рассчитывала.

"Ты сошла с ума, Лиза. Просто иди домой."

Переступаю порог и слышу, как мотор вдруг глохнет, раздаются шаги за спиной, и кто-то касается моего плеча. Мягко, так, будто я из хрупкого стекла сделана, разворачивает к себе и с такой тревогой в глаза смотрит, что кажется, будто я что-то сделала не так.

— Что? — шепчу едва слышно.

— Да к черту все, — отвечает Макс и накрывает мои губы своими.

Глава 11

Поцелуй, подобный удару молнии: внезапный, обжигающий. Колени задрожали с такой силой, что если бы Макс вовремя не подхватил меня за талию, прижав к себе, скорее всего я бы не смогла устоять.

Поцелуй, подобный первым цветам по весне: нежный, мягкий, чистый… Внутри словно подснежник расцветает, один бархатный лепесток за другим.

Поцелуй чувственный и глубокий. Вовсе не грубый, не жадный, он… будто отчаянный немного, опасно граничащий где-то между страстной нежностью и жгучей потребностью.

Его руки смыкаются на талии, обвивают меня и прижимают к груди так крепко, будто Макс хочет спрятать меня от всего мира. Будто сам за меня держится, будто это я его опора, а не он моя, будто это у него колени дрожат, а голова так сильно кружится, что уже не понимаешь, где небо, а где земля. Карусель… чем дольше он целует меня, тем сильнее она вращается.

Никогда такого не испытывала. Нет — даже понятия не имела, что значит чувствовать нечто подобное. Это ни с чем несравнимо. Это удивительно. И страшно. Страшно ощущать себя неумехой в его руках. Но еще более страшно понимать, что этот поцелуй новым клеймом вопьется в мою память. Чувственный, сумасшедший, такой неправильный и такой идеальный поцелуй.

Позволять его губам ласкать мои и нерешительно повторять движения…

Надеюсь, он не замечает, как дрожат мои губы. Как вся я дрожу…

Его язык, будто в танце, кружит у меня во рту, неспешно скользит по гладким бугоркам неба и будто уговаривает мой язык двигаться увереннее, ему навстречу. Ведь это так просто… Просто делать, как он.

Задевать его зубы своими и думать: "Так и должно быть?"

Судорожно, отрывками дышать… просто потому что перехватывает дыхание от эйфории, от адреналина, от яркости и нежности момента, и еще от десятков всевозможных чувств, которым я дам определение позже.

Задрожать, как лист на ветру, когда ладонь Макса заскользила вверх по моей спине. Теплые пальцы зарываются в волосы, мягко, подушечками пальцев, пробегаются по шее и поднимаются к затылку. Притягивает меня еще ближе, если это вообще возможно, и поцелуй становится глубже, отчаянней, сильнее… до вспышек перед закрытыми веками, до вулкана взрывающегося внутри, до музыки в голове и онемения кончиков пальцев, до жаркой пульсации внизу живота, над которой я тоже подумаю позже.

Не знаю, в какую секунду мои руки оказались на его шее — я это не контролировала. Холодные ладони касаются горячей кожи, и Макс судорожно выдыхает мне в рот, его плечи дергаются, а руки продолжают прятать меня от всего мира — обнимают так крепко, что воздуха становится катастрофически мало… но это такие мелочи. Его губы на моих губах, вкус сладкой горечи, дыхание на коже, сила и желание, с которой Макс меня целует — все, что имеет значение. Время остановилось. Для нас двоих и сейчас, как никогда раньше… мне плевать, что будет завтра. Есть сегодня. Есть я и он. Есть мы.

— Кхм-кхм, — Макс не узнает этот голос. А я — да. Резко дергаюсь в сторону, пытаюсь сбросить с себя руки Яроцкого, но он не отпускает будто не видит ничего преступного в том, что мы делали. Будто мамы моей не видит.

А мама видит. Черт, мама все видела. И с таким выражением лица, с каким она смотрит на меня сейчас, я прежде была не знакома. С ней будто короткое замыкание случилось, но по каким-то причинам до конца не вырубило.

— Здравствуйте, — а Макс с трудом улыбку сдерживает. Такую — ребяческую, будто нашалил и его за руку поймали. Ямочки на щеках вот-вот проявят себя в полной красе, а пунцовые пятна на щеках, которые явно появились не от неловкости, а от чего-то другого, мама вполне может расценить, как смущение, которым здесь и не пахнет. И это хорошо — то, что мама так расценить может.

И все молчат. Только раската грома не хватает для еще большего нагнетания обстановки.

Макс вдруг слабо откашливается, притягивает меня к себе и шепчет на ухо:

— До завтра.

Киваю. Вроде бы киваю. С трудом вообще понимаю, что делаю — хочется сквозь землю от стыда провалиться.

Чувствую, как холодно становится, когда Макс отпускает мою руку, прощается с мамой и идет к своему мопеду. Бросает на меня взгляд напоследок и вот теперь ямочки на его щеках появляются в полном своем очаровании.

* * *

— Лиза. Ты с ума сошла? Он привез тебя домой на мотоцикле?

— Это мопед, мам, — вздыхаю, сбрасывая с ног ботинки.

— Мопед?.. Ли-ли-лиза… — Впервые вижу маму в такой растерянности. — Ты… ты… Он. Ты не знаешь, кто он?

— Знаю, — иду в комнату и обнаруживаю Полину, ворочающуюся в постели.

— Что случилось? — спрашивает заспанным голосом.

— Ничего, — кричит из коридора мама, голосом на три тона выше ее обычного.

Слышу, как на кухне гремит посуда, зажигается плита и на нее громко ставится чайник.

— Эй? — Полина глаз с меня не сводит, пока я сумбурными движениями ищу в шкафу домашнюю одежду. — Что случилось?

— Лиза, нам надо поговорить, — зовет с кухни мама.

Приятного в разговоре было мало — догадаться не сложно. И главная угроза для того, чтобы я больше и думать не смела связываться с Яроцким, звучала, как "Еще раз нечто подобное повторится, и я обо всем расскажу отцу. Знаешь, что тогда будет. Максим тебе не компания, Лиза".

— И как же Паша?

А Паша, значит, компания.

— У нас с Пашей ничего такого не было, — отвечаю сбито, раскачиваясь на табурете.

— А… а разве вы не…

— Нет, мам.

— Нет, — вздыхает. — Хорошо. Ладно. Но Яроцкий… Лиза, ты хоть понимаешь, каким… каким стал этот мальчик?

— Говори, как есть, не подбирай слова.

У мамы от возмущения приоткрывается челюсть.

— Кто он? — а я все так же спокойна. — Бандит? Алкоголик? Наркоман? Как еще вы его с тетей Аллой прозвали?

— При чем здесь тетя Алла? — мама опускается на табурет и говорит тише, будто испугалась чего-то.

— А ты разве не знаешь, кого она обвинила в смерти Кости?

— Лиза…

— Мам, это не упрек, — качаю головой. — Просто… просто вы обе его не знаете. Ты ведь сама говорила мне столько раз: не суди книгу по обложке.

Мама выдерживает паузу, упрямо сверля меня взглядом и будто аргументы подходящие ищет, чтобы озвучить, но видимо не находит, поэтому лишь в десятый раз повторяет, чтобы я больше и близко к Яроцкому не подходила и слегка переводит тему:

— Мне звонил твой классный руководитель. — И свирепым шепотом: — Ты ушла с уроков вместе с Яроцким? Лииииза.

Обсуждать это и дальше желания не было никакого. Более того, мама пришла в крайнее недоумение и даже потянулась за успокоительным (для себя), когда в ответ на все ее следующие возмущенные реплики, я в итоге отвечала задумчивой улыбкой.

Вспоминала губы Макса, его руки, держащие меня в объятиях…

— Лиза.

— Я все поняла.

— Прекрати улыбаться. Что с тобой? Я не узнаю тебя.

— Да что у вас случилось? — Полина показывается в дверях кухни и глазами-щелочками смотрит на нас по очереди.

— Ничего, — с нажимом отвечает мама и смеряет меня взглядом. — Да, Лиза?

— Совершенно ничего, — продолжаю улыбаться я.

Сегодня уснуть никак не удавалось. Глядя, как на потолке отсвечивают фары проезжающих за окном автомобилей, кусала губы, и раз за разом прокручивала в голове сцену нашего с Максом поцелуя. Второго поцелуя. И на этот раз он не обязан был этого делать — эта мысль вызывала самую счастливую улыбку.

Больше ни о чем не хотелось думать: ни о родителях, ни о Веронике, ни об игре. Макс — единственное имя, что кружилось в голове. Хочу узнать его лучше, хочу понимать его лучше, хочу чувствовать его, видеть… постоянно. Боже… это становится наваждением. Это сводит с ума и заставляет все внутри трепетать от волнения. Завтра я снова его увижу. И завтра… я не буду его отталкивать.

"Ты должна это закончить, Лиза", — слабо, едва уловимо звучит в голове голос Мамы.

"До завтра", — громко, ясно, до мурашек на коже в памяти вспыхивают слова Макса, и я подушечкой пальца мягко скольжу по словам на тыльной стороне ладони, которые так и не решилась смыть.

"Просто прекрати все это".

"Не хочу".

"Ты должна это закончить, Лиза".

— Не хочу.

— Чего ты не хочешь?

— Спи, Полина.

Утро.

Мама делает вид, что вчера ничего ужасного на ее глазах не произошло, и с вполне правдоподобной улыбкой на лице готовит для отца завтрак, пока я тормошу Полину за плечо и прошу перевернуться ко мне лицом, чтобы помочь ей выпить лекарство и сделать хотя бы парочку глотков чая.

У Полины снова температура и она жалуется на боль в горле.

"Ангина", — заключила ранее мама и принялась составлять младшей дочери почасовую схему приема лекарств и полоскания горла, пока они с папой будут на работе, а я в школе.

— Полин, выпей это, — вкладываю ей в ладонь таблетку жаропонижающего.

— Спасибо, — невнятно бормочет, а я кусаю губы, не зная, как перейти к другой важной для меня теме. Не могу я в школу уйти и не поинтересоваться. — Полин?

— М? — делает глоток чая и плюхается обратно на подушку.

— Можно я у тебя спрошу кое-что? Только обещай не беситься.

— Уже бесишь. Чего тебе?

— Ты… ты зачем вчера ему звонила?

— Кому?

— Ты знаешь кому.

Глаза Полины друг резко расширяются и так же резко превращаются в две щелочки:

— Ты откуда знаешь?

— Знаю, — мягко вздыхаю, укрывая ее одеялом.

— Замутила все-таки с ним? — фыркает в отвращении и переворачивается ко мне спиной. — Ну, удачи.

— Полин?

— Отвали, систер. Серьезно. Вот сейчас вообще не лезь ко мне.

— Да что с тобой происходит? — шепчу, поглядывая на приоткрытую дверь. — Зачем ты звонила Максу?

— Максу? — цинично усмехается и поворачивает голову ко мне. — Так он больше не урод, не козел и не последняя тварь? Теперь он — Макс? Ха. Ха-ха.

— Я никогда не называла его тварью.

— Серье-е-езно? Ну ты и дура.

— Для чего ты звонила ему?

— У него и спроси, — кричит внезапно и с головой накрывается одеялом.

Вот и поговорили.

Уже сбегаю по ступеням лестничной клетки, когда вдруг звонит Зоя, коротко и ясно заявляет, что сегодня она идет в школу одна и вешает трубку.

— И что это было? — бормочу себе под нос и еще минуту точно смотрю на дисплей телефона, пребывая в смешанных чувствах.

А потом все вдруг становится ясным, как белый день.

За углом дома, куда видимость из окон моей квартиры уже не доходит, припаркован мопед с красной отшелушивающейся краской, а на нем сидит Яроцкий и при виде меня сверкает самодовольной ухмылочкой, будто опять где-то нашкодил, но в этот раз удалось выйти чистым из воды.

— Привет, — протягивает мне шлем, пока я заставляю ноги ожить и двигаться дальше. Не стоять на месте, как в землю вкопанной, а еще не испытывать всей той неловкости, которая так и рвется наружу.

"Веди себя, как ни в чем не бывало".

— Надевай, — трясет шлемом.

— До школы три минуты на твоем мопеде.

— Ну и отлично, — расслабленно ухмыляется. — Шлем.

Задумываюсь. И вдруг доходит.

— Так это ты Зое позвонил? — Принимаю шлем.

— Какой Зое?

— Не придуривайся. Это ты ей сказал, чтобы в школу без меня шла?

С невинным видом пожимает плечами:

— Может быть.

Хочется задать самый глупый в данной ситуации вопрос "Зачем?", но сдерживаюсь. И так понятно зачем, но моя неуверенность все еще слишком сильно жужжит в груди. Все еще нашептывает о том, что Яроцкому не могла понравиться такая, как я. Только не после Вероники. И не после войны, что между нами была.

Собираюсь просто кивнуть и молча сесть на мопед, как замечаю свежую ссадину на левой скуле Макса и неосознанно протягиваю руку к его лицу. Тот мягко ловит меня за запястье и слегка отшатывается.

— Все в порядке, — больше не улыбается.

— Откуда это? — смотрю на него напряженно. — Ты же не…

— Все в порядке, Лиза, — настойчиво. Держит меня за руку и мягко притягивает к себе, обхватывая второй рукой за талию.

— А у тебя? — будто в глазах моих ответ отыскать пытается.

Неловко прочищаю горло и отвожу взгляд.

— Да… да, все хорошо.

— Как мама? Шок прошел? — улыбается.

— В порядке. Сказала, мне конец, если снова увидит нас рядом. Собирается Нине Эдуардовне звонить с просьбой, чтобы она нас рассадила.

— А ты?

— Что я? — смотрю в улыбающиеся глаза Макса и вновь испытываю это: запредельный трепет и опасение.

— Ты ведь не хочешь, чтобы нас рассаживали?

— Нет, — отвечаю тихо спустя паузу. И все еще поглядываю на ссадину на его лице.

"Во что ты опять вчера ввязался, Яроцкий?"

Одевает шлем мне на голову и кивает назад.

— Учиться едем, или как?

* * *

Этот день был не просто одним из сумасшедших дней в школе. Этот день я заслуженно могу назвать самым сумасшедшим, самым сумбурным, а также удивительным днем из всех, что со мной случались. И причина лишь в нем — в Максе. В его поведении, в его взглядах, в его жестах и словах. С самых школьных ворот, когда он помог мне слезть с мопеда и забросил мой рюкзак к себе на плечо, а второй рукой обнял меня, собственнически прижав к себе, что-то внутри меня больно затрещало, раскололось надвое. Я никогда не была особо суеверной и во всякие дурные предчувствия не верила, просто гнала прочь, но с сегодняшнего утра оно меня не покидает — стоит подумать о том, чем могут закончиться наши отношения (которые таковыми никто еще не обозначил), в груди, будто петарда взрывается, страшно становится.

А вторая часть меня готова светиться миллионами крохотных лампочек, стоит Максу просто взглянуть в мою сторону. Горечь и печаль никуда не исчезла, она все там же — в глубине его зеленых глаз, но теплота, которая в них появилась, блеск, словно первый лучик солнца сумел пробиться сквозь пучину туч, будто волшебством наполняют душу. Хочется парить, хочется улыбаться, хочется поверить в то, что все это происходит со мной на самом деле — это не сон.

Я не могу отвести глаз от человека, которого считала жестоким монстром, пока не поняла, какой ранимый он на самом деле. С какой осторожностью держит за руку, поглаживая подушечкой большого пальца мою вечно холодную кожу. С каким безразличием к окружающим обнимает меня за плечи, идя по школьному коридору; будто видит и слышит только меня. С какой искренностью этот монстр может улыбаться со всяких глупостей, которые сегодня в рекордном количестве сыплются у меня изо рта.

Я встревожена. Я сбита с толку. И кажется… будто за спиной выросли крылья.

Даже острые взгляды Светлаковой так не тревожат. Между ними ведь нет больше ничего, так? Я верю ему — в то, что Макс сказал мне вчера. Хочу верить, что он и правду не обещал Веронике ничего серьезного, предупреждал, что так будет. Пытаюсь убедить себя, что не разбивала силой их пару… даже наоборот — бежала от чувств, как могла. Спасалась от них, но оказалась слишком слабой. Чувство вины, так или иначе, саднит на душе, ведь как ни крути, я стала разлучницей, хоть и не желала этого. И даже несмотря на то, что происходящее между мной и Максом кажется туманным сном, сложным и практически невозможным, я больше не готова его отпускать. Смотрю на него и, даже зная, каким печальным будет финал для нас обоих, я не хочу его отпускать. Не сейчас. Не так скоро.

Также пора признать, что освоение материала и учеба потерпели двойное фиаско. Теперь я не просто плохо понимаю учителей, теперь я их даже не слышу. Все мои мысли о Нем, все мои разговоры с Зоей о Нем, все на кого я хочу смотреть, это Он.

Берет меня за руку, переплетает пальцы и опускает под парту к себе на колени. Берет ручку в левую руку и делает вид, что записывает то, что диктует учитель. Левой рукой.

Не могу сдержать смеха.

— Это тайский? — киваю на тетрадь Макса.

— Вполне возможно, — ухмыляется, старательно выводя каракули, а мне еще больше при виде его стараний смеяться хочется.

Пытаюсь забрать свою руку, чтобы дать ему возможность нормально писать, но Макс не отпускает.

— Еще не согрелась, — шепчет, взглянув на меня украдкой.

— У меня всегда руки холодные.

— Правда? — будто удивляется. — Давай вторую.

— Нет. Я не смогу писать.

— Потом у меня перепишешь.

— Я не понимаю тайский, — смеюсь, пытаясь спрятать от Макса вторую руку.

— Опять эта парочка, — обреченно вздыхает у доски Мария Петровна. — Почему вас еще не рассадили?

— Простите, — виновато опускаю глаза, но не могу избавиться от улыбки.

— Повторите, пожалуйста, последнее предложение, — с серьезным видом просит Макс. — Я не успел записать.

Во время обеда, Зоя требовала выложить ей все подробности нашего вчерашнего свидания (именно так она обозвала то, что было у нас с Максом вчера), а я старательно делала вид, что ничего такого не произошло. В итоге, когда Зоя спросила, целовались ли мы, кровь так быстро прилила к лицу, что глупо было отрицать и косить под дурочку.

— Я все еще ему не доверяю, — прошипела, после того, как вдоволь напищалась на всю столовую, не сдержав восторг. — К тому же про мегеру не стоит забывать. Такие, как она не прощают, когда у них парней отбивают.

Ну, вот и аппетит пропал.

Бросаю вилку в тарелку с картофельным пюре и вымученно смотрю на Зою:

— Тоже так считаешь?

— Чего?

— Ну… что я отбила у Светлаковой Макса.

— Нееет, Лиз. Это не так.

— Так. И сама знаю, — понуро смотрю в тарелку с пюре.

— Ну и дура, — фыркает Зоя. — Со Светлаковой он деградировал, а с тобой… вон, только посмотри на него, светится весь. Упс. — Зоя выпрямляется на стуле. — И этот светлячок к нам сейчас идет.

Макс ставит поднос с едой на наш стол и опускается на стул рядом со мной.

— Ты теперь и сидеть с нами будешь? — предвзято косится на него Зоя.

— Проблемы? — Макс одаривает ее многозначительным взглядом.

— У меня — нет, — Зоя опускает уголки губ вниз и пожимает плечами. — А вот у тебя будут, если Лизу еще хоть раз обидишь. Понял, нет?

— Зоя, — шиплю, толкая ее под столом ногой, чтобы лишнего не взболтнула. Не дай Бог проколется, что про игру знает. И особенно про четвертое задание.

Макс с расслабленным видом откидывается на спинку стула, позабавлено смотрит на Зою и крутит вилку между пальцев:

— Это в стиле: каждая лучшая подруга должна сказать что-то подобное, да?

Зоя манерно оттопыривает верхнюю губу, словно американских фильмов с темнокожими девушкам в главных ролях насмотрелась, и закатывает глаза.

— Это в стиле: если ты, чувак, встречаешься с моей подругой, то будь готов к расплате, если хоть раз ее обидишь.

— Мы не встречаемся, — стреляю в Зою злобным взглядом, а на Макса вообще в этот момент смотреть не хочу, хватает и его приглушенного смеха.

— Что я такого сказала? — искренне не понимает Зоя, и я снова толкаю ее ногой под столом.

— Ай.

— Хватит, Зоя.

— Нет, ну а что я такого сказала?

— Я тебя понял, Зоя, — как бы невзначай вставляет Макс, и я разворачиваю к нему голову. Не выдерживаю взгляд и принимаюсь активно ковыряться вилкой в тарелке.

— И чтобы никаких секретов.

— Зоя.

Убью ее. Просто убью.

На пятый урок Яроцкий не приходит. И все-таки, у нас друг от друга слишком много секретов. У него. И у меня тоже.

Урок физкультуры проходит в зале. Совмещены два класса: наш и 11 "В". Девчонки возможности посплетничать не упускают, пока ждут учителя; так и чувствую их любопытные, и даже осуждающие взгляды на себе.

— Да что он в ней нашел? — вроде и шепчутся, но так чтобы я наверняка слышала.

— Она же страшненькая. Бледная какая… так и не скажешь, что за границей отдыхала.

— Да-а… и что только Яроцкий в ней увидел?

— А ты прикинь, как Вероника себя чувствует?

— Угу, не позавидуешь. Вовремя она за голову взялась.

— Не слушай их, — Зоя толкает меня в бок. Зоя уже в форме и в кроссовках, готова к занятию.

— Да я и не слушаю, — пожимаю плечами.

— На тебе лица нет.

— Трахнет ее и бросит, — громче говорить начинают.

— Да сто пудов.

— Не слушай, — Зоя вновь толкает меня в бок. — Когда папа в ночную уходит?

— В пятницу.

— Значит, в пятницу и сделаем это.

Выпрямляюсь, как струна, по коже ледяная дрожь проносится.

— Зоя…

— Времени нет. В пятницу. Все, Лиз. Сделаем по-быстрому и уберемся. Бабуля нас прикроет.

— Нет, не прикроет.

— Прикроет, — Зоя в меня глазами стреляет. — А когда уснет, мы и свалим тихонько.

— Ох, Зой… — тяжело вздыхаю.

— Она ж еще и целка, да? — вновь разговор невольно слышу и скукоживаюсь вся.

— Не надо, Зоя, — шиплю, притягивая ее к себе за рукав, потому что та уже в атаку бросаться собирается. — Они только этого и добиваются. Провоцируют.

Зоя шумно выдыхает и все же опускается на скамью рядом со мной.

— А с другой стороны Яроцкий тоже давно уже не айс. Я даже поздравила Светлакову, что она его бросить решила.

— О, как, — посмеивается Зоя. — Слыхала? Все, ты не разлучница, Лиз. Можешь расслабиться.

— Ага, особенно после того, что папа сказал, — продолжают свои сплетни.

— Точно. Нафиг этого Яроцкого. Тот еще псих.

— Весь в мамочку.

И дружное хихиканье эхом проносится по залу, когда я не сдерживаюсь и все же удостаиваю эту веселую компанию девчонок презрительного взгляда.

— Так, это правда? — говорит одна из них и на меня как бы случайно косится.

— Слышала, как они с мамой на кухне обсуждали то, как хорошо, что мы с сынком психопатки в одном классе не учимся, — блондинка перебрасывает длинные кудри за спину и стреляет в меня гадким взглядом. — Не повезло некоторым.

— О чем она? — непонимающе протягивает сбоку Зоя.

— Ага, — весело протягивает та же блондинка. Вспоминаю, что ее вроде бы Настя зовут, — прикинь, как я офигела?

— Еще бы… Мамаша психа из психушки сбежала. Спать страшно. Лучше бы она сдохла там.

Не помню, в какой момент поднялась на ноги. Не помню, как делала шаги. Помню лишь, как Зоя что-то вслед закричала, а я в этот момент уже схватила эту блондинистую гадину за грудки и вздернула на ноги.

В ушах звенит, голова идет кругом, но впервые в жизни меня одолевает такая слепая ярость, когда я собственными руками готова размазать эту дрянь по стенке. И плевать, даже если она лгала.

Блондинка смотрит на меня во все глаза и еще что-то пытается сказать, как вдруг раздается громкий хлопок и ее голова круто разворачивается вбок, а на щеке пылает красное пятно.

Я не трогала ее…

Это не я…

Я не трогала ее.

Кулаки разжимаются, и блондинка со звонким всхлипыванием падает на скамью, прижимая ладонь к щеке.

— Услышу еще хоть слово об этом и, клянусь, убью тебя на хрен, — свирепо шипит Вероника, хватая блондинку за волосы.

— Поняла… поняла… прости, — рыдает та, и за нашими спинами раздается свисток Дмитрия Александровича.

— Хочешь что-то добавить? — горящими злобой глазами, Светлакова смотрит на меня. — Давай, пока я держу ее.

— А ну-ка прекратить, — кричит учитель, шагая к нам. — Светлакова. Отпусти ее. Ты что творишь? Ты что… ты… ты… ты УДАРИЛА ЕЕ?

— А это не я, — легкомысленно улыбается Вероника, будто от грязи отряхивая ладони. — Да, Насть? — кивает блондинке. — Кто тебя ударил? Багрянова?

— Д-да… Да. Багрянова, — нерешительно кивает Настя, и все подружки хором это подтверждают.

— Багрянова, — закипая от возмущения, кричит Дмитрий Александрович. — Живо. К ДИРЕКТОРУ.

Глава 12

Антон Павлович уже минут десять выхаживает по своему кабинету, отстукивая каблуками по старому паркету и молчит. Сложил руки за спиной, лоб нахмурил, ходит и молчит. Раздумывает, скорее всего, над тем, какой подход ко мне подобрать, как не сорваться и не накричать, как не выплеснуть на меня возмущение от сложившейся ситуации и не переборщить. Ведь это я якобы сделала. Я, а не тот, кого без лишних опасений можно отчитать по полной программе.

Сижу в мягком стуле напротив директорского стола и ничего не чувствую. Ни обиды, ни злости на Светлакову, которая подставила меня, ни на блондинку Настю и ее подружек, которым смелости не хватило озвучить правду.

Вообще ничего не чувствую, кроме… кроме тревоги за Макса. Такой острой, что приходится заставлять себя сидеть на месте и ждать пока разбирательство с директором закончится, чтобы потом умчаться из школы, найти его и… И… как я спрошу у него об этом?

"Где твоя мама, Макс? Правда, что она в психиатрической клинике лежит"?

Нет. Так нельзя. Я все еще не считаю, что имею достаточное право задавать ему подобные вопросы. Поцелуй — это не билет в каждую дверку его души. Наш поцелуй — только начало долгого пути. Самое начало.

— Итак. Лиза, — наконец выбрав способ действий, Антошка опускается за свой стол, складывает на нем руки и смотрит одним из тех взглядов, каким обычно в душу психологи залезть пытаются. — Прежде чем я позвоню твоим родителям, давай обсудим это еще раз. Спокойно, без эмоций. Хорошо?

Киваю.

— Вероника? — Антон Павлович смотрит на Светалкову, занимающую один из стульев стоящих в ряд у стены, и та также кивает без особого энтузиазма.

— Лиза, — и вновь в меня взглядом вперился. — Это правда, что ты… ты ударила Настю Абрамову по лицу?

— Нет.

— Лиза, — с нажимом. — Поверь, что в данной ситуации ложь только усугубит дело. Родители Насти уже едут в школу. Твоей маме я позвоню сразу после нашего разговора, и как только все соберутся здесь нам предстоит разобраться со всем мирно и как можно тише. Данные инциденты в школе не приемлемы, понимаешь? Ты ведь хочешь, чтобы все разрешилось без последствий?

— О каких последствиях вы говорите? — смотрю на директора хмуро. — Меня выгонят из школы?

— Нет, — Антошка снисходительно кивает. — Не выгонят, если мы решим эту проблему тихо и пойдем друг другу навстречу.

Это просто смешно.

— Я не делала этого. Я не била Абрамову.

— Все это видели. Вероника? — директор смотрит на Светлакову. — Ты вмешалась в драку, верно?

Светлакова хило пожимает плечами:

— Наверное.

— Но это не так, — возмущение берет надо мною верх. — Это не так, Антон Павлович.

— Ты, Лиза, схватила Абрамову за… как это правильно выразиться? Ты… ты схватила ее и толкнула в стену. Разве нет?

Молчу. Чувствую, как кровь начинает бурлить в ушах, а кулаки до боли в пальцах сжимаются.

— Не отрицаешь. Это хорошо, — строго смотрит на меня директор. — Более того, насколько мне известно, это не первый инцидент, когда ты позволила себе распускать руки в стенах школьного учреждения. Вероника… я все верно говорю? Лиза ударила и тебя, так ведь?

Поверить не могу…

Боже, просто поверить в это не могу.

Смотрю на Светлакову во все глаза и испытываю такой коктейль чувств, что даже не знаю: плакать мне или смеяться.

А Светлакова даже бровью не ведет. Смотрит в ответ ледяными, полными ненависти глазами и таким фальшивым, страдальческим, оскорбленным голосом отвечает:

— Да, Антон Павлович. Недавно Лиза ударила меня по лицу. В школьном туалете. Моя соседка по парте может это подтвердить.

— Она видела, как это происходило?

— Нет, но… она видела след на моей щеке, который появился сразу после того, как мы с Багряновой вернулись в класс.

— Лиза, — строго зовет директор, а я продолжаю смотреть на Веронику с приоткрытым ртом. — Лиза, это правда?

Медленно разворачиваюсь к Антошке и слышу себя будто со стороны:

— Да, это… правда.

Следует тяжелый вздох, и вновь каблуки директора отстукивают по старому паркету.

— Но я не… Я не трогала Настю. Почти… не трогала.

— Довольно, Лиза. Я рад, что ты хотя бы в чем-то призналась, но далее мы будем говорить только в присутствии родителей. Вероника, твоему отцу я тоже позвоню.

— Он не приедет, вы же знаете.

— Тогда матери.

— Она тоже не приедет, — негромко усмехается Светлакова. — У меня нет претензий к Багряновой, Антон Павлович. Не стоит вмешивать мою семью. Я не собираюсь предъявлять никаких обвинений.

Вот же…

Но она уже это сделала.

— Чего ты добиваешься? — шепчу, качая головой.

— Ничего, — скользко улыбается Вероника. — Ты виновата, а значит, должна быть наказана.

— Хочешь, чтобы меня со школы выгнали?

— Хватит, девочки. Вы мешаете мне звонить.

— Может и так, — Светлакова с безразличным видом пожимает плечами. — А может, и нет.

— Эй. Стой. Стой. Туда нельзя, — раздается голос секретаря из приемной за закрытой дверью. — Стой, кому говорят. Яроцкий.

Но уже поздно. Дверь кабинета Антона Павловича распахивается и на пороге появляется запыхавшийся Макс.

— Простите, Антон Павлович, — мямлит сзади секретарша. — Он меня не слушал.

— Максим? Тебя я не вызывал, — директор указывает на Макса телефонной трубкой. — Можешь забирать Веронику, и уходите. Оба.

Но Макс не смотрит на Светлакову. Не уверена, что он даже заметил ее.

Насквозь промокший от дождя, тяжело дышит, словно долго бежал сюда, без куртки и даже без кепки… Макс смотрит только на меня.

— Пошли, — в три больших шага настигает, берет за руку и поднимает со стула.

— Нет-нет-нет. Я не имел в виду Багрянову, — непонимающе восклицает директор, пока Макс подхватывает с пола рюкзак и за руку тянет меня к двери.

— Макс, я не уверена, что это правильно… — шепчу ему в спину.

Бросает на меня короткий, но тяжелый взгляд, затем на Светлакову, которая провожает нас с лицом полным равнодушия, и снова на меня:

— Я забираю тебе отсюда. И мне плевать, кто и что тут кому сделал.

* * *

— Заходи быстрее, — Макс распахивает передо мной дверь своего дома. Заходит следом и закрывает дверь на замок. — Ты промокла вся.

— Откуда ты узнал? — Дождь и промокшая одежда меня сейчас меньше всего интересуют.

Выдерживает паузу, упирая руки в бока и коротко выдыхает:

— Зоя позвонила.

— Зоя позвонила, — повторяю с тупым видом.

— Она все рассказала. И твоя подруга все видела. И не она одна, свидетелей достаточно, так что… — Осматривает меня с головы до ног и вновь вздыхает. — Снимай пальто.

Не двигаюсь.

— Ты промокла.

— Ты больше. Где твоя куртка?

— Оставил, — дергает плечом. — Оставил там, где был. Черт, — ерошит пальцами мокрые волосы. — Кепку тоже оставил. Снимай, — тянется к верхней пуговице на моем пальто, а я делаю шаг назад.

— Мне нужно домой. Мама… Директор уже позвонил ей. И она будет в еще большем бешенстве, когда узнает, что ты забрал меня.

— И что? — коротко усмехается спустя паузу и делает шаг вперед. — Лиза?

— Ты не понимаешь. Ты не знаешь моих родителей.

— Я знаю, что избавил тебя от нервотрепки и той хрени, что лил тебе в уши Антошка, разве для твоих родителей не это должно быть главным? Не твое спокойствие?

— Только не рядом с тобой.

Вижу с какой силой сжимаются его челюсти, играя желваками. Лоб хмурится, а глаза наполняет горечь:

— Я больше никогда не сделаю тебе больно.

— Знаю, — хрипло, тихо. — Просто… просто, я не знаю… все так сложно.

— Это пока, — делает еще полшага вперед и осторожно касается ладонью моей щеки.

— Нет, — качаю головой, глядя Максу в глаза и вижу в них слабый огонек надежды. — Так будет всегда.

— Почему? — тихонько усмехается, опуская вторую ладонь мне на щеку. — Из-за твоей болезни?

Как минимум.

— Ты не знаешь всего, — качаю головой.

— Расскажи.

— Я… — опускаю глаза, чувствуя, как горький комок образуется в горле. — А ты? Сколько у тебя секретов?

Усмехается вновь, будто ничего проще я и спросить не могла.

— Что ты хочешь знать? Я расскажу тебе, что угодно, Лиза, только…

— Только не сейчас. Да?

Замолкает.

— Некоторые вещи я не могу рассказать сейчас. Пока не пойму, что Оскар и остальные задумали. — Запускает руку в карман джинсов и показывает мне серебристую флэшку на красной ленточке — ту самую. — Во время пятого урока я встречался с Деном. Он вернул мне ее.

— Вернул? — дыхание учащается, но никакого облегчения и в помине не испытываю. — Вот так просто?

— Ден не самый плохой парень в их компании. Но и ему я не доверяю. Еще вчера он не хотел ее отдавать.

— Это поэтому у тебя на лице… — провожу кончиками пальцев по подсохшей ссадине на скуле Макса и тут же отдергиваю руку обратно; словно током прошибло.

— Это ерунда. Он ее отформатировал при мне, но…

— То есть ты не смотрел?

Хмурит брови:

— Я же сказал, Лиза, что никогда не смотрел компроматы.

— Да, но…

— Думала, не удержусь в случае с тобой? — уголок губ приподнимается в улыбке. — Мне не интересно, что на ней было. Если это твоя тайна, то она только твоя. Знаю, что ты хочешь сказать, — опережает меня, — и я не идиот, чтобы поверить Дену на слово. А он не такой идиот, чтобы не уметь делать копию файлов, но… Если он это сделал, значит у них на уме что-то другое, что-то еще более безумное, чем игра по обычным правилам. А если нет… значит, они решили тебя отпустить.

— Может и так, — не очень правдоподобно прозвучало. Кому, как не мне, знать, что на уме у Оскара и остальных?

Если Ден и вправду не делал копий, то только по одной причине: компромат для управления им больше не нужен. Вот он — стоит передо мной, — новый рычаг управления мною. Макса просто отстранили, чтобы не вмешивался. И Макс понятия не имеет, в какой роли выступает теперь.

— То, что Ден отдал мне флэшку, вызывает еще больше подозрений, — говорит спустя паузу, сбрасывает с ног ботинки и шагает к лестнице. — Но я узнаю, в чем дело. И, даю слово, тебя, Лиза, они и пальцем не тронут.

"Меня, может, и нет. А вот тебя… тебя они тронут, Макс, если я не выполню четвертое задание и если… если ты вообще узнаешь о четвертом задании."

Исходя из этого, возникает новый вопрос: почему Макс не должен знать? Точно просто потому, что он может помешать?..

И вот теперь еще более страшно становится. Макс, скорее всего, прав — Оскар и остальные задумали нечто иное, нечто грандиозное.

— Каким было пятое задание? — спрашиваю упрямо. — Скажи мне.

— Зачем? — разворачивается ко мне на первой ступени лестницы. — Тебе больше не нужно это знать.

О, ошибаешься.

— Да почему вы все от меня это скрываете? Ты. Полина. Что такого было в этом пятом задании?

— Я не могу тебе сказать. Не сейчас.

— Да почему?

Упирает руки в бока и тяжело вздыхает:

— Ради тебя же, — разворачивается и шагает вверх по лестнице.

— Полина сказала, что ты знаешь, почему она звонила тебе.

Вижу, как лицо вновь напрягается, будто ему не просто тяжело говорить об этом, будто даже думать об этом тяжело.

— В чем дело, Макс?

— Я не знаю, зачем она звонит мне, — отвечает не сразу. — И знать не хочу.

— Ты… ты обещал не врать мне.

— Я не вру.

— Значит, врет моя сестра?

— Для нее это в новинку, что ли?

Нет… Полина хорошо врать умеет. Но в этот раз что-то не так. Чувствую это. Зачем ей вообще звонить Яроцкому? Ради чего?

— Ты точно не знаешь, что ей от тебя могло понадобиться?

— Я не знаю, чем могу ей помочь.

— Это не ответ.

— Это ответ, Лиза. Я переоденусь и отвезу тебя домой.

— Эм-м… ладно, — соглашаюсь спустя паузу, топчась на месте.

— Так и будешь там стоять?

— Да. То есть… то есть ты просто говорил, что наверху…

— Я шутил, — далеко не весело усмехается. — Разве ты не хочешь увидеть мою комнату?

"Не уверена, что я даже в доме твоем должна находиться".

Пожалуй, комната Макса представляет из себя совершенно не то, что я ожидала увидеть. Это… эта комната словно и не принадлежит дому Яроцких. Будто я совершенно в другой дом попала. И здесь даже не холодно.

Коричневый цвет преобладает во всем интерьере, меняются лишь оттенки. Широкая деревянная кровать аккуратно застелена гладким одеялом цвета горького шоколада. Тяжелые шторы на окне отливают бронзой и плотно задернуты. На темном потолке ярко горят несколько встроенных светильников. Стены кажутся намеренно состаренными и выкрашены в ореховый, а напротив широкого стола на толстых ножках — ничем не прикрытая кирпичная кладка на которой развернута карта мира.

Ровно по центру светлым пятном лежит круглый коврик с коротким ворсом; на нем раскидано несколько учебников, будто никому не нужный мусор. В остальном же… такую чистоту и порядок даже в нашей с Полиной спальной не всегда увидишь. Ни одной вещи на кровати. И даже спинка стула не служит вешалкой ни для одной из рубашек; двери встроенного в стену шкафа закрыты, но почему-то даже не сомневаюсь, что вещи в нем находятся в идеальном порядке… ровные стопочки, вешалки…

Оборачиваюсь и обнаруживаю справа от двери ряды открытых полок заставленных различными "мальчишескими штучками", вроде фигурок из конструктора Lеgо, роботов, чего-то похожего на внутренности различных бытовых предметов: моторчики, шестеренки, платы… На верхней полке — книги, стопки тетрадей. А на самой нижней несколько фоторамок опущенных изображением вниз, так что не понятно, есть ли в них вообще фотографии.

Слышу звук отъезжающей двери и круто разворачиваюсь обратно.

Я же говорила — идеальные стопки одежды в идеальном шкафу идеальной спальной Яроцкого.

— Что? — спрашивает, стоя ко мне спиной.

— Ничего, — смотрю, как вытаскивает из стопки черную футболку и бросает на кровать.

— Не это ожидала увидеть?

— Возможно.

Бросает многозначительный взгляд на меня и слабо улыбается:

— Банки из-под пива, бутылки, окурки, мусор?

— Нет, — вновь смутиться вынуждает. — Просто… просто в твоей спальной все так… правильно.

— Правильно?

Быстро добавляю:

— Но гораздо лучше, чем внизу.

— А, спасибо, — вижу, как плечи дергаются от беззвучного смешка, возвращается к одежде в шкафу, достает джинсы и также бросает на кровать.

Пора бы мне уже и выйти.

— Я здесь только сплю, — говорит вдруг, и я замираю на пороге. — И то не всегда.

— Понятно.

— В основном внизу. Спал внизу. Диван Ярослав тоже скоро заберет.

— А отец против не будет?

То ли фыркает, то ли усмехается:

— Не будет. — Сбрасывает на пол мокрую рубашку и стягивает через голову футболку, когда я понимаю, что все еще не вышла из комнаты, все еще стою на пороге и провожаю каждое движение Макса завороженным взглядом. Боже, я смотрю, как он раздевается. Смотрю на обнаженную спину, на гладкие мышцы, перекатывающиеся под влажной кожей от его движений…

Вдруг оборачивается, а я отворачиваюсь — как по лучшему сценарию самых неловких ситуаций в мире.

— Я… я… — не могу договорить и просто вылетаю из спальной в коридор.

— Я не стесняюсь, — приглушенный смех в ответ.

А я — да.

Делаю глубокий вдох и для чего-то щипаю себя за руку.

— Зачем ты привез меня к себе? — считаю, что перевести тему — лучшее, что могу.

Слышу, как гремит пряжка ремня, а я зажмуриваюсь до белых пятен перед глазами, потому что фантазия уже вовсю рисует в голове Яроцкого в одних боксерах.

— Не знаю. Просто мне нравится, когда ты здесь, — отвечает.

— Я здесь всего второй раз.

— Знаю. И мне нравится это. — Показывается из двери, упирается рукой в косяк, кусает нижнюю губу и пристально смотрит мне в лицо, пока я лопатками вжимаюсь в стену и слушаю, как с каждой секундой учащается мое сердцебиение.

— Я переоделся, — бровями дергает.

— Хорошо. Отвезешь меня домой? Или…

— Лиза, — приближается на шаг и будто с виной смотрит, — ты все еще меня боишься?

— Я никогда тебя не боялась, — почему-то лишь шептать в ответ получается. Будто стены подслушивать могут.

— Тогда что?.. Что мне сделать, чтобы ты верила мне?

— Я верю тебе.

— Неправда.

Может быть. Я не могу верить ему до конца. Только не сейчас — когда все настолько запутано.

Я даже самой себе не верю.

— Что случилось с твоей мамой? — шепчу еще тише. — Почему они о ней так говорят?

— Тебя это пугает?

— Возможно…

Вздыхает, опуская плечи.

— …то, что они говорят так о твоей маме.

И будто другими глазами на меня смотрит. Искрится в них что-то такое теплое, родное… опять обнять хочется, уткнуться носом в грудь и не отпускать его долго-долго.

Нежно касается ладонью моей щеки, и большим пальцем плавно поглаживает скулу.

— Я говорил тебе, что иногда от любви люди сходят с ума?

Дрожать начинаю. Просто от его голоса.

— С моей мамой так и произошло. Через несколько месяцев после похорон Костика, отец запер маму в психушке. Лучшего решения не нашел.

А я не нахожу слов, чтобы ответить. Не просто говорить сложно — дышать сложно.

— Она любила его до безрассудства. Отец — единственный, кого она любила, о ком думала, о ком переживала… — Макс горько усмехается. — А он изменял ей. Долго изменял. А она все больше подсаживалась на алкоголь, угрожала ему. Несколько раз пыталась покончить с собой…

— Я… мне… мне так жаль, — осторожно кладу ладонь ему на грудь и чувствую как быстро бьется его сердце.

— Все нормально, — болезненно улыбается, накрывая мою ладонь своей.

— Как она сейчас?

Фыркает:

— Недавно сбежать пыталась, вот слухи и поползи. Видимо отец забыл кому-то приплатить в этом месяце. Лиза… не смотри так, будто это ты в этом виновата.

А дальше… что-то во мне щелкает, что-то делает смелее, что-то будто в спину толкает, и вот я уже обнимаю Яроцкого. Обвиваюсь руками вокруг его шеи, прижимаюсь к груди и вдыхаю запах дождя, которым он пахнет.

Не сразу, будто с трудом понимая, что я только что сделала, Макс обнимает меня в ответ и еще крепче прижимает к себе.

— Ты ведь не жалеешь меня? — надломлено шепчет.

— Нет. — Возможно, это не совсем правда. Но то, что я испытываю к Максу не просто жалость, это нечто большее, нечто заставляющее понять его, сопереживать ему.

— Тогда почему вдруг обняла? — чувствую, как вздрагивает от тихого смешка, и я еще крепче обнимаю его в ответ.

Разве слова здесь нужны?..

— Это так неправильно… — шепотом скользит по коже. — Всего этого не должно было быть, но я не могу… Лиза, я не могу бежать от тебя. Пошло все к черту, просто будь со мной. Пусть все они катятся, просто… будь со мной.

Поцелуй… соленый и самый прекрасный на свете. Я не знаю, чьи это слезы: мои, или Макса на наших губах… Не знаю, плачу или нет, не знаю, даже в какой момент сама его поцеловала. Но это был один из самых правильных поступков в моей жизни. Чтобы ни случилось, знаю, что никогда о нем не пожалею.

Зарываться пальцами в мокрые от дождя волосы и чувствовать их прохладу, когда внутри все горит. Повторять движения его губ, его языка… увереннее, решительнее. Прижиматься к его телу, ощущать жар, который от него исходит, полной грудью вдыхать его аромат, изучать рот, таять от прикосновений, от слов, услышанных двумя минутами ранее, и понимать, что об этом мечтала, этого ждала. Чтобы все было именно так, чтобы от чувств хотелось взлететь, чтобы от каждого его взгляда, от каждого слова, от каждого прикосновения хотелось мурлыкать, прижаться к нему щекой и показать, каким счастливым он меня делает.

Это вымученное счастье, с горьким привкусом, недолговечное. Но оно мое. Только мое, и я ни с кем не стану его делить.

"Пусть все они катятся…"

Макс тяжело дышит, задевая мою грудь своей и, не отрываясь от моих губ, мягко толкает к стене. Кружит языком у меня во рту, скользит по кончикам зубов и осторожно покусывает за губу…

Такого со мной еще не было. Будто земля уходит из-под ног, голова кружится, как никогда сильно, от ощущения полета, от эйфории… Дыхание учащается с каждой секундой, становится громким и отрывистым. Мне не хватает воздуха. Нам не хватает воздуха.

Отстраняюсь от его губ лишь на секунду, но Максу воздух будто и не нужен, он продолжает меня целовать. Нежно губами по линии челюсти, выше — к уху, касается языком мочки и наверняка чувствует, как сильно я вздрагиваю, даже пугаюсь собственных ощущений. Это страсть? Она самая? Жгучая потребность всецело отдать себя ему — тому самому, единственному. Стать его, подарить себя ему…

Боже… Сумасшествие.

Оставляя влажную дорожку на моей шее, скользит губами вниз, поддевает пальцами ворот пальто и целует меня в ключицу… Так нежно, так осторожно, будто я могу разбиться в его руках от любого резкого движения.

Расстегивает верхнюю пуговицу пальто и целует ниже. За ней еще одну пуговицу, еще одну и еще… пока пальто не соскальзывает с моих плеч и не падает к ногам.

Кружит языком по шее, мягко прикусывая, шумно, отрывисто дышит, забирается под рубашку на моей спине и касается ладонью кожи сплошь покрытой мурашками.

Возвращается к моим губам и глубоко целует. И еще глубже, еще отчаяннее, когда из моего рта вырывается неконтролируемый стон, о котором я даже не подозревала. Все рушится… мои убеждения, мои ограничения и прежняя уверенность в том, что не так это все должно происходить — позже, в более взрослом возрасте. Я не была готова — какой же глупой я была. Когда, если не сейчас? С кем, если не с ним?

Но и в этом я ошибалась.

Стоит ему коснуться пальцами верхней пуговицы моей рубашки и все бабочки в животе превращаются в груду тяжелых камней. Желание, волнение и уверенность превращаются в острый страх. И я отталкиваю его, прижимая руки к груди, будто щит. Смотрю на Макса в ужасе и только спустя долгие минуты напряженной тишины понимаю, что он смотрит на меня так же. Он испугался того, что напугал меня.

— Лиза… Лиза, прости, — обхватывает меня за плечи, когда я начинаю сползать по стене. — Я напугал тебя. Идиот. Блин, я идиот. Прости… — приседает передо мной на корточки и в полной растерянности смотрит в мои застывшие в панике глаза. — Прости, пожалуйста. Меня… меня просто накрыло. Ну, хочешь, ударь меня? Давай, врежь мне. Лиза… Не молчи… Только не молчи, пожалуйста.

— Ты не виноват, — наконец заставляю рот разжаться. Поднимаюсь на ноги, подхватываю пальто и шагаю к лестнице.

— Лиза, — догоняет меня, обнимает и прижимает к себе. Я не сопротивляюсь. Не хочу сопротивляться. Макс, правда, ни в чем не виноват. Проблема во мне.

— Это больше не повторится, обещаю. Я… я не знаю, просто с катушек слетел. Ты меня с ума сводишь. — Тяжело сглатывает. — Прости. Прости… Я не знаю, что еще сказать.

— Все хорошо, — шепчу, обнимая его в ответ.

"Все хорошо, — повторяю про себя. — Мне просто нужно справиться со своими страхами".

Глава 13

— Она не делала этого, Андрей. Лиза, ты ведь не делала этого? — мама с грохотом ставит кружку с кофе на стол и по белоснежной скатерти медленно расползается коричневое пятно.

— Я знаю, что она этого не делала. Не ори, — рычит папа, сидя на табурете и нервно потирает ладони. Кивает на закрытую дверь кухни и снова смотрит на маму.

Полину только недавно отправили в постель. Температура до сих пор не спала, так что видимо мама была права — ангина. А это значит, что завтра придется вызывать врача, как бы сильно Полина не упрямилась; справку-то в школу предоставить надо будет.

К слову… Полина никак не отреагировала на заявление мамы о том, что я с некоторых пор "избиваю" тех, с кем учусь в одной школе. Еле-еле допила чай, трясясь на табурете, и пустым взглядом сверля пол, а затем вернулась в постель.

— Вы все уладили?

— Да, Андрей. Вроде бы мы все уладили, — отвечает мама с нажимом. — Подруга Лизы — Зоя, очень вовремя явилась в кабинет Антона Павловича и привела других свидетелей тому, что ударила Настю на самом деле другая ученица.

— Светлакова, — подаю голос я.

— Да, но ты ее схватила, — Кажется, у мамы сдают нервы. Знаю ее это состояние… если немедленно пар не выпустит, то и вовсе взорвется. А еще у нее в "рукаве" припрятана другая карта — довольно щепетильная тема.

— Но ты ударила Веронику.

— Она это заслужила.

— Лиза… Что с тобой происходит, доченька?

— Это школа, мам. Там всегда что-то происходит.

— Да, но… не с тобой.

— Откуда тебе знать? Это моя первая четверть в выпускном классе.

Мама качает головой:

— Я не узнаю тебя. Ты не такая.

— Это потому что я не в больничной палате и с другими людьми общаться начала. — Я не язвлю, ни в коем случае. И родителям грубить не привыкла. Но это… то, что я говорю им сейчас — единственный способ защиты.

Сейчас я чем-то напоминаю себе Полину…

И от этого не легче. Я сама себя в угол загнала. Я выбрала его — Макса. И защищаться от нападок общества — все, что теперь остается. Даже родители меня не поймут. Никто не поймет. Потому что никто не знает, какой Макс на самом деле.

— Ты пропускаешь уроки, Лиза, — мама пытается говорить снисходительнее. Хватается за губку для мытья посуды и старается отмыть со скатерти пятно; лишь бы руки чем-то занять. — Лиза?

Ну, вот собственно и эта самая щепетильная тема.

Папа смотрит на меня с недоверием, а мама смотрит так, будто вот-вот собирается подкрепить это папино недоверие неоспоримыми фактами.

Макс. Разумеется, мама не станет больше терпеть его рядом со мной.

А еще мама знает, что отец никогда не причинит мне вреда, только мозги вставить отменно может, и если она со мной справиться не в силах, что еще ей остается?

— Я не хотела этого говорить, Лиза, — обреченно вздыхает мама, с понурым видом опускаясь на табурет, — но я просто не знаю, как еще до тебя достучаться.

— О чем вы? — тут же напрягается папа, стреляя в меня глазами.

— О том, что я встречаюсь с Максимом, — мрачно усмехаюсь, избавляя маму от ответа, у которой от неожиданности медленно отвисает челюсть.

— Что… что, прости?

— Ты слышала.

— Что это значит? — Когда папа переходит на шепот — спасайся, кто может. Сейчас он шепчет.

— С ка… с каким еще Максимом? — мама бледнеет на глазах и будто другую фамилию от меня рассчитывает услышать.

— С тем самым. С Яроцким, — поднимаюсь на ноги и иду к двери.

— Лиза, — и снова этот зловещий шепот папы, который в этот раз совершенно меня не пугает. — Объяснись.

— Что объяснить? — развожу руками. — Мне семнадцать. У меня не может быть парня? Подождем до тридцати? Тогда можно будет? Если я вообще доживу до тридцати.

— Лиза… что ты такое…

И тишина.

Начинают переговариваться между собой. Что-то о Паше, о Максе… что-то о том, что от Полины могли подобное ожидать, но чтобы я… Я. Да как это? Да почему?

— Я устала, — прерываю их спор. — И я хочу спать.

— Андрей, просто скажи ей, чтобы и близко к этому Яроцкому не подходила и пусть идет в постель.

Папа выпрямляет спину и поджимает губы, глядя на меня из-под тяжелых бровей:

— Это тот сопляк?

— Ты не знаешь его.

— Я знаю, что у него хватило наглости заявиться сюда и хамить мне. А еще я знаю, что это он устроил вечеринку в моем доме.

Невесело усмехаюсь и складываю руки на груди:

— Ты действительно в это веришь, пап?

И папа вновь уходит в себя. Потирает ладонями лицо и тяжело вздыхает.

— Лиза, — а мама переходит к плану "Б". Подходит ко мне, ласково в глаза заглядывает, гладит по волосам. — Доченька, ты ведь пошутила, правда? Разыграла нас? Максим он ведь… ты ведь с ним не… — Вздыхает и глядит едва ли не с мольбой. — Этот мальчик тебе не подходит.

— А кто подходит? Паша?

— Паша, он… Паша он… он нам нравится.

— Это значит лишь то, мама, что вы с папой совершенно его не знаете.

Мама хмурится:

— Вы поссорились?

— Нет.

— Я поговорю с ним завтра. Нет. Андрей. Лучше ты поговори с Пашей. Пусть они с Лизой сходят в кино, например, или…

— Хватит, — не выдерживаю. — Мама ты не знаешь ничего.

— Пусть идет спать, — велит папа, поднимаясь с табурета и ставя на плиту чайник, который только недавно закипел.

— И ты ничего так и не скажешь? — шепотом возмущается мама. — Она… Наша дочь сказала, что встречается с бандитом.

— Он не бандит.

— Значит я права? Все же встречаешься?

— Почему он бандит? — говорю спокойно и головой качаю. — Потому что на учете стоял? Ты не знаешь, что случилось?

— Смерть Кости для него не оправдание. Он ударил полицейского.

— Смерть Кости для него все равно что собственная смерть. И да, он ударил полицейского, когда тот не пускал его к другу, который умирал.

— Лизонька, успокойся…

— Ничего ты не знаешь, мама.

— Андрей. Почему ты молчишь?

— Я сказал: пусть идет спать.

— Я пошла, — выхожу в коридор.

— Вас рассадили, — говорит мама в спину. — Теперь ты сидишь с Зоей.

— Поздно, — хлопаю дверью позади себя и падаю лицом в подушку.

— Если собираешься говорить со мной — забудь, — предупреждающе шипит Полина, будто мысли мои прочитав, и уже спустя пять минут я слушаю, как она сопит.

* * *

— Кто выключил будильник? — резко сажусь в кровати и смотрю на настенные часы — 9:40. — Кто, блин, выключил будильник?

Полина ворочается в постели и странно — даже не огрызается из-за того, что я ее бужу.

Такое знакомое движение, отработанное — протянуть руку к прикроватной тумбочке и найти на ней свой телефон. И так не знакомо, черт, не найти его там.

— Где мой телефон?

— Я его забрала, — мама появляется в дверях спальной и выглядит решительно.

— Почему на тебе халат? Нет, стой, сначала скажи, где мой телефон?

— Лиза, — снисходительно вздыхает, складывая руки на груди, — я забрала его только на сегодня.

— Так, — свешиваю ноги с кровати, — мне надо в школу.

— Не надо.

— Что? — замираю.

— Сегодня ты не идешь в школу. Забыла про прием у доктора? Ты, кстати, дыхательной гимнастикой занимаешься? Как пошла в школу, обо всем на свете забыла, Лиза. Ты не знаешь, как это важно? Гимнастика, упражнения и…

— Я иду в школу.

— Нет, ты идешь к врачу. Прием в одиннадцать тридцать. Паша пойдет с тобой.

* * *

— Мама забрала у тебя телефон?

— Я не разговариваю с тобой.

— Просто ответь.

— Я не разговариваю с тобой.

— Сейчас разговариваешь, — улыбается, как ни в чем не бывало. Паша. Побрился, причесался, надушился…

Не могу… просто не могу смотреть на него без презрения. Сколько всего он натворил и даже не понимает этого. Рубашку светлую напялил, кожаную куртку, черные джинсы и отполированные ботинки. Неужели и вправду думает, что все это имеет для меня значение? Впечатление хочет произвести? Показать, что виноватым себя не чувствует, или снова вину на Макса повесить собирается?..

Да плевать, в общем-то.

— Наш автобус, — безоблачно улыбаясь, кивает на дорогу, а я продолжаю смотреть ему в лицо и мысленно удивляюсь тому, как на все сто процентов у человека может отсутствовать совесть.

Занимаю свободное сидение в самом конце автобуса, а Паша упрямо становится рядом.

— Лиза…

— Не говори со мной, — шиплю сквозь зубы, глядя как за окном проплывают серые улицы.

У кабинета доктора, Паша трижды возобновлял попытки со мной поговорить. И очень зря, потому что ничего хорошего он от меня так и не услышал.

— Ты — лжец, — не выдержала в итоге. — Ты — предатель. Ты… если бы не ты… Если бы ты не прятал письма Кости, если бы сказал мне все как есть, я бы…

— Что? Ответила ему взаимностью? — глаза Паши блестят в полумраке больничного коридора.

— Я могла бы стать ему другом, — качаю головой, — или просто могла бы прекратить его… то, что он чувствовал ко мне. Все же лучше. И тогда… Костя бы не напился. И тогда…

— И тогда его бы не сбила машина? — Паша насмехается надо мной. — Это судьба, Лиза. От нее не уйдешь. Что ты сейчас делаешь? Пытаешься обвинить меня в смерти Кости? Все эти письма… Лиза, ты не можешь поступать так со мной. Мы — друзья. Мы — лучшие друзья, а все остальное, все, что было раньше, оно в прошлом.

— Так мы друзья, да? — с горечью усмехаюсь. — Отлично. И как скоро ты и меня ножом в спину ударишь?

— Лиза…

— Как Костю. Он ведь тоже был твоим другом, да, Паша?

— Лиза Багрянова, доктор ждет.

— Иди домой, Паша. Нет больше никакой дружбы.

* * *

— У тебя забрали телефон?

— Да, Зой, — тяжело вздыхаю, плюхаясь на кровать и зажимая плечом трубку домашнего телефона.

— Ну, понятно, — с недовольством отвечает. — Я звонила тебе все утро, пока мама не ответила и не сказала, что ты в больницу с Пашей пошла. Думала, ты просто мобильный дома оставила.

— Так мама еще и на звонки мои отвечает? Круто.

— Думаю, она и эсэмэски твои читает, — у Зои уже чем-то набит рот.

— Ты вот сейчас меня нереально подбодрила.

— Всегда, пожалуйста. Главное, чтобы она и на них ответить не надумала. Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Макс был в школе? — падаю спиной на подушку, на секунду прислушиваюсь, как льется вода в душе, который решила принять Полина и продолжаю разговор. — Ну?

— Был, — чем-то хрустит Зоя. — На первом уроке. Потом ушел. Спрашивал у меня, почему ты не пришла. Выглядел твой Максимка, честно говоря, не очень. Даже жутковато.

— Я не могу ему позвонить, — прикрываю ладонью глаза. — После того, как Полина наговорила кучу денег звоня с домашнего на мобильный, родители отключили междугородние звонки. Да и… не хочу маму в лишний раз провоцировать. Она сегодня даже на работу из-за меня не пошла.

— Я могу. Позвонить?

— И что ты ему скажешь?

— Скажу, как сильно ты скучаешь.

— Даже не думай.

— А что? — Хрусь-хрусь. — Вся школа, кстати, из-за вчерашнего на ушах стоит. Кто-то уже пустил слух, что тебя выгнали.

— Не удивила.

— Ладно, давай о главном, Лиз. Завтра пятница.

— Знаю, — еще тяжелее вздыхаю.

— И раз уж мы теперь вместе сидим, скажешь родителями, что нам к лабораторной по биологии готовиться надо. Мне-то они доверяют?

— Наверное. Зой… — напрягаюсь, резко подскакивая с кровати, — я тебе перезвоню.

Бросаю телефон и иду на голоса в коридоре.

— Сказала же: Лиза занята, — решительно говорит мама и хлопает перед кем-то входной дверью.

— Кто это был? — возмущенно спрашиваю. — Мама.

— Занимайся уроками, — мама закрывает дверь на все имеющиеся замки, прячет ключи в карман халата и, как ни в чем не бывало, возвращается к готовке на кухне.

Смотрю в глазок, но никого не обнаруживаю. Зато вернувшись в комнату, вижу, как от подъезда с ревом мотора отъезжает черный мотоцикл Макса и скрывается за поворотом.

* * *

Телефон мне так и не вернули. Мама считает, что это правильно. Маме плевать на то, что я чувствую. Маме плевать на слезы. Маме вообще плевать. Главное, чтобы я больше и думать не смела о Яроцком. Слышала, как они вечером с папой шептались о переводе в другую школу.

"Это смешно", — хотелось закричать им, да погромче.

Утром пятницы Зоя ждала меня у самого подъезда — оказывается и об этом ее моя мама попросила. А еще попросила проследить, чтобы я и близко к Максиму не подходила, на что Зоя с энтузиазмом ответила: "Ну, разумеется. Какие проблемы?". А затем протянула мне свой телефон, на котором горело входящее сообщение от Макса:

"Меня сегодня в школе не будет. Надо уехать по делам. Передашь Лизе".

— Ну и чего ты улыбаешься, как дурочка? — Зоя смотрит на меня с придиркой, пока я горю от желания расцеловать телефон. — Лиииз… ну серьезно. Ни одного смайлика, ни одного сердечка, ни одного "Люблю, не могу, жду встречи", а у тебя сейчас радуга из ушей польется.

Фыркаю и возвращаю Зое телефон.

— Ты не понимаешь, — продолжаю светиться от счастья. — Это же Макс.

— Ага. То есть написать девушке вот такое скупердяйское эсэмэс для Яроцкого уже подвиг?

— Вроде того.

— Божечки… только посмотри на себя. Ты скоро какать сердечками начнешь.

— Фу, блин, Зой.

Первый урок проходит спокойно, скорее всего, просто потому, что мы с Зоей на него немного опоздали, пока обсуждали план действий на сегодня. Зато на перемене что началось…

Оказывается, старшие классы разделились на два лагеря. Первый — сочувствует Светлаковой, за то, что какая-то там Багрянова посмела ударить ее по лицу. А второй — едва ли не похлопывает меня по плечу и говорит, что я молодец. В общем, Вероника подставила не только меня, рассказав директору о пощечине в туалете, а слухи, как известно, особенно в школе, разлетаются со скоростью света, и вот, в пятидесяти процентах я уже не та странная, забитая девочка, над таинственностью которой можно поиздеваться, а вполне себе Личность. Да, представьте только, теперь я — Личность, которая съездила по роже самой популярной девочке школы.

Заучки и тихони теперь меня боготворят.

Смех, да и только.

Впрочем… нет, не до смеха. Уже к концу учебного дня меня время от времени бросало в холодный пот и потряхивало. И даже Зоя при всем своем могучем оптимизме на шестом уроке выглядела бледнее некуда и витала в собственных мыслях, так что с трудом удавалось до нее достучаться.

Это безумие — поняла я по дороге домой.

— Мы должны кому-то рассказать.

— Тогда твоему парню отобьют башку, — каждый раз напоминает Зоя. — А мы ведь этого не хотим, или я что-то не правильно понимаю? Если нет, то в принципе…

— Может обратиться в полицию все-таки? — перебиваю, глядя на нее с тревогой.

— У тебя доказательства есть? Что ты им скажешь? Над тобой и этой игрой просто поржут. А Оскару ничего не предъявят…

— Да, а потом они всей компанией защемят где-нибудь Макса.

— Такой вариант тоже допустим, — хмыкает Зоя. — Зато доказательства появятся. За избиение человека Оскару и дружкам его точно влетит, не отмажутся.

— Предлагаешь Макса наживкой сделать?

— Да расслабься. Это просто вариант.

— Нет. Нет-нет.

— Ну, значит, жду тебя сегодня вечером у себя, подруга. Будем спасать голову твоего парня. Хотя лично мое мнение — вот не заслужил Яроцкий от тебя такого самопожертвования.

Мама отпустила меня к Зое не сразу, однако все же пошла на уступки, когда позвонила классной руководительнице и удостоверилась в том, что лабораторная по биологии — не миф, придуманный ее старшей дочерью, и раз уж мы с Зоей теперь соседки по парте…

— Поздно спать не ложитесь, — провожала меня из квартиры. — И баба Женя пусть позвонит мне.

— Хорошо, мам.

— И завтра утром пусть позвонит. Перед тем, как ты уйдешь.

— Хорошо, мам.

— И без глупостей, — протягивает мне мой телефон, и я выхватываю его, как страждущий, которому предложили кружку воды посреди раскаленной пустыни. — Где все эсэмэс? — Непонимающе смотрю на маму. — И что с адресной книгой?.. Мама…

— Ты идешь к Зое, или я могу передумать?

Пришлось прикусить язык, натянуто улыбнуться и выпорхнуть за дверь.

"Теперь я понимаю, почему Полина так часто говорит им это слово… "ненавижу"".

У нас Зоей было достаточно времени, чтобы обдумать варианты четвертого задания. Алкоголь, таблетки, куриво — все это, как заверила Зоя, для нее не проблема. Курить она и раньше пробовала, а желудок прочищать умеет на "отлично". Я не стала вдаваться в подробности, хоть и прозвучало это странно.

— Еда, — Зоя сама ответила на мой не заданный вопрос. — Я прочищала желудок после еды. Слышала о таком?

— Зоя…

— Это было давно, — отмахивается. — Еще до того, как я полюбила себя такой, какая я есть. Нашла себя. Смотрела Опру?

— Эм-м… нет.

— Ну и ладно. Хочу и ем, плевать вообще. Да и… я вообще себя в этом образе отлично чувствую. Это знаешь… как моя личная стена защиты. Понимаешь?

Понимаю, что Зоя имеет в виду свой боевой раскрас, не стандартную одежду, длинные, крашенные в жгуче-черный цвет волосы… Это — ее стена защиты. Так ей комфортно.

— Я ведь красотка. Правда?

— Конечно, — с теплотой ей улыбаюсь.

— Еще варианты?

Пожимаю плечами, наблюдая, как Зоя стоит перед зеркалом и стягивает волосы в конский хвост.

— Могут… не знаю, Зой. Я, правда, не знаю.

— Сиськи вряд ли попросят показать, — усмехается, глядя на меня через зеркало. — Я точно не в их вкусе. Но на всякий случай я надела шикарный кружевной лифчик.

Ночь подкралась незаметно, и стоило нам услышать храп бабы Жени за стеной, Зоя дала команду выдвигаться.

Половина одиннадцатого ночи, тьма вокруг, хоть глаз выколи, особенно в парке, через который пришлось пойти, чтобы срезать дорогу до набережной.

"Точка" — так местные тусовщики прозвали место сбора молодежи, в которое мы направляемся. Не особо популярный у здравомыслящих людей участок суши между старой набережной и новой, разделенный мостом для пешеходных прогулок, под которым собственно и собирается та сама молодежь, жаждущая ночных приключений.

Добираться до Точки довольно долго, но Зоя посчитала, что брать такси — не лучший вариант, да и денег у нас в общей сложности лишь на поездку в одну сторону хватит, поэтому решили, что на такси поедем обратно.

— Сделаем все по-быстрому и сразу свалим. Прям вот сразу, поняла? — Зоя держит меня за руку. Ее ладони ничуть не отличаются от моих: такие же вспотевшие и ледяные.

— Прости, Зой, — уже в раз сотый извиняюсь. — Прости, что втянула тебя в это.

— Ага. Прости, что вообще твоей подругой стала и все такое, да? Просто заткнись, Багрянова. — И мягко улыбается: — Все будет хорошо. Оскар меня не из-за тебя позвал, а просто потому, что я его бешу.

— Это-то и пугает меня больше всего.

— Смотри, — Зоя останавливается и кивает вдаль. На тот самый мост, под которым кружат десятки теней, горит огонь в стальной бочке, ветер доносит до нас приглушенные звуки музыки.

— Почему полиция им это позволяет? — чувствую, как желудок от плохого предчувствия сводить начинает.

— Это маленький курортный городок, Лиз. Плати и тебе тоже все, что хочешь, позволят. Узнала у одной девчонки из школы, что в пятницу и по выходным им тут до двух ночи тусоваться позволено.

— Платить? — еще хуже становится. — Значит школьников тут не так уж и много?

— СтаршИе, — кивает Зоя. — Те еще уроды. Они весь старый район держат, вот и с ментами корешат.

— Блин… Зой, пошли домой, а?

— Поздно, — судорожный выдох вырывается изо рта Зои, а следом точно такой же из моего.

— Ну что? — смотрит на меня, а лицо при тусклом свете фонарей бледное-бледное, будто ее сейчас вырвет. — Пошли?

Беру Зою крепче за руку и прячу страх и панику в самый темный уголок души:

— Пошли.

Глава 14

— Опачки-опачки. Кто это тут к нам пожаловал? Только посмотрите, — От одного только мерзкого голосочка Оскара тошнота троекратно усилилась. Горящие в предвкушении глаза, бешеные — я бы даже сказала, и эта гнусная улыбка от уха до уха.

Оскар выбрасывает окурок в сторону, так что тот отлетает от стены и едва не задевает какую-то не знакомую мне девчонку, и развалочным шагом идет к нам с Зоей, пока остальные десятка два народа, не стесняясь, оценивают заявившихся к ним гостей. Кто-то посмеивается в стиле "Вот это прикольно, будет весело", кто-то свистит, кто-то даже по имени меня приветствует, а какой-то парень в красной спортивной куртке, которого тоже прежде не видела, даже музыку потише сделал. И все ради нас с Зоей.

— Не плохой такой прием, — пытается шутить Зоя, но я отчетливо слышу, как предательски дрожит ее голос.

— Солнышко, — Оскар замирает в двух шагах от меня и, гадко скалясь, склоняет голову набок, — я тебя заждался. Честное слово, думал уже не придешь. — Переводит взгляд на Зою и глаза его вспыхивают. — Пельме-е-ешик. Вот тебе я особенно рад. Ты даже не представляешь, как я тебе рад. Честное слово, посмотри… ближе-ближе… Видишь? У меня даже слезы счастья на глазах выступили. — Хлопает в ладоши. — Я так тронут.

— Отойди от нее, — становлюсь перед Зоей в тот миг, когда Оскар делает шаг вперед и тянет к ней руки.

— Лиза, все в порядке, — фыркает Зоя, делая вид, что этот недоумок ничуть ее не пугает.

— Смелый… мой смелый пельмешик. Ам, — зубами клацает.

— Говори, что надо делать, и мы уходим отсюда, — придаю голосу решительности.

Оскар выдерживает паузу, будто оценивая мой настрой, затем кивает дружкам за спиной, просит занять нас с Зоей на пару минут, потому что ему для чего-то надо сбегать в машину, подмигивает мне и трусцой семенит в ту сторону, откуда мы с Зоей пришли.

— Как дела? — слышу знакомый голос. Ден. Без красной футболки его и не узнать. В куртке дутой, в капюшоне, руки стоит потирает. Может, это я просто холода не чувствую? Меня и вовсе в жар кидает.

Не отвечаю. Смотрю, как перекатываются вдали черные волны, и мысленно молюсь, чтобы все это поскорее закончилось.

— Ну и что это значит? — А вот этот голос заставляет мою голову так круто развернуться, что слышится хруст шейных позвонков.

И Светлакова здесь. И судя по выражению лица, она действительно не понимает, какого черта нас с Зоей сюда занесло.

— Ден, что они здесь делают?

— Расслабься, Верон.

— Что эта готка здесь делает? — Вероника стреляет непонимающим взглядом в Зою. — И Багрянова… Стой. Я чего-то не знаю? Ден.

— Я сказал: расслабься. Иди, покури в сторонке.

— Почему я ничего не знаю? — голос Вероники звенит.

— Угадай, — подмигивает ей Ден.

— Из-за… из-за Макса? — тихонько говорит себе под нос.

— Ты слишком много треплешься в последнее время, Вероник.

— Что вы задумали? Эй, Багрянова…

— А во-о-о-от и я, — звонко оглашает Оскар, возвращаясь под мост.

— Оскар…

— Не сейчас, Верон. Не грузи меня, а то отправлю тебя домой.

Дружки Оскара и Дена стекаются к нам, обступая плотным кругом.

— Давай сюда, — высокий крупный парень в красной спортивной куртке, с выбритым ирокезом и пирсингом в носу протягивает Оскару руку.

— Я сам, Ромыч, не напрягайся, — глупо посмеивается Оскар.

— Давай сюда, — басом повторяет этот Ромыч, тряся ладонью, в которой уже спустя несколько секунд оказываются большие стальные ножницы.

— Ну как знаешь, — Оскар ухмыляется мне, а затем уж больно опасно поглядывает на Зою, которая продолжает вести себя так, будто на вечернюю прогулку с бабушкой выбралась. Будто напряженная обстановка ничуть ее не смущает.

— И что это? — Зоя кивает на ножницы, которые протягивает ей Ромыч.

— Бери, — Ромыч этот выглядит опаснее всех, прям холодок по коже от одного его взгляда проносится. — Чем быстрее с этим детским дерьмом разберемся, тем быстрее перейдем к основной части. У меня бабки с начала недели горят.

— К какой второй части? — с ужасом смотрю на Оскара. — Что это значит?

— Расслабься, солнышко, — обнимает меня за плечи и притягивает к себе. — Ты ведь ничего лишнего нашему пельмешику не взболтнула?

— Я… я просто сказала, что… нам нужно встретиться с тобой.

— Ну ладно, — драматично вздыхает, — я сделаю вид, что поверил. А теперь скажи своей подружке, пусть сделает со своими красивыми волосиками то же самое, что сделала с моими.

— Что?

— Тише-тише, — Оскар притягивает меня обратно, силой удерживая рядом с собой. А я во все глаза смотрю на Зою, отрывисто дышу и уже строю план побега, сжимая в кармане перцовый баллончик, который был вытащен из сумки бабы Жени.

— Зоя… — пытаюсь вложить во взгляд как можно больше намека. Но Зоя то ли не понимает, то ли делает вид, что не понимает. Вдруг выхватывает ножницы у Ромыча из рук и отрывисто усмехается:

— И все? — с широкой улыбкой на лице смотрит на Оскара. — Ты, придурок хренов, позвал меня сюда, чтобы постричь?

Лицо Оскара от неожиданности вытягивается, брови лезут на лоб.

— Мог бы что-то и пооригинальнее придумать, — с расслабленным видом фыркает Зоя, а я в этот момент пересекаюсь взглядами с Вероникой, которая единственная не веселится, но и напряженной не выглядит, скорее так, будто ей уже все равно. Вообще на все.

Зоя щелкает ножницами и смотрит на то, как я отчаянно трясу головой.

— Не надо.

— Все в порядке, Лиз.

Нет. Ничего не в порядке. Я достаточно хорошо изучила Зою и отлично знаю этот взгляд. Весь этот ее пофигизм и расслабленность — лишь маска. Сейчас моей подруге точно не все равно. Особенно после того, что я услышала от нее недавно. Зоя не всегда была такой смелой и решительной. Эта девочка не любила себя. Так как я могу допустить, чтобы из-за меня ее "стена защиты" рухнула?

Вижу, как дрожит ее рука, поднимая ножницы выше, как вторая обхватывает конский хост…

— Еще короче, — мягко замечает Оскар. — Ага, повыше бери.

— А чего машинку не притащил? — огрызается Зоя. — Может налысо сразу?

Оскар хмыкает:

— Блин. Не сообразил.

— Давайте быстрее, — Ромыч выглядит мрачно и нетерпеливо. Дружки тут же подхватывают его одобрительным свистом, а девчонки глупо хихикают.

Зоя медлит и совершенно игнорирует мои просьбы не делать этого.

— Отпусти, — вырываюсь из рук Оскара, но тот держит крепко. — Отпусти меня.

— Успокойся, солнышко. Чего нервная такая?

— Зоя не делай этого, — кричу отчаянно. — Зоя. Зоя, посмотри на меня. Ты не должна этого делать.

— Пельмешик сама виновата, — глумится Оскар. — Не мешай ей.

Ну ладно.

Резко выдыхаю и со всей своей возможной силы бью Оскара локтем под дых. Рвусь к Зое и выхватываю ножницы у нее из рук за секунду до того, как лезвия смыкаются на ее волосах.

Зоя дрожит, а на глаза наворачиваются слезы, но упрямства у нее не занимать: протягивает руку и требует вернуть ножницы обратно.

— Я это сделаю, — заявляю, отступая все дальше. — Какая разница — кто? — тяжело дыша, смотрю на Оскара. — Разницы ведь нет? Ну? Я тебя спрашиваю.

— Да плевать, — вдруг рычит Ромыч. — Потешьте уже его самолюбие хоть кто-нибудь. Я зае**лся на это смотреть.

— Лиза, даже не…

Поздно.

Сжав свои волосы в кулаке, и заведя ножницы за голову, потребовалось несколько нажатий, чтобы длинные вьющиеся локоны посыпались на песок и короткие рваные пряди заскользили по подбородку.

— Лиза…

Толпа гудит и свистит, кто-то одобрительно рукоплещет, кто-то даже хлопает меня по плечу, а кто-то вроде Оскара смотрит с таким разочарованием, будто вот-вот расплачется:

— Это — не коротко, — качает головой.

— Заткнись, малой, — Ромыч толкает его в плечо. — Здесь всем плевать на твои личные обиды. Давай, начинай.

— Лиза, — лицо Зои плавает из стороны в сторону перед глазами и выглядит печально-осуждающе. — Зачем, Лиза? Вот зачем? Это моя вина. Это я этого выродка постригла. И это мои волосы должны были… Блин… — Вижу, как слезы вырываются из уголков глаз Зои. А мне даже плакать не хочется, кричать не хочется, сожалеть не хочется. Если и случилось нечто непоправимое, то я этого еще не поняла. Да и… это ведь волосы, просто волосы.

Даже вздохнуть с облегчением хочется.

Что могло быть проще, чем это?

— Уходим, — наконец ко мне возвращается решимость. Хватаю Зою за руку и веду за собой сквозь толпу.

— Не-не-не, — чья-то тяжелая ладонь падает на плечо и круто разворачивает обратно. — Ты не поняла, малая, шоу только начинается.

Впервые вижу человека с такими страшными глазами, как у этого Ромыча. Черты лица грубые, обостренные, на квадратном подбородке густая щетина, ноздри длинного носа раздуваются двумя парашютами, и даже лоб нахмурен так сильно, что кажется, кожа вот-вот лопнет. И он большой. Очень большой парень. Этого ударом локтя под дых с ног точно не свалить, скорее локоть в обратную сторону вывернется.

— Оскар, — орет Ромыч, но глаз своих жутких с меня не сводит. — Иди-ка, объясни нашей птичке, что к чему. Она походу не врубается.

— Мы все сделали, — вступается за меня Зоя, решительно сбрасывая руку Ромыча с моего плеча и оттягивая меня назад. — Чего еще вам надо? Мало зрелища? Сходи в стриптиз-клуб, вздрочни, расслабься, чего напряженный такой?

— Зоя, — Не успеваю схватить ее за руку, как моя подруга от резкого толчка Ромыча уже летит в утоптанный песок и шумно проезжается по нему задом.

— Закрой пасть, овца, — рычит на нее Ромыч и вновь взгляд на меня переводит. — Оскар.

— Я здесь, — Оскар оказывается рядом и с довольным видом наблюдает, как Зоя поднимается с земли, отряхиваясь от песка.

— Объясняй.

— Как скажешь, Ромчик. — Рука Оскара вновь падает ко мне на плечи. — А теперь слушай внимательно, солнышко. — Приказывает Зое стоять на месте, а меня силой отводит в сторону. — Я рад твоей новой прическе и все такое, но вон те ребятушки, — кивает под мост, — играют по-крупному, так что…

— Это было не задание? — смотрю на него с застывшим в ужасе дыханием. — Ты это… это все…

— Это, — перебивает, накручивая на палец прядь моих коротких волос, — приятный бонус от дядюшки Оскара, ну или — для дядюшки Оскара, называй, как хочешь. Вообще, как твой новый куратор, я не просил тебя этого делать, заметь.

— Кто? Ты мой новый… кто?

— Ага. Куратор. — Расплывается в лживой улыбке, обнимая меня еще крепче. — И я о-о-очень рад, солнышко. Я даже успел к тебе привязаться. Немного. Совсем чуть-чуть.

Все крепче сжимаю в кармане перцовый баллончик и опускаю палец на кнопку распылителя, украдкой поглядывая, готова ли Зоя к побегу, как Оскар добавляет:

— Не сделаешь то, что во-о-он те ребятуни для тебя придумали, и у всеми нашего любимого мальчика абсолютно случайным образом окажется пробита башка.

— Ты — псих, — шепчу, убирая палец с кнопки распылителя, и повторяю громче, дрожа с головы до ног: — Все вы психи.

— Тс-с-с… пацаны не любят, когда их обзывают.

— Да вас… вас всех за решетку надо.

— Да? — отшатывается в сторону и отряхивает ладони, будто от пыли. — Тогда вали. Давай, бери пельмешика и валите. Но за сохранность здоровья Максимки я не отвечаю.

Уроды.

Какие же они уроды.

— Максимка сам виноват, — пожимает плечами с грустным видом. — Считал себя главным, когда на самом деле п-ш-шик… и слился. А разве главные так поступают, м?.. Эх, а ведь поцыки его так любили, уважали, как братюню, понимаешь? А он… слился, мудачок. И все из-за кого? Из-за бабы? Пф-ф… нет, ну кто так поступает вообще?

— Это его игра, — шиплю с отчаяньем, подойдя к Оскару ближе. — Ее Макс придумал, так какого черта вы продолжаете ее без него? Все. Макс закончил ее. Нет больше игры. Хватит уже над людьми издеваться.

Оскар с задумчивым видом возводит глаза к звездному небу:

— Надеюсь, я не первый кому ты сейчас это в упрек поставила? А то обидно.

— Просто хватит.

— Макс слился… солнышко. И пацаны вообще не оценили.

— Называй, как хочешь. Только это была его игра, его месть…

— Месть? — брови Оскара в удивлении выгибаются. — А, так это была месть?.. А я-то все думал…

Тяжело сглатываю и лихорадочно соображая, пытаюсь придумать хоть один весомый аргумент, чтобы закончить все здесь и сейчас. Закончить так, чтобы эта игра больше никому вреда не причинила. Но разве у меня есть хоть какой-нибудь шанс против этих больных придурков?

Оскар выдерживает паузу, с досадой вздыхает, вновь обхватывает меня за плечи и расслабленной походкой ведет к песчано-галечному пляжу, о берег которого разбиваются черные волны и бросают в лицо мелкие брызги ледяной воды.

— Я расскажу тебе один ма-а-аленький секрет, солнышко, — хлопая ресницами, заглядывает мне в лицо и противно натягивает губы в улыбке. — Слушаешь меня? Моя ты хорошая, — поглаживает по волосам. — Не знаю в какую "месть" заигрался наш Максимка, хотя теперь наконец-таки понимаю, почему для нашего дружочка было так важно втянуть тебя в игру, но на самом деле… наше всеми любимое развлечение придумал вовсе не твой маленький принц. Он его лишь… м-м… как это?.. Усовершенствовал. Развил.

Останавливается, разворачивает меня к себе лицом и хлопает ладонями по плечам:

— Ты ведь уже знаешь про Костика? М? О его великой и тайной любви к тебе… Да, согласен, противненько все это, но что было, то было, каждый сходит с ума по своему.

— Я не хочу тебя слушать, — шепчу с отвращением. — Отпусти. Нам с Зоей пора домой.

— Нет, послушай, — настойчиво, а пальцы все крепче впиваются мне в плечи. — Раз уже ты сама завела этот разговор, я не могу не прояснить ситуацию, солнышко. Было бы так несправедливо, если бы все лавры достались нашему Максюше, ты так не считаешь?.. С какой стати вообще, если игру придумал вовсе не он, а его погибший, лучший друг?

Что… что он несет?..

— Костя?

— В точку, — довольно ухмыляется, склоняя голову набок. — Мой дружбинушка Костик в тот вечер перед тем, как его тачка сбила нахрюкался в такие сопли, что снял, как Чача отливает за углом какой-то там уличной кафешки. Прям так ХОРОШЕНЬКО снял, понимаешь, о чем я? — Подмигивает. — Прям хрен его на весь экран… крупным планом. Красота-а-а-а… Ой, как мы тогда ржали.

— Я не хочу это слушать… не продолжай.

— Ой, да ладно тебе, — гадко посмеивается. — Что ты, член Чачика что ли не видела? Или… не видела?

— Отпусти, — делаю шаг назад, но Оскар вновь притягивает меня к себе и как ни в чем не бывало, продолжает:

— Шутка, казалось бы. Обычная шутка. Костик говном не был, понятное дело, что не стал бы выкладывать в сеть бубенцы нашего друга Чачика, но прикольнуться то надо было, понимаешь? На понт взять.

* * *

Лето перед десятым классом

Конец августа

— На понт меня берешь?

— Да расслабься, Чача… Ой не могу… Аа-а-а… Черт, как прекратить ржать? — Костик пятился назад и смеялся на всю набережную, так что люди оборачивались.

— Покажи, — Макс выхватил у Кости мобильный и теперь уже два мальчишеских смеха прокатывались по оживленной улице.

— Удали, — Только Чаче было не до смеха. Едва застегнув ширинку, он бросился на Костика, но так как и сам уже неплохо выпил, пролетел мимо и едва ли не растянулся по свеженькой плитке. — Блин. Костян. Удали.

— Дай мне глянуть, — Оскар, вернувшийся с пакетом наполненным банками с пивом, выхватил у Костика мобильный и уже спустя секунду подключился к дружному смеху.

Через минуту ворчания рассмеялся и Чача. Смирился, что у него друзья — идиоты. Сам таких выбрал.

— Ну и ладно. Обычный член.

— Да. Но что за звуки ты издаешь, Чачик? Что это?.. — Оскар продолжал глумиться, открывая банку с пивом. — Ты всегда отливаешь с музыкальным сопровождением?

— Да я просто отливал.

— Ага. Какая-то знакомая мелодия. Напой-ка еще раз…

— Удали, Костян.

Макс приобнял Чачу за плечи и сочувствующе вздохнул:

— Конечно, удалим, чувак. Сразу как в сеть зальем.

И вновь дружный смех прокатился по шумной набережной. Даже Чача не смог сдержать улыбки. Какие все-таки у него придурошные друзья. Забрал у Оскара банку с пивом и сделал несколько глотков.

— Это вообще не смешно, — строго поглядел на Костика, который уже спрятал телефон в карман и отрывал другую банку с пивом. — Удали.

— А взамен что? — ухмылялся Костик. — Ты должен предложить что-то взамен.

— Да пошел ты, — фыркнул Чача и поспешил развернуться, чтоб эти идиоты не увидели улыбки на его лице.

Направившись к новому мосту, разделяющему старую набережную и новую, ребята нашли безлюдное место и продолжили осушать банки с пивом.

— Ты удалил? — шепнул Макс Костику, пока Чача не слышал.

— Разумеется, братан. Я ж поприкалывался просто. Только Чаче не говори. Он такой ржачный, когда злится.

— Ну что там? Когда удалите? — развалившись на парапете, Чача глубоко затянулся и передал самокрутку Оскару.

— Вот тебя загнало, чувак. Боишься, что девка эта ваша увидит? — посмеивался Оскар. — Расслабься, будет нашим семейным порно-видео.

Чача толкнул Оскара в бок, так что тот повалился с парапета прямо на пляж.

— Не, малыш, я-то тут вообще как бы ни при чем, ага, — изобразил обиду Оскар, отправляя в Чачу горсть песка.

— Слушай, Чачик, — Костя уже был слишком пьян, чтобы вовремя остановиться и включить мозги, — а иди-ка ты вон по той лобовухе тресни? Я и удалю… видос.

— Что? — Чача громко рассмеялся. — Да ты приколист. Я оценил. Тачку мне разбить предлагаешь?

— А что? Ссышься? — Костя уже с трудом ворочал языком.

— Э, харэ, пацаны, — Макс попытался вмешаться и вразумить друзей, но оба они уже были слишком пьяными, и азарт заиграл в крови.

— Думаешь, не сделаю? — Чача хлопнул Костика по плечу и кивнул на припаркованный неподалеку автомобиль.

— Не-а, — расплылся в глупой улыбке Костик, хлопая ресницами.

— Да легко.

— Ну, давай.

— Да вообще легко.

— Ну, давай-давай. Будет твоим заданием. Вдаришь по машине, засчитаю твою победу и удалю видос, а не сделаешь — в сеть солью. По рукам?

— Окей, — Чача захрустел костяшками пальцев, размял шею, подобрал с земли камень размером с ладонь и пьяной походкой направился к машине. Он все что угодно был готов сделать, лишь бы Лиза никогда в жизни не увидела это позорное видео.

— Ты же не серьезно? — закричал ему вдогонку Макс. — Нет, Костик, вот это уже не смешно. Останови его.

— Да не сделает он этого.

— Спорим, сделает? — Оскар протянул Костику руку для спора, но Макс так же быстро отшвырнул ее обратно.

— Ладно, хватит, — Макс развернулся в ту сторону, куда направился Чача. — Эй, возвращайся, давай. Костян уже все удалил.

— Слышь, Чача? — закричал Костик. — Я пошутил. Не надо ничего делать.

— Да вы че, пацаны? — Только глаза Оскара горели в предвкушении. — Это прикольно. Пусть разобьет, потом свалим все. Пошли-пошли.

— Кому-то пора проспаться, — Макс по-дружески толкнул Оскара в плечо и поспешил за Чачей. — Эй, ну все, это шутка была, парень.

— Дружбан, — Костик забрал у Чачи камень и поднял большой палец кверху. — Мы и так поняли, что ты крут. Тачку бить не надо. Я пошутил. Нет уже никакого видоса, я все удалил.

— Да ну вас, — рассмеялся Чача, которого от количества выпитого повело в сторону, так что пришлось упереться ладонями в капот машины, чтобы не потерять равновесие. — Придурки.

— Да-а, мы такие, — с обожанием в голосе протянул Костик.

— Э-эй. ЭЙ, ШКОЛОТА, — вдруг раздался крик одного из приближающихся к ним полицейских. — Что вы там делаете? А ну-ка бросили камень. Отошли от машины, гаденыши мелкие.

— О-оу, — Костик выронил камень и неуверенно попятился.

— Чего стоим? — Макс непонимающе оглядел друзей, которые явно не собирались знакомиться с этими толстыми дядями в форме, но почему-то все еще на месте стояли. А Оскар и вовсе в открытую ржал на всю улицу.

— Бросили камень, и отошли от машины, шпана. Кому говорят?

— Так бросили ж уже… камень, — вслед за Оскаром, с тупым видом рассмеялся Костик.

— Чего стоим? — громче повторил Макс, чувствуя прилив адреналина. — Валим, пацаны. Валим.

* * *

— Видишь те буйки? Красненькие такие, — после своего рассказала, Оскар разворачивает меня к морю и указывает пальцем на черную гладь. — Совсем недалеко. Вода у буйков мне примерно по соски, — хлопает себя по груди и широко улыбается. — Знаешь, что должна сделать?

— Ты… ты спятил? — с трудом свой голос услышала. Волоски на шее дыбом от ужаса встали.

— Нет… вроде, — качает головой Оскар. — Туда и обратно. Всего-то. Что может быть проще? Ну, полежишь недельку с простудой, зато парнишку твоего мои поцыки в покое оставят. Смотри, ветра почти нет, течение не сильное… Вода только что ледяная, но в общем и целом… Туда и обратно, солнышко. До буйков и обратно.

Глава 15

Знаете, как это бывает?.. Когда кажется, что хуже уже не будет и вот… наступает он — переломный момент. Хуже не будет? Правда? Да вот же он — маленький апокалипсис в твоей жизни, а вот эти сволочи рядом: Оскар, и вон те, под мостом — его непосредственные организаторы.

— Так. Ну, хватит. — Почти забыла про Веронику, которая бесшумно подошла сзади. Ну, или это просто в моей голове так сильно шумит, что уже практически и не слышу ничего вокруг.

Волны пенятся на берегу, ударяя в лицо мелкими брызгами; чувствую, как медленно намокает одежда. Зябко. Страшно… страшно даже представить себе, что в такой холод, в такую темень, мне придется зайти в воду. И даже больше — доплыть до буйков. Но… есть кое-что и пострашнее этого. Например, фантазия, стремительно набирающая краски, где Макса избивают до полусмерти, бьют по голове, топчут ногами…

Хватит.

Обнимаю себя руками и на несколько секунд крепко зажмуриваюсь. Слышу, как Вероника о чем-то спорит с Оскаром. Слышу, как мое имя кричит Зоя…

— Ей нельзя, — повышает голос Светлакова, так что тот, наконец, прорывается в мое сознание. — Понимаешь, нет?

— А кому можно? — гадко посмеивается Оскар. — Она ведь и отказаться может. Я ни к чему не принуждаю, Верон, расслабь булки. Все чисто добровольно.

— А как же угрозы? — нахожу в себе силы спорить.

— Какие угрозы? Я тебя умоляю… — фыркает Оскар и с многозначительным выражением лица подмигивает мне.

— Что это значит? — Вероника тоже намек ловит. А я в этот момент задумываюсь над тем, почему она не ссылает угрозу на флэшку? Это было бы логично. Только если… она, конечно, не знает, что у Дена ее больше нет.

Ничего не понимаю.

Да и не до этого сейчас.

— Мы уходим, — Зоя оказывается рядом, подхватывает меня под руку и тянет прочь с пляжа.

Вижу, как Оскар с озадаченным видом, провожает нас взглядом и разводит руками:

— Значит, отказываешься, солнышко?

— Зоя, стой, — прошу, стуча зубами, и разворачиваюсь в обратную сторону.

— Лиза, — голос Зои дрожит не меньше моего. — Надо уходить.

— Я не могу, — чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, а душу, будто на части разрывает. — Я не могу, Зой…

— Заплыв будет, нет? — орет кто-то из-под моста. — Сколько ждать еще?

— Разбираемся, — кричит в ответ Оскар и меня еще больше колотить начинает.

— Ты башкой ударился? — Вероника указывает пальцем в нашу с Зоей сторону. — Какой к черту заплыв?

— Обычный. До буйков и обратно.

Зоя вновь хватает меня за руку, сжимая пальцами предплечье:

— Лиза… о чем этот дебил говорит?

А я даже ответить не могу. Хочется послать всех в пекло, развернуться и убежать отсюда куда глаза глядят, но ноги будто намертво к земле приросли, не дают и с места сдвинуться, а в голове сирена воет: "Не могу уйти… Они до полусмерти Макса изобьют". И что-то подсказывает, что эти больные садисты даже не задумаются о последствиях.

Прошу Зою разжать пальцы и на ватных ногах ступаю обратно к Оскару.

— Лиза… Лиза.

— Все н-нормально, Зой.

— В каком месте, блин?

— Давай, Верон, свали в сторонку, — Оскар мягко толкает Светлакову в спину. — Или на замену солнышку выйти собралась?

Вероника сверлит Оскара взглядом до тех пор, пока тот в третий раз не повторяет свою просьбу. После чего все же отходит на несколько метров в сторону, и теперь чувствую ее жгучий взгляд на себе.

В кармане вибрирует. Смотрю на дисплей и… вот они — первые слезы непрошено сбегают из глаз и капают на горящий дисплей, где светится его имя — "Макс". Даже пожалеть успеваю, что вновь записала его номер… возможно, если бы на дисплее загорелись просто цифры, чувство безысходности не прокрутилось бы кинжалом между ребрами.

— Лиза, — Зоя догоняет меня, — ну, хватит. Пошли домой. Ты же не сумасшедшая, чтобы это делать. Не сумасшедшая ведь, правда, или я плохо тебя знаю?

Сбрасываю вызов, прячу телефон в карман и для чего-то вновь смотрю на Веронику, будто во власти той что-то изменить. Но что она может? Ничего. Ничего она не может. Она такая же пешка, как и я, как и Макс… Даже Оскар — пешка, хоть и никогда с этим не согласится.

Расстегиваю верхнюю пуговицу на пальто и делаю еще один шаг к морю. Слышу, как Оскар кричит дружкам о том, что представление вот-вот начнется. Слышу, как Зоя умоляет меня не делать этого. Слышу, как Вероника выкладывает Оскару о…

— Она больна, — злобно усмехается. — Ты убьешь ее. Вот и все.

Медленно разворачиваю голову к Оскару и нахожу в его глазах легкое замешательство, которое очень быстро вытесняется холодным азартом. Оскар — псих. Ему все равно. Как и его дружкам.

— Слышишь меня? — Вероника холодно улыбается. — Смерти ее хочешь?

— О чем ты, Верон? — Оскар расслаблено фыркает. — Дебила из меня делаешь? Взял и поверил тебе? Ты еще поцыкам расскажи иди, пусть поржут, а то им вечно скучно.

— Я не шучу. Багрянова. Скажи ему, чего молчишь?

А есть смысл? Что это изменит? Макса решат не избивать? В покое нас с ним оставят? На игре крест поставят и будут замаливать свои грешки до конца времен?

— Скажи ему, что ты больна, — Светлакова подходит ближе. — Скажи, что холодная вода может убить тебя. Разве не так?

— Тебе-то что? — смотрю на нее с неприязнью. — Разве тебе это не на руку?

Задумывается на несколько секунд, а затем, с медленно растянувшейся на губах улыбкой, придвигается ближе и вкрадчиво шепчет в самое ухо:

— Мне… Багрянова, не на руку, если у Макса новая трагедия в жизни случится, сечешь? Думаешь, я тут за тебя переживаю? — И ледяной смешок, от которого новая волна мурашек проносится по коже.

— Я о Максе думаю, поняла? — добавляет, играя бровями.

— Не поверишь, — с горечью усмехаюсь в ответ, расстегивая следующую пуговицу на пальто, — я тоже. Хоть что-то у нас есть общее.

— Не сравнивай меня с собой.

— И не думаю.

Хмурит брови, видимо решая, в каком виде переваривать мой ответ.

И вот она — ирония: только собираюсь сказать ей, что если не зайду в воду, дорогому нам обеим человеку придется несладко, как понимаю: услышь Светлакова об этой угрозе, собственными руками меня в море и толкнет.

А затем слышу невероятно довольный голос Оскара за спиной:

— Серьезно? Ты серьезно, пельмешик? Не шутишь?

— Нет.

— Да без проблем.

И уже спустя секунду темный силуэт проносится мимо и слышится всплеск воды.

— ЗОЯ, — кричу с надрывом, бросаясь к берегу. — ЗОЯЯЯ, — Ветер уносит мой крик прочь, Оскар обеими руками подхватывает под живот и оттаскивает подальше от воды.

— Пусти. ПУСТИ, — гортанным криком. Колочу его ногами, брыкаюсь, пытаюсь вырваться. — Зоя.

— Она сама так решила. Зуб за зуб, — протягивает Оскар над ухом.

— ЧТО ЭТО ЗА ПРАВИЛА? — пытаюсь схватить его за волосы. Пытаюсь сделать хоть что-нибудь, чтобы отпустил. Тварь, — ЭТО НЕ ПО ПРАВИЛАМ.

— Все нормально, не переживай, солнышко. Пацанам нравится — это главное.

Плотным рядом у самого берега выстроилась вся компания этих уродов. Все довольно свистят, снимают заплыв Зои на камеры, галдят и смеются. Кто-то даже руки друг другу пожимает.

Лихорадочным взглядом оглядываю море. Не вижу ее. Черт, я не вижу Зои.

"Она утонет… Она утонет… Она утонет" — завывает в голове.

Зоя. Черт. Зачем?

— ЗОЯ-Я-Я.

— Прекрати брыкаться, солнышко. Не утонет пельмешик. Вон она, смотри. Уже на середине.

Не вижу. Ничего не вижу. Перед глазами пелена стелется, пульс зашкаливает, в голове будто отбойный молоток стучит.

Плачу. Рыдаю. Кричу. Пытаюсь найти Зою в этой черной морской бездне, но не вижу. Хоть убейте, не вижу.

— Отпусти.

— Все в порядке, говорю… Я вижу нашего пельмешика.

— ОТПУСТИ, — вытаскиваю из кармана перцовый баллончик и, рассчитывая исключительно на везение, так как руки дрожат, а сознание уплывает, вроде бы направляю в лицо Оскару.

О, да… его крик в следующую секунду полный адской боли — подтверждение тому, что попала точно в цель. Его руки отпускают меня, и я тут же падаю на колени. Пытаюсь подняться, но вновь падаю — ноги не держат, тело, будто парафиновое, плавится.

Ползу к кромке воды и продолжаю звать Зою. Опускаю ладони в холодную воду, чувствую, как одежда намокает, становится тяжелой, но я заставляю себя собраться с силами, выпрямиться, устоять на ногах и еще раз взглянуть на море. Найти Зою там, убедиться, что жива, что уже возвращается… Но не вижу. Не вижу ее.

А ведь я даже не знаю, умеет ли она плавать. Утешает лишь мысль о том, что живя на побережье — плавать не умеют разве что очень ленивые.

Захожу в воду по колено, позволяя волнам разбиваться о мое шаткое тело. Вглядываюсь вдаль, туда, где буйки и наконец вижу слабые очертания моей подруги, чье тело охвачено морской пучиной и подпрыгивает на черных волнах.

А затем исчезает.

— ЗОЯ-Я-Я.

— Где она? — с берега слышатся голоса наблюдателей.

— Где она, мать вашу?

— Да была ж только что.

Разум отключается, чувства самосохранения, страха, боязни за собственную жизнь уходят далеко на задний план. Бросаюсь вперед, готовясь нырнуть, готовясь спасти Зою, чего бы мне это не стоило, как чьи-то руки уже в следующую секунду крепко обхватывают за талию и мощным рывком оттаскивают назад: прочь из воды, обратно на берег.

— ОТПУСТИ, — рыдаю до хрипа. — Отпусти, сволочь. Отпусти. Она тонет. Зоя тонет.

Чья-то рука с силой обхватывает меня за лицо, а вторая толкает на землю, так что ноги подгибаются и сдаются под напором.

— Смотри на меня, — кричит Макс, заставляя мой взгляд сфокусироваться на нем. — Смотри на меня, Лиза. Прекрати истерику.

Теперь у меня еще и галлюцинации?

— Здесь сиди, — орет взбешенно. — Лиза. Сиди здесь. Поняла, я спрашиваю?

Не дожидается ответа. Я не могу взять себя в руки, не могу прекратить рыдать и трястись с ног до головы, когда Зоя — там…

Несколько секунд, и Макса нет на месте. Замечаю лишь, как его куртка отлетает на песок, и еще один темный силуэт ныряет в воду.

* * *

— Не подходи к ней. Не подходи к ней, гад, — толкаю одного из дружков Оскара в грудь, чтобы тот и близко к Зое не сунулся. Им же интересно. Им же всем так интересно, черт бы их побрал, в каком состоянии находится человек, который еще десять минут назад мог утонуть.

— Сволочи. Ненавижу вас, — ору неистово, вращая головой из стороны в сторону, потому что они повсюду… эти сволочи… стоят и глазами хлопают, ничего сказать не могут. Да и есть ли что сказать?

Некоторые решили просто уйти. И Ромыч с Деном в том числе. Правильно, чего тут торчать, когда представление закончилось? Когда ставки больше не горят. Когда можно пойти в бар и отметить это дело.

— Сволочи… — жалобно, тихонько, себе под нос. Падаю на колени перед Зоей и в десятый раз ругаю ее, в десятый раз ругаю себя, бесконечно прошу у нее прощения.

— Лиз, все нормально, — пытается заверить. Дрожит с головы до ног, стучит зубами… Сухая куртка Макса, в которую он ее завернул, вряд ли сейчас способна согреть.

— Зоя…

— Лиза, я не тонула, — продолжает заверять. — Там не глубоко. И плавать я умею. Это все твоя паника.

— Я видела, как ты под воду ушла.

— Волной накрыло.

— Зоя… — обнимаю ее за шею и по-прежнему не могу сдержать слез.

— А твой парень — ничего, — вдруг хмыкает. — Ради меня жизнью рисковал. Теперь он определенно вырос в моих глазах из "Эгоистичной задницы", до просто "Задницы". Где он, кстати? Правда, что он Оскару нос разбил?

— Да, — сдавленно отвечаю, вытирая дрожащими руками мокрое лицо. — Как только тебя из воды вытащил.

— А тот что?

— Оскар? А что он мог?.. Я ему баллончиком в глаза брызнула.

— Чееерт… Черт. Я должна это видеть.

— Зоя, — хватаю ее за руку и заставляю сесть на место. — Поедем в больницу.

— Ага, щас, — фыркает, продолжая стучать зубами. — Смерти моей бабуле желаешь?

— Что?.. Нет. Ты что.

— Вот. Тогда забудь о больнице.

И я вновь вешаюсь к ней на шею, крепко обнимая. Глупая… Зоя глупая, а я еще глупее.

— Зачем ты это сделала? — всхлипываю. — Ну зачем?

— Потому что ты умереть могла. Все, блин, хватит. Вытри сопли. Ты просто накрутила себя.

— А если бы ты умерла? Ты хоть представляешь…

— Лиза, — перебивает на тяжелом вздохе. — Я бы не утонула, ясно? Вырубай уже свою больную фантазию. А вот ты… ты бы могла и умереть, и ты это знаешь.

— Но ты могла бы этого не делать…

— Могла бы. Но тогда это сделала бы ты. — И вновь отрывисто выдыхает. — Ты ж влюбилась в него по уши…

— Теперь я себя еще большей сукой чувствую, — отвожу стыдливый взгляд к морю.

Рука Зои мягко падает мне на плечо:

— Ты ради меня волосы остригла. Я ради тебя в море прыгнула. Ради тебя, поняла? Не ради парня твоего. Для этого и существуют друзья.

— Очень трогательно, — над нашими головами раздаются слабые аплодисменты и голос Светлаковой. — А меня никто поблагодарить не хочет?

— Вали отсюда, — рычит сквозь зубы Зоя. — Или сейчас и у тебя заплыв до буйков случится.

— Ну-ну, — цинично усмехается Вероника. — Вот и вся благодарность за то, что я Максу вовремя позвонила.

— Ты позвонила? — задираю к ней голову.

— Нет, блин, Ромычу тебя жалко стало. — Хмыкает. — Шутка. По поводу Ромыча. Но не по поводу жалости. Всем ведь тебя жалко, да, Багрянова?

— Уйди, я сказала, — с угрозой шипит Зоя, но вместо этого Вероника наоборот приседает передо мной и пристально смотрит в лицо. А я смотрю в ответ, но без прежней уверенности, сейчас я не смогу ей ответить, даже выглядеть достойно не могу. Я подавлена, разрушена, я чуть не умерла от страха за подругу. И что теперь этой Светлаковой от меня надо? Добить?

— И много между вами с Максом секретов? — скользко улыбается. — А? Он ведь не знал о четвертом задании? Слышала бы ты, как он удивился. А разозлился-то как…

— Чего тебе, а?

— Ничего, — пожимает плечами. — Понять пытаюсь, что вообще происходит. Чем тебе угрожали, если не видео с флэшки?

— Почему бы тебе не спросить у своих друзей?

Многозначительно смотрит, а я лишь судорожно выдыхаю:

— Угадай с трех раз… чем еще они могли мне угрожать, если не видео с флэшки? Для тебя это вроде как не новость.

Светлакова продолжает молча смотреть мне в лицо, но теперь выглядит задумчиво, даже напряженно немного. Еще бы — дошло, наконец. Они и раньше угрожали Максу, если тот из игры вздумает выйти… Но видимо сейчас Веронику удивляет лишь то, как серьезно в этот раз я к этому отнеслась.

Еще недолго прожигает меня взглядом и кивает на Зою:

— Так что насчет… благодарности?

— Не делай вид, что ты ради нее Максу позвонила.

Вдруг протягивает ко мне руку и мягко проводит ладонью по щеке, так что от отвращения вновь желудок сводить начинает.

— Улыбнись, — говорит с сочувствующим видом, — Макс смотрит.

Нет сил даже на то, чтобы руку ее от себя отшвырнуть. Ни на что нет сил. А Макс смотрит… Стоит у моря вот уже минут пятнадцать, с чувствами видимо собирается, после того, что произошло, после того, как Оскару нос разбил, а теперь вот на нас смотрит.

— Хорошей показаться хочешь? — шепчу, и губы Вероники растягиваются в добродушной улыбке, будто она у меня тут о самочувствии интересуется.

— Хорошей? — переспрашивает. — Да брось… Макс слишком хорошо меня знает. Но раз уж даже такой, как он, сумел испытать что-то теплое к такой, как ты, то и… я тоже смогу, разве нет? Я могу о-о-очень постараться. Знаешь, что это за чувство, Багрянова? Знаешь, о чем я говорю?.. Это чувство… жалость. Максу тебя жаль и мне тебя… жаль. Уверена, ему нравится наблюдать за тем, как кто-то, кроме него, жалеет его любимую игрушку.

— Так. Все. Отвали, — вмешивается Зоя и отталкивает от меня руку Светлаковой.

Та, с гордым видом поднимается на ноги и смотрит на меня сверху вниз, как на котенка, которого сбила машина.

— Однажды ему надоест жалеть тебя, Багрянова. И случится это намного быстрее, чем ты думаешь. Максу нет смысла тратить время на такую, как ты… после всего.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — отмахиваюсь, а внутри все еще сильнее дрожать начинает.

— О, ты знаешь, — ладонь Светлаковой падает мне на голову и плавным движением поглаживает по остриженным волосам. — А я знаю твой секрет.

— Закончили? — вмешивается Макс, хватает меня за руки и рывком поднимает с песка. Затем помогает подняться Зое и смотрит на Веронику: — Можешь идти. Тебя ждут. — Кивает на друзей Светлаковой неподалеку, затем забрасывает руку Зои себе на плечи и ведет к дороге.

— Куда мы? — Зоя оборачивается и смотрит на меня, застывшую на месте.

— Домой, — злобно отвечает Яроцкий. — Я вызвал такси.

Глава 16

В такси молчали все: Макс, я и даже Зоя, до которой, судя по новому выражению ее лица, только сейчас в полной мере дошло, что на самом деле произошло и чем все могло закончиться. Да, она хорошо плавает, я готова в это поверить, но не поздней осенью, не в такой холод и уж точно не ночью. Ужас, который я испытала невозможно передать словами. То, как сильно я ненавижу себя теперь, тем более так просто не выразить.

"Надо было просто уйти. Надо было рассказать обо всем кому-то. Надо было вообще не связываться с Максом. Надо было вообще не возвращаться в школу" — вот какие мысли роились в голове всю дорогу до дома Зои.

— Сразу под горячий душ, — шепчу я Зое, крепко держа ее ледяную руку в своих.

— Знаю.

— И чая горячего. С медом. У тебя есть мед?

— Лиза, — пристально глядит мне в глаза и впервые с момента нашего знакомства так жестко и требовательно произносит: — Прекрати это. Я не умираю.

И я вновь замолкаю.

Храп бабы Жени доносится до нас сразу, стоит приоткрыть дверь квартиры — добрый знак. Не знаю, как бы мы объяснили бабушке Зои наше ночное приключение. Не уверена, что после того, что сделала ее единственная внучка, я даже в глаза ей теперь посмотреть смогу.

— Уложи ее спать и переоденься, — велит мне Макс, подкуривая сигарету, стоя на площадке между этажами и глядя в окно. Его одежда по-прежнему мокрая; уверена — ему холодно. Хочу, чтобы он поскорее домой ехал, ведь даже такси не отпустил, но не могу и заикнуться об этом; вновь говорить с ним сложно, чувство вины изнутри раздирает.

— Хорошо, — отвечаю спустя паузу и жду, что он хотя бы повернется. Хочу увидеть его глаза, понять, что в них творится, но Макс не смотрит на меня.

— Я жду, — добавляет сухо и холодно, и у меня внутри от этого его тона все колючками покрывается.

Первым делом Зоя отправляется в душ, а я все это время пока она отогревается, караулю в коридоре и придумываю удачные отговорки на случай, если баба Женя проснется, но видимо Зоя не врала насчет крепкого сна своей бабушки — храп ни на секунду не затихает, звучит громко и размеренно.

Переодеваюсь в прихваченный из дома спортивный костюм и, почти не гремя посудой, завариваю Зое чай. В любом случае, чай ночью — не так уж и странно, даже если баба Женя проснется. К тому же сейчас только полночь.

А кажется… будто целая вечность прошла с момента, когда мы с Зоей переступили порог ее квартиры.

Отношу чай в комнату к Зое и выслушиваю о том, что мне тоже нужно принять горячий душ, потому что и я намокнуть в море успела. Приходится заверять ее, что мне совершенно не холодно (что — ложь), закутать Зою в два одеяла и еще раз десять извиниться, что окончательно выводит мою подругу из себя, и она едва ли ни пинками выгоняет меня из спальной.

— Лиз? — окликает напоследок. — Ты это… помягче с ним.

Неуверенно киваю и открываю замок на входной двери.

— Я скоро вернусь. Иди в постель.

— Можешь не возвращаться, — весело фыркает Зоя, впихивает в руки сырую куртку Макса и выталкивает меня за дверь.

Так и стою на площадке между квартирами. Сжимаю в руках куртку Яроцкого и наверняка выгляжу, как последняя идиотка, сверля его спину взглядом.

"Только не плакать. Больше не плакать. Парни не любят девчонок, которые постоянно ревут, так ведь? — убеждаю себя мысленно. — Они таких жалеют. Жалеют. Жалеют"

И следующая мысль:

"Светлакова была права".

Почему он не смотрит на меня? Почему не говорит? У меня нет сил, чтобы начать разговор… Боюсь, что вновь сорвусь. Боюсь разреветься, боюсь наговорить глупостей из-за угрызений совести. Боюсь, что не смогу объяснить мотивацию своего поступка. Макс не поймет, если скажу, что все это было ради его же безопасности. Он осудит.

— Долго стоять там будешь? — голосом острым, как лезвие. Выкидывает бычок в открытое настежь окно, запускает руки в карманы мокрых джинсов и медленно поворачивается ко мне.

"Зачем он открыл окно? — думаю. — И так ведь холодно".

Наконец смотрит. Но почему теперь мне отвернуться хочется? Взгляд полный укора, боли, обиды… Не могу его выносить.

Опускаю глаза.

— Такси ждет, — говорит спустя паузу напряженной тишины.

— Такси? — нерешительно встречаюсь с ним взглядом.

А, ну да… такси. Ему надо домой. В тепло, а я опять веду себя, как дура.

Спускаюсь на несколько ступеней и нервно кусаю губы, решая с чего бы начать.

— Не надо, — перебивает, стоит только рот открыть. Даже смотрит так, будто заткнуться просит. Поднимается по ступеням и хватает меня за руку.

— Потом, — тянет вниз за собой, а я пытаюсь остановиться.

— Мне к Зое надо.

— Зоя уже спит.

— Я не могу оставить ее одну.

— С ней все будет в порядке. Она дома.

— Я не могу.

— Зоя спит, — круто разворачивается ко мне, голос эхом проносится по холодному подъезду. Резко выдыхает, отведя взгляд, хмурится, и челюсти сжимает. И вот я уже решаю — сдался, решил перенести разговор, но нет, вдруг обхватывает меня еще крепче и продолжает вести вниз по ступеням.

— Макс…

— Замолчи.

Боже… я не могу. Ком в горле кислород перекрывает, губы дрожат, а слезы вновь жгут глаза.

— Макс…

Не отвечает.

— Я в тапочках.

— Не страшно. В этот раз в море лезть не придется. — Как кулаком под дых.

— Макс…

— Просто замолчи, Лиза, — вновь срывается. Толкает подъездную дверь, и в лицо ударяет холодный ветер с мелким дождем.

Такси все еще стоит у подъезда, так что очень скоро я оказываюсь внутри, на пассажирском сидении, а Макс рядом. И вновь эта тишина… настолько гнетущая, что видимо даже водитель почувствовал — решил включить радио погромче.

Макс всю дорогу в окно смотрит, и костяшки пальцев перебирает. Напряжен, зол, разочарован… чувствую это так ясно, как собственный холод; даже печка не спасает.

Расплачивается с водителем и ведет меня к своему дому, полностью погрязшему во тьме ночи; даже зловещим немного кажется.

Захлопывает за нами дверь, сбрасывает ботинки и, не включая свет, направляется к лестнице. А во мне так внезапно чувство злости просыпается, что с трудом сдерживаюсь, чтобы не заорать ему в спину, выложить все, как на духу. А чего тянуть? Этого ведь он хочет. Отчитать меня, обвинить меня. А потом вдруг чувствую, как о ноги трется пушистый комок, и вся злость вмиг проходит.

— Привет, Лучик, — поднимаю котенка на руки и чешу за ухом. — Как ты тут?

На втором этаже загорается свет — судя по всему, в спальной Макса. Сбрасываю с ног тапочки Зои, опускаю Лучика на пол и поднимаюсь по лестнице.

В комнате Макса горит торшер, рассеивая по стенам мягкий желтый свет, а сам Макс сидит на кровати: локти уперты в колени, голова опущена, пальцы путаются в волосах. И он тяжело дышит. Так тяжело, словно с трудом сдерживает себя от желания разгромить здесь все к чертям собачьим.

Не знаю, сколько проходит времени, пока я стою в дверях и молча на него смотрю. Чувство вины поглощает. И в то же время кричать хочется о том, что я не могла поступить по-другому. Не могла позволить этим уродам причинить ему вред.

Но кто сможет меня понять?.. Глубину моего отчаяния?.. Никто не сможет. Все, что я пыталась сделать, — это защитить Макса всеми силами. Это все, что я могла из-за… из-за своих чувств к нему.

Нерешительно ступаю ближе, замираю по центру круглого коврика и места рукам не нахожу: то пальцы в замок сцепливаю, то тереблю ими подол кофты, то сжимаю и разжимаю кулаки.

Делаю вдох поглубже и тихонечко говорю, заставляя голос не дрожать:

— Спасибо… что вытащил Зою.

Не отвечает. Даже не двигается, только плечи медленно вздымаются и опускаются по мере тяжелого дыхания.

Делаю еще шаг вперед и собираюсь объяснить Максу все, безо лжи… все как есть. Знаю, что поздно, и меня это не оправдает, но я просто должна сделать хоть что-нибудь, чтобы не видеть его таким. Это невыносимо.

— Я…

— Теперь будешь постоянно благодарить и просить прощение? — резко поднимает голову. — Что? С самого пляжа ты только это и делаешь.

Замираю. Даже дышать перестаю, смотрю в перекошенное от гнева лицо Макса и вновь нужных слов подобрать не могу.

— Чего замолчала? — шипит, как змея. Поднимается на ноги и в два шага приближается ко мне. — Ну? Извиняйся. Давай. Еще немного и меня вырвет от твоих извинений.

Сжимаю зубы и твердо смотрю ему в глаза, несмотря на то, что внутри все дрожит и от обиды сердце сжимается.

Я ведь только ради него этого сделать хотела… Ради него молчала… Ради него.

— Дура, — вдруг срывается с места и ударяет ногой по креслу на колесиках, так что то с разгона врезается в настенные полки и половина их содержимого валится на пол. В том числе и полка с фоторамками пустеет наполовину. Теперь вижу изображения людей на некоторых из них. На той, что побольше: Макс в возрасте лет десяти, его отец и белокурая женщина, чья улыбка кажется преисполненной счастьем. Мама у него красивая…

А на фотографии поменьше запечатлены четверо друзей: Макс с Костей по центру, а Оскар и Паша по бокам. На фоне моря. Такие веселые, смешные…

— Почему ты не сказала мне? — голос Макса звучит иначе: надломлено, без прежней ярости. Стоит у изголовья кровати, уперевшись в него руками, и вновь смотрит вниз. — Почему Лиза?.. Если бы не Вероника… Твою мать, если бы Вероника мне не позвонила…

— Я уже и ее поблагодарила, — получилось более язвительно, чем собиралась, и Макс не оставляет это без внимания. Глаза щурит и смотрит, будто ослышался.

— Ты реально не понимаешь, чем все могло закончиться?

— Понимаю.

И вновь молчание.

Ступает ближе и пристально в лицо смотрит:

— Я звонил тебе.

— Уже было поздно отвечать.

— Потому что ты решила это сделать? — головой качает и брови хмурит. — Ты ведь собиралась это сделать, да, Лиза?

— Да.

— Зоя… она знает? — и вновь шепчет.

— Зоя все знает.

Смотрит на мои волосы так, будто только сейчас заметил мою уродливую стрижку, и глаза вновь болью наполняются, той самой — глубокой, безысходной, на которую невозможно смотреть без замирания сердца.

— Я был у матери, — и вдруг тему меняет. — С лечебницы позвонили, сказали, что кому-то из родственников нужно срочно приехать. Пришлось просить Ярослава поехать со мной, потому что нужен был кто-то из совершеннолетних, чтобы меня к ней пустили. Я хотел… я… я хотел, чтобы ты… Черт. — Резко выдыхает и качает головой. — Я планировал только завтра вернуться в город. Ты понимаешь? Лиза, ты понимаешь, что было бы, если бы я вернулся домой только завтра? Если бы Вероника не позвонила мне… Почему молчишь? Посмотри на меня… Бл**ь, посмотри на меня, Лиза, — Обхватывает мое лицо ладонями и поднимает, заставляя посмотреть ему в глаза. В глаза, которые практически плачут.

— Я мог потерять тебя, — шепчет дрожащим голосом, и утирает подушечкой большого пальца вырвавшуюся из уголка моего глаза слезу.

— Я должна была так поступить.

— Почему? — привлекает меня ближе. — Почему не сказала, что тебе дали задание? Почему не сказала, что игра продолжается? Даже после того, как флэшка… — Замолкает, брови непонимающе сдвигаются к переносице, так что от приглушенного света тени под глазами становятся еще длиннее. — Чем они тебе угрожали?.. Лиза. Лиза, чем?

— Тобой, — почти беззвучно. Дрожащими пальцами касаюсь его сырой толстовки и сжимаю в кулаках с такой силой, будто Макс собрался сбежать от меня на другой конец земли, а я не могу, не хочу его отпускать.

— Ты… Лиза, — вижу, как трудно ему стало говорить. — Ты должна была… надо было мне все рассказать.

— Я не могла. Оскар запретил.

— И ты пошла на это безумие одна?

— Почти… — прячу глаза. — Зоя была личной местью Оскара, но так вышло, что… что мы с ней вроде как поменялись местами.

Касается моих остриженных волос и заправляет локон за ухо. Заводит руку мне за шею и притягивает к себе, заключая в объятия.

— Прости… — шепчет с горькой нежностью. — Прости, что наорал на тебя. Просто… ты просто должна была мне все рассказать.

— Я не могла, — дрожу в его руках, от всего: от холода, от чувств, от эмоций. Обнимаю его так, будто это в последний раз. Будто его вот-вот у меня отнимут. — Они бы убили тебя…

— Глупая. Я бы что-нибудь придумал.

— Что? — заглядываю Максу в лицо. — Что ты можешь один против них?

Ласково проводит ладонью по моей щеке и слабо улыбается:

— Лиза, я это все заварил, мне и расплачиваться. Но ты не должна больше в этом участвовать. Ни в какой роли и не под каким шантажом. Я пытаюсь закончить все это дерьмо, но у меня никогда не получится, если ты будешь скрывать от меня подобные вещи. Это было четвертое задание… Какого… — Хочет выругаться, но вовремя замолкает, отстраняется на шаг, запускает руку в волосы и смотрит на торшер с таким видом, будто и его готов в стену запустить.

— Если бы Вероника мне вовремя не позвонила…

— Хватит говорить о Веронике, — сама от себя такой жесткости в голосе не ожидала. И Макс, судя по выражению лица, тоже.

— Я только благодаря ей успел.

— Хорошо. Если хочешь, я наплюю на ее мотивы и позже еще раз поблагодарю. Просто не говори о ней хотя бы сейчас.

— Ты повела себя, как идиотка.

— Да. И это все, что я могла.

— Нет, не все. Ты должна была… обязана была рассказать все мне, — повышает голос, и мой голос автоматически звенеть начинает:

— Как ты можешь упрекать меня в этом, если и у самого полно секретов?

Делает шаг вперед, лицо багровеет:

— Если я что-то и скрываю, то только ради твоего же блага.

— Правда? — мрачно усмехаюсь. — А я, по-твоему, ради чего тебе правду не рассказала? Не по той ли же причине?

— Это не одно и то же, Лиза.

— Не надо меня сейчас отчитывать.

— Это не одно и то же, — не слышит меня. — Я втянул тебя в игру, мне и отвечать. МНЕ — НЕ ТЕБЕ.

— Да, но не отбитой головой.

— А чем? Твоим здоровьем? Заплывом в ледяной воде? Какой на хрен заплыв с твоим больным сердцем?

— У меня не больное сердце, — выкрикиваю что есть мочи и резко замолкаю. Тяжело дышу, бреду к кровати и опускаюсь на край. Провожу ладонями по разгоряченному лицу, пытаясь прийти в чувства, и делаю вид, что не замечаю, как Макс сверлит меня взглядом. Делаю вид, что и не сказала только что ничего такого, что собиралась сказать ему при совершенно других обстоятельствах.

— Что? — наконец выдыхает. А я продолжаю упрямо молчать и закипать от десятков бушующих во мне эмоций, пытаюсь не давать им волю.

— Лиза… То есть как… ты не больна?

— У каждого свои секреты, разве не так, Макс?

— Не понимаю… — неуверенно посмеивается, заведя обе руки за голову. — Ты сейчас прикалываешься надо мной? Ты… это что, все ложь была?

— Нет. Я просто не говорила тебе всю правду. — Голова идет кругом. Эта ночь определенно выйдет для меня боком. Ни на что больше сил не осталось. Ум за разум заходит.

— Черт… Я сейчас двинусь, — говорит сбитым с толку голосом. — Мне надо покурить. — Но с места не двигается, глаз с меня не сводит.

— Помнишь, когда на вечеринке в доме Светлаковой ты толкнул меня на стол к Оскару?

Молчит.

— Я знаю, что это был ты.

— И что? — хрипло.

— Тогда все подумали… что я — психичка какая-то, раз грудь не могу показать. — Усмехаюсь и встаю на ноги. — Нет — все до сих пор так думают. Какие только не ставят мне диагнозы. Говорят: то я развлекалась за границей, то лечиться ездила…

— Мне плевать, что они говорят.

— Да, но в чем-то они правы. Я теперь… не совсем нормальная. У меня есть кое-что, что никогда не позволит мне стать… обычной, понимаешь?

Расстегиваю мастерку, снимаю и бросаю на пол. Макс провожает мои действия без какого-либо выражения, лицо будто застыло, только глаза… как всегда выдают его. Сейчас он явно не понимает, что происходит. А я даже не уверена, готов ли он к тому, что я хочу ему показать.

Сжимаю в кулаках край футболки, собираясь снять и ее, но замираю на несколько секунд в ожидании, что остановит, что-нибудь скажет… но Макс молчит. Просто смотрит мне в лицо, без единой эмоции, будто провалился куда-то во времени.

— Пятнадцать месяцев назад… — выдавливаю из себя по слову, дрожу так сильно, как никогда раньше, кажется, даже ног не чувствую. Снимаю через голову футболку и отправляю вслед за мастеркой, оставаясь в простом хлопковом лифчике. — Пятнадцать месяцев назад мне сделали… это. Можешь, — тяжело сглатываю, — можешь опустить глаза.

Еще некоторое время Макс упрямо продолжает смотреть мне в лицо, и наконец, медленно опускает взгляд ниже, скользит им по шее, а затем по груди — по толстому, еще не успевшему побелеть шраму, который останется со мной до конца жизни после операции по пересадке сердца.

Глава 17

— Гипертрофическая кардиомиопатия, или ГКМ. У меня обнаружили ее еще в детстве. Коротко говоря — сердечная мышца утолщалась, что могло привести к закупорке. Люди, больные ГКМ находятся в группе повышенного риска внезапной смерти.

Но многие могут жить вполне нормальной жизнью, не испытывая неприятных симптомов. Кому как повезет, — горько усмехаюсь. — Мне… мне не очень повезло, требовалась трансплантация, я стояла на очереди на донорское сердце… И… и еще… еще я не знаю, что теперь думать, потому что ты… Просто скажи хоть что-нибудь, пожалуйста, не молчи. Я чувствую себя… Так и знала. Боже. О чем я только думала?

Подхватываю с пола футболку, спеша поскорее прикрыть уродство, как Макс ловит меня за руку, выхватывает майку и бросает ее обратно на пол. А я даже в глаза ему взглянуть не могу. Опускаю голову, позволяя рваным прядям прикрывать лицо и прятать слезы позора.

Я десятки раз проигрывала в голове эту сцену. И примерно так оно все и было: мне неловко, а он… а Макс не знает, что сказать. Растерян, шокирован?.. Теперь это не имеет значения. Ничего уже не имеет значения.

Шрам на моей груди останется со мной до самой смерти. Толстый, длинный, еще даже не побелевший. И теперь Макс знает все. Мне больше нечего от него скрывать. Вопрос теперь в том — нужна ли ему девушка с такими проблемами?

— Так ты поэтому пьешь лекарства? — наконец говорит: спокойно, тихо.

— Мне до конца жизни их пить, — не могу поднять голову. — Плюс… Да не важно.

— Что? Говори. Говори, Лиза.

— Плюс… после пересадки частота сердечных сокращений никак не хочет нормализоваться, вот что.

— И что это значит?

Слабо пожимаю плечами, прожигая взглядом футболку на полу, которую непреодолимо хочется надеть.

— Это значит, что еще не все в норме.

— Но все же нормализуется? — Не могу понять тон его голоса, будто издалека слышу.

— Не знаю, — отвечаю честно.

Тишина в комнате становится давящей, как вдруг Макс отпускает мою руку и дотрагивается холодными кончиками пальцев до шрама. Дергаюсь от неожиданности, отступаю назад и смотрю на Макса растерянным, лихорадочным взглядом. Просто… это слишком… неожиданно… я до ужаса смущена, чувствую себя абсолютно голой и уродливой.

— Какой же я мудак… — шепчет дрожащим голосом, и глаз со шрама не сводит. — Кретин, — запускает руку себе в волосы и отступает на шаг назад.

Собирается сесть на кровать, но передумывает, поворачивается ко мне спиной и молча стоит какое-то время, пока я пытаюсь взять себя в руки, одеться, вызвать такси и уехать домой, или к Зое, или на другую часть света, лишь бы не чувствовать себя так паршиво, лишь бы не слышать разочарование в его голосе.

Подхватываю с пола футболку, но Макс вновь успевает остановить меня.

— Мне надо идти, — шепчу надломлено.

— Да, — в глаза смотрит пристально. — Тебе надо идти. Надо бежать от такого кретина, как я… как можно дальше.

— Я…

— Но я не хочу, — перебивает, сцепляя наши пальцы в замок и крепко сжимая. — Я, сука, эгоист хренов. Я не могу… не хочу тебя отпускать, понимаешь?

Нет. Ничего не понимаю, но чувствую, как тугой узел в груди дал слабину, дышать легче стало.

— Сколько дерьма я тебе сделал… — Осторожно, будто я вновь от него отпрыгну, притягивает меня ближе и припадает лбом к моему лбу.

* * *

Бл**ь, Костик, помоги мне. Костик, помоги, кажется, будто подыхаю. Хочу сдохнуть, мать твою. Хочу испытать всю боль, которую причинил Лизе, на собственной шкуре. Хочу мучиться, страдать, так же как страдала она. Собственных страданий мне мало. Я хочу больше. Хочу сделать хоть что-нибудь, хоть что-нибудь на хрен, чтобы заслужить право касаться ее, быть с ней, просто смотреть на нее. Но нет у меня такого права, потому что я конченый мудак.

Костян… я задыхаюсь. Взглянуть на нее не могу, орать хочется, рыдать, как бабе, хочется, головой об стену биться.

Не могу… Костик, не могу… Я такая тварь. Я не знал… не знал, почему ей пришлось уехать, не знал о ее проблемах с сердцем, о пересадке не знал. Никто не знал. Но это все — ни черта не оправдание. Просто я — тварь. Для меня нет оправданий. Я был ослеплен местью, жаждой чужих страданий, все — ради тебя, Костик… хотел заставить их мучиться, бояться… ради тебя. И Лиза… черт, какое право я имел поступать так с ней? Что я наделал? Куда загнал нас обоих?

ЧТО Я НАДЕЛАЛ, КОСТЯН?

И самое поганое, самое болезненное, раздирающее пополам, то, что я не могу ее оставить. Я просто не могу ее отпустить, Костик. Не знаю почему… Не знаю, что это за чувства такие сраные, я не хотел их, не просил сука. Но я не могу, теперь не могу отказаться от них. От Лизы. Должен, обязан, но я просто не знаю, как это сделать.

Прости, Костик. Прости, братишка, но кажется… теперь я болен, как был болен ты. Ею. Твоей Лизой.

Стыдится меня… Вижу, как прячет глаза, как хочет прикрыться, спрятаться от меня. Думает, что мне невыносимо смотреть на ее шрам? И это правда. Невыносимо потому, что ее шрам — еще одного доказательство тому, какой я урод. Да плевать, что я не знал. Она знала… она все знала, и все равно выбрала такого, как я. За что? Почему?..

Завожу руку ей за шею, мягко, осторожно, а она вздрагивает от каждого моего движения. Хочу обнять ее, прижать к себе, хоть и не имею на это права, я не заслужил этого.

Сбежать хочет. Отпустить? Посадить в такси, отвезти домой? И что будет потом? Вот так вот все закончится? Как я могу оставить ее наедине с собственными мыслями, после того, как она мне свою душу показала?.. А я… а я не могу показать ей свою. Пока что не могу. Только не сейчас.

Что мне делать? Бл**ь. Что мне делать?

Поднимает на меня распухшие от слез и красные от усталости глаза. И все равно, даже сейчас, в таком измученном виде, с остриженными волосами… она такая красивая. Самая красивая. Как мог я раньше этого не замечать? Я был слепым идиотом.

— Я должна уйти, — повторяет слабым, неуверенным голоском.

— Посмотри на меня.

Поднимает глаза, медленно и будто стыдливо. Стыдливо? Серьезно? Глупая… Это мне должно быть стыдно, это я глаза прятать должен.

— Останься, — прошу, медленно притягивая ее к себе. Не сопротивляется. Упирается ладонями мне в грудь, но не отталкивает, и дышать как-то сразу легче становится.

Заправляю волосы ей за ухо, чтобы лучше видеть лицо. Смотрю в глаза и никуда больше. "Ну же, не отводи взгляд, пожалуйста, посмотри на меня, Лиза."

Скольжу ладонью вниз по ее обнаженной спине, чувствую, как вспыхивают мурашки на коже. Напрягается в моих руках и наконец, в глаза смотрит.

— Мне неловко. Дай мне одеться, — и вновь голову отворачивает.

Касаюсь пальцами ее подбородка и мягко разворачиваю обратно.

— Неловко?

— Немного.

— Думаешь, меня твой шрам пугает?

Не отвечает. Глаза блестят и влагой наполняются. Большие такие, красивые.

— А разве нет? — Губы дрожат.

— Меня пугает сомнение в твоих глазах. Но точно не шрам, — пытаюсь выдавить из себя улыбку, но хрен выходит. — Просто останься. Утром я отвезу тебя к Зое. Можешь… — неуверенно киваю на свою кровать, — спать здесь, а я пойду в…

— Нет, — неожиданно твердо перебивает. — Не уходи.

Черт… как же сложно себя контролировать. Как же сложно не натворить глупостей. Она такая хрупкая, нежная, невинная… и слишком желанная, чтобы оставаться с ней в одной комнате.

* * *

От любви сходят с ума.

Наверное, это правда. Наверное, я сошла с ума, потому что еще минуту назад готова была бежать со всех ног из этого дома, подальше от Макса, а теперь не хочу даже и мысли допускать, что мы будем спать в разных комнатах.

— Поговорим обо всем утром, ладно? — шепчет, обнимая меня, нежно поглаживает пальцами обнаженную кожу, и понятия не имеет, как эти простые движения на меня действуют. Я даже не могу это объяснить. Это нечто иное, нечто на новом уровне, нечто воистину сумасшедшее.

От любви сходят с ума.

И я сошла. Теперь точно в этом уверена. Потому что не хочу его отпускать, не хочу оставаться одна, не хочу… чтобы эта ночь заканчивалась.

Теперь Макс знает все, но он по-прежнему рядом. По-прежнему держит меня в объятиях, просит не уходить…

Может… и он сошел с ума?

Может… так и должно быть?

Что-то странное творится в его глазах — будто на две части разрывает. Брови хмурятся, а губы плотно сомкнуты. Какую борьбу он ведет?

— Я… — хрипло. Прочищает горло и говорит увереннее: — Я только возьму свою одежду и… — Не договаривает, делает шаг к шкафу, но мои пальцы, будто сами сжимаются на его толстовке и вынуждают притормозить.

Страшно представить, какой перепуганной я выгляжу, внутри все трепещет, а кровь приливает к лицу. Не нужно слов, чтобы понять, о чем я думаю… и Макс понимает. Уверена — понимает. У меня на лице все написано, коктейль чувств: испуг, смущение, желание… Хочу стать его. Хочу отдать ему всю себя целиком, все, что могу. Когда, если не сейчас? Весь мир против нас, так чего еще нам ждать? Когда будет поздно?

Только если Макс не…

— Прекрати думать о своем шраме, — будто мысли мои читает. Подходит ближе и с нежностью обхватывает мое лицо ладонями. — Лиза… я хочу, чтобы ты перестала его стесняться. Да, мне… мне сложно понять, через что ты прошла, и я даже словами не могу передать, что сейчас чувствую, но поверь… Черт, не умею я красиво говорить. Просто… если ты боишься, что могла оттолкнуть меня этим… — Резко выдыхает. — Это не так. Это совершенно не так.

— Тогда почему ты уходишь? — обхватываю его запястья пальцами и смотрю в потерянные глаза.

— Что? Почему я, что? — впервые за эту ночь улыбается, будто умиляясь. — Ты, в моей комнате, наполовину раздетая, как думаешь, почему я так уйти хочу?

Молчанием позволяю ему самому ответить на этот вопрос.

— Блин… — тихо усмехается и головой качает. — Думаешь, так просто держать себя в руках рядом с тобой?

— Тогда… не держи. — Поверить не могу, что я это сказала. Дрожь пронеслась по телу, и даже голова закружилась. То ли от собственной смелости, то ли из-за того, как изменилось лицо Макса. Теперь даже не знаю, кто выглядит более испуганным: я или он.

Но вот морщинка между его бровями начала разглаживаться, а напряжение спадать, в глазах будто солнце заискрилось, такое теплое, ласковое, способное согревать не только снаружи, но и внутри; будто топленое масло по телу разлилось, и только благодаря тому, как он смотрит. Только на меня.

Рука крадется к затылку и путается в моих волосах, посылая волну приятной дрожи вдоль позвоночника. Склоняется к моему лицу, второй рукой поглаживая скулу, и неотрывно смотрит в глаза, будто прочесть их пытается.

— Лиза…

— Я уверена.

Тихонько усмехается:

— По голосу не скажешь.

Делаю судорожный вдох — другого не выходит, и завожу руки ему за шею, так осторожно, неуверенно, будто он отшвырнуть меня от себя способен. Но вместо этого Макс прикрывает глаза и выглядит так умиротворенно, словно наслаждается каждой секундой тишины и спокойствия, словно это так редко у него бывает. И будто… будто в мыслях о чем-то сам с собой договаривается, мне сложно это понять, но я пытаюсь: Костик до сих пор все равно, что живой для Макса, и я разделяю его сомнения. Но я никогда не признаюсь ему в том, что выбор мой был давным-давно уже сделан, еще в средней школе. Еще тогда, когда даже Костя не был в меня влюблен, я уже… была влюблена в его лучшего друга.

Еще ниже склоняется, так что кончики носов задевают друг друга, тянется к моим губам, я тянусь навстречу, все крепче обвивая руками его шею. Новые мурашки вспыхивают на коже, стоит нашим губам встретиться. Нежный поцелуй, практически невинный, легкие прикосновения, будто мы спрашиваем друг у друга разрешение, чтобы продолжить. Проводит по нижней губе кончиком языка и мои губы легко поддаются, открываясь ему навстречу. Медленно, но, не дразня, проводит языком по моим зубам и проникает глубже, находя мой язык, играя с ним. Чувствую себя немного увереннее, чем раньше, хоть и волнение плохо скрывать удается. Учусь, повторяю за ним, неспешно, сейчас нам не зачем спешить. Я не передумаю. Я уверена в том, что хочу этого.

Провожу языком по бугоркам неба, прикусываю его губу, понятия не имея, что способна на подобное. Замираю. Чувствую, как губы Макса растягиваются в ленивой улыбке, встречаюсь с ним взглядом и вижу, как блестят его глаза.

— Ого, — усмехается мне в рот, а меня накрывает волной смущения. По глупости отступаю назад, но руки Макса тут же обвиваются вокруг моей талии и тянут обратно, прижимая к груди, и он без лишних раздумий накрывает мой рот новым поцелуем. Иным: глубоким, сильным, так что внутри все воспламеняется, так что волоски на шее дыбом становятся, а по венам электричество несется.

Накрывает новой волной чего-то необъяснимого. Этот поцелуй землю из-под ног выбивает, страстный, головокружительный и такой прекрасный; дыхание перехватывает, а у бабочек в животе сегодня самый настоящий праздник.

Ладонями вниз вдоль позвоночника, кончиками пальцев забирается за пояс штанов. Скользит губами по линии челюсти, целует впадинку за ухом, и я пугаюсь собственных ощущений, но ни за что не готова от них отказаться. Выгибаю шею и запрокидываю голову, стараюсь дышать глубже — выходит лишь отрывками. Путаюсь пальцами в его густых волосах, не сильно сжимаю в кулаках и схожу с ума от его поцелуев. Таких чувственных, нежных и в то же время полных желания.

Припадаю губами к его губам, и чувствую, как темп снижается. Пугаюсь, что Макс решил остановиться и пытаюсь скрыть вдох облегчения, когда он припадает губами к моей ключице, а пальцами поддевает застежку лифчика. "Дура", — вздрагиваю. Я просто не умею; каждое его действие, каждый жест для меня в новинку. Да, мне страшно, но я не хочу останавливаться. Я люблю его. Боже… я действительно его люблю.

Останавливается и в глаза смотрит, строго и напряженно, будто себя ругая за что-то.

— Лиза…

— Не говори.

— Нет, послушай. Если хочешь остановиться, просто скажи. Даю слово, что между нами ничего не изменится, — целует меня в кончик подбородка, поглаживая рукой по волосам, затем в уголок губ и вновь в глаза смотрит.

— А если не остановлюсь?

— Что? — хмурится и сомнительно улыбается. — Черт. Нет. Конечно, ничего не изменится, то есть… — Смотрит с придиркой. — С каких пор ты меня своими вопросами в тупик загоняешь?

— Поцелуй меня.

Как ямочки на щеках могут действовать так опьяняюще? Эта ленивая улыбка сводит с ума…

Готова целовать его до бесконечности, чувствовать мягкость его губ, их вкус… Кружить языком вокруг его языка, покусывать за губу и слушать, как учащается его дыхание. Быть той, кто я есть… без масок, без тайн, без притворства. Быть его. Навсегда. Навсегда?

Непослушными пальцами расстегиваю молнию на его сырой толстовке, которая пахнет морем, и помогаю ей упасть на пол. Не замечаю, как мой лифчик и его футболка падают следом… И вновь он притормаживает, будто заставляет себя не спешить. И я благодарна ему за это, он понимает меня, чувствует, как я дрожу всем телом от страха, от эмоций, от желания почувствовать его всего.

В глаза смотрит, вновь ответ на немой вопрос увидеть хочет. Ищет сомнение в моем лице, но его там нет.

Кончиками пальцев, как игра на фортепиано, пробегает вдоль моего позвоночника, целует за ухом, языком скользит по шее, по ключице, целует шрам, и я вновь вздрагиваю, крепко зажмуриваю глаза, и Макс замирает.

— Все нормально, — говорю сбито.

Подхватывает меня и мягко опускает на кровать. Упирается рукой рядом с моей головой, нависает сверху и вновь пристально в глаза смотрит, прежде чем снова меня поцеловать.

Дрожу так сильно, что кажется, будто кровать трясется, дом трясется, весь мир. Притягиваю его к себе, ладонями скольжу по гладкой коже спины; в кончиках пальцев покалывает, в животе огненный шар пульсирует, требует продолжения.

Кружит языком по моей шее, поглаживает ладонью живот, все выше поднимается и нежно пробегается пальцами по груди, задевая затвердевшие соски, и во мне новый взрыв ощущений случается. Больше не пытаюсь контролировать дыхание — бесполезно. Дышу громко и отрывисто, в унисон с Максом.

Языком скользит вниз по шее, мягко обхватывает ладонью грудь и припадает к ней губами. А в голове, словно музыка играет: красивая, романтичная, в такт нашему шумному дыханию. Мне нравится эта музыка… ее я тоже теперь люблю.

Играет пальцами с резинкой моих спортивных штанов, кончиками пальцев задевает трусики, скользит к бедру и слегка приспускает ткань вниз.

— Лиза? — сквозь музыку в голове слышу его туманный голос. Приподнимаю голову. Смотрит. Смотрит так, будто насмотреться не может, каждую черточку моего пылающего лица разглядывает и слабо, но с такой теплотой улыбается, что я душу дьяволу готова продать за его улыбку.

— Я не хочу, чтобы ты потом жалела, — притягивает меня к себе и целует в подбородок.

— Я не буду жалеть, — задыхаясь.

— Я могу ждать сколько угодно, если ты просто будешь со мной.

Не нравится мне, как это звучит. Тревожные звоночки в голове тут же срабатывают.

— Если есть причина, по которой я могу пожалеть, скажи сейчас, — смотрю на него умоляюще. — Ты ведь… больше не играешь со мной?

— Что? — отвечает не сразу, усмехаясь. — Нет. Конечно, нет, — тянется к моим губам и вновь целует. — А ты? — шепчет в рот, не отрываясь от поцелуя. — Не сбежишь от меня?

— Нет, — на шумном выдохе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Теперь он знает обо мне все. Теперь он видит меня всю. Обнаженную, на его кровати, при тусклом свете прикроватного торшера. Я попросила его не выключать. Хочу видеть его глаза, его тело, его лицо, его искренность, его нежность, в каждой черточке, в каждом вдохе, в каждом движении.

Музыка в голове звучит все громче, пока Макс снимает штаны, гремя пряжкой ремня, шелестит оберткой презерватива и возвращается ко мне.

Музыка… такая чистая, такая красивая.

Покрывая мое лицо и шею поцелуями, плавно разводит мои ноги коленом и устраивается между ними.

— Расслабься, — шепчет на ухо, когда мои пальцы с силой впиваются ему в плечи. Кружит языком за мочкой, ладонью скользит вниз по животу, к тому самому — сокровенному. Плавными движениями, касается пальцем горячей плоти, задевая маленький комок нервов, и я судорожно выдыхаю ему в рот. Даже испуганно… Ощущения настолько яркие, настолько приятные и одновременно шокирующие, что я вновь сжимаюсь в тугую пружину, пытаюсь расслабиться — не выходит.

— Лиза, — ласковым шепотом на ухо, — расслабься, это приятно.

Откровенность больше не смущает. Ей больше в этой комнате не место. Сила ощущений, вот что пугает, будоражит, рассудка лишает… Я не знала, даже представить себе не могла, что можно чувствовать нечто подобное. До пересадки сердца даже не думала об этом, а после нее было совершенно не до этого. Так что, да, я была не готова. Я знала этот процесс лишь по книгам, и этого оказалось очень мало.

Расслабляю ладони, сжимающие плечи Макса и скольжу ими вниз по спине.

— Все хорошо? — с такой нежностью шепчет, что все страхи на второй план уходят.

— Да, — отрывисто.

Чувствую, как касается меня твердой плотью, медленно, аккуратно, продолжая меня поглаживать пальцем, и шепча на ухо такие приятные слова, каких я в жизни в свой адрес не слышала. И даже когда вспышка боли ослепляет на мгновение, а ногти с силой впиваются Максу в кожу, он продолжает меня целовать, продолжает шептать на ухо, просит расслабиться, ведь все хорошо…

Этой ночью у нас действительно все хорошо.

Осторожно, медленно, плавно двигается во мне, замирает на несколько секунд, чтобы заглушить мою боль поцелуями, ласкает мое тело, помогая ему расслабиться, и смотрит таким взглядом, когда слова уже не нужны. Когда нежность и трепет практически материально ощущаются в воздухе, заряжают его невидимыми частицами, которые способны проникнуть в самую глубь, в самое сердце. Оно трепещет, бьется быстро и часто. И это прекрасно. Впервые мое новое сердце бьется так прекрасно.

Притягиваю Макса к себе и целую с долей отчаяния, будто чувствую в этом необходимость. Хочу, чтобы время остановилось. Хочу, чтобы этот маленький мир, созданный нами сегодня, никогда не был разрушен.

Шумно и отрывисто дышу. Впитываю в себя вкус его губ. Каждое его движение запоминаю. Скольжу ладонями по покрытой испариной спине, чувствую каждый его вдох, ловлю каждый его выдох… Выгибаю спину от ощущений… в моей жизни было много боли, но эта боль — она удивительная. Эта боль связывает нас прочной нитью, делает ближе, делает одним целым. Мир вижу в его глазах… Так глубоко, но так ясно; огромный мир, в который Макс впустил меня. Чувствую его переживание, теплоту… любовь? Любовь ли это, или нечто мимолетное, то, что через несколько лет мы оба назовем "простой первой влюбленностью"?.. Может и так. Но я никогда не забуду, что чувствовала в эту ночь. Я никогда не забуду, каким нежным и ласковым он был. Никогда не забуду, как в эту ночь он на меня смотрел.

* * *

Глаза в глаза, неотрывно, пока веки свинцом не нальются. Не позволяя сознанию уплывать. Выспаться еще успеем, а вот насладиться спокойствием, умиротворением, друг другом… когда еще будет такая возможность?

За окном темно, или уже рассвет наступает — кого это волнует?

Под одним одеялом, рядышком, так близко друг к другу, что делим один воздух на двоих. Обнимает меня, прижимая к себе, нежно целует, то в лоб, то в макушку, то в кончик носа, то в губы, выводит подушечкой пальца узоры на моем обнаженном плече и время от времени устало, но так сладко улыбается, словно я сумела сделать его капельку счастливее. Словно можно выбросить все маски и стать, наконец, самим собой, ради меня, ради нас обоих. Этого бы я хотела — всегда видеть Макса таким. Без тяжелой грусти в глазах, без боли впечатавшейся в каждую черточку его лица. Вот таким — просто… моим Максом.

— Я уеду, — шепчет едва слышно.

— Знаю.

— Поедешь со мной? — вдруг спрашивает, когда сон уже практически выиграл сражение с моим измученным разумом. Сперва подумала — брежу, но Макс повторил:

— Поедешь со мной, Лиза?

— Куда? — задираю голову и смотрю на него из-под тяжелых век, которые едва удерживаю открытыми.

Подушечкой пальца рисует дорожку от моего лба к виску, вниз по щеке и нежно касается губ, не отрывая от них взгляда.

— Куда-нибудь, — хрипло шепчет. — Подальше от всех. Поедешь со мной?

И вновь в глаза смотрит, с надеждой, ответа ждет.

— Ты не знаешь, о чем просишь, — с сожалением, почти беззвучно усмехаюсь.

— О том, что это не одобрят твои родители?

— Дело не в родителях, — обнимаю его крепче, упираюсь подбородком в твердую грудь и смотрю, как черная птица на шее оживает от размеренного дыхания Макса.

— Тогда в чем? Просто поехали со мной. Я хочу… просто хочу засыпать вот так — рядом с тобой. Просыпаться рядом с тобой. Видеть, как ты улыбаешься. Разве это плохо? Плохо, что мы просто хотим быть вместе? Разве мы кому-то что-то должны?

— Нет. Конечно, нет.

— Тогда поехали? Просто сбежим от всего. Я хочу… просто жить своей жизнью. С тобой.

— Мне нужно закончить школу. Нам нужно закончить школу.

— Закончишь, в чем проблема? А потом уедем.

— Макс…

— Ну хочешь, я даже курить брошу? — низко усмехается, и я не сдерживаю слабой улыбки. — Просто давай свалим? Вместе.

Хочу ответить, хочу объяснить, что не все так просто. Что мне нужны регулярные осмотры, тесты, посещение реабилитационного центра, наблюдения, прием лекарств… Хочу сказать, что буду для него обузой. Хочу сказать, что даже не знаю до скольки лет смогу дожить…

— Хорошо, — отвечаю совершенно другое и прижимаюсь щекой к его груди, закрывая глаза.

— Обещаешь? — шепчет, поглаживая меня по спине.

Но ответа Макс так и не услышал. Я уснула.

Глава 18

Мотоцикл Макса вовремя скрывается за углом дома. Примерно в ту же секунду, когда с другой его стороны выруливает автомобиль отца.

Нервно кусаю губы, на которых все еще тлеет прощальный поцелуй Яроцкого, мнусь на месте, завожу руки за спину и до боли в суставах сцепливаю их в замок.

Зоя дозвонилась до нас около двадцати минут назад с криками о том, что мой отец едет меня забирать. Клянусь, никогда в жизни я так быстро не собиралась. Запрыгнула в спортивный костюм и домашние тапочки Зои и уже спустя минуту сидела в шлеме на мотоцикле Макса. Именно — на мотоцикле. Иного способа довезти меня до дома Зои за такое короткое время попросту не существовало но адреналин и без того уже так сильно бушевал в крови, что поездка "с ветерком" по улицам города, показалась детской шалостью в сравнении с тем, что меня ждет теперь. Встреча с отцом. Чувствует мое сердце — ничем хорошим это не закончится.

— При… привет, пап, — неестественно широко улыбаюсь, стоя у подъезда Зои в спортивном костюме и домашних тапочках. Еще минута, всего минута, и отец собственными глазами увидел бы, кто меня сюда привез.

Времени — восемь утра. И это тревожно. В выходной день родители не стали бы будить меня рано просто так, без причины, даже несмотря на то, что я ночевала у подруги. Значит, что-то случилось, что-то действительно серьезное, раз папа лично приехал за мной на нашем стареньком "Фиате"; да и выглядит отец неважно. Даже больше — на нем и вовсе лица нет: бледный, как поганка, под глазами длинные тени пролегли. Возможно из-за ночной смены, но интуиция подсказывает мне, что это вовсе не так. Что-то действительно случилось. И я должна вести себя соответственно. А еще я должна искусно лгать, глядя в уставшие глаза моего отца. Даже если он каким-то образом узнал правду о том, где я была, и как много произошло этой ночью, я должна врать… по-другому наши отношения с Максом сохранить не удастся.

Папа захлопывает дверь авто и оглядывает меня беглым взглядом. Смотрит на волосы, и глаза его расширяются.

— Я попросила Зою постричь меня, — опережаю его. — Она все еще учится, пап. Знаю, получилось не очень, но мама может сделать все гораздо лучше. Мы… просто развлекались. Девчачьи штучки.

Папа молчит и в лице не меняется, в глазах лишь появляется замешательство, будто в мыслях взвешивает все "За" и "Против", но судя по тому, как скоро он отворачивается, автоматически заканчивая разговор о смене прически, мои волосы — не главная тема сегодняшнего утра.

Прочищает горло, достает из кармана сигарету и закуривает.

Мой. Отец. Закуривает.

Что происходит? Конец света?

— Почему ты в таком виде? — спрашивает сухо и практически без интонации, кивая на домашние тапочки. Присаживается на капот, затягивается и густо кашляет. Мой отец не курит. Он вообще не курит. Сигареты мамины — уверена. У нее всегда припрятана парочка, и я понятия не имею, что такого ужасного должно было случиться, если папа решил закурить.

Страшно становится.

Он знает. Знает, где и с кем я была. Точно знает. И это означает одно — нашим с Максом отношениям конец. Ему позвонила баба Женя и доложила, что у Зои я не ночевала, следовательно… где еще я могла быть, если не у своего парня, которого сама таковым назвала?

— Где твои вещи?

— Я… я тебя вышла встретить, — продолжаю изображать невинный вид, в то время, когда внутри все от страха трепещет. За нас с Максом трепещет.

Папа делает новую затяжку, будто время для чего-то намеренно тянет, выпускает дым в противоположную от меня сторону, а затем кивает на подъезд:

— Пять минут. Забери вещи и спускайся.

Зоя встречает меня не в лучшем виде. Купание в море не обошлось без последствий. Сдавлено покашливает в одеяло, которым обмоталась, но продолжает улыбаться, словно простуда для нее — привычное дело и один взмах волшебной палочки ее на ноги способен поставить.

— Жара нет, — отвечает нехотя, наблюдая, как я запихиваю в рюкзак свои вещи. Пальто успело высохнуть благодаря батарее, ботинки тоже практически сухие, а вот джинсы и свитер я додуматься просушить не успела; пихаю в рюкзак в таком виде. А Зоя все глазного прицела с меня не сводит, пока баба Женя гремит посудой на кухне, как ни в чем не бывало, готовя завтрак; ночную пропажу бабушка Зои, слава Богу, так и не обнаружила.

— Ну что у вас там?

— Зой, сейчас не до этого, — пальцы дрожат так сильно, что с первого раза даже молнию на рюкзаке застегнуть не удается. — С папой что-то не так. Я позвоню тебе. И если ничего плохого не случилось, вечером тебя навещу. Выздоравливай, ладно?

— Выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет.

— И это вполне возможно. Все, я пошла. — Целую Зою в щеку, прощаюсь с бабой Женей и уже спустя минуту оказываюсь в папином авто.

Сидя в машине так и не решаюсь с ним заговорить, даже смотрю на отца украдкой, а в мыслях настоящий хаос творится.

"Как он мог узнать? Кто сказал? Как это вообще могло произойти и что теперь с нами будет? Со мной и с Максом?.."

Но причина оказывается далеко не в наших с Яроцким отношениях. Беда приходит оттуда, откуда ее ждали меньше всего. Так ведь часто бывает: словно снежный ком на голову сваливается, словно кто-то землю из-под ног выбивает, словно выворачивает всю твою привычную жизнь наизнанку, и ты так ясно понимаешь, что по-прежнему уже не будет — пришло время для перемен.

Отец захлопывает за нами дверь, бросает ключи на тумбочку, не глядя на меня идет на кухню и слышится звон рюмок. Если папа взялся за спиртное в такую рань — дела обстоят совсем худо.

Дверь ванной приоткрыта, и оттуда доносится приглушенный плач моей сестры и тихий голос мамы, который кажется успокаивающим.

Замираю на пороге и, не веря своим глазам, смотрю на Полину, сидящую на полу. Мама сидит рядом, обнимает за плечи ее и гладит по волосам. Обе плачут. В раковине валяется лезвие.

— Полина беременна, — спустя долгую паузу напряженной тишины, тихонько говорит мама, зарывается лицом в волосы младшей дочери и старается плакать как можно тише.

* * *

— Андрей… я не знаю, что делать. Боже… за что нам все это? За что?

— Успокойся. Хотя бы ты успокойся.

— Это… Боже, кажется, что это какой-то кошмар, но я не могу проснуться.

— Я прошу тебя: успокойся.

— Она не говорит, что произошло, Андрей. Наша дочь замкнулась в себе, понимаешь? Она… Боже… она вены себе порезать хотела. Что было бы, не зайди я вовремя в ванную?.. Она так плакала. Андрей…

— Она хотела, чтобы ее остановили. Поэтому и плакала.

— Да как… как ты можешь так говорить? Наша младшая дочь беременна. Она напугана, сбита с толку. Мы должны ее поддержать. Даже не вздумай ругать ее. Понял?

— Разве я ее ругал? — голос отца звучит совсем сломлено. — Я думаю. Просто не мешай мне. Я думаю, как с этим разобраться.

— Что ты можешь придумать? Подадим заявление в полицию? Скажем, что ее изнасиловали? А где доказательства? Андрей, это не вчера произошло, — мама сквозь слезы усмехается. — Она… она даже не говорит, кто с ней это сделал. Она не помнит.

— Зная Полину очень сомневаюсь, что ее…

— Лучше замолчи, Андрей. Не смей говорить о нашей дочери то, что собираешься сказать.

Отец тяжело вздыхает, и вновь наполняет рюмку.

— Дай ей успокоиться, — мама тоже вздыхает. — Потом она все расскажет. Уверена. Сейчас Полина… — голос мамы становится настолько тихим, что большую часть слов уже не слышу. Но это и хорошо, потому что Полина вновь вышла из нашей комнаты и смотрит, как я подслушиваю разговор родителей за закрытой дверью кухни. Полина меня об это попросила. Ей настолько страшно, что слезы вот уже несколько часов не высыхают в ее глазах, ее трясет и вновь температура поднялась. Но… теперь мы точно знаем, что причина ее недомогания далеко не в ангине. Она врала про больное горло. Она врала, что у нее все нормально. Полина всем врала, пока десятый по счету тест вновь не показал две полоски.

Возвращаю ее в постель, укрываю одеялом, и присаживаюсь рядом.

Что чувствую я?.. Сейчас это сложно объяснить. Сейчас я на той стадии осознания случившегося, когда все кажется туманным и далеким, когда нужно время, чтобы данная новость ударила по голове изо всей силы. И да, она ударит, не сомневаюсь.

— Все будет хорошо, — шепчу, поглаживая ее по спине.

— Что с твоими волосами? — спрашивает опустошенно.

— А… да так, — рефлекторно касаюсь рваных прядей. — Не бери в голову. Зоя практиковалась.

— М-м…

— Полин, давай поговорим, хорошо? — прошу мягко.

— Почему ты не отчитываешь меня? — хрипит Полина.

— Я не собираюсь этого делать, — тяжело вздыхаю. — Я просто хочу с тобой поговорить. Мне ты можешь довериться, Полин.

— Это бессмысленно.

— Что?

— Все не имеет смысла, — тоненький голосок вновь срывается на плачь, и я принимаюсь ее успокаивать.

— Я принесу тебе воды.

Разговор родителей тут же затихает, стоит мне показаться на пороге кухни, а когда уже собираюсь возвращаться к Полине, папа просит меня задержаться.

И вон он — тот самый удар по голове, о котором я говорила. Такой болезненный, что дыхание перехватывает, а сердце сжимается.

— Что Яроцкий делал рядом с твоей сестрой? — папа строго смотрит мне в глаза.

— Что? — решаю, будто ослышалась.

— Вчера вечером твоя мама застукала их на лестничной клетке… Во сколько это было?

— Около девяти вечера, — отвечает мама, глядя в окно.

Папа вопросительно смотрит на меня. Но у меня нет ответа.

— О чем ты говоришь? — хмурюсь.

— Максим Яроцкий и твоя сестра вчера вечером что-то бурно обсуждали на площадке между этажами, Лиза, — папа понижает голос до опасного шепота. — После чего Полина вернулась домой вся в слезах и ни со мной, ни с мамой больше не разговаривала. А два часа назад… Ты уже знаешь, что могло случиться два часа назад.

— Не понимаю. Ничего не понимаю, — мама вновь плачет. — Боже… как это все могло произойти с нашей девочкой?..

— Прекрати, — осаждает ее папа. — Лиза? Я жду твоих объяснений.

Но у меня их нет. Я сбита с толку. Я… голова кружится.

Хватаюсь за стол и вовремя опускаюсь на табурет, чтобы не растянуться на полу.

— Таблетки…

— Все хорошо, — перебиваю отца, останавливая. — Я уже выпила.

До боли в каждой фаланге сжимаю пальцами край стола и смотрю сквозь скатерть, сквозь пол…

— Лиза? — будто издалека. — Лиза? Андрей, ты не должен был так сразу…

— Ты что-то знаешь? — требовательный голос отца действует немного отрезвляюще, и я фокусирую взгляд на его лице. — Ты знала, что твой… эм-м… что Максим вчера вечером встречался с твоей сестрой?

Молчу. В голове сотня мыслей роится, как саранча. Слишком много саранчи.

Почему Макс не сказал мне? Зачем он виделся с Полиной? Что происходит?

— Он… он искал меня, — вру. — Вы запретили нам видеться, и Макс приходил, чтобы поговорить со мной, но я была у Зои…

— Тогда почему Полина плакала? Что он ей такого сказал?

— Полина беременна, — мама двоится перед глазами, — вот и плакала. При чем здесь Яроцкий?

— Точно не при чем? Лиза?

— Макс — мой парень, — заставляю себя врать дальше. — Он не имеет никакого отношения к моей сестре, — отмахиваюсь от разговора, оставляю родителей на кухне и возвращаюсь в комнату к Полине.

— А где вода? — смотрит на мои пустые руки. На руки, которые трясутся так сильно, что дверная ручка ходуном ходит, когда я пытаюсь закрыть дверь.

— Что ты им сказала? — смотрю в бледное лицо Полины и чувствую, как тошнить начинает.

Нет. Нет-нет-нет. Я даже думать об этом не имею права. Потому что, то о чем я думаю, не может быть правдой.

Делаю глубокий вдох и опускаюсь на кровать сестры:

— Что ты сказала родителям, Полина? Я должна знать. Скажи мне. Сейчас.

— Что еще ты хочешь услышать? — сворачивается калачиком, и одеяло до самого подбородка натягивает.

— Ты же… Боже, — говорить слишком сложно. — Полина, это ведь произошло на той вечеринке, да? Мне ты можешь сказать. Теперь точно можешь. Пожалуйста, скажи.

— Зачем? — хрипит. — Чтобы ты родителями рассказала?

— Какое теперь это имеет значение? Я просто… Прошу, Полина, что ты сказала родителям?

Отвечает, помедлив:

— Я сказала, что не помню, кто это был. Что была пьяна, что кто-то… что я с кем-то переспала… Про игру ничего не говорила.

Придвигаюсь поближе, беру ее руку в свою, и говорю как можно мягче:

— Для чего ты виделась с Максом?

Резко на меня взгляд переводит, но не отвечает. Теперь кажется еще больше напуганной, растерянной, а из глаз вновь слезы течь начинают.

— Полина… — изо всех сил делаю вид, что не думаю о самом худшем. Не думаю. Не должна думать, — Зачем ты с ним виделась?

— Денег просила.

— Что? — выдыхаю практически беззвучно. — Но… — Отворачиваюсь, брожу лихорадочным взглядом по комнате, ища, за чтобы ему зацепиться, ища точку опоры; пытаюсь найти логическое объяснение тому, что услышала.

— Так ты поэтому ему звонила… Полина? — смотрю на нее с мольбой. — Почему ты просила у него деньги?

— Я хотела сделать аборт.

— Аборт не делают на таких ранних сроках. В таких случаях делают…

— Ты поняла, о чем я говорю, — всхлипывает, вырывая свою ладонь из моей и пряча ее под одеялом. — Мне нужны были деньги. Я могла договориться… Никто бы ничего не узнал, но… этот твой говнюк сказал, что не даст мне ни копейки. Тогда я сказала, что все расскажу тебе, а он… он сказал, что мои проблемы его не волнуют, и чтобы я сама со всем разбиралась. Что он сам тебе скоро все расскажет. Чтобы я не втягивала в это тебя, чтобы подумала о твоем здоровье.

Я соврала. Я не выпила таблетки. И думаю, пора сейчас это сделать, иначе может быть поздно: сердце вот-вот вырвется из груди, стучит так громко и отчаянно, будто передумало и больше не хочет принадлежать мне.

— Что… что он должен был мне рассказать, Полина? — спрашиваю севшим голосом и молюсь, чтобы все было не так, как я думаю. Пусть все будет не так, пожалуйста.

— Это все игра… — Полина вновь рыдает. — Все из-за нее. Оскар был моим куратором и он… он обманул меня. Они с Яроцким это сделали. Я была пьяная в стельку, сразу не поняла, что произошло, думала, ко мне в ванную Оскар пришел, и я готова была сделать для него все, что угодно, все, что он попросит, но…

— Тише. Пожалуйста, говори тише, — у самой же голос на писк мыши похож. Мыши, которая медленно умирает.

Полина садится в кровати, притягивает колени к груди, обнимает их руками и продолжает трястись в рыданиях:

— Это был Яроцкий… Это он со мной это сделал. Это был Макс.

— Что… чтоы ты такое несешь?

— Это — правда, — всхлипывает. — Я не знала, Лиза. Я не врала тебе. Я сама ничего не знала, но это был он.

— Бред. — Отказываюсь и дальше слушать это, — Что ты мелешь? Замолчи, Полина. Думай, что говоришь.

— Мне Оскар сказал, — вскрикивает и тут же ладонью рот зажимает, прислушивается, как обстоят дела на кухне и, понизив голос продолжает: — Оскар признался мне, что это… — тяжело сглатывает, — что это Яроцкий со мной… В общем, это был он, тогда, в ванной комнате.

Вот сейчас даже немножко полегче стало.

— И ты веришь Оскару? — даже натянуто улыбнуться получается. — Ты знаешь какой он, так что… просто прошу тебя, Полина, прекрати нести этот бред.

— Я тоже не поверила ему, — подхватывает носовой платок и громко высмаркивается. — Но… Макс он… он не отрицает, понимаешь? Твой Макс во всем мне признался. И сказал молчать. Сказал не рассказывать тебе. Сказал, чтобы я подумала о твоем здоровье, чтобы не заставляла тебя нервничать. Он во всем признался, Лиза, но кому теперь нужны его сожаления? — Полина вешается мне на шею, крепко обнимает и продолжает дрожать от слез.

А я… Не понимаю. Не хочу понимать. Просто остановите время и скажите, что это неправда. Не верю в это… Не могу, отказываюсь верить.

— Лиза… прости… — продолжает всхлипывать Полина. — Прости… я была такой дурой. Я не хотела… Я не знала…

— Нет, — шепчу не своим голосом. — Не верю. Неправда.

— Не говори ему, — рыдает взахлеб. — Не говори Яроцкому, что я беременна, пожалуйста. Он не знает, для чего я деньги просила. Пыталась угрожать, что расскажу все тебе, если не даст нужную сумму, но он сказал, что ничего мне не должен, понимаешь?.. Никому не говори… Не хочу, чтобы кто-то знал… Жить не хочу…

— Хватит, — почти беззвучно. Резко отталкиваю от себя Полину и вскакиваю на ноги. Как на автомате, не отдавая отчета своим действиям. Упираюсь ладонями в край стола, опускаю голову и дышу. Дышу, черт бы побрал весь этот мир.

— Не верю.

Слышу, как Полина тихонечко подходит ближе.

— Нет, — головой отчаянно качаю. — Не верю. Он не мог. И ты, — круто разворачиваюсь к сестре. Ведет в сторону; вновь хватаюсь за стол. — Ты не можешь обвинять его.

— Обвинять? — сквозь слезы болезненно усмехается. — Я даже ничего родителям не сказала только потому, что ты влюбилась в этого урода.

— Я спала с ним, — сажусь на стул и пустым взглядом смотрю на дверь.

Рыдания Полины вмиг прекращаются:

— Что?

— Я спала с ним, — повторяю с некой жалкой надеждой, что этот факт еще можно исправить.

Боже… я спала с ним.

— Лиза. Ты… ты не знала, — голос Полины кажется мертвым, будто из нее все соки до последней капли выжали.

— Это ничего не меняет.

Приседает передо мной на корточки и берет мои ладони в свои, а я даже посмотреть в лицо собственной сестре не могу. Мне плохо. Очень-очень плохо.

— Мы справимся со всем, правда? — тихонько и жалостливо протягивает. — Пожалуйста, Лиза, скажи, что все будет хорошо… Мне страшно.

— Твоим пятым заданием было раздвинуть перед Яроцким ноги? — спрашиваю не глядя, сухим и грубым, как наждачка голосом.

Полина выдерживает паузу, но я не знаю, что творится с ее лицом, я не смотрю на нее. Я в ступоре, меня будто замкнуло.

— Я не знала, что это был Яроцкий. Клянусь, не знала.

— Какой смысл?

— Лиза…

— Какой смысл был втягивать в игру тебя? — медленно поворачиваю голову и смотрю в распухшие от слез глаза сестры.

— Не знаю, — шепчет. — Это Оскар меня втянул.

— А ты в ответ влюбилась в эту мразь?

— Чем твоя мразь лучше?.. Прости… Прости, Лиз. Прости… — И вновь в слезах заходится. — Оскар сказал, что то, что со мной сделал Яроцкий, было чем-то вроде мести тебе. Я не знаю… Я ничего не понимаю.

— Оскар знает о беременности?

— Нет. Зачем ему знать? Никто не знает. Только ты и мама с папой. Лиза… как мне жить дальше?

— Я сейчас задаюсь тем же вопросом. — Горячие слезы по щекам стекают.

— Если бы Яроцкий просто дал мне деньги, родители так бы ничего и не узнали, но… — Судорожно выдыхает, и смотрит так, будто я обязана разделить ее горе. Будто бы у меня своего горя нет. — Отец меня не тронул, Лиза.

— Да, — медленно киваю, крепко обнимая себя руками, потому что вдруг дико холодно стало. — Потому что сейчас наш отец в крайней степени отчаяния. И знаешь что, лучше бы он тебя ударил, чем… чем это…

Полина истерично усмехается и всплескивает руками:

— Значит, это я виновата? Ты не веришь мне.

— Нет. Не верю.

— Почему? — жалобным шепотом. — Я — твоя сестра. А кто такой этот Яроцкий?.. Подонок и насильник.

Хлопок. И вот теперь пощечину получила и моя сестра.

— Прости… Прости… — шепчу, хватаясь за голову и отступая назад.

Лучше бы мне сейчас кто-нибудь врезал. Лучше бы просто вырубиться к чертям собачьим и не принимать участие во всем этом кошмаре.

И вдруг так тихо стало. Будто кто-то попросту отключил все звуки. Даже в голове… так пусто, так блаженно пусто.

— Зачем ты это делаешь? — в надежде смотрю на сестру. — Зачем, Полина?.. Ты же знаешь… что мы с Максом… Что у нас с ним…

— Что? Все серьезно? Ты, правда, в это веришь?

Больше я не знаю, во что верю. Я не осознаю, что происходит.

— Скажи, что это ложь, прошу. — Но Полина молчит, ладонь к щеке прижимает. — Что ты сказала ему вчера? Что?

— Ничего такого, — взгляд вниз опускает. — Сказала, что если он не даст мне денег, я расскажу обо всем тебе. А он сказал не говорить. Сказал, не дай Бог я хоть слово тебе скажу о том, что произошло. Я не знала, что делать, Лиза. Я была напугана.

— Хватит.

— Он сказал, что сам тебе все расскажет, когда придет время. Сказал… что любит тебя. Не верь в это. Не верь ему.

— Замолчи.

— Ты должна верить мне, Лиза. Я — твоя сестра.

— Замолчи. Просто замолчи.

Огибаю Полину и вылетаю из комнаты.

— Лиза? Ты куда? — мама незамедлительно оказывается в коридоре.

— Мне… мне позвонить надо, — дрожащими пальцами поворачиваю ключ в скважине.

— На лестнице?

— Я скоро вернусь, — хлопаю дверью как раз в тот момент, когда мама просит ни в коем случае никому не говорить о проблемах с Полиной. Но я и не собираюсь.

Мне просто очень надо сейчас не сойти с ума.

Разблокировать телефон удается с раза десятого — руки не слушаются. И еще минут пять уходит на то, чтобы стеклянным взглядом смотреть на имя "Макс" в записной книжке, уверяя себя в том, что Полина солгала, не знаю зачем, но Макс не мог с ней этого сделать.

Телефон звонит раньше, чем я сама нажимаю на вызов.

"Макс".

— Привет, — сонный, хрипловатый голос раздается в трубке. С нотками беспокойства. — Лиза? Все хорошо? Я не вовремя?

Не могу набраться смелости, чтобы заговорить. Нет, заговорить не страшно, услышать ответ — вот что пугает, вот что заставляет тянуть время.

— Лиза?

Молчу. Дрожу всем телом. Сбито дышу.

— Лиза? Лиза. Если сейчас же не ответишь, через пять минут я буду ломиться в дверь твоей квартиры и мне плевать, что на это скажет твой отец.

— Я… я слышу.

— Что с голосом? — напряжение растет. — Лиза. Черт. Это не смешно. Что случилось? Тебе плохо? Где ты сейчас?

— Я… дома. — На остальные вопросы положительно ответить не получится.

— Хорошо, — с некоторым облегчением вздыхает. — Мне приехать?

— Нет.

Тишина.

— Я выезжаю.

— Ты вчера виделся с Полиной?

И вновь тишина. Только дыхание Макса стало более резким и частым.

— Что она тебе сказала? — тихо, спустя паузу.

— Значит виделся?

— Да, я просто…

— Забыл мне сказать? — Пытаюсь не выдать, что плачу. Получается плохо.

— Я сказал ей, чтобы прежде всего она думала о твоем здоровье.

— Да. Это Полина мне тоже сказала, — смешок, вырвавшийся изо рта, даже меня саму напугал. Никогда прежде так не смеялась.

— Лиза… Черт, да послушай: все не так. Я не сказал тебе просто потому, что у твоей сестры и свои мозги должны где-то быть. Пусть поработает ими, если ввязалась в какое-то дерьмо. Почему ты должна переживать из-за нее? Сколько покрывать должна?.. У вас всего год разницы, а ты ей задницу вечно подтираешь.

— Не говори так. Ты не имеешь права.

— Сама знаешь, что это правда.

— Она просила у тебя деньги?

Тяжелый выдох:

— Лиза, я сейчас приеду, поговорим нормально.

— Нет, — каркающе выкрикиваю. — Полина сказала тебе зачем ей эти деньги?

— Нет, но сумму назвала приличную. Послушай…

— Не хочу слушать.

— Да какого хрена происходит?

— Я все знаю, — вот теперь слезы выдают дрожащий голос во всей красе. — Я знаю, что было на вечеринке. Это было ее пятым заданием.

— Ты и так об этом знала, — тоже голос повышает; скорее всего, чтобы я просто его услышала.

Но я не хочу. Я больше ничего и никого не хочу слушать.

— Ты заставил Полину сделать это, — голосом полным боли. — Ты заставил ее. Зачем ты это сделал? Как ты мог?

И Макс замолчал.

"Не молчи. Боже… только не молчи. Скажи, что ты ни при чем"

— Лиза, — вымученно, — успокойся, хорошо? Для начала просто успокойся.

— Успокоиться? Ты просишь меня успокоиться? Серьезно? Сейчас? После того, как я узнала, что ты сделал с моей сестрой? Что ты сделал с нами обеими.

И вновь тишина.

— Я сейчас приеду, — спустя паузу.

— Только попробуй, — шиплю угрожающе. — И я вызову полицию. Я все им расскажу. Про тебя, про игру, про всех вас.

— Лиза… ты знаешь, кем я был до того, как узнал тебя, — практически умоляюще. — Пожалуйста, выслушай меня…

— Полина хотела мне все рассказать, но вчера ты запретил ей это делать, — перебиваю.

— Да. Но только ради твоего же спокойствия. Я хотел сказать тебе… но потом, когда… когда вся эта игра осталась бы в прошлом.

— Что? — горько усмехаюсь. — Ты хотел рассказать? И ты думал я пойму? Прощу тебя? Так ты думал? Ты использовал мою сестру, а потом бросил… там, в ванной, одну…

— Черт… Лиза… это было ошибкой. С самого начала все это было ошибкой. Я сожалею. Ты не представляешь, как сильно я сожалею.

— Поверить не могу, — прислоняюсь к стене и как мокрая тряпка медленно сползаю вниз, — ты даже не отрицаешь.

— Полина была твоим билетом в игру. Я должен был это сделать. Черт… звучит, как полная херня… Я приеду.

— Нет, — Глубоко вздыхаю и шепчу отрывисто: — Я больше не хочу тебя видеть. Даже не думай приближаться ни ко мне, ни к моей сестре.

Сбрасываю вызов и отключаю телефон, сжимаю в ладони, желая услышать, как он хрустит под моими пальцами, но сил не хватает. Ни на что больше сил не хватает.

Моя сестра беременна от человека, которого я всей душой полюбила.

Я не знаю, что теперь делать.

Я не знаю, что сказать родителям.

Я не знаю, как поддерживать Полину.

Я не знаю, как дальше жить.

Глава 19

— Ну как ты? Держишься? — Зоя ставит на компьютерный стол передо мной кружку с чаем и к носу тут же устремляется фруктовый аромат. Аромат, от которого тошнит. Меня сейчас от всего тошнит. А скоро начнет тошнить Полину. Вот такая злая ирония.

— Лиз? Не зависай только опять, ладно? — Перевожу туманный взгляд на Зою, которая уже плюхается на свою кровать перед экраном ноутбука и открывает плейлист.

— Чтобы немного обстановку разрядить, — с осторожностью не меня поглядывает.

— Не включай, — откидываюсь на спинку компьютерного кресла и закрываю глаза.

Слышу, как хлопает крышка ноутбука; музыка так и не заиграла.

Выходные прошли. Я уже два дня не хожу в школу, как и моя сестра, которая понятия не имею — как теперь туда вернется.

Зоя болеет, а я зависаю у Зои. Родители делают вид, что не переживают из-за моих пропусков в школе, им главное, чтобы я дальше квартиры Зои никуда не ходила, и плевать, что наши с Полиной классные руководители попросили справки принести после того, как кишечный грипп покинет нашу семью.

Кишечный грипп. О, да. Это была идея мамы. Они с папой до сих пор не приняли решение, до сих пор понятия не имеют, что делать с Полиной, да и как вообще справиться с потрясением. Знает только тетя Алла, которая благодаря своим связям вчера организовала Полине внеочередной, тайный прием в женской консультации частной клиники города. Анализы подтвердили беременность, но о точном сроке говорить рано, даже УЗИ делать рано, так что предположительно у Полины третья-четвертая неделя. По нашим подсчетам: две недели задержки плюс неделя с хвостиком до нее. Установить точный срок было не так-то уж и сложно.

Теперь с утра до вечера тетя Алла сидит у нас дома и до бесконечности, вместе с родителями, перебирает варианты.

Мама хотела обратиться в полицию с заявлением об изнасиловании, но также быстро ее убедили в том, что теперь это не имеет смысла. Полина твердит, что была пьяная, и кто из десятков парней на вечеринке у Светлаковой ее изнасиловал, она понятия не имеет. Следовательно: искать иголку в стогу сена — не вариант, а скорее даже то, что переиграет ситуацию не в пользу Полины. Она слезно умоляет всех никому не говорить, ни одной душе, оставить эту тайну в кругу нашей семьи и тети Аллы (то, что Зоя в курсе, никто также не знает, но наверняка догадываются). Однако даже моя сестра понимает, что кто-то должен будет взять ответственность, она — несовершеннолетняя, а дети сами собой зачатыми быть не могут.

Естественно вопрос об избавлении от ребенка также не мог не подняться. А точнее — Полина сама его подняла. Мама расплакалась в три ручья, а отец ушел в родительскую спальную и просидел там часа два в тишине, полностью уйдя в себя.

— Мы даже не знаем от кого он, — шептала мама, которую тетя Алла утешала в объятиях.

— Да, но это не делает ребенка не достойным жизни.

— Она сама еще ребенок, Алла…

Меня выгнали из кухни, собрались на ней всей компанией взрослых и что-то тихонько обсуждали до самой ночи, пока я смотрела, как моя сестра мирно спит в своей кровати.

Почему Я ничего не сказала родителям? Почему не поставила в известность? Это ведь так безответственно…

Я не знаю.

Однажды правда всплывет — так всегда бывает, но сейчас… сейчас мы с Полиной храним эту тайну, каждая по своим причинам. Полина боится огласки, боится позора, коим ее определенно удостоит кто-то вроде Светлаковой. Хотя… и сама Светлакова оказалась далеко не в нейтральной зоне. Задеты оказались все. Просто кто-то об этом не знает.

Полина просит забыть обо всем, как о страшном сне. Не хочет никого видеть, не хочет ни с кем говорить, не хочет судов и разбирательств, не хочет предъявлять обвинений Яроцкому, да и разве возможно теперь будет доказать, что произошел акт насилия?

— Если постараться, доказать можно все, что угодно. Особенно если есть деньги и связи. Как у тети Аллы, — сказала мне сегодня Зоя, и я мысленно с ней согласилась. Даже Оскар может пойти свидетелем. Юристы, суды, обвинения, а дальше что? Полина не хочет выдвигать обвинений. Она продолжает делать вид, что ничего не знает. Ей так проще, как она заверяет. Да и мне, наверное, тоже.

А еще… Полина жалеет меня. Так сильно жалеет, что не может спокойно говорить со мной на эту тему — постоянно плачет, ее глаза практически не высыхают.

— Все ведь закончилось, правда? — спросила она у меня накануне вечером. Мы залезли под одно одеяло, включили ноутбук и в обнимку делали вид, что смотрим фильм; я даже не помню, как он назывался.

— Все будет хорошо, — шептала я, поглаживая Полину по волосам.

— Игра ведь закончилась? — заглянула в мои глаза. — Тебе больше никто не навредит, Лиз?

— Закончилась, — я попыталась улыбнуться. — Ден отдал флэшку Я… Яроцкому, а тот все стер.

— Значит, тебя больше не будут шантажировать? Видео больше нет?

Задумавшись, отвела взгляд и сделала глубокий вдох:

— Теперь им нечем меня шантажировать. Больше нечем.

— Прости меня, систер, — обняла меня и опять расплакалась. — Я была такой дурой. Прости, что ругалась с тобой… Ты такая хорошая. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось…

— Что со мной может случиться? Глупая.

— Мне просто страшно… Ты ведь будешь со мной, Лиз? Чтобы ни случилось.

— Конечно, — поцеловала ее в лоб и прижала к себе. — Чтобы ни случилось. Ты ведь моя сестра.

— Я люблю тебя, систер.

— И я тебя люблю.

Сегодня утром, уходя к Зое, чувствовала себя немного лучше, а потом увидела чей-то мотоцикл проезжающий мимо и на сердце опять непосильно больно стало. Никогда не думала, что может быть так больно. Думала, что знаю о боли все, но нет… физическая боль — ничто, в сравнении с тем, как медленно и изощренно способны убивать слова и поступки.

— Эй, Лиз? Опять ты в трансе.

— Прости, Зой. Задумалась, — похлопываю себя по щекам и поднимаюсь с кресла, присаживаюсь на кровать рядом с подругой и киваю на ноутбук. — Давай, включай, что ты там собиралась.

Зоя выглядит не на шутку встревоженной, а из глаз, кажется, вот-вот слезы брызнут.

— Ты когда ела в последний раз, Лиз? Ты себя в зеркало видела?

— Да ем я.

— Попрошу бабушку разогреть для тебя борщ.

— Я не хочу борщ.

— Бабуль.

— Я не хочу борщ, Зоя, — вскрикиваю и тут же себя за это корю. — Прости… Прости меня, нервы сдают.

— Ты не говорила с ним? — мягко спрашивает спустя паузу.

— Нет.

— И не собираешься?

— Зачем? — хмуро смотрю на Зою. — Что нового я от него услышу? Что скажу ему? Что моя сестра залетела от парня, в которого я, как последняя идиотка, влюбилась? В которого поверила?

— Ну… я могу лишь сказать, что до того, как Макс узнал тебя ближе, он был совершенно другим человеком.

— Ты сейчас оправдать его пытаешься, Зоя?

— Нет, я… — Тяжело вздыхает и принимается мерять комнату шагами от стенки до стенки. — Просто в голове вся эта фигня не укладывается. Не состыковывается, понимаешь? — Останавливается и смотрит на меня будто с надеждой. — Лиза, Макс написал мне вчера…

— Что?

— Вот поэтому и не сказала тебе сразу. Хотя… твое "Что?" хотя бы не с привычной интонацией мертвеца прозвучало.

— Зоя.

Коротко вздыхает и возводит глаза к потолку:

— Он просил, чтобы я поговорила с тобой, чтобы дала шанс все объяснить…

— А ты?

— Я перезвонила ему.

— Зоя…

— Не поднимай кипиш. Телефон Яроцкого больше не доступен. Раз двадцать уже ему набирала.

— Зачем?

— Ну, кто-то же должен был стать следователем в этой дурацкой ситуации. Потому что в этом убогом рассказе, Лиз, вот не обижайся, но вот ни хрена не вяжется.

— Да что там вязаться-то должно? — вскакиваю на ноги и всплескиваю руками. — Он даже не отрицал.

— Ну да… Вот же козлина какая. Тебе сообщение пришло, — кивает на стол, где лежит мой телефон и плюхается обратно на кровать. — Кто там? Что пишет? Сестра опять вызывает?

— Нет, — смотрю на дисплей и с каждой секундой хмурюсь все больше. — Это Оскар.

Уже через секунду Зоя оказывается рядом, и прямо чувствую, как от злости закипать начинает.

— Пиши: все дебилы идут нафиг.

— Да подожди ты, — не позволяю ей выхватить у меня телефон. — Он пишет, что какое-то видео на почту скинул. И… приятного просмотра желает.

— Не смотри, — твердо шепчет Зоя, но я игнорирую. Захожу на почту и…

— Это… Макс? — Зоя, как и я, в удивлении глядит на стоп-кадр видео, которое собираюсь включить.

И включаю.

Знакомое место, знакомая обстановка. Это бар семьи Светлаковых. Шумит музыка, так что динамик трещит, а за барной стойкой сидит Яроцкий и опрокидывает одну стопку за другой.

— Приветик, — за кадром слышится мерзкий голосок Оскара. — Максюша забухал? Что случилось, пупсик?

Макс не дает никакой реакции на бывшего друга, даже в камеру не смотрит; достает из пачки сигарету и закуривает.

— Да ладно тебе дуться, дружбан, — видно как Оскар хлопает Макса по плечу, а тот в ответ отшвыривает от себя его руку и рычит какие-то ругательства сквозь зубы.

— Что говоришь? Аа-а… да не-е-е, конечно я не обиде на тебя, чувак, — посмеивается Оскар за кадром. — Подумаешь, нос чуть мне не сломал… Это жизнь.

— Пошел на хер, я тебе сказал, — вновь шипит Макс и будто только сейчас замечает мобильный. — Телефон убери. Телефон убери, бл**ь.

На этом видео будто бы обрывается.

— Все? — Зоя непонимающе смотрит то на меня, то на мобильный.

— Не похоже.

Картинка появляется вновь. Но судя по тому, что я на ней вижу, прошло минимум минут сорок. Потому что Макс уже сильно пьян, подпирает голову рукой, которая то и дело падает, приваливается к барной стойке и курит.

Голос Оскара тоже звучит не трезво:

— Ну, так как оно было, м, Максимка? Поделись с другом, мне же интересно… Так и не обсудили с тобой ни хрена. Нормальная телочка, а? Багрянова.

Макса ведет в сторону, но на ногах устоять получается. Решает присесть на стул, делает затяжку и выпускает дым в потолок.

— Э-эй? Ау-у-у… Пупсик, я тут типа сам с собой базарю, или че?

На видео появляется рука Оскара, хватает стопку, слышится, как он осушает ее, а затем громко отрыгается.

— Нормально так ты Багряновой присунул, чувак. Надо было все-таки мне свечку подержать.

Макс срывается с места, камера отлетает куда-то в сторону, а Оскар, судя по громкому звуку и протяжному "Слезь с меня", валится на пол.

Спустя несколько секунд картинка появляется вновь: Макс сидит за барной стойкой и пьет пиво из стеклянной бутылки. Рядом с ним сидит Оскар с разбитой губой и обнимает Яроцкого за плечи, одновременно снимая их обоих на телефон.

— Давай сфоткемся, Максимка? — Икает. — Мы ж типа старые друганы. Практически братю-ю-ю-ни. А потом ты расскажешь мне, чисто по-дружески, каково было трахать целку.

В этот раз Макс не реагирует. Либо пьян до такой степени, что не отдает отчета в происходящем, либо… либо ему уже все равно.

— Лиз? — осторожно произносит Зоя. — Что это за хрень такую мы смотрим?

Не отвечаю. Продолжаю, как завороженная смотреть на дисплей телефона и мысленно напоминаю себе о необходимости дышать.

— Ой, да ладно тебе переживать, — Оскар выхватывает изо рта Макса сигарету, затягивается и выпускает дым в камеру. — Ну, трахнул и трахнул. Было и было. Я не в обиде. Чего унылый, как какашка?

Макс вновь припадает губами к горлышку бутылки, громко ставит ее на стойку и, прищурив глаза, смотрит на Оскара.

— Что еще она тебе сказала? — с трудом языком ворочает, но слышу отвращение в голосе.

— Кто? — Оскар вскидывает брови. — Да все нормально, не парься. Полина не в обиде, я ее знаю.

— Я про Лизу, — ударяет кулаком по стойке, так что бутылка заваливается на бок, расплескивая пиво по лакированной поверхности.

— Ну… — Оскар скребет пальцами затылок. — Не думаю, что она собирается и дальше с тобой мутить, чувак. После всего, что было… Вот честно. Забей на хрен. И на сестру ее забей. Пусть сами разбираются. Наше дело малое: вставил, вынул и ушел. — И смехом заливается.

— Тварь ты, Оскар.

— А ты, блин, монашка невинная, — ржет. — Да забей, говорю тебе. Рано или поздно, солнышко обо всем бы узнала. Да и сеструха-то ее не особо против была. Пусть сами разбираются.

— Тебе-то откуда знать? — Макс смеряет Оскара тяжелым взглядом. — Мы заставили ее.

— Поправочка: ТЫ заставил ее. Меня вписывать в это дерьмо не надо. Полина в игре с твоей подачи оказалась.

— Ты не меньше моего виноват.

— Блин… ну ладно, может и так. Но знаешь в чем фишка, чувак — мне тупо насрать.

— Да пошел ты, — Макс поднимается на ноги и, шатаясь из стороны в сторону, бредет к выходу.

— Ой, какие мы нежные, бл**ь. О, а вот и скорая помощь примчалась, — усмехается Оскар за кадром, беря крупным планом Светлакову, которая уже подхватывает Макса и ведет к ближайшему стулу.

— Ты зачем напоил его? — кричит так громко, что даже музыку перекрывает. — Оскар.

— Я? — Оскар подходит ближе и направляет камеру Светлаковой в лицо. — Да ты че, Верон, я вообще ни при делах. Я наоборот ему все это дерьмо выпить помогал. Заботился, так сказать.

— То есть он просто так нажрался?

— Как сказать, — посмеивается Оскар. — Верон, скажи в камеру "приветик".

— Ты совсем больной? — Вероника отшвыривает от себя руку Оскара и принимается тормошить Макса, который пытается ей что-то сказать.

— Поехали к тебе, — наконец слышится его пьяный голос.

— Уверен? — переспрашивает Вероника, помогая ему подняться.

— Абсолютно, — пытается устоять на месте. — Какая разница кого трахать? Все вы — суки лживые.

На этом видео заканчивается, но я еще долгих несколько минут сверлю взглядом потухший дисплей, словно на нем вот-вот должна высветиться надпись "Поздравляю, вас разыграли". Но надпись не появляется, а телефон в руке начинает дрожать все сильнее, так что Зоя спешит выхватить его у меня и швырнуть на стол, как что-то заразное.

— Лиз? — мягко опускает ладонь мне на плечо. — Я понятия не имею, для чего дебильному Оскару нужно было сбрасывать тебе это видео, но… могу сказать точно, что монтажом тут не пахнет.

— Это не монтаж, — опускаюсь в компьютерное кресло и пытаюсь взять себя в руки. — Да и ничего нового я не услышала.

— Значит, — Зоя присаживается передо мной, — Макс и вправду сделал это? Он… черт, какого фига он ничего не отрицал?

— Я не знаю, Зой…

— Разговор все равно был странным. Но тут и дурачку понятно, что они о Полине говорили.

— Может быть, — отпускаю заторможенный взгляд в пол и тяжело вздыхаю.

— В каком смысле? — спустя паузу тупо протягивает Зоя, выпрямляясь. — Лиза? Эй? — щелкает пальцами, привлекая мое внимание. — А ты ничего мне рассказать не забыла?

* * *

— Бред какой-то, — Зоя на нервах жует пирожок и нарезает круги вокруг кухонного стола. Баба Женя ушла в магазин, и теперь моя подруга не жалея силы голоса, высказывается по поводу всего, что узнала и услышала, на максимуме своих возможностей. — Да нет же… Нет, ну полный бред. Лиза. Чего ты молчишь? Ну бред же. Бред.

— В чем бред? — говорю опустошенно, поглядывая, как на плите тушатся ребрышки, за которыми баба Женя нас попросила приглядеть. — Макс не мог сказать Оскару о том, что мы… что мы с ним занимались… этим. Зоя, он не мог.

— Да правда, что ли? — Зоя ударяет руками по бедрам, наконец, прекращая мельтешить по кухне. — Значит дебилоид наш говорил о Полине. Или есть еще третья Багрянова? Вот урод. Яроцкий, в смысле, урод, — Шумно опускается на табурет за столом. — И еще с мегерой шпехаться поехал. Ну урод же. Нет, ну точно было понятно, что Оскар о Полине говорит. Слушай, а если Макс ему по пьяни про вас рассказал? Ну, просто ляпнул.

— Зоя, и дураку понятно, что Оскар о Полине говорил. И ты прекрасно слышала, Яроцкого и его признание в том, что они заставили мою сестру это сделать.

Зоя выдерживает паузу, а затем вдруг с полным возмущением выпаливает:

— И чего сидим? Ты даже не злишься на него? Не проклинаешь? Не желаешь, чтобы вороны ему печень его пропитую выклевали?

— Хотела бы я знать, что сейчас чувствую, Зой. Это сложно… Слишком. — Закрываю глаза, избавляясь от жжения. Убеждаю себя больше не плакать. Яроцкий не стоит ни одной моей слезинки. Полина была права — он подонок и насильник.

— Вопрос тут созрел. Очень хороший такой вопрос, — голос Зои звучит крайне задумчиво, и я гляжу в ее хмурое лицо. — Нафига Оскар нам это видео скинул?

— Точно не из лучших побуждений.

— Это понятно, но тогда зачем? Какая ему выгода показать тебе, какой Яроцкий на самом деле законченный мудак?

— Они друг друга стоят.

— Это тоже и ежику понятно. Но зачем видео было скидывать?

На самом деле, ответ на этот вопрос, как зачастую бывает, лежал на самой поверхности, но я была слишком подавлена, морально уничтожена, чтобы найти его, а Зоя пыталась копать глубже. Видимо и это Оскар предусмотрел, решив лично просветить двух глупышек.

— Проходи-проходи, ну чего стоишь? — из коридора доносится воркование бабы Жени. — Какой хороший, приятный, воспитанный молодой человек. И почему Зоюшка мне о тебе не рассказывала?

Хлопает входная дверь, и будто по команде мы с Зоей одновременно вскакиваем на ноги и смотрим друг на друга огромными глазами.

— Стеснялась, наверное, — слышится из коридора милейший голосок Оскара. — Зоюшка… эх, чудесная девонька.

— Ну, проходи-проходи, чего встал, милок? Они на кухне.

— Пошел. Отсюда. На хрен, — Зоя на всех парах летит к двери и встречает Оскара толчком в грудь, но тот, вместо того, чтобы вылететь за порог, резко обхватывает ее за талию и душит в объятиях.

— Зоюшка-а-а. Лапонька-а-а… — практически поет. — Я так скучал. Ну чего ты? Не рада? Ну-ка улыбнись, у тебя такая чудесная бабулечка, не нужно ее пугать.

Зоя выкручивается у него из объятий и пятится к столу, на котором стоят ножи. Успеваю схватить ее за руку, чтобы не натворила глупостей и оттаскиваю подальше.

— Распакуй сумку, милок, — кричит из коридора баба Женя. — Я сейчас лекарство выпью и сразу к вам. Какой мальчик… чудо.

— Видишь, Зоюшка, — скользко улыбаясь, Оскар склоняет голову набок и театрально вздыхает, — я — чудо. Бабуля врать не будет.

— Чего тебе надо? — шиплю, чтобы баба Женя не слышала и поглядываю на Зою, которая уже багровеет от злости и сжимает кулаки.

— Мне? Да ничего особенного. Мир вам и вашему дому, — невинно брови вскидывает, подходит ближе, достает из сумки пачку пельменей и бросает на стол. — Пельмешки, — довольно улыбаясь, подмигивает Зое. — Пожаришь? Я жрать капец как хочу.

— Уходи отсюда, не будь придурком, — шиплю сквозь зубы.

— Обязательно, птичка, — Оскар с расхлябанным видом плюхается на табурет и закидывает ногу на ногу, — уйду сразу, как мы обсудим твое пятое задание.

— Я не участвую, — тяну его за руку, но сил, чтобы поднять не хватает. — Убирайся, Оскар. Игры закончились. Все, конец. Иди, развлекайся в другое место.

— Ты не дослушала, солнышко, — продолжает улыбаться. — Я ж тебе такой мотивирующий видос скинул, а ты даже не оценила? Нет, ну, будто я тут ради себя любимого стараюсь.

— Свали отсюда, в последний раз по-хорошему прошу, — Даже глаза у Зои кровью наливаются, а ноздри как у быка раздуваются.

— Оскарик, все хорошо? Девочки тебе чаю пусть сделают, — кричит баба Женя со своей комнаты, и Оскар, глядя на меня, досадливо пожимает плечами:

— Оскарик от чаю не откажется, девочки.

— Я тебя сейчас антифризом заправлю, — шипит Зоя.

— У тебя есть антифриз?

— Для тебя найду.

— Подожди, Зоя, — прошу, лихорадочно соображая, и Оскар тут же хватается за соломинку моего сомнения:

— О, солнышко входит во вкус. Дошло наконец-то? Ну, я рад.

— Ты мне видео прислал, чтобы я разозлилась на Макса?

— Скажем: чтобы ты еще больше разозлилась на Макса. Но судя по тому, что я вижу, ты как-то вообще злишься фиговенько. А я ведь как лучше хотел, между прочим. Глаза тебе открыл, так сказать. Ну, пельмешик, где мой чай?

Не даю Зое ответить:

— Откуда ты вообще узнал, что мы с Максом… поссорились?

— Поссорились? — скептично усмехается. — Не, думаю, тут уже все — баста. Сушите хлебушек. Макс сам по пьяни мне все выложил. Зеленого змея когда словит вообще дурным становится. Ну? Так что делать-то будем?

— Я больше в игре не участвую, Оскар. Ты зря пришел. У тебя больше ничего на меня нет. И угрожать мне нечем.

— Возможно, — с задумчивым видом, отводит взгляд и скребет пальцами подбородок. — Но тут такое дело, солнышко, что ставки сделаны, пацаны ждут, а я… предлагаю тебе взаимовыгодное сотрудничество, смекаешь? — Кровожадно улыбается и подмигивает мне. — У каждого свои счеты с Максимкой, у каждого своя выгода. Пацанам нужна новая птичка, и выбор уже сделан, солнышко, осталась одна ма-а-аленькая деталь — твое сотрудничество. Ну? Что скажешь? Отомстим ублюдку, обидевшему твою сестренку? Подвесим говнюка за яйца? Клетка для Максюши почти готова.

Глава 20

Три дня спустя

Вечер пятницы

Брожу по комнате и слушаю, как в душе льется вода. Мама велела. И если услышу что-то подозрительное, сразу врываться к Полине в ванную с проверкой — не случилось ли чего.

— Да, мама, я повешусь на шторке. — Полина даже язвить снова начала в своей привычной манере, что значит — моей сестре немного лучше. По крайней мере, все мы на это надеемся. Физическое состояние тоже более-менее стабилизировалось: температура больше не превышает норму, прошел озноб и прочие симптомы ложной ангины.

Однако… мир и спокойствие в нашей семье наступят еще очень не скоро. Споры за семейным столом только набирают обороты.

— Она не знает, Андрей, — Мама уже устала это повторять.

— Да, но даже если бы знала, этого подонка даже без нашего согласия привлекли бы к ответственности.

— А если она знает, кто это? — мама понижает голос до шепота. — Что если он уже совершеннолетний, и Полина просто боится, что его посадят?

— Зачем Полине покрывать этого ублюдка? — закипает папа.

— А если бы он женился на ней? — обычно вклинивается в разговор тетя Алла. — Просто гипотетически.

После подобных вопросов и отец, и мама в унисон тяжело вздыхают.

— По закону, обвинения, так или иначе, были бы выдвинуты, — тяжелые вздохи отца следуют один за другим. — Найти бы только этого…

— А если парень был несовершеннолетним? — перебивает тетя Алла.

— Да ты найди сначала этого выродка. Который… который, сделал это с Полиной.

— Это беременность, Андрей, — будто бы с укором говорит тетя Алла. — Да, мне жаль, что все так вышло, но это уже случилось, смотри шире. Твоя дочь не больна, в конце концов.

— Одна больна. Вторая беременна.

— Ну прости, что не родила тебе здорового сына.

Вот примерно такие разговоры теперь постоянно ведутся на кухне нашей квартиры. — Ты не передумала? — спрашиваю у Полины, собравшись с духом для этого разговора. Моя сестра вешает на батарею мокрое полотенце и залазит в кровать под одеяло, хватаясь за телефон.

— Насчет чего? — смотрит в горящий дисплей, а не на меня. — Рожать? Так за меня ведь уже все решили, нет? Они не могут убить ребенка. Они не варвары.

— Полин, — поеживаюсь от ее ответа, но продолжаю говорить максимально спокойно, понижая голос для шепота, — ты не передумала сдавать Яроцкого?

Смотрит на меня из-под бровей:

— А ты хочешь все девять месяцев тут его рожу видеть?

— Нет, я… — прочищаю горло и заставляю себя говорить дальше, — просто… просто ты не считаешь, что он должен ответить за то, что сделал?

— За то, что ноги мне раздвинул? А кто докажет, что я этого не хотела? Закон? — холодно усмехается. — Или может папочка Яроцкого собственноручно сыночка накажет? Лиза, очнись, деньги решают все.

Поверить не могу. Еще вчера моя сестра убивалась горем, рыдала днями и ночами, а сейчас ведет себя так, будто… будто и не беременна. Да как так?

— Лиз, — наконец убирает телефон в сторону и смотрит на меня серьезно, — я просто хочу, чтобы это все скорее закончилось. Моя жизнь и без того в ближайший год на Ад будет похожа, а что с ней станет, если начнутся разбирательства, суды?.. И даже после всего этого, причастие Яроцкого ко всему этому дерьму можно будет подтвердить только через девять месяцев. Этого ты мне желаешь? А себе? Ты ведь любишь его до сих пор, да?.. Лиз? Почему молчишь?

А я и вправду молчу. Не знаю, что ответить, как косточка в горле застряла. Каждый день похож на сущий кошмар, и я в нем задыхаюсь, медленно исчезаю…

— Лиз… Черт, — Полина свешивает ноги с кровати, на лице растет напряжение. — Только не говори, что… Лиза. Ты не можешь его любить. Посмотри на то, что он со мной сделал.

Продолжаю молчать.

— Ты же не дура, систер.

— Сомневаюсь.

Теперь замолкает Полина. Смотрит долго и пристально, затем вдруг резко вскакивает с кровати и вылетает из комнаты, громко хлопая напоследок дверью.

За эти дни Макс больше не пытался со мной связаться. Он не ходит в школу. Он будто куда-то исчез.

Но я точно знаю… где он будет завтра вечером.

* * *

Вечер субботы

— Мы и вправду это делаем, или бабуля подмешала в запеканку что-то психотропное?

— Мы и вправду это делаем, Зоя. — Сижу перед зеркалом в комнате Зои и подкрашиваю ресницы. Прическа уже готова — уложенное, идеально ровное каре. Наряд также приготовлен, и на этот раз я не буду выглядеть как дешевая проститутка, или серая мышь. Сегодня на мне будет короткое черное платье с закрытой грудью, но открытой спиной, тонкие колготки в тон кожи и замшевые ботильоны Полины. Моя сестра сейчас редко в шкаф залазит — пижама и треники стали любимой одеждой, так что незаметно позаимствовать у нее все это добро большого труда не составило. Но вот унять дрожь в теле и не дать волю чувствам — требует больших усилий. Сегодня мне нужна холодная голова, так что я держусь. Пока что держусь. Знал бы кто, как мне сейчас сложно.

— О… давно мечтала надеть его. — Зоя вытаскивает из шкафа темно-бордовое платье в пол с драпированным бюстом и высоким разрезом вдоль колена, прикладывает к себе и крутится перед зеркалом. — И все равно поверить не могу, что мы это делаем. Это же день рождения мегеры, Лиз. Хочешь, я тебя по щекам похлопаю?

Убираю тушь в сторону и подкрашиваю губы алым.

— Вау, — тут же комментирует Зоя. — А ты серьезно настроена, детка.

— Знала бы ты, как у меня внутри все дрожит.

— Ну и к черту все. Нафига нам это? С Полиной все понятно, родит, отдаст ребенка на усыновление и заживет, как жила. Потом опять залетит, потом опять… Ладно, не смотри на меня так. Это я к тому, что через пару лет она даже и не вспомнит о днях, когда мозги отсутствовали. Родители твои успокоятся. Все придет в норму, так всегда бывает, поверь, я знаю. И ты, Лиз… даже не вспомнишь имени этого Яроцкого. Ну, правда, послушай меня. Когда Полину к бабушке увозят?

— Через пару дней.

— Ну вот и ты едь. Отдохнешь. — Швыряет платье на кровать и вырастает за моей спиной, строго глядя на мое зеркальное отражение. — Ладно, ближе к телу: не верю я Оскару.

— Потому что он дебил.

— Потому что он дебил.

Забыла уже, что такое смеяться, но тут не смогла сдержаться. Зоя всегда знает, что сказать, чтобы вызвать мою улыбку.

— Я тоже не верю Оскару, Зой, — разворачиваюсь на стуле к ней. — Для этого я туда и иду. А ты идешь со мной, потому что сама так решила…

— Не я так решила, а Оскар за меня так решил. Я ведь все знаю, помнишь? А этот торчок знает, что я знаю.

Однако Зоя знает не все. Например, о том, что шепнул мне Оскар на ухо перед уходом. Он был краток:

"Либо Макс, либо пельмешик. Поняла, о чем я?"

Еще бы не понять эту сволочь. Но в данных обстоятельствах над выбором особо и не думала — вообще не думала. Я никогда и ни за что не брошу Зою в этот омут. А Яроцкий… сам ведь сказал: это он заварил эту кашу. Так пусть хлебает. Да, мое презрение и злость к Максу сейчас слишком велики, чтобы мыслить холодно и взвешено, но встаньте на мое место… Что еще я должна к нему чувствовать? Разве должна верить тому, кто ради мести мне был готов на что угодно?

— …ну и потому что я не могу оставить тебя одну в этом змеином логове, — продолжает делиться Зоя своими умозаключениями. — Но, Лиза, Оскару верить нельзя. И его плану тоже. Что это вообще за план такой? Может он накуренный приходил?

— Я и не верю Оскару, — повторяю решительнее. — Я сейчас вообще никому не верю, Зой.

— Даже мне?

— Кроме тебя.

— А, ну тогда ладно.

Поднимаюсь со стула и с задумчивым видом смотрю на платье, в котором вскоре явлюсь в дом, с которого и началась вся эта история, и вдоль позвоночника проносится дрожь.

— У меня тоже есть план. И сейчас ты должна будешь его выслушать, — перевожу уверенный взгляд на Зою. — Просто доверься мне. Сегодня я узнаю правду.

* * *

Закат сегодня был очень красивым, огненным, почти багряным. Казалось, что солнце медленнее обычного ускользает за горизонт, чтобы подарить мне еще немного времени для принятия правильного решения. А когда решение было принято, небо так стремительно затянуло черными тучами и где-то вдали послышались раскаты грома, что это было похоже на какой-то знак. Бывают же знаки свыше? Я не знаю. Но если это был он, я, очевидно, приняла неверное решение.

— Правда — это хорошо, но что насчет компромата? Что если наш план прогорит? Тогда получится так, что ты реально Яроцкого подставишь. — Зоя шагает бок о бок со мной по главной дороге элитного района, в котором живет Светлакова, и суетливо оглядывается по сторонам, будто кто-то за нами слежку ведет. Хотя… это тоже вполне возможно, пока я — птичка.

— Нет ничего способного загнать Яроцкого в клетку его же игры. Даже узнай он о беременности Полины, ему будет плевать на огласку. — Отстукиваю каблуками по асфальту и намеренно иду медленно, снова время тяну, будто все еще может случиться нечто такое, что остановит меня от задуманного.

— А вдруг есть? Что если есть, Лиз — нечто такое? Этот урод на моей кухне не выглядел так, будто шутил. Что у него может быть на Яроцкого? А что если Оскар его тобой шантажировать начнет?

Смотрю на Зою, сомнительно улыбаясь:

— Ему плевать, Зой. Ты что видео не смотрела? Он жалок. Строит из себя великого мученика…

Бровь Зои озадаченно выгибается:

— Ты на грудь случайно не принимала?

— Ты знаешь, что мне нельзя.

— Я это к тому: откуда злость вдруг появилась? Моя подруга прозрела? О… боюсь, что теперь Яроцкому точно кранты. Все-таки собираешься его в клетку посадить? И плевать какой компромат на него будет?

Смотрю в щедро подведенные черным глаза Зои и в тысячный раз задумываюсь над этим вопросом, но стоит подумать о том, почему я должна прощать Яроцкому то, что он сделал с Полиной, и автоматически плевать на компромат становится. Оскар не сказал мне, что он из себя представляет, но ясно дал понять, что новая игра стоит свеч и судьи уже потирают руки в предвкушении, когда новая птичка попадется в клетку.

И вот я вновь в этом участвую, все еще играю, и на меня все еще делают ставки. Но в этот раз я сама себя выбора лишила, потому что то, что я собираюсь сделать — единственный шанс узнать правду. Потому что я не верю никому: ни Максу, ни Оскару, ни даже Полине. И раз уж играть по правилам, то играть до конца. Возможно… в этот раз игра действительно стоит свеч.

У коттеджа Светлаковой шумно, припарковано с десяток автомобилей, ритмичная музыка гремит из распахнутых окон, будто соревнуясь в громкости с накатывающими раскатами грома, а на аккуратно подстриженном газоне недалеко от бассейна весело проводят время приглашенные Вероникой гости. Курят, чокаются, смеются… кто-то кричит, что дождь вот-вот начнется и пора перемещаться в дом; кто-то предлагает искупаться в бассейне на спор; какой-то парень высовывается из окна первого этажа и вопит на всю округу, что это лучшая вечеринка, на которой он только был.

— Задрот видимо, — с сочувствием поглядывая на паренька, вздыхает Зоя и вновь на меня косится. — Предлагаю дезертировать пока не поздно.

— Поздно. — Я уже все решила.

Оглядываю собравшуюся на улице толпу, нахожу пару-тройку знакомых лиц, но никого из тех, кто мне нужен.

— Нет там Яроцкого.

— Знаю, — вновь смотрю на Зою и только по одному ее взгляду понимаю, как презирает моя подруга это место, даже не успев побывать внутри.

— Ладно, — резко выдыхает и опускает руки мне на плечи, — сейчас мы войдем туда и, если повезет, я даже не блевану, но скажи мне еще раз, Лиз: ты точно уверена в том, что делаешь?

— Почти.

— Ага. Ну… это вполне неплохо.

— Солнышко. Пельмешик. Оскарик вас уже заждался, лапоньки.

— Он теперь всегда, как моя бабушка говорить будет? — Зоя с нескрываемым омерзением смотрит, как Оскар, раскинув руки в стороны, шагает к нам по гравийной дорожке.

— Иди, обниму тебя, моя ты…

— Отвали, — Зоя с равнодушным видом отшвыривает от себя руку Оскара, огибает его и шагает к дому, а этот придурок с по-прежнему раскинутыми в стороны руками теперь смотрит на меня.

— Обнимашки?

— Не в этой жизни, — отмахиваюсь и иду вслед за Зоей.

Внутри шумно и странно пахнет. Это не похоже на запах обычного табака…

— Травка, — кричит Зоя мне на ухо, сбрасывая с себя куртку. — Возможно, я блевану немного раньше, чем собиралась.

Гостиная Вероники битком заполнена народом. Гремят бутылки и бокалы, слышится смех, танцы идут полным ходом. Кто-то уже успел раздеться до трусов.

— Божечки… Мне надо выпить.

— Ты говорила, что не будешь, — отвечаю Зое.

— Да, но откуда мне было знать, что здесь все настолько запущено? Что это за придурок в трусах?

— Понятия не имею.

— Солнышко, — дыхание Оскара ударяет по уху, и я резко отшатываюсь в сторону. — Ты сегодня просто богиня, — Оглядывает меня с головы до ног, одобрительно кивает и поднимает большой палец к верху. — Четкая.

— Мне очень срочно надо выпить, — повторяет Зоя и направляется к столу в гостиной, который практически прогибается от количества выставленного на нем алкоголя.

Оскар закидывает руку мне на плечи и силой тащит в эпицентр вечеринки, то есть в гостиную, где большинство из гостей уже кажутся мне знакомыми. Подружки Вероники — само собой, кое-кто из нашего класса и из параллельных, кое-то из выпускников… Вижу Дена и Ромыча у лестницы на второй этаж и внутри все корочкой льда покрывается.

— Хочешь шарик?

— Отвали от меня Оскар.

Оскар пожимает плечами и выпускает шарик обратно к потолку. Все здесь в черно-белых шариках, стены украшены плакатами, поздравляющими Веронику с днем рождения, столы с закусками также пестрят изобилием. А в самом углу…

— Ди-джей?

— А ты думала. Все круто, — Оскар присаживается на спинку дивана и тянет меня за руку ближе к себе. — Расслабься, солнышко, действуем по плану "А".

— А есть еще план "Б"?

Оскар кривит губы и пожимает плечами:

— Нет. Но звучит ведь круто, да?

На этом идиоте черные джинсы и белая рубашка, а надушился так, что аж глаза режет. Видимо, основательно готовился к финалу игры — уж точно не ради Светлаковой старался.

Обнимает меня за талию и плавно скользит ладонями к пояснице.

— Куда разогнался? — смотрю на него жестко, а тот фыркает в ответ.

— Да че ты напряженная такая? Кто-то из этих дятлов уже звонит нашему Максимке и докладывает, чем это мы тут с его крошкой занимаемся, смекаешь?

— Я не его крошка.

— Да пофиг как-то. Точно шарик не хочешь?

— А если он не приедет? — Борюсь с отвращением и опускаю ладони Оскару на плечи. — Если ему… все равно?

— Да куда он денется? — усмехается. — Прилетит как мотылек на свет.

Но видимо свет горит не достаточно ярко, потому что даже через час Макс не появляется. И через полтора часа. А силы терпеть Оскара рядом с собой и делать вид, что мне приятно его внимание уже сходят на нет. Каждый из присутствующих на вечеринке уже успел заценить новую парочку, нелепую настолько, что одновременно и тошно, и смешно становится; уверена, большинство из них думает, что я просто пустилась в разгул, сменила одного плохого парня на другого. Ну, или… что я просто чокнутая — стандартный диагноз.

— Или шлюха, — Зоя пожимает плечами в ответ на мысли, которыми я с ней поделилась, и сочувственно улыбается. — У меня глаза кровоточить начнут, если он еще раз тебя обнимет.

— Что там баба Женя? — забираю из рук Зои бокал с шампанским и ставлю на стол.

— Нормально все, — выкрикивает в ответ. — Я сказала, что мы скоро будем. Она спать пошла ложиться. Родителям твоим сказала, что мы фильм какой-то сопливый смотрим.

— Не думала, что она нас прикроет.

— Я тоже. Но ей Оскарик уж очень в душу запал, а мы втроем…

— Типа в кино. Знаю.

— Внимание, — Зоя выпрямляет спину, — ведьмы на горизонте.

Но Вероника в коротком белоснежном платье лишь проходит мимо, одаривая меня загадочной улыбкой, и вновь исчезает в толпе. Появляется вновь так неожиданно, что подскакиваю на месте и проливаю на какого-то парня немного воды из бутылки.

— Не могла не подойти поздороваться. — Как всегда великолепна. Белоснежное платье с глубоким декольте потрясающе красиво контрастирует с загорелой кожей. Высокая прическа украшена тоненьким серебристым ободком, голубые глаза подведены темным, губы цвета красного вина. Эту королеву никому не переплюнуть.

— С днем рождения, — с преувеличенной в десятки раз радостью орет ей на ухо Зоя и смачно чихает. — Прости… никак от простуды не избавлюсь. Ну… ты помнишь: ночь, ледяная вода, заплыв. Фигня в общем.

Вероника с брезгливым видом делает шаг в сторону и вновь смотрит на меня. А точнее, оглядывает с головы до ног таким взглядом, будто еще вчера мое платье на барахолке видела.

— Дорогое… платье, — улыбаясь, смотрит мне в глаза. — Хотела выбросить, но твоей сестре оно уж очень понравилось.

Вот в такие моменты хочется поставить весь мир на паузу, чтобы глубоко вздохнуть, перестать краснеть и теряться, и продолжить делать вид, что у меня вообще все в жизни прекрасно.

Но подобных пауз не бывает. А кровь уже вовсю к щекам прилила.

— А я говорила тебе, Лиз, — встревает в разговор Зоя, так чтобы Светлакова ясно слышала, — платье — дерьмо. Только человек с полным отсутствием вкуса мог купить эту тряпку. Никогда ты меня не слушаешь.

— Хм. Это было смешно, — Вероника натягивает губы в улыбке и сверкает глазами в сторону Зои. — Очень смешно.

— По мне так не особо, — фыркает Зоя, делая глоток из бокала с шампанским. — Кто-то еще и с юмором не в ладах походу.

— Ну, развлекайтесь, — Светлакова адресует мне широкую улыбку полную фальши. — Сегодня будет много сюрпризов.

— Подожди, — останавливаю ее и говорю так, чтобы больше никто не слышал: — Насчет нашего разговора на пляже…

— Не интересно, — Вероника пожимает плечами и вдруг делает вид, будто вспомнила что-то очень важное. — Кстати, Макс скоро приедет. Звонил мне недавно, спрашивал какую рубашку лучше надеть: черную или белую. Я посоветовала черную. Потому что в белом — я. Гармония, понимаешь?

Так и оставляет меня с застрявшими где-то в горле словами, которые очень хотели вырваться на свободу, но это помешало бы моему плану.

"Холодная голова, Лиза. Холодная голова. Никаких эмоций".

Оскар тянет меня танцевать, а я всяческими способами пытаюсь от него избавиться хотя бы на десять минут. Оскар не только торчок и недоумок, он еще и руки свои при себе держать не умеет, и на все мои замечания лишь скользко улыбается и спихивает свою озабоченность на часть его гениального плана.

— Да я просто поговорить, — обвивается руками вокруг моей талии и тащит в центр гостиной. Зоя на заднем плане засовывает в рот два пальца и делает вид, что ее рвет.

— Что еще ты хочешь обсудить? — приходится переставлять ноги в подобие этого ужасного танца.

— Детали, солнышко, — впивается пальцами мне в спину. Как же мерзко. — Улыбнись — Верона смотрит.

— Плевала я на твою Верону.

— Я бы так не сказал, — ухмыляется. — Ревность — отстой, солнышко.

— Это ты ей позвонил? — Ну, вот и выдаю свои эмоции с потрохами. — На видео. Когда она за Яроцким в бар приехала.

— А говоришь, не ревнуешь, — задирает голову кверху и отрывисто смеется. Резко закручивает меня на месте и вновь притягивает к себе. — Ну, я. И что?

— Хотел показать какая он сволочь?

— Я думал это очевидно. А до тебя что, только сейчас дошло?

— И Полине… ты тоже поэтому рассказал, кто с ней… кто с ней…

— Кто ее трахнул? — выпаливает, как ни в чем не бывало. — Ну а кто еще, солнышко? Все ради тебя. Все, чтобы твой гнев на Максюшу обрушить.

Сжимаю зубы, чтобы не облить его словесными помоями. Хуже человека, чем Оскар, в жизни не встречала. Человек ли он вообще?

— Ну, а сеструха твоя, понятное дело, все тебе доложила. Крики, слезы, обвинения, ух-х-х, аж мурашки по коже.

— Почему он? — вновь не могу взять эмоции под контроль.

— А почему нет? Злился Максюша на тебя, вот и все. Так, ладно, закругляйся с допросами, скоро начнется наше маленькое представление, — кивает в сторону, и я прослеживаю его полный азарта взгляд. Смотрю на человека, появившегося на вечеринке, и все внутри ядом обливается, даже дышать больно становится, словно легкие отказали.

Макс. Весь в черном.

— Черная рубашка, — проговариваю вслух.

— А? — кричит в самое ухо Оскар. — А, ну да. Сегодня тут типа дресс-код. А Максимка у нас вечно в трауре. Не смотри на него.

Может Светлакова просто угадала?

А может мне пора перестать думать о Светлаковой?

Чувствую, как самообладание трещит по швам.

Особенно, когда он смотрит.

Холодный, злой, тяжелый взгляд. Будто и не было в его глазах теплоты, будто не было человечности и тех глубоких ран, что он позволил мне увидеть. А если… все это тоже ложью было? Что если… никогда и не было ничего… между нами?

— Эй, — вновь кричит Оскар на ухо, все крепче прижимая меня к себе. — Забыла, зачем мы здесь? Думаешь, мне в кайф тут с тобой зажиматься?

— Думаю, да.

— Хм… ну… может и да, но не суть. Давай, солнышко, включай мозги. Тот, кто оттрахал твою сестренку только что переступил порог святой обители травки и сисек, так что рожу проще сделай. Сейчас. Поцыки смотрят.

— А почему твои поцыки не могли просто сделать Яроцкого птичкой? Почему я должна участвовать в этом представлении? — Ну вот и начала заднюю давать, стоило увидеть Макса. Чувства настолько противоречивые, что головой об стену биться хочется, лишь бы вытряхнуть их из нее.

— Вы у нас — эксклюзивчики, — гадко скалится Оскар. — Одна птичка вылетает с клетки, другая садится на жердочку. Пацаны так решили, солнышко, я честно не при делах. Да и тебе в плюс, чего жалуешься? Месть будет сладка.

— То есть для меня пятое задание особенно выбиралось?

— Естественно. Пацаны о-о-очень к тебе привязались. Никогда таких ставок высоких не было, зуб даю. А Максимка… ну, он просто к тебе слишком прикипел, глупо было бы не воспользоваться моментом и не разбить его хрупкое сердечко. Чем мы тут с тобой и занимаемся собственно. Игра должна выйти на новый уровень — нам нужен отчаявшийся игрок. Вот сделаем Максимку прежним, и поиграем.

— Он не станет играть, — качаю головой. — Ты должен это понимать.

Оскар цокает:

— Станет. Куда он денется? Ведь чувствами людей так легко манипулировать.

Холодно усмехаюсь:

— После того, что Яроцкий сегодня увидит, он и пальцем ради меня не пошевелит.

— Возможно, — с одобрением кивает Оскар и, практически касаясь губами моего уха, вкрадчиво шепчет: — Но не льсти себе, солнышко. У Макса есть один человечек, ради которого он даже самому себе глотку перегрызет, если пацаны его попросят. И вот честно, не подумай чего плохого: лично мне, ну, очень… очень-очень не хотелось бы копаться в грязном бельишке Костика и бросать его на всеобщее обозрение.

Глава 21

Что?

Отшатываюсь:

— Ну ты и мразь…

— Т-с-с, — прикладывает палец к моим губами и, будто осуждая, головой качает. — Я же сказал, что очень этого не хочу.

— У тебя нет ничего на Костю, — с силой давлю ладонями ему в грудь.

— Пф-ф, вы все че, его в святые, что ли, записали? У каждого есть свои косяки, солнышко, и Костик был не исключением. Частенько у предков деньги на куриво и бухло воровал, потому что те ему на карман не давали, воспитывали типа. А еще он, когда выпивал лишнего, любил жопой своей голой по всему дому светить. Не, нам-то весело тогда было, понятное дело, может и я когда-то пиписькой засветил, но речь-то не обо мне, да? Вроде мелочи… но что мы только не вытворяли, солнышко. Поверь, Максимка никогда не допустит, чтобы кто-то из "левых" Костяна таким ненормальным увидел.

У меня нет слов. И даже мыслей по этому поводу нет. Я устала поражаться подлости таких людей, как Оскар. Это выше моего понимания. Это грязно и отвратительно. Это не заслуживает никаких оправданий.

— Чего застыла? На, попей водички. — Оскар всовывает мне в руку пластиковую бутылку и тянет за собой к дивану. Усаживает к себе на колени и смотрит так, будто приказывает не шевелиться. Потому что я почти что готова бежать.

— Сейчас он подойдет к нам, а ты культурно его пошлешь, — Оскар отдает команды мне на ухо.

Затылком чувствую взгляд Макса на себе. Так ясно чувствую, что мозги закипать начинают.

Чтобы хоть немного отвлечься нахожу Зою в противоположном конце гостиной; разговаривает с каким-то парнем и даже улыбается. А если все еще разговаривает с ним и улыбается, значит, по ее мнению, собеседник не так уж и плох. Ну, или у него осталось не больше двух минут до мощного посыла.

— Что-то он не спешит, — Оскар поглядывает на Макса. — С Вероной перетирает о чем-то стоит. Хочешь, расскажу как это выглядит?

— Нет, — нервно кусаю губу и все о чем мечтаю в данный момент, это спрыгнуть с колен этого недоумка, но он держит слишком крепко, да и… план. О, да, план. Что-то уже сомнения берут, что мой план достаточно хорош.

Круто разворачиваю голову к Оскару:

— Ему плевать на меня, я же говорила.

— Давай проверим, — Обхватывает меня рукой за голову и накрывает мой рот поцелуем. Самым гадким, мерзким, отвратительным поцелуем из всех, что только можно представить.

Даже зубы сжать не успела.

Упираюсь ладонями ему в плечи и пытаюсь оттолкнуть, но язык Оскара упрямо продолжает кружить у меня во рту.

— Меня сейчас вырвет, — невнятно говорю ему в рот, и Оскар, наконец, отстраняется. Довольно вздыхает и расплывается в удовлетворенной улыбке.

— А неплохо, — щелкает двумя пальцами и вновь на Макса поглядывает, пока я продолжаю бороться с позывами к рвоте.

— Та-а-ак… — Вдруг поднимается с дивана и берет меня за руку. — А вот теперь уходим.

Не понимаю, что именно сейчас происходит, но, судя по всему, игра началась.

Слышу, как за спиной гремят бутылки, и раздается визг девчонок, но Оскар даже обернуться мне возможности не дает: стремительно ведет через толпу к лестнице, не сбавляя темпа.

— Говори, — останавливает меня перед двумя здоровыми лбами по центру лестницы — Ромычем и Деном, и подталкивает. — Давай, солнышко, шустрее.

Бросаю суетливый взгляд назад, но все что могу разобрать это какую-то потасовку в центре темной гостиной. Вижу, как кто-то куда-то рвется, кто-то кого-то не пускает…

— Она в игре, или как? — приковывает мое внимание голос Ромыча.

— Ну, солнышко, не тупи, — Оскар прижимается губами к моему уху и повторяет то, что сказал мне у Зои на кухне: — Это игра, а у игры есть правила. Если не скажешь им пароль, тебе хрен зачтут задание, даже если выполнишь его на все сто двадцать процентов. Так что давай, шустрее.

Поднимаюсь на ступеньку выше, чтобы быть на одном уровне с Ромычем, завожу руку ему за шею, скользя пальцами по потной коже, намеренно касаюсь губами уха и произношу "волшебное заклинание".

— Все? — нетерпеливо орет Оскар, когда Ромыч глядя на меня горящим взглядом, сглатывает, и кивком дает Оскару добро. Тот хватает меня за руку и тянет за собой наверх.

— Заходи, — второпях заталкивает меня в одну из… судя по всему, гостевых спален дома Светлаковых и захлопывает за нами дверь.

— Ну? — смотрит, будто я кукла безмозглая. — Чего стоишь? Раздевайся.

— О раздевании речи не было.

Оскар расстегивает рубашку и бросает на пол.

— Ну, тогда так ложись. Пацаны его долго держать не станут. Он же псих вообще.

"Давай, Лиза. Соберись. Ты знаешь, что делаешь. Точно знаешь. Холодная голова… Холодная голова, черт"

— Живей. Живей, — расстегивает штаны и стаскивает с себя до колен.

Сбрасываю с ног обувь, спускаю рукав платья и залажу на широкую, застеленную черным шелковым покрывалом кровать. Скулы от напряжения сводит, а желудок морским узлом завязывается от безумия, что происходит. Изо всех сил убеждаю себя, что поступаю правильно, задираю платье до максимальной высоты, чтобы не засветить трусиками, принимаю расслабленную позу и опускаюсь на одну из больших мягких подушек.

Оскар смотрит на меня оценивающе и в итоге одобрительно хмыкает:

— Ну вот. Вполне терпимо.

В прыжке срывается с места и приземляется на кровать, при этом выкрикивая что-то вроде "Еху-у-у". Расставляет руки по бокам от моей головы, разводит ноги коленом и устраивается между ними.

А я терплю. Изо всех сил его терплю.

— Теперь целуй меня, — запускает руку мне в волосы и притягивает голову к себе, накрывая губы еще более омерзительным поцелуем, чем был до этого.

— Обними меня, — командует, отстранившись на секунду.

Сцепливаю пальцы в замок на шее Оскара и вновь позволяю его рту обрушиться на мой. Почему-то думаю о Зое. Представляю ее реакцию, если бы она увидела эту картину. Уверена, что в этот раз ее бы точно вырвало.

Мысли о Зое кажутся спасительными. Мысли о единственном человеке, которому я все еще могу доверять, придают сил и помогают держаться.

Его руки везде… На моей груди, на ногах, на бедрах. Его дыхание заставляет задыхаться, потому что я практически не дышу — задержала воздух в легких и просто позволяю Оскару это со мной делать. Не отвечаю на поцелуи, не смотрю на него… просто терплю, как могу.

Из коридора доносятся голоса, топот ног и чьи-то крики. О, да… я узнаю этот голос — без Светлаковой ни одно представление не обходится. Представляю, как она будет счастлива, заглянув в эту комнату.

Но первым в комнату заглядывает не она.

Дверь так резко открывается, что с грохотом ударяет по стене.

Один.

Слышу его тяжелое сбитое дыхание.

Два.

Чувствую пропитанный презрением взгляд каждой клеточкой тела, которое сминает в своих ладонях Оскар.

Три.

Открываю глаза.

— Твою мать, — входя в образ возмущенного любовника, Оскар переваливается на бок и спешно натягивает штаны. — Какого хрена? Тут занято вообще-то. Табличку что ли вешать надо?

Но Макс не смотрит на Оскара. Он смотрит на меня. А я на него. Наши взгляды одинаково холодны, одинаково бессердечны и одинаково кровоточат от боли. Но крови не видно, и боли тоже, потому что оба мы ее прячем друг от друга. Дверь нашего маленького мирка закрылась, а мы остались по разные стороны.

Оскар продолжает орать проклятия в сторону Яроцкого, просит его выметаться и не мешать ему трахать телку… Да, именно так он и говорит, но Макс не реагирует, он просто… смотрит. Неотрывно, взглядом медленно петлю на моей шее затягивая.

— Вышел отсюда. Слышь, Максимка. Эта телочка больше не твоя. АЛЛЕ. ВЫШЕЛ ОТСЮДА.

Терплю его взгляд, и себе глаза отвести не позволяю. Смотрю так, как никогда на него не смотрела — не выдавая ни одной эмоции, что горячей лавой обжигают внутренности, бурлят и умоляют меня остановиться. Но я не остановлюсь. Не сейчас. Потому что то, что я делаю — единственный способ откопать правду в глубокой яме лжи и предательств.

— Че вы пялитесь друг на друга? — орет Оскар. — Солнышко, а ну-ка скажи ему, чтобы валил отсюда нафиг.

Голова Макса медленно склоняется на бок, челюсти до скрипа сжимаются, и он ждет… ждет пока я отвечу.

— Уходи, — скрипучим, болезненным голосом.

— За идиота меня держишь? — тихо, но по самому сердцу.

— Уходи.

— Уйти? — переспрашивает спустя паузу, криви губы в болезненной улыбке. — Уверена?

— Ты на уши долбишься, или как? — Оскар плюхается рядом со мной на кровать, обхватывает за плечи и притягивает к себе. Макс проводит каждое его движение взглядом и будто ждет чего-то. Будто картинка, которую он видит, настолько сложна для восприятия, что нужно немало времени, чтобы понять ее смысл.

Но наконец, понимает.

— Скажи, что это шутка, — бездушным голосом. — Розыгрыш? Подстава? Игра? СКАЖИ, ТВОЮ МАТЬ.

Отвечаю не сразу. Сперва позволяю ему сполна оценить решимость болью отпечатанную на моем лице, кровавыми чернилами, которые вот-вот потекут из глаз.

— Месть, — говорю ледяным голосом и понимаю, что в этом ответе есть доля правды.

— Месть? — никогда не видела такой улыбки на его лице. Она ни с чем не сравнима… Эта улыбка наполняет кислотой каждую клеточку моей кожи, в сердце спицы загоняет. Надеюсь лишь… что он чувствует тоже самое.

— Ты сделал больно моей сестре, — пытаюсь говорить сухо и ровно, — а я делаю больно тебе.

Отвожу взгляд — проигрываю. Пусть так. Ведь сделать это было легче всего — как обезболивающего напиться.

Слышу голос Светлаковой, хриплый смешок, и дверь спальной хлопает одновременно с тем, как из уголков моих глаз вырываются слезы, которые я спешно стряхиваю.

Оскар лепечет что-то, пока я пустым взглядом сверлю черное небо за окном. Гремит пряжка ремня, раздается шумный, но вполне удовлетворенный вздох.

— Поздравляю, солнышко, — падает спиной на кровать, заводит руки за голову и широко улыбаясь, смотрит в мое опустошенное лицо, — твоя игра закончена. Ты свободна. Урашечки. Хочешь вместе вручим Максимке пригласительный? Я буду его курировать.

— Еще не конец, — мертвым голосом в ответ, и брови Оскара выгибаются, а я натягиваю губы в подобии жестокой улыбки. — Ты мне кое-что должен.

— О-о-о, — с заинтригованным видом приподнимается на локтях и пялится на мою грудь. — Вошла в азарт? Можем продолжить, я очень даже не против.

— Желание, — твердо смотрю в глаза идиота, которые медленно, с пониманием сужаются. — Ты — мой куратор. И по правилам вашей тупой игры, теперь ты должен мне одно любое желание.

— Вот так сразу? — весело усмехается. — А подумать?

— Ты выполнишь его сейчас, — в ответ с нажимом. — Или пойдем, уточним правила у Ромыча?

Напрягается, садится на кровати, склоняет голову набок и смотрит предвзято:

— И что же мое солнышко хочет?

— Ничего особенного. Теперь, когда моя игра закончилась, а новая птичка в клетке, во лжи больше нет смысла, так ведь?.. Правду. Я хочу знать правду. И по правилам, ты обязан мне ее сказать.

Глава 22

Думаете, я сошла с ума? Возможно… отчасти. Довериться Оскару — что может быть глупее? Но знаете, иногда карты ложатся так, что никто не прояснит запутанную в корне ситуацию лучше, чем ваш враг, и особенно, если ваш враг — кто-то вроде Оскара.

Ему больше нечего терять, он свое дело сделал — довел игру до конца, реализовался как куратор в глазах наблюдателей, не подвел их, так почему бы теперь не потешить свое самолюбие и не поведать жалкой, маленькой "птичке" свои истинные мотивы, похвастаться изобретательностью, выложить правду — ту самую, изощренно покрытую толстой корочкой лжи.

— А если я солгу? — ухмыляется, потирая ладони — видимо не терпится похвалиться своими грязными делишками. Уверенность моя растет — не все так чисто в этой истории.

— А есть смысл? Все ведь закончилось, — смотрю на него уверенно.

— Сечешь, — хмыкает. — Но с чего взяла, что я вообще тебе лгал?

— Ты сам только что в этом признался.

— Типа умная?

— Правду, Оскар. Выполняй мое заслуженное желание.

Пришло время для второй части моего плана.

Пришло время узнать, кто такой на самом деле Макс Яроцкий. Потому что сейчас я не могу верить ему, как велико не было бы желание — Полина меня сломала. Полина подорвала мое доверие к этому человеку. Чтобы Макс ни сказал, я не могу ему верить после всего, что услышала и увидела.

— Ну ладно, мне-то вообще пофиг, — расслабленно вздыхает Оскар и плюхается обратно на кровать.

На это я и рассчитывала.

Подмигивает:

— С чего начнем?

— С того, что я позову сюда Зою и она станет свидетелем нашего разговора, — тянусь к сумочке, брошенной на пол, вытаскиваю телефон и набираю номер Зои. — Она все равно все знает.

— Э, не-е-ет, — Оскар тянется ко мне, так что приходится перебраться на другой край кровати и не позволить ему выхватить у меня мобильный.

— Никаких свидетелей, солнышко, — смотрит с угрозой. — Хочешь правду — слушай, но никаких свидетелей, в том числе и всезнающих пельмешиков.

— Ладно, — соглашаюсь спустя паузу, и бросаю телефон на подушку. — Можешь начинать. С самого начала.

— Блин, — удрученно вздыхает и падает спиной на матрас. — Тупые правила. Тупое желание… это так скучно. Можно хоть за пивком сгонять?

Делаю пару глотков воды из пластиковой бутылки и перехожу к сути.

— Кто изнасиловал Полину? — голос дрогнул, кулаки до боли в суставах сжались, а кровь так стремительно к голове прилила, что в глазах потемнело. — Кто? — повторяю громче, и голова Оскара лениво перекатывается набок, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Это был Макс?

— Та-дам. Вот он — главный вопрос дня, — с издевкой фыркает. — Макс, изнасилование, игра, пятое задание… Пф-ф… мне реально начинает надоедать вся эта хрень. — Переваливается на бок и подпирает голову ладонью. — Не было никакого изнасилования, солнышко. Это ты хотела услышать?

Молчу. А в голове так пусто вдруг стало, что еще немного и ветер засвистит.

— Прекрати лгать, — сухо и отрывисто.

— Ты же хотела правду. Игра закончилась, так получи свою правду. Не было. Никакого. Изнасилования. Это пьеска, которая была подстроена для тебя… чтобы в клетку тебя загнать, сечешь? И кто же открыл для моего маленького солнышка золотую дверцу?.. Ну? Сама сообразишь, или подсказать?

— Полина… — отчужденно. Пустым взглядом глядя на свои дрожащие руки. — Ты лжешь.

Раздается громкий, лающий смех Оскара и хлопок в ладони:

— Вас баб не поймешь. Врешь — верят. Правду говоришь — хрен там. Впрочем, твое это дело, и меня оно больше не касается.

Перевожу туманный взгляд на его плавающее из стороны в сторону лицо.

— Ты еще здесь? — посмеивается. — Почему не бежишь за Максюшей, не падаешь в ноги, не целуешь в задницу? Этот придурок понятия не имеет, что схавал наживу… глядишь, и простит тебя. Я бы возможно даже посмотрел на это, пустил скупую слезу, когда ты будешь умолять его простить тебя, но… с другой стороны, если бы не наш Максимка, жила бы ты себе тихо и незаметно, без провокаций, без заданий… Вот ублюдок, да? Это он выбрал тебя следующей птичкой, знала? Вот только у этого идиота мозгов не хватило довести дело до конца и…

— Пятое задание, — перебиваю хрипло, но резко. — Пятое задание — у всех одинаковое.

В голове тут же всплывают слова Светлаковой. Она говорила об этом, предупреждала. Боже, какая я дура…

— Ты сказал, что для меня задание выбиралось индивидуально.

— Ну сказал, и че? — хмыкает. — С тобой ситуация по-другому сложилась, пришлось еще немножечко приврать. У меня хорошо вышло, правда?

— Значит, пятое задание для каждой птички — словить следующую?

— Именно. Пятое задание — "Слови птичку в клетку". Это система. Налаженная, между прочим. Нам даже особо булками шевелить не нужно: птичка находит компромат на того, кого собирается подставить, ну или жертву выбирает сам куратор, после чего действующая птичка разыгрывает сцену и вуаля — задание засчитано. Поверь на слово: никто не хочет рисковать своей задницей, так что и выбора у них особого не остается, так что на твоем месте, я бы не стал сильно ругать сестренку, она ведь не в конец дура себя подставлять. И кстати, видео с ее участием все еще у меня… тебе ведь не нужно напоминать, что будет, растрепи ты кому-нибудь наш душевный разговорчик?

— Что на нем? Что на видео?

— О, не думаю, что тебе будет приятно слышать насколько изобретательной и покладистой твоя сестра может быть в сексе. Или ты думала, она реально девственницей была? Не-не-не, с этой проблемой она сама разобралась, не смотри на меня так, в тот раз я только снимал. Она была под таблетками, не помнит почти ничего, так что…

— Хватит, — автоматически запускаю руки в волосы и до боли в черепной коробке сжимаю в кулаках.

Боже… что же это происходит? Все ложь, везде ложь, куда ни посмотри. Изнасилования не было… Не было. Эта была уловка для меня, а теперь эта маленькая дрянь, — моя сестра, — беременна.

Полина… в кого же те превратилась? Во что превратила наши жизни?..

Ничего не понимаю. Я в ступоре. В умственной прострации.

Смотрю на Оскара расплывчатым взглядом:

— Я видела кровь у нее на ногах.

— В магазине розыгрышей много такой фигни.

— Она плакала. Рыдала на моей груди. Умоляла забрать ее.

— Ну и?.. — скучающе фыркает. — Тебе лучше знать, чего ее так прошибло. Я не знаю — не пробовал, но вряд ли подставлять родную сестренку таким жестоким образом — приятное занятие. Особенно, если ты еще и в умате.

Она извинялась.

Вспоминаю — Полина несколько раз просила у меня прощение в тот злосчастный вечер.

— Ну… еще она просила меня трахнуть ее. Какую-то хрень про любовь несла, бр-р-р. Может еще поэтому нервишки сдали? — смех Оскара больно ударяет по голове. — А я просто так не трахаю малолеток, вот такие дела. Обиделась на меня, наверное. Эй, солнышко, что с лицом? Расслабься, это все в прошлом. Я ответил на твои вопросы? Мне нужно отлить.

— Почему Полина солгала мне? — пустым, бездушным голосом. — Для чего ей было подставлять Макса? Для чего было устраивать весь этот цирк?

— Э-э, тише-тише, чего раскудахталась? Ты тут вообще левым боком, солнышко. Тебя использовали, не поняла еще?.. Если бы мозгов у Максимки было бы немножечко больше, он бы сообразил, что переходить дорогу Ромычу и остальным — самоубийство. Макс накосячил, "залип" на птичку, игру до конца не довел, подвел нас одним словом, соответственно, придется платить по счетам. Ставки, понимаешь? Большие бабки были вложены в тебя, а Макс практически спустил их в толчок. — Щелкает языком. — Не-е-е, так дела не делаются.

— Вы ничего не боитесь, да? — шепчу с омерзением.

— Бояться? — смеется отрывисто. — Кого? Ты понятия не имеешь, с кем связалась.

— И с кем же? — пытаюсь вытянуть из Оскара и эту информацию. — С уродами, что зарабатывают издевательством над подростками? Шантажируют их, запугивают. Живут за их счет.

— Чего-о-о? — протягивает будто с умилением. — Пф-ф, да это просто развлекуха, солнышко. Бабки на ставки-то тоже брать где-то надо. Или думаешь, мы в порту все до седьмого пота вкалываем? Я что, идиот, по-твоему?

— И где же вы берете деньги?

— Тебе-то что? Лично я твоей сеструхе ничего не толкал.

Вот оно.

— Ты про таблетки?

— Нет, про карамельки бля*ь. Хочешь права покачать, ищи того, у кого она их покупала, я малолеткам таблы не барыжу. Ромыча спроси, или Дена, — ржет, — если жить, конечно, надоело. Слушай, — глаза щурит, — а может тебе самой попробовать захотелось, м? Могу и потяжелее чего раздобыть, мы и такое продаем. Повеселимся? Забьем на всех нафиг.

Так вот какое главное занятие у этих уродов — подростков на наркотики подсаживают. И почему я не удивлена?

— И как тебе? — удается даже мрачно улыбнуться. — Нравится жизни ломать?

В ответ лишь смеется отрывисто.

— Рано или поздно вы все заплатите по счетам, Оскар. Тогда будет не до смеха.

— Ой, я тебя умоляю. Ты ведь не дура сдавать нас. Да и кому? Предкам? Полиции? Доказательства есть? Не-е-е, солнышко, пошевели извилиной и подумай, как следует, чем все это может кончиться. Для тебя. Для сестры твоей. Для Яроцкого. Все вы не в выгодном положении.

Ладно. Того, что я узнала достаточно.

Пора играть дальше.

Пора зарывать себя еще глубже.

— Ты так и не ответил: почему Полина подставила Макса? Какой ей смысл?

— Какой смысл… какой смысл, — передразнивает меня, поднимается на ноги и разводит руками. — Я ее попросил — она согласилась, вот и все.

— Так просто? — поверить не могу.

— Ну, не совсем просто. Поплакалась мне немного о том, что не хочется снова тебя предавать, но в итоге… любовь — та еще дрянь. Как и дружба.

— Что ты ей сказал? — жалким шепотом. И криком: — Что ты ей сказал?

Раздраженно вздыхает:

— Во-первых, не ори на меня — неприятно. Во-вторых, она сама мне позвонила, попросила встретиться. Сопли пускала, уверяла, что по каким-то сраным причинам я должен быть с ней, или мне же хуже. Я предложил ей сделку.

— Сделку?

Гадко ухмыляется:

— Она говорит тебе, что это Макс трахнул ее в туалете, а я, так и быть, потусуюсь с ней немного. Твоя сестра еще глупее, чем я думал.

— Самая большая глупость моей сестры в том, что она влюбилась в такого урода, как ты.

— Да-а-а… это у вас семейное походу, — подмигивает, а я заставляю себя не реагировать на провокацию; говорить спокойно, как на деловых переговорах:

— Почему Макс ничего не отрицал?

Пожимает плечами с досадливым видом:

— Потому что идиот. Думал, так легко отделался? Расслабил булки, придурка кусок.

— Поэтому Ден отдал ему флэшку? Макс… он думал, все закончилось.

— Вот я и говорю — идиот, — усмехается.

— Тогда что он скрывал? — голос начинает предательски дрожать. — Если мы говорили о разных вещах, о чем думал он?

— А мне откуда знать? — криво ухмыляется. — Сестра твоя сказала, что он вас с ней рассорить не хотел. Приказал ей молчать, пока сам с тобой поговорить не решится. Сцыкло. Распереживался, бедняга, из-за того, как ты это воспримешь. Ты ведь не знала, что все дерьмо, которое твоя сестра натворила, делалось под руководством Макса? Это он ее компромат на тебя заснять заставил, сказку про изнасилование придумал, даже секс твоей пьяной сестры незадолго до начала игры заснять приказал, а я всего лишь выполнял обязанности куратора. А ведь по сути это Макс Полину в клетку загнал, и тебя следом. Вот шкура-то и горела. А я, скажем так, всего лишь удачно воспользовался известной мне информацией, и у вас с Максимкой вышло ма-а-аленькое такое недопонимание.

— Но он не отрицал.

— А ты напрямую спрашивала?

Задумываюсь. И понимаю, что на эмоциях много чего наговорила, но конкретного вопроса так и не задала.

"… ради твоего же спокойствия. Я хотел сказать тебе… но потом, когда… когда вся эта игра осталась бы в прошлом."

"… Лиза… это было ошибкой. С самого начала все это было ошибкой. Я сожалею. Ты не представляешь, как сильно я сожалею…"

"… Полина была твоим билетом в игру. Я должен был это сделать…"

"Это ты от меня скрывал, Яроцкий? Это? Хотел уберечь? Хотел, чтобы я никогда не узнала о том, что моя родная сестра — лживая сука, предательница?.. Та, кем она стала по твоей вине"

Как клубок не крути, а все ниточки, так или иначе, ведут к нему — к Яроцкому. Он главный катализатор всех этих событий.

Хватаюсь за голову и глубоко дышу, чтобы не грохнуться в обморок прямо на глазах у главной мрази во всей этой гнилой постановке.

— А как же видео? — даже глаз на него поднять не могу. — Видео…

Оскар тихонько посмеивается:

— Посмотри еще раз. Многое в другом свете увидится. Очень удобно, знаешь ли, манипулировать Максом, когда в моем распоряжении две телочки с одинаковой фамилией.

— Ты говорил про… — язык с трудом поворачивается, говорить практически невозможно. — На видео… ты говорил, что Макс… что он…

— Трахнул Багрянову? Ну да, ты ведь поверила. Решила, что я про сеструху твою говорю.

Медленно качаю головой, и ответ тут же вспыхивает в мыслях на мой еще не заданный вопрос.

— Да-да-да… — скучающе протягивает Оскар. — Полина не забыла уточнить такую маленькую деталь, как ту, что Макс успел тебя "распечатать", солнышко. Это так мило…

— Полина сказала тебе…

— Ты побледнела. Присядь.

— Отвали, — на ватных ногах отступаю назад, лишая Оскара возможности меня коснуться. Я сказала Полине, а она тут же доложила Оскару.

Боже… моя сестра — чудовище. Моя беременная сестра — чудовище.

— Ты все продумал. Какая же ты… тварь.

Оскар театрально фыркает:

— Полегче на оборотах, солнышко. Я ведь и обидеться могу.

— А если бы Макс не согласился? — говорю сбито. — Если бы не возникло между нами недопонимания?

— И что? — усмехается. — Ты бы кому поверила: уроду, втянувшему тебя и Полину в игру, или сестре, которую якобы этот урод изнасиловал в туалете. У тебя ведь даже мысли в голове не было, что все это — чушь собачья. Что ложь Полины может зайти так далеко… Не-е-ет, ты не могла не поверить. Ей не было смысла лгать.

Не было. В этом я себя и уверяла. Ей не было смысла лгать. А теперь понимаю, вот он — ее смысл, стоит передо мной и победно скалится.

Оскар прав. Я бы в любом случае не поверила Максу. Я просто не имела права усомниться в слезах, в искренности, в горе Полины, которая… которая просто продолжала искусно лгать.

Глава 23

— Ну, раз уж наша беседа подошла к концу, позвольте откланяться? — скользко улыбаясь, Оскар заводит руку за спину и совершает поклон в мою сторону. Подходит ближе, склоняет голову набок, хмуря брови, и провожает взглядом слезу, медленно сбегающую по моей щеке.

— Солнышко, — говорит с лживым сочувствием, — не плачь, ты разрываешь мне сердце. Ну, хочешь, — достается из кармана штанов маленькую открытку с изображением птички в клетке и протягивает мне, — сама вручишь Максу пригласительный, м? Все ради тебя.

— Ты не понимаешь, — слабо головой качаю. — Ты ничего не понимаешь.

— Пф-ф… да брось. Нам было весело, разве нет? Разойдемся по-хорошему? Может, когда-нибудь я даже позову тебя на пивко.

— Ты не можешь вручить ему пригласительный, — открытка в руках Оскара двоится от слез, застывших в глазах. — Ты проиграл, Оскар.

Брови Оскара недоверчиво хмурятся, а губы растягиваются в насмешливой полу-улыбке:

— Успокойся, Лизок. Я понимаю: тебе обидно, больно, грустно и прочая херня, но…

— Ты не понял, — перебиваю хриплым голосом. — Ты проиграл, Оскар. Все вы проиграли. Я не выполнила задание… и второй попытки уже не будет — теперь, когда я знаю правду.

Подбираю с подушки телефон, сбрасываю исходящий вызов и через секунд тридцать, пока Оскар пристально наблюдает за моими действиями, снова набираю Зое.

— Записала? — говорю с ней по громкой связи.

— Обижаешь, — раздается в ответ бодрый голос Зои. — Слово в слово. Уже на почту тебе сбросила. Осталось выбрать с какой соцсети начать публикацию… а может, сразу в ментовку скинуть? Слышь, выродок, тебе какой вариант больше нравится?

Сбрасываю вызов, прячу мобильный обратно в сумочку и дрожащими руками надеваю обувь, а Оскар по-прежнему провожает мои действия взглядом — на этот раз ошалелым и растерянным.

— Я не сказала пароль, — решаю прояснить ситуацию из жалости к его маленькому закипающему мозгу. — Ни Ромычу, ни тебе не сказала. Я соврала. Ромыч, после моего обещания сделать ему "приятное" после завершения игры, не особо долго раздумывал над просьбой: сказать пароль куратору — сам видел. Ты — куратор, так что… проблем не должно было быть, так ведь? Да и… теперь это все не имеет смысла: ни пароль, ни ваши чертовы задания.

Приходится играть — изображать уверенность и решимость, когда на самом деле внутри все дрожит, а слезы так сильно жгут глаза, будто в них кислотой брызнули.

— Че… че это сейчас было? Я не догоняю, — неуверенно посмеивается и глаз с моей сумочки, где скрылся телефон, не спускает.

— Зоя записала тебя, — говорю максимально понятно. — Весь наш разговор. И про ставки, и про деньги, и про птичек… И про наркотики.

— Но… но… — Никогда не видела Оскара таким бледным и заикающимся на каждом слове, — но… Что значит… Черт. Что все это значит?

— Макс в игре не участвует. Разговор записан. Что еще тебе объяснить?

— Подожди-подожди-подожди, — дар речи возвращается к Оскару, а вот видок становится все более жутким, даже — диким, я бы сказала. Хватается за голову и быстро расхаживает из стороны в сторону, глядя себе под ноги. Резко останавливается и огромными глазами смотрит на меня: — Пельмешик записала наш разговор?

— Долго до тебя доходит.

— И все ради этого отморозка? — вдруг ревет на всю комнату, приближается ко мне и нависает сверху. — Ради Яроцкого? Какого, бля*ь, хера ты творишь, солнышко?

— Если бы Макс был причастен к тому, что вы все на него повесили, поверь, я бы с радостью позволила вручить ему открытку.

— По-твоему он мало сделал? МАЛО?

— Он сделал достаточно, но ты… ты и твои пацаны сделали гораздо больше.

— Типа продумала все? — глаза презрительно сужает, хватает меня за плечи и сжимает пальцами. — Типа умная, или че? Что за игру ты ведешь?

Тяжело сглатываю. Не боюсь его, боюсь себя — боюсь опустошения, что испытываю. Чувствую себя никем.

Терплю боль и заставляю себя твердо смотреть в перекошенное от гнева лицо этого недоумка.

— Скажешь своим дружкам, что игра закончилась, понял? Закончилась для всех нас. И самое главное, Оскар, можешь разбиться в лепешку, делай, что хочешь, ври, умоляй, но Макса в игре не будет, и ты будешь тем, кто убедит наблюдателей в том, что он им не подходит.

— Или что? — шипит угрожающе. — Сдашь нас? Ментам? Ха.

— Не только. В первую очередь запись нашего разговора услышат твои друзья. Все от самого начала и до конца. А ты много чего интересного про них рассказал. А когда вас всех начнут тягать по судам, потому что я не поленюсь пойти против вас обвинителем, угадай, кого поцыки накажут в первую очередь?

Вот он — страх. Настоящий, чистый страх на лице Оскара. Вот кого он боится — своих же дружков.

— Как… как мне, твою мать, это сделать? — шипит в лицо, зрачки быстро-быстро бегают из стороны в сторону. — КАК МНЕ ВЫВЕСТИ ЕГО ИЗ ИГРЫ?

— Это твои проблемы. Твое задание. А у меня есть компромат. На всех вас.

— Сука ты… — мрачно посмеивается. — Какая же ты сука, солнышко.

— Тебя за язык никто не тянул.

— Это было твое желание. Как и желание твоей тупой малолетней сестры. Я обязан был их выполнить. Черт… Черт-черт, — Глаза кровью наливаются, взгляд становится бешеным. — Удали ее. Удали запись, твою мать, или все… все на хрен увидят, как я трахал эту маленькую сучку.

— Что?..

— Что слышала, — вопит, так что лицо багровым становится. — Желание твоей тупой сестры — она хотела, чтобы я, наконец, трахнул ее. Все увидят, какая она шлюха, если не удалишь запись.

Обнимаю себя руками и делаю несколько шагов назад.

— Теперь тебе точно конец, Оскар, — шепчу едва слышно. — Тебя посадят.

— С какой стати на хрен? Она не сопротивлялась.

— Когда это случилось?

— Какая бля*ь разница? — идет на меня, глаза как огромные шары, вот-вот лопнут.

— Когда?

— Тогда. Когда игру свою закончила, тогда подарок и получила. Не веришь? Я подстраховался, все было взаимно. Хочешь, видео покажу?

— Ты болен, — головой качаю, а слезы уже вовсю опаляют щеки. — Полина… Полина беременна.

Почему вдруг так тихо стало? Слова, колючие фразы, угрозы… где это все?

— Что… что ты сказала? — Оскар прочищает пальцем ухо.

— Это был ты, — произношу скорее для себя, чем для него, заставляю себя в это поверить. В то, что ребенок, которого моя сестра носит под сердцем был зачат от этого морального урода.

— Это ведь шутка, да?

— Нет, — головой слабо качаю, — к огромному сожалению.

Теперь я понимаю, почему Полина согласилась подставить Макса, развести нас с ним по разным сторонам… Дура. Верила, что они с Оскаром смогут быть вместе. Верила, что он бросит все ради нее, горы свернет, может даже ребенка признает? Не могу понять ее… просто не понимаю. Почему она тогда у Макса деньги просила? Почему Оскару не сказала ни слова?..

Только Полина может ответить на эти вопросы. И она ответит.

Оскар замолкает, а уже спустя несколько секунд и музыка резко стихает, притихают смех и голоса…

Недоброе предчувствие стягивает желудок узлом. Только Оскар перемен в доме не замечает: жуткое, отчужденное выражение лица и потерянные глаза, которыми он будто сквозь меня смотрит.

— Не верю, — хрипит тихо.

— Почему? За решетку не хочется? Надо было раньше думать.

— Черт… Твою мать… — пустым взглядом смотрит в пол.

— Тебя посадят. А если еще и видео порнографического характера всплывет…

— Захлопнись, — отстраненно.

— Ты за все ответишь.

— Захлопнись, мать твою.

Дверь распахивается, и я от неожиданности вздрагиваю.

— Лиза? — Зоя растерянно смотрит на меня и тяжело дышит. Затем оглядывает Оскара хмурым взглядом, но вопросов не задает; вновь смотрит на меня. — Лиза, пора домой, — с нескрываемым опасением. — Сейчас.

— Что случилось? — вновь способность чувствовать ко мне возвращается. Довольно не вовремя, должна заметить. Волоски на шее дыбом становятся от одного только взгляда, которым Зоя на меня смотрит.

— Да… ничего особенного, — неуверенно отмахивается, — бросает мне мое пальто, хватает за руку и пытается вытащить из комнаты, как Оскар вдруг решает преградить нам дорогу.

— Это ведь шутка, да? Ты пошутила, — его голос странно вибрирует: то ли от напряжения, то ли, наоборот, от слабости.

— Нет времени, — Зоя пытается протиснуться в дверь рядом с Оскаром, но тот заталкивает ее обратно и резко приближается ко мне.

— Мы не договорили, — орет мне в лицо.

Протягивает ко мне руку, но та внезапно отлетает в сторону, а следом мощный ботинок Зои на толстой платформе врезается Оскару между ног, и тот, согнувшись пополам, падает на колени, кряхтит и стонет.

— Ух… как это было круто, — с горящими глазами выдыхает Зоя, и вытягивает меня вслед за собой в коридор.

— Что там происходит? — смотрю, как из стороны в сторону болтается ее тугой конский хвост.

— Спускаемся вниз и прямиком на выход. Спускаемся вниз и прямиком на выход. По сторонам не смотрим, — повторяет, как мантру.

И возможно я бы послушала свою подругу — зла она мне не пожелает. Возможно, с радостью бы проигнорировала толпу, собравшуюся в гостиной и практически молчаливо наблюдающую за чем-то транслирующимся на огромной плазме Светлаковой. Возможно, я бы даже голову в ту сторону не повернула, и сумела бы проигнорировать выражение лиц некоторых из гостей, которые провожали меня с крайней озадаченностью во взглядах; некоторые с удивлением, некоторые с насмешкой, а некоторые с откровенным ужасом. Возможно… я бы убедила себя, что мне нет до этого дела, но… ведь всегда есть НО, верно? Оно всегда есть.

— К чему опять этот разговор? — Вот оно — "Но". Голос, который проносится над толпой, заставляет меня как вкопанную замереть на месте. Голос, который я слышала с самого рождения — голос моей матери. И ее здесь точно не может быть.

— Мам… я просто хочу обсудить это. — А этот протяжный, умоляющий голос принадлежит моей сестре.

Зоя зовет меня, просит не идти туда — не идти в толпу, к большому телевизору дома Светлаковых, на которой изображена кухня моей квартиры, мой стол, моя мама за столом, и Полина, которая будто намеренно избегает целиком попадать в кадр.

Замираю на месте. Толпа шепчется. Чувствую, как десятки взглядов сверлят мне голову. Кто-то смеется, кто-то ахает, кто-то просит прокрутить видео еще разок, ведь не все еще видели. Не все — это я. Я — та, которую только что обнажили до костей и вонзили кинжал под ребра. А сделала это… моя родная сестра. В который раз.

— Полина, ты вообще не должна была слышать наш с тетей Аллой разговор, — вздыхает на экране мама. — Это было давно. Я думала, мы с тобой уже все обсудили, и ты поняла, почему мы до сих пор скрываем это от Лизы. Ей и так тяжело, ты же знаешь. Ее новому сердцу нужен покой, а узнай она о… — Вновь вздыхает. — Просто твоя сестра еще не готова к таким эмоциональным всплескам, так что давай закончим этот разговор, хорошо?

Полина бросает косой взгляд на место, где установлена камера и за эти короткие несколько секунд, я успеваю разглядеть неуверенность в ее глазах. В глазах, которые полны слез.

— Ну чего ты, солнышко? — мама поднимается из-за стола и мягко опускает ладонь дочери на голову. — Я знаю, как ты переживаешь за Лизу, поэтому и прошу тебя хранить эту тайну еще некоторое время.

— Пока тетя Алла и ты не решите, что… — Полина запинается, будто решает, стоит заканчивать предложение, или нет, но все же делает это: — что новое сердце Лизы на самом деле не от тайного донора?

— Обычно имена доноров не разглашают, и Лиза знает это, но, Полина…

— Знаю, — повышает голос, который дрожит все больше. — Но сердце Лизы… ты знаешь, чье оно. Тетя Алла знает. Папа знает. Не так давно узнала и я. Когда ты Лизе собираешься сказать, что ее новое сердце раньше билось в груди Кости Рысина, мам?

И вновь так тихо стало… Ни одного звука: ни на экране, ни вокруг, ни в моей голове. Пусто. И только сердце в груди вдруг чаще забилось. С такой силой, словно ему надоело терпеть своего нового владельца, словно спустя долгие месяцы раздумий оно решило от меня отказаться.

Что я чувствую? Ничего.

Я ничего не чувствую. Я вновь… ничего не чувствую.

Не понимаю… не слышу голосов вокруг, не слышу голоса мамы на экране, не слышу лживого голоса моей сестры, вижу лишь, как картинка начинает меняться, уступая место другому изображению. Больше на экране не кухня нашей квартиры, нет мамы и Полины… на экране я, практически в полный рост, голая, рассматриваю свое тело в высоком зеркале нашей ванной комнаты, а моя сестра снимает меня на камеру через щель приоткрытой двери.

Провожу пальцами по толстому шраму на груди, скольжу им вниз — к животу, касаюсь себя ладонями, будто изучаю. Плачу.

Слезы катятся из глаз обнаженной девушки на экране телевизора.

Слезы катятся из глаз девушки, которая стоит посреди расшумевшейся толпы и смотрит на свое изображение.

Всем плевать. Никто не видит слез. Все видят только шрам — толстый, уродливый, красный шрам, и то, как девушка на экране изучает свое тело, скользит по нему подушечками пальцев, по груди, по впадинке между ног, по бедрам…

Я помню, о чем думала в тот момент, помню, как представляла, что однажды, кто-то будет касаться меня, вот так вот — гладить, изучать тело, рассматривать. "Каково ему будет?" — думала я. Мой шрам слишком яркий, чтобы не заметить его, и слишком некрасивый, чтобы игнорировать. Я считала свое тело испорченным. Я боялась, что в моей жизни никогда не появится человек, который сможет полюбить всю меня, целиком, вместе с моими изъянами.

Я боялась. Я была глупа. Мой шрам — просто царапина по сравнению с тем, как у многих людей изуродованы души.

Глава 24

Я думала, время нельзя поставить на паузу. А сейчас, в один из самых тяжелых моментов моей жизни, кажется, будто время намерено ход замедлило — издевается. Позволяет гостям Светлаковой вдоволь насладиться зрелищем. Позволяет им смотреть на меня во все глаза, шептаться, смеяться, или просто молчать в замешательстве от увиденного — что еще хуже.

Кричите. Смейтесь. Презирайте.

Не молчите.

Слишком тихо… в голове. На душе. Везде… слишком тихо. Не чувствую тела, не чувствую себя во вселенной, словно призраком стала, которого все видят, но не знают, как правильно реагировать на его присутствие. А призрак… и сам не знает: что он, кто он, зачем и для чего вообще существует.

Костя…

Костя…

"Костя", — все, что звучит в голове. Так ясно, так громко, будто кто-то губами прижимается к уху и с надрывом кричит его имя.

Костя… ты жил во мне. Твое сердце… твое однажды полюбившее меня сердце билось во мне. А я не знала. Я… я ничего не знала.

— Я не знала… Не знала… — не осознаю, что бормочу себе под нос. Даже слов собственных не разбираю. — Не знала, — растерянно кружусь на месте, глазами полными горьких слез скольжу по лицам, чувствую, как их взгляды до костей прожигают. Хочу уйти. Хочу сбежать. Хочу исчезнуть.

Грохот. Чей-то крик. Удивленные вздохи. И экран гаснет, успев продемонстрировать застывшую мигающую картинку и длинную трещину пересекающую его по диагонали. На полу валяется стальной стул.

Гостиная вновь погружается в темноту, но я успеваю разглядеть высокий силуэт, проворно пробивающий себя дорогу сквозь возмущенную толпу гостей Светлаковой. Макс.

А вот и виновница торжества, так и светится белым пятном на общем фоне серой массы. На меня смотрит. Идет ко мне. Так медленно, будто время на ее стороне — жестокий спецэффект подаренный на день рождения для того, чтобы я почувствовала себя еще меньше, еще несчастней, еще униженней рядом с королевой, лицо которой светится так же ярко, как зеркальный шар над нашими головами.

— Я же говорила: сегодня будет много сюрпризов, — победно улыбается, замерев в полушаге от тела, которое я практически не чувствую. — Я не хотела этого делать, честно, но… ты вынудила меня, Багрянова. Никто не имеет права забирать то, что принадлежит мне.

У меня нет слов. Что такое слова? Что такое говорить? Я не помню. Не умею.

Касается пальцами моей щеки, скользит к уху и якобы на сожалеющем вздохе заправляет локон мне за ухо, а я даже не могу отстраниться. Я ничего не могу.

— Ты проиграла, Багрянова. Снова. Не знаю, что значила вся эта ваша гнилая интрижка с Оскаром, но я тебя предупреждала, просила остановиться. И если бы ты меня послушалась, мне бы не пришлось копировать у Дена флэшку и поступать так жестоко. А это очень жестоко, — слабо пожимает плечами, будто с досадой, — но я не могла отдать тебе Макса. Просто не могла проиграть такой, как ты.

Смотрит. Ответа ждет. А у меня нет его. Голова идет кругом, ноги ватные — почти не чувствую их, перед глазами плывет, хоровод лиц превращается в черные точки, как сквозь вату в ушах слышу их голоса…

— Чего молчишь? — Вероника пытается до меня достучаться. — Сказать нечего? — Терпение начинает терять. — Эй. Я с тобой разговариваю. Отвечай, — Хватает меня за плечи и встряхивает. — Багрянова. Ты проиграла. ПРОИГРАЛА. Макс никогда не будет с тобой. Он просто не сможет видеть тебя изо дня в день. Не сможет жить с мыслью о том, что в твоей груди бьется сердце его лучшего друга. Это ты понимаешь? Ответь мне, — Встряхивает. — Ответь, сука.

— ДРАКА-А-А, — чей-то вопль со стороны вынуждает Веронику оставить меня в покое и уже спустя несколько секунд скрыться в толпе, спешащей на улицу.

В дверях образуется пробка, крики становятся громче, включается свет.

Кто-то подхватывает меня под руку и тянет вслед за остальными. Зоя. Не слышу ее… а она что-то кричит. Взглядом умоляет, сжимает мою руку в своих, практически плачет. Лишь по губам читаю — мое имя произносит.

Мне плохо. Мне физически плохо. То, что происходит с моим организмом в данный момент, лишь отчасти имеет отношение к тому, что я сегодня услышала, увидела… Что-то не так с моей головой, со зрением. Меня трясет, бросает то в жар, то в холод. Сердце стучит на износ, как ошалелое. Грудь тисками сжимает. И одновременно такая слабость по телу разливается… практически умиротворяющая, прекрасная слабость. Она мне нравится.

— Лиза… — будто из-под воды прорывается в сознание голос Зои. — Мы… уедем… сейчас… Держись… Все… хорошо… Лиза? Тебе плохо?.. Ты ведь не пила?.. Не принимала ничего?.. Боже, скажи, что нет, девочка.

Воду.

Я пила воду из пластиковой бутылки, которую вручил мне Оскар.

Которую вручил мне Оскар.

Боже…

Это конец. Финишная черта, которую я вот-вот переступлю. Вот-вот… еще шаг, еще немного…

Оказываемся на улице. Дождь идет. Не сильный… наверное. Холодный… наверное. Не чувствую капель, ударяющих по коже; чувствую лишь острую боль в груди, и как сознание медленно, как колыбель, раскачивается. Так заманчиво раскачивается, убаюкивает.

— Макс… — опять слышу далекий голос Зои отрывками. — Разбил… экран… идиот… убьют… убьют… убьют… — А потом в голову врывается ясный отчаянный крик моей подруги: — ОНИ УБЬЮТ ЕГО.

Толпа собралась плотным кругом — коршуны. Лица размазанные, не разглядеть ни одного, кроме лица в самом центре: разбитого, перекошенного от гнева, закипающего от свирепой ярости.

Макс.

Кто-то держит его, не пускает к Ромычу, которого Ден едва ли удерживает на месте. Макс что-то кричит — не могу расслышать ни слова, а раскаты грома будто намеренно заглушают его. Вспышки молний на секунды озаряют Максу лицо… никогда его таким не видела. Монстр, чудовище, обозленное, сорвавшееся с цепи, ненавидящее весь мир. Себя ненавидящее.

Вероника с раскиданными в стороны руками появляется в центре и что-то кричит. Кто-то из тусовки Оскара подхватывает ее под живот и уносит в сторону.

— Один на один, — кричит еще какой-то парень. — Все по-честному.

— Лиза… — Зоя обхватывает ладонями мое лицо и разворачивает к себе. — Мы уходим. Ты не будешь на это смотреть. Ты не просила его драться за тебя, в конце концов. Это его больное решение.

Не знаю, откуда во мне берутся силы, чтобы сбросить с себя ее руки и сделать несколько шагов вперед, к нему — к Максу. Приходится задействовать все резервы организма, приходится бороться с самой собой.

Толпа не подпускает ближе, чьи-то сцепленные руки врезаются в живот, чьи-то пытаются затолкать меня обратно.

"Не делай этого", — молюсь про себя. Сглатываю, крепко зажмуриваюсь, наивно веря, что мир перед глазами прекратит вращаться, тошнота пройдет, тело вновь обретет чувствительность, а боль в груди ослабнет. Но так не бывает, ни в этой истории, ни в моей жизни. Ни в его жизни.

Вспышка молнии вновь ослепляет, гром, как пушечный выстрел дает команду к атаке, и два вцепившихся друг в друга тела уже катаются по асфальту. Кулаки возносятся к небу и ударяют по лицам. Не слышу звуков ударов, но чувствую их нутром — каждый удар мощного кулака Ромыча, который врезается в Макса. Я чувствую его. Не хочу, не должна, но не могу по-другому.

— Убери на хрен биту, — кричит Ден парню из своей тусовки. — И не лезь. Пусть на кулаках разбираются.

Стальная бита ударяет по асфальту. Вспышка молнии. Макс с подачи Ромыча отлетает в сторону и таранит спиной толпу.

Слышу женский визг — Вероника пытается прорваться в круг, но ее не пускают.

— Эй. ЭЙ. ХАРЭ. КАКОГО ЧЕРТА? — Долговязая фигура Оскара появляется рядом с Деном, и тот что-то кричит ему в ответ.

— Да он убьет его, — Оскар взмахивает рукой в сторону Макса, которого в эту секунду Ромыч притягивает к себе за грудки и отправляет кулак ему в лицо. Хруст. Почти уверена, что слышала его.

— Это уже слишком, — продолжает кричать Оскар, но стоит на месте. — Слышь? Остановить это надо. Он прибьет его к чертовой матери.

— Тебе-то что?

И Оскар замолкает. Огромными, растерянными глазами смотрит, как избивают его бывшего друга и ничего не может сделать. Потому что Оскар — никто. Все мы здесь — никто для Ромыча и его компании.

— Лиза. Лиза.

Игнорирую голос Зои. Подаюсь вперед. Толпа не пускает.

Приседаю, упираюсь ладонями в мокрый асфальт. Ползу. Задыхаюсь. Кашляю. Из последних сил терплю жгучую боль, агонией разливающуюся в груди… по всему телу.

Слышу победный рык Ромыча, который оставляет Макса валяться на асфальте харкаться кровью, а сам стягивает с себя через голову футболку, раскидывает руки в стороны и демонстрирует себя толпе, просит подбодрить его.

— Все, братан, ты победил, — рвется к нему Оскар с фальшивой улыбкой на лице. — Погнали, нажремся в твою честь.

— Еще не все, — орет на него Ромыч и круто разворачивается обратно. В тот момент, когда Макс уже успел подняться на ноги и броситься на него в атаку. Наваливается всем телом и ударяет Ромыча лопатками об асфальт.

Толпа свистит, кричит, наслаждается представлением.

Ден оттаскивает Оскара в сторону и вручает кому-то в руки, чтобы тот не мешался.

Вероника больше не вопит, будто застыла, просто смотрит, как кулаки Ромыча раз за разом сокрушаются о тело Макса, превращая его в кровавое месиво.

Зои больше не слышно.

Никого не слышно в момент, когда я выбираюсь из толпы и, шатаясь, поднимаюсь на ватные ноги. Рвусь вперед, будто в бреду, не отдаю себе отчета в том, что происходит вокруг, но ясно понимаю, что делаю.

Не плачу, не произношу ни звука — у меня не осталось на это сил. Все, что могу — это ухватиться крепко за те несколько секунд, когда Ромыч дает себе отдышаться прежде чем нанести противнику новый удар, и всем телом навалиться на лежащего на асфальте Макса.

Крепко обхватываю его шею руками, утыкаюсь лицом в грудь, закрываю его своей спиной. Жду удара.

Секунда. Две.

Ничего не происходит. И тихо вдруг стало: то ли толпа замолчала, то ли я просто перестала слышать.

Чувствую, как чьи-то руки касаются спины. Обхватываю Макса крепче — не позволю им забрать его у меня. Не позволю. Потом понимаю — это его руки… его слабые руки едва ощутимо пытаются меня обнять.

И вновь голоса заполняют голову. Кто-то кричит, чтобы вызывали скорую. Кто-то, что драка еще не закончена. Кто-то требует оттащить меня.

— Хватит, — дрожащим шепотом выдыхаю в грудь Максу, которая натужными рывками вздымается. — Пожалуйста… хватит.

Нахожу взглядом его заплывшие глаза, которые смотрят в мои, вижу, как на лицо, покрытое кровью, падают капельки влаги. На этот раз это не дождь — это мои слезы, а я даже не понимаю, что плачу.

Дрожащей рукой касается моей щеки. Кадык вздрагивает, словно ему сглотнуть больно, рот приоткрывается, и Макс пытается что-то сказать, но выходит не сразу.

— Прости, — читаю по дрожащим губам.

Чьи-то пальцы резко хватают меня за волосы и рывком оттягивают от Макса. Падаю спиной на асфальт, пытаюсь подняться, вернуться к нему, спрятать его, защитить его… Но меня держат, а Макса уже нет на месте. С трудом удерживая равновесие, виляя из стороны в сторону и сплевывая на землю комки крови, он вновь идет на Ромыча, который стоит рядом со мной, держит мои волосы в кулаке и откровенно посмеивается над Максом.

— Мало тебе? Еще хочешь? — Ромыч отшвыривает меня в сторону и подзывает его к себе рукой.

Макс наклоняется, подхватывает с асфальта биту и продолжает, виляя, идти к Ромычу.

— Э-э-э, не дури, — слышится голос Дена. — Чувак, брось ее нафиг.

Но Макс игнорирует, идет на него, в одной руке сжимая биту, а второй держась за ребра.

— Не дури, Макс. Брось ее.

— Брось биту.

— Брось, тебе говорят.

— Убью на хрен, — орет Ромыч взбешенно. — Либо убери железку, либо убью.

Макс замирает. И будто весь мир в моих глазах замирает вместе с ним.

Еще шаг.

Смотрит на меня, только на меня… Рука разжимается, бита со звоном ударяет по асфальту, а Макс идет ко мне. Опускается на колени, протягивает ко мне руки, а я из последних сил держу глаза открытыми. Никогда не испытывала такой боли… все тело, разум, сознание — отрытая рана.

— Вызовите скорую… — словно шепотом волн доносится до меня голос Макса. — Вызовите… кто-нибудь… для нее… скорую…

Глаза практически закрылись в ту секунду, когда решаю, что вспышка молнии вновь ослепила. Но это была не вспышка. Это была стальная бита, блеснувшая на фоне черного неба, словив блик света из окон дома.

Это была бита в руках больного ублюдка, обрушившего ее о голову Макса.

Он упал рядом.

Его лицо оказалось напротив моего.

Его выдох стал моим вдохом.

Мои слезы утонули в луже крови, расползающейся вокруг его головы.

Его глаза закрылись одновременно с моими.

Игра закончилась. Мы все проиграли.

Глупые птицы…

Порой нас держат не клетки и не опаленные крылья. Порой мы сами выбираем жизнь взаперти. А когда небо, наконец, покажется прекрасным и удивительным, манящим, что сердце от счастья в груди затрепещет, мы устремимся навстречу солнцу, позабыв о том, что разучились летать.

Глава 25

События прошлого

— КОСТЯН. КОСТЯЯЯН. ПУСТИ, ТВАРЬ. КОСТЯЯЯЯН.

Колено сильнее давит в спину, прижимая меня к асфальту, шипит рация…

— Костяяян… — рыдаю. — Суки… СУКИИИ.

— Вызывай машину.

— Уже.

— Этого в отделение, — наручники защелкиваются на моих запястьях. — Что со вторым?

Тишина.

— Скорая едет.

— Что с ним спрашиваю?

— Мне откуда знать? Сам иди, проверь.

"Костян… Суки… Суки, ненавижу"

— Пусти, тварь. ПУСТИИ.

Игнор.

— Что с тачкой? Камеры?

— Камеры? Шутишь? Тут даже фонари через один горят. Жилая улица.

— Твою мать… и почему все дерьмо всегда случается в мою смену?

— Есть очевидцы, номера запомнили. Пробьем. Гнали как ошалелые…

— Костян… Костик… Живи… Живи…

* * *

"Есть очевидцы, номера запомнили. Пробьем. Гнали как ошалелые".

"Костян… Костик… Живи… Живи…"

— Макс?.. Ма-а-акс. Я с тобой разговариваю. Максим.

Спускаюсь по ступеням полицейского отделения и молча направляюсь к патрульной машине Ярослава.

— Максим, — спешит за мной.

— Отвези меня, — не живым голосом.

— Куда? — Ярослав опускает руку мне на плечо и смотрит, будто понимает. Будто сочувствует, мать его. Будто ему не все равно. Будто всем не все равно.

— Отвези меня в больницу.

Молчит.

— Отвези меня к Косте. Чего не понятного, твою мать?

Нависает над моим лицом и предупреждающе шепчет:

— Тебя выпустили под мою ответственность. Дело не закрыто. Разбирательство не закончилось. На учет тебя в любом случае поставят, но если ты продолжишь вести себя как последний баран рядом с отделением полиции, то я лично отведу тебя обратно и даже не пожалею об этом. На тебя все смотрят.

Приближаюсь к Ярославу еще ближе, практически вплотную, смотрю на него во все глаза и яростно шепчу:

— Да и насрать.

Вздыхает:

— Нет смысла ехать в больницу.

— Я знаю, что меня не пустят в реанимацию. Но я должен быть рядом. Бля*ь, я должен быть хотя бы за дверью. Просто отвези меня туда.

— Нет смысла ехать в больницу, — повышает голос Ярослав и тут же себя корит за это: прикрывает глаза и потирает переносицу подушечками пальцев. — Максим…

Напрягаюсь:

— Не смотри на меня так.

— Максим…

— Нет.

— Да.

— Нет. НЕТ, — головой отчаянно качаю и посмеиваюсь, как идиот последний. — Нет. Это бред. Полный бред…

— Костя умер. Вчера днем. Повреждения мозга были критическими, врачи сделали все, что было в их силах, но… Костя умер, Максим. Мне очень жаль.

* * *

— Кто это был?

— Успокойся для начала. Маша, завари чай, хватит ему водку жрать.

— Я не хочу чая, — из-под бровей смотрю, как девушка моего брата гремит кастрюлями на кухне их маленькой квартирки и с неким опасением посматривает на меня. Мне нравится, как она смотрит, нравится недоверие в ее взгляде, нравится, когда люди меня боятся. Не думал, что однажды мне действительно будет нравиться быть чудовищем, которому плевать на все и всех. Быстро же я им стал — одновременно с визгом шин белого "Опеля", скрывшегося с места преступления в неизвестном направлении.

Машину нашли… на свалке, спрессованную. Владелец заявил об угоне уже на следующий день после того, как мозги Кости были практически размазаны по асфальту. Указал, что какие-то малолетки угнали его тачку, напились, судя по всему, и, как итог — сбили человека.

Бред короче.

— Ты виделся с его матерью? — Ярослав как всегда тему переводит. — Слышал, она прокляла тебя прямо на кладбище.

Опрокидываю стопку водки и даже не морщусь.

Ярослав убирает со стола недопитую бутылку и ставит передо мной кружку с чаем, приготовленным его девушкой.

Отодвигаю от себя кружку.

— Я два дня назад лучшего друга похоронил, а ты меня чайком поишь? И даже без конфеток?

Тяжело вздыхает, ероша рукой волосы:

— Зачем ты пришел, Максим?

— Ты знаешь зачем.

Слегка перегибается через стол и смотрит на меня с укором:

— Хочешь знать, кто убил Костю? Что ты можешь? Что ТЫ можешь? Ты — ребенок. Решил в мстителей поиграть?.. Максим… это бред. Ты ничего не можешь. Не взваливай на свои плечи то, что не сможешь потянуть.

Долго и упорно сверлю его взглядом.

Мой брат не понимает… Никто не понимает. Никто не знал Костю так, как знал его я. И я не могу… просто не могу оставить все, как есть. Не могу позволить жить спокойно тем, кто забыл его так быстро… И тем, кто убил его. Костика, моего братишку.

— Да, там не все чисто, — Ярослав, наконец, дает слабину. — Но поверь, у родителей Кости гораздо больше средств и связей, чем у нас с тобой вместе взятых. Думаешь, они не пытались?.. Максим, просто поверь на слово своему старшему брату: если дело закрыли так быстро, значит, у кого-то конкретно горит шкура. Значит за теми, кто сбил Костю, стоит кто-то более серьезный и с гораздо большими связями, чем у Рысиных. Ты реально этого не понимаешь? Не знаешь, как все устроено?

— Значит, это были не малолетки?

— Понятное дело.

— Продажные менты.

Ярослав вновь тяжело вздыхает:

— Есть такое. Не смотри на меня так. Я в этом деле вообще не замешан.

— Я слышал женский крик, — утыкаюсь взглядом в стол. — До сих пор его слышу…

— Свидетель тоже слышал. Сначала слышал, как и менты. И каждый успел дважды изменить показания.

— Суки.

— Забудь. Максим, прошу тебя, оставь это в прошлом. Тебе жить надо, а не в могилу и себя загонять.

— Кто владелец машины?

— Максим…

— Просто скажи имя, Ярослав, и я тут же свалю из твоей квартиры.

— Что тебе даст его имя? Дело закрыто.

— Хочу знать.

— Легче станет?

— Если скажу, что станет, ответишь?

— Ты не знаешь, в какое дерьмо ввязываешься, — головой качает, а я начинаю тихонько посмеиваться:

— Я уже… по уши в дерьме. Практически на самом дне. У меня лучшего друга убили, а я даже имени этого ублюдка знать не имею права?

Молчит. И вновь вздыхает.

— Владелец машины — Роман Емельянов. Максим… Максим, стой. Это не значит, что он был за рулем. У этого Ромы целая банда отшибленных идиотов.

Замираю в дверях кухни и поворачиваюсь к брату:

— Да плевать мне сколько их…

— Ты знаешь его? — глаза щурит. — Ромыч — так его друзья называют.

— Слышал… немного. От Оскара.

— От Оскара? — невесело усмехается. — Теперь и Оскар с ними?

— Уже, скорее всего, да. А что еще этому лживому куску дерьма остается?

Ярослав поднимается из-за стола и подходит ближе:

— И что собираешься делать ты? Наказать их всех вздумал? Серьезно? Ты один против целой банды? Что ты можешь, Максим? Ходят слухи, что они наркотой торгуют, и раз их до сих пор не взяли, ты должен понимать какие над ними стоят ребята.

— А если будут доказательства?

— Хочешь найти доказательства? На них?

— Мне плевать по какой причине этот Ромыч за решетку сядет, — твердо смотрю на Ярослава. — За убийство Кости, или за наркоту. Главное, чтобы он в любом случае там оказался.

— В машине было много людей. Хочешь их всех посадить?

— Кого смогу.

Смеется надо мной:

— Максим… это проигрышное дело. Ты ничего против них не можешь.

— Просто ответь, — делаю еще шаг вперед, — если найду доказательства, ты поможешь посадить их?

— Я не могу этого обещать.

— Какой же ты мент тогда?

— Что ты собираешься делать? — переводит тему. — Как вывести их на чистую воду собираешься?

Думаю с несколько секунд и сам не понимаю, как начинаю улыбаться: отравлено, жестоко.

— Предложу им кое-что интересное. Им понравится.

— И что же ты им предложишь?

— Немного поиграть, — разворачиваюсь и выхожу из кухни.

— Не заиграйся сам, — кричит вдогонку Ярослав.

И он был прав. Месть меня ослепила.

Я влился в новую тусовку Оскара и до боли сжимал челюсти, прятал в карманах кулаки, чтобы не изуродовать до неузнаваемости этого чертового предателя. Терпел его присутствие, делал вид, что мне плевать… Оскар — гнида, продажная тварь, подсевшая на наркотики удивительно быстро, все ради того, чтобы заслужить доверие в кругу своих новых друзей. Оскар и меня в эту гнилую тусовку привел, и никто никогда не узнает, каких усилий мне стоило изо дня в день видеть их рожи… Этих уродов, которые отправили моего лучшего друга на тот свет.

Я предложил им игру с большими ставками. И она им понравилась. Эти животные любят зрелища, любят власть, и еще больше любят деньги. Они полюбили и игру Костика.

Как полюбил ее и я.

Изо дня в день я убеждал себя в том, что оставляю на "десерт" этих подонков, ведь они нужны мне для манипуляции "птичками", для их запугивания, для полноты игры. Но я не заметил, как моя главная цель отошла на второй план, а месть тем, для кого Костик стал пустым местом после смерти — стала моим наваждением.

Я ждал ее. Багрянова… Лиза… стала моим наваждением.

Глава 26

Настоящее

Две недели спустя

— Здесь красиво, правда?

— Не знаю. Здесь темно. Я ничего не вижу.

— А хочешь… увидеть?

— Не знаю. Я не понимаю, где я.

— Здесь красиво. Веришь мне?

— Не знаю… Это странно.

— Ты видела его, Лиза?

— Кого?

— Зеленый луч. Смогла его увидеть?

— Нет… Я… я даже не пробовала.

— Жаль. Когда-то я хотел увидеть его вместе с тобой. Это было бы хорошо — увидеть его вместе с тобой.

— Почему здесь так темно?

— И холодно?

— Нет. Мне не холодно.

— Это хорошо. Не бойся, Лиза. Ты ведь не боишься?

— Не знаю… Нет. Почему я говорю с тобой?

— А почему бы и нет?

— Я умерла? Почему ты молчишь? Если я умерла, это не так страшно, как я думала.

— А что же тогда страшно?

— Не знаю… Почему я не вижу тебя?

— И в этом нет ничего нового, — смеется. Так по-доброму, тихо, с теплотой.

— Костя…

— Я вижу тебя, этого достаточно. Всегда вижу, Лиза.

— Но я тебя нет. Мне не нравится эта темнота.

— Тогда просто включи свет. Включи его.

— Как мне это сделать?

— Нужно просто захотеть. Включи свет, Лиза.

— И что будет потом? Что я увижу?

— То, что хочешь увидеть.

— Тебя?

— Меня? Когда-то это было моей мечтой — чтобы ты увидела меня.

— Прости. Прости меня, Костя…

— Глупо извиняться за ошибки других. Глупо расплачиваться за ошибки других. И еще глупее мстить за ошибки других.

— Ты говоришь о Максе.

— Здесь красиво.

— Я ничего не вижу.

— Я тоже не видел… пока ты не пришла. Ты все еще сияешь, Лиза. Слишком ярко, чтобы быть здесь.

— Мы впервые говорим так долго.

— Уверена, что мы говорим?

— Нет. Возможно я просто сошла с ума.

— Ты говоришь со мной, Лиза… кажется, это я схожу с ума.

— Это так странно… Я хочу увидеть тебя. Я могу увидеть тебя?

— Можешь. Но впервые… я не хочу, чтобы ты меня видела.

— Но что же мне делать, Костя?

— Чувствуешь?

— Да. Ты взял меня за руку.

— Сожми крепче. Изо всех сил.

— Так?

— Еще сильнее.

— Не могу.

— Еще сильнее. Давай.

— Не могу сильнее. Не получается.

— Изо всех сил. Сжимай мою руку. Вот так, молодец. Еще сильнее. Еще.

— Не могу сильнее.

— Ты молодец. А теперь включи свет, Лиза.

— Я не знаю, как это сделать.

— Просто включи свет.

— Костя…

— Включи свет, Лиза. Начни все заново. Открой глаза. Живи.

* * *

— Она сжала мою руку. Сжала руку. Взгляни, как крепко.

— Боже… доченька… ты очнулась…

— Доктор.

— Все хорошо, милая, все хорошо… Ты снова с нами. Боже, спасибо. Ты снова с нами.

* * *

— Это… это чудо. Не понимаю… все анализы в пределах нормы?

— Практически, Олег Викторович. Сами взгляните.

— Поверить не могу. Это чудо. Действительно чудо. Еще несколько дней назад ее организм отторгал донорское сердце, и вот… вот оно бьется, как родное. Частота сердечных сокращений?

— В норме.

— Это чудо, уважаемые. Другого заключения у меня нет.

* * *

Приборы пикают над головой — так знакомо. Кислородная маска на лице, катетер в вене… год назад я выглядела точно так же. Находилась в том же городе, лежала в той же больнице и рядом со мной, после операции, сидела бабушка. В этот раз именно она была рядом, когда я очнулась и сжала пальцами ее руку. Глаза бабушки были распухшими от слез и она практически не могла говорить. Из-за растерянности, слабости и тумана в голове я не смогла понять, что причина ее слез не только во мне…

— Как ты, солнышко? — Сейчас рядом со мной тетя Алла. Бабушку с трудом заставили отправиться домой, маму вызвал доктор для разговора, а где отец мне никто не говорит. Говорят лишь, что Полина сейчас вместе с ним. Два дня прошло с момента, как я вышла из комы, а их двоих я еще не видела.

Тетя Алла помогает снять с лица кислородную маску, сжимает мою ладонь в своих и наклоняется ближе, чтобы расслышать мое бормотание.

— Не… не называйте… меня… солнышком, — хрипло, тихо, почти беззвучно.

Тетя Алла принимает это за шутку и тихонько усмехается сквозь слезы застывшие в глазах.

— Ты… ты знаешь, что произошло? — спрашивает мягко. — Мама тебе сказала?

— В общих… чертах, — получается ответить. Ворочаю языком в пересушенном рту — ищу слюну, практически не нахожу ее. Пытаюсь прочистить горло и сжимаюсь от неприятного ощущения — только вчера из меня вытащили эту ненавистную трубку для интубации трахеи.

Тетя Алла делает глубокий вдох для уверенности и рассказывает о том, что две недели назад у меня остановилось сердце. Приехавшая на место событий скорая помощь сумела его запустить, но тело уже начало отторгать донорский орган — врачи об этом предупреждали. Операция по трансплантации хоть и прошла успешно, но новое сердце за год так и не сумело прижиться на все сто процентов, поэтому и приходилось пить таблетки в удвоенном количестве, регулярно сдавать анализы, делать процедуры и посещать реабилитационный центр чаще, чем это могло быть необходимо. Именно по этой причине родители и настаивали на домашнем обучении. Но я настояла на школе.

Жалею ли я?

Меньше, чем должна была бы.

В моей крови были обнаружены следы наркотических средств. Мама еще не спрашивала, как они попали в мой организм, но скажи я ей правду, не уверена, что она поверит после того количества лжи, которым я ее кормила до случившегося. Да и… сейчас это уже не важно. Оскар подмешал что-то в воду, что-то легкое, но этого вполне хватило, чтобы сердце не выдержало нагрузки. Плюс эмоциональное состояние сыграло свою роль — не могло не сыграть после всего, что я увидела и услышала. Мой организм сдался… Должен был сдаться гораздо раньше по заверениям врачей, но им незачем знать, что заставляло меня из последних сил держаться — кто заставлял.

Сейчас мое состояние практически стабильно, и врачи называют это чудом. Сердце бьется, как часы, организм восстанавливается, но душа… душа в дырах, изранена, все еще кровоточит. И душу мою никто не заштопает волшебными нитками.

— Тебе предстоит новый курс реабилитации, Лиза, — продолжает говорить тетя Алла. — Долгий курс и довольно тяжелый, но ты справишься. Ты ведь всегда справляешься, правда?

В ближайшие месяцы, возможно даже годы домой я не вернусь — родители решили, что так для меня будет лучше. Здесь — в этом городе, — есть все необходимое для моей реабилитации, я буду находиться под постоянным наблюдением, продолжать пить лекарства, ходить на процедуры… Здесь — у бабушки, — я буду в большем спокойствии, чем дома, и с этим я согласна. Не хочу возвращаться. Пока что не хочу.

Я знаю, что тетя Алла оплатила все счета и предстоящую реабилитацию. Лекарства, которые будут необходимы, и даже эта платная палата, в которую меня перевели из реанимации, досталась мне благодаря деньгам семьи Рысиных. Я слышала, как мама и тетя Алла шептались, когда думали, что я сплю. Теперь знаю, кому обязана финансовой поддержкой и даже тем дорогим рюкзаком, который был в тайне подарен мне мамой Кости. Кости… который подарил мне свое сердце.

А я его чуть не убила… снова.

Даже Зоя приезжала навестить меня, пока я была в коме. Она-то и рассказала моим близким обо всем, что случилось в доме Светлаковых. А больше нет смысла скрывать. Теперь — когда было возбуждено уголовное дело и главные виновники находятся под следствием. Представляю себе лицо Оскара, когда за ним полиция явилась и невольно улыбнуться хочется — я ведь слово свое выходит не сдержала. Зоя, после того, что они сделали со мной и с Максом первым делом залила запись нашего с Оскаром разговора во все возможные соцсети для того, чтобы этим ублюдкам и тем, кто покрывает их, было не улизнуть. Довериться полиции в первую очередь, было рискованно, поэтому Зоя доверилась народу. А там и полиция подключилась — не наша, не местная, а кто-то вышепоставленный, кто-то из следственного департамента. Так что теперь никто не закроет глаза на эту историю — дело приобрело большие масштабы. Подростки, наркотики, игра, шантаж, грязные видео… Чистыми из воды этим подонкам уже не выйти. Зоя молодец. Знаю, что она сомневалась, боялась того, как запись отразится на мне и на моей семье, ведь я и Полина в этом разговоре — ключевые фигуры, но в итоге… Моя подруга поступила верно. Кто-то должен был это сделать, и я рада, что этим человеком оказалась она.

По ряду причин Зое пришлось вернуться домой: бабушка, учеба, да и полиция разрешение на выезд не давала. Теперь Зоя проходит по делу одним из главных свидетелей, но как заверила тетя Алла, это даже воодушевляет мою подругу и нисколько не обременяет. Это ведь Зоя.

— Позвонишь ей, как только сможешь нормально говорить, хорошо?

Киваю тете Алле и взглядом даю понять, что готова слушать дальше.

Все до сих пор прибывают в полном шоке из-за того, какие жестокости творились за спинами взрослых. Никто и подумать не мог, что в обычной средней школе подростков шантажируют, заставляют выполнять задания и называют "птичками". Общественность разделилась: кто-то молча хватался за голову, кто-то даже митинги устраивал под окнами отделения, где находятся Ромыч и его компания, кто-то лишь пожимал плечами и говорил, что это норма — так всегда бывает.

Пресса взбунтовалась. Администрация города на ушах стоит. Школы пестрят людьми в форме. Хм, как же вовремя все спохватились.

А я… а я слушаю все это и хочу знать ответ лишь на один-единственный вопрос.

— Максим жив, — отвечает тетя Алла спустя паузу и отводит поникший взгляд в сторону. — Только с мамой не говори о нем пока что, ладно?

— Ладно, — хрипло.

Я понимаю маму. Все началось с Яроцкого… и вот ее дочь едва ли не умерла, связавшись с этим парнем.

Так что да… я очень понимаю своих родителей. Вряд ли они когда-либо смогут его простить.

Смогу ли я?

Лежа в больнице и слушая новости, была уверена, что смогу… но… тогда я еще не знала всего.

— Хочу, чтобы ты знала, — взгляд тети Аллы наполняется неуверенностью, — твоим родителям потребовалось разрешение, чтобы ты сейчас могла находиться здесь. Следствие пошло навстречу ввиду того, что это — ближайшая клиника, где ты можешь получить необходимое лечение и пройти курс реабилитации, но ты должна быть готова, Лиза, что через какое-то время, когда тебе станет лучше, полиция приедет сюда…

— Для допроса?

— Да. Ты проходишь по делу, как пострадавшая. И… Максим, он… с ним все более сложно, но зная связи его семьи, заключение под стражу маловероятно, к тому же он сам пострадал…

— Он не имеет к наркотикам никакого отношения.

— Да, но эти сволочи пытались повесить все на него.

Сглатываю и вновь морщусь от боли.

— Не говори, просто кивай.

— Все в порядке, — вру. Не знаю, когда со мной будет все в порядке. Вряд ли в этой жизни. — Пусть скажет правду… Все как было.

— Он… — тетя Алла прикусывает губу и отводит растерянный взгляд в сторону. — Мама запретила мне говорить с тобой об этом.

— О чем? — страх вихрем закручивается внутри. — Вы ведь сказали…

— Он жив. Жив. Просто… он в больнице, разрешение покинуть пределы города его отец не получил насколько я знаю. Он хотел вывезти Максима за границу — далеко за границу, а не в соседний город, так что…

— Говорите же.

— Лиза, он… Его… травма его головы очень серьезная. Максим… все еще не пришел в себя.

— Он умрет?

— Я не знаю.

— Он умрет, да? Просто скажите.

— Лиза… — головой качает. — Я думаю, его отец получит разрешение на перевоз сына за границу — для такого как он нет ничего невозможно, а следствие может и подождать, тем более что Максим Яроцкий… говорящий и соображающий Максим им просто необходим. Ты главное не переживай, все будет хорошо.

Все будет хорошо — бессмысленная фраза. Обманка для девчонки прикованной к больничной койке.

Ничего не будет хорошо. Если что-то хорошее и было в этой истории, то оно давно закончилось.

— Оскара и его дружков накажут по всем законам, — тетя Алла пытается говорить с воодушевлением. — К тому же благодаря брату Максима было поднято старое дело о… о Косте. Роман Емельянов отрицает, что он был за рулем своей машины в ту ночь, но там есть один парень… Денис…

— Ден?

— Да, кажется, в своем кругу они так его называют. Он решил сотрудничать со следствием, так что думаю, мы скоро узнаем правду.

— Почему вы мне не сказали? — смотрю на тетю Аллу, и глаза слезами наполняются. — Почему просто не сказали?

— Ты была в коме, Лиза. Да и… столько всего произошло.

— Я не об этом, — слезы продолжают жечь глаза, пульс учащается, слышу, как приборы начинают пищать быстрее. — Костя.

Тетя Алла не сдерживает слез. Пытается скрыть их, отворачивается, стряхивает ладонью. Глубоко вздыхает и вновь смотрит на меня.

— Я… — голос дрожит и звучит тихо. — Лиза, вы с Костей учились в одной школе, знали друг друга. Возможно так и не смогли подружиться, но твои родители и я не могли сказать тебе вот так — сразу. Мы боялись. Осознание, что в твоей груди теперь бьется сердце моего сына могло усложнить тебе и без того тяжелую жизнь. Нужно было время. Ты бы повзрослела, восстановилась после операции и тогда…

— Вы бы сказали мне, что Костя отдал мне свое сердце?

— Да, — кивает и улыбается с горечью, а в глазах будто искорки гордости за сына сверкают. Так ярко… — Мой мальчик знал о твоих проблемах, Лиза. Так случилось, что он услышал, как я утешала твою маму, когда разговор об операции встал ребром. Тебе была необходима пересадка, прогнозы были не самыми хорошими, помнишь?

Киваю.

Тетя Алла слабо улыбается, а на щеках продолжают блестеть дорожки от слез:

— Костя спросил тогда у меня, можем ли мы чем-нибудь тебе помочь? Средствами. Я ответила, что, к сожалению, деньги здесь мало что могут решить, а он… я никогда не видела его таким… вы ведь даже не дружили.

— Мы просто не успели это сделать.

Тетя Алла мягко опускает ладонь мне на грудь.

— Это… это было непростое решение. Мой муж не сразу согласился, но… поймешь ли ты меня правильно, Лиза?.. Я не только пыталась помочь сохранить жизнь тебе. Все, о чем я в тот момент могла думать, это о том, чтобы сохранить хотя бы частичку моего мальчика. Хотя бы частичку, которая сможет продолжить жить. Костя был бы счастлив узнать, что спас жизнь такой замечательной девочке, как ты. Он был бы счастлив, как и я, знать, что его сердце теперь живет в тебе.

На следующий день ко мне в палату, наконец, заглянул отец.

Клянусь, еще никогда в жизни я не видела его таким. Его сложно было узнать. Потерянный, бледный, с красными, водянистыми глазами, под которыми пролегли огромные тени, и практически полностью поседевший.

Выть захотелось от одного взгляда на него, но я сдержалась. Заставила себя изо всех сил выдавить неправдоподобную улыбку, уткнуться лицом в его теплую грудь и только тогда дать волю слезам… беззвучно.

Мы не говорили с папой о том, что произошло. Мы просто смотрели друг на друга, молчали… А потом он почему-то заговорил про Пашу. Не просто так заговорил.

— Заходи, — отец открывает перед Пашей дверь и дружественно хлопает по плечу. — Ей нужна твоя поддержка.

Паша неуверенно кивает, глаза суетливо — даже испуганно, — бегают по палате, пока не останавливаются на моем застывшем в смешанных чувствах лице. Рада ли я ему? Не знаю. Сейчас я плохо ориентируюсь в собственных ощущениях. Понимаю лишь то, что больше не злюсь на него — а есть ли смысл? Каждый из нас совершил много ошибок. Каждый из нас за них поплатился.

— На чем ты приехал? — спрашиваю, наблюдая, как Паша спотыкается о ножку стула и ловит его в нескольких сантиметрах от пола.

— П-прости.

— Так на чем ты приехал?

— На поезде, — прочищает горло от неловкости, опускается на стул и переплетает пальцы в замок. Смотрит на меня украдкой, и будто все еще стыдится своих поступков, в глаза мне прямо взглянуть не может. Вижу, что белки у него покрасневшие.

Поднимаюсь повыше на подушке, облизываю пересохшие губы и все еще пытаюсь понять, что чувствую. Ничего. Абсолютно ничего.

— Как давно? — просто молчание сглаживаю.

— Неделю назад.

— Неделю? — Удивление — уже хорошо. — И где же ты…

— Твоя мама сказала, что лучше будет, если я навещу тебя попозже. Не хотела, чтобы ты… волновалась лишний раз. Ну, или, — пожимает плечами, — злилась.

— Я не злюсь, — вздыхаю.

— Вижу, — уголок губ поднимается в робкой улыбке. — Ничего, что я временно у твоей бабушки живу? Я хотел снять номер в гостинице, или снять квартиру, но твоя мама…

— Все в порядке, — перебиваю. — Меня ведь там нет.

— Да, — опускает глаза и слабо кивает. Кусает губу, с силой, будто ему не терпится что-то сказать, но Паша не дает себе волю.

— Поругать меня хочешь? — решаю помочь ему решиться. — За то, что не сказала даже тебе? Про игру, по задания, про риск.

— Нет, я…

— Я же вижу.

Расправляет плечи и шумно вздыхает, отводя взгляд к окну:

— Я злился. Еще недавно думал, сойду с ума от злости и бессилия, Лиз, но сейчас все прошло. Я просто… просто волнуюсь за тебя. Очень сильно.

— Спасибо что приехал, Паш.

Через две недели тетя Алла шепнула мне на ухо, что Макс пришел в себя. Следователь попытался с ним поговорить, но что из этого вышло, никому из нас не узнать. Зато стало известно, что отцу Яроцкого удалось-таки получить разрешение на то, чтобы на какое-то время вывезти сына за границу для лечения в одной из самых высококвалифицированных клиник мира. В какой части света эта клиника находится, также не разглашают. Как и о его состоянии, прогнозах и тяжести полученных травм.

Я не знаю, как он. Что чувствует. Что думает.

Я и Макс… мы потерялись друг для друга.

Через три недели меня выписали из больницы, но самое тяжелое только начинается. Я думала, была уверена, что готова пройти все это заново: таблетки, ежедневное посещение врача, кардионагрузки, анализы, гимнастика и прочее, но оказавшись у бабушки дома, поняла, что теперь мне придется заставлять себя это делать. Каждый день, каждый час, каждую минуту… ради них — ради родителей. Исключительно ради них.

— Вы поэтому меня телефона лишили?.. — уронила куртку на пол бабушкиной квартиры и выдохнула тихо, ошарашенно глядя на маму. — Никому, кроме Зои, звонить не давали. Вы… вы ведь сказали Полине стыдно. Ей… стыдно… Вы сказали, она плохо себя чувствует из-за беременности… Вы сказали, что моя сестра дома, лежит в постели и…

— Лиза. Лизонька, пожалуйста, умоляю тебя, успокойся, — Мама обхватывает меня за вздрагивающие от рыданий плечи, крепко прижимает к груди и тихонечко плачет. Отец, бабушка и Паша молча стоят за ее спиной, и каждый выглядит так, будто у них отравление газом и они вот-вот сознание потеряют.

— Вы скрывали это от меня… — слова невнятные и тихие.

— Лиза… Лиза, пожалуйста… Врач запретил. Нам пришлось. Прости… Прости нас, девочка… моя… прости…

Руки мамы соскальзывают с моих плеч, и она падает в обморок, а я пячусь к стене, зажимаю ладонью рот, подавляя стоны боли и медленно сползаю на пол.

Паша обнимает меня, прижимает к себе, гладит по волосам, что-то шепчет… Не знаю что — в моей голове жужжит рой пчел, все громче и громче… Громче и громче.

Так вот, где был мой отец — дома. Решал проблемы с полицией — другие проблемы.

Моей сестры больше нет. Моя сестра покончила с собой.

"Мне не стыдно.

Вы отняли его у меня. Все вы. Все вы виноваты — каждый из вас.

Я любила его, а вы забрали его у меня. Он сказал, что мы будем вместе, когда это все закончится, сказал, что будет только моим, а вы… а ты, Лиза, ты лишила не только меня смысла жизни, ты лишила жизни моего будущего ребенка забрав у него отца.

Ты всегда и все у меня забирала. Родители любили только тебя, меня они даже не замечали. Я была никем, пока не поняла, что можно жить проще, может стать легче, можно просто забыть о том, что я — пустое место, а ты, Лиза — центр вселенной. Оскар показал мне, каково это — просто забивать на все. Жить для себя, пользоваться всеми ради собственной выгоды. И да… мне ни капельки не стыдно.

Ты — моя сестра. Сестра, которую я вопреки всему любила и ненавидела. И я готова была вымаливать у тебя прощение до конца жизни за то, что подставила этого долбаного Яроцкого, которого ты полюбила. За то, что сняла на тебя компромат. За то, что выкрала у Светлаковой флэшку и записала на нее другое видео. За то, что разыграла изнасилование. За то, что втянула тебя в игру. За то, что врала тебе все это время. Я только и делала, что врала тебе. Я боялась… боялась, что если ты узнаешь правду будешь ненавидеть меня до конца жизни. Будешь ненавидеть так сильно, что я даже взглянуть не смогу в твою сторону. Я делала, что могла, чтобы ты не узнала правду… какая ирония: наверное, это единственное, в чем наши мнения с твоим Максом сошлись. И знаешь, возможно, он не так плох, как я о нем думала. Возможно, если бы он дал мне денег на аборт, я бы не стала его подставлять. Почему он не дал мне их? Ведь это он во всем виноват. Это из-за него я соврала тебе однажды и продолжила лгать. Но нет… он не стал помогать мне. Потому что ему плевать, как и всем вам. Я опять осталась одна. Пока Оскар не попросил у меня помощи. И я готова была сделать, что угодно, чтобы остаться с ним. Мне было больно. Думаешь, тебе одной было больно? Нет… ты понятия не имеешь, как страдала я подставляя тебя раз за разом. Мне было тошно, так плохо, что все, что я могла это ругаться с тобой, затем плакать, обнимать тебя, а потом снова… снова и снова ненавидеть. Да, после всего я бы вымаливала у тебя прощение, как только могла… но когда ты и эта жирная сука забрали у меня Оскара… когда вы отправили его за решетку я поняла, что тебе плевать на меня. Абсолютно плевать. Ты знала, что я люблю его, и все равно сделала это — лишила меня его. Вы даже попрощаться мне с ним не дали…

Ненавижу… всех вас.

Папа, мне жаль, что теперь тебе будет некого бить.

Мама, теперь тебе не придется тратить деньги мне на шмотки, можешь закупаться лекарствами для Лизы на всю свою зарплату.

Лиза… надеюсь, ты выжила.

Прощайте.

Полина".

Мою сестру силой отвезли к бабушке. Заперли дома, потому что она вела себя неадекватно. Родители и бабушка первые несколько суток буквально жили в больнице, надеясь, что у Полины хватит ума не натворить глупостей, успокоиться, прийти в себя и навестить меня без приступа бешенства, в которое ее привело заключение Оскара.

Родители опять выбрали меня.

А Полина выбрала бабушкины таблетки.

Это миф, что данный способ суицида прост и быстродейственен. Только в фильмах люди, наглотавшись таблеток, закрывают глаза и красиво, без боли уходят из жизни. В реальности же большинство из них находят в собственных рвотных массах. А некоторые выполняют задуманное тем, что в этих рвотных массах захлебываются. Это и случилось с моей сестрой. Ее нашли в ванной. Возможно, она пыталась прочистить желудок, но этого уже никто не узнает.

Глава 27

Два года спустя

Август. Это лето выдалось жарким. Настоящее пекло, особенно вдали от моря. Иногда я скучаю по морю. По соленому ветру, по шуму волн. Иногда я скучаю и по Нему. Гораздо больше, чем по морю, по городу, в котором родилась, по нашей старой квартире…

Родители продали ее, и теперь мы все вместе живем у бабушки.

Отец устроился на завод, мама оператором в службу такси, а я, наконец, закончила среднюю школу. По настоянию врачей и родителей поступление в институт решили отложить еще на год, даже несмотря на то, что здоровье мое сейчас, как никогда крепко. Курс реабилитации закончен, регулярная сдача анализов и ежедневное посещение клиники, наконец, остались в прошлом. Я зажила.

Зоя. Вот по ком еще я скучаю. Мы созваниваемся почти каждый день, делимся новостями, или просто сплетничаем. В начале лета она гостила у нас две недели, но этого времени все равно оказалось мало; не успела Зоя сесть на поезд, а я уже обливалась слезами.

У нее все хорошо. А у бабы Жени в особенности, ведь у Зои наконец появился парень. Угадайте кто? Да-да, тот самый Кирилов Саша, который несколько месяцев назад набрался смелости и признался, что давно уже неровно дышит к моей подруге, а подколы и гадости, которые он регулярно отпускал в сторону Зои в школе, были всего лишь не самым удачным способом обратить на себя ее внимание. Мальчишки.

Зоя говорит, он весьма неплох. По стобальной шкале, честно отдает ему все шестьдесят пять процентов. Рассказывает мне, каким смешным и неумелым Кирилов порой может быть, и будто даже умиляется этому. А какие милые эсэмэски он ей пишет…

Зоя кажется вполне счастливой. А я счастлива за нее. Хоть за кого-то могу порадоваться, ведь ситуация в моей семье оставляет желать лучшего.

Два года уже прошло со смерти моей сестры, а кажется, будто это только вчера случилось.

Мама пытается смириться, восполнить боль утраты хотя бы тем, что ее старшая дочь сейчас вполне здорова; сердце прижилось, частота сердечных сокращений отличная, единственное — лекарства. Их я должна принимать до конца своей жизни, сколько бы отведено мне не было, ведь люди с донорским сердцем не так уж и часто доживают до старости, особенно после всего стресса, который мне пришлось пережить.

Папа держится. Почти не разговаривает правда, живет будто по расписанию, но держится. А я… я пытаюсь быть обычной, ради них — ради родителей. Если сломаюсь и я, они уже не поднимутся с колен. Поэтому дома находиться по вечерам практически невыносимо — приходится играть, приходится улыбаться, приходится делать вид, что наша семья со всем справилась, я счастлива, бабушка здорова, папа не душится чувством вины, а мама не плачет по ночам.

А я… я будто в бреду живу и лишь изредка понимаю, что это реальность. Та самая реальность, в которой больше нет Полины. Та сама реальность, в которой груз вины за ее смерть лежит на моих плечах — моя сестра его на меня повесила.

Больно.

Тошно.

Горько.

Сбежать хочется. Порой так сильно сбежать хочется, наплевав на все, что силой себя останавливать приходится. Я не могу бросить своих родителей тогда, когда я — единственное, что удерживает их на плаву.

И вот я здесь — делаю вид, что живу и радуюсь каждому дню. Делаю вид, что мечтаю поступить в институт, делаю вид, что соседка по лестничной клетке — страшная зануда, — моя хорошая подруга, и мы отлично проводим время вместе.

Приходится делать вид, что я забыла, перелистнула черные страницы своей жизни и начала все с чистого листа. Отчасти.

Его я все еще не могу забыть, как не пытаюсь.

Если вам интересно, что же стало с Максом Яроцким — все, что я могу сказать, так это то, что он жив. Не больше и не меньше. Никто не знает, где он, а те немногие, кто знает, держат это в тайне. Зоя говорит, он в Швейцарии, не знаю, почему она так в этом уверена. Макс лишь единожды возвращался в наш город в сопровождении отца и лишь для того, чтобы появиться в суде. Меня на том суде не было, но Зоя говорит, выглядел он жутко — будто после недельной попойки явился и даже солнечные очки снимать отказался. Это Макс. Узнаю его таким. По поводу пьянок — не уверена, что он может себе это позволить. Хотя… разве есть что-то, что может удержать его против воли?..

Не знаю, как он себя чувствует. Не знаю, в каком состоянии находится его здоровье, насколько значительными были повреждения и насколько серьезными оказались последствия… Он говорит, думает… дышит. Он живет. Это главное.

Большинство обвинений с него были сняты, но игра, придуманная им, шантаж… все это еще на плаву, и один Бог знает, когда дело будет закрыто. Зоя говорит, дадут условный, а я в ответ молчу; Макса просто не выпустили бы за границу в таком случае, почти уверена, что его отец неплохо кого-то озолотил. Пусть так. Пусть этот мир оставит его, наконец, в покое.

Что касается Ромыча — этому подонку светит много лет за решеткой. Он, как и Оскар, все еще находится в тюремном изоляторе, потому что дело до сих пор не закрыто — кто-то сильно печется на их счет, — но после того, как Ден дал показания не в их пользу, можно не сомневаться — сидеть придется долго. Это Ромыч был за рулем белого "Опеля" в ночь, когда сбили Костю. Ромыч был пьян и под таблетками, хоть сам он это и отрицает. Не знаю, на что он рассчитывает, ведь к Дену подключились и другие свидетели, которым собственная шкура дороже, чем свобода этого ублюдка. Плюс тяжкие телесные, торговля наркотиками… Ромыч и Оскар получат по заслугам, даже не сомневаюсь.

В сумочке звонит телефон, прикладываю его к уху и отвечаю Зое.

— Привет, как дела? — звучит бодрый голос моей подруги.

— Как всегда отлично.

— Не умеешь ты врать. Что делаешь?

— Смотрю на витрину книжного магазина и пытаюсь доесть мороженое.

— Мне перезвонить?

— Что-то случилось?

— Я что, просто так позвонить не могу? — фыркает.

— Можешь, — усмехаюсь, — но за последний час в моей жизни мало что изменилось.

— Ну… ты ешь мороженое.

— Колоссальные перемены, — хмыкаю, а Зоя смеется.

— Когда Паша приезжает?

— Завтра утром. — Не замечаю, как вздыхаю.

— Упрямый он.

— Я давно его не видела, — откусываю кусочек пломбира и наслаждаюсь секундной прохладой. Солнце палит нещадно… сейчас бы окунуться.

— Родители еще поженить вас не успели? — голос Зои звучит цинично.

— Смешно, — усмехаюсь, но Зоя почему-то смехом не поддерживает свой абсурдный вопрос. Молчит дольше обычного и вдруг тяжело вздыхает.

— Все-таки что-то случилось, — утверждаю, и вдруг мороженое весь вкус теряет, с трудом сдерживаюсь, чтобы не отправить его в ближайшую урну.

— Лиз, ты только не волнуйся, ладно?

— Когда вы уже перестанете это повторять?

— Ну вот — ты злишься.

— Зоя, — повышаю голос. — Просто скажи, что случилось. Сыта по горло тем, что все от меня вечно что-то скрывают.

— Ладно-ладно, — и снова вздыхает, а потом едва слышно и будто с сожалением выпаливает: — Макс вернулся в город.

Глава 28

— Розами за километр несет, — сбрасываю цветы в сторону и опускаюсь на маленькую деревянную скамеечку у могилы Костика. — Какой придурок принес их тебе? Ты ненавидишь розы.

Снимаю солнечные очки и вешаю дужкой на вырез футболки. Достаю из кармана рубашки помятую пачку сигарет, закуриваю одну и опускаю на землю у надгробной плиты. Достаю еще одну и делаю глубокую затяжку, выпуская дым в небо.

Жарко. Солнце в башку печет. Надо было надеть кепку. Но у меня нет кепок — ни одной. С некоторых пор я их не ношу и не покупаю. Тупые головные уборы.

Смеюсь почему-то. Возможно я немножечко психом стал, а возможно просто первая выкуренная сигарета за последние несколько месяцев по мозгам ударила.

— Я почти курить бросил, прикинь? — провожу языком по нижней губе, отворачиваюсь в сторону и сплевываю на землю слюну пропитанную никотином, а потом опять для чего-то затягиваюсь.

— Дерьмо это. А ты так и не бросил, Костян. — Тушу сигарету о подошву ботинка и прячу обратно в пачку. — Прости, что так долго не приходил. Папаша паспорт забрал — не мог из страны вылететь. Пришлось пойти на сделку: я по врачам таскаюсь — он мне паспорт возвращает. Таскался недолго, — усмехаюсь, — но паспорт забрал.

Слушаю, как вдали раздается птичья трель, как шелестят деревья от горячего ветра, как рядом с кладбищенским ограждением проезжает чья-то машина. Звуки — удивительная фигня. Никогда не задумывался над тем, что мир умеет говорить. У всего есть свой язык, практически свое дыхание. А теперь слышу. Не просто слышу — теперь я слушаю.

— Я ненадолго в город вернулся. Нечего мне здесь делать. Он не нужен мне, я не нужен ему, Костик. Этот долбаный город забрал у меня все, что мог. — Выдерживаю паузу до тех пор, пока птица вновь не смолкнет, упираюсь локтями в колени и продолжаю говорить: — К матери хочу съездить. Отец сказал она вообще не в себе, даже имя его уже с трудом вспоминает. Меньше всяким дерьмом ее накачивать надо было… Черт его знает, куда потом поеду. Да и… в общем, скоро три года будет, как ты, мудак, бросил меня в этом гнилом мире, так что… приду наверное еще раз. Если получится.

Поднимаю лицо к небу и делаю глубокий вдох.

— Поеду дальше по побережью, куплю домик на берегу моря и буду до старости кости на песке греть, жрать пиццу и пить холодное пиво. — Усмехаюсь. — Ну да… разогнался я что-то. Это мне куда-нибудь в Калифорнию надо — под круглогодичное солнце. Идиот я, да? Да-а… тут бы ты со мной согласился. Папашик завтра примчится, обратно потащит. Как все достало, Костян. Лучше бы мне голову отбили, чтобы не чувствовать ни хрена, чем это все. Лучше бы так. Черт, розы воняют.

Отталкиваю цветы ногой еще дальше, надеваю солнечные очки и опускаю голову.

Птица вдали опять надрывается. "Ну и чего ты тут орешь?" — спросить хочется. И вдруг замолкает резко.

— Весело у тебя тут, — фыркаю. — Тупые птицы. Мертвым спать мешают.

В кармане телефон вибрирует — игнорирую. Кроме Ярослава, отца и следователя мой номер никто не знает. Уверен, это Ярик названивает. Сидит в машине у кладбищенских ворот и названивает, чтобы я булками обратно шевелил. Скорее всего, жена опять мозг выносит, просит подгузники купить, или еще что.

— Прикинь, Костик, я типа дядя. Да… — мрачно усмехаюсь, — тебе это капец как интересно. Не знаю, что еще сказать. — Плечами пожимаю и кусаю щеку изнутри. Раздумываю с несколько минут, и решаю все же сказать это вслух: — С ней все хорошо. Даже лучше, чем могло было быть. Ты молодец, чувак, фигню не подсунул — сердце твое теперь как надо стучит. За вас двоих стучит.

И едва слышно, шепотом, добавляю главное, зачем сегодня пришел к моему другу на могилу:

— Спасибо. — В глазах жечь начинает, и я поднимаю лицо к небу, подставляя его под палящие солнечные лучи. Хрипло усмехаюсь: — Ты прям супергерой хренов… Да… Блин, не умею я говорить красиво. Спасибо, Костик… что спас ее. Ты все-таки сделал это — отдал ей свою любовь. Черт… до сих пор с трудом понимаю это. Все это время… твою мать. Это тебя я в клетку загнал, братишка. Вас двоих в нее посадил, столько дерьма натворил…

Запускаю руки волосы и вновь слышу, как надрывается эта чертова птица, будто я ее место на ветке занял и подвинуться отказываюсь.

— Приглядывай за ней, оттуда — сверху, ладно? Бля*ь, какой же бред я несу. В общем… приглядывай за ней, потому что я больше не могу. Я вообще больше ни хрена не могу, вот такая жопа, Костик. Знаешь… — Выжидаю, пока птица не смолкнет, поднимаюсь на ноги, запускаю руки в карманы джинсов и негромко добавляю, опустив голову: — Знаешь, а ты был прав, дружище. С самого начала, с самого твоего первого слова об этой девчонке ты был прав. А я не верил… идиот. Она особенная. Всегда такой была. Не проходит и дня, чтобы я не думал о ней, не вспоминал, как она смотрит, как говорит, как улыбается… Я ей жизнь сломал. Все из-за своей поганой мести той, кто была лучом солнца во всей этой истории. Но я не видел этого, не понимал, как она сияет. Так сильно, так ярко сияет, Костик, что этот свет он… он везде, понимаешь?.. Но видимо, чтобы понять это, чтобы увидеть… у меня не было другого варианта, кроме как ослепнуть.

Подбираю трость для слепых со скамейки, поправляю солнечные очки и напоследок поворачиваюсь в ту сторону, где находится могила Кости.

— Злая, тупая ирония: раньше мне казалось, что я вижу все, когда на самом деле я ни хрена не видел, а теперь, когда перед глазами постоянно стоит ее лицо… кажется, что это и есть — все. Все, что мне надо.

Звук взмаха крыльев раздался неподалеку. Птица улетела.

Глава 29

Еще сегодня утром я была дома. Вернулась с прогулки полностью потерянная в собственных мыслях после звонка Зои, минут пять пыталась повернуть ключ в скважине, пока не поняла, что он почтовый, затем еще примерно столько же держалась за дверную ручку прежде, чем опустить ее.

"Макс вернулся", — бесконечно крутилось в голове.

Макс вернулся. Он в городе. Он там… а я здесь, за много километров от него. У меня нет его нового номера, да и… не должно быть. Нас больше ничто не связывает, кроме болезненного прошлого и тех недолгих, но прекрасных мгновений, что этот мир подарил нам. Все. На этом все. Я должна выбросить его из головы, перестать думать и тем более сомневаться.

Нет нас больше. Да и были ли… МЫ?

— Лиза, — отец встречает меня в коридоре и его встревоженный вид мгновенно заставляет напрячься.

— Па-ап? — протягиваю с осторожностью.

— Лиза, — резко выдыхает, с некой опаской поглядывает на закрытую кухонную дверь и подходит ближе, — ты только не волнуйся…

— Да сколько можно меня об этом просить? Просто скажи, что случилось. С бабушкой что-то…

— Нет, — головой трясет. — Просто… просто у нас гости.

Хмурюсь:

— Паша приехал? Уже? — Сбрасываю кеды и иду на кухню.

— Нет. Лиза…

Распахиваю дверь и замираю, как вкопанная на пороге.

Не-е-ет… У меня галлюцинации? Я сплю?

— Какого…

— Лиза, — папина рука опускается на плечо, и я не успеваю выругаться при виде этой стервы на кухне моей квартиры. На кухне квартиры моей семьи. Какого черта она здесь делает? Какого черта Светлаковой понадобилось?

— Привет, — поднимается из-за стола, разглаживая руками короткое красное платье в облипку. Смотрит будто неуверенно, но ни разу не приветливо. Не стыдливо, не с сожалением, а так, будто просто слегка не уверена в том, что решение приехать сюда было верным.

— Ты… ты… — просто не могу слов подобрать. — Папа, зачем ты ее впустил? — Круто разворачиваюсь к Светлаковой. — Что тебе здесь надо? У тебя что, совсем совести нет? Или это шутка такая?

— Лиза, — папа не дает Веронике ответить, голос его звучит строже, — я тоже не в восторге от ее присутствия в нашем доме, но мне… мне ты веришь?

Странный вопрос. Мой отец должен ненавидеть эту дрянь, после того, сколько гадостей она совершила. Участие Светлаковой в игре в роли одного из наблюдателей не было доказано, но я-то знаю… знаю, что ничего святого в ней нет. Она всю мою душу, все мои шрамы на всеобщее обозрение выставила. И вот она здесь? Мало было одной подлости? Чего еще она хочет?

— Чего ты хочешь?

Вероника делает несколько шагов ко мне навстречу и пристально в глаза смотрит. Выглядит, как всегда бесподобно, холодно, величественно… Переводит взгляд на моего отца, будто спрашивая о чем-то, затем снова на меня…

— Поговори с ней, Лиза. — Поверить не могу, что эта просьба звучит от папы. — Просто выслушай ее, хорошо?

— Для чего? — головой качаю. — Пап, зачем мне это делать? Пусть уходит.

— Выслушай ее.

— Папа, что происходит?

Отец мягко опускает ладонь мне на плечо и шумно и медленно выдыхает, твердо глядя в глаза.

— Мама с бабушкой скоро вернутся с рынка — я звонил им. У тебя осталось не больше тридцати минут, чтобы выслушать Веронику и сделать правильный выбор.

— О чем ты говоришь?

— О том, что… — Папа замолкает ненадолго, будто слова ему с трудом даются, а потом решительно произносит: — Все мы совершаем ошибки. Порой такие, которые уже нельзя исправить, потому что слишком поздно. Я… сделал много таких ошибок, Лиза, и с этим грузом мне придется жить, сколько бы отведено не было. Я… — прочищает горло и вновь вздыхает, а глаза влагой наполняются, — я не могу допустить, чтобы и ты жила с этим грузом. Ты уже взрослая девушка, и я не хочу совершать снова одну и ту же ошибку… не хочу держать тебя, не хочу видеть грусть в твоих глазах, когда ты о нем думаешь. Думаешь, я не вижу ничего?

— Папа…

— Послушай меня, Лиза. Ты не глупа и чтобы ты не решила, я приму и пойму твой выбор. Пойму тебя. Просто закончи это, или до конца жизни будешь жалеть о том, что не сделала этого, будешь винить себя, его, нас и в итоге… однажды сломаешься, а я не хочу… не могу потерять и тебя.

Папа замолкает, а я просто не знаю, что ответить. За последние два года это была самая длинная и самая осмысленная его речь.

А затем он просто выходит из кухни и, прежде чем закрыть за собой дверь, уверенно добавляет:

— Я позвоню Зое. Скажу, что сегодня ты переночуешь у нее.

Через двадцать минут я уже сидела в машине Светлаковой и пыталась осмыслить все, что услышала на кухне. Вероника была кратка но предельно ясна. Гораздо больше она рассказала моему отцу, уверена в этом лишь потому, что он отпустил меня с ней, в другой город, втайне от мамы и бабушки.

Вероника рассказала ему о том, как у нас с Максом все начиналось и о том, к чему это все привело.

— Он любит тебя, — сказала она мне перед выходом из дома. — Все еще любит.

— Откуда ты знаешь? Макс бы не стал…

— Нет. Мы с ним не говорили. Но я говорила с его братом, а Ярославу врать незачем. Макс постоянно его о тебе расспрашивал, звонил ему только для того, чтобы спросить, как дела у тебя.

И вот я сижу в ее машине, которая уже мчится по залитым летним солнцем дорогам города, и кажется… схожу с ума от одной мысли, что сегодня могу его увидеть. Ладони потеют и в дрожь время от времени бросает.

— Нервничаешь? — А Светлакова еще и масла в огонь подливает.

Смотрю на тоненький ободок на ее безымянном пальце, но спрашиваю о другом:

— Зачем ты это делаешь?

— Думала, ты еще на кухне спросишь.

— И?

Бросает на меня короткий взгляд и отвечает не сразу:

— Не ради тебя. Если бы я сама могла помочь ему, меня бы здесь не было, и ты это знаешь. Я просто не могу, сложа руки, пусть и издалека, смотреть на то, как Макс медленно себя убивает. И ты — единственная, кто все еще может до него достучаться.

— А если бы я отказалась?

— Но ты здесь, — вновь на меня смотрит и горько усмехается. — Я не нужна ему. Я всегда знала, что не нужна ему… Но ни о чем не жалею. Я любила его. Да, по-своему, эгоистично, но любила.

Молчание становится невыносимым, жутко неловким и Вероника решает включить радио.

— Ну? Так что у вас с Пашей? — спрашивает ненавязчиво. — Слышала, ты его ждала, а не меня.

— В копилке сплетен стало пусто?

Усмехается. Все так же. Как всегда это делала — будто я маленький, неуклюжий зверек на огромной арене цирка.

— Вы с Чачей не подходите друг другу. Вот мне и интересно: добился он своего, или нет, — искоса на меня смотрит.

— Это ты так решила? Что мы не подходим друг другу.

Протяжно выдыхает, будто жалея, что вообще эту тему затронула, бросает взгляд на меня и безо всякого энтузиазма произносит:

— С Максом ты жила. Даже я видела это. А Чача… мог стать просто "удобным" парнем.

— Он им не стал. Сойдет ответ? — отвечаю с нажимом, и вижу, как на губах Вероники расцветает горько-удовлетворенная улыбка.

Вновь смотрю на колечко на ее безымянном пальце, и она это замечает:

— Условие отца. Я выхожу замуж за сына его партнера — он отмазывает меня от следствия. Я ведь тоже по горло в дерьме была, знаешь?

Молчу. Отворачиваюсь к окну и провожаю взглядом площадь с высоким работающим фонтаном.

— Понимаю, тебе не интересно, — фыркающе усмехается.

— А разве должно быть?

— Нет. — Вздыхает. — Надеюсь, у тебя получится.

— Правда? — сомнительно улыбаясь, поворачиваю к ней голову. — Теперь ты в меня веришь?

Задерживает на мне твердый взгляд и говорит со всей уверенностью:

— Даю тебе слово, Багрянова, что если ты сможешь уговорить его продолжить лечение и не опускать руки — ни ты, ни Макс больше никогда в жизни меня не увидите. Клянусь. Просто сделай это. Помоги ему. Пожалуйста.

* * *

Упираюсь тростью в вытоптанную дорожку, пытаюсь сориентироваться в направлении, чтобы в лишний раз не звонить брату и не просить вновь "подтереть мне задницу", как слышу — сзади трава зашуршала. Мягко, будто кто-то осторожно идет по ней легкой поступью.

Замираю.

Сердце до самого горла подпрыгивает и дыхание перехватывает.

"Так вот почему здесь так светло"…

* * *

Остановился. И я следом.

Полчаса назад Вероника привезла меня сюда, узнав у Ярослава, куда в скором времени Макс направится. Костика пришел навестить и даже не знал, что будет здесь не один.

Я смотрела на него… все это время, пока он делился со своим лучшим другом сокровенным.

Замерев стояла в траве у ближайшего дерева на развилке, так близко к нему и одновременно так далеко… Слушала, как поет птица на ветке. Слушала, как говорит Макс. Все слышала… каждое пропитанное болью слово, каждый наполненный грустью вдох, каждый выдох, будто силы на исходе. Будто желания жить и бороться не осталось. Он смирился. В каком-то смысле Макс Яроцкий успокоился.

Не оборачивается, молчит, вниз смотрит.

Стою за его спиной и практически не дышу. Руки дрожат так сильно, что приходится сжать их в кулаки и убрать за спину, ноги, будто не мои, будто ватой набитые. До боли кусаю губу, чувствую, как в груди грохочет сердце, и узнаю этот ритм — словно огромная бабочка опаленными крыльями бьется, взлететь пытается.

Кажется, что это сон. Сотни раз я представляла себе нашу встречу, вопреки здравому смыслу, вопреки решению, что давно приняла, верила — она случится. И каждый раз, в своих фантазиях, я не видела ничего кроме его лица. Рисовала контур губ подушечкой пальца, вспоминала его запах, целовала… Это казалось проще. На самом деле все оказалось не так: слишком тревожно, волнительно, страшно, что кажется воздух заканчивается, вдох с трудом сделать получается.

Как же я скучала.

Как же сильно я по нему скучала…

— Это ты принесла розы? — низким тембром с легкой хрипотцой, спокойно, будто мы только вчера с ним виделись. — Костик ненавидит розы, — медленно поворачивается ко мне. — Он в принципе цветы ненавидит.

— Я… — беззвучно.

Вдох поглубже, унять головокружение, унять дрожь и повторить громче:

— Я… я не знала.

Молчит. И будто на меня смотрит, не может — знаю, но все равно его взгляд чувствую. Все тот же, каким он смотрел на меня, только на меня… "Мой" взгляд. Сквозь тьму и темные очки чувствую его каждой клеточкой кожи.

Нерешительно ступаю ближе, медленно, будто спугнуть его могу. Замираю в шаге от Макса и вижу свое лишенное красок лицо в стеклах его солнцезащитных очков.

— Это ты… — шепчет, и вдох глубокий делает. Голову отворачивает, будто стыдясь чего-то. Многого стыдясь.

Но я его давно простила. За все простила.

— Я сошел с ума? — голос дрогнул.

— Нет.

— Тогда почему ты здесь?

* * *

— Сама до конца этого не понимаю.

Как это возможно?

Это сон? Если да, то я не хочу просыпаться.

Это ее голос. Ее запах… Боже, как долго я его не вдыхал. Во рту так сухо, что язык с трудом ворочается, сердце бьется где-то в горле, а голова кругом идет от избытка чувств. Хочется наплевать на пропасть возникшую между нами, схватить ее в охапку, прижать к себе, уткнуться носом в волосы и больше никогда не отпускать. Черт… никто никогда не узнает, каких усилий мне стоит прямо сейчас этого не сделать.

Я просто не могу. Просто права на это не имею.

Я сломал этой девочке жизнь…

Лиза… зачем ты приехала? Чтобы увидеть меня таким? Зачем?.. Ты просто вернешься домой, а я опять останусь вариться в этом аду… без тебя.

Это больно. Бля*ь, как же это больно.

* * *

— Вероника меня привезла, — говорить о ком-то третьем оказывается проще, и я цепляюсь за эту соломинку.

Макс никак не реагирует на эту новость.

— Она мне все рассказала, — глаз с него не свожу, пытаюсь понять реакцию. Но нет ее — никакой реакции.

А я пугаться начинаю. Сомневаться.

Вдруг руку протягивает и легким движением касается моих волос.

— Они стали длиннее, — уголок его губ приподнимается в едва заметной улыбке.

— Да, — шепчу, чувствуя, что договор с самой собой о том, что сегодня слез не будет, летит ко всем чертям.

Плавным движением, кончиками пальцев касается моей щеки, и я закрываю глаза, поддаваясь порыву нежности, прижимаюсь к его ладони и беззвучно плачу, прикусывая губу.

— Ты плачешь?

— Нет, — голос звучит ровно.

— Врешь.

— Нет. Эти слезы… они… они сами текут. Я не хочу, правда.

Осторожно заводит ладонь мне за шею, так что на коже мурашки вспыхивают, и мягко притягивает меня ближе. Мало. Недостаточно близко.

— Сними очки, — прошу.

— Тебе не понравится, — с горечью усмехается, а моя душа вновь рыдать начинает — как же я скучала по его смеху. — Как ты? — тему переводит.

— Соврать можно? — горько улыбаюсь.

— Вполне.

— Тогда у меня все отлично.

Отпускает голову, запуская руку в свои волосы, и молча стоит, погруженный в наверняка тягостные мысли. Резко выдыхает несколько раз и лицо к небу поднимает.

— Два года прошло, — будто к небу и обращается, — как в бреду. Будто и не было этих лет. Будто только вчера мне сказали, что у тебя остановка сердца была…

— Макс, не надо…

— Я — тварь, — невесело усмехается, опустив голову, и я вновь вижу в стеклах его очков свое заплаканное лицо. — Ты не должна была приезжать. Ты чуть не умерла по моей вине.

— Это была не твоя вина.

— Все… все в этой истории случилось по моей вине, и ты знаешь, что это так. Я должен быть вместе с Оскаром и Ромычем, там — за решеткой, вот где мне место. — Головой качает, мрачно посмеиваясь. — А тебя не должно быть здесь. Боже… зачем ты приехала, Лиза? Ты не должна была… Ты… — Резко замолкает, отворачиваясь в сторону, и смотрит на могилу Костика, будто видит ее. — Просто уезжай.

— Прогоняешь меня? — слезы нещадно обжигают лицо.

— Желаю тебе лучшего.

— Чего же? Откуда тебе знать, что для меня будет лучше?

С горечью усмехаюсь, глядя Максу в затылок и ступаю на шаг ближе.

— Повернись.

И будто целую вечность он заставляет себя повернуться ко мне лицом. Даже не знаю, что было бы, если бы его глаза могли видеть… как бы он на меня смотрел? Смог бы вообще это сделать?

Протягиваю руку и осторожно снимаю с него очки.

— Я красавчик, да? — хрипло усмехается.

А я больше ничего не могу с собой поделать. Когда, если не сейчас? Душить себя, стоять на месте, лгать себе, что ничего к нему не чувствую, а завтра, послезавтра и каждый день после, жалеть, что не сделала этого?..

Шаг вперед. Поднимаюсь на носочки, опускаю ладони ему на плечи и практически невесомо касаюсь губами закрытых век: сначала одного, затем второго. Руки Макса с силой обхватывают меня за талию, прижимают к груди, лицом в шею утыкается и протяжно, шумно выдыхает.

— Черт, — с болью усмехается, обнимая меня еще крепче. — Это правда ты… Это ты, Лиза… Это ты…

Дышу снова — дышу им. Обнимаю так сильно, как только могу, обнимаю за все два года, что не могла делать этого.

— Ты должен лечиться, — слова сами изо рта вырываются. — Ты должен. Слышишь меня?

— С ушами вроде проблем не было.

— Дурак, — сквозь слезы усмехаюсь. — Ты должен, Макс. Ты не имеешь права опускать руки.

Будто с трудом себя заставляя, разжимает объятия, мягко обхватывает мое лицо ладонями и смотрит невидящими глазами.

— Посмотри на меня, Лиза, — болезненно улыбается, и я снова вижу его ямочки на щеках. — Один шанс из ста, что это дерьмо можно как-то исправить.

— Используй его, — крепко обхватываю его запястья руками. — Ты не можешь сдаться. Ты мир увидеть хотел…

— Я и так его вижу, — головой качает. — Прямо сейчас вижу.

— Тогда сделай это для меня. Можешь? Просто потому что я так хочу.

— О, когда это ты такой стала? — подшучивать еще пытается.

— Я хочу видеть, как ты на меня смотришь, — решительно. — Хочу этого. Сделай это для меня. Попробуй, если шанс есть.

— Кому, как ни тебе понять, каково это каждый день по врачам таскаться?.. Нет смысла. Для меня в этом нет смысла. Да я лучше… музыку послушаю, ну или… — плечами пожимает, — телек посмотрю.

— Смешно.

— Лиза, — шире улыбается и вновь в объятия меня заключает, — так ты мозги мне вправить приехала?

— Я приехала… потому что скучала.

Птица вновь запела, так звонко и так красиво, будто для нас старается.

— И когда уедешь? — шепчет мне на ухо.

— Хочешь, чтобы я уехала?

Фыркает:

— Я слепой, но не идиот. Так когда?

— Когда ты меня отпустишь.

— А если никогда не отпущу?

Поднимаю голову и целую его в подбородок:

— Значит, я никогда не уеду.

— Лжешь? — с пониманием улыбается. — Жалеешь меня?

— Ни то и ни другое, — завожу руки ему за шею и вновь встаю на носочки, чтобы оказаться ближе к губам.

— Ты простила меня, — на выдохе, с облегчением.

— Тебя сложно ненавидеть.

— Ты должна меня ненавидеть.

Должна. Наверное должна… Но я не могу, не хочу, и даже не пытаюсь. Цена, которую Макс заплатил за свои ошибки, достаточно высока, чтобы наказывать его еще больше. Нас наказывать, потому что, то, что я чувствую, глядя в его невидящие глаза, разрывает мне сердце, будто это я ослепла. Будто нас двоих наказали.

— Ты любишь меня? Еще любишь? — вдруг спрашивает: тихо и неуверенно.

А я не отвечаю. Вижу, как лицо Макса напрягается, затем вновь резко расслабляется: будто ругает себя за эмоции, на которые права не имеет.

Но он имеет.

"Люблю, — отвечаю мысленно. — Люблю. Люблю"

— Отвечу, когда снова сможешь меня видеть. Когда в глаза мне посмотришь.

— И где гарантии? — вновь улыбка на губах расцветает.

— Я буду с тобой. Столько, сколько смогу… обещаю, но и ты обещай, что однажды снова меня увидишь.

Прижимает меня к себе еще крепче, наклоняется, касаясь своими губами моих, и с нежностью шепчет:

— Обещаю… А теперь поцелуй меня. Боюсь, что промажу.

И я целую. Со смехом, с любовью, со всей нежностью, которую могу ему подарить.

Птица поет громче, как и сердце в моей груди стучит чаще… Сердце, которое больше не болит.

ЭПИЛОГ

— Знаешь, а я ни о чем не жалею. Я прожила хорошую жизнь. Я научилась многому. Научилась ценить вещи, которые раньше не замечала. Научилась радоваться каждому дню… открывала глаза, видела рядом его и… понимала насколько же счастливой можно быть. Раньше я не думала, что это возможно — видеть счастье в мелочах, в простом пробуждении, в совместном завтраке, в утреннем поцелуе… Счастье оно… прозрачное, поэтому так часто мы его не замечаем, а оно — здесь, прямо перед глазами. Их надо просто открыть.

— Знаю. Я видел твою улыбку. Она никогда не лжет.

— Ты подарил мне эту жизнь, Костик. Если бы не ты, у меня бы ничего не было. От этой мысли становится тоскливо…

— Но у тебя все это было.

— Да. И оно никуда не пропало. Мое счастье осталось рядом с ними, в их сердцах. Я никогда не перестану их любить.

— Они это знают.

— Они ведь были готовы, правда? К моему уходу.

— Это сложный вопрос. Нельзя быть на все сто процентов готовыми к уходу родного человека, но Макс сильный, он справляется. Только взгляни, каким он стал рядом с тобой.

— Нет, Костик. Макс всегда был таким. Просто когда-то очень давно все хорошее, что в нем есть, спало глубоко в сердце.

— Но ты помогла ему найти это, помогла увидеть.

— Ты прав… я помогла ему увидеть… Представляешь, Макс заверил, что ряд операций не дал результата, и только в день нашей свадьбы признался, что соврал. Он увидел меня. Костя, он сделал это, он смог… Думала… убью его тогда. О, как я была зла. В свое оправдание он разрешил мне не признаваться ему в любви, потому что я уже это доказала, согласившись выйти замуж за калеку — так он сказал.

— Хм, идиот.

— Точно.

— И мы оба любим этого идиота.

— Костик?

— М?

— С ней все будет в порядке, правда?

— Шутишь? С таким-то папашей?.. Твоя дочь помолвлена, Лиза, с хорошим парнем. Но если вдруг этот хороший парень попробует ее обидеть, Макс ему шею свернет, ты же знаешь, как он ее любит.

— Даже очень.

— Это необходимо. Ваша дочь вся в папашу пошла.

— Она умница.

— У нее твои глаза, Лиза.

— И на этом все.

— Ты смеешься. Это хорошо. Люблю твой смех.

— Здесь красиво, Костя.

— Знаю. Я же говорил тебе.

— Теперь я вижу. И тебя вижу.

— Привет.

— Привет, Костик.

— Все будет хорошо, Лиза. Со всеми ими, с твоей семьей, с твоими родителями, с друзьями… все будет хорошо. Все плохое осталось в далеком прошлом. Верь мне.

— Верю.

— Ты улыбаешься. И по-прежнему сияешь, Лиза.

— Я уже стара.

— Нет же. Ты все та же девочка из параллельного класса, которую я пытался поразить идиотскими шутками

— Ты был моим Ангелом, Костя. Спасибо тебе за твою любовь. Твое сердце прожило хорошую жизнь, и теперь я могу быть спокойна. Теперь улыбаешься и ты.

— Это потому, что теперь здесь стало так красиво. Дашь мне свою руку?

— Конечно. Куда ты меня ведешь?

— Хочу показать тебе кое-что. Скоро закат, а отсюда вид отличный. Я покажу тебе зеленый луч, Лиза. Посмотрим на него вместе.

КОНЕЦ

ШАКАЛОТА

БОНУС

Часть 1

Полтора года спустя

Сегодня она выглядит прекрасно.

Нет, сегодня она бесподобна, божественна… Сегодня она… она… Боже, ты ангел, Лиза. Ангел с самыми красивыми глазами на свете.

На ней белое платье в пол… не пышное — без лишней мишуры, с открытой спиной и длинным шлейфом, за которым по церковному проходу струится волшебство — сама магия неуловимыми глазам людей искорками бежит по ее стопам.

Лиза… я счастлив видеть тебя такой: нежной, воздушной, любимой. Настоящей, искренней… живой… Лиза. Я плачу, видя тебя такой… от радости… за тебя и за моего лучшего друга.

Придурок. Нервничает.

Еще бы.

Переминается с ноги на ногу… В черном смокинге, бабочку на горле затянул. Тебе ж это все не нравится, дружище. Лиза настояла? О, да… еще бы… ради нее я бы в мешке от картошки на собственную свадьбу пришел, если бы попросила… даже взглядом одним своим, бездонным.

Ладно. Ревную. Немного. Ты красавчик, братишка. Никогда тебя таким не видел. Светишься весь, как твоя невеста, аж глаза слепит. Мои глаза. Твои не видят? Правда? Правда же?..

Ха.

Придурок.

Она убьет тебя, знаешь? И, черт, я хочу это видеть. Хочу хотя бы одним глазком взглянуть, как она врежет тебе за то, что ты несколько месяцев водил ее вокруг пальца. Зачем, спрашивается?.. Ну, да… это же ты, о чем я? Поразить ее хочешь?.. Дурак. Она и так вся твоя. Пораженная, счастливая, влюбленная.

Макс… братишка… если бы ты только знал, как она тебя любит. Как сильно Лиза тебя любит.

Безумное чувство. Вечное. Настоящее. Живое.

Вы живые.

И я… вместе с вами. В ней, в тебе, братишка. С вами… Вечность? Да. Она. Вечность — она самая. Пока живы вы, я живу с вами. Чувствую… Я чувствую.

Все еще… чувствую… живу.

Вечность… моя вечность.

Идет по проходу. Взгляни на нее, не делай вид, что не видишь. Ты должен. Смотри ей в глаза, сними очки. Сними их к чертовой матери, покажи свои глаза, Макс. Нет? Не станешь? Чего тянешь?.. Вот же… Ха. Какой был ты… сволочь, не меняешься.

И все равно… люблю тебя, братишка.

Красивая… Лиза.

Улыбаешься.

Все на тебя смотрят. Ты — королева. Только взгляни, какими взглядами тебя провожают… Ты единственная. Боже… хочу смотреть до бесконечности на твою улыбку. Она обворожительная и такая нежная… Нежная… Как цветок бархатный, чистый…

Девочка…

Руку протягиваешь…

Касаешься.

Макс, возьми ее ладошку и никогда не отпускай. Смотри… пока она на тебя смотрит. Смотри только на нее и никуда больше. Она — твой свет. Наш… наш свет… наверное.

Наверное.

Макс… держи крепко. Не обижай. Целуй. Люби. Не отпускай.

Клятва. Клянетесь друг другу в верности — в вечности.

Улыбается. Плачет.

Не плачь… Ты счастлива. Люби.

Золотые ободки на пальцах. Поцелуй. Нежный, красивый…

Слезы.

Твой папа плачет, Лиза. Твой папа гордится тобой, он счастлив за тебя. Ты справилась… нашла свой путь. Сильной стала, смелой, научила его… Он знает. Знает, что ты будешь счастлива. Все знают.

Обнимаешь. Тихонько плачешь… чтобы Макс не слышал. А он все видит — слезы твои. Вот дурак. Дорожки соленые губами собирает, берет за руку, ведет по проходу — прочь от всех, прочь от горя, прочь от боли… вместе… Вместе.

Навсегда?

Навсегда.

Дверь перед тобой открывает. Так просто, будто точно знает, что делает, куда ведет… А у тебя глаза расширяются, смотришь на него шокировано, понять не можешь, что происходит и почему у этого счастливого идиота улыбка ехидная на губах играет. Та самая — твоя любимая. Почему улыбается? Почему?

Почему?

За руку берет, пальцы переплетая, ведет к машине — черной, без лишних украшений, как ты хотела. И вновь дверь перед тобой открывает, очки на голову отправляя. И смотрит. Смотрит. На тебя… Лиза. Он видит тебя. А ты не знаешь. Понять не можешь, что же происходит. В замешательстве, с толку сбита.

Черт. Так хочется ему сейчас с ноги под задницу пнуть.

Ты что творишь?

— Привет, — улыбается. Гадко так. Яроцкий, блин.

— Макс… я… я…

— Любишь меня? — За талию ее обнимает, к себе притягивает, лбом ко лбу припадает и в глаза смотрит. Теперь — по-настоящему, по живому. Потому что видит, потому что обещал.

Ты молодец, братишка. Я горжусь тобой. Я так горжусь, что ты это сделал.

— Макс…

— Ты обещала, — целует нежно в щеку, губами по скуле почти невесомо, к уху припадает и повторяет: — Скажи. Ты обещала.

— Ты… ты видишь? — дорожки слез рисуют невидимые узоры на ее щеках, хрустальными капельками с подбородка срываются.

— Макс… что происходит? — И даже хмуришься, ты красиво, Лиза. В глазах растерянность, замешательство и… о, да… злость. Девочка… наша девочка злится.

— Ты видишь? — громче повторяет, отрывками. Обхватывает его лицо ладонями и лихорадочно в глаза смотрит.

Слышу, как громко и часто сердце ее бьется. Наше сердце.

— Вижу. — А этот придурок все шире улыбается. Как ребенок, который пакость сделал, а наказания удалось избежать.

— Макс…

— Скажи. — Целуй же, не дай разрыдаться.

Целует.

Что ты шепчешь, Лиза?

— Что? Скажи это громче. Я столько ждал этих слов, — посмеиваться еще умудряется. Вот же… — Скажи, Лиза.

И вновь она что-то тихонько бормочет; в глаза его насмотреться не может.

— Повтори.

— Убью.

— Что? — хмурится. А я предупреждал тебя, дружище.

— Убью.

— Э-э-э… это немного не то, что я хотел услышать, — смеется громче, запрокидывая голову, и за талию ее к себе притягивает, целует, а она в грудь его с силой толкает.

— Я… я… Я убью, тебя, Яроцкий.

— М-м… ну ладно, — хмыкает довольно. — И так сойдет… Яроцкая.

Часть 2

Два года спустя

Ну вот я снова здесь.

Снова стою у низкой кованой оградки, смотрю на эту глумящуюся над всем миром улыбку Костика, увековеченную на черном мраморе, и щурюсь от долбаного солнца. Черт, припекает неслабо. И парит, кажется.

Смотрю на небо сквозь темные стекла очков и с какого-то хрена строю из себя гениального метеоролога, пытаясь определить по одинокому, пропалывающему мимо рваному облаку, будет дождь, или нет.

Кажется, я окончательно спятил.

Чертово солнце доконало — в башку напекло.

Смиренно вздыхая, вновь смотрю на черный мрамор, и раздраженно фыркаю:

— Может тебе тут шалаш соорудить, а, Костян? Или тент какой растянуть, жара — смерть. Как ты тут живешь?

Опускаюсь на низкую скамейку рядом с могилой, достаю из кармана джинсов помятую пачку "Winstоn", одну сигарету прячу за ухо, а вторую — раскуриваю и кладу на блюдце, предварительно стряхнув с него горстку леденцов.

— Кто это тебе тут конфетки носит? — усмехаюсь, беру сигарету и, чиркая зажигалкой, глубоко затягиваюсь. Мерзкий дым тут же легкие сжимает, и на такой громкий кашель пробирает, что с дерева неподалеку птицы вихрем взмывают в небо.

Делаю еще затяжку, провожая взглядом отдаляющихся пернатых, и вновь выпускаю изо рта дым вместе с лающим кашлем, как у старого туберкулезника.

— Ну и дерьмо, — кручу в руке сигарету, делаю последнюю затяжку, тушу о землю и прячу окурок обратно в пачку. — У Ярика из бардачка стащил, — сообщаю Костяну. — Только с тобой тут раз в год и давлюсь этим дерьмом. За компанию вроде как; уверен, ты и там пыхтишь вовсю.

Провожу пальцами по взмокшему лбу и мысленно благодарю Лизу, что уговорила меня…

— Состриги уже свои лохмы, Яроцкий, — кривляюсь, подражая ее голосу, и снимаю кепку. — Что скажешь, Костик, как я тебе? Лошара, да?.. М-да… — Набрасываю кепку обратно, сцепливаю пальцы в замок, опускаю голову и отстукиваю пятками о землю; думаю, о чем бы еще рассказать. И дело не в том, что рассказать нечего — есть. Есть много всякого, вот только кто бы мог подумать, что говорить будет так сложно, будто я — и не я совсем, будто не к другу пришел, а так — к бомжу Васе, да и то не уверен, что того Васей зовут.

Слишком редко я здесь бываю. Вот чувство вины и грызет. Да за все грызет… За то, что к Костику на могилу только в день его смерти прихожу, за то, что через несколько рядов отсюда похоронена сестра Лизы, за то… да просто за то, что слишком много дерьма случилось в этом городе, и как бы мне не хотелось, я никогда не смогу сказать, что моей вины ни в чем не было.

Хм… Да моя вина была практически во всем.

— Как думаешь, это пройдет когда-нибудь? — поднимаю очки на лоб и смотрю в "мраморные" глаза моего друга. — Чувство это дерьмовое, когда все вроде бы хорошо, и в то же время херня какая-то внутри творится, словно… словно зудят старые шрамы. Черт… я идиот, да? Даже объяснить нормально не могу. — Вытягиваю ноги, дергаю головой, и очки вновь падают на глаза. — В Египте были, прикинь?.. Пф-ф… Чертова жара, она бл*ть везд-е-е.

И ржать, как дурак последний начинаю, хоть и злость берет не шуточная.

— Во, только вернулись и сразу сюда, а не домой. Типа как по пути заехали. Лиза Зою навестить захотела, да и к… к Полине на могилу сходить. А я?.. А я и не против. Вот я вообще не против был — меня у бати в каждой комнате по кондиционеру, а сам он в командировку слинял. Шик. Да и… к тебе вот я зашел заодно. Ладно… все равно к тебе собирался, ты же знаешь. Лиза тут ни при чем.

Шумно вздыхаю, почесывая ухо, и так осторожно кошусь на Костика, будто его физиономия на этом куске камня каким-то волшебным образом измениться способна.

— Да нормально все у нее, — фыркаю, упираюсь ладонями в скамейку позади себя, поднимаю лицо к небу и прикрываю глаза. — Все хорошо, братан. Сердечко твое, как часы работает. Все ее прихоти выполняю, ношусь, как с*аный веник по экскурсиям всяким, по музеям, по долбаным выставкам. Ты, бл*ть, знал, что вес Пирамиды Хеопса приблизительно шесть миллионов тонн?.. Зна-а-ал? Не-е-ет?.. Да как т-а-а-ак? Ну вот теперь знаешь зато. Не зря я зашел, да?.. Ф-фх-х-х… Жесть, сколько у меня инфы теперь в башке, Костян. Иногда, кажется, что она вот-вот взорвется — башка. И все, блин, ради вас двоих стараюсь, лишь бы Лизу не обидеть, лишь бы не расстроить, лишь бы не нервничала она, лишь бы сердечко продолжало стучать, как надо. А Лиза, она что?.. Говорит, что другого шанса может и не быть, она мир посмотреть хочет. Готова даже не спать, прикинь, чтобы время зря не тратить… И… ведь права она. Насчет шанса. Права.

И вновь замолкаю, то на небо смотрю, то в землю, то на мраморную плиту с нарисованным на ней лицом Костяна. И черт его знает, что дальше ему рассказывать. Да и есть ли смысл?.. Он и так все видит, все знает, оттуда — сверху. Так что просто молчу. Смотрю, как тлеет сигарета на блюдце, и молчу. Скажу больше, выйдет, что жалуюсь, как слабак последний. Как трус. Блин… именно трусом в последнее время себя и чувствую.

Счастлив ли я?

Да конечно счастлив… настолько, насколько это вообще возможно. В этой жизни у меня есть главное — та, без которой я бы уже давно якорем на дно пошел, та, без которой один черт знает до чего докатился бы… Лиза… Однажды моя девочка спасла меня и… Нет — она постоянно меня спасает. Каждый день. Утром, днем, вечером, ночью. Только глядя на нее я чувствую, что живу. Только рядом с ней чувствую себя полноценным… Стоит взглянуть на золотой ободок на своем безымянном пальце, и на душе так хорошо становится, что словами не передать… потому что моя. Только моя… Лиза. И так всегда будет. Вот сейчас она где-то в кафе с Зоей. Наверное, мороженое ест, показывает фотки с путешествия, смеется, рассказывает всякую невероятную херню про Египет, а я здесь сижу, совсем недолго, но чувство такое, будто кусочка меня не хватает.

— Разбитым себя чувствую, Костян, когда нет ее рядом, — слабо и, наверняка, как влюбленный идиот улыбаюсь. Забираю с блюдца то, что осталось от сигареты и запихиваю обратно в пачку. — Да я и не жалуюсь, братан. Пусть о чем угодно меня просит — все сделаю, ты же знаешь. Из шкуры вон вылезу, но сделаю. Только ради нее одной и хочется двигаться, а не лечь пластом и послать весь мир в пекло. Да пусть хоть завтра меня обратно в Египет тащит, буду опять по этим ее экскурсиям ходить и… хотя… нет, блин, куда угодно, только не в Египет…

— Что-то загара не тебе не видно, — раздается за спиной знакомый голос, и у меня кулаки автоматически сжимаются, да еще и чесаться в придачу начинают. Сколько лет уже прошло, а реакция моя на этого говнюка нисколько не изменилась. Ну бесит он меня одним своим видом, что я могу сделать?.. И ревность до сих пор душит, только об этом вот вообще никому знать не обязательно.

— Где загар, говорю? — расслабленно усмехается Чача и присаживается на противоположный край скамейки.

Смотрю на него сквозь стекла темных очков и решаю: его сейчас на хрен послать, или подождать пока окончательно меня выбесит?

Забрасывает ногу на ногу под прямым углом, вытаскивает из пачки сигарету и закуривает.

Минуточку…

— В лесу что-то сдохло? — даже не пытаюсь скрыть удивление.

— Не знаю, возможно.

— Ты ж спортсмен, — киваю на сигарету.

— Был, — дергает плечом Чача и глубоко затягивается, выпуская в небо облако густого дыма. — Достало. Все достало. Знакомо?

— Не-а.

— Просто достало, — в третий раз повторяет Чача и тяжело вздыхает.

— Оно и видно, — ударяю по коленям, и, не собираясь становиться тем, кто сообщит Чаче, что выглядит он, как кучка вонючего дерьма (хотя, уверен, он и так догадывается), поднимаюсь на ноги и уходить собираюсь, как вдруг останавливает.

— Посиди еще, — и за руку меня хватает.

— Бессмертный, что ли? — отшвыриваю от себя его руку, а Чача в ответ усмехается, да так весело, словно я вдруг ради него одного в клоуны подался и жуть, как хочу ему фокус-покус показать.

— На. Видишь? — Вот ему и фокус-покус — мой средний палец в лицо.

— А ты не изменился, Яроцкий. Вот вообще нисколько, — смеется Чача, почесывая густую плешивую щетину. Краснющими глазенками в лицо мне смотрит; выглядит настолько паршиво, словно дня три подряд не спал и только бухал, не просыхая.

— Зато ты очень даже… изменился, — не жалею для него гадкой ухмылки, возвращаюсь на скамейку, перекидывая через нее одну ногу, и вот теперь буквально сгораю от любопытства, что ж это так сильно потрепало нашего Чачика, что он из человека в кучу мусора превратился.

Делает затяжку, и дым в лицо мне выпускает. И снова я кашлять начинаю.

— Хм, правда, не куришь, что ли?

— Угадал, — фыркаю, отгоняя от себя дым.

— А я вот… как-то попробовать решил и, черт, втянулся что-то, — Чача тушит окурок об землю и следом тут же очередную сигарету из пачки вытаскивает. — Костик любил две подряд курить, — делает затяжку и глазами своими воспаленными смотрит на мраморную плиту над могилой Костяна. — Частенько я к нему что-то приходить стал.

— Гляди, скоро и насовсем переедешь, — цинично усмехаюсь, и Чача, будто всерьез задумавшись над этим, пару раз кивает.

— Все мы тут будем, разве нет?

— Совсем дурак, что ли?

— Будем-будем…

— Я пока не собираюсь.

— А кто тебя спрашивать будет, Яроцкий? — переводит туманный взгляд на меня и губы в улыбке кривит. — Придет твое время, тогда и сляжешь.

Сужаю глаза и смотрю на Чачу с подозрением:

— Ты че, на наркоту подсел?

— Не-е-е-е, — громко протягивает. — Точно нет. И не собираюсь.

— Тогда каким катком тебя переехало?

Плечами дергает, усмехаясь, вновь сигаретой затягивается и отвечает спустя такую долгую паузу, что я уж начинаю подумывать — сдох, не договорив.

— Тем же катком, что и Костика, — наконец с горечью вздыхает, глядя вдаль, — тем же, что и тебя когда-то… Тем же, что и Оскара. Это все жизнь, Яроцкий. Жизнь. Хм… Посмотри, что с нами стало… — Невесело улыбаясь, на меня взгляд переводит. — Один за решеткой, второй в земле, третий… третий, ай, фигня все. Ты вот один только… каким-то образом из ямы этой вылезти смог.

— А тебя в нее кто загонял то? — не могу и даже не пытаюсь скрыть своего омерзения.

— Интересно, почему я таким стал?

— Конечно, нет.

— Ну вот, — смеется. — Да жизнь просто доконала такая. Когда всем, что-то должен. Когда все за тебя что-то решают. Что делать, куда пойти, что жрать, когда ссать, когда спать. Все по расписанию. Еще и… еще из друзей никого не осталось. Все бросили. Так на хрен все это надо тогда, а?

— Я же сказал: мне не интересно.

— Тогда сделай вид, что не слышал. Так что, где загар-то, Яроцкий?

— Под пальмой оставил.

— М-м-м…

— Это тебя-то все бросили? — с трудом сдерживаюсь, чтобы в голос не расхохотаться. — Тебя? — Очень хочется напомнить Чаче, каким лживым куском дерьма он был еще недавно, каким трусом и эгоистом, но… и у самого "заслуг" не меньше, так что решаю просто промолчать. Пусть сам в своей каше варится, мне нет до этого дела.

Поднимаюсь на ноги, мысленно прощаюсь с Костей и уже уходить собираюсь, как Чача вдруг добавить решает:

— Я видел ее. Видел Лизу.

— Когда? — И будто кипятком внутри все обдало. Вот же гребаная ревность. Кто вообще ее придумал?

— С Зоей. У пиццерии. Все такая же красивая.

— Знаю. Больше не смотри на нее.

Смеется.

— Думаешь, шучу?

Задирает голову и, прищурив один глаз, хитро так на меня смотрит:

— Что сегодня вечером делаешь, Яроцкий?

— На свидание меня пригласить хочешь?

— Типа того, — улыбается. — Ну, так что? Как насчет бара и по пивку?

— С тобой что ли? — делаю шаг назад, опускаю руки в карманы джинсов, и оценивающе смотрю в эту поплывшую рожу. Спортсмен, твою мать.

— Иди жирок сгоняй, — фыркаю. — "По пивку", говорит.

— Хм… у Лизы разрешение спрашивать надо, да?

— Зачем мне ее разрешение? — "Вот только не выводи меня, а, Чача"

— Ну как… — плечами пожимает. — Жена твоя, все-таки. Типа разрешение спросить надо, чтобы выпить за встречу со старым другом.

— На понт меня сейчас берешь, или что, старый друг?

— Значит, не нужно разрешение?

— Для чего? У меня жена адекватная.

Чача отводит взгляд, опускает уголки губ вниз, и несколько раз кивает. Глумится, подонок.

Выхожу на дорожку между рядами и направляюсь к выходу из кладбища.

Делать мне больше нечего, как идти в люди с этим гоблином.

Первые капли дождя вместе с порывистым ветром ударяют в лицо так внезапно, что я оказываюсь не в силах сдержать удивление и громко ругаюсь себе под нос. Смотрю на небо, и понять не могу, каким только волшебным образом его успело затянуть тучами?.. Как? Когда?..

Вот же…

— В восемь. В баре, — сообщаю Чаче, перекрикивая раскаты грома, и быстро шагаю прочь.

* * *

Бара "Ваr Воss" больше нет. Точнее, здание сохранилось, и даже интерьер никто толком менять не стал, но название его теперь значится неоновыми буквами, как "У Адмирала". Оригинально пи**ец.

Чачик что-то буркнул о том, что папаня Светлаковой выдал дочку замуж, благодаря чему расширил бизнес, свалив столицу покорять, и опустил свою тушу за один единственный свободный столик.

— Вероника с мужем следом переехали, и вроде как там у нее все неплохо сложилось, сынишку годовалого воспитывает.

— Ну… я рад, — пожимаю плечами, раскручивая в руках пустую салфетницу.

— Ага. Пофиг тебе, — усмехается Чача и жестом подзывает к себе официанта. Делает заказ, пока я продолжаю проверять, сколько раз салфетница сможет прокрутиться вокруг своей оси, если ее раскрутить, как следует, и украдкой поглядываю на эту небритую рожу. Нет, серьезно, такое чувство, что я бомжа в бар привел пивом угостить с похмелья.

— Народу много. В этом году приезжих больше, чем обычно, — считает нужным сообщить Чача, и я вроде как заинтересованно вращаю головой по сторонам. Народу в баре и вправду тьма, удивительно, что мы вообще смогли пустой столик отыскать. Музыка играет негромко, звенят бокалы, звонкий женский смех доносится из-за соседнего столика… Все веселье в курортном городке в это время только начинается. Когда-то и я был неотъемлемой частью этого веселья… Кажется, что лет сто назад.

Пока ждем официанта, оба молчим как два осла последних. Ну, а что я ему скажу? Что рад видеть? Что соскучился?.. Тьфу. Что больше не злюсь?.. Нет, наверное, не злюсь… уже. Вся злость во мне давно перегорела, осталось какое-то легкое, неприятное послевкусие. А перегорела в тот момент, когда Лиза согласилась стать моей женой даже будучи не уверенной, что зрение ко мне вернется.

Что еще мне в этой жизни нужно было?.. Только она. Ее доверие. Ее любовь. Лиза… она стала моей новой жизнью, а в новой жизни нет места старым обидам и уж тем более — мести. Хватит с меня этого, по горло сыт.

— Держи, — Чача ставит передо мной бокал пенного, после того, как официанту удается кое-как разрядить напряженную атмосферу за нашим столиком, и добавляет, слабо улыбаясь: — Сегодня я угощаю.

— Зарплату дали?

— Не-е-е… задерживают, как обычно.

— И кем работаешь? — откидываюсь на спинку стула и делаю глоток пива, при этом, не упуская из виду, как Чача, будто это привычное дело, наливает из графина в рюмку водку и готовится запить это дело пивом.

— В порту. Грузчиком, — без заминок сообщает, отправляет в рот содержимое рюмки и, даже не морщась, запивает пивком.

Игнорирую.

— И как тебе?

— Что, как? — вытирает губы тыльной стороной ладони и забрасывает в рот парочку орешков.

— Как тебе — жизнь свою просе*ать?

Застывает:

— В смысле?

— Давно "Ершами" балуешься? — вопросом на вопрос и на пустую рюмку киваю. А Чача молчит, только лоб хмурить начинает, и глазами недобро сверкает, вроде как "Не сунь нос не в свое дело". Да я бы и не сунул, если бы только…

— Давай завязывай с этим, еще и тебя я хоронить не хочу.

Рука Чачи застывает на пути к графину, глаза расширяются, а взгляд настолько смешанными чувствами наполняется, что не могу понять: то ли он злится, то ли он растерян, то ли удивлен.

Прочищаю горло и решаю припасть губами к своему бокалу, чтобы как-то сгладить ситуацию, что ли.

Замечаю, как Чача приходит в себя и вновь наполняет рюмку белой жидкостью.

— Скучаю я по тем временам. Чем больше времени проходит, тем больше скучаю, — отправляет "беленькую" в рот и вновь пивом запивает. Складывает руки на столе и внимательно мне в глаза смотрит. — Все чаще думаю, как бы все сложилось, если бы тогда… если бы Костик сейчас жив был.

Молчу. Пусть говорит.

— Дерьмом себя чувствую, Макс, — утыкается взглядом в стол и сидит молча какое-то время. — Полным дерьмом. Я так крупно налажал. Я все время лажал. Правильно ты меня лжецом называл… я дальше своего носа вообще не видел.

Говорит так, будто я один в этом баре без греха. А ведь я налажал куда больше этого страдающего бомжа напротив.

— Я все прос*ал, Макс. Все.

Вздыхаю.

Протягиваю руку за графином с водкой, и Чача тут же хватает меня за запястье, впиваясь то ли испуганным, то ли гневным взглядом в лицо.

Молча протягиваю вторую руку за рюмкой и наполняю ее до краев. Осушаю. Запиваю пивом и забрасываю в рот парочку орешков. Вижу, как Чача расслабляется. А еще вижу, как отводит стыдливый взгляд в сторону и, скребя пальцами затылок, негромко мямлит. Приходится перегнуться через столик, чтобы слышать.

— Если бы у меня был шанс все исправить… Если бы он только был… Я готов душу дьяволу продать, лишь бы появился шанс все исправить.

— Прошлое исправить нельзя, — наполняю рюмку и вновь осушаю.

Наполняю еще раз и ставлю перед Чачей. Киваю: "Пей".

Пьет, и даже не морщится. Достает из пачки сигарету и затягивается.

— Но ты ведь просто можешь перестать лажать, — добавляю, и мои губы как-то сами растягиваются в улыбке.

В глазах Чачи появляется странный блеск, вижу, как увлажняется слизистая, но, разумеется, и виду не подаю.

— И что? — спрашивает с надеждой. — Со временем станет легче?

— Ну, мне же стало, — говорю вполне искренне. — Попробуй. Может и ты не безнадежен?..

Глубокая задумчивость появляется во взгляде Чачика, и вот мне уже начинает казаться, что из меня мог бы выйти отличный психолог и можно подумывать закрывать автомастерские, сменить профессию… как тут он выдает:

— Да, нет. Ни хрена. Ничего не хочу. Поздно уже менять что-то. — Делает затяжку. — Ну, а ты что? — кивает. — Что-то не выглядишь особо счастливым.

— С чего решил?

— Да по тебе видно, — вновь затягивается, выпуская дым мне в лицо, так что с трудом кашель сдерживать удается. — Какой-то ты… задумчивый.

— Задумчивый? — криво улыбаюсь.

— У вас с Лизой… все нормально?

— А что? Лазейку ищешь?

— Да брось, — смеется Чача. — На фиг я ей такой сдался?

— А ты ей никаким не сдался, — добавляю в голос предостерегающих ноток и смотрю строго.

Чача глаза щурит, будто рассчитывал от меня что-то другое услышать, молчит с минуту, и вновь усмехается:

— Я просто хочу, чтобы у нее все хорошо было.

— И у нее все хорошо, — заверяю с нажимом. — Все лучше, чем ты можешь себе представить.

— Тогда с тобой что?

Да с чего он вообще это решил?

Фыркаю и отвожу взгляд, наблюдая, как у барной стойки парочка девах какого-то мужика не поделили.

— Ну? Так что? Выкладывай, Яроцкий, я ж тебя знаю. — Вот же приставучий говнюк.

— Че ты хочешь, а? — Киваю на графин. — Бухай, давай, мне уходить скоро.

— Вот и поговорили, — мрачно усмехается Чача и берется за рюмку.

Через полчаса содержимое графина исчезает.

А еще через полчаса оказывается, что пустой столик, за который мы нагло уселись, оказывается, был вовсе и не пустым, а очень даже "забитым" вот этими, хрустящими суставами в пальцах, парнями.

— Свалили отсюда. Живо. Брысь, — как коту какому-то ссыкливому мне бросает.

— Это ж… Это этот, как его, — пальцами щелкает какой-то бородатый карлик в подтяжках. — Ну как же… как его? В одном классе с моей сеструхой учился.

— Чача, ты что ли? — озадаченно протягивает еще один из труппы цирка уродов, складываясь едва ли не пополам, чтобы рожу Чачи получше рассмотреть. — Ну, точно. Чача. Здарова.

Чача кривит кислую мину и делает вид, что незнаком с этой шпалой. Отворачивается.

— Эй? Ты чего? — обиженно протягивает Шпала и толкает Лысого в спину. — Я с ним в одной бригаде работаю. Нормальный мужик.

— Ну вот пусть и сваливает с нашего столика, если нормальный мужик, — рявкает Лысый и вновь взглядом в меня впивается. Видимо понять никак не может, почему я все еще в сухих штанах и продолжаю хрустеть фисташками.

— Макс, давай просто свалим, — обращается ко мне Чача, едва языком ворочая. А я взглядом даю понять, чтобы сидел и не рыпался.

— Точно, — орет вдруг Карлик, так что аж в ушах закладывает. — Макс. Это Макс Яроцкий. Ну, тот, кому Ромыч башку отшиб.

Минута тишины.

Минута скрипа зубов и хруста шейных позвонков.

— Ааааа… — наконец с пониманием протягивает Лысый, кивая. — А я смотрю рожа знакомая. Видел я вашу шайку раньше, когда еще школотой были. Ты-то ладно, а с этим что стало? — кивает на Чачу, и я вижу, с какой силой тот начинает сжимать челюсти. — Я думал батя твой, — добавляет Лысый и ржать начинает с собственного убогого остроумия.

Даже жалко Чачу стало. Если он мой батя, то ему только что за полтинник перевалило.

— Ладно, пошли вон отсюда. Мне упасть надо, — Лысый кивает в сторону, подхватывает со стола парочку фисташек, подкидывает в воздух и ловит ртом.

— Он че, немой? — озадачено интересуется Шпала, на меня глядя.

— Да не… вроде только слепым был, — отвечает Карлик.

— Да мне как-то по барабану, — бесится Лысый, вылупив на меня шары. — Брысь, я сказал.

— Не надо, Чача, — успеваю схватить его за руку и усадить на место. Еще не хватало, чтобы это пьяное тело из-за меня в драку полезло. Да и сам я кулаками махать желанием не горю, а если быть точнее — мое желание тут совершенно не при чем. Приду домой с разбитым лицом, и Лиза нервничать будет, переживать… А мне это надо? Мне моя жена важнее, чем желание натянуть этому уроду трусы на голову.

— Мы уходим, — киваю Чаче и поднимаюсь со стула. Вижу, что Чача слушаться не особо хочет, но, спустя паузу раздумий, все же соглашается и вслед за мной шагает к выходу.

И вот все было бы просто прекрасно. Я даже сделал вид, что не расслышал прощальный посыл и глумливый смех, полетевшие в спину. Я даже ободряюще улыбнулся Чаче, чтобы тот следовал моему примеру и на ус мотал, чего лучше не делать по пьяни, и как следует вести себя в обществе, но…

— А-а-а. Ну так бы сразу и сказал, что это тот лошара, который на инвалидке женился. Вот же овце повезло. Слышал, за этим Яроцким раньше телки толпами ходили, а он выбрал себе какую-то больную замарашку…

Я даже не понял, кто именно это сказал. Да и разве важно?

Я даже не помню, в какой миг все гребаные моральные устои пулей вылетели из головы, а мой кулак уже хрустел костями чьего-то носа.

Я даже не видел, когда Чача успел броситься в атаку, но, судя по тому, что он уже второго по счету мудака на пол повалить успел, оседлал сверху и превращает его рожу в кровавое месиво, стартанул Чача еще раньше, чем я.

Вот же Чача. Быстрый гаденыш, и навыки боксерские, гляжу, тоже не забыл, несмотря на выпитый графин водки.

А еще, будучи опьяненным вспышкой гнева, жаждой выпотрошить кишки тем, кто посмел открыть свой грязный рот в сторону моей жены, я даже не особо помню тот момент, когда охрана вытолкнула нас всех на улицу и велела продолжать разборки где угодно, только не в баре.

— Хана вам, уроды, — вытирая кровь с разбитой губы, разъяренно орет Лысый, пока я с Чачей переводим дыхание, чтобы закончить начатое.

— ВЫ ТРУПЫ, — поддакивает ему Шпала, отыскивает у парапета стальную балку и с ни фига не внушительным видом похлопывает ею по ладони.

Тяжело дыша, Чача становится со мной плечо к плечу, утирает кровь с разбитого носа и кивает на кучку отморозков, что вот-вот сорвутся с места и попытаются закатать нас в асфальт. Черт. Давненько я так не веселился. Адреналин в крови аж зашкаливает.

— Так… — тяжело дышит Чача, — я беру на себя этих пятерых, ты — вон тех.

— Чача, их всего пятеро, у тебя в глазах от бухла двоится.

Чача с силой моргает, будто не верит, и вдруг удивленно гогочет:

— О, точно. Пятеро… Всего пятеро?

— Готов сломать себе парочку костей, Чачик? — разминая кулаки, взглядом полным азарта смотрю в перекошенную рожу Лысого.

— Только после того, как выбью из них все дерьмо, — отвечает мне широкой, чертовски счастливой улыбкой Чача, и вот сейчас… в эту секунду, я вижу в нем того самого Чачу, каким он был раньше — до всего, что случилось. Того самого Пашку — моего друга.

Свист.

— Менты-ы-ы, — орет Лысый, и уже спустя мгновение на месте этих пятерых остается лишь облако поднятой в воздух пыли.

— А-НУ, СТОЯТЬ. СТОЯТЬ, КОМУ ГОВОРЯТ, — И свист звучит совсем близко.

Лицо Чачи выражает крайнее недоумение и даже некоторое огорчение, когда я с силой толкаю его в спину и заставлю сдвинуться с места.

— ВАЛИМ, ЧАЧА. ВАЛИМ. НУ.

И мы бежим. Бежим, как в старые добрые времена.

Два здоровых мужика убегают от ментов, будто те нас в отделение доставят, составят протокол за хулиганство и мамку с папкой вызвонят.

Ха.

— Разделимся, — кричит Чача, виляя из стороны в сторону, словно змейку ногами нарисовать пытается.

— Ага. Щас, — хватаю за шкирку и толкаю вперед, чтобы видеть его, чтобы не свернул куда-нибудь в темный переулок. Разделиться ему надо. Хватит с меня этих… "разделений".

Прямо — до конца набережной. Направо — в переулок между двумя старыми базами отдыха, дальше — через забор, по территории стоянки, снова через забор, остановиться у закрытой булочной, упасть на асфальт, привалиться спиной к кирпичной стене и как последний психопат-мазохист наслаждаться колющей болью в паху.

И ржать. Ржать, как два последних идиота на всю улицу. Ржать до тех пор, пока в горле саднить не начнет, а мышцы челюсти не сведет судорогой.

— Кажется, отстали, — сквозь смех выдавливает из себя Чача.

— Ага, — все, что удается ответить мне.

Вскоре смех стихает. Становится все тише и тише, все меньше в нем звучит легкости и веселья. И вот уже ни звука не слышно, только лай собаки где-то вдали, и приглушенные голоса прохожих нарушают молчание этого вечера. Нашего с Чачей молчания. Молчание, в котором гораздо больше смысла, чем в любых из сказанных сегодня слов. Иногда они просто не нужны. Иногда нужно просто… просто посидеть вот так — плечо к плечу, с разбитыми лицами и содранными в кровь костяшками пальцев… наверное, нам двоим именно это и было нужно. Именно это — почувствовать, что такое снова быть на одной стороне.

— Лиза беременна, — слова сами находят выход из моего рта. Хриплые, едва слышимые.

Но Чача услышал — чувствую, как теперь взглядом мой висок прожигает. Но продолжает молчать, гад. А ведь есть что сказать, знаю — есть. И мне, черт, надо это услышать. Сейчас.

— Пф-ф-ф… — первое, что выпархивает из его рта вместе с каким-то ненормальным смехом.

Хлопок по плечу болью отзывается где-то в ребрах, и я поворачиваю к Чаче голову.

— Ну ты и придурок, Яроцкий, — окрашенные в кровь зубы напоказ выставляет, но улыбка его кажется такой чистой, такой искренней, что аж не по себе становится, стыдно за себя становится. — Так вот почему ты такой кислый? — Достает из кармана сигарету, крутит между пальцами, но закуривать не спешит. — Переживаешь?

— Ну, а ты как думаешь? — откидываюсь затылком на стену и смотрю на звездное небо. — Да я, блин, места себе не нахожу. Как подумаю о… Черт, — Шумно выдыхаю, и качаю головой. — Нам и так хорошо. Нам… просто… нам с Лизой и вдвоем хорошо.

Слышу, как чиркает зажигалка, и запах сигаретного дыма ударяет в нос.

— С каких пор ты такой слабак, Яроцкий? — с осуждением.

Сужаю глаза, глядя в разбитое лицо Чачи:

— Это кто мне тут о слабостях рассказывает? — киваю на сигарету.

— Да. Ты прав. Это мы слабаки, — соглашается задумчиво. — Мы с тобой слабаки, Макс. А Лиза… а Лиза — нет. Лиза сильнее нас с тобой вместе взятых. Она справится. А ты, вместо того, чтобы трястись от страха за нее и сопли на кулак наматывать, должен верить в нее. Верить, как никогда. Потому что… потому что я ее знаю. Знаю. Лиза справится. Нет ничего такого, с чем бы она не справилась. Так что ты радоваться должен… придурок.

— Я могу ее потерять. Из-за этого ребенка. — Ну вот, снова самому себе по роже съездить хочется. За слабость, за страх… за тихий ужас, что поселился в моем сердце с того дня, когда Лиза, сияя самой счастливой улыбкой на свете, сказала мне, что у нас будет малыш. Черт… я так за нее переживаю. Так переживаю. Она просто… она просто может не пережить эти роды…

— Эй, придурок? — зовет Чача, толкая меня в плечо. — Да я бы все отдал, чтобы на твоем месте быть.

— А тебе отдавать нечего.

— Точно, — смеется.

— Так что губу закатай, — ухмыляюсь, чувствуя, что немного легче стало, просто потому, что позволил себе поделиться с кем-то своими страхами. Да и не просто с кем-то, а…

— Слышь, Чача? — облизываю пересушенные губы и оглядываю с головы до ног этого "престарелого бомжа" с поплывшей рожей. — Ты давай это… дерьмо свое заканчивай. Все это заканчивай, понял? Я серьезно.

Чача лишь качает головой и отводит неясный взгляд в сторону.

Недолго думая, выхватываю сигарету у него из рук и отправляю в полет к противоположной стене, яростно выпаливая:

— Не дай Бог я от тебя запах бухла, или никотина учую, когда моего мелкого крестить будешь… Убью на фиг.

Чача смотрит на меня во все глаза, и его челюсть медленно приоткрывается.

— А, и это, — киваю на плешивую щетинку. — И побрейся заодно. Хороший тебе стимул придумал? Вот тебе и шанс, Чачик. Не упусти его.

— Но…

— Всегда пожалуйста.

* * *

Восемь месяцев спустя

Здесь точно не может пахнуть детской присыпкой, грязными подгузниками, и… ну и всем остальным, чем там от детей пахнет? Но я чувствую. Чувствую этот запах, будто он внутри меня живет. Стою на улице, у главного входа в роддом, трясусь с ног до головы, грызу ногти, то поднимаюсь по ступеням, то спускаюсь обратно, в раз тысячный смотрю на телефон, следя за временем и… И ЧУВСТВУЮ ЭТОТ ЗАПАХ. Судя по всему, это душком из недалекого будущего веет.

Опускаю пятую точку на ступеньку и с силой провожу ладонями по лицу. Отстукиваю пятками по плитке. Ковыряю пальцы. Прячу пальцы в карманы. Достаю связку ключей и раскручиваю на каждом пальце по очереди. Прячу ключи обратно и рассматриваю ногти на пальцах, словно карты Таро раскинул, а понять, что к чему вот ни хрена не могу.

— Молодой человек, вам нехорошо?

— Да. То есть — нет. Я… нормально все, — как псих последний отвечаю проходящей мимо пузатой будущей мамаше, но та блин заботу проявляет, практикуется походу, не отстает.

— Мне позвать кого-нибудь?

— Угу… адекватного меня позови, — мямлю себе поднос, все сильнее отстукивая пяткой по плитке.

Беременная уплывает в двери роддома. Провожаю ее взглядом и понимаю, что так сильно кусаю губу, что на языке привкус крови чувствую.

И тут как заорет кто-то. Надрывно — воплем диким. И я как подпрыгну на месте, и копчиком как ударюсь… Вот давно я так не матерился… очень давно. Рожающие эти воплями своими до инфаркта кого угодно довести могут, клянусь — чуть не случился. Аж за сердце хватился…

Черт. Мне б сейчас нашатыря понюхать, или успокоительного пару пилюлек выпить. Совсем крыша едет.

Лиза там. А я здесь.

Лиза ТАМ. А я ЗДЕСЬ.

Ни черта это не правильно.

— А, да пофиг, — срываюсь с места и как шальной мчусь вверх по ступенькам как вдруг визг шин и громкий возглас: "Ма-а-акс. Сто-о-ой", как по команде заставляют остановиться.

Пф-ф… ну это надо видеть.

Две отполированных тачки S-класса с визгом шин по асфальту как попало влетают на роддомовскую парковку и, не успевают стихнуть двигатели, а из дверей уже вовсю вываливают знакомые лица.

— Тебе нельзя к ней, — орет Зоя, на ходу тыча в меня пальцем. — Там операция полным ходом идет.

— Да как бы я в курсе уже, — рявкаю, ни то на нервах, ни то со злости, и руками всплескиваю. — А вы чего так долго тащились? Она там уже полчаса как рожает, — быстро сбегаю вниз и с диким возмущением и огнем в глазах смотрю на каждого по очереди; такое чувство, будто это я беременный, будто я рожаю.

— Так пробки ведь, — разводит мой папаня руками. — А я как бы не всесильный.

Ну вот папаша мой. Всех пособирал. А предварительно — за три дня до запланированного кесарева, — всех в столицу перевез. И "всех", это реально означает ВСЕХ их. Маму и папу Лизы, бабушку Лизы, Зою, Чачу, Ярика с его женой и малым… Всю Лизину беременность на себя роль заботливого деда примеряет — папаша мой. Уже во второй раз, кстати, примеряет. Первый внук-то у него — Ярика пацан. А я хоть все еще и плохо с отцом лажу, но не полный дурак, чтобы из-за гордости своей здоровьем Лизы рисковать, так что, скрипя зубами, но принимаю все, что он предлагает и делает для нас.

В общем, в столице мы все. В одном из лучших роддомов, что тоже дело рук моего папаши. Он для Лизы все организовал, все подготовил… уж больно нравится ему дедом быть.

Кто бы мог подумать.

На протяжении всего срока беременности ее наблюдала целая бригада лучших, высококвалифицированных врачей: трансплантологи, иммунологи, акушеры, педиатры, нефрологи… Кого там только не было. Все девять месяцев, считай, из медицинского центра не вылезали, и сложно представить, но Лизе это даже нравилось. Она назвала это "началом проявления заботы о нашем малыше". Точнее — малышки. Девочка… девочка у нас будет, ага. Главное, чтобы эта девочка моей девочке проблем не наделала. Такое чувство, что я все эти месяцы в огромном чане с кипятком варился. Даже вдоха полной грудью сделать не мог — больно до сих пор, стальным обручем стягивает.

Ну не могу я… Не могу не думать, не могу избавиться от этих чертовых мыслей, что что-то может пойти не так. Что я, бл*ть, сознательно на этот риск пошел, что Лизе мозги на место не вставил, пусть даже и злилась бы на меня, обижалась, ненавидела… Она… она не понимает. Никто, черт, не понимает, что это не шутки ни хрена. Что пересадка сердца — это тебе не протез зубной поставить. И такое чувство дикое, что я один из всей нашей родни адекватный, а они — идиоты, улыбаются, смеются, распашонки покупают…

Верно Чача говорил — трус я. Да, трус. Потому что боюсь за нее больше, чем за кого-либо в этом мире. Я не могу, не хочу, не готов рисковать жизнью моей жены, какой бы счастливой она не выглядела, выбирая ребенку имя, цвет обоев в детскую, бутылочки, пеленочки, ванночки-шманночки и прочую дребедень… А я смотрю на это все и заставляю себя ей улыбаться.

Я жалок, да?..

Крыша с концами едет. Не могу взять себя в руки. Не могу выкинуть из башки эту страшную картину, когда во время операции вдруг что-то начинает идти не так. Прям перед глазами это стоит.

Боже…

— Накапайте ему чего-нибудь, — кивает мой отец бабушке Лизы, и та мгновенно запускает руку в свою мини-аптеку внутри дамской сумочки.

— Ну как ты? Держишься? — Чача ободрительно улыбается и хлопает меня по плечу, ведя к дверям роддома.

— А не видно? — нервно усмехаюсь и оглядываю Чачу с ног до головы. Укладку сделал, побрился и даже костюмчик нацепил. И уже как полгода назад, а то и больше, жирок сбросил, к спорту вернулся, курить и напиваться в хлам перестал. Даже горжусь. Красавчик.

— Ну, я типа… подготовился типа, — мямлит смущенно, заметив мой взгляд, и стряхивает с плеча невидимую пылинку.

— Давайте все в холл, — Отец Лизы открывает перед нами двери. — Ветрено тут слишком.

К слову — нервы сдают не у одного меня.

В отделение никого не пускают. В операционную тем более не пустят. А усидеть на месте, кроме бабули, никто не может — как группка идиотов, меряем холл роддома шагами и время от времени бурчим что-то себе под нос. Начинаю подумывать, что у бабули в сумке не только обычное успокоительное и корвалол припрятаны.

— Да сядь ты уже.

Оборачиваюсь на голос Зои и вижу, как та, ухватив Чачу за руку, резко тянет его вниз, усаживая рядом с собой.

— Ты хоть позавтракать успела? — тихонько спрашивает у нее Чачик.

Зоя качает головой:

— Да какое там… Кусок в горло не лез.

— Твою мать, почему так долго? — продолжаю важное шествие из угла в угол.

— Не ругайся, Максимка. Не хорошо.

— Простите, бабуль.

— Я кстати раньше думал, что у тебя глаза карие, — вновь шепчет Чача, до ушей заливаясь краской, видимо думая, что не слышит никто. — А они вон какие у тебя… красивые. И брюнеткой тебе лучше.

— Это называется "шатенка", — до отвращения миленько улыбнувшись, отвечает Зоя и меня невольно перекашивает. Да эта девчонка просто не умеет так улыбаться. Эта девчонка — настоящая катастрофа. Но видимо Чачика это не волнует.

— М-м-м… — со знанием дела кивает Чача и нелепо повторяет: — Шатенка-а-а… Тебе, правда, очень идет.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Ну все.

— Чувак, блин, если ты к ней подкатить решил, то выйдете на улицу и там любезничайте. У меня и так котелок закипает, черт.

— Максимка…

— Простите, бабуль.

Не могу сказать, сколько времени прошло, когда к нам вышел врач, сообщив, что операция прошла успешно, — кажется, что целая вечность. Я целую вечность сходил с ума, а потом вдруг… в один удивительный миг целая гора свалилась с плеч и из глаз невольно потекли слезы. Слезы счастья, слезы радости, облечения, и таких чувств, о которых я и понятия не имел. Не знал, что возможно чувствовать нечто подобное.

С Лизой все в порядке… Боже… спасибо, Боже. Прости меня, идиота, за все. Черт. Черт, моя девочка справилась… Все хорошо. С ней все хорошо.

Он же не врет, да? Не врет?

— Говори правду, — бешеными глазами вдруг на доктора смотрю и требую ответа.

Улыбается, с пониманием, что ли. Хлопает меня по плечу и заверяет со всей уверенностью, что моей жене больше ничто не угрожает. Что скоро она проснется, и я смогу ее увидеть.

Я смогу увидеть мою Лизу.

— Папаша, с ней все, правда, хорошо. Можете расслабиться, — добавляет доктор, и первым делом я почему-то смотрю на отца Лизы, затем на своего, и только потом понимаю, что это я… я — папаша. Это обо мне говорят.

Я — папаша?..

— Поздравляю, — улыбается доктор, и я больше не слышу их разговора с родителями Лизы.

Я сползаю по стене, позволяя капелькам влаги сбегать по щекам и ничего не вижу, ни о чем не думаю, я просто… я просто раз за разом, как полный псих, убеждаю себя, что с Лизой все в порядке. Что она справилась.

В те минуты я ни разу не задумался о ребенке. О нашем с Лизой ребенке. Для меня было не важным все то, что было важно для остальных: какой у девочки вес, какой рост, каково общее состояние…

Спустя время, когда я буду вспоминать о том безразличии, мне будет стыдно за себя, мне будет смешно, мне будет грустно… И, в то же время, только так я смог узнать, что такое быть просто счастливым, а что такое — быть самым счастливым на свете… потому что мне было с чем сравнить. Потому что тогда, в тот миг, все мои мысли были заняты лишь моей женой, мое сердце целиком и полностью принадлежало ей одной, и я даже не подозревал, даже представить себе не мог, как скоро моим сердцем завладеет еще один человечек.

Миг, когда я услышал ее плачь… Миг, когда маленькая нежная ручка обхватила мой палец, а самые прекрасные голубые глазки из всех, что я видел, посмотрели в мои, стал самым лучшим мигом в моей жизни и это никогда не изменится. Дыхание перехватило, сердце превратилось в большое крылатое создание, так неистово трепещущее в груди, что казалось, у меня самого выросли крылья. Я готов был взлететь. Я научился летать.

Я держал в руках маленького человечка, которого подарила мне самая прекрасная девушка в мире.

Я держал в руках настоящее, бесценное чудо, несравнимое ни с одним из чудес во вселенной.

Как же глуп я был. Как же был слеп… Не понимал, что счастье может быть материальным, самым что ни на есть живым… Не понимал, что моя любовь к Лизе настолько велика, что невозможно будет не полюбить кроху, что так не нее похожа. У нее такие же глаза… бездонные, чистые… И она светится… даже ярче, чем ее мама.

Это… моя дочь. Мое сокровище. Мой новый смысл жизни — еще один ее смысл.

Никогда не забуду, что испытывал в тот момент, потому что это ни с чем не сравнимо, это невозможно описать ни одним из самых чувственных и высокопарных слов. Не уверен, что такое слово вообще существует. Это… то, что творилось со мной в те прекрасные минуты, когда я впервые увидел свою дочку, можно лишь чувствовать сердцем.

— Спасибо, — первое, что я сказал Лизе, как только меня пустили к ней в палату. Осторожно обнимая ее, целовал лицо, шею, руки. — Спасибо… — рыдал вместе с ней в унисон, так широко и так счастливо улыбаясь, как еще никогда в жизни. Эта новая ступень счастья в нашем маленьком с Лизой мирке, в котором сегодня стало на одного жителя больше.

— Я так тебя люблю… — моя еще слабая девочка, прошептала едва слышно.

Позволил себе осторожно прилечь рядом, взял ее ладонь в свою, гладил по волосам и шептал на ухо, какая она у меня сильная и смелая. Самая. Самая любимая, самая нежная, самая удивительная… Моя Лиза.

* * *

Шесть лет спустя

— Сильнее. Еще сильнее. Ну, пап, давай.

— Лиз, если я раскачаю сильнее, упадешь и разобьешь колени.

— Ну и что? Меня Костя все равно будет любить. Он говорит, что я красивая. Качай, давай, па-а-ап.

— Какой еще Костя?

— Который со мной за одной партой сидит. Он мне вчера рисунок нарисовал и сказал, что теперь я — его девушка. Ну, ты будешь раскачивать, или как?

— И… и что ты ему ответила?

— Сказала, что подумаю.

— Но он тебе нравится?

— Ну-у… наверное. Костя всем нравится. Даже Светке.

— Да уж… Кости, они такие. И что нарисовал тебе?

— Да так… Сердце на целый лист. Сказал, что теперь его сердце принадлежит мне. Так глупо.

— Точно.

— А почему ты смеешься?

— Да так.

— Мама говорит, что я должна дать ему шанс.

— Мама так говорит?

— Ага.

— Значит, слушай маму. Она плохого не посоветует.

Content

Елена Филон
ШАКАЛОТА
ДИЛОГИЯ

ШАКАЛОТА ПТИЧКА В КЛЕТКЕ

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

ШАКАЛОТА ЦЕНА СВОБОДЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

ЭПИЛОГ

ШАКАЛОТА БОНУС

Часть 1

Часть 2