Доленга-Мостович Тадеуш

Мир госпожи Малиновской

Annotation

Нередко любовь и жалость ходят рядом. Вот так одна красивая, элегантная женщина пожалела простого клерка и сама не заметила, как влюбилась в него. Мужчина был беден, но женщина использовала все свои возможности и влияние, чтобы устроить возлюбленного на престижную работу, открыть для него новую жизнь. И вот он стал заместителем директора той фирмы, в которой когда-то был всего лишь клерком. Мужчина делает карьеру, уничтожая реальных и потенциальных конкурентов гнусными и жестокими способами. Его чувства к женщине начинают остывать… Неужели он забыл, что обязан ей всем? Забыл, как она любила его?…

Тадеуш Доленга-Мостович

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Тадеуш Доленга-Мостович

Мир госпожи Малиновской

Роман

© DepositPhotos.com / rbvrbv, ysbrand, обложка, 2018

© Photochrom Print Collection [Public domain], via Wikimedia Commons, обложка, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2019

Глава 1

Для него это было как гром среди ясного неба. Сперва он даже хотел заявить госпоже Собчик, что это ложь, еще одна отвратительная офисная сплетня и ей не стоит повторять подобные новости. Потому что она назвала это именно так:

– А вы слышали, господин референт, в Закопане о нашей новости? Госпожа Богна выходит за господина Малиновского.

Он почувствовал, как приливает к лицу кровь, и склонился над выдвинутым ящиком стола. Взглянув на свои руки, бесцельно перелистывающие бланки, он попытался успокоиться.

– Не слышал, – ответил Борович.

– Осенью должна быть свадьба. Это вроде бы секрет, но все знают. Я полагала, что господин директор вам об этом писал. Кто бы мог подумать! Хотя господину Малиновскому нечего поставить в вину…

Борович, чувствуя, что перехватило горло, сглотнул, решительно задвинул ящик и спросил:

– Это все сметы?

– Да, кроме тех, что во время вашего отпуска заполнял сам господин Ягода.

– Спасибо.

Когда она вышла, он вскочил и подошел к открытому окну. Такого он не ожидал. Возвращаясь из отпуска, он, конечно, предполагал, что за время его отсутствия могло кое-что измениться. Даже некоторым образом опасался этого. Именно это не давало ему спать ночами и сегодня заставило с утра пораньше отправиться в контору. Но по дороге он совершенно успокоился. Громадное здание строительного фонда, видимое издалека в этот ясный солнечный день, его мощный контур, вырастающий из зелени деревьев, и неизменность Варшавы даже позволили ему улыбнуться собственным опасениям.

На самом деле, если он чего и мог желать, так это именно изменений, любых, хотя бы письма об увольнении, которое наконец-то прервало бы бессмысленное существование клочка мха, вросшего в дальний угол бетонной глыбы. Но новость обрушилась на него именно как гром среди ясного неба. Он с самого начала прекрасно знал, что Собчик говорила правду. Вспомнил оба письма Ягоды. Были там некие намеки, которым он не придал значения.

«Которым я не пожелал придать значение», – поправил он себя с каким-то сердитым удовлетворением.

Ягода смотрел на жизнь слишком просто, слишком практично, чтобы писать о вещах незначительных, о бессмысленных мелочах. Как-то написал: «Малиновский нанял каяк и целыми днями пропадает на Висле с госпожой Богной Ежерской, учит ее грести…» А в другой раз передал ему поклоны от «г-жи Ежерской и Малиновского».

«Неужели он допускал, что мне может быть до этого дело?… Глупости!»

Он взглянул на великолепный стол начальника, возвышающийся посереди конторы, словно огромный алтарь. Ягода и правда относился к этому предмету с пиететом, священнодействовал за ним. Сходство с алтарем подчеркивала строгая симметрия расставленных на нем предметов: две лампы, две чернильницы, два пресс-папье, два стакана с карандашами, два телефонных аппарата (внутренний и городской), с одной стороны – ножницы, с другой – линейка, две пепельницы, а посередине, в центре всего этого, естественно, пачка белой бумаги. Этот стол представлял собой центр существования и ось интересов Ягоды, и Боровичу и в голову не пришло бы, что этот человек мог в здании строительного фонда уделить хотя бы долю своего внимания чему-то, что не имело отношения к его служебным обязанностям. И все же Ягода многое замечал и даже, похоже, подозревал, что сближение госпожи Богны и Малиновского имеет какое-то значение для Боровича, что это станет для него громом среди ясного неба.

– Ну, не надо преувеличивать, – буркнул Борович.

Сравнение с громом пришло в первый момент. Поскольку все это действительно было для него полнейшей неожиданностью. И неприятной, очень неприятной. Он уже не имел никаких прав выставлять счет судьбе – и в отношении госпожи Богны, и в отношении самого себя. На самом деле не было повода хоть как-то реагировать на происходящее. Он любил госпожу Богну, ценил ее, знал, знал почти со времен ее учебы в пансионе, бывал у нее – но это все. Никогда он не питал никаких надежд, которые выходили бы за рамки простой дружбы. Да и не хотел надеяться на что-то большее. Он вообще об этом не думал. И вдруг – Малиновский! Что за глупость! Ее станут называть «госпожа Малиновская», «жена Эвариста», и она будет спать с ним в одной постели.

Борович пожал плечами и с туповатой оторопью подумал, что вот сейчас явится Малиновский, придется с ним целоваться, здороваясь, а потом лицезреть его в конторе семь часов каждый рабочий день. Столы их были составлены, они пользовались общей картотекой. Подумать только, вначале, получив работу в фонде, он радовался этому близкому соседству! Ну, может, и не радовался, но ему было приятно, что рядом – университетский приятель, которого он знал столько лет. На самом деле в университете их ничто не объединяло – но ведь ничто и не разделяло! Боровичу даже казалось, что он испытывает нечто вроде симпатии к Малиновскому, которого вообще-то не любили и считали полным нулем.

Сильными сторонами Малиновского были, несомненно, его скромность и приверженность морали. Уже будучи студентом, он состоял в организации харцеров[1], не принимал участия в дружеских попойках и одевался недорого, но всегда чистенько, жил на скромное содержание, присылаемое матерью, которая владела небольшой аптекой в городке на Сандомирщине. После смерти матери он бросил учебу и исчез с горизонта. Борович повстречался с ним только здесь, в строительном фонде. Как и в университете, Малиновский не пользовался успехом у женщин. Был симпатичным, да, это следовало признать, и даже весьма симпатичным, но вести себя с женщинами он не умел, избегал их, и Борович никогда не слышал ни об одном его романе. В студенческие годы это даже было темой для резковатых шуточек, но нынче, естественно, они ни о чем таком не говорили.

Борович не мог понять, отчего бракосочетание госпожи Богны и Малиновского показалось ему чем-то непристойным. Было нечто неуместное в том, что она выбрала именно его. Окажись на его месте любой другой, тот же Ягода – и Борович не испытывал бы столь сильного внутреннего протеста.

– Нет, дело не в ней, а в ее выборе, – попытался он объяснить себе причину своего возмущения, и это заметно его успокоило.

Кроме того, до осени многое могло измениться. Месяц – это долгий срок. А может, все еще не решено окончательно?… В конторе любые слухи почему-то превращались в аксиомы. Но, в любом случае, хорошо, что он узнал обо всем не от самого Малиновского.

В коридоре раздались быстрые тяжелые шаги, дверь резко отворилась, и на пороге встал Ягода. Его узкие губы раздвинулись в ухмылке, красное лицо с бугристой кожей лоснилось.

– Как вы? – Он протянул Боровичу маленькую сильную руку. – Правильно сделали, что приехали. Работы по горло. Как там в Закопане, нормально?

– Спасибо. Погода была чудесная, – сказал, пожимая ему руку, Борович.

– По горам не ходили, а?… – Ягода коротко засмеялся. – Уж я вас знаю!

– Вы не ошибаетесь.

Они, собственно, были друг с другом на «вы», но порой в порыве чувств Ягода обращался к нему дружески-приказным тоном, немного панибратски. И в иные моменты эта манера разговора доставляла Боровичу смутное удовлетворение.

– Я видел вашего брата, – начал Ягода, раскрывая пухлую кожаную папку. – Неплохой парень. Только весь на нервах. Пытается получить отсрочку от армии.

– Вы были в Кракове?

– Был. Вам следует выбить это из его головы. Учеба учебой, но такой школы, как в армии, нет нигде. Малиновского еще не было?

– Нет.

– В последнее время он любит опаздывать, – без нажима произнес Ягода, вздохнул, словно собираясь что-то добавить, но только кашлянул и взял телефонную трубку.

Борович принялся разглядывать завалы бумаг. Были здесь планы и сметы частных домов, чьи владельцы просили долговременные ссуды для завершения строительства. Это имело к Боровичу отношение лишь постольку, поскольку он мог рассматривать каждый проект с точки зрения эстетики, полезности строительства и его длительности. Стороны правовую и финансовую прорабатывал Малиновский, а окончательное решение принимал Ягода, после чего акты шли к директору на утверждение.

Два года назад, когда Борович получил эту должность, его еще интересовали все эти планы, стили, целесообразность строительства. Он вел переписку с просителями, требовал изменений, переделок, улучшений, а те проекты, которые ему нравились, пытался продвигать. Теперь же он исполнял свои обязанности механически. Проверял, рассчитывал, фиксировал, после чего к верхнему правому углу акта цеплял скрепкой листок с примерно таким текстом: «Противоречит параграфу 23 устава от такого-то числа, не соответствует пунктам 3, 7 и 14 предписаний от такого-то числа, не соответствует правилам строительного фонда, статье 9, части „с“».

Нередко Ягода, который фанатично продвигал строительство, возвращал ему замечания со словами:

– Господин Борович, так нельзя. Вызовите клиента и объясните ему, в чем он неправ. Тут очевидно незнание предписаний. Мы не можем погрязать в бюрократии.

– Но дом уже возведен под крышу, что-то менять там поздно, – возражал Борович.

– Значит, нам придется пойти на какие-то уступки.

– Против устава?

– Устав – для людей, не люди для устава, – заявлял Ягода.

Порой еще и добавлял:

– Из-за этой австрийской формальности все рухнет.

Сам же был если не формалистом, то по меньшей мере ригористом. Все уставы и предписания он знал наизусть, к тому же его родиной были территории, при Разделах[2] отошедшие к Австрии. Возможно, поэтому он не выносил ничего, что напоминало ему Австрию. Было это всем известной слабостью Ягоды. Если он пускался в какую-то дискуссию, а кто-то начинал говорить об австрийскости его взглядов, он сразу же пасовал.

Борович положил на стол Малиновского уже вторую проработанную папку, когда тот наконец явился. Был в светлом – слишком светлом для конторы – костюме, его дополнял ярко-синий галстук. Он поздоровался с Боровичем, как всегда, с ни к чему не обязывающей сердечностью.

– Ты приехал! Прекрасно выглядишь! Мы по тебе соскучились. Дважды приходил к тебе барон Денхофф. Очаровательный человек. Господин из господинов… Да. Чудесная нынче погода. Ну, и как ты?… – Не дожидаясь ответа, обратился к Ягоде: – Здорово, Кази! Не злись из-за того, что я припозднился. Видишь ли, трамваи очень часто того…

Ягода молча пожал ему руку и вернулся к работе. Заговорил лишь какое-то время спустя:

– Вам не кажется, господин Борович, что некоторые тут и до самой смерти не отвыкнут от школярских отговорок?

– Кази, ты это меня имеешь в виду? – вскинулся Малиновский.

– Тебя.

– Ну, знаешь ли!..

– Знаю.

Борович бросил взгляд на вскинутые в возмущении руки Малиновского. На пальце правой руки блестел сапфир в старой ренессансной оправе – перстень госпожи Богны. Это было действительно больно и невероятно обидно. «Обидно за госпожу Богну», – уточнил он. И неожиданно накатило горькое: «Почему?!» Если такой человек был выбран ею, то, как видно, он это заслужил, как и она его. Наверное, она нашла в Малиновском черты, которые посчитала достойными, – но тогда не ошибался ли он в своей оценке этой женщины?…

– Стефан, призываю тебя в свидетели! – обратился Малиновский к Боровичу. – Видишь, как давит иерархия!

– Если не хочешь проблем, – тут же отозвался Ягода, – не напоминай мне, что я твой начальник! Лучше не напоминай!

– А что, ты меня в угол поставишь?

– Нет, но хотелось бы, чтобы ты был более пунктуальным. И я больше не желаю выслушивать твои отговорки. Хорошо?

– Но, любезнейший Казик, – мягко начал Малиновский, – зачем гневаться? Я шутил. Ты и сам знаешь, что я шутил. Но если тебя это задело, приношу глубочайшие извинения.

Он взглянул на Боровича и подмигнул ему.

– Ни к чему извиняться, – недовольно скривился Ягода, – только дети извиняются. А если ты мужчина, то либо что-то делаешь и несешь за это ответственность, либо не делаешь совсем. По крайней мере, я так думаю.

Он встал, с грохотом отодвигая кресло, поправил одно из пресс-папье, что передвинулось к центру стола, прихватил кипу бумаг и вышел.

– Так он думает! – Малиновский заговорщически ухмыльнулся.

Борович не отводил глаз от плана и ничего не ответил, так что Малиновский кашлянул и добавил после паузы:

– Вот что значит сельское происхождение. Бескультурщина. Даже шуток не понимает… Все еще сидит в нем офицер. Офицеры любят приказывать. Но я не рекрут, который должен стоять по стойке «смирно» перед господином майором.

– А ты ему так и скажи, – бросил Борович.

– Что?

– Что слышал.

– Мне что, в глаза ему такое говорить?… Зачем же портить отношения? У меня нет желания дрессировать бескультурщину. Отец его работал литейщиком на заводе Шульца на Подгуже. Чего тут требовать?! Пфе!.. – Он пожал плечами и закурил. – Для сына литейщика сидеть в такой конторе и быть начальником – пик карьеры, – продолжил Малиновский. – Как он там говорит: «Напряженная работа на своем участке»… Ха-ха-ха… Не думаешь, что это звучит двусмысленно? Кстати сказать, знаешь уже анекдот о еврее, который хотел продлить срок кредита?…

– Не люблю анекдотов, – буркнул Борович.

– Какой-то ты смурной, а?… Возвращение из лона природы в городской шум. Да, понимаю.

Борович нахмурился.

– Прости, – он старался говорить спокойно, – у меня тут сложные расчеты.

Малиновский кивнул и замолчал. Тоже принялся за работу, но потом начал тихонько насвистывать. Время от времени поглядывая на него, Борович видел полные красные губы, высокий, хорошей лепки лоб и уже редеющие, но еще шелковистые и волнистые волосы. Чуть ли не впервые он смотрел на него внимательно. В красоте Малиновского, в красоте, несомненно, благородной, таилось все же что-то нагловатое, что-то тривиальное. Улавливалась в этих почти классических чертах некая ложь. Гладко выбритая кожа, ясный лоб и даже маленькие, тщательно подстриженные усики были как будто этаким поверхностным слоем. Сейчас Боровский не видел его глаз, но старался вспомнить их выражение. Они тоже были красивые: темно-ореховые, с необычным блеском, а ресницы черные как смола. Вот только выражение этих глаз оставалось неуловимым.

Внезапно он вспомнил разговор с госпожой Богной, еще зимой. Она тогда сказала:

– У него глаза необычайно хороши.

– Но без выражения, – заметил он равнодушно.

Тогда она засмеялась и обронила, словно нехотя:

– Это зависит от того, на кого он смотрит.

– Ну, на вас-то, естественно, он смотрит сладострастно и с восторгом.

Она ничего не сказала, но если бы Борович обратил тогда внимание на ее молчание… Когда же это было? В январе, да, кажется, в январе. Перед возвращением гендиректора. Он тогда относил в его кабинет заключение на подпись. Госпожа Богна в то время уже была увлечена Малиновским.

Как же это банально: секретарь гендиректора и референт Малиновский… Да… Хотят сообщить, что их бракосочетание состоится тогда-то и тогда-то… Брр… Что же выражает взгляд этого дурня, когда он смотрит на нее? Естественно, это глуповатое выражение, самое обычное. Желание ею обладать – и только. А для женщины, да, для женщины это будет мудрейшее выражение. Для всех них. Среди женщин нет личностей. Разница – лишь в характерных чертах психики, фундамент же остается неизменным: служить виду, плодиться, подбирать для этого самые подходящие экземпляры самцов. Госпожа Богна умна, сообразительна, чувственна. В этом ей нельзя отказать. Но все это становится несущественным, когда пробуждается простой инстинкт, примитивнейшая всесильная сила плазмы, содержащейся в…

– Как полагаешь, Стефчик, он обиделся?

Борович непонимающе посмотрел на Малиновского:

– Кто?

– Да Ягода! Он какой-то отрешенный. Не хотелось бы, чтобы он против меня настроился. Может серьезно навредить.

– Ну хватит уже! – возмутился Борович. – Как можно подозревать Ягоду в чем-то подобном? Я убежден, что ты и сам в это не веришь. В противном случае это было бы с твоей стороны отвратительно.

– Ну да, ну да, – быстро согласился Малиновский. – Я просто так сказал, да сейчас могу и не слишком-то беспокоиться о Ягоде. Старик очень мной доволен и, уверяю тебя, будет доволен и впредь. – Он рассмеялся и, отложив перо, спросил: – Ты ведь уже слышал?…

– Что? – равнодушно произнес Борович.

– Хм… Я никому об этом не говорил, но тебе могу – как другу. Я женюсь на Богне.

Борович хотел вскочить и бросить ему в лицо, что отказывается называться его другом и что госпожа Богна не могла сделать ничего глупее этого.

– Поздравляю, – процедил он.

– Гляди! – Малиновский вытянул руку. – Вот оно, счастье.

Перед глазами Боровича блеснул крупный сапфир.

– Неплохой камешек, верно? – спросил Малиновский. – Триста лет в одной семье! Стоит он пару монет, а? И на пальце красиво смотрится. Ну, не на всяком. Представь такой перстенек на пальце Ягоды. Словно цветок на кожухе. Эти его короткие пальцы и бледные ногти… Но на твоем смотрелся бы первоклассно. На, примерь.

– Нет, нет! – Борович отодвинул перстень, пытаясь скрыть отвращение.

– Почему? Такие перстни только для породистых рук. А у тебя они очень породистые. Надень.

– Да хватит!

– Ах, что за предрассудки! – Он взял перстень. – Но руки у тебя породистые. У меня красивей, но у тебя куда породистей…

Он глядел на свои руки, барабаня пальцами по бумагам. Наконец спросил:

– Как полагаешь, я ведь не сделал глупость, согласившись жениться на Богне?

– Не понимаю… – начал Борович сквозь зубы, но оборвал себя.

– Ну, видишь ли, у нее и приданого нет. Так, мелочи. А я ведь не могу позволить, чтобы моя жена работала. Это, конечно, сказки, что генеральный ее любит. Но мне вовсе не хочется, чтобы моя жена была служащей, потому что…

– Дружище, – прервал его Борович, – прости, но это настолько личное, что я… Впрочем, я в этом опыта не имею… И… давай сменим тему.

Малиновский хотел что-то сказать, но тут зазвонил телефон. Боровича вызывал гендиректор. Он встал и быстро вышел. В коридоре остановился, вытер со лба пот и вздохнул.

Кабинет генерального находился на третьем этаже. Следовало пройти по длинному коридору, спуститься по широким мраморным ступеням, миновать два больших зала, откуда доносился шум машин, красивую приемную, где сидело несколько человек, и войти в секретариат. Служащие входили в кабинет директора отсюда, а не через приемную. Борович заметил, что госпожи Богны нет за столом, поздоровался с блеклой блондинкой, барабанящей по клавишам пишущей машинки, и постучал в большую дверь, хотя над ней горела красная лампочка – знак того, что директор занят.

Кабинет Шуберта, огромное помещение с двумя окнами от пола до потолка, всегда удивлял Боровича. Его вызывали сюда нечасто, поэтому он никак не мог привыкнуть к такому нагромождению контрастов. Между окнами, скрытыми за дешевыми шторами, на стене раскинулся флаг с белым орлом, ниже висели два портрета глав государства, разделенные скрещенными ружьями. За тяжелым гданьским столом черного дуба стояли желтое винтовое американское кресло и тростниковая корзинка для мусора. На противоположной стене висел превосходный гобелен, изображающий Афродиту, выходящую из раковины, и именно наготу богини, в самой нескромной ее части, заслоняли скрещенные корабела[3] и простая сабля в железных ножнах. Над гобеленом в овальной позолоченной раме присягал народу на краковском рынке Костюшко[4], под гобеленом стоял столик красного дерева, а на нем – большая японская ваза с целым пучком прозрачных целлофановых цветов, под столиком же был расстелен ловицкий полосатый ковер, на котором стояли два роскошных клубных кресла. В правом углу кабинета, ближе к бюро, на персидском ковре высился американский столик с пишущей машинкой, а рядом – вольтеровское кресло, в котором гендиректор сидел, когда что-то диктовал, чуть дальше – американский шкаф с ролетой. В левом углу было нечто вроде будуара: современный мебельный гарнитур, широкая софа, напольная лампа, накрытая батиком, и круглый ореховый стол, на стеклянной столешнице которого были разложены книги. Этот уголок выглядел бы почти мило, если бы не два бюста, стоявшие за софой на высоких палисандровых колоннах: гипсовый Сократ и бронзовый Наполеон. С потолка на толстой цепи свисала готическая люстра со свечами, тевтонская, кованная из красной меди. На стенах, на цветных коврах или прямо на золотистых обоях было развешено множество планов, фотографий и набросков зданий – церквей, фабрик и домов, построенных благодаря финансированию строительного фонда.

Под одним из таких планов как раз и стояли директор, госпожа Богна в черном платье и начальник отдела Ягода. Мужчины отчаянно спорили, а госпожа Богна улыбалась и заламывала руки. Она похудела, а ее светлые пепельные волосы казались еще более светлыми из-за загара.

«Будущая госпожа Малиновская», – подумал Борович, испытывая при этом какое-то бессмысленное умиление. Когда она повернула голову и радостно улыбнулась ему, он сразу перестал верить в это обручение, в Малиновского, в каяк. Забыл обо всем.

– А вот и господин Борович! – воскликнула она.

Прежде чем он успел поздороваться, Шуберт подпрыгнул, словно на пружине.

– Борович! Иди-ка сюда! Скажи, что это вовсе не идиотизм! Майор, не мешай! Иди сюда, Борович!

– Мое почтение, господин генеральный директор, – поклонился Борович, протягивая руку навстречу руке директора. Но тот этого не заметил, схватил его за плечо и, подтолкнув к стене, постучал в рамку плана:

– Гляди! Ягода хочет позволить вырубить этот лес и построить спортивную станцию…

– Стадион, – поправил Ягода.

– Да все равно! Но это же загрязнит Вислу! Мы и так уже дали этим легкоатлетам кучу денег на базу, другим – на клуб. А теперь отдать им еще и это…

– Мы не можем им это отдать, – деловито отозвался Ягода, – поскольку это их собственность, господин директор. Но лес все равно вырубят…

– Да не вырубят, если не позволим им там строить! – Директор в гневе вытаращился на него. – Говорю вам, майор, не вырубят!

Его седые, коротко постриженные волосы, казалось, встали дыбом на круглом черепе, красно-синий нос распух, а его весьма мощное туловище раскачивалось вперед-назад на коротких расставленных ногах. Он казался разъяренным пьяницей, который вот-вот бросится на противника с кулаками. И Боровичу так понравилось это сравнение, что только через минуту он вспомнил: этот «пьяница» – добрейшей души человек, который в жизни не выпил и капли алкоголя, который в своей под машинку остриженной голове носил невероятные знания, а неуклюжими этими руками он написал прекраснейший труд по ботанике, который читается как поэма. Борович Шуберта не любил. Не любил, поскольку не мог его понять. Он был настолько же противоречив, как и его кабинет. Был шумным, скандальным, невыносимо назойливым, ужасно одевался, задевал вас каждым издаваемым звуком и каждым своим движением. И при этом славился какой-то детской добротой, мог часами ходить по своему саду в Колонии Любецкого[5] и, задумчиво улыбаясь, наблюдать за цветами. Если он кого-то оскорблял, что случалось с ним часто, то старался как можно скорее извиниться перед обиженным или перед тем, кто показался ему таковым.

Обо всем этом Борович знал не столько из собственного опыта, сколько со слов госпожи Богны, которая сейчас увела его в сторону.

– Вы хорошо отдохнули, Стефан? – спросила она.

– Да, спасибо. Но разве директор…

– Ах, он уже позабыл, что вызвал вас к себе. Впрочем, он наперед знает, что согласится с господином Ягодой, и, что важнее, сам господин Ягода тоже совершенно в этом не сомневается.

Борович посмотрел на них. Эти двое уже отошли в сторону и уходили все дальше, поскольку Шуберт с яростью напирал, Ягода же сосредоточенно отступал на заранее подготовленные позиции. То есть к столу директора, где лежал готовый для подписи акт субвенции на строительство стадиона.

– Одного я не понимаю, – сказал Борович, – отчего Ягода так всерьез аргументирует, если результат предрешен?

– Майор? Но он же все привык воспринимать всерьез! Чувствовал бы себя плохо, если бы кто-нибудь подумал, что он несерьезно относится к руководству. Предпочитает считать, что он и правда вырвал эту субвенцию у директора с боем и что сумел его убедить. Разве вы не знаете, что Ягода как минимум раз в месяц пишет заявление об отставке? Это последний аргумент. Становится по стойке смирно и говорит: «Из-за серьезных разногласий, господин директор, прошу уволить меня с занимаемой должности». И говорит это с похоронным выражением лица, хотя наперед знает, что Шуберт не считает свои возражения нерушимой стеной…

Борович слышал, что она говорит, однако почти не вникал в суть сказанного. Не мог оторвать взгляда от ее губ, которые двигались синхронно со словами и улыбками, от глаз, лучившихся теплом и светом.

«Нет-нет, – повторял он мысленно. – Я вовсе не влюблен в нее. Она всего лишь дорога мне, нужна как воздух. Рядом с ней я чувствую себя по-другому, по-другому думаю. И не только, когда она рядом».

Само осознание существования госпожи Богны создавало магнетическую ауру, раскинувшуюся до самого Закопане. Каждое впечатление, каждое открытие, наблюдение, вывод, который он мысленно делал, обретали из-за этого бóльшую значимость – из-за того, что он знал: обо всем этом можно поговорить с ней. Он не раз ловил себя на том, что улыбается, размышляя о некоей подмеченной им человеческой черте, мелкой и, казалось бы, несущественной, и знал тогда, что никто другой, только госпожа Богна сумеет оценить эти жемчужины, сможет восхититься ими и найти тему для разговора. Она часто обнаруживала в том, что он полагал простым и привычным, новые и сложные значения, а в вещах удивительных умела раскрывать их истинную суть. Всегда, с тех пор, как он сам научился смотреть на мир и размышлять о нем, в разговорах с госпожой Богной находил он то необычайное наслаждение, какое дает понимание простых вещей. Именно благодаря госпоже Богне для него открывался небывалый дотоле доступ к реальности. Ее умозаключения удивляли своей краткостью, непосредственностью. В этом проявлялись ее тонкая, словно линия чувствительного сейсмографа, острота мысли и поразительная интуиция. Сама она пыталась искать в этом плюсы, но категорически отрицала такое свое качество в разговорах.

– Определенная натренированность ума не мешает мне быть глуповатой, – утверждала она. – Это стоит различать – функцию и устройство. – Подняв указательный палец, она склоняла голову и говорила с улыбкой: – Любое исследование следует начинать с разъятия элементов.

Она так умело передразнивала своего отца! В такие моменты Борович буквально видел профессора Бжостовского, стоящего за кафедрой, видел заполненную аудиторию и себя, опирающегося в углу о стену и рисующего в блокноте бесконечные женские профили. Собственно говоря, в том, что, учась на таком сложном и требующем больших усилий факультете, как архитектурный, он сумел закончить и философский факультет, заслуга была исключительно отца Богны. Именно в их доме он научился погружаться в философские рассуждения и даже увлекся ими. Сам профессор, госпожа Бжостовская, истинная энциклопедия знаний и соратница своего мужа, наконец, их гости с профессором Ежерским во главе были группой, как бы отгородившейся от повседневной жизни, от жизни, которую как раз тогда накрыли яростные волны, прокатившиеся по миру, изрезанному фронтами. Сколько бы раз Борович ни появлялся в этом доме со страшной или радостной вестью, с дополнительным пайком в кармане гимназической шинели, уже через несколько минут он забывал о приведшем его сюда происшествии и погружался в интеллектуальную атмосферу, где самые важные события дня оказывались лишь поводами для аргументации – sub specie aeternitatis[6].

Неудивительно, что Богна, воспитанная в такой среде, обладала гибкостью ума, к чему относилась весьма легкомысленно. Скорее, можно было удивляться, что она не лишилась человеческой способности питаться хлебом насущным и что, хотя и решилась выйти за теперь уже покойного профессора Ежерского, умела устанавливать контакты с реальной жизнью, да что там – прекрасно в этой жизни ориентировалась, оказалась при деле и была человеком востребованным.

«Она нужна всем – директору, конторе, родным, знакомым, даже мне она нужна, словно воздух», – думал он, глядя на нее и вслушиваясь в звучание ее голоса.

С другого конца кабинета долетали крики директора Шуберта и время от времени – короткие, резкие, произносимые как военный рапорт ответы Ягоды.

– Вы, конечно же, придете ко мне сегодня на чай, господин Борович? – спросила Богна.

– С удовольствием, – кивнул Борович, но в тот же момент сообразил, что встретит там Малиновского, и запнулся. – С удовольствием… Но еще не знаю… Я позвоню.

– Что за глупости! – возмутилась она. – Вы должны прийти.

– …прошу уволить меня с занимаемой должности, – долетел до них торжественный голос Ягоды.

Госпожа Богна засмеялась:

– Ну, вот и делу конец. Вы только посмотрите!

И правда, директор схватил перо и, повторяя с возмущением: «Это черт знает что, черт знает что!» – подписал документ. Ягода сосредоточено собирал со стола разбросанные бумаги и оглядывался на Боровича.

– Пойдемте, – сказала госпожа Богна. – Директор напрасно вас вызвал. Вы зря потеряли время.

Борович посмотрел на нее с упреком, а поскольку Ягода направлялся к выходу, то поклонился гендиректору, поцеловал руку госпоже Богне и шагнул к двери. Вдруг его остановил окрик Шуберта:

– Борович! Погодите, стойте, у меня к вам дело! Госпожа Богна, отдайте майору акты по дому на Вежбине и согласуйте все эти запросы. Ага! И позвоните инженеру Новицкому, а если тот не согласится, поезжайте в магистрат и покажите им! Устройте им чертов скандал. Это единственный способ. Ну, до свидания.

Когда они остались одни, директор посмотрел на Боровича исподлобья и, сцепив руки под пиджаком на спине, принялся расхаживать от стены к стене. Шаги его были неровными, а массивный корпус ритмично качался из стороны в сторону, и казалось, что Шуберт то и дело оступается. Это и красный нос картофелиной создавали впечатление, что он сильно пьян. Но Борович знал историю носа директора. Когда Шуберт был еще молодым ассистентом на факультете ботаники в Казани, во время исследования какого-то растения его укусил в кончик носа паук или скорпион. От смерти его спасли лишь серьезные дозы противоядия, и это навсегда изуродовало его орган обоняния и придало ему сине-красный цвет. Самым интересным было то, что это жуткое насекомое, до того времени неизвестное науке, исследовал и описал пострадавший, и оно даже получило его имя – areneidus Szuberti. Борович как-то изучал этот труд в доме Богны, еще при жизни ее мужа. Он не очень-то интересовался ботаникой и зоологией, однако читал научные труды, а особенно восхищался тем, как Шуберт излагал свои мысли. Ясность, точность, осторожность в формулировках, плавность изложения и литературный язык, прекрасный и изобилующий красотами стиль – словом, работы Шуберта никак нельзя было соотнести с той стороной его личности, которая так поражала яркостью при непосредственном контакте с ним.

– Господин Борович, – директор вдруг остановился перед ним, – я должен поговорить с вами конфиденциально.

Но поскольку он сказал это таким тоном, будто произносил проповедь перед многотысячной толпой, Борович осторожно оглянулся на дверь. Директор же словно не заметил этого и спросил:

– Вы знали покойного Ежерского?

– Да, господин директор.

– Тогда скажу вам, что он был ослом. Да, драгоценнейший вы мой, ослом, и я имею право так говорить, поскольку был он моим сердечным другом. Другого такого дурака на свете не сыскать. И мне жаль, что он умер. Но если он сейчас нас слышит, пусть знает, обормот, что я о нем думаю, поскольку на похороны я опоздал и не имел возможности сказать это ему при прощании.

Борович улыбнулся:

– Полагаю, на похоронах сделать это было бы уже поздновато.

– Что? Почему? Ах, да я не о том. Проблема вот в чем: Ежерский был психологом, то есть человеком, который по определению не имеет никакого представления о психике. Интересная штука. Я знавал только одного настоящего психолога, и был он ветеринаром. В Ужгороде. Нет-нет, в Брянске. Фамилия его была Кабачкин.

Он подошел к столу, открыл ящик, достал из него бумажный пакетик и ложечку.

– Фамилия его была Кабачкин, – повторил он машинально, а потом сунул ложечку в пакетик, зачерпнул ею немного сахара и проглотил. – Сахар, обычный сахар, – пояснил он. – Организм, когда должен работать напряженно, то и дело требует пополнения углеводов. Я практикую такое раз по двадцать-тридцать в день вот уже два десятка лет.

– Сахар – сила, – улыбнулся Борович, вспоминая вездесущий рекламный слоган[7].

Впрочем, об этой привычке директора он уже давно знал от госпожи Богны и от других работников фонда. Вторая, не менее странная, привычка Шуберта была такой: он не спал в постели, но каждые пару часов укладывался на софу и сразу же засыпал, причем всегда пробуждался через пятнадцать минут. При этом он уверял всех, что только такие короткие передышки в течение суток целесообразны и полезны. И хотя он горячо пропагандировал эту свою систему, а его необычайное здоровье было достаточно убедительным аргументом, найти последователей он так и не сумел.

Он начал уговаривать Боровича и сейчас, однако вскоре мысль его вернулась к затронутой им теме. Он злился на светлой памяти Ежерского, утверждая, что его женитьба на Богне была преступлением, не упомянутым в криминальном кодексе.

– Как можно жениться на молодой, совсем молоденькой барышне, когда тебе пятьдесят два?! Сломал девушке жизнь, а самое забавное, он полагал, будто ее осчастливил! Сам рассказывал мне, как они ночи напролет разговаривали или читали Гомера! Слышали вы нечто подобное?

– Однако любили они друг друга сильно, – заметил Борович.

– Но, черт побери, есть же другие способы, помимо чтения Гомера, проявлять любовь. Однако он всегда был несообразительным. Я бы рассказал вам, как этот растеряха однажды выставил себя на посмешище, однако de mortuis nihil nisi bene[8]. Так что хватит об этом болване. В конце концов, он оставил Богну одну, поскольку на старика Бжостовского рассчитывать особо не приходится, и вовсе не его заслуга, что она умеет устраиваться в жизни. Однако я, как друг умершего, считаю, что обязан опекать ее, тем более что она уже однажды продемонстрировала неспособность мыслить здраво. Имею в виду ее первое замужество А теперь она доверительно сообщила мне, – но, господин Борович, строго между нами! – что хочет выйти за этого Малиновского.

Борович пожал плечами.

– Я об этом слышал.

– И что скажете?

– А что я могу сказать? – Борович придал своему лицу равнодушное выражение.

– Как это?… Но вы ведь знаете этого Малиновского, знаете, что он за человек, вы ведь были коллегами?

– Мы работали в разных отделах. И мы с ним близких отношений не поддерживали.

– Но ведь даже сейчас вы с ним больше общаетесь, чем я. Я полагаю, что Богна и ее судьба небезразличны для вас.

– Для меня? – Борович покраснел. – Конечно, господин директор, но что я могу сказать о господине Малиновском?… Он хороший служащий, отзывчивый коллега… Прекрасно воспитан…

– Но какой он человек? Какой?! – Шуберт начал сердиться.

Борович развел руками.

– Насчет этого я ничего не могу сказать.

Он врал, и врал сознательно. На самом деле он не мог обвинить Малиновского в чем-то конкретном, но не выносил его, считал человеком беспринципным, низким. Однако ни за что не смог бы выдавить из себя нечто подобное. Да и зачем?… Не стоит питать надежду, что Шуберт может хоть как-то повлиять на решения госпожи Богны. Она слишком хорошо знает, чего хочет, – по крайней мере уверена, что поступает правильно. И имеющий благие намерения директор, который сам находится под опекой госпожи Богны, полагает, что она прислушается к его совету! Невероятно. Она бы просто рассмеялась и не стала бы тратить усилий, чтобы его переубедить.

Директор стоял, сунув руки в карманы, и молчал.

– Стало быть, – произнес, словно подводя итог, – вы считаете, что этот Малиновский порядочный человек и что госпожа Ежерская поступает правильно.

– Я вовсе этого не утверждаю, – ответил, пытаясь не вспыхнуть, Борович.

– Тогда в чем дело, черт побери? – Шуберт резко развернулся. – Вы из крови и плоти, а в башке у вас мозг или сделали вас из холодца?! Занимаете ответственный пост, но не имеете собственного мнения!

Борович побледнел.

– Это никак не связано с моими служебными обязанностями, – процедил он, – господин директор…

– Господин директор, господин директор, служебные обязанности! – передразнил его Шуберт. – Ладно, хватит, ступайте уже отсюда. Удивительно, сколько слюнтяев в нашей любимой стране!.. Погодите!

– Простите, господин генеральный директор, однако я не намерен выносить такой тон и такие выражения.

– Ну извините. Что вы на меня смотрите, как баран на новые ворота? Извините. Или мне перед вами на колени упасть?… Делаю все, что могу, а потому – простите. Что вы за люди! Холодные, как будто не кровь течет в ваших жилах. Ну, вы не сердитесь?

Он протянул руку, а когда Борович подал свою, Шуберт привлек его к себе и поцеловал в щеку так, что в ушах зазвенело.

Борович возвращался в кабинет потрясенный. Ягода был погружен в работу, у столика Малиновского сидела посетительница – толстая, одетая в черное госпожа с обвислыми щеками и складками на шее. Жалобным тоном она рассказывала Малиновскому о каком-то Перликовском, который ее обманул. Фамилию эту она повторяла то и дело, делая ударение на первом слоге. Борович раскрыл первую попавшуюся папку и попытался сосредоточиться. Нет, он не обижался на Шуберта, однако с возмущением ему было справиться непросто. Так или иначе, даже имея неплохие материальные условия, то есть такие, в которых жили вот уже несколько поколений Боровичей, он мог, более того – хотел работать, но не в государственной конторе, не в бюро, где необходимо выносить неприятное окружение, подчиняться людям, чьи манеры и отношение к другим противоречат нормам морали – тем, которые были приняты у Боровичей вот уже много поколений. Он не переваривал двух вещей: хамства и глупости. И именно поэтому не любил Малиновского – вернее, не только поэтому. Было бы преувеличением приписывать ему эти дурные черты. Даже большим преувеличением. В лучшем случае можно было говорить об отсутствии такта и о некоторой простоватости. Отсутствие «такта и обходительности», как говаривала тетка Антонина. Да, как раз ее образ жизни и отношение к ней были почти такими же, как у Богны. Разве что Богна не обладала таким очарованием. Еще когда он был маленьким мальчиком, всякий раз радовался, когда тетка Антонина приезжала к ним на Подолье. Только когда она сажала его к себе на колени и целовала в губы, он не испытывал отвращения. Поцелуи любого другого были ему неприятны, а ее поцелуи он хорошо помнил до сего времени. Было в тетке Антонине нечто королевское. Красивая и гордая, она никогда не улыбалась и поэтому наверняка не была счастлива. Говорили – как он узнал позже, – что она отказалась от многих выгодных партий. Когда он смотрел на нее издали, ему и в голову не могло прийти забраться к ней на колени и поцеловать в большие горячие губы. Только когда они были вдвоем и никто их не видел, она позволяла ему это делать. Уже после смерти тетки Антонины в течение долгих лет он то и дело воспоминал об этом. В гимназические времена он писал стихи, в которых воспевал ее, и верил, что она – единственная его любовь на всю жизнь.

– …и как же я могла допустить, чтобы меня обманул такой человек, как Перликовский! – стонала толстуха.

– Простите, но поймите, мне нет дела до какого-то там господина Перликовского, – с нерушимым спокойствием втолковывал ей Малиновский. – Комиссия зафиксировала, что вы не выполнили работы по устройству канализации и водоотведению. А я не могу дать вам ссуду, пока…

Борович стиснул зубы. Он ненавидел эту манеру Малиновского. Тот всегда говорил с клиентами от первого лица: «дам ссуду», «требую», «не могу», «посмотрю»… Как если бы он был уже не просто гендиректором строительного фонда, а его владельцем.

– Будьте любезны принять во внимание, что это не моя вина, – снова принялась рассказывать дама с самого начала: о кирпичном заводе, который поднял цены, о брате сестры, забывшем взять планы застройки в магистрате, и о Перликовском, который обманул.

Малиновский с неприступной миной отвечал, играя роль сурового, но милостивого владыки, наконец встал, давая понять, что аудиенция закончена, после чего дежурный впустил следующего посетителя. Так было каждый день, и раньше Борович просто не обращал на это внимания. Однако сегодня его раздражало все.

Около трех зазвонил телефон, Борович потянулся за трубкой, но Малиновский его опередил.

– Это наверняка меня, – сказал он и добавил, прикрывая ладонью трубку: – Она всегда звонит мне, когда выходит.

– Скотина, – шепнул себе по нос Борович.

Звонила госпожа Богна. Об этом можно было догадаться по тону Малиновского, теперь чувственному и ласковому. Наконец он положил трубку и принялся складывать бумаги. Когда пробило три, он быстро попрощался и вышел, что-то тихонько насвистывая. Борович посмотрел на Ягоду, но, едва их взгляды встретились, он вернулся к работе. Закончил письмо «по сути» и тоже принялся складывать акты. Давно уже он не впадал в такую депрессию. Решил не идти на обед к Ходынским, у которых столовался, а купить себе немного фруктов и отправиться домой. Лучше всего сразу раздеться и лечь в постель. Когда он был подавлен и разочаровывался в жизни, то спасался одиночеством, и необходимость говорить о вещах, к которым он был равнодушен, в такие моменты раздражала его ужасно, так, что и нервы не выдерживали.

– Господин Борович! – окликнул его Ягода. – А не пойти ли нам в бар и не пропустить ли по маленькой? Мне еще нужно будет вернуться в бюро, так что нет смысла ехать домой на обед. Ну?…

Борович неожиданно для себя обрадовался. По крайней мере, Ягода был чуть ли не единственным человеком, чье общество его не только не отпугивало, но и привлекало. Его твердость, даже жесткость вызывали ощущение чего-то конкретного, безопасного, того, на что можно опереться.

– С радостью, – сказал он.

– Нам же следует обмыть ваше возвращение из отпуска, – шутливым тоном произнес Ягода с притягательной неискренностью человека, всегда ищущего самые простые поводы, чтобы замаскировать самые банальные желания.

Казалось, Ягода болезненно боялся, что его заподозрят в деликатности, в чувствительности и сердечности. Даже лицу своему в такие моменты он умел придать выражение грубоватого равнодушия.

Они молча спустились на лифте, перешли широкую, раскаленную солнцем улицу, и Ягода толкнул дверь бара. Где бы им ни приходилось бывать вместе, он всегда входил первым. Как видно, полагал, что этого требует его более высокое положение.

– Беленькую? – спросил Борович, встав перед стойкой и чопорно кивнув в ответ на вежливое «мое почтение» обслуги. – Две беленьких.

Он поднял рюмку и сделал такой жест, словно бы чокнулся с Боровичем, выпил залпом. Водка обожгла Боровичу рот и горло. Пил он редко и неохотно. Однако теперь такое воздействие «горькой» было, пожалуй, так же необходимо, как и присутствие Ягоды. Они выпили по второй рюмке, закусили солеными грибочками и заняли столик в углу.

Борович вынул портсигар и угостил майора, после чего положил портсигар так, чтобы большой герб, украшавший крышку, не был виден. Он всегда так делал, чтобы не задевать самолюбие Ягоды, который всякий раз внимательно посматривал на портсигар. Борович стыдился этого герба, как постыдился бы присвоения любых преимуществ, связанных исключительно с происхождением, не имеющих никакого значения в повседневной жизни, – как и смешных старомодных титулатур. Перед Ягодой он особенно остро осознавал бессмысленность факта своего благородного происхождения. И осознание это вызывало в нем горечь и неудовольствие. На самом деле он хотел – да что там! – должен был считать себя представителем более высокого класса, наследником мощи и великолепия многих сенаторских поколений, однако чувствовал также и всю смехотворность контраста между прошлым и настоящим, между гетманскими булавами и своим седьмым чиновничьим рангом в строительном фонде.

– Шляхетская традиция, – говорил он некогда госпоже Богне, – словно старая карета. Содержать ее стоит немало, а толку от этого ноль. Но что поделаешь, из-за сантиментов непросто отказаться от нее.

Ягода принялся за еду, в своем лаконичном стиле рассказывая об обширных проектах, связанных с тем спортивным стадионом, на который нынче он получал кредит. Кроме работы в конторе, Ягода живо участвовал в организации спортивных мероприятий и в спортивных сообществах, занимая там несколько руководящих постов. Этот человек, казалось, совершенно не имел личной жизни – по крайней мере, не имел на нее времени. В конторе знали, что он женат, и даже рассказывали, что в браке этом есть некая трагическая нотка, знали, что семья его живет в Кракове и что он не любит об этом говорить. Тем, кто не был с ним хорошо знаком, он казался холодным ригористом, не обладающим никакими человеческими чувствами. Однако Борович был о нем иного мнения и высоко ценил Ягоду. Импонировало ему уже то, что бедный сын заводского ремесленника собственными силами закончил учебу, отучился на курсах при генеральном штабе и продолжал двигаться в своей карьере без какой-либо протекции, благодаря не случаю, а исключительно напряженной, последовательной и умелой работе. Если даже и были правы те, кто полагал, что Ягода туповат, тем больше его заслуги. Он и правда размышлял неторопливо, часто задумывался над делами, вполне понятными изначально, но благодаря этому верил в собственные решения, и решения эти никогда не бывали легкомысленными.

Некогда он сам сказал Боровичу:

– Мне приходится немало времени тратить на размышления, чтобы моим внукам и правнукам было легче это делать.

Верил он в наследственность и часто в разговорах упоминал о важности предков.

– Только нервы чем дальше, тем слабее, – говорил он.

– И воля, – добавлял Борович.

Думал он тогда не только о воле как инструменте владения собой – он знал о нехватке в собственной психике воли к обладанию, воли к существованию, выживанию. Он понимал эту волю как замкнутую силу, которая независимо от сознания, независимо от расчетов мозга и желаний действует непрестанно, толкая человека вперед. Собственно, Ягода представлял собой большой аккумулятор такой витальной психической силы. Он отличался довольно топорной манерой выражаться и суровыми угловатыми манерами. Но разве тот факт, что он весьма неэстетично пользовался ножом и вилкой, может заслонить суть, состоящую в том, что в его маленьких неловких руках этот нож становился инструментом понятным и что целью этого инструмента является лишь облегчение борьбы с голодом человека, который ест затем, чтобы рука его могла этот нож крепко удерживать?…

Ягода закончил и сам потянулся за портсигаром, а закурив, произнес:

– Красивая вещица. Должно быть, старая.

– Несомненно. Раньше была табакеркой, – неохотно ответил Борович. В этот момент он сам себя чувствовал музейным экспонатом, древностью, на которую посматривают равнодушные глаза.

– Да, – повторил Ягода. – Красивая вещица.

– Не слишком удобная, но я к ней привык.

Ягода покрутил портсигар в пальцах и, глядя в окно, спросил:

– Ежерская – ваша кузина?

– Госпожа Богна? – опешил Борович.

– Да.

– Боже сохрани. Мы издавна… хорошие знакомые.

– Вы слышали, что она выходит за Малиновского? – равнодушно обронил Ягода.

– Слышал.

– И что вы на это?… Повезло парню. Верно?

– Я думаю… – Борович поколебался, но остановиться не сумел. – Ему больше повезло, чем… ей.

– Эх! – Ягода выпустил клуб дыма. – Кто знает…

Борович поднял на него удивленный взгляд. Он был убежден, что Ягода весьма низко ценит Малиновского.

– Кто знает, – повторил Ягода. – По сути-то парень он неплохой. Образованный, оборотистый, ловкий. Ну и хороший служащий…

Борович хотел рассмеяться, но только поморщился. Не ожидал от Ягоды настолько благосклонной оценки Малиновского, особенно как служащего.

– Я против него ничего не имею, – сказал он, пожав плечами.

Ягода помолчал добрую минуту и, глядя куда-то в угол, начал говорить словно бы о чем-то совершенно другом.

– Идеалов у него нет. Одному не хватает того, другому – этого. У одного, например, есть и характер, и честность, и амбиции, и даже образование и связи… Должен бы он играть некую роль не только на своей работе, не только в профессиональной сфере, но и, понимаете, в жизни… В той широкой жизни, которая не для себя, а для всех. Возьмите, например, меня. Я говорю не затем, чтобы поставить вас в неловкое положение, но искренне, с рукой на сердце: вы ведь не считаете меня дурнем? Верно?

– Да что вы, право! – возмутился Борович.

– Кое-какие заслуги у меня есть, учился, постоянно учусь, работаю как вол. И что с того для меня? Какую жизненную ценность я имею для себя самого?… Никакой. Я нужен государству как неплохой солдат и неплохой служащий, я нужен обществу как деятельный его член, быть может, нужен и семье как рабочая лошадка, но, знаете… я себе не нужен.

Голос его сделался хриплым, раздраженным, прерывистым, словно лающим. Борович охотно протянул бы к нему руку, но с Ягодой это было бы неуместно.

– Вы дурно себя оцениваете, – сказал Борович. – Вы ведь увлечены своей работой, и это дает вам удовлетворение.

– Наверняка. Удовлетворение – дает, но не дает ощущения настоящей жизни. У меня оно так: иду к какой-то цели, достигаю ее и иду к новой. Для радости места нет, и самой радости нет, поскольку я полагаю, что радость существует, лишь когда можно ею делиться. Я, видите ли, говорить не умею, но вы и так меня понимаете, поскольку кожа у вас тонкая. Так вот, это – не полнота жизни. Меня лично ничто не единит с миром. Я всюду один. Из семьи я вырос, вжиться в общество людей моего положения не умею, а порой и не хочу. Не потому, что они более меня отесаны, культурны либо воспитаны. И не потому, что бывают глупее и хуже меня. Просто это другая парафия. Чужаки. Я им не подхожу. Много раз задумывался над вопросом, чем же я им не подхожу – и так и не нашел ответа. Наверное, всем.

– Ни одна яркая индивидуальность не ассимилируется легко, – примирительно вмешался Борович, удивленный неожиданной и необычной говорливостью Ягоды.

Майор никогда не рассказывал о себе, и Боровичу казалось: случилось нечто важное и неприятное, что и развязало ему язык. Борович терпеть не мог выслушивать исповеди. И сейчас был недоволен – тем, что пришел сюда, а уж тем более тем, что Ягода приказал подать еще две рюмки водки и нужно было выпить, чтобы его не обидеть.

Ягода шумно прихлебнул кофе и засмеялся.

– Я не о том. Вы хорошо знаете, Борович, что дело не в индивидуальности. Я не настолько уникален, а индивидуальности возникают по двум причинам: или человек перерастает окружение, или не может в нем укорениться. Впрочем, не думайте, что я вам морочу голову из-за потребности выговориться, желая возвыситься в ваших глазах. Вы ведь и так уважаете меня и признаете. Вам нет необходимости меня в этом уверять.

– Конечно, – кивнул Борович, и ему сделалось немного обидно. Он не любил, когда другие описывали его отношение к ним, поскольку в таком описании он чувствовал претензию на доверительность, на сближение, а этого он уж точно боялся.

Собственно говоря, именно потому у него никогда и не было друзей. Много раз он чувствовал к кому-то большую симпатию, порой даже привязанность и восхищение. Но как только эти отношения выходили за рамки рабочих и приятельских, как только сдвигались на личную почву, он всегда отступал. Не хотел узнавать другого, поскольку не любил, чтобы узнавали его. Было в нем какое-то странное чувство справедливости, которое приказывало ему отвечать откровенностью на откровенность, признаниями на признания. А потому он избегал контакта, и касалось это не только мужчин, но и женщин. На третьем году архитектурного факультета он едва не женился на одной из сокурсниц только потому, что та умела не говорить с ним о себе и о нем. Все романы, которые у него случались – а их было немного, – всегда заканчивались его бегством от интимности, от усложняющегося взаимного познания. Как же мало людей обладает умением прятать свою внутреннюю жизнь, оставлять ее для себя и той духовной самодостаточности, которая позволяет не лезть в чужую психику! Или хотя бы не заключать свои открытия и опыт в слова.

До этого времени рядом с Ягодой он ощущал себя в безопасности. Теперь же напрягал всю свою смекалку, чтобы найти хорошую отговорку и как можно быстрее отсюда уйти. Но Ягода продолжал говорить:

– Вы знаете, что я вас уважаю. Ценю хотя бы по работе, как начальник, – вашу разумность, культуру, знания, вежливость… Нет-нет, не прерывайте, я все это не ради комплиментов. Напротив. Хочу, собственно, сказать, что вы весьма ошибаетесь в своем мнении о Малиновском. Вы раздражаетесь, когда он отгоняет клиентов, когда разговаривает с ними напыщенным тоном. Но он – нормальный. Представляет заведение и как государственный чиновник имеет право, а то и обязанность обозначать важность своих функций и важность служебного положения. И чего же вы от него хотите?

– Так ведь ничего. Но я не думаю, что он пыжится ради государственного престижа или ради служебного положения, – сыронизировал Борович.

– Это уже не наше с вами дело. Речь о том, что все у него выглядит, как нужно, а если Малиновский делает нужное дело, находя в этом и собственное удовлетворение, – его счастье. Благодаря этому служба становится частью его личной жизни. Наполняет часть его жизни. Будем искренни: у вас, господин Борович, служба отбирает часть жизни, вы работаете только ради зарплаты. Работаете на совесть, не стану отрицать, но только ради денег. Я работаю, потому что работа заменяет мне жизнь, а Малиновский из нас троих – более всех человек. Он живет. Не думайте, что я шпионю за ним. Просто сложно не видеть и не слышать. Одевается тщательно, одевается с шиком, ходит на каяке, флиртует, тут пойдет на бал, там – на танцплощадку, здесь – к знакомым. Он живет. В конторе живет, на Висле живет… хе-хе… с женщинами живет. И ни я, ни вы таким искусством не владеем.

– Майор, – возразил Борович, – но каков уровень его жизни, его интересов?

– Это другая проблема, абсолютно другая проблема, – вскинул голову Ягода.

– Но проблема существенная.

– Нет. Абсолютно незначительная. У него есть радость жизни – и все.

– Я ему не завидую, – с презрительным равнодушием вздернул брови Борович.

– Потому что вы думаете о качестве жизни. Я ему тоже не завидую, его интересам, но завидую тому, как они наполняют его существование. Важно оставаться в течении, стать частью этого течения.

– Но куда это течение несет?

– А все равно куда, – пожал плечами Ягода и, развернувшись, крикнул: – Кельнер! Две водки!

– Не многовато ли? – осторожно возразил Борович, у которого уже слегка кружилась голова.

– Мелочи, – отмахнулся Ягода. – Так вот, я тоже вижу изъяны и слабости Малиновского. Он, естественно, не орел. Но таким-то на свете легче, среди людей легче. Он среди них чувствует себя пристойно, они его считают своим. Лучше знают, лучше понимают. В бриллиантах нужно разбираться, чтобы отличить их от стекла и оценить, нужно иметь, на что их надеть, а повседневные деньги значимы всегда и для каждого.

– Если они не фальшивы.

– Или если подделаны так, что могут сойти за настоящие. И говорю вам, Борович, вы недооцениваете этого парня. Я не удивляюсь, что он имеет успех у людей и особенно у женщин. Между нами говоря, такой красотой может похвастаться не всякий парень. А женщин подобное привлекает. Кроме того, он ловкий, может очень высоко подняться… Да… Ну, ваше здоровье!

– Но – по последней, – предупредил его Борович.

– Согласен. Кельнер! Счет!.. Позвольте, я заплачу.

– Отчего не пополам?

– Потому что я приглашал. В следующий раз будет ваша очередь. Ну, я – назад в контору. Приятно было поговорить. Пойдемте.

– Приятно, – соврал Борович.

Расстались за дверью. Было уже начало шестого, но жара не спадала. Выпитый алкоголь ускорил и усилил пульс в висках. На улице продавали вечерние газеты. Борович купил еженедельник. Идти домой смысла не было, а тем более на обед. Лучше всего поехать в Лазенки[9], найти отдаленную лавочку и посидеть в тени.

Он уже собирался войти в трамвай, когда его поразила мысль: госпожа Богна наверняка на Висле. Может, он увидит ее издали. Сядет на берегу и почитает газету.

Автобусом он доехал до набережной Костюшко: обширного пустого пространства между мостами Понятовского и Кербедза, поросшего чахлыми деревцами и травой, больше вытоптанной, чем выгоревшей под солнцем. Но это не отпугивало бедняков, которые располагались тут большими компаниями прямо на голой земле. Естественно, хватало места, чтобы пройти между ними и добраться до воды, но Борович свернул. Идти под заинтересованными взглядами было бы слишком неприятно, это привело бы к пусть неуловимому, но явному контакту с этой беднотой, о чьем существовании он предпочитал не знать и которой не желал демонстрировать свое существование. Он прекрасно понимал бессмысленность такой чувствительности к необязательным и случайным встречам с людьми, но теперь уходил, ускоряя шаг, чтобы как можно быстрее исчезнуть с глаз тех, кто видел его намерения и бегство. В конторе, общаясь с персоналом и посетителями, он не чувствовал такого раздражения. Там он не был частным человеком, не был собой, не жил собственной жизнью, как точно обозначил это Ягода. Но дома, например, он прибегал порой к совершенно комичным выкрутасам, чтобы избежать встреч с госпожой Прекош, у которой снимал комнату, делал все, чтобы даже контакт со служанкой ограничить самым необходимым минимумом.

По широким каменным ступеням он вышел на виадук. Нашел на мосту свободную лавочку. По центру моста густо летели машины, на тротуарах толкалась говорливая, смеющаяся потная толпа. Тут никто не обращал на него внимания.

«Странное дело, – думал он, – какая сила, какой инстинкт толкает людей сбиваться в огромные массы? Почему они не устроят себе жизнь иначе, отчего обитают в больших городах, местечках, селах?…» Экономическая необходимость, говорил некогда профессор Бжостовский. Но экономическая необходимость остается результатом психических потребностей вида, а не наоборот. Когда бы у человека не было социального инстинкта, он создал бы другие экономические потребности.

– Глядите, что на пляжах творится, – долетел до Боровича чей-то голос. – Людей – что муравьев.

Он невольно глянул вниз. Широкие пространства серо-желтого песка были покрыты людскими массами. Мутная вода у берегов тоже полнилась купальщиками, на всей поверхности реки посверкивали густо рассыпанные цветные корпуса каяков, лодок и яхт. В середине реки плыл большой, набитый публикой прогулочный корабль, с которого разносились громкие звуки музыки.

Люди, люди, люди. Лезут в воздух, воду, под солнце, сразу же заполняют каждую свободную поверхность, толкаются, жалуются на тесноту и все же лезут в самую толпу. Муравьи… Отсюда, с высоты, уже невозможно различить их черты, формы и даже рост. Они одинаковы: одинаково двигаются, кричат, одинаково чувствуют и мыслят. Нужно всего-то вознестись над ними на пару десятков метров, чтобы утратить возможность и необходимость различать отдельные экземпляры. Кто из них мудр, а кто глуп, кто красив, счастлив, зол или добр, каковы его сильные и слабые стороны, заботы, радости, цели, прошлое и будущее?… Не все ли равно?… Хватит пары десятков метров дистанции, чтобы перестали иметь значение индивидуальные черты любого из них… Они – стая одинаковых существ, единый вид, повторенный сто тысяч раз. Вот постоянная, дающая возможность выносить неоспоримые суждения при помощи всего двух чувств: зрения и слуха, которые контролирует объективная мысль.

И все же он пришел сюда, чтобы в этом рое идентичных существ найти одну, кого не в силах заменить никакая другая. Что за парадокс! И в чем тут заблуждение?… Быть может, в очевидной незначительности разницы или в иной, столь же несомненной очевидности веса и значимости этой разницы?… Что-то из этого – явная фальшь, вот только что? То ли, что возникло в результате неторопливых размышлений, или то, что сию секунду озарило мозг своей ощутимой истиной?…

«Зря я пил, – подумал он. – Невозможно мыслить ясно, имея в крови этот мерзкий алкоголь».

В Средместье он возвращался пешком, шаг за шагом. Никуда не спешил. Ягода был прав: не всякий создан, чтобы перерабатывать свои часы и дни, свои занятия и отдых в истинную жизнь. Другое дело, должна ли истинная жизнь, такой ее стиль, как у Малиновского, например, вызывать зависть? Являются ли обязательным показателем высшего уровня активность и попытки хватать жизнь, сколько удастся? В таком случае, идеалом стоило бы считать человека-кита, плывущего с вечно открытым ртом и поглощающего все, что он ни повстречает, отбор для усвоения оставляя организму.

Так или иначе, мнение Ягоды о Малиновском стало довольно неожиданным. Майор как бы желал дать Боровичу понять, что тот должен скорректировать свой легкомысленный взгляд на Малиновского, словно бы хотел ему сказать: «Присмотрись к себе и убедись, что ценность твоя не превышает его ценности, а может, даже и не дотягивает до нее».

«Забавно, – пожал плечами Борович. – Он просто объяснил мне, что даже если польза от Малиновского невелика, то моя, пожалуй, равняется нулю».

На самом деле Борович не чувствовал себя задетым. В глубине души он даже мог радоваться своей социальной неприменимости. И лишь один вопрос вдруг возник у него: так ли, как и Ягода, он не нужен себе самому?… Не хотелось об этом думать, но вопрос возвращался с механическим упорством. Он даже не заметил, как вошел в ворота некрасивого доходного дома на Маршалковской, не заметил лестницы, по которой ходил несколько раз в день, и только на четвертом этаже остановился у дверей своей – вернее, принадлежащей госпоже Прекош, – квартиры.

У него, собственно, не было намерения идти домой, но поскольку он добрался сюда, то вынул ключ, открыл дверь и как можно тише ее затворил.

Среди четырех съемщиков госпожи Прекош он один удостоился доверия и получил собственный ключ. Другим приходилось звонить и ждать, пока откроет горничная либо сама хозяйка. Когда два года назад он нанимал комнату, пришлось согласиться с этим режимом.

– Это непременное условие, при всем моем уважении, – говорила госпожа Прекош, стягивая полы плюшевого халата на своем выдающемся бюсте. – Порой съемщик теряет ключ или возвращается под хмельком. Слово чести – не могу.

– Но ведь в объявлении говорилось, что вход беспрепятственный, – напомнил Борович.

– А кто же вам создает препятствия? Да боже сохрани. Каждый может приходить и выходить, когда пожелает, может приводить, кого хочет и когда хочет.

– Ну, я-то никого не собираюсь приводить, – предупредил Борович, но лицо госпожи Прекош сделалось равнодушным, и ничего не помогло.

И только через несколько месяцев он получил ключ, когда пригрозил, что съедет. Необходимость встречаться с кем-то, кто открывал ему дверь, была невыносимой. Он начал просто избегать дома. Впрочем, он уже заслужил доверие госпожи Прекош, которая составила о нем мнение как об «очень спокойном и солидном съемщике».

Как он убедился, речь тут не шла о моральных качествах либо целомудрии обитателей. Почти к каждому приходили женщины, причем самого разного толка. Случались даже скандалы. Госпожа Дзвонковская, занимавшая комнату рядом с Боровичем, тоже приводила гостей. Госпожа Прекош считала нужным контролировать съемщиков по двум причинам. Во-первых, из страха перед грабителями, а во-вторых, из-за внутреннего ненасытного желания знать как можно больше обо всем своем окружении. Таким-то образом ей становилось известно абсолютно все, о чем можно было догадаться при каждом разговоре с ней. Кто не заплатил портному, кому нравятся блондинки, кого вызывают в какую управу, кто был на балу, а кто в ресторане – все это, не исключая приблизительного учета блюд и алкоголя, употребленных съемщиками, давало множество тем для длинных разговоров с ее поверенной Марцисой или с любым, кто неосмотрительно позволял ей втянуть себя в беседу.

Борович занимал в энциклопедии госпожи Прекош немного места. Платил пунктуально, женщин не приводил, возвращался домой рано и всегда трезвым.

Благодаря этому он не возбуждал излишнего интереса. Однажды слышал, будучи в ванной, как Марциса высказывается по этому поводу:

– Этот господин Борович, извиняюсь, как зачумленный. Все думает и думает, даже страшно.

– А я тебе говорила, что он именно таков. Наверняка влюблен без взаимности, – отвечала госпожа Прекош.

– Да быть не может.

– Отчего же нет?

– Когда бы так было, как вы говорите, он ходил бы печальный, а он, напротив, такой серьезный, что даже неприятно.

– Может, болеет, – решительно предположила госпожа Прекош.

Но горничная и с этим не согласилась:

– Да я бы знала. Кто болеет, тот стонет, а не думает. И что с этого думанья может выйти? Говорю вам, ничего хорошего. Мой отчим-покойник тоже много думал.

– И что?

– Известно что: церковь в Пясечне ограбил.

Борович позже рассказал об этом Богне, и они оба смеялись над историей целый вечер. То был один из прекраснейших вечеров перед его выездом в Закопане. Казалось, госпожа Богна пребывала в апогее своей несравненной женственности. Было на ней темно-синее платье из ткани, похожей на бархат. Он остался у нее дольше остальных, и после они сидели на террасе. В этом платье она выглядела очаровательно, а глаза ее становились почти того же цвета, что и сапфир на пальце.

«Обручальный перстень», – вспомнил вдруг Борович. И впервые с сегодняшнего утра понял, что госпожа Богна уже другая, что никогда уже не вернутся вечерние разговоры, во время которых он ощущал ее всевластное, теплое, ласковое присутствие.

Он лег в постель. Рядом в ночном шкафчике с отвратительной мраморной полкой лежали письма, которые пришли во время его отсутствия и которые он с утра оставлял для вечернего чтения. Там не было ничего важного. Две открытки от брата из Кракова, несколько писем от членов семьи и толстый серый конверт, набитый документами: дядя Валерий снова прислал ему какое-то свое дело для решения в столичных кабинетах. После каждой такой посылки Борович обещал себе не заниматься ими и отсылать назад дяде без слов, однако в конце концов все решал, наперед зная, что не получит от того ни малейшей благодарности. Из всей семьи, которую Борович не слишком-то любил и в отношении которой испытывал неявное, но отчетливое неприятие, дядя Валерий Погорецкий был наименее привлекателен. Многие его странности можно было простить, но толстокожую жадность и хамские манеры вынести казалось невозможным.

Сразу после демобилизации Борович, оставшись без средств к существованию и без перспективы какой-либо соответствующей должности, обратился к дяде с обычным торговым предложением. Не хотел никаких милостей. Просто полагал, что в таком богатом имении, как Погорцы, найдется место если не главного администратора, то руководителя одной из фабрик, спиртового заводика либо еще чего. Сама логика подсказывала, что дядя Валерий, полагающий всех ворами, но неспособный лично контролировать свое имение, должен доверять кому-то настолько близкому, как племянник и ближайший наследник.

Увы, старый чудак обладал собственной логикой и так воспринял предложение Боровича, что тот отбыл из Погорцев не прощаясь.

Единственной персоной, которую дядя Валерий не оскорблял, была госпожа Богна, а единственной соседской усадьбой, куда он заезжал, – Ивановка, когда она там находилась. В ее присутствии он оставлял свою грубость и менялся до неузнаваемости. Начинал говорить намного культурнее, умел усидеть на одном месте хотя бы несколько минут и даже улыбался.

Таков был эффект ее ауры. Непросто было поверить, как сильно и насколько покоряюще действовала ее аура на любого, с кем она сталкивалась. В таком скопище сплетен и зависти, как строительный фонд, не было буквально никого, кто испытывал бы к ней хотя бы неприязнь.

И отчего так?… Несомненно, она обладала массой положительных черт, невероятным тактом, могла очаровать своей несомненной разумностью, но и это было еще не все. Говоря совершенно беспристрастно, следовало признать, что она вовсе не красива и даже не симпатична. Люди не оглядывались на нее на улицах, но достаточно было малейшего, самого слабого сближения, чтобы поддаться ее очарованию. То, что было в ней и что невозможно было определить, оставалось тайной и для нее самой. А проявлялось это во всем…

Борович лежал в постели с открытыми глазами, глядя на бессмысленный узор обоев, внутренним взором видел лишь ее – всю ее, все ее движения, выражения лица и взгляды…

Начало уже смеркаться.

«Надо раздеться», – решил Борович.

Встав, он замер на миг и вышел в прихожую, где напротив его двери висел телефон.

Она сама взяла трубку. Была уже дома. Борович хотел сказать, что не сможет прийти, но она не дала ему и слова произнести.

– Зачем вы звоните? – изобразила она удивление. – Прошу вас сейчас же положить трубку и взять шляпу. Я жду.

– Я немного устал… – начал он.

Она перебила его:

– Да? И где же вы были? Вы даже на обед не пришли!

– Вы звонили Ходынским? – удивился он. – Я полагал, что вы были на Висле.

– Естественно, была и телефонировала из гребного клуба, чтобы вас тоже вытащить, но милый Стефанек исчез, как в воду канул. Ну хватит. Прошу вас сейчас же прийти.

– Но ведь…

– Что – «но ведь»?

– Вы… у вас наверняка гости.

– Даже если и так, разве вас это остановит? – рассмеялась она.

– Я устал.

В трубке повисла тишина.

– Я правда чувствую себя утомленным, – повторил он.

– Господин Стефан, – серьезно произнесла она, – я, понимаете ли, желаю вас видеть. И если вы придете немедленно, я буду вам благодарна.

– Хорошо, буду через пять минут.

– Жду.

Борович по ошибке взял чужую шляпу, и пришлось возвращаться уже с лестницы. Он сел в первое попавшееся такси и приказал ехать к Колонии Сташица. Собственно, можно было и не ехать. Уверенность, что он встретит у нее Малиновского, действовала ему на нервы.

Естественно, он не скажет тому ничего наглого. Борович знал наперед, что сумеет остаться к нему даже вежливым, но вечер, проведенный в обществе этого человека…

Машина остановилась перед небольшой виллой. В правой ее стороне располагалась квартира какого-то судьи, половину левой занимала Богна. На дверях еще оставался след от старой таблички с фамилией покойного Ежерского.

– А вот и вы! – поприветствовала Боровича госпожа Богна.

– Добрый вечер. – Он поцеловал ей руку.

– Пойдемте, я дам вам драконьего кофе.

Драконьим кофе в доме Бжостовских издавна называли кофе по-турецки, который варили специально для отца Богны. В его кабинете, который звался (уже не вспомнить отчего) «драконьей ямой», Борович пил этот кофе всякий раз, когда удостаивался чести беседовать наедине со старым ученым.

В прихожей не было ни одной мужской шляпы, в салоне сидел только Павелек, демонический, черный как смола шотландский терьер, который на приветствие Боровича снисходительно махнул хвостом, но даже не двинулся с ковра.

Отсутствие Малиновского так обрадовало Боровича, что он сразу сделался веселым и разговорчивым. Когда госпожа Богна вышла, чтобы принести обещанный кофе, он принялся играть с собакой.

– Знаете, – смеялся он потом, – это наименее подвижное четвероногое животное из тех, с которыми мне удалось познакомиться лично.

– Павелек?… О, да. Он само достоинство.

– Он ведь меня любит, но после месяца разлуки не нашел в себе достаточно куртуазности, чтобы встать и поприветствовать меня. Может, для его памяти месяц – это слишком много? И он просто меня забыл? – Поскольку госпожа Богна ничего не сказала, он добавил: – Жаль.

Она подошла и, положив руку ему на плечо, спросила:

– Что с вами, господин Стефан?

Он изобразил удивление:

– Со мной?

– Да. Вы какой-то неестественный. С утра. Я не видела вас месяц. Случилось что-то досадное?

– Ничуть.

Она тряхнула головой:

– И все же…

– Дорогая госпожа Богна, – он пытался говорить беззаботно, – я вас уверяю, что прекрасно провел отпуск, что не случилось ничего досадного, словом…

– Нет-нет, – прервала она его. – Если все так, как вы говорите, все еще хуже.

– Отчего же?

– Хуже для меня, поскольку вы изменились по отношению ко мне.

Он засмеялся и, неторопливо раскуривая сигарету, спокойно произнес:

– Может, все наоборот… Может, это вы изменились, и потому вам кажется…

– Господин Стефан! – опешила она. – Я полагала, что мы друзья!

– Спасибо.

– Тогда скажу, – решилась она. – Я не намереваюсь делать из этого тайну. Просто ждала подходящего случая… Поскольку, понимаете ли, это важный шаг для меня, очень важный, и я не думала, что вам будет до него столько дела, что вы обидитесь за то, что вам не сообщили о…

– Я бы не осмелился высказать недовольство, – ответил он, – да и с чего бы?

Она взглянула на него внимательнее.

– Я и не думала, что вы так легко откажетесь от звания моего друга.

– Ох, я же не говорил такого.

– Значит, ирония?… Неужели… неужели я ее заслужила?

У него перехватило горло – так, что он не мог произнести ни слова. Боялся, что голос его выдаст. Не хотел и смотреть ей в глаза. Следовало напрямую сказать, что он подавлен, что зря сюда пришел, что молит ее: пусть она избавит его от этих страданий и не говорит о том, чего он не может выслушивать из ее уст, пусть позволит ему уйти. Его охватила нечеловеческая усталость. Как же сказать ей, что он не сумеет согласиться с ее решением, что о возвращении прежних чудесных дружеских отношений уже не может быть и речи, а на отстраненно-приятельские он не согласится? В этот момент ему хотелось, чтобы кто-нибудь пришел – все равно кто, пусть бы и Малиновский.

Тем временем госпожа Богна снова положила руку ему на плечо, но тотчас же убрала ее и долго сидела молча.

– Я не считала это чем-то важным, – наконец начала она, – событием такого масштаба, что необходимо вас об этом уведомлять. Я выхожу замуж. В наших беседах я, впрочем, не раз говорила, что раньше или позже это случится… Я не умею жить одна… Вероятно, вы уже слышали об этом в конторе…

– Естественно, я слышал. – Он сжал зубы и принужденно улыбнулся. – Слышал и должен бы пожелать вам счастья.

– Должны, – улыбнулась она ему.

– Тогда прошу считать, что… что я это выполнил, – выдавил он.

Госпожа Богна смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он заметил в них удивление, обиду и болезненный упрек. Сжал пальцы и повторил:

– …что я это выполнил.

– Я вас не понимаю, – отозвалась госпожа Богна с неожиданным для Боровича спокойствием. – Я не понимаю и по-настоящему начинаю опасаться, что в нашей дружбе что-то испортилось. Из вашего тона я могу сделать вывод, что известие о нашей с Эваристом женитьбе возмутило или рассердило вас. И я действительно хотела бы это прояснить. Если вы, господин Стефан, осуждаете наш брак, то не могу даже представить, отчего так происходит: оттого ли, что вы – мой друг и не слишком хорошо относитесь к Эваристу, или, наоборот, оттого, что вы – его друг, недовольный сделанным им выбором.

– Я никогда не был другом Малиновского, – сказал он.

– Прошу прощения, дорогой господин Стефан, но это противоречит всему, что вы говорили…

– Я мог употреблять слово «друг» в привычном значении, – пожал плечами он.

– Допустим, что тогда вы так думали, но Эварист не просто зовет вас другом, но другом и считает. И насколько я понимаю, у него есть для этого основания.

– Никаких оснований, – решительно возразил Борович.

– Господин Стефан!

– Но я вас уверяю, никаких. Я задолжал ему несколько услуг, мы – приятели, но не более.

Госпожа Богна неопределенно взмахнула рукой. Естественно, она не верила ему, и тут он ничего не мог поделать.

– Вы употребили настолько пафосное выражение…

– О чем вы?

– Вы сказали, что я «осуждаю». Я же совершенно не осуждаю. У меня абсолютно нет полномочий, чтобы иметь голос в этом деле, но слово «осуждение» в любом случае неточно. Просто… мне это кажется своего рода диспропорцией. – Он поудобней устроился на стуле и добавил: – Если сопоставить вас с ним, выявится определенная несоразмерность. И потому… потому я думаю, что не смогу согласиться с этим фактом… Нет, я неверно выразился. С этим фактом невозможно согласовать мое дружеское к вам расположение, наши отношения до сего времени…

– Словом, господин Стефан, вы либо переоцениваете меня, либо недооцениваете Эвариста.

– Возможно, – нахмурился он.

– Вы измените свое мнение.

– Сомневаюсь.

– Тогда скажите искренне, господин Стефан, абсолютно искренне: что вы имеете против него?

– Ничего, абсолютно. Повторяю: абсолютно ничего.

– А значит?…

– Госпожа Богна, давайте прервем этот разговор. – Он взглянул на нее с мольбой в глазах.

Он и правда не мог говорить спокойно, однако тут возразила она:

– Отчего же вы не желаете оставаться искренним? Вы должны мне сказать.

– Ладно! – взорвался он. – Я ничего не имею против него, но ничего не имею и за него! Было бы это… нет – это будет смешно и легкомысленно… Я знаю, что будет, знаю, что мое мнение ни в малейшей степени не может повлиять на ваше решение, что оно совершенно не будет принято во внимание. А потому – зачем вы меня мучаете и заставляете бросать слова на ветер?

– Нет, господин Стефан, – отвечала она спокойно, желая, похоже, сгладить его тон. – Если вы задумаетесь, то не станете утверждать, что я не принимаю во внимание ваше мнение. Однако всякое мнение должно же на что-то опираться, чем-то подтверждаться.

– Именно, а у меня оно не подтверждено ничем. У меня нет никаких оснований, чтобы высказывать его. Потому позвольте мне остаться при своем мнении, поскольку…

В комнату вошла служанка, старая ворчливая Ендрусь, неся поднос с кофе. Она любила Боровича и приветствовала его с нескрываемым удовольствием. Пришлось рассказывать ей, что он был в Закопане, что там высокие горы, а потом выслушивать ее скептическое мнение о горах в целом.

После того как старая Ендрусь вышла, они некоторое время молчали. Наконец госпожа Богна заговорила вновь. Она решила изменить свою жизнь. Несмотря на то, что может показаться, работа в фонде – как и любая другая работа в конторе – мучит ее и не приносит удовольствия. Она не видит смысла и цели продолжать такое существование.

– Видите ли, – говорила она, – поскольку дом моих родителей, который вы так хорошо знали, в некотором смысле не был идеалом домашнего очага, а мое первое замужество вообще не могло создать такой очаг, то тем сильнее во мне потребность обладать домом собственным, в полном смысле этого слова, иметь детей, мужа – все то, что директор Шуберт называет «вифлеемскими ясельками», где дух божий реет над скотинкой. У меня есть склонность, решительная склонность к подобному. Разве это неестественно?

– Отнюдь нет.

– Вы знаете меня едва ли не с детства и хорошо помните, в каких условиях сложился проект моего брака со святой памяти Юзефом. Я любила его ум, я уважала его характер, справедливость, честность, высокие духовные устремления, но… но… я его не любила. Я была слишком молода, чтобы понимать желания любви. О, не думайте, что я сейчас говорю о некоей экзальтированной, экстатической любви. Я говорю об обычном человеческом чувстве. Полагаю, понятно, что в таких обстоятельствах, в моем возрасте – а мне уже почти тридцать – должен расти и голод к чему-то подобному.

Она замолчала, а Борович спросил:

– И вы влюбились в Малиновского?

Звучание этой фамилии в вопросе, обращенном к ней, показалось ему теперь, когда он уже знал обо всем, каким-то неуместным парадоксом. Но она ответила спокойно:

– Да.

В этом коротком «да» было столько серьезности, столько убежденности, столько веры в правильность своего выбора, что Борович испугался. Он знал госпожу Богну, знал, как она тверда в решениях. Но подсознательно он лелеял малую, неуловимую тень надежды, что такое важное решение еще не до конца укрепилось, что в нем еще нет достаточной обоснованности и найдется слабина, которая даст пищу для сомнений, размышлений, пусть бы и просто рефлексий. Но тон произнесенного ею «да» определял все.

Тогда зачем она говорила о своем желании создать дом, о нелюбви к работе в конторе, о психологических склонностях? Какое значение имеет все это по сравнению с чувствами, которые для всякой женщины («Для всякой», – повторил он мысленно с изрядным чувством) всегда будут законом и главным обоснованием? Сперва она влюбилась, а позже придумала логическое объяснение. Старо как мир…

Он постарался разбавить этими мыслями охватившую его горечь.

– Простите, – сказал он. – Но я не понимаю, отчего именно Малиновский.

Она взяла его за руку:

– Господин Стефан, вы говорите, словно ребенок.

– Я так не думаю.

– Полагаете, что на этот вопрос можно найти ответ?

– На любой можно. Если я утверждаюсь в некоем своем взгляде или психическом состоянии, то всегда способен найти причины этого.

– Все было бы так, как вы говорите, – улыбнулась она ему, – когда б любовь не соединяла в себе тысячи сложных причин.

– О, прошу прощения. Я прекрасно знаю, что люблю вас по таким-то причинам и всегда могу точно их перечислить.

– Потому что вы меня любите разумом. Люби вы меня сердцем, уверяю вас, не сумели бы объяснить почему. Нашли бы только ничего не значащее определение: она прекрасна!.. Но этого судьям вроде вас явно не хватило бы.

Борович склонился над чашкой и тихо произнес:

– Вы прекрасны…

Она весело засмеялась.

– Ах, нет, это другое!

В голове его пронеслась обжигающая мысль: поднять глаза и повторить с нажимом: «Ты прекрасна, я тебя ценю и понимаю, понимаю тебя и себя! Люблю тебя до безумия!»

Но буквально в следующий миг он напомнил себе, что это было бы ложью, причем бессмысленной, поскольку Богна не поверит ему, а поверив – не изменит своего решения. Но если бы изменила… произошло бы нечто бессмысленное: ради ее спасения от другого он взвалил бы на себя то, чего боялся, чего не желал.

Госпожа Богна не умолкала, такая светлая и беспечная. Боровичу казалось, что он смотрит на слепца, идущего прямо в пропасть.

А она как раз говорила об этой пропасти как о чем-то бесспорно наилучшем, том, что повсеместно воспринимается как верх мечтаний.

– Я наперед знаю, – звучал ее голос, – что Эварист отнюдь не гений, что он просто хороший порядочный парень, обычный человек, что он, быть может, даже немного легкомыслен и ребячлив, с очаровательной детской простотой мыслей и чувств. Но я также знаю, что люблю его и – что не менее важно – он… тоже меня любит.

Борович резко закусил губу. Как бы он был счастлив, если б она слышала его утренний разговор с Малиновским! Одного этого хватило бы, чтобы поколебать госпожу Богну в ее уверенности. Человек, который любит, не спрашивает других, хорошо ли он поступает, и не принимает во внимание, есть ли у его любимой деньги или нет… Не хвастается ее любовью!..

А может, сказать?… Разбить в щепки все! Одним ударом!..

Искушение было слишком сильным. Он уже совершенно не различал, что говорит госпожа Богна. Голос ее исчезал в пульсирующем шуме у него в ушах.

«Пусть я совершу подлость, пусть уроню себя в ее глазах, но скажу!.. Все равно!..»

– Господин Стефан! – Оклик привел его в чувство. – Что с вами?

– Со мной? Ничего…

– Вы так побледнели! Боже, наверняка кофе был слишком крепок. Ендрусь никогда не умеет… Господин Стефан?…

Он провел ладонью по лицу. Лоб был совершенно мокрым.

– Нет, со мной все в порядке… – Он вынул платок и вытер лоб.

– Может, вам лечь? Может, снова проблемы с сердцем?

Он засмеялся, но тут же зашелся в кашле, а смех прозвучал довольно хрипло.

– Все в порядке. Прошу прощения.

– Дорогой господин Стефан! Я так испугалась!

Она сказала это с такой сердечностью, что он почувствовал себя совершенно обезоруженным. Выпил стакан воды, который она принесла.

– Уже лучше? – спросила она.

– Спасибо.

В прихожей раздался звонок.

– Я уже пойду, – сорвался он с места. – Надо написать еще немало писем.

Она его не отпустила.

– Вы должны остаться. Не позволю вам уйти в таком состоянии. Вдруг вам снова станет плохо. Прошу вас, останьтесь!

В голосе ее звучало столько сердечности, что он согласился вопреки тому, что подсказывал рассудок. И так с ней было всегда. Отказать ей в просьбе мог лишь очень толстокожий человек либо тот, кто сумел бы не поддаться ее очарованию. Борович был уверен, что исполнил бы и самую неуместную ее просьбу, и пусть не мог представить себе подобного, верил, что и такой случай не стал бы исключением.

В прихожей Малиновский громко и весело разговаривал с Ендрусь. Богна сидела неподвижно, но Борович видел, что ей хочется выскочить туда, чтобы как можно скорее приветствовать любимого. Она чуть поправила волосы и взглянула в зеркало. И это в высшей степени раздражало.

Малиновский вошел, улыбаясь, и с той свободой, которая казалась Боровичу неестественной, – а может, то было лишь впечатление, возникшее из неприязни, предубеждения настолько же необоснованного, как и кривая ухмылка по поводу одежды, которую Малиновский выбрал для визита. Черный пиджак, сидящий, как на манекене, и слишком широкие штаны со слишком контрастными полосками. Это напомнило Боровичу любимое словечко Малиновского, которое тот употреблял, восхищаясь чьей-либо одеждой или стилем жизни: «Безукоризненно». Собственно, он и сам был таким вот «безукоризненным», со своим длинным галстуком, с чуть склоненной головой, тщательно причесанными волосами, с мастерски подстриженными усиками и невыносимым запахом парикмахерской туалетной воды. Выглядел он – как и всегда – освеженным: вот именно не свежим, а освеженным – вымытым, наглаженным, накрахмаленным и ароматным. Это нонсенс – приходить к собственной невесте в костюме для визитов!

И что за театральность!.. Малиновский остановился на мгновение, чтобы просиявшим взором поприветствовать госпожу Богну, взглянул на Боровича, а когда здоровался с ней, подчеркнуто соблюдая этикет, еще не отпустив ее руки, произнес приятельским, почти снисходительным тоном:

– Стефан! Как же я рад, что тебя тут встретил! Здравствуй.

– Добрый вечер, – подал ему руку Борович.

– В конторе мы наговориться за сегодня не успели. И как там в Закопане?

Он уселся и двумя ловкими движениями подтянул на коленях брюки. Естественно, слишком высоко.

– Будешь кофе? – обратилась к нему госпожа Богна.

– С удовольствием, – вскочил, словно на пружинках, Малиновский и снова обратился к Боровичу: – А мы тут все время на воде. Даже представить не можешь, как прекрасно это влияет на здоровье.

Он снова плавно поднялся, приняв из рук госпожи Богны чашку.

– Спасибо тебе сердечное. Превосходно! Турецкий?

– Да. Мы зовем его «драконий», – улыбнулась она ему с чувством.

– Хо-хо? «Драконий»?… Ах, точно, теперь вспоминаю… – Он элегантно поднял чашку к губам и сделал крохотный глоток.

Пальцы его тоже отличались «безукоризненным» маникюром, а губы были красные и едва ли не похотливые. Борович смотрел на него, словно зачарованный.

«Это бессмысленно, – старался он совладать с собой. – Какое мне до него дело? Я не должен позволять себе подобного. Чего доброго, стану одержим этим скучным персонажем».

Да и знал его Борович, пожалуй, достаточно. В этом доме тоже не единожды его встречал. Госпожа Богна приглашала их довольно часто, и обычно они являлись вместе. Малиновский заходил после Боровича. Порой сталкивались тут с Ягодой, но реже. Ягода по своему положению и нраву принадлежал к «конвенту сеньоров», для которого госпожа Богна устраивала отдельные чайные посиделки. Борович же и Малиновский относились к группе менее уважаемой, но куда более многочисленной и веселой. В эти дни не бывало старых профессоров, министра Павлинского или директора Шуберта, не было уважаемых матрон. Вместо них – кузины Богны, князь Урусов, обе мадемуазели Паенцкие, невыносимая мадемуазель Жуковецкая, редактор Карась, несколько молодых замужних дам и изрядное число прочей молодежи. На этом широком и шумном фоне Малиновский не привлекал особого внимания. Да и держался он тогда несколько в стороне.

– Этот ваш коллега, – сказала некогда мадемуазель Жуковецкая, невыносимая в своем сарказме стареющей девицы, – производит такое впечатление, словно бы он специально сюда приходит, чтобы учиться манерам. Купите уже ему учебник хорошего тона. Приятельская услуга. Бедолага не решается взять банан, пока не увидит, как его едят.

– А внимательно ли он следит за вами?… Опасаюсь, что тогда обучится слишком хорошим вещам.

– Со своей шпилькой вы промахнулись, – засмеялась она. – Это ведь моя участь – делать все по-своему. Что вы хотите? Нужно же как-то демонстрировать собственную индивидуальность.

– Если она присутствует в той же степени, как у вас, то к чему эти усилия? – ответил он двусмысленно.

На самом-то деле он считал ее расфуфыренной курицей, становящейся в позу, чтобы все уверились в ее глубокой искренности. Она напоминала еврея из анекдота, который ехал в Бялосток, но говорил, что едет в Гродно. Двойная симуляция, характерный симптом истерии.

И хотя тогда Борович не признал правоту мадемуазель Жуковецкой, хотя и находил, что Малиновский, напротив, ведет себя достойно, и даже пытался скрасить его отчуждение, все же было видно, что Малиновский в этой компании чувствует себя неуверенно. Несмотря на его красоту, он не пользовался успехом у женщин, и его обходили все, за исключением госпожи Богны. Он тогда видел в этом лишь доказательство ее деликатности. Его даже позабавило подозрительное замечание мадемуазель Жуковецкой:

– Смотрите, с каким очарованием Богна разговаривает с этим кудрявым эфебом. Не находите, что на фоне той ширмы они представляют собой исключительно гармоничную группу?

Борович тогда просто смеялся: было нечто настолько бессмысленное в контрасте госпожи Богны и Малиновского, что подозрение это могло зародиться лишь в эротически напряженном мозгу мадемуазель Жуковецкой.

И все же она оказалась права. С того разговора прошло лишь месяца два с небольшим, и Малиновский уже во всей своей красе сидел в том же салоне, со слишком высоко поддернутыми брюками, непрерывно болтал о самых простых вещах простейшим из способов и с притворным тактом метал пламенные взгляды на госпожу Богну.

Борович молчал, отвечая междометиями и только на вопросы, обращенные непосредственно к нему. Он мог не напрягаться, поскольку в ответ на замечание Малиновского, что он кажется изможденным, госпожа Богна пояснила:

– У господина Стефана нынче был сердечный приступ. Не станем заставлять его общаться.

– Болезни сердца – вещь весьма досадная, – ответил Малиновский.

Борович подумал: «Идиот».

Еще никогда его так не раздражала эта глупая манера Малиновского говорить вещи обычные, простые и бесспорные. При этом было понятно, что он уверен в полноценности своих слов и не считает их банальными, что эти «открытия Америки» он сделал сам, благодаря своей наблюдательности и разуму. Но это не отменяло отчетливой тривиальности его рассуждений.

– Слишком крепкие морозы затрудняют жизнь, – говорил он например. – Но сильную жару тоже не все выносят.

За ужином Богна все же умело втянула Боровича в беседу. Началась она с современных стилей, после перекинулась на фольклор, и дискуссия вращалась вокруг проблемы целенаправленности и бесцельности искусства, от Древней Греции до нью-йоркских небоскребов и далее. Госпожа Богна полагала, что тут можно увидеть четкую линию прогресса или упадка – но лишь линию, Борович же защищал противоположное мнение. Полагал, что не может быть и речи о неразрывности, что даже наследование или мода подвержены специфическим, характерным для данной эпохи и среды отклонениям.

– Не может здесь быть ни прогресса, ни регресса в устойчивом значении, – доказывал он. – Зрелый стиль расцветает там, где люди приходят к зрелости выразительных и глубоких идей. Стиль – это идея. Это плод духа данной среды, это стремление – скорее выражение стремления – духа к утверждению в среде, это смысл его деятельности, влияния, господства.

Он приводил многочисленные доказательства, довольно глубоко разбираясь в этом. Некогда он даже совершил несколько путешествий и собрал обширный материал для исследования французской, кельтской, рейнской, итальянской и польской готики, о котором он всегда мечтал. Как раз на примере разницы между ними он принялся развивать свою теорию, когда заметил чувственный взгляд, которым украдкой обменялись госпожа Богна и Малиновский. Это словно окатило его холодной водой. Он вспомнил директора Шуберта, как тот посмеивался над покойником Ежерским, который ночами читал молодой жене Гомера.

Потому он неловко добавил еще пару фраз и замолчал.

– Да, – откашлялся Малиновский, – ты чертовски сведущ во всех этих исторических вещах. Надо бы тебе написать какую-нибудь статью.

Богна, должно быть, заметила, что замолчал он из-за нее, поскольку чуть зарумянилась и, желая, должно быть, доказать, что слушала внимательно, принялась развивать тему в подробностях и требовать схожих примеров из барокко. Однако Борович чувствовал себя шутом, а потому не пошел дальше пары общих заключений.

– А мне кажется, – отозвался Малиновский, – что тут можно говорить не столько о линии или расцветах духа, сколько о практическом смысле. Решающим оказывается технический прогресс, который позволяет строить все более удобные и дешевые высотки. Целесообразность! Вот единственный критерий. Что духу до удобного и дешевого жилья? Все дело в экономии материалов, места и работы при обеспечении максимального комфорта. Если тут есть некая идея, то это идея теплого, гигиеничного, хорошо проветриваемого жилья.

Он рассмеялся, а Борович сжал губы, чтобы не ответить ему обидным словом.

Госпожа Богна возразила:

– Ты все превращаешь в шутку, но принимаешь его сторону.

Борович взглянул на часы и встал:

– Уже одиннадцатый час, – сказал он. – Мне пора.

Встали и они. Малиновский, целуя в благодарность руку Богны, обронил новую аксиому:

– Когда разговор так приятен, совершенно забываешь о времени.

– Не стану вас задерживать. Как вы себя чувствуете? – обратилась она к Боровичу.

Он уверил ее, что совершенно нормально. Специально вышел первым в прихожую, чтобы оставить их одних, и удивился: Малиновский оказался настолько тактичен, что этим не воспользовался. Через миг оба уже оказались за дверью. В полоске света на минуту оставалась госпожа Богна и, когда они подошли к калитке, махнула им рукой.

Ночь была теплой и пахла зеленью. С востока прилетали ласковые дуновения ветерка, в котором деревья чуть раскачивали ветвями. Листья шелковисто шелестели, блестя в свете редких фонарей своей лоснящейся поверхностью и отсвечивая белесым низом. Улицы были пусты. По обеим сторонам уже погасили огни или закрыли ставни, и песочного цвета домики с красными плиточными крышами выплывали из густой зелени умиротворенно и плавно. Искристое небо вставало над ними тишиной, ясностью и неизменностью.

– Знаешь что? – сказал вдруг Малиновский. – Может, зайдем куда-нибудь на коктейль?

– Что?… – очнулся Борович.

– На часок, например, в «Адрию». Обойдется в худшем случае в шесть злотых, да по пятьдесят грошей на гардероб. Но хоть развлечемся.

– Спасибо, но нет. Иду спать.

– Вот ты нелюдимый, – зевнул Малиновский. – Посмотрели бы на выступления, увидели бы немало людей. Да и самому время от времени нужно бывать в свете, нет?

– Я не люблю низы…

– Но ведь и там бывает приличная компания!

– Дорогой мой, – с раздражением проговорил Борович, – я ведь сказал, что не пойду.

– Стареешь, хе-хе, – примирительно засмеялся Малиновский. – Появляется в тебе эдакая педантичность старого холостяка. А человеку время от времени стоит развлекаться.

– Когда идет дождь, становится мокро, – со сдерживаемой яростью произнес Борович.

– Что ты имеешь в виду? – заинтересовался Малиновский.

– Ничего, просто философское замечание.

– Странный ты… хм… Чудная ночь… Раньше ты бывал повеселее. Если не обидишься, скажу тебе по-дружески: становишься ворчуном. Мы одного возраста, а ты выглядишь как старик! На самом деле, может, это я выгляжу моложе. И кажется мне, что это не раз мешало моей карьере. Тебе все равно, но я бы не отказался от повышения. Если бы человек мог выглядеть по-разному! Так – для карьеры: солидный, с брюшком, эдак – для женщин. Женщины, однако, всегда предпочитают тех, кто помоложе. Теперь-то, хе-хе, я могу уже и толстеть… Видишь, наверняка ты потому и не женишься. Ты в куда лучшем, чем я, положении. Бываешь в тех сферах, где встречаются богатые девицы. А то и замужнюю мог бы увлечь. Взять хотя бы Бутрим. Представительная и дама в полный рост, а кроме того – имение земское и три доходных дома. Только надо обернуться с умом.

– Отчего же, черт возьми, ты на ней не женишься? – дернул плечом Борович.

– Пф!.. Высоковат порог для моих ног. Впрочем, Богна хотя и не имеет почти ничего, – потому как что там ей из Ивановки перепадет? – зато графиня из хорошей семьи, как ни посмотри, безукоризненная, а связи у нее колоссальные. Ха!

– И потому-то ты на ней женишься? – спросил Борович.

Малиновский повертел тростью.

– Ну и потому еще, что я ее люблю, – убежденно произнес он.

Они дошли уже до угла. Борович вдруг протянул руку:

– Доброй ночи.

– Тебе в какую сторону? Я тебя провожу.

– Спасибо, но… Я еще должен кое-куда заскочить.

Малиновский расставил ноги, вскинул голову и присвистнул:

– Фью! Вот такой ты ананас?! – Он склонился и, хотя вокруг никого не было, проговорил шепотом: – К девочкам?

– К девочкам, – ответил Борович, едва сдерживаясь, чтобы не ударить изо всех сил в эту бритую морду с понимающим прищуром.

– Ну ладно, – легкомысленно засмеялся Малиновский. – Желаю удачи и… удовольствия, хе-хе… А мне нынче, хм… нет на то воли Божьей… хе-хе…

Борович почти вырвал руку из его ладони и свернул в боковую улочку. Он был уже довольно далеко, когда до него донесся голос Малиновского:

– Приятного аппетита!

Он сделал вид, что не услышал, и ускорил шаг.

– Скотина… скотина… скотина… – повторял он снова и снова.

Глава 2

Дату свадьбы назначили на четвертое сентября. Богне требовалось несколько полностью свободных дней, чтобы завершить все приготовления, и в последний день августа она, собственно, расставалась со строительным фондом – тот поглощал куда больше ее времени, чем предписанные служебные часы. Генеральный директор Шуберт всегда о чем-то забывал, идеи и вдохновение всегда приходили к нему в самое неподходящее время.

Раньше Богне это нисколько не мешало. Напротив, она предпочитала сама проконтролировать, чтобы он не допустил какой-то глупости. Она испытывала к нему слишком большую привязанность, чтобы это доставляло ей неудобство. Но надлежало подумать и о себе, особенно сейчас, когда это «о себе» в ее сознании уже совершенно конкретно означало «о нас». Впервые она поняла это в то воскресенье, когда специально пошла в церковь, чтобы услышать оглашение своей помолвки. Было это комично, но она тогда зарумянилась, сердце забилось сильнее. Она стояла под колонной неподалеку от амвона, и ей казалось, что все на нее смотрят, хотя было всего-то несколько знакомых, а ксендз произносил их фамилии неотчетливо и быстро, среди десятка других. Она не думала, что эта формальность произведет на нее настолько глубокое впечатление, как на молодую девицу. Стоя на коленях, она молилась. Собственно, молитвой это вряд ли можно было назвать, просто размышляла над своей новой жизнью и рассказывала Богу о своем счастье.

Религиозность ее принадлежала к тому типу, когда ритуалы, церковные предписания, набожные обычаи не имеют большого значения. Воспитание, которое она получила в доме родителей, в окружении, где не культивировали религиозных традиций, не отмечали праздников и не придавали никакого значения обрядности – не только религиозной, но и товарищеской, – не выработало в ней потребность определить свое отношение к Богу. Отец, отнюдь не воинственный материалист, и мать, которая до самой смерти оставалась атеисткой, последовательно соблюдали правила свободы совести, оставляя дочке волю как в вопросах религии, так и в чтении свободолюбивых произведений. В результате Богна, при полном равнодушии к канонам культа, вдруг обнаружила в себе горячую и глубокую веру в Бога. С течением времени в ее сознании родилось понятие провидения, слегка окрашенное детерминизмом, а еще этические взгляды, не имеющие ничего общего с адом и небесами, с грехом, карой и вознаграждением, но опирающиеся на убежденность, что Бог – это доброта. А понятие доброты расширялось тут до туманного, приближенного к пантеистическому пониманию мира. Немалый пласт знаний о мироустройстве, приобретенный в университете, не стерся из ее памяти, а скорее укрепил представления подростковых лет, когда, прислушиваясь к диспутам, что велись в доме, она воображала себе вселенную как огромный стакан, в котором сверхъестественная сила при помощи гигантской ложки смешивает электроны, направляя их в водовороты головокружительных скоростей и заставляя сбиваться в комки – атомы, планеты и солнца. С течением лет это перестало соединяться с воспоминаниями о няне, готовившей гоголь-моголь, но добавление к жидкости сахара продолжало ассоциироваться с милостью Божьей, заправляющей мертвые планеты благом органической жизни.

И все же независимо от этого она порой приходила в церковь, а дома над постелью у нее висело распятие, вырезанное из слоновой кости, – память о бабушке. Однако она радовалась, что Эварист набожен. Конечно, она никогда не говорила с ним на эту тему. Толерантность, приобретенная в доме родителей, не допускала даже тени интереса к настолько личным делам, как вера, пусть даже у самых близких.

О его внутренней жизни она вообще знала очень мало. Эварист не любил об этом говорить, и в нем непросто было заметить аффектацию, которая во многих так коробит из-за постоянного навязывания окружению необходимости поражаться их духовными глубинами. Она также никогда не искала в нем необычности, исключительности, таинственных скрытых сокровищ, поднимающих его над средним уровнем. Напротив, подобного ей хватало в Юзефе – земля ему пухом, подобного же было достаточно в доме родителей, а нынче – и среди тех, кто остался в ее жизни с тех времен. Для себя она желала обычного человеческого хлеба насущного, в котором может попасться и колючая шелуха, и горькое зернышко куколя, но который насыщает и питает. Будущее, открывавшееся перед ней, не походило на волшебную сказку. Воображение Богны не украшало его фестонами цветов, не раскрашивало радугой, не лучилось оно светом неземного рая. Любовь ее не имела ничего общего с экзальтацией, а если и находилось место для мечтаний, они не переступали границ разума, и собственно разум укреплял их на устойчивой почве реальности. Реальности потому ценной и желанной, что ничто земное не было ей чуждо, а если придется земле стать небом, то лишь таким, на каком будут и звезды, и тучи, и солнце, и тьма. Такого она хотела счастья – настолько же далекого от звездных взлетов, как и от мрачных катастроф, одинаково далекого от отчаяния и от олимпийского векового блаженства.

– Полагаешь, он может дать тебе счастье? – спросила ее однажды Дора Жуковецкая.

В вопросе ее звучали удивление, ирония и нотка сочувствия.

– Твой вопрос больше похож на отрицание, – ответила ей тогда Богна.

– Может, и так. Твой господин Эварист, как говорят русские, герой не моего романа. А впрочем, что же?… Ты сама признаешься, что уникумом он не кажется.

Как же охотно она это признала! Она видела в нем не больше, чем обычного порядочного парня. Именно парня. Мужчину, о котором можно сказать «мой парень». Она не знала и не понимала значения этого слова. Когда впервые его услышала, оно стало для нее откровением. Случилось это еще при жизни ее мужа. Она не читала легкую беллетристику, не встречалась с девицами, занимавшимися спортом и танцами, но как-то случайно попала с мужем в кино. Фильм оказался глупым, наивным американским кичем. Но была там одна сцена, которая потрясла воображение Богны: светловолосая девушка, капризная и неприступная, очутилась в объятиях красивого улыбчивого юноши. Сопротивлялась она только миг. На экране виднелись лишь его широкие плечи, склоненная сильная шея и кулаки девушки, молотящие его по мускулистой спине. Но потом руки девушки замедлились, остановились и сплелись на шее юноши.

Богна прекрасно отдавала себе отчет в банальности этой сцены, но одновременно почувствовала, как приливает к ее щекам кровь и как вдыхаемый воздух обретает странно приятный привкус. То был первый миг в ее жизни, когда она узнала, что у нее тоже есть чувства, что перед ней раскинулось море неизвестных впечатлений, о которых она даже не думала, а слыша либо читая о них, не могла их понять. Она подозревала других – скорее других женщин – во лжи или преувеличении, а порой и себя в ошибках восприятия либо каком-то изъяне, органическом или нервном. В любом случае, она избегала рассуждений на эту тему и ни за что на свете не подняла бы ее при разговоре с другими.

Было это не совсем разумно, но она невольно поглядывала на сидящего рядом мужа. В темноте особенно выделялся его выразительный профиль с высоким ясным лбом и широкой седой бородой. Она любила его, ценила и удивлялась ему. И ничего не изменилось бы в ней для него, но она понимала, что он никогда не был ей так близок, как тот влюбленный парень на экране.

Поцелуй уже завершился, и парочка бежала по дому, держась за руки, туда, где сидел отец девушки. Девушка сказала: «Это мой парень».

Так и сказала: «мой парень», а Богна не могла оторвать взгляда от пружинистой фигуры спортивного юноши с простой беспечной улыбкой на загорелом лице.

«Так должен выглядеть парень», – подумала она, и ее сознание вдруг залил свет неожиданного откровения.

Счастье, истинное счастье именно в том и состоит, чтобы иметь своего парня. Любить его, быть любимой, делить с ним развлечения, работу, радость, печаль, делить с ним жизнь. Словно бы удвоить свое счастье, разделив его с ним.

Эта мысль с того дня захватила ее, овладела ее воображением. Сперва она пыталась изменить суть своих отношений с мужем. Но это было невозможно. Она получила наименее ожидаемый эффект: он начал смотреть на нее, как на больную. И все же она не чувствовала отчаяния. Разочарование она приняла как нечто естественное, а в отказе от того, что ей мнилось, не только Юзеф, но и сама она не могла бы отыскать горечи. Она не знала, должна ли благодарить за это умение приспосабливаться к реальности свое спокойствие, или же оно возникло непосредственно в ее психике, без влияния разума и воли.

Долгие годы единственным явным следом, оставшимся в ее памяти от того вечера в кино, была потребность искать вокруг такие пары, которые делали реальными ее мечты о счастье. Было их немного. Мир, в котором она жила до самой смерти Юзефа, находился чуть ли не на противоположном полюсе бытия. Одна семья, две обрученные пары и Дора. Однако как раз ее примером можно было не считать. Во-первых, она скрывала свои чувства, а во-вторых, слишком часто меняла тех, на кого они были направлены.

В своем близком окружении Богна тоже не встречала мужчин, которым подходил бы титул «парня». Стефан Борович всегда оставался хорошим другом, был незаменимым собеседником и даже – что она время от времени замечала – симпатичным мужчиной. Но его характер, его нрав, то, как он воспринимал жизнь, да и вообще, весь он целиком – все это складывалось скорее в противоположность человека, которого она могла бы назвать «своим парнем».

Да и Эварист с этой точки зрения не был совершенен. Не хватало ему того, что она называла размахом. Как и другой, кстати, важной черты: он не мог всегда оставаться собой, то есть таким, каким неизменно был, когда они оказывались вдвоем, без свидетелей. Но Богна верила своей догадке, что это – результат некоторой робости, недостаточно развитого чувства товарищества и отчасти сознания своего невысокого социального положения. Однако это не лишало ее уверенности, что он решительно переменится по мере того, как станут реализовываться его жизненные амбиции.

На первый взгляд он и правда казался чиновником, довольным собой и миром. Когда она начала работать в строительном фонде и познакомилась с Малиновским, то не обратила на него серьезного внимания. Ее потрясла его красота, а до какой-то степени удивила и его корректность. Вот и все. Только когда ей удалось найти в фонде должность для Боровича и оказалось, что тот – старый приятель Малиновского, ситуация начала быстро меняться. Борович их сблизил. С течением времени она постепенно открывала в Эваристе то, что все более делало его подобным парню из американского фильма. Простой, веселый, слегка ребячливый, немного легкомысленный, он с оптимизмом смотрел на мир. Сильный, спортивный, физически и психически здоровый – обычный парень, имеющий здоровые мужские желания, а желания эти сосредоточились в жажде выстроить будущее для себя и любимой женщины.

При одном из первых их разговоров он сказал:

– Знаете, чтобы полюбить, сперва нужно иметь возможность реализовать это чувство. То есть нужно знать, что ты в силах обеспечить достойное существование любимой. Но что делать, если ты влюбился слишком рано?

Он был робок. Богна знала, что в конторе он не заигрывает ни с одной из сотрудниц, а когда они стали чаще бывать вместе, она заметила, что он совершенно не обращает внимания на других женщин. Прошло, быть может, полгода с момента их сближения, когда он решился признаться. Он не умел вести себя с женщинами, и в том заключалось немалое его очарование. Тогда они поехали на каяке под Виланов. Висла тут оставалась пустой, несмотря на то, что было воскресенье. Он вытащил каяк на песчаную отмель, а потом перенес Богну на берег, шагая по пояс в воде. Глаза его искрились, но хотя он смеялся, зубы его были крепко сжаты. Он не сразу отпустил ее. Стоял, держа ее крепко, и, чуть задыхаясь, произнес:

– Если бы вы знали, как я вас люблю…

Она прижалась к нему и подставила губы. Позже он положил ее на траву и целовал до потери дыхания. Это было так просто и так прекрасно. Чувства их возникли и развивались, неизмеренные, невзвешенные и неанализируемые. Именно потому были они ясными, прозрачными и непосредственными. Она не копалась в них и не исследовала. Получала их как дар от жизни и хотела этому радоваться. Потому защищалась от рефлексий и еще яростнее защищалась от людей, которые хотели бы внести в ее простое прекрасное счастье свои сомнения, опасения, предостережения и мнения. А это посыпалось со всех сторон: Шуберт, Борович, Дора, кузины, даже добрая Ендрусь. Всякий имел что-то сказать, каждый хотел из наилучших побуждений заглянуть в ее радость и оборвать лепестки с этих свежих цветов, чтобы – для блага Богны – уменьшить ее счастье. Только отец ответил на ее письмо так: «…я радуюсь вместе с тобой и вместе с тобой верю, что человек, которого ты выбрала, окажется достоин тебя».

Это более всего веселило Богну: то, что все, даже не исключая отца, приписывали ей столь большую ценность. Это было смешно. Она ведь хорошо себя знала – по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы знать: она обычная, ничем не выдающаяся, каких по земле ходят тысячи. И если она делала что-то, что в глазах людей считалось хорошим, если в поступках ее усматривали какие-то особенные достоинства, то она никоим образом не могла поставить это себе в заслугу. Заслуги проистекали бы из сражений, из отречений, из устремления воли против природы, а она делала то, что отвечало ее желаниям, жила так, как хотела, выбирала в жизни то, что любила. Не избавлялась она даже от такой дурной черты, как тщеславие. Она без всякой необходимости одевалась слишком красиво и слишком дорого. Не могла отказать себе в удовольствии посплетничать, не было у нее сил, чтобы заставить себя не флиртовать. Это ведь серьезные недостатки, серьезные именно из-за своей незначительности. И был еще один, который она тщетно пыталась обуздать: чувственность. Как же часто она ловила себя на мерзких ее проявлениях! Даже когда читала научные произведения, замечала, что наибольший интерес вызывают у нее те разделы, которые говорят о проблемах плоти. Она стыдилась этого, но и в чувствах к Эваристу эта сторона занимала слишком много места. Уже прикосновение его руки вызывало не сильное, но хорошо знакомое Богне возбуждение.

Чувственность ее развилась поздно, и в этом можно было искать причину того, что она столь чрезмерно усилилась. Богна не считала это преступлением или даже отклонением, но еще до свадьбы, еще до того, как они решили обручиться, они стали принадлежать друг другу. И если она ощущала по этой причине какое-либо неудовольствие, то лишь потому, что ей приходилось сражаться с тем инстинктом, который, несомненно, был в человеческой природе самым низким, почти животным.

Она не любила думать, а вернее, размышлять об этих вещах, поскольку в результате чаще всего случалось нечто противоположное: воспоминания лишь ускоряли ее пульс.

Впрочем, перед свадьбой у нее было слишком много дел. На свидания с Эвом просто не хватало времени. Сложив с себя все обязанности в конторе, она собиралась изменить меблировку в доме.

Они решили, что Эв переедет к ней. Это казалось разумнее всего. Но Богна решила сменить обстановку, оставшуюся после первого мужа, хотя у Эва на этот счет не было никаких возражений. Она не хотела оставлять ту же мебель. И вообще, все помещения следовало обновить. Это желание породило между ними не спор, поскольку она не смогла бы это так назвать, но разницу во мнениях. Когда замена мебели в кабинете уже стала делом решенным, Эварист заявил, что оплатит это из своих сбережений, которые составляли около трех тысяч злотых. Эта сумма удивила Богну. Отложить столько за несколько лет с небольшой зарплаты было почти подвигом. Она все поняла, лишь когда заехала к нему, желая сделать сюрприз. Жил он на Праге[10], на маленькой удаленной улочке. Не застав его дома, она осмотрела темную комнату, которую Эв снимал у семьи железнодорожника, на пятом этаже. Железная кровать, кривоногий столик, рукомойник – жестяной, шкаф, подпертый колышком, и два венских кресла. Это показалось бы страшным, если бы не было так трогательно. Он отказывал себе во всем, только бы сэкономить, а теперь, когда возник вопрос об обстановке, без колебаний отдавал все.

В этом даже не было необходимости. Богне хватало собственных денег. Немаленькая зарплата и доходы от Ивановки приносили столько, что она могла и не рассчитывать на его помощь. Но он упрямился – и это тоже хорошо о нем говорило. Спорили они о другом. Эварист хотел будущий свой кабинет обставить современно, но, когда дал себя отговорить, а Богна нашла в антикварном магазине прекрасную бидермейеровскую мебель, он заявил, что это слишком скромно. Уже на следующий день он повел ее в магазин, где показал превосходный ампир. Стоила эта мебель дорого и не подходила к помещениям с низким потолком и небольшими комнатами, но Эварист утверждал, что мебель выглядит представительно, а потом заявил, что просто должен ее иметь.

Она уступила. Ее не убедил тот аргумент, что в скромном помещении старая мебель свидетельствует о зажиточном прошлом владельца. Скорее уступила она из-за воспоминания о его нищей комнате на Праге. Честный парень, который годами ограничивал свои расходы – даже слишком ограничивал – и заставлял себя обитать в таком-то сарае, имел несомненное право на ампирный антиквариат с позолоченной бронзой. Естественно, она ему этого не сказала. Утаила от него и то, что заглядывала к нему, допуская, что это его расстроило бы.

– Не ты ли, милая, нанесла мне визит вчера? – спросил он, а когда она, не раздумывая, возразила, он вздохнул с видимым облегчением: – Мне дома говорили, что приходила какая-то элегантная госпожа.

– Да? Эв… Я ревную! – пошутила она.

– Но я тебе клянусь, что понятия не имею, кто это был.

– Однако она знала твой адрес. Берегись! Принимаешь у себя элегантных женщин, а я этого не люблю, чудный ты мой парень.

Она смеялась и не обижалась за то, что он стесняется своей комнаты. Это свидетельствовало о его эстетическом чувстве, а прежде всего о том, что там-то он точно не принимал женщин. Он и вообще не был испорчен, чтобы не сказать «неопытен», но это лишь добавляло ему привлекательности. В комплиментах его не было изысканности, в его нежностях она чувствовала определенную жестковатость и отсутствие высокомерия. Казалось, он до сих пор сомневался в своих шансах. Эта робость, прикрытая тонким слоем притворной дерзости, весьма привлекала Богну.

При этом она чувствовала, что необходима ему.

– Наверняка, – говорил Эварист, – человек работал на износ, никаких расходов себе не позволял, но и жизненной активности не имел. Потому что – зачем бы? Ради кого?… Теперь, когда у меня будешь ты, я пойду вверх. Ведь не останусь же всю жизнь мелким чиновником. И глупее меня делали карьеру.

– Конечно, любимый, я уверена, что ты способен на большее, чем вести прием в фонде.

– Ты серьезно так думаешь? – спрашивал он с оттенком беспокойства.

– Совершенно серьезно. Вот увидишь, станешь еще министром, а то и миллионером.

– Отчего бы и нет? Только бы людям дать понять, только бы познакомиться с теми, кто может человека подтолкнуть вверх.

Были у него амбиции, она не намеревалась их отбирать, напротив. Сама она ждала от него если не миллионов и не министерского портфеля, то, в любом случае, достаточных талантов, чтобы занять серьезное положение.

– Мне приходилось сложнее, чем многим, – говорил он. – Родители мои были бедны. Я входил в жизнь без стартового капитала. Всякое начинание должно иметь капитал, а у меня было всего-то десять пальцев да школа. А на таком далеко не уедешь. Человек – такая же штука, как и бизнес, нет?… И связей у меня никаких не было, как и богатых родственников. Но как-то я сумел удержаться на поверхности, а теперь, даст Бог, лучше пойдет.

Действительно, все словно бы начинало к такому сворачивать. Перед тем как Богна покинула фонд, чиновники собрались, чтобы с ней попрощаться. В большом зале произнесли теплые речи, а поскольку свадьба должна была пройти тихо, без гостей, то пожелания Богне высказывали именно сейчас. Она была по-настоящему тронута. Среди сотни с небольшим человек в зале не было никого, кто не жалел бы, что она уходит. Начальник Корф сказал правду в своем сердечном обращении: это странно, но после долгого сотрудничества приходится отметить, что между уходящей коллегой и всеми прочими не было ни малейшей нелюбви, ни мельчайшего недовольства. И насколько же счастливой она себя ощущала, понимая, что в этих словах нет и тени преувеличения. В подразделениях фонда она чувствовала себя как в семье, и вовсе не потому, что все знали о ее влиянии на гендиректора, – любили ее саму. Каждый раз, когда она могла кому-то помочь, за кого-то заступиться, кого-то утешить, Богна всегда делала это с радостью.

Но, несмотря ни на что, она не ожидала такого выражения их благожелательности: они вручили ей акт собственности на участок для застройки в Саской Кемпе[11]. Наверняка это недешево обошлось, и многим из них придется несколько месяцев выплачивать кредит за эту память для нее!..

– Зачем такие расходы? – говорила она со слезами на глазах. – Дорогие и любимые…

Она прощалась со всеми по очереди и, не имея возможности обнимать мужчин, отыгрывалась на женщинах, при этом, естественно, ревела, как и все они.

Только одно болезненно затронуло ее: тут были все, кроме Боровича. Тот не пришел. На прощальной открытке, правда, стояла его подпись, но сам он показываться не пожелал.

– А где господин Борович? – мимоходом спросила она Ягоду.

– Кажется, он нездоров. Ушел сегодня с обеда, – ответил майор неуверенно, потом хмыкнул и добавил: – Просил, чтобы я извинился от его имени… хм…

Он не закончил, нахмурился и сделал неопределенное движение рукой. Но она знала, что он говорит неправду. В общем настрое она быстро позабыла об этом, тем более что в зал вошел гендиректор и вызвал ее к себе.

– Милый мой директор! – воскликнула она, когда они остались одни. – Посмотрите, что эти безумцы сделали! Место на Саской Кемпе!

Однако Шуберт не стал смотреть.

– Знаю-знаю, – гневно махнул он рукой и принялся, покачиваясь, расхаживать по кабинету.

– Но это же моя мечта!

– Что – ваша мечта? А? Сидеть на голой земле?… Захотелось, значит, соплячке выскочить замуж. Раз-два, за первого встречного. За бедняка босоногого!.. С чего вы вообще станете жить?… Конечно, ничего дурного об этом обормоте я не скажу. Может, негодник окажется приличным человеком. Но вы бросаете должность, а он зарабатывает мало. Я специально заглядывал в лист выплат.

– Да как-нибудь справимся, – смеялась Богна.

– И зачем люди вообще женятся! – вспыхнул Шуберт. – Всякий осел и курица вот просто должны сходиться вместе. В природе такого не встретишь, а значит…

– Простите, – прервала она. – Вы сами себе противоречите.

– Как это?

– Ну, насчет осла и курицы, – сказала она серьезно.

– Что?… Курица?… Какая курица?… – Он остановился напротив нее, растерянный.

Богна спокойно подошла к столу, выдвинула ящик и достала бумажный пакет.

– Ложечку сахара, господин директор. Интеллект, если его не насыщать углеводами, перестает работать.

Он нахмурился, но съел ложечку сахара, а потом, проглотив, заявил:

– С женщинами не поговоришь всерьез. Вы не задумывались, что я без вас стану делать?… Нет. А задумывались вы над социальными основами замужества?… Нет!.. Черт побери! Как же не верить в наследственность, когда вдова Ежерского ведет себя безумно! Это дело ясное. Он-то всего пару поступков совершил, достойных воспоминания, и оба – глупейшие на свете: сперва женился на вас, а потом умер. Если бы только достало ему ума сделать это в обратном порядке. Всегда не хватало ему шариков в голове, а кто не верит в теорию наследственности, тот пусть взглянет на вас.

– Но я не могла унаследовать от мужа эти полезнейшие предметы, – смеялась Богна.

– Какие предметы?

– Ну, шарики.

– Значит, от отца. Он-то, спасибо Господу, тоже подобным славится. Как можно, будучи честным человеком из хорошей семьи, преподавать онтологию? Как можно, спрашиваю?! Ась? Лучше уж сразу вылезти на ратушу да вопить: «Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!..» Онтология, ничего лучше не нашел. Чудесная наука – доказывать, что мы ничего не знаем о том, чего не было! Просто кучка безумцев, Богом клянусь!.. А у нас тем временем беспорядок, ни от кого не могу узнать, отчего министерство финансов закрывает мне кредит на второй квартал, когда от этого кредита давно уже и гроша ломаного не осталось; не могу добиться даты переговоров с Радомской дирекцией государственных лесов – вот просто ничего не могу. И зачем только вам захотелось второго мужа! Может, мне сесть и плакать? А? Прошу тогда сразу сказать: садись и плачь!.. Вот к чему приводит разбойный обычай брать на работу в контору женщин. Идет замуж и – фьють! Тут пусть хоть мир в тартарары, а она – фьють… К тому же шеф хоть десять раз может спрашивать, да только кто ж ему будет отвечать? Ась? Мне что, на коленях молить?…

Размахивая руками, со своим красным носом, он напоминал мельницу из «Питера Пена».

– Я все сделаю, все найду, – с чувством уверила его Богна. – Я ведь уже обещала, что едва лишь я вам понадоблюсь…

– Не понадобитесь, – топнул ногой Шуберт. – Не нужна мне ничья помощь. Хочу только ответа: с чего станете жить?

– Ну, в роскоши купаться не будем, – улыбнулась Богна, – но и с голоду не умрем.

– Не умрем! Не умрем! Бабские разговоры. С такого-то оклада? Так вот, я об этом подумал. И… вице-директор Жеймор переходит назад в армию. Но как мне знать, что господин Малиновский справится на этой должности?… Вот вопрос!

У Богны и сердце затрепыхалось. Она давно знала о том, что Жеймор уходит. Через ее руки проходило письмо из министерства вооруженных сил. Однако она даже не подумала, что Эварист может рассчитывать на такое повышение.

Действительно, все шло к тому, что жизнь его улучшится. Боже, как он обрадуется!

Она стояла неподвижно, с глазами, полными слез. Директор раскачивался перед ней на расставленных ногах и что-то ворчал себе под нос. Вдруг она забросила ему руки на шею и начала говорить. На голове она чувствовала широкую тяжелую ладонь господина Шуберта. Тот гладил ее по волосам и время от времени чмокал в висок так, что звенело в ушах.

– Дитя мое, – говорил он сурово и гневно, – любимое мое дитя, не переживай так. Хочу, чтобы тебе было хорошо. Тут нет ничего необычного. Только прошу сказать этому дураку, чтобы не устроил какую глупость. Ягода о нем имеет весьма благожелательное мнение. Но немного неправильно забрать у Ягоды подчиненного на более высокий пост. А впрочем, бог с ним. Пока что отправляю Малиновского в отпуск, а после отпуска пусть сразу приходит в дирекцию. Сперва станет исполняющим обязанности, а в должность перейдет, если не окажется, что он безнадежный идиот. Ведь не боги горшки обжигают. В случае чего пусть во всем с вами советуется. И прошу сказать ему, что делаю это только ради вас. Тут мне со всех сторон впихивают протеже. Ну ладно, дорогая моя девочка. Счастья тебе.

Домой Богна возвращалась чуть жива. Естественно, ей и в голову не пришло вести себя так, как просил Шуберт: как она могла сказать Эваристу, что повышением он обязан ей? Она бы и вовсе не стала о нем говорить, чтобы он узнал обо всем по официальным каналам: пусть бы ему и в голову не пришло, что на повышение повлияло что-то, кроме его личных качеств. Но искушение пережить с ним радость как можно скорее было слишком сильным.

Она застала его в салоне. Без пиджака, с закатанными по локоть рукавами рубахи, он стоял на лестнице и прибивал шторки, которые подавала ему Ендрусь. Выглядел он прелестно – с этим решительным выражением на лице и с влажным лбом, к которому прилипла прядка волос. Она сразу отметила, что шторки повешены безвкусно, с претензией, но не захотела портить ему настроение мелочами.

– Уф, как-то я утомился, – весело поприветствовал он ее. – Но, думаю, будет ничего. Что там? Тепло ли прощались достойные коллеги?

– Они и правда меня тронули. Ты и понятия не имеешь, какие они добрые!

– Ага, – сказал он с сомнением.

– Стыдись, Эв!

– Стыжусь, – уверил ее он и, не вынимая гвоздей, которые держал в зубах, добавил: – К тебе, любимая, нетрудно быть добрым.

– Вы бы повнимательней, – отозвалась Ендрусь. – Снова правая сторона упала.

– Проклятие! – выругался он.

– Эв, – сказала Богна, снимая шляпку, – угадай, какой я получила от них подарок?

– Что-то ценное? – спросил он с интересом.

– Славный строительный участок на Саской Кемпе.

Он замер.

– Участок?

– Да. Вот акт на собственность. – Она протянула ему бумаги.

Он присвистнул с удивлением, а потом поспешно спустился с лестницы.

– Покажи.

Отряхнув ладони, он с уважением развернул документы.

Бедолага, он был так этим увлечен, что даже не заметил, как она к нему прижалась. Читал с напряженным вниманием, заглядывал в план, снова прочел внимательно акт и поднял к ней посветлевшее лицо.

– Все официально и в полном порядке. Прекрасно! Вот ведь устроили! Наверняка вбухали кучу денег. Небось, по льготным ценам, но все равно. На рынке такая площадь тысячи четыре стоит. Я цены знаю.

– Ты рад, Эв?

– Конечно!

– Одновременно это и свадебный подарок для нас.

– Но записано только на твою фамилию, – заметил он. – А впрочем, все равно.

– Когда достроят, сделаем себе там виллу, правда?

Эварист снова углубился в изучение плана, что-то ворчал под нос, рассчитывал, потом заявил:

– По правде сказать, могли бы взять участок на три номера дальше. Я знаю это место. Добавили бы еще пару сотен злотых, а площадка была бы первоклассной. Этот в цене лишь немного поднимется, а тот, угловой, через пять лет ушел бы вдвое дороже.

Ей не понравились эти замечания.

– Эв, – напомнила она, – так некрасиво.

– Что?

– Такие… подсчеты…

Он вытер губы.

– Естественно. Дареному коню в зубы не смотрят.

– Мы ведь даже не ожидали такого.

– Да я ничего и не говорю, дорогая. Они и так приложили немало усилий. Я думал только, что если бы каждый из них добавил по паре злотых, имели бы мы площадку получше. При хорошей конъюнктуре можно продать и купить меньшую. Получили бы немного денег для начала строительства. Потому что, если…

– Вы дальше-то делать будете? – прервала его Ендрусь. – Потому как если нет – я пойду обед готовить.

– Как-то мне не хочется.

Он взглянул на Богну.

– Отдохни. А Ендрусь пусть подает. Ты голоден?

– И изрядно!

Богна и сама не знала почему, но вдруг потеряла желание сообщать ему радостную новость. Возвращалась домой в приподнятом настроении, в восторге, а теперь чувствовала нечто вроде неудовольствия. Естественно, вину за это состояние она возлагала только на себя. Не стоило так поддаваться экзальтированной радости, нужно было воспринимать все более трезво.

Эварист пошел в ванную помыть руки, в столовой Ендрусь накрывала на стол. Окна были закрыты, в комнате ощущалась духота, запах обеда и дым сигарет. Эварист курил табак какой-то ужасной марки, отчего воздух становился кислым.

За обедом настроение Богны улучшилось. Эв принялся расспрашивать ее о прощальном собрании в фонде и слушал внимательно. Она мимоходом вспомнила об отсутствии Боровича.

– Он вообще как-то избегает меня в последнее время, – добавила Богна.

– Странный он. И становится все более странным. Смешной парень.

– Я его очень люблю, – сказала Богна.

– Я тоже, но знаешь, дорогая, что мне пришло в голову?… Кажется, Стефан зол на меня за то, что я на тебе женюсь.

– Да что ты! – возразила она живо.

– Точно говорю. Это ему не по нраву. А может, он ревнует? – Он взорвался смехом.

Богна взглянула на него с удивлением:

– Да что ты придумываешь!

– Шучу, но так вот кажется. Ведь если бы он любил, не позволил бы мне увести тебя у него из-под носа…

– Скверно ты говоришь, – перебила его она. – Кроме того, у Стефана, по-моему, очередной период психастении.

– Быть может.

– Да наверняка, – подчеркнула она.

Ни за что на свете она не хотела, чтобы Эварист узнал правду. Если бы он понял, что Борович так люто противодействовал их намерению заключить брак, отношения между старыми друзьями прервались бы навсегда, и тогда ей пришлось бы отказаться от посещений Боровича и от разговоров с ним, а она их так любила. Она же была убеждена, что прежние отношения, в конце концов, вернутся по мере того, как Борович убедится в безосновательности своих подозрений. На самом деле она была даже обижена на Боровича, обижена за отсутствие доверия и за то, что он так отдалился. Отчего же он не желает убедиться, что ошибся?… Естественно, мысль о его чувствах к ней казалась Богне абсурдной. Они были знакомы уже много лет, и никогда во время их бесед и совместных странствий ни единым взглядом не выдавал он то, что можно назвать чем-то большим, нежели приязнь. Впрочем, от самого Стефана она знала, что он никогда никого не любил, что его отношение к женщинам ограничивалось «обменом любезностями», как он сам это – довольно холодно – называл.

Если что-то из подобного рода подозрений и могло приниматься в расчет, то лишь задетые амбиции. Как видно, его бессознательно раздражало, что женщина, к которой он питал приязнь, выбрала настоящего мужчину, а не принца из сказки. Если бы неудовольствие Боровича имело другие причины, то почему тогда он так по-доброму относился к покойному Юзефу, с несомненной и взаимной симпатией?

Несмотря на убежденность, что дурное настроение Боровича пройдет, Богне хотелось его увидеть, и она решила, что сразу после ухода Эва позвонит ему. Однако Эварист ушел слишком поздно. Случилась так из-за того, что она лишь после трапезы решила открыть ему важнейшее – известие о его новом назначении.

Он покраснел и онемел. На лбу его выступили капли пота. Он поправил галстук и пробормотал:

– Не понимаю… совершенно ничего не понимаю.

– Любимый, – расчувствовалась она, – я так рада!

Эварист встал, сел, снова встал и спросил хрипло:

– Это наверняка?

– Естественно. Как выйдешь из отпуска, господин вице-директор Малиновский примет управление. Пока что – как исполняющий обязанности, поскольку Шуберт хочет убедиться, что ты справишься на этом месте, но я верю, что ты быстро разберешься.

Он закусил губу.

– Черт побери, я бы не был настолько уверен.

– Ты слишком скромен.

Он пожал плечами.

– Тут дело не в скромности. Но теперь все будут пытаться подставить мне ногу. Я их знаю. А все управление станет пристально за мной следить. Кроме того, и работа непростая. Ответственность…

– Ты так говоришь, словно переживаешь, – заметила она.

– Я не настолько глуп, – живо возразил он. – Но сперва могу опростоволоситься.

– Что ты сделаешь? – не поняла она.

– Ой, ну, совершу ошибки. Знаешь, ты-то с управой имела постоянные связи, поэтому в случае чего…

– Конечно! Всегда тебе помогу. Впрочем, там нет никаких сложностей.

Эварист откашлялся и оттянул жилетку.

– Да… Хм… Я и не знал, что Жеймор уступит. Вот так шлягер! Добрые коллеги от зависти лопнут! Ха… ха… ха… Говорю тебе – лопнут. Ну что ж?… Не каждого повышают прыжками. Этот идиот Жеймор смотрел на меня сверху вниз, а теперь получит по носу. Сказать честно, я заслужил это повышение. Всегда знал, что директор должен бы наконец обратить на меня внимание. Мало есть таких чиновников, кто работал бы, как я. Кроме того, пост в дирекции должен занимать тот, кто выглядит представительно. Не раз придется посетить министерство, или конференцию какую, или банкет. Да что там! Наш старый гриб тоже не так глуп, каким выглядит.

– Эв!..

– Молчу, молчу. Он сам, правда, ничего не умеет сделать толком, но нюх у него есть. Есть. Есть нюх, и хороший! Нюх на сотрудников. Это вовсе не тайна, что весь строительный фонд держится на директоре департамента Яскульском. А теперь и моя скромная особа будет играть свою роль. Что?… И знаешь, я думаю, что нужно бы сшить себе темно-синий костюм. В темном человек солидно выглядит. Темно-синий, полагаю, самым солидным покажется… А может, усы немного отпустить?… Как думаешь?

Он подошел к зеркалу и, обозначив кончиками пальцев более широкое пространство на верхней губе, повернулся к Богне.

– Вот так. А?

Она искренне рассмеялась. Все время посматривала на него, как на ребенка, который получил новую игрушку и пытается ей натешиться. В нем оставалось еще столько детских черт, и это было так притягательно… Непосредственность, с которой он болтал, что в голову взбредет, забавные сценарии нового положения, то, как искренне он рассказывал Богне о себе… Да и в целом он принял все так по-человечески. Она, возможно, предпочла бы, чтобы он начал скакать по комнате, вопить от счастья, чтобы обнимал ее от радости, но он и без того отреагировал как парень, как ее парень.

Было уже за полночь, когда она выставила его за дверь, да еще он вернулся от калитки с претензиями, отчего она не рассказала ему все сразу.

– От Шуберта всего можно ожидать, – говорил он, – а ну как все отзовет? Следовало тотчас мне сказать.

– Разве не все равно?

– А вот и нет. Тогда бы я сразу полетел домой переодеться в официальное, а потом с букетиком в руке нанес бы визит господину гендиректору, чтобы его поблагодарить. Нужно выказывать людям уважение.

– Но зачем же с букетом? – смеялась Богна.

– Как же ты наивна! Это просто так говорят: официально, с букетом в руках.

– Не слишком-то мне такое нравится.

– Отчего?… А, ну да, это немного тривиально.

– Кроме того, ты не знаешь Шуберта. Он выставил бы тебя за дверь со всеми твоими благодарностями. Не выносит он подобных визитов.

– Ну и пусть его, – отмахнулся Эв. – Тем лучше. Ну, доброй ночи, любимая.

– Доброй ночи, мой мальчик.

– Но для тебя это ведь тоже неожиданность, верно? Думала, что выходишь замуж за обычного референта, а станешь госпожой директрисой! Говорю тебе: Малиновские не из тех, что дадут себя схарчить с кашей. Пока, дражайшая моя, пока…

– Доброй ночи.

Она закрыла дверь, погасила свет и стала раздеваться. Хорошо сделала, что ни словом не упомянула о причинах, которыми руководствовался Шуберт при этом повышении. Это заморозило бы всю детскую радость Эва, а к тому же пошатнуло бы его веру в себя. Богне на самом деле не слишком импонировал титул директрисы, было ей совершенно все равно, какое положение займет ее муж. Даже проблема денег не казалась ей настолько важной, чтобы слишком напрягаться. Борьба за быт оставалась для нее понятием чисто академическим. Однако она понимала, что любого мужчину из плоти и крови это должно привлекать. Лично она не сражалась никогда. Для битвы нужен враг, нужно сталкиваться с сопротивлением, а у Богны врагов не было, на удовлетворение материальных потребностей – и в первом браке, и когда она осталась одна – ей хватало всегда. А потому тайком, в глубине души она подозревала, что в патетическом выражении «борьба за быт» много лишнего пафоса.

Однако, если речь о Эве, то для него движение вперед было необходимостью – она хорошо это чувствовала. Чтобы удостовериться в этом, достаточно было увидеть перемену, случившуюся в нем с того момента, когда он узнал о своем повышении. Он, экономный до чрезмерности, приехал на следующий день на такси, более того, заявил, что не желает больше вешать шторы, что нет в этом смысла, если за несколько злотых это может сделать обойщик. Раньше он полагал, что на такое жаль тратить деньги.

Кроме того, он уже не шутил с Ендрусь и не затевал с ней разговоров, а когда старая женщина обратила его внимание на то, что он оставил на бюро окурок, ответил ей чуть ли не презрительно:

– Собственно, ваша обязанность – это убирать.

– Было бы время, – проворчала она.

– Прошу не спорить, а просто прибраться.

Богна услышала это из своей комнаты и улыбнулась себе: «У доброго Эва приступ директорского достоинства, но, надеюсь, это пройдет».

Однако не прошло.

В день брака дошло до небольшого скандала, во время которого Ендрусь расплакалась и не захотела ничего желать Эваристу.

– Я и не таких господ видала! – кричала она с кухни. – Да только человека они уважать умели.

– Эв, извинись перед ней, – просительно шепнула Богна.

– Ну, знаешь, – возмутился он. – Мне что, перед кухаркой извиняться?

– Ты был неправ, – мягко произнесла она.

– А хоть бы и так, – пожал он плечами. – Мне можно быть неправым, а ее дело – слушать и молчать.

– Сделай это ради меня, – вновь попросила она. – Сегодня такой важный для нас день… Я не хотела бы его портить.

Он заколебался.

– Хм… хм… Может, и правда это оказалось бы дурным предзнаменованием… Но извиняться перед ней я не стану.

– И что тебе мешает, любимый?

– Погоди, – поднял он палец. – Сейчас я все решу.

Эварист направился в кухню, и Богна через открытые двери слышала, как он говорил:

– Ну, успокойтесь. Сегодня моя свадьба, а вы невежливы, но мне хотелось бы, чтобы вы узнали мою доброту. Вот вам десять злотых. Ну, прошу вас.

– Зачем мне эти деньги? – буркнула старуха.

– Возьмите. Пригодятся. Вот и славно.

Довольный, он вернулся в столовую и прищурился:

– Слышала?

– Слышала, – сказала она без одобрения в голосе.

– Деньги, моя дорогая, лучшее лекарство от всего.

Она взглянула на него со страхом:

– Надеюсь, ты это не всерьез?…

Он рассмеялся и протянул к ней руки:

– Конечно, конечно, дорогая. Я пошутил. Но знаешь, в отношениях со слугами, с людьми, которым мы платим за их работу, такие – как бы это сказать – компенсации – это простейший выход.

Богна ничего не ответила. Она была совершенно с ним не согласна, но не хотела и дальше портить настроение, решив вернуться к этому делу позже.

Свадьба прошла тихо, при боковом алтаре. Приглашений они не рассылали, и в церкви были только ближайшие родственники Богны, двоюродный брат Эвариста – учитель гимназии из Галиции Феликс Малиновский и один чужак – директор Шуберт. Борович не пришел, хотя твердо обещал. Под конец церемонии появился Ягода, который, однако, не подошел к ним и встал довольно далеко, под колоннами. Богна была спокойна и не чувствовала ожидаемого воодушевления. Скорее она нервничала, что только обостряло ее восприимчивость. Она видела, как тяжело опускается на колени Шуберт, видела белый волос на жакете Эвариста и довольно яркий румянец на его щеках. Лола Сименецкая спряталась в свои серебристые лисьи меха так, что виднелись только ее огромные серые глаза, внимательные и равнодушные. Дина была явно под впечатлением: через несколько месяцев планировалась ее собственная свадьба с редактором Карасем.

С наибольшим интересом Богна присматривалась к Феликсу Малиновскому. Из того, что рассказывал о нем Эварист, который вообще-то редко и неохотно вспоминал о своих близких, она сделала вывод, что Феликса более других уважали в их семье, что был он своего рода светилом и блестящим ее представителем. Преподавал литературу в старших классах гимназии, а кроме того, издал несколько томиков собственных стихов, якобы весьма неплохих, хотя и не оцененных критикой. Он приехал в Варшаву перед самой свадьбой, и Богна успела обменяться с ним всего-то парой фраз.

Выглядел он серьезно и солидно, с короткой квадратной блондинистой бородой и обозначившимся брюшком. Напоминал скорее купца или домовладельца, чем поэта. На самом деле он был в какой-то степени буржуа, поскольку женился на девице, владевшей двумя доходными домами в Кракове.

Богна, необычайно осторожная в суждениях о людях, старалась обрести симпатию к единственному известному ей родственнику Эвариста. Но в этом оказался вызов. Она полагала, что найдет в Феликсе человека, быть может, и не светского, но хотя бы высококультурного и хорошего. Но и в том, и в другом ей пришлось всерьез усомниться: чрезмерная самоуверенность, холодный взгляд и самодовольство, проявляющееся чуть ли не в каждом движении, не казались ей особенно привлекательными. Вся большая и солидная фигура Феликса, казалось, излучала сытость. Сытость эта окружала его аурой, издали бросалась в глаза, выдвигалась на первый план.

Когда после церкви они садились в машину директора Шуберта, который принялся прощаться и сказал, что хотел бы пройтись, Феликс забрался внутрь. Уже это было не слишком деликатно. К тому же, когда Эварист – как и следовало – предложил ему место рядом с Богной, Феликс устроился там без слова протеста.

– Пусть я еще раз сойду за жениха, – сказал он, усаживаясь поудобней.

Эварист по отношению к нему был предупредительно вежлив, почти стелился перед ним. Дошел до того, что предложил переехать на эти несколько дней из отеля в их дом.

На первые дни их брака! Богна уже хотела упомянуть о неудобствах и дать Феликсу понять, что ему не стоит принимать приглашение, но он и сам поблагодарил:

– Спасибо, однако я останусь в «Бристоле». Номер у меня комфортный, а когда человек из году в год соломенный вдовец, то и жить предпочитает, хе-хе, как холостяк.

Поскольку Богна не ожидала такого ответа, это улучшило ее настроение. Но Феликс сидел рядом до ужина, а когда наконец ушел, они оба чувствовали себя уставшими.

– С ним нужно держать ухо востро, – сказал Эварист. – Он привык к достатку. Вращается в лучших сферах. Как он тебе?

– Довольно мил, – уверила его Богна.

– Ты ему тоже понравилась. Знаешь, что он сказал?…

– И что же?

– Что у меня есть вкус!

– О!..

– Да ладно тебе, моя дорогая. Феликс в этом разбирается.

– В чем?

– В женщинах.

Подали ужин. Ендрусь тоже успокоилась, посматривала на них доброжелательно. Хотела даже что-то произнести, но Эварист принялся рассказывать о домах Феликса и о том, как обрадовался брат его директорскому титулу.

Богне было немного неприятно, что между ней и Эваристом все оставалось без изменений. Тот ни словом не вспоминал ни о браке, ни о том, что они семья.

На улице пошел частый дождь, из открытых окон повеяло холодом и влагой. В углублениях асфальта крупные капли монотонно били в маленькие лужи, там вспухали пузырьки, обещая долгую непогоду. Свет фонаря падал в комнату, чуждый и яркий. Из столовой доносился звон посуды, которую убирали в буфет.

Богне стало грустно. Не хотела она этого, но то и дело в голову приходило удивленное: почему?… Почему все не иначе?… Эта перемена так важна, наступил решительный поворот в их жизни, она получила то, чего так горячо желала… Там, в кресле, сидел любящий ее и любимый ею парень, ее собственный парень, красивый, умный и ловкий, с прекрасными горящими глазами и с ресницами, отбрасывающими длинные тени на щеки. Высоко подтянутые брюки открывали классической лепки щиколотки и по-настоящему красивые стопы в черных лаковых туфлях.

Он улыбался, наливая себе кофе, и говорил:

– Этот черный нектар был бы моей страстью, но я плохо после него сплю, поскольку в кофе содержится кофеин, а кофеин возбуждает сердце.

Она ответила что-то, не отходя от окна, и вернулась к упрямой мысли: почему?… Почему вокруг серо и монотонно, почему она не может почувствовать того, что понимает, а понимает она, что счастлива… Ведь и речи не может быть о разочаровании. Это возможно там, где было очарование, порыв, экзальтация и детская мечта, а не осознанное зрелое решение и любовь, не туманящая разум. Кроме того, не произошло ничего, что могло бы существенно поколебать ее убежденность в верности своего шага.

Значит, такое настроение – просто нервная реакция, расслабленность и усталость. Только и всего. А значит, настроению нельзя поддаваться. Следует отследить его причины и напрячь волю, чтобы овладеть последствиями. Даже слякоть за окнами можно воспринять как событие позитивное и приятное: она отделила их двоих от остального мира, подчеркнув уют их квартиры…

Если даже Богна не чувствует себя так, то следует сражаться с настроением, способным разрушить счастье. Как часто ей приходилось видеть настоящее опустошение в жизни двух человек, которые, не в силах победить минутное раздражение и печаль, не давали себе труда сыграть роли, нужные в данный момент.

Она приблизилась к Эваристу и провела ладонью по его волосам.

– Тут у нас удивительно уютно, правда, любимый?

– Тишина домашнего очага, – сказал он, принюхиваясь.

– Ты устал?

– Нет, но туфли тесноваты. – Он потянулся к ногам и ослабил шнуровку. – Где-то я прочел классную шутку. Слушай: тесная обувь – истинное несчастье, но и в том есть большое преимущество… Угадай, какое?…

– Не знаю.

– …при этом ты забываешь обо всех прочих проблемах.

Он начал смеяться, потирая руки. Богна изо всех сил постаралась засмеяться тоже, но выходило как-то плохо.

– Возьми комнатные тапочки, – сказала она.

– Что? Мне уже становиться эдаким записным супругом?… – запротестовал он шутя и, обняв ее, посадил себе на колени.

– Может, это окажется той проблемой, о которой ты забудешь благодаря туфлям? – прижалась она к нему.

– Ну нет, дорогая, напротив. Это настолько большое счастье, что я чувствую себя как… как корабль, который прибыл в порт. Именно. Подумай только, не много ли это? Я, недавно еще одиночка в съемной квартире, имею отличное жилье, жену, которой многие позавидовали бы, и довольно высокое положение. Чего же мне еще не хватает?

Она поцеловала его в лоб, но он чуть отодвинул голову и продолжил:

– Однако именно супругом я быть не хочу. Это так по-простецки, по-мещански. Нет, моя дорогая, ты не увидишь меня в тапочках или в халате. Тапочки затаптывают чувство… Правда?… Хорошо я сформулировал?… Мужчина и дома должен быть безукоризненным. Галантным по отношению к жене, рыцарственным, всегда к ее услугам, чтобы люди видели: он умеет быть джентльменом. Правда? Видишь, какие у меня взгляды насчет этого. Я не аристократ, но отчего бы мне не принять их обычаи, если те изящны и вообще комильфо. Жизнь необходимо улучшать по мере возможностей. Это же касается и жены. Сохранять все формы, чтобы не надоесть друг другу в совместной жизни. Не так ли, дорогая?…

Это позабавило Богну и растрогало. Сперва ей казалось, что Эварист всерьез провозглашает свои взгляды на супружество, но потом она поняла его намерение: он хотел научить ее, брался за ее воспитание, любимый мальчик, причем сделал это так простодушно, так вежливо.

– Да, мой единственный. – И она обняла его за шею.

Он крепко прижал ее к себе и после нескольких поцелуев спросил негромко:

– А может, нам отправиться на отдых?

– О!.. Ты такой… торжественный, – прошептала она.

– Ну, это ведь наша первая ночь.

– Да, дорогой…

– Не жалеешь?…

– Нет, нет… я люблю тебя, ты даже не понимаешь, Эв, как сильно я тебя люблю.

– И я тебя, дорогая.

– Ты мой единственный, мой парень…

Кровь пульсировала в ее венах, глаза затягивало словно туманом, воздух, который она перехватывала между поцелуями, был резким и дразнящим. Плохое настроение миновало, пришла ночь, колыхавшая ее, как море, на волнах наслаждения и погружавшая ее в пучины бессознательной усталости и бессилия. От вечерних печалей, от серых рефлексий, от всего дня с его надоедливым привкусом горьких размышлений не осталось и следа.

Утро было светлое, солнечное – распогодилось. На ветвях деревьев перед домом шел концерт воробьев, чье чириканье словно пронзало прозрачный воздух миллионами булавок, звучало так, будто кто-то бросал дробинки на серебряный поднос. Среди рдеющих красных и желтоватых листьев птицы выглядели, как густые гроздья ягод.

Издалека доносились веселые голоса детей, играющих в соседнем саду.

Богна потянулась и произнесла громко:

– Не нужно думать, не нужно исследовать и анализировать… Нужно жить. Жить и помнить о хорошем, забывать о плохом. В этом-то все искусство.

Она осторожно приоткрыла дверь и портьеру: в комнате Эвариста царил полумрак. Он спал, вжавшись в подушки, а из-под одеяла виднелось только его плечо в розовой полосатой пижаме и взъерошенные волосы.

Она на цыпочках вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь.

– Уметь помнить и уметь забывать – вот и все искусство, – повторила она себе.

Так началась их жизнь: светлые, уютные утра, доверие к судьбе и надежде, дни, сереющие к вечеру, и ночи, которые учили забывать.

Они никого не принимали и не наносили визитов. Исключением был кузен Феликс, но и тот скоро уехал, раньше, чем намеревался, и то потому, что в ресторане отравился линем по-нельсонски. Его пришлось даже доставить в больницу и выслушивать при этом злые слова в адрес «варшавян» и их кулинарного мастерства. Отправив Феликса на вокзал, они остались в одиночестве.

Обычно они проводили время на Висле, обедали дома, после чего Эварист ложился на часок отдохнуть. Богна же принималась за перевод «Истории общественного законодательства» де Мартина на польский язык. Время от времени она получала подобные заказы от научных издательств, и, хотя деньги это приносило небольшие, она с радостью занималась такой работой, поскольку ее нравилось искать для точных и выразительных фраз французской книги соответствия в родном языке.

Около шести Эв поднимался и вполглаза читал то, что она успевала написать.

– Ты прекрасно знаешь французский, – сказал он однажды. – А я хоть и имел в гимназии четверку, сегодня ничего уже не помню. Вместо того чтобы делать переводы, лучше бы помогла мне вспомнить этот язык.

– Любимый, я буду только рада.

– Я мог бы проводить переговоры. Особенно сейчас, на должности вице-директора, ну а потом… Проклятие, полагаю, моя карьера на этом не остановится!.. Чужие языки всегда могут пригодиться.

– Естественно, – подхватила она. – Я знаю их пять и верю, что стоит тебе только захотеть… Я так рада! Правда, Эв, мне будет безумно приятно!

– Целых пять? – удивился он. – Погоди: французский, немецкий, английский…

– Русский и итальянский, – дополнила она.

– Проклятие! Ты мне ничего об этом не говорила.

– Ну, ты не спрашивал, да и что тут странного. Дора знает девять.

Эварист прищелкнул пальцами.

– И зачем это женщинам! Столько языков… хм… Это ведь целое состояние! Один философ сказал даже, что, сколько знаешь языков, настолько ты и человек, или нечто вроде того. Я, видишь ли, никогда не имел времени научиться этому. По-твоему, сколько месяцев нужно, чтобы заговорить, как парижанин?…

– Сразу и не скажешь…

– Ну примерно?

– Сперва ты должен что-нибудь прочесть. Вот, например, возьми отсюда.

Эварист взял книгу, смотрел на нее минутку, поморщился и спросил:

– А чего-нибудь полегче у тебя нет?

– Сейчас поищу в беллетристике, – вскочила она.

– А у тебя сколько ушло времени на каждый язык?

– Сразу и не скажешь… – повторила она.

Богна нашла в библиотеке какой-то французский роман, а в нем – вступление попроще и подала Эваристу. Он принялся читать, сильно запинаясь, что следовало приписать смущению, которое он преодолевал с видимым усилием, – к тому же читал он с ужасным акцентом. Хуже всего были те звуки, которых нет в польском; плохо дело оказалось и с окончаниями. Зато «r», которое в его польском звучало отчетливо, тут он зачем-то заменял хрипом, подражающим, видимо, парижскому произношению. Она попросила его перевести прочитанное вступление, но и тут выяснилось, что понимает он едва лишь несколько слов, путая глаголы с существительными.

Она задумалась, а он встал и принялся расхаживать по комнате, время от времени откашливаясь. Он явно стыдился и нервничал.

– Ну и как? – спросил Эварист. – Ниже всякой критики? Да?…

– Нужно поработать, – ответила она ласково.

– Это ни к чему не приведет, – закончил он с гримасой на лице.

– Но, любимый, всегда проще начать сначала, с грамматики и прописей.

– Прописи и грамматика?… К чему мне это? Жаль времени. Я только хочу научиться беседе. Свободно говорить. По крайней мере, как Борович, если не как ты.

– Стефан говорит лучше меня, но дело не в этом. Дело в том, что нельзя правильно говорить, не понимая духа языка, его морфологии, физиологии, механики. Я бы решительно советовала тебе начать сначала.

Он согласился. С этого момента последовали ежедневные уроки. Она видела его добрую волю и не могла отказать ему в усидчивости. Часто даже на свой послеобеденный сон он брал книги и читал их вслух. И все же уроки эти сделались для Богны истинным мучением. Каждое ее замечание, поправка раздражали его до такой степени, что он морщился, бросал на нее ненавидящие взгляды, отчаянно доказывал, что произнес так, а не иначе, что, по его мнению, это спорный вопрос и надо обратиться к авторитету. Порой, теряя терпение, он говорил снисходительным и ласковым тоном:

– Ну ладно, ладно, идем уже дальше.

И все же он делал успехи, выказывая похвальные желание и терпение. Потому-то Богна и могла выносить эти часы истинной пытки, во время которых часто едва сдерживала слезы. Если бы не понимание, что раздражение и ершистость Эвариста являются лишь выражением его недовольства самим собой, что он наверняка серьезно страдает, что это принижает его амбиции, – она не сумела бы тратить столько усилий. Сперва ее лишь пугали враждебные искры в его глазах, но она догадалась о его психическом состоянии, заметив, что он моментально прерывает урок, стоит Ендрусь войти в комнату. Он не хотел сказать это прямо, но все же стыдился занятий. И можно ли было обижаться на него за то, что он, пусть и по-детски, неправильно, однако так по-человечески понимал свое достоинство?

Впрочем, с концом урока он совершенно менялся. Становился чувствительным, сердечным, веселым, словно пытаясь вознаградить ее за свою ершистость и дать понять, что испытывает к ней благодарность, пусть и не говорит об этом.

Уроки привели еще к одному: как-то невольно между ними возникли довольно странные, неуловимые и маскируемые обеими сторонами отношения учительницы и ученика. Все чаще Богна – со все большей деликатностью – обращала его внимание на неправильное употребление слов и оборотов уже и в польском языке, а также на определенные странности его образа жизни. Зная чрезмерную раздражительность Эвариста, она пользовалась при этом сложной и искусной системой, употребляя и шутливые угрозы, и аллегорические примеры, а то и осторожные аллюзии и наивное удивление.

Реагировал он на такое порой резко, однако она не обижалась. Знала, в каких условиях он рос и воспитывался, а потому от нее не укрылось, как тяготило его отсутствие лоска. Она видела также, с каким старанием он пытается запомнить все и заполнить лакуны в своих знаниях. И любила его за это еще сильнее. По крайней мере, она не воспринимала себя только как педагога. То была самая обычная помощь, которую оказывают близкому человеку, ближе которого и нет, тому, кого хотелось видеть – нет, не идеальным, боже упаси, – но свободным, милым и еще всеобщим любимцем. Также она не находила, чтобы Эваристу не хватало культуры. Отсутствие культуры дало бы о себе знать как раз в том случае, если бы ему недоставало воли избавиться от определенного налета невежества, если бы он не стремился себя улучшить.

На самом деле это касалось лишь внешнего, но сам факт существования таких, а не прочих его устремлений, сама эта его отчетливая амбиция и высокое чувство достоинства свидетельствовали о внутреннем совершенствовании.

Он совсем мало знал о живописи, музыке, сравнительно слабо разбирался в литературе, но всегда охотно вступал в разговоры на эти темы, с интересом слушал, а суждения выносил осторожно и сдержанно, достаточно точно, хотя, возможно, и несколько стереотипно.

Впрочем, о богатстве натуры Эвариста свидетельствовало уже то, что он любил Богну ясной, простой любовью.

Вечерами они ходили на долгие прогулки или в кино. В фильмах он разбирался прекрасно, помнил фамилии всех известных актрис и актеров, оценивал удачи сценариста и режиссера и увлекался этим до такой степени, что еженедельно покупал несколько журналов, посвященных кино.

Однажды он произнес со смехом:

– Представь себе, однажды я и сам чуть было не стал кинозвездой.

– Ты? – удивилась она.

– Верно. И ты говоришь это таким тоном, словно не веришь, что я мог бы.

– Ну, ты ни разу об этом не вспоминал.

– Поскольку это был ничего не значащий случай.

– Прямо-таки случай?

– Мне в руки попал немецкий еженедельник «Фильмиа», где объявлялся конкурс на роль героя-любовника. Я подумал: «Купить или не купить, поторговаться-то можно», – и отослал им свое фото.

– В этот еженедельник?

– Да.

– И опубликовали?

– Ну, знаешь ли, – возмутился он, – из тех нескольких сотен человек, которые прислали свои фото, я, уверяю тебя, имел наилучшие условия.

– Какие же?

– Красоту.

– Ах, верно, но сумел бы ты стать актером?

– Отчего же нет? Когда-то я выступал в любительском театре…

– Где?

– В провинции, но, в любом случае, можешь поверить: талант у меня есть. Все восхищались.

– Ну и что с тем конкурсом?

– Ах… – отмахнулся он.

– Не удалось?

– Я мог пройти, было у меня много голосов, но в таких делах нужны усилия. Если бы тогда я поехал в Берлин, показался лично, нанес визит членам жюри… Впрочем, немцы, как сама понимаешь, неохотно наградили бы поляка. Прусский шовинизм. Но я и так занял четырнадцатое место! Тоже не абы что. А первое получил какой-то Бергер. Скажу тебе, без малейших на то оснований. И, естественно, нигде о нем не слыхать. Его сняли в фильме «Оковы страсти», играл как сапожник, ты же наверняка видела? Шел он в «Аполло».

– Нет.

– На том-то он и закончил. Я сразу знал, что так будет. А одного там Анатоля Трамма запихнули на восьмое место – а что оказалось?… Слава, звезда первой величины. Сейчас он уже в Голливуде, богач, зарабатывает восемьдесят тысяч долларов в год! Миллиардерши по нему с ума сходят, а женился на русской великой княжне. Но погляди на него как-нибудь: он почти копия я, только нос у него некрасивый и два зуба кривые.

Он приподнял верхнюю губу и показал свои передние резцы.

– Бедняжка, – рассмеялась Богна. – Так-то тебя обидели.

– Все эти конкурсы – обычное надувательство. Протекция, закулисные интриги.

– И мой любимый Эв не стал звездой, не заработал миллионов, не женился на великой княжне, а оказался обречен на меня.

– Карьера не волк – в лес не убежит. – Настроение его улучшилось. – А вот такой жены я и между княгинями не нашел бы.

– Мой ты любимый! Значит, не жалеешь?

– Да пусть им! Не жалею. Тем более что, видишь же, актер – это всегда как-то несерьезно. Приходится кривляться для развлечения толпы, а едва постареет, вышвыривают его – и конец.

– Как ты забавно говоришь «вышвыривают»! Это что значит, выставляют на улицу? – спросила она простодушно. – В этом киножаргоне есть необычайно яркие обороты.

Он откашлялся и кивнул:

– Именно. К тому же эта среда мне не соответствовала бы. Там все дутое.

– Какое?

– Дутое, хм… то есть искусственное на этом… на киножаргоне. Я же скорее вижу свою карьеру в солидной индустрии… Например, в промышленности. – Он прошелся по комнате и добавил: – Никогда нельзя знать, не является ли счастьем то, что ты сейчас полагаешь неудачей.

При этом он наклонился и трижды постучал по столику. Он был суеверен, словно летчик, и, хотя это немного смешило Богну, она не подавала виду. Суеверия она относила туда же, куда и общественное мнение, политические и религиозные взгляды, проблемы вкуса – то есть все, что требовало самого серьезного примирения с реальностью. Она согласна была с Мишенькой Урусовым, который перед всеми принимался защищать суеверия, ибо усматривал в них безошибочный знак присутствия в человеческой душе чувства сверхъестественного.

– Это как признак благородного металла в руде, из которой однажды вытопят золото глубокой веры, – говорил он убежденно. – Я предпочту это опасности логического восприятия жизни. – И дальше тем же тоном приводил пример: – Мой фельдшер, который присматривает за моей несчастной ногой, светлая ей память, весьма верит в пророческие свойства своих снов. Этот его предрассудок уже доставил массу неудобств невинным людям: мол, кого только он ни увидит во сне, тот неизбежно умирает через несколько дней. Потому я лично, в меру моих сил, стараюсь сниться ему как можно реже.

Милый Урусов, который ничего не знал о браке Богны, поскольку развлекался на съезде российских эмигрантов в Праге, оказался и первым, кто нарушил уединение молодой семьи. Много извинялся, раскланивался, желал всяческих благ и обещал, что немедленно уйдет, но в результате остался на ужин и сидел до часу ночи.

Впрочем, оба они были ему рады. Богна – поскольку ощущала к нему настоящую симпатию, Эварист же, как она заметила, имел небольшой пунктик насчет аристократии. Она считала это мелким и почти незаметным изъяном, который тем более не мог удивлять в Эваристе, поскольку он, происходя из довольно скромной среды, обладал куда более широкими жизненными устремлениями, и было естественно, что он хотел повысить уровень своих отношений с окружающими.

Впрочем, если говорить об Урусове, то этим человеком невозможно было не восхищаться. Высокая культура его ума и чувств, спокойствие, с которым он сносил свои бедность и увечье, наконец, почти женственная красота и свежесть реакций, не затертых трагическими событиями, представляли собой целостность настолько привлекательную, что Мишеньку буквально разрывали на части многочисленные знакомые. Близость его с Богной происходила из факта, что некогда он был в Пажеском корпусе с ее дядей Мацеем Бжостовским, кроме того, вот уже долгие годы он дружил с семьей Боровичей, с которыми находился в родстве через бабку из рода Довмунтов.

Богна очень ценила мнение Мишутки, и теперь, воспользовавшись тем, что Эварист вышел, спросила его напрямую:

– Нравится он тебе?

– О, несомненно, – кивнул он. – Впрочем, я его знал и раньше. Если не ошибаюсь, это точная копия того, что ты искала.

– Отчего же не оригинал? – рассмеялась она.

– Потому что видишь ли… как бы это сказать…

– Прямо! – поощрила она.

– Ясное дело. Так вот, оригиналу такого типа исполнилось бы уже лет сто. Вероятно, он должен был оказаться из видных людей времен Второй империи[12]. Знаешь, я не консерватор, и, если бы увидел в те поры где-то в Булонском лесу карету оного оригинала, покрытую слишком свежим лаком, с лакеями в слишком новых ливреях, я бы не только не возмутился, но и приветственно приподнял бы шляпу в ответ на кивок нового господина, в крови которого кровяных телец больше, чем ртути, и чья витальная энергия вот-вот подчинит Париж, Францию, Землю и несколько ближайших планет.

– Мишенька, ты несколько загадочен.

– Не думаю.

– Но отчего же копия?

– Ах, оригинал был настолько удачным, что жизнь, узнав Дарвинову теорию эволюции и выживания наиболее приспособленных, приступила к его массовому копированию. И хоть на шапирографе[13] копии порой получаются слабее, твой муж, кажется, экземпляр первоклассный и совершенный.

– Я такого не люблю, – скривилась она. – Скажи просто: нравится он тебе или нет?

– Он очень красив…

– Мишенька!

– Ты не дала мне закончить. Он красив и обаятелен. Хороший отпечаток, если добавить немного ретуши твоей милой ручкой, обретет рельеф в одних местах и утратит лишние выпуклости в других.

Вошел Эварист и, услышав последние слова, спросил:

– Говорите о фотографии?

– Да, – кивнул Урусов. – Я сделал массу снимков в Чехословакии.

И разговор перешел на более спокойные темы.

Но Богну не удовлетворили завуалированные ответы Урусова. Она положилась на свою наблюдательность: оба они вели беседу свободно и увлеченно, а уже одно то, что Мишенька не пользовался своей иронией в полной мере, казалось, свидетельствовало о его позитивной оценке Эвариста.

На прощание он сказал:

– Я прервал ваши карантинные мероприятия, которые на вашем языке так мило именуются медовым месяцем. Простите мне это нарушение сухого закона. Но в том есть и ваша вина. Молодожены должны вещать на дверь предупреждение: «Внимание! Высокое напряжение!» Не бойтесь, когда карантин минует, я стану заглядывать к вам чаще. Пока же – до свиданья и… Бог в помощь!

– Какой чудесный человек! – воскликнул Эварист, когда они остались одни. – Голубая кровь, настоящий князь, правда – голытьба, но все же князь, и никаких тебе капризов, нос не задирает. Вот это я понимаю! Денхофф только барон, а без палки к нему и не подступись. Только знаешь… хм… как-то странно, что он с тобой на «ты», а со мной на «вы». Как думаешь?…

– Но ты ведь не против, что я с ним на «ты»?

– С чего бы! Боже сохрани! Однако не думаешь ли ты, что было бы правильней, если бы он выпил со мной на брудершафт?

– А тебе разве не все равно?

– Да, но я бы предпочел… При случае предложи это ему, а то мне как-то неловко. Подумает еще, что мне его княжеская митра импонирует.

– Хорошо, дорогой, – согласилась она с улыбкой.

Эварист был в прекрасном настроении, а поскольку из-за визита Мишеньки к ужину подавали вино, слегка расшалился и сделался особенно чувственным.

Но несмотря на это, не забыл он и о своих молитвах. Каждое утро и вечер он проговаривал их, встав на колени у постели.

Также каждое воскресенье он ходил на мессу, и всегда, сколько бы церквей ни миновал, приподнимал шляпу. В этой его набожности не было чрезмерности, как не было нарочитости или тайны. Его вера была лишена экзальтации, он не вмешивался в чужие религиозные дела и не поучал. Делал то, что согласовывалось с его убеждениями, не стыдился этого, и Богна очень ценила в нем такие черты. Собственно, именно подобное отношение к религии доказывало врожденную культуру человека.

День, когда она пришла к этому выводу, был одним из тех, что наполняли ее радостью. Поскольку, несмотря на решение не искать пятен на солнце и не анализировать, все чаще ей приходилось защищаться от того, что она не желала называть разочарованием, но что в любом случае заставляло ее сомневаться в правильности своего первоначального восприятия Эвариста. Эта самовольная, навязчивая ревизия началась с нового небольшого скандальчика с Ендрусь. Дело само по себе было не важным, но ставило под вопрос то, что Богна полагала мужской твердостью его характера, волей, не выносящей сопротивления, и сангвиническим темпераментом – той, быть может, и лишенной порой тормозов, но благородной порывистостью, из-за грубости своей расходящейся с рыцарственностью.

То, как он повел себя с Ендрусь, поколебало убежденность Богны, а дальнейшие наблюдения лишь сильнее расшатали ее. Конечно, он не был грубияном, но ему случалось вести себя невежливо со служанкой, сторожем, почтальоном, относиться к ним свысока, повышать голос или брать презрительный тон.

Было это чрезвычайно обидно, и Богна начала с этим бороться, однако он сделал вид, что не понимает причин ее недовольства.

– Кто берет за свою работу деньги, тот должен выполнять и свои обязанности, – говорил Эварист, – а если он этого не делает, то заслуживает претензий.

– Но тут речь не о ком-то другом, а именно о тебе, – объясняла она.

– Я не люблю с каким-то хамом сюсюкать.

– Но ты ведь начинаешь сердиться, дорогой, и не выбираешь выражений…

– В разговоре с хамом я не стану употреблять салонные словечки. Для большей части этих босяков моя метода – наилучшая. Иначе бы они человеку на башку залезли… то есть хотел сказать «на голову».

Это во-первых, а во-вторых, он слишком поспешно выносил суждения о людях, переоценивал значение богатства и часто расставлял своих знакомых и отношения с ними в соответствии с их положением. Все это объяснялось тем, что сам он, с детства постоянно сражаясь с бедностью, выработал нездоровое уважение к деньгам, однако такого объяснения было недостаточно.

Кроме того, она довольно скоро заметила в нем несколько мелких изъянов, пусть и не придав им большого значения, – как и тем чертам Эвариста, что задевали ее куда больше.

Тем тщательнее она продолжала искать в нем сильные стороны, а находка каждой новой помогала уравновесить другие – болезненные – открытия.

«Что ж, – говорила она себе, – нет человека без изъянов. Было бы глупо видеть в ком-то идеал только потому, что мои чувства обратились к нему».

Под конец отпуска Эвариста они решились нанести визиты. Было их по плану немного: к семейству Паенцких, к Карасям, к тетке Сименецкой, к Яскульским, ну и к директору Шуберту – помня, разумеется, о том, что визит к нему не может походить на обычную приятельскую встречу. Туда надлежало «заскочить» на рюмочку «дубнянки», «кленовицы» или фруктового вина, и именно с этого они и начали.

Шуберт окапывал кусты роз на зиму. В штанах и рубахе из простого полотна, с непокрытой, коротко стриженной головой и с перепачканными по локоть руками он размахивал лопатой, напевая под нос песенку, мотив которой было не разобрать по двум причинам: во-первых, у него не было ни капли слуха и потому он лишь яростно рычал, а во-вторых, раз за разом прерывал себя громким сопением. Однако уже от калитки они различили слова припева:

– Ой, гуди-гуди-дик, молода корова, старый бык…

Эварист подмигнул Богне и захохотал:

– Вот так опера!

– Директор! – крикнула Богна. – Эй!

– Эй! – повторил Эварист.

Шуберт воткнул лопату в землю, а поскольку закатное солнце било ему в глаза, приставил ладонь козырьком и откликнулся:

– Ого! А кого там черти?… О, чтоб ему! Это вы?

– Добрый вечер, любимый господин директор.

– Мое почтение господину директору, – весело приподнял шляпу Эварист.

Шуберт раскинул руки и поцеловал Богну в лоб.

– А ну, покажись-ка, женщина! Похорошела еще больше… А, Малиновский, как вы?

Он протянул ему руку, и на ладони Эвариста остались темные пятна. Увидев, как тот принялся отирать их платком, Шуберт успокоил его:

– Это ничего, обычная земля. Земля не грязнит, холостяк.

– Tempi passati[14], – скорчил гримасу Эварист. – Tempi passati, господин директор. Холостяцкая жизнь развеялась, как сигаретный дым. Я теперь женат.

– Что? – удивился Шуберт. – А ведь и правда! Да не имеет значения, господин Малиновский. Есть люди, которым до гробовой доски, в присутствии их детей и внуков надобно говорить «господин холостяк». Ну, Богна, покажись-ка. Что ж ты забыла о старом друге?

– У нас медовый месяц, – улыбнулась она.

– Мы из нашего улья и носу не казали, – добавил Эварист.

– Отчего из улья?… Ага!.. Но заметьте, это опасное сравнение.

– Отчего же опасное, господин директор?

– Потому что у Богны в улье – роль пчелы, а тебе ведь не хотелось бы получить титул трутня?

Он расхохотался, хлопнул Эвариста с размаху по плечу, оставляя след на светлом пиджаке. Эварист тоже рассмеялся, повторяя: «Ну уж нет», но Богна почувствовала, что панибратские манеры гендиректора ему не по душе. Потому принялась расспрашивать о розах, о новых работах Шуберта в саду и лаборатории, чем отвлекла разговор на дела, настолько увлекательные для хозяина, что тот оставил Эвариста в покое. Она немного опасалась резкости мужа, однако тот, похоже, надлежащим образом оценил ироничные замечания директора, поскольку оставался в прекрасном настроении, вежливый, веселый и предупредительный. Он даже вполне охотно взялся вывезти тачки с перекопанной землей под забор, а на новое провоцирующее замечание ответил искренним смехом.

«Все будет хорошо, все будет хорошо, – мысленно повторяла Богна, – Шуберт и другие убедятся, насколько это хороший парень, полюбят его, пусть бы он только с ними сблизился, пусть бы только у них появилось время отказаться от своих предубеждений».

И правда, директор пришел в совершенно благостное расположение духа. Разговаривал с Эваристом вежливо, объяснял ему вред какого-то вида насекомых, растолковывал свою систему полива сада и принцип действия химического опрыскивания, спасающего крыжовник от плесени. Эварист расспрашивал обо всем с немалым интересом, а если в ответе гендиректора слышалась злая шутка, Богна вставляла несколько своих замечаний, и общее настроение оставалось вполне благодушным и свободным.

Шуберт пригласил их в симпатичную виллу из красного кирпича: снаружи она выглядела едва ли не претенциозно, но внутри больше напоминала столярную мастерскую, склад семян и барахолку. Богна бывала здесь уже не раз, но Эваристу приходилось скрывать удивление. Во всем доме не было единого мебельного гарнитура, а верстаки, столы, стулья и табуреты, шкафы, из которых буквально вываливались книжки, бесчисленные полки, заставленные горшками, бутылками и баночками, были сколочены из голых досок. На полу, на расстеленном полотне либо на газетах, лежали кучи семян, саженцев и привоев. По углам стояли огромные керамические поддоны, жестянки и стеклянные баллоны, оплетенные лозняком, на стенах висели детали гардероба хозяина, сетки, грабли и вставленные под стекло дипломы садовых выставок.

На громкий стук директора явилась старуха в чепце – Каминская, домохозяйка директора, молчаливая древность, почти девяностолетняя жертва деспотизма «барина».

– Сейчас бабка Каминская даст нам чего хорошего выпить. Ну, что ты таращишься, как теленок на расписную карету? Живо, живо, двигайся! «Дубнянки» дадим им. Увидите, что это за деликатес.

Через минутку старуха принесла пузатый кувшин и стаканы, а для хозяина – толстую фаянсовую кружку с молоком, тарелку меда и ломоть черного хлеба.

– Пейте, наливайте себе и пейте. Настоящая «дубнянка», – поощрял их Шуберт. – На патоке выгнанная. В Польше такого вы уже не достанете. Люди предпочитают фабричную гадость, а традиционные старопольские напитки уходят в прошлое. Но я еще жив. Что так смотрите на меня? Естественно, я не польский шляхтич. Происхожу из баварских селян. Мой дед на собаках в Польшу приехал, однако это не меняет вкуса «дубнянки» или факта, что я такой же хороший поляк, как и вы. Даже лучше. Ну, пейте, пейте.

– А господин директор будет только молоко?

– Не ваше дело. Пью молоко, потому что вкусное. Ба-а-абка! Бабка!.. Дай-ка им еще крыжовенного!

«Дубнянка» и несколько видов фруктовых вин оказались по-настоящему хороши. Шуберт разговорился о проектах распространения в стране своей продукции, Эварист делал замечания о емкости рынка и возможностях экспорта.

Было уже темно, когда директор проводил их к калитке и сердечно попрощался.

Какое-то время они шли в молчании, а когда были уже на Пулавской, Богна сказала:

– Какой он золотой человек…

– Фу-ух, – вздохнул Эварист, – я бы предпочел дрова рубить, чем с ним болтать.

– Ты это серьезно?

– А что не так? Какие тут шутки? Разве что шутишь ты? Грязнуля! Весь рукав мне измазал, по городу стыдно идти. Хорошо еще, что темно. И при этом думает, что ему все можно, потому что он мой начальник. Нахал!

Богна искренне удивилась:

– А мне казалось, что ты у него хорошо себя чувствуешь.

– Я? – Он с иронией рассмеялся. – Я? Да я бы уж ему сказал! Живет как свинья, чавкает, когда ест, словно собака, а эти свои глупые подколки считает шутками. Можно ему было и не говорить, что он из села. Сразу видно. Уж я бы ему отвесил на бобы, когда бы не то…

Он осекся и взмахнул тростью.

– Эв, ты ошибаешься, это золотое сердце и очень чувствительный человек. Нельзя так поверхностно оценивать людей, особенно тех, кого стоило бы благодарить…

– Так что, я не был с ним вежлив?

– Я не о том, каким ты был, я о том, что ты о нем думаешь.

– Так вот, думаю, что у меня слишком чувствительные нервы, чтобы выносить такую компанию. И прошу тебя, на будущее избавь меня от визитов к Шуберту. Его и так по горло будет в конторе… Как могли подобному человеку, не имеющему представительности и лоска, без всякой элегантности, доверить такой пост, такое высокое положение! Нет, моя дорогая. Мне нет дела, золотое у него сердце или бриллиантовое. От людей, с которыми общаюсь, требую того же, чего и от себя: хорошего воспитания, прекрасных манер и добропорядочности.

Богна еще попыталась объяснить ему разницу между требованием от людей внешних, приятных тебе форм поведения и поиском их внутренних ценностей, но он не желал слушать.

В любом случае она утешилась тем, что у него оказалось достаточно такта, чтобы не выдать своего недовольства. И, как бы там ни было, во время визита к Шуберту он добился симпатии директора и сумел предстать в хорошем свете. А это уже немало.

На следующий день они проведали тетку Сименецкую, где просидели едва полчаса, поскольку все проходило очень официально. Тетка своим тоном, манерой обращаться и даже тем, как смотрела на них, настолько четко подчеркивала разницу между Богной и Эваристом, что Богна и сама чувствовала себя задетой и боялась, что Эварист обидится. Как же хорошо она знала вежливо-ледяной тон тетки, ее округлые фразы и почти наглые вопросы, которыми она всегда «развлекала» тех, кого хотела убедить, что их присутствие в ее обществе – почти случайность! К счастью, пришла Дина и кое-как спасла ситуацию, заняв Эвариста беседой о гольфе. Лола сидела молчаливая, и в ее огромных серых глазах, обращенных на Эвариста с каким-то неприятным упрямством, поблескивали искорки иронии. Она отвечала на вопросы матери короткими «да, мама», «нет, мама» и, казалось, радовалась атмосфере, которая едва ли не подавляла Богну. Чопорный Альфред подал кофе, которого, впрочем, никто не коснулся. Эварист сидел как на иголках. Когда они наконец вышли, Богна, ожидая взрыва дурного настроения мужа, сказала:

– Не понимаю, что это с тетей. Должно быть, она чем-то расстроена. У нее всегда бывает довольно мило. Вот увидишь, как все изменится, когда сблизишься с ними.

Она говорила неправду. Действительно, в доме тетки Сименецкой она чувствовала себя прекрасно, но знала, что сегодняшнее настроение было вызвано исключительно Эваристом, чего он не мог не заметить. Однако, к ее удивлению, все оказалось иначе.

– Конечно, – кивнул Эварист. – Мне очень этот дом понравился. Твоя тетка – настоящая дама. Именно таких я и люблю. Ну и шик! Дворец, а не жилище. Сразу видно, что там вся аристократия бывает. В прошлую зиму я однажды вечером проходил по проспекту Роз и видел, какие машины стоят у их дома. Только лимузины люкс… Конечно, было очень приятно…

Вечером того же дня он спросил:

– А это принято в высшем свете, чтобы с мужем кузины были на «вы»?…

– Почему ты спрашиваешь? – удивилась она. – Это вопрос обстоятельств.

– Но мы ведь будем там бывать?

– Естественно.

– Как полагаешь, эта твоя тетка… Я ей понравился?

– Любимый, – неискренне рассмеялась Богна. – Да ей же уже шестьдесят!

– Я не в том смысле! Полагаю, что произвел на нее позитивное впечатление. Она была со мной весьма вежлива. Правда?

Богна взглянула на него с подозрением, но поняла, что он говорит от души. Такая невнимательность Эвариста ранила ее, и она сказала:

– Наверняка. Но от нее не следует ожидать особой приветливости. Впрочем, возможно, это изменится.

– Она говорила что-то обо мне? – обеспокоился он.

– Не обязательно. Просто, знаешь, она порой умеет быть более милой.

– Чудесная женщина, – решил он искренне. – Да и мадемуазель Дина весьма мила. Не понимаю, отчего она выходит за Карася. Такой высокомерный мужик, а к тому же – гол как сокол. Сколько у нее приданого?

– Не знаю, что-то около миллиона.

– Фью? – присвистнул он. – Миллион?! Черт побери! Подумать только, а поймал все господин Карась. Кто он, собственно, такой? Редактор. Разве это позиция?

– Он чудесный критик и очень умный, очень привлекательный человек. Ты ведь его знаешь.

– Знаю. Страшный, как ночь, почти лысый, и у него глупое выражение лица. И такой-то получит в свои лапы миллион. Счастье – слепо. Да… слепо… – Он задумался и добавил: – А мадемуазель Лола такая скромница.

– Лола?

– Да. Вечно молчит. Как видно, стесняется присутствия матери. Госпожа Сименецкая наверняка крепко держит их в узде. Очень элегантные девушки. Что значит происхождение и деньги! Моя дорогая, не переживай. Я еще себя покажу. Вся жизнь впереди. Не переживай.

– Но я и не переживаю, – смеялась Богна. – А денег у нас достаточно. Скажи, чего нам не хватает?…

– Ну, допустим… Хотя пара сотен тысяч пригодилась бы. А у Лолы тоже такое приданое?

– Да.

– И ты ничего мне не говорила. Когда я встретил ее у тебя, думал, что они богатые, но чтобы настолько! И, знаешь, может, мне кажется, но у тебя они были какими-то менее официальными. Наверняка мать крепко держит их в узде, – повторил он.

Богна была настолько расстроена этим визитом, что на следующий день они никуда не пошли. Только через два дня заглянули к семье Карасей, родителям Станислава, и оставили свои карточки, поскольку не застали их дома. Зато у Яскульских их приняли радушно и задержали до ужина.

Яскульский уже знал о повышении Эвариста и был – насколько Богна могла заметить – доволен этим.

– Вы меня директором не называйте, – говорил он Эваристу, взяв его под руку. – Я, коллега, надеюсь, что мы подружимся. Моя жена от вашей просто без ума. Да и я, Богом клянусь. Вы же не слишком ревнивы, коллега?

– Отчего же! Я просто счастлив. Это лишь подтверждает, что у меня хороший вкус.

– Наилучший!

Атмосфера у Яскульских была теплой и сердечной. Двое их сыновей-подростков сразу же забрали Богну в свою комнату, чтобы показать модели планеров, кипы снимков, радио собственной конструкции и прочие подобные вещи.

– Я просто удивляюсь, – говорила госпожа Яскульская, – откуда у этих ребят берется время на уроки.

На ужин были галушки с сыром, ветчина и холодное жаркое с обеда. Госпожа Яскульская извинялась за меню, определенное еще тогда, когда она не ждала гостей.

Богна бывала в семействе Яскульских довольно часто и чувствовала себя здесь как дома. Эварист же оказался тут впервые и вел себя несколько сдержанно, что, впрочем, выглядело естественно, имея в виду его прямую зависимость от директора Яскульского. Яскульский был суровым и требовательным начальником. Строительным фондом он управлял железной рукой, и подчиненные его боялись как огня, хотя он никогда не повышал голос, не выказывал гнева или хотя бы неудовольствия. Медлительность, неудачи или недоделки он полагал недопустимыми, и у него был талант выхватывать таковые из моря актов почти с одного взгляда. Тогда виновнику приходилось выслушать краткое наставление, и мало кто был в силах вынести взгляд директора. Во второй раз виновный получал письменные замечания, в третий – выговор и терял свою должность, если не спасался благодаря доброте директора Шуберта.

Естественно, Богна прекрасно знала обо всех этих вещах, как знала и то, что ее муж пока что ни разу не имел несчастья таким образом общаться с Яскульским. Несмотря на это, как и на немалую сердечность приема в доме директора Яскульского, Эварист держался неуверенно. Порой словно бы слишком униженно, порой слишком свободно.

Но вечер прошел неплохо. Вышли они после одиннадцати и взяли такси, поскольку пошел дождь.

– Милый дом, верно? – спросила Богна.

– М-м… так себе. Не люблю, когда сопляков допускают к обществу старших. Смотрят на человека, как детективы. Следят за каждым движением вилки, словно считают, сколько тот ест. А кроме того, они и вообще дурно воспитаны: перешептываются и ухмыляются заговорщически. Терпеть не могу таких недорослей.

– Это очень умные парни, – заметила Богна. – А госпожа Яскульская – такая добрая и сердечная женщина.

– Квочка, – пожал он плечами.

– Возможно, но в хорошем смысле.

– А Яскульский был немного не в своей тарелке, ты заметила?

– Нет, он показался мне совершенно естественным.

– Естественным? Ха-ха… Притворялся, словно старый комедиант.

– Но зачем бы?

– Пф, моя дорогая, в конторе он всегда изображает Юпитера. Как встретит меня, руку подает, словно сто тысяч вручает, а тут я вдруг его заместителем стал. Хочешь не хочешь, а изображай удовольствие. Слышала: коллегой меня назвал… И такой, словно ласковый патриарх. Смех, да и только. Говорю тебе: все эти надутые шишки еще узнают, кто таков Эварист Малиновский! Еще узнают! Узнают – и заткнутся!

– Ты ошибаешься, – попыталась протестовать Богна. – Он к тебе очень расположен.

– Да в гробу я видел его расположение!

– Эв!

– Не бойся, ему я такого не скажу. Я не настолько глуп… Однако, кстати, Яскульский мог бы для гостей и получше одеться. На локте у него заплата на три пальца. А кроме того, это же стыдно – принимать не абы кого и насильно удерживать до ужина, чтобы подать галушки с сыром! Зарабатывает почти две тысячи в месяц, а гостей галушками потчует! Нет, моя дорогая, кто-кто, а я от Яскульского не в восторге.

Богна хотела что-то ответить, но посмотрела на удобно устроившегося на сиденье Эвариста, на презрительный изгиб его губ, на ногу, закинутую за другую, – и отвернулась.

По стеклу машины стекали густые потоки воды, из-под колес летели мутные брызги. В приглушенном свете фонарей мокли дома, улицы, мок город.

Глава 3

Высокий худощавый господин со впалой грудной клеткой и с седеющими волосами встал в открытых дверях с визитным талоном в руках и громко произнес:

– Господин директор Малиновский?… Прошу.

Эварист сорвался со стула.

– К вашим услугам.

– Прошу вас, – коротко усмехнулся чиновник. Теперь уже он выглядел совершенно таким, каким Малиновский знал его из газет. – Позволите ли…

Он взял Малиновского под локоток.

– Но господин министр…

– Я у себя. Прошу… Простите, что не могу вас принять в кабинете, там у меня несколько человек, но не хотелось заставлять вас ждать слишком долго. Поговорим здесь.

– Как скажете, господин министр.

Они вошли в большой зал, где посредине стоял стол, накрытый зеленым сукном, под стенами – стулья, один рядом с другим.

– Я вас слушаю, – сказал министр. – Вы привезли отчет?

Малиновский принялся судорожно расстегивать папку и, вынув из нее машинописную страницу, подал министру.

– Вот, господин министр.

– Ага. Превосходно.

Он взял отчет и подошел к окну. Читал миг-другой, хмурясь.

– Может, вы мне это объясните, господин директор.

Малиновский, который стоял на месте, в три шага оказался возле окна.

– Готов служить, господин министр.

– Что значит рубрика «невзыскуемое»?… Вот тут, с сумой в четыреста одиннадцать тысяч?

Эварист откашлялся и принялся объяснять. Заикался, но изложил все достаточно ясно, более ясно, чем намеревался. Уже несколько месяцев он нетерпеливо ожидал этого отчета, из кожи вон лез, чтобы не Шуберт, не Яскульский, а лично он встретился с министром. Нужно было вертеться, прибегать к сложным выкрутасам, использовать все способы и финты, чтобы не вызвать подозрений, а теперь, когда он, представитель управления строительного фонда, получил наконец ожидаемую аудиенцию, что-то его заткнуло. Вместо того чтобы как можно скорее воспользоваться представившейся возможностью, он колебался, и могло даже показаться, что он защищает Яскульского.

Это было смешно, но он понимал, что все его планы перечеркнул неожиданный сценарий доклада. Он представлял себе, что будет сидеть в кабинете напротив министра, что в соответствующие моменты одним выражением лица сумеет показать то, чего не хотел бы произносить словами, что сумеет заронить кое-какие сомнения. А тем временем министр читал отчет, расхаживая вдоль стен от окна к окну. Казалось, он спешил и не обращал внимания на модуляции голоса, на многозначительные паузы и притворную озабоченность Эвариста.

Радовало только его явное неудовольствие отчетом. В бюджетной комиссии сейма возникли подозрения насчет деятельности фонда, а текущее положение дел не давало министру возможности их отрицать.

– Господа, похоже, слишком великодушно и слишком щедро распоряжаются там публичными деньгами, – сказал министр, взглянув наконец на Малиновского.

Эварист покраснел.

– Господин министр, я совершенно такого же мнения…

– Это радует, господин директор.

– Господин министр, вы, должно быть, плохо меня поняли. Но ссуды порой и правда раздаются с непозволительным легкомыслием…

– Я этого не сказал и не думаю, что генерального директора Шуберта можно назвать легкомысленным.

– Как и я, боже упаси… Но, господин министр, вы верно отметили, что мы там дурно хозяйствуем. И я хотел бы заверить вас, господин министр, что лично я в строительном фонде всего лишь вице-директор и мое влияние на работу, если честно, минимально.

Министр смерил его взглядом.

– В таком случае, отчего вам поручили давать пояснения?

Малиновский сглотнул и подумал: «Теперь или никогда!» Развел руками.

– Может потому, господин министр, что не всякий, кто несет фактическую ответственность, имеет смелость ее понести…

– И как вас понимать?

– Я специально старался подчеркнуть, господин министр, что не пытаюсь избежать представления вам этих вещей… Ради блага всего дела, – добавил он серьезно.

Министр вздернул брови:

– Какого дела?

– Вообще… Фонда, общественности…

Поскольку министр сунул руки в карманы и, казалось, ожидал продолжения и более четкой информации, Малиновский сказал:

– На самом деле, господин министр, у господина Шуберта мало времени и возможностей вникать в каждую деталь. Собственно, именно директор Яскульский все решает. Генеральный директор питает к нему полное доверие.

Вдруг министр развернулся к нему и, глядя в глаза, спросил:

– И как, по-вашему, следует избегать подобных «невзыскуемых» ссуд?

– Если господин министр позволит… У меня случайно даже есть при себе заметки…

– Какие заметки?

– Касающиеся плана изменений в статуте фонда и в правилах…

– Давайте, – протянул руку министр.

Малиновский подал ему машинописные листки. Писал он сам, в глубочайшей тайне, много часов, поскольку не хотел никого посвящать в дело, а печатать толком не умел.

Министр просмотрел заметки и тряхнул головой:

– Не вижу тут ничего четкого…

– Это только заметки.

– Слишком общие… Что, например, значит: «Надлежит избегать слишком поспешных решений при назначении ссуд организациям»? Вот, пункт седьмой?… Это ведь само собой разумеется. Слишком общее. Или пункт девятый: «Нужно сводить финансовую помощь к абсолютному минимуму»… Это и так понятно. Или что значит… Нет, простите… Хм… Но если вы захотите проработать подробный меморандум, я буду вам благодарен.

– Когда прикажете, господин министр?

– Скажем, в течение недели.

– Но, господин министр, я бы не хотел… Боюсь… если пойду официальным путем…

– Ах, вы об этом. Хорошо. Отдадите в мой личный секретариат.

– Как прикажете, господин министр.

– Спасибо и до свидания. Был рад с вами познакомиться.

– О… господин министр…

Малиновский вышел, возбужденный и красный. Надевая шубу, заметил в зеркале румянец на щеках и пробормотал: «Проклятое волнение».

Но он был доволен собой и тем, как прошло слушание. Мог быть уверен: подножку Яскульскому он подставил. На самом деле он целился выше, допуская, что на фоне тех проклятых четырехсот тысяч злотых удастся снять самого Шуберта, но вовремя заметил, что министр питает к Шуберту симпатию.

«Повезло мне еще, – думал он, – что я вовремя крутанул хвостом. Но как же элегантно министр на это намекнул! В этом-то и состоит искусство управления. Вроде бы ничего и не сказал, но явно дал мне понять: Шуберт – его человек, а вот Яскульского сольет с радостью, едва только получит хороший повод. Аккуратно, четко, ясно! Сучья лапа! Целое искусство. Именно такие и должны делать карьеру. Хотя, с другой стороны, когда человек имеет под ногами некоторую почву, тогда и чувствует себя иначе. Не боги горшки обжигают. В любом случае, это хорошая система: не говорить ничего напрямую. Урусов, например, имел бы в виду, что спешит, что должен уйти, а произнес бы: „Просил бы вас остаться подольше, но не осмелюсь задерживать, поскольку уже седьмой час“. Люди, которые родились такими или кому уверенность в себе дает положение, каждого умеют поставить на место: ни вправо, ни влево, а приходится делать ровно так, как они хотят. А почему?… Потому что они уверены в себе. По таким видно, что они значат куда больше, что они куда важнее, чем решаются показать. Надобно вести себя так, как силач, который легко держит тебя за шкирку, но ты знаешь, что он может и кости тебе переломать. О!.. Чем легче человек держит, тем вернее полагать, что он атлет. Никогда не выкладывать на стол все карты! Это как в игре: откроешь шушеру, а все думают, что на руках у тебя четыре туза».

О разговоре с министром Малиновский решил дать Шуберту как можно более скупой рапорт. Генеральный слишком рассеян, чтобы вдруг обеспокоиться. Напротив, надо бы еще ему сказать, будто министр от него в восторге. Яскульский себя обдурить так просто не дал бы, но его, к счастью, в Варшаве не было. И как раз чтобы откомандировать его в Луцк, Малиновскому пришлось немало попотеть. Сперва возникли проблемы с волынской дирекцией публичных работ, потом решили, что в Луцк должен отправиться кто-то из руководства фонда, а в день, когда Малиновский должен был ехать – надо же такому случиться! – он так ударился коленом, что почти охромел. И пришлось туда отбыть Яскульскому. А в тот же день сеймовый посол Ясинский выскочил с той критикой на заседании бюджетной комиссии. Все было сделано мастерски, ну и результаты оказались если и не наилучшими, то, по крайней мере, неплохими.

Малиновский чуть не присвистнул от удовлетворения, однако издали заметил на углу Ясной госпожу Карась и успел принять соответствующее выражение лица, сердечно ей кланяясь. С этой бабой следовало считаться из-за ее серьезных связей, да еще оттого, что сын ее женился на кузине – на кузине Богны, а потому и на его собственной, получается. Кроме того, молодой Карась тоже имел связи и влияние в прессе. А это было важно.

«Кстати сказать, – мысленно улыбнулся Малиновский, – когда человек растет, то приходится ему считаться с бóльшим числом людей. Вот какое мне раньше было дело до прессы? Или до министра?… Даже до Шуберта немного. Достаточно было хорошо держаться с Ягодой. Растет человек, растет».

– Господин директор, прикажете лифт? – поклонился привратник.

– Каждый раз будешь спрашивать? – нахмурился Малиновский. – Я ведь раз и навсегда четко сказал.

– Слушаюсь, господин директор, но лифт сейчас наверху, и я думал…

– Не нужно ничего думать. Думаю я, а ты должен делать, что я скажу.

Он достаточно в свое время набегался на пятый этаж, а теперь мог и на второй поездить, и делал это с большим удовольствием, поскольку то был явный знак его власти. В самом начале он случайно услышал разговор двух привратников.

– Таким важным сделался, – говорил один, – раньше-то по лестнице шуршал на пятый, а теперь, как директором стал, и на второй пехом не соизволит.

– Задается, – добавил второй. – Лучше говори ему, как я: лифт застрял, господин директор. Тогда выругается и пешком пойдет.

Оба перепугались, когда он вышел из-за колонны. Через час он их уволил. Дело даже дошло до общественного суда, однако уволенные привратники ничего не получили, поскольку свидетельства директора о недопустимых действиях служащих низшего звена хватило, чтобы подтвердить справедливость увольнения.

Похожая история случилась и с одним из служащих в счетном отделе, с неким Любашеком. Все началось даже весело. Любашек пришел к Малиновскому с жалобой на одного из коллег, который якобы сказал о нем: «Любашек-то колеса не изобретет».

Поскольку в компетенции Малиновского находились и персональные дела, пострадавший пришел к нему искать справедливости.

– Так он вам сказал? – усмехнулся Малиновский. – А что, может, вы колесо изобрели?

– Я? – удивился чиновник.

Был это несколько нерасторопный и немолодой уже человек, всегда дурно одетый, и притом кланялся он начальникам без должного уважения; Малиновский его не любил.

– Да. Спрашиваю: вы изобрели колесо?… Нет?… Ну, тогда и делу конец.

– Но он меня оскорбил.

– Так и вы его оскорбите. Скажите ему, что он… ну, Америки не откроет. А мне прошу этими глупостями голову не забивать. Можете идти.

Но назавтра, когда Малиновский по своей привычке обходил отделы, наблюдая за работами, в счетном он вспомнил Любашека и спросил:

– И как, господин Любашек, изобрели вы уже колесо?

Все захихикали, как и следовало, а тот побледнел и ничего не ответил.

– Я спросил, – резче, но все еще весело повторил Малиновский, – когда вы придумаете колесо?…

– Как бы он нас им не переехал, – добавил кто-то услужливо.

– Ну, господин Любашек, так что же будет с этой проблемой?

Чиновник вскочил и принялся громко кричать:

– Я… я… протестую! Протестую!..

– Что? Что вы делаете? – смерил его ироничным взглядом Малиновский.

– Протестую! Вы не имеете права надо мной смеяться… осмеивать меня!

– Успокойся! – одернул его кто-то из коллег.

– Это издевательство! Я протестую! – трясся Любашек.

Малиновский почувствовал, что и вправду зря он пошутил над Любашеком, но ведь хотел только сыронизировать. Если дурак не понимает юмора, то сам виноват. В любом случае, надлежало поддерживать свой престиж, потому Малиновский, сделав грозное лицо, повысил голос:

– Молчать!

– Не стану молчать! – кричал уже побледневший до полусмерти Любашек. – Вы не имеете права! Вы нынче такой большой, но совсем недавно еще штаны протирали на чиновничьем стуле. Что вы за фигура?! Да вы и сами колеса не изобретете!..

Малиновский ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули чернильницы.

– Я тебя, дурака, безо всякого колеса отсюда выкачу – только пыль столбом встанет! Прочь вышвырну!

Чиновник осел на стул, в комнате воцарилась мертвая тишина. Малиновский хлопнул дверью и вышел.

С увольнением контрактного служащего проблем было больше, чем с привратниками. Следовало выплатить компенсацию, к тому же дело требовало решения самого Шуберта. Генеральный и правда наговорил Малиновскому изрядно колкостей, но в итоге согласился. О том, чтобы оставить Любашека, просила и делегация служащих, но Малиновский настоял на своем. Те пытались воздействовать на него даже окольным путем, через Богну, и это разъярило его больше всего – когда Богна начала говорить о Любашеке, он решил раз и навсегда отучить ее совать нос в не свои дела.

– Дорогая, – сказал он, – прошу тебя не вмешиваться в мои управленческие решения. Мне, полагаю, самому хватит разума, чтобы поступить как следует. Я не выношу этой отвратительной моды, когда муж выслушивает бабскую критику. Со мной такое не пройдет! Все, точка, не о чем говорить!

Тогда ему показалось, что она обиделась, даже побледнела, что в глазах ее стоят слезы.

«Да ничего страшного, – подумал он. – Лучше запомнит и на будущее несколько раз подумает, прежде чем попытается мной вертеть».

Было это в первые месяцы руководства Малиновского, и с того времени не случалось, чтобы Богна хотя бы раз спрашивала о делах в конторе. Правда, он и сам охотно обо всем рассказывал. Она не раз обращала его внимание на одно или другое, а поскольку она хорошо разбиралась в обычаях, царящих в отделах фонда, некоторые из ее советов не были лишены смысла. Обиду она быстро позабыла – как он полагал, оттого, что он поступил как истинный джентльмен, принеся ей на следующий день целый килограмм шоколадных конфет. Ничего не сказал, даже не упомянул о вчерашней ссоре, но само собой разумелось, что это должно подсластить пилюлю.

Впрочем, и оказий для новых вмешательств не представлялось. После увольнения привратников и Любашека среди персонала воцарилось, что называется, спокойствие.

«Научитесь еще, мерзавцы, господину Малиновскому кланяться», – повторял он про себя всякий раз, когда ранее кто-то относился к нему без уважения.

И научились. Научились кланяться и быстро подниматься, едва лишь он останавливался подле одного из столов. Понимали, что с господином вице-директором лучше иметь хорошие отношения, что его расположения можно добиться вежливостью, услужливостью и предоставлением информации о делах коллег. Началось это с доктора Петрушевского, выполняющего обязанности руководителя счетного отдела. Малиновский не слишком его любил, главным образом из-за докторского титула. Но когда при увольнении Любашека он смог добиться своего, показав его ошибки и небрежности именно благодаря информации, поспешно предоставленной Петрушевским, тот через шесть недель получил представление на руководителя.

– Все это политика, моя дорогая, – говорил он Богне. – А политика – это искусство единения людей.

– Или… их услуг, – отвечала она.

– Это уж все равно, – пожал он плечами. – Только бы делали то, чего я хочу, а уж что они там себе думают… Могут даже желать мне скорой и неожиданной смерти. Только бы я об этом не знал.

– Не думаю, чтобы ты говорил это искренне.

– Наверное… хм… наверное. Впрочем, я убежден, что они меня любят. С чего бы им меня не любить?

– Потому что ты об этом не заботишься.

– Что же, мне ходить перед ними на задних лапках?

– Не обязательно, но я полагаю, что вежливостью мы проще всего добиваемся взаимности от людей: нашей вежливостью к ним, – говорила Богна.

– А я вот уверен, что нет смысла напрягаться.

– Есть, – упиралась она. – Разве ты никогда не ощущал радости, которую дает чувство, что тебя окружают люди вежливые, сердечные, любящие тебя?…

– Нет, моя дорогая. Мне достаточно, чтобы они испытывали надлежащее уважение, чтобы боялись меня и ценили. А на симпатии мне плевать.

– Ты слишком холодно относишься к таким делам или уговариваешь себя, притворяешься. Но с этой точки зрения ты неправ.

– Это отчего же?

– Оттого, что чувства у людей играют куда большую роль, чем рассудок, чем трезвый расчет. И слава богу, что в мире все именно так. Пусть бы тебя и очень ценили, пусть бы и тряслись перед тобой – на этом ты своей карьеры не построишь.

– Еще посмотрим, моя дорогая, – улыбнулся он снисходительно.

Ведь он знал жизнь и прекрасно ее понимал. Был убежден, что человек стоит столько, сколько другие могут с него получить выгоды. Не обязательно денежной, но всегда – выгоды: то ли в форме протекции, то ли теша свой снобизм, то ли каким-то другим образом. Пока у человека есть деньги и значение в мире, до той поры с ним будут считаться и его любить, но только он станет никем, утратит богатство и позицию, то и собака хромая на него не оглянется. И никакая любовь, никакая вежливость тогда не отзовутся. Никто и ломаным грошом ему не поможет, никто не станет с ним считаться.

Чем дольше он жил, тем ярче представлялся ему мир широким корытом, к которому нужно прорваться, не жалея своих локтей и чужих ребер, уцепиться изо всех сил и жрать, пока не станешь настолько тяжел, что тебя и с места никто не сдвинет. Те, кто ближе всего к корыту, правят миром, те, кто дальше, довольствуются объедками и служат первым, отгораживая их от голодной толпы на периферии, где от отсутствия доступа к корыту люди придумывают себе идеи, философию, искусство, политические теории, гордые лозунги – словом, заменители питательного корма: денег, власти и значения.

Конечно, картинка эта не была красивой, и Малиновский никогда ею не восхищался. Прекрасно помнил презрение, которое еще со студенческих лет питал к толстым буржуям, плавающим в жире своей пресыщенности, но помнил и зависть, которая его пожирала, его, человека из плоти и крови, с неудовлетворенными амбициями и голодным брюхом, человека, который не мог отыскать для себя прямой или кривой, легкой или трудной, скользкой или тернистой – любой дороги к корыту, какой-либо щели в толпе, чтобы сквозь нее пробраться к настоящей жизни, к полным карманам, к набитому желудку, к старым винам и цилиндрам, к низко кланяющимся слугам, к шикарным женщинам, аристократкам, актрисам, чистым, ароматным, капризным, в шелках и твиде – изысканным и дорогим…

Одни из коллег наследовали право и положение от дедов и прадедов, другим дорогу торил мешок с деньгами, а он кружил на обочине и если не приставал ни к кому, если не имел друзей, то потому лишь, что не в силах был до них дотянуться, а такими же бедняками, как он сам, брезговал: ненавидел их, а скорее ненавидел в них свою собственную бедность, латаные штаны и ситцевое исподнее, студенческие столовые, швей и горничных, дешевые папиросы и дырявые ботинки.

Он никогда никому не признавался в этой терпкой оскомине, которая мучила его ночами, в тех мечтаниях, которые во тьме светились раскаленными до белизны нагими телами женщин, ныряющих в драгоценные меха, шикарными попойками в роскошных кабинетах ресторанов…

Он запер это в себе, запер так крепко, как только сумел, чтобы никто не смог прочесть это в его глазах. Потому-то он записался, например, в харцеры. Это давало ему хороший щит трезвости, открывало доступ к спорту – единственной территории, на которой он мог быть запанибрата с аристократами и богатыми коллегами, где он знакомился с их породистыми, шикарными, роскошными сестрами, невестами, кузинами, которыми после каждую ночь обладал в своем воображении, упиваясь их ухоженными телами и покорностью в горделивых очах…

А потом сидел, словно в клубном кресле, на скрипучем венском стуле, куря вместо гаванской сигары скверную папиросу, и сквозь дым всматривался торжествующим взором в кривую железную кровать, на которой покоилась уставшая от любовных игр несуществующая любовница.

Тяжелы были дни после таких мечтаний, дни отчаянных усилий, упорной учебы – нечеткая, туманная, но единственная дорога к избавлению, дорога, ведущая к корыту.

Эварист Малиновский прекрасно помнил те дни и ночи. Между ними, как между жерновами, болезненно шлифовались его психика, его сознание и характер. Они не стерли его в прах, но выточили из него твердое бронированное зерно.

Он знал, чего хочет, и понимал себя слишком хорошо, чтобы что-то могло отклонить магнитную стрелку в его жизненном компасе. Та всегда и везде находила свой полюс, к которому устремлялось все его существо, все желания, все надежды и мечты.

Последние годы были самыми тяжелыми. Смерть матери заставила его оставить учебу, нырнуть в провинциальную дыру, стоять за прилавком аптечного магазина, из окон которого виднелся лишь грязный квадрат ратушной площади, ставший, казалось, для него границами мира. Он вставал перед зеркалом и с недоверием глядел на себя: разве он, молодой, красивый, умный и ловкий, образованный, не достоин лучшей жизни?… А потом смотрел в окно, и его охватывал ужас.

– Бежать отсюда, бежать побыстрее и любой ценой! – говорил он себе, кусая губы.

Отъезд его и правда напоминал бегство. За неделю он продал все за бесценок, потерял на этом, только чтобы суметь выбраться в столицу. В Варшаве после серьезных усилий получил должность в «Кассе больных»[15]. Но и здесь не открывалось никаких перспектив. Переход в строительный фонд дал лишь увеличение заработка, возможность откладывать, а еще – шанс существовать, носить элегантную одежду и сохранять милое, беззаботное выражение лица. И ничто не менялось. Когда прошел год, он с ужасом понял, что маска спокойствия и беззаботности начинает прирастать к лицу, что он смиряется с судьбой. Эварист не потерял веры в себя, но терял веру в свою удачу.

И снова он вывернулся. Как в университете через скаутинг, как в «Кассе больных» через служебные организации и политические партии, так и теперь решил выплыть, проникнув в общество. Ухватился он за эту идею обеими руками, и счастье улыбнулось: в фонд пришел Борович, один из тех университетских товарищей, которые, принадлежа к высшим сферам, меньше всех задирали нос. Через Боровича он пробрался в дом Богны Ежерской, где сперва ощущал себя весьма не в своей тарелке, чувствовал напряжение нервов, пребывая в постоянной готовности и сохраняя лицо.

То был мир совсем иной, чем тот, где Малиновский жил ранее. Другими были здесь люди, другими – по крайней мере, с виду – мотивы их поступков, другое отношение к жизни. Что удивляло сильнее прочего, так это их непонятное позерство, а то и просто наивность в желании придать значение вещам нереальным, непрактичным, не имеющим никакого смысла в повседневной жизни. Они казались детьми, которые не понимают смысла окружающей действительности. Болтали об отвлеченных материях, долго спорили на столь эфемерные темы, как, скажем, искусство или философия, либо вели повседневные дела со странной претензией, словно видели в них проявления неких куда более важных проблем.

При этом сама манера их речи, недомолвки, сокращения и обрывки фраз, заговорщические ухмылки, упоминание фамилий, которых хватало для аргументации, словно те выражали целые комплексы понятий, – все это казалось странным, чужим, забавным, но все же привлекательным.

Именно Богна оказалась ему ближе прочих, более естественной и понятной. Хотя в конторе они встречались редко и для нее не было особенно почетно принимать господина Малиновского, она выказывала явный интерес к его персоне. Попав к ней, он сразу же сказал себе: «Внимание, братец! Женщина летит к тебе, как мотылек».

Он долго думал об этом и наконец решился: «Возможно, я достоин и лучшей судьбы, но при моем невезении лучше синица в руке, чем журавль в небе».

Впрочем, Богна нравилась ему. Может, и не красавица, и уже не юна, но отличалась она породой и лоском, выглядела элегантно, обладала широкими связями, собственным жильем и какими-то надеждами на наследство, пусть и небольшое, однако все лучше, чем ничего. Наверняка не могла равняться с мадемуазель Сименецкой или Паенцкой, чье приданое сразу превратило бы мужа в богача, но те были журавлями, дотянуться до которых нелегко, эту же женщину, похоже, саму к нему тянуло.

«Нужно ковать железо, пока горячо», – решил он и сосредоточил на этом решении все свои усилия. Чем ближе была цель, тем больше он в себя верил – в свою ценность, в свое предназначение.

Представление на должность вице-директора полностью подтвердило эту веру. Он ни на миг не допускал, что неожиданное повышение пришло вследствие чего-то иного, кроме признания начальством его личных качеств и квалификации.

Вспомнил, как некогда говорил кузен Феликс: «У всякого человека в жизни есть момент, когда счастье идет прямо в руки. Проблема в том, что нужно обладать рассудком и здравомыслием, чтобы это понять. Например, я сумел это сделать – и видишь, где я теперь. Жди хорошего случая».

Было это, когда Малиновский обратился к Феликсу за некоей помощью перед бегством из провинции в Варшаву. Феликс тогда, правда, ничего не сделал, но совет его оказался верным и мудрым.

Хороший случай пришел.

«…Совет твой, дражайший Феликс, исполнился до буковки, – писал Эварист, приглашая того на свадьбу. – И даст Бог, дойду я, может, до той же позиции, что и ты».

С младых лет Феликс представлял для Малиновского живой пример того, как выплывать на поверхность: двоюродный брат, степенный, уважаемый, ценимый и важный – а прежде всего богатый; в семье им гордились, на покровительство его ссылались всякий раз, когда желали добавить себе значения и солидности.

Его единственного он хотел показать Богне и ее знакомым, и не прогадал: Феликс произвел на них самое благоприятное впечатление.

А нынче «хороший случай», казалось, развивался в быстром темпе. Визит к министру и недвусмысленное поручение подготовить меморандум открывали новые возможности.

Он на миг остановился перед дверью своего кабинета. Не успел еще освоиться с ее реальностью: на темной поверхности висела табличка: «Вице-директор Э. Малиновский».

Каждый взгляд на эту дверь словно бы дарил ему уверенность в том, что перемена его судьбы не является лишь фантазией. Всякий, кто проходил по коридору, должен был заметить табличку, должен был увидеть, что господин Э. Малиновский – не один из миллионов, но занимает высокое, руководящее положение. Эта дверь больше, чем документ в кармане, больше, чем его фамилия, занимающая третье место в списке должностей, больше, чем что бы то ни было, обозначала его позицию среди людей, поскольку неустанно и надолго отсылала к внешним атрибутам власти.

Дверь открывалась в небольшой кабинет, обставленный обычной офисной мебелью, несколько необжитый, не имеющий никаких признаков личности Малиновского. С тем же успехом тут мог восседать завтра кто-то другой. Иначе было в огромном кабинете Шуберта, обставленном его собственной мебелью, где было ясно, что царит здесь сановник, которому разрешено формировать этот мир по своему желанию. Над желаниями этими в фонде посмеивались. Шутили Богна и Борович, а также и прочие, а Малиновский смеялся вместе с ними, но лишь над их словами. На самом деле кабинет Шуберта был обставлен просто прекрасно, в нем имелся угол для работы, угол для отдыха, а кроме того, парча, гобелены, ценные и даже весьма ценные предметы, мебель – элегантная и удобная.

Сперва Малиновский носился с идеями улучшения – одомашнивания своего кабинета. Не случилось это по нескольким причинам. Во-первых, не хотелось раздражать Яскульского, во-вторых, отговорила Богна, а кроме того, на это не было денег. Впрочем, с течением времени Эварист научился думать об этой комнате как о временном пристанище, об этапе, к которому следует привязываться лишь постольку, поскольку он первый.

Нынче это чувство было сильнее, чем когда-либо ранее. Чуть ли не впервые в жизни он держал вожжи собственной судьбы. Все – или почти все – зависело от предложения, которое он должен был приготовить министру.

Он сел и внимательно перечитал собственные заметки. А они были такими ясными, что он и уразуметь не мог, отчего министр посчитал их слишком общими.

«Нужно их переделать, – думал он. – Заключить в параграфы, дать конкретные примеры. Но как, как?»

Собственно говоря, он верил, что эти заметки – последнее слово в том, что он мог представить министру. Они ведь содержали острую критику прежней деятельности фонда и указывали, что в будущем следует проявлять больше осторожности. Что же можно к этому добавить?… Если бы у министра оказалось побольше времени и он внимательнее все прочел, наверняка бы не захотел чего-то иного.

«А может, это только крючок?… Может, он пожелал получить меморандум, чтобы дискредитировать меня в глазах Шуберта и посадить на мое место кого-то из своих протеже?… Все возможно… – Подумав, он пришел к выводу: – Меморандум нужно составить так, чтобы ни Шуберт, ни Яскульский не сумели ни к чему прицепиться. Необходимо в начале и в конце вставить похвалу им. Особенно Шуберту, поскольку, если он креатура министра, а это не подлежит сомнению…»

Дверь открылась, и вошел Шуберт. Малиновский едва успел спрятать заметки в стол.

– Вернулись? – воскликнул генеральный. – Ну и отчего же, черт возьми, не пришли ко мне?

– Собственно, собирался, господин директор…

– И что же?

– Непростой был доклад, – вздохнул Малиновский.

– Да говорите же, проклятие! Министр его принял?

– Стоило это немалых усилий, но в конце концов он признал нашу правоту.

Шуберт вытаращился:

– И что же с запросом того болвана?

– Ах! – махнул рукой Малиновский, давая понять, что министр запросом не слишком-то озаботился. – Зато вам, господин директор, он выразил глубочайшую симпатию, настоящее почтение. У меня даже сердце остановилось, поскольку я думал…

– То, что вы себе думаете, – ваше дело, – перебил его Шуберт. – Рассказывайте подробности.

Малиновский закусил губу. Раньше он грубости Шуберта вынес бы без протеста. Но он ожидал, что вице-директора генеральный станет воспринимать иначе, чем простого клерка. Как же он должен был себя контролировать, чтобы сносить эти грубые замечания!

Когда генеральный наконец вышел, Малиновский потряс ему вслед пальцем:

– Погоди, негодяй. По-другому еще запоешь.

Вряд ли он сумел бы реализовать такую угрозу в ближайшем будущем, но пусть только Яскульский получит отставку – а это казалось делом верным, – и тогда придет время подумать о Шуберте. Малиновский не сомневался, что получит место после Яскульского. Во всем фонде никто не подходил для него лучше. Красовский заикался, начальник отдела самоуправления Игнатовский мог бы, но Эварист уже разнюхал кое-что, с помощью чего запросто смог бы вычеркнуть и этого кандидата. Что касается Ягоды, то у него были возможности, но не было желания и лоска.

По крайней мере, отношения Малиновского с Ягодой не испортились. Майор, правда, не скрывал своего удивления по поводу повышения Малиновского, но со свойственной ему лояльностью начал воспринимать его как начальника, и это настолько смущало Малиновского, что он старался не заглядывать на свое бывшее рабочее место. Была тому и иная важная причина: настроение Боровича.

Этот изменился до неузнаваемости. Сделался сух, нелюбезен, молчалив.

«Зависть его точит, – думал Малиновский. – Вроде бы и два факультета у него за плечами, а я и одного не закончил, в обществе он тоже куда выше меня, а тем временем я пошел вверх, а он и с места не сдвинулся».

А значит, настроение Боровича надлежало воспринимать снисходительно. Однако Малиновскому не раз хотелось поставить того на место, дать почувствовать свою власть, осадить старого приятеля. Если он и не делал этого, то по многим причинам. Прежде всего, было неразумно портить отношения с человеком, посещающим лучшие дома Варшавы, с которым просто быть на «ты» означало выделиться самому; во-вторых, его дружбу с Богной тоже приходилось принимать во внимание, а кроме того, Малиновский любил Боровича, любил искренне и – что там говорить – очень ему удивлялся. И если ранее он неохотно признавался в этом даже самому себе, то сейчас, когда он мог хвастаться перед Боровичем своим директорством, счет как бы выровнялся.

«Дуется на меня? Пусть дуется, – думал Малиновский. – Потом привыкнет и смирится».

И правда, казалось, что тот смиряется. Стефан, который сперва и вовсе у них не появлялся, принялся время от времени заглядывать на часок, на два, сперва только с Урусовым, а потом и один. Правда, был напряжен и молчалив, но и это наверняка пройдет.

– Как думаешь, – спросил однажды Малиновский Ягоду, – Борович на меня отчего-то обижен?

– Обижен?… Не знаю… Не думаю…

– Кривится вроде… У него нет настроения? А?…

Ягода пожал плечами.

– Неврастеник. Нормальный парень, но неврастеник. Все они такие.

– Какие «они»?

– Они, господа. Кровь жидковата.

– Ну, знаешь, Казик, Борович вовсе не слабак.

– Именно что слабак. Не физически. Нервы на пределе, а прежде всего – воля слаба. Вид, обреченный на вымирание.

Малиновский поджал губы.

– Ну, не все. Я тоже шляхтич, однако…

– Ты – кое-что другое. Я не говорил о шляхте и нешляхте, потому как это глупое разделение. Я говорил о таких, у которых многие поколения жили в роскоши и культуре. А ты, брат, ты…

– Ну?…

Ягода коротко рассмеялся, нахмурился и сказал:

– Я, например, как суровое грубое полотно. Прочное, как не знаю что, не порвусь, не испорчусь, моль меня не съест, потому как невкусно ей, но полотно это, стервь такая, и не стелется, непросто его выстирать, выбелить, отгладить… А Борович и ему подобные – это как бархат или какой другой шелк, ни нужды в них, ни надобности, так, для развлечения, для приятности, для украшения.

Малиновский хотел возразить, встать на защиту людей, к которым уже сам себя причислял, но предпочел спросить:

– А я?

– Ты?… Интересно тебе?…

– Признаюсь. Интересно, где ты меня разместишь в этом своем… магазине.

– В самом центре. Товар со спросом, самый необходимый, самый практичный… Не слишком дорогой, не слишком простецкий, ситец… хм… в цветочек, в клетку, хорошо стирается, идет километрами, хорошо выглядит…

– Вот уж спасибо, – изобразил шутливую обиду Малиновский. – Хорошо же ты меня квалифицировал!

Однако на самом деле он чувствовал себя оскорбленным и в тот же день в разговоре с директором Яскульским сказал:

– Ягода – эдакий наш сельский философ.

Однако теперь, в двадцатый раз читая свои заметки и в двадцатый раз убеждаясь, что изменить их, расширить, конкретизировать, переделать в меморандум не сумеет, он подумал именно о Ягоде. У этого всегда имелись какие-то проекты, новации, какие-то «общественные основания» или «базовые тезисы»…

Но делиться с ним работой означало бы раскрыть карты, а еще – отворить перед ним двери, которые Малиновский сейчас держал двумя руками. Двери, которые вели к карьере.

Оставалась Богна. Вопреки обыкновению, об этих своих планах он с ней до сих пор не говорил, ни словечка не сказал. Предполагал, что встретит сопротивление. Богне нравился Шуберт, и ни за какие сокровища мира она не приложила бы руку к тому, чтобы выбить его из седла. На самом деле Эварист мог бы применить к ней средства, которые считал действенными: мог разгневаться, не разговаривать с ней, ну и на две-три ночи забыть о ее существовании. Был уверен, что этим он переломил бы все. Но не было нужды устраивать скандал, если достаточно справиться с проблемой молчанием.

Однако когда оказалось, что метить в кресло генерального пока рано, а при реализации плана пострадает лишь Яскульский, то выходило, что с Богной об этом можно говорить спокойно.

«Тем более что мне и не понадобится открывать ей все. Расскажу лишь, что я должен делать, и мимоходом спрошу ее совета. Она может даже не догадаться, какими будут результаты моего меморандума».

Однако Малиновский то и дело откладывал разговор, надеясь, что сам найдет решение. Ради этого он три дня ходил в контору в послеобеденные часы, закрывался в кабинете и писал. Однако написанное мало отличалось от первоначальных заметок.

Наконец он решился обратиться к Богне.

– Дорогая, – сказал он ей после ужина, – я вспоминал уже, как был с докладом у министра. Так вообрази себе, теперь министр желает, чтобы я составил ему меморандум о реорганизации строительного фонда.

– Чтобы ты составил? – удивилась Богна.

– Ну, не китайский же император. Говорю, что я, значит, я. Министр, понимаешь, недоволен деятельностью фонда. Особенно ему не понравились эти выброшенные впустую четыреста одиннадцать тысяч, и он хочет – на будущее – избежать таких неловких ситуаций.

– И что на это ответили Шуберт и господин Яскульский?

– Что?… Святая наивность!.. Они об этом ничего не знают!

– Прости, Эв, но я полагала, что ты прежде всего им рассказал о разговоре с министром.

– И не подумаю! Еще чего! Мне предоставляется прекрасная возможность обратить на себя внимание высших чиновников державы, случай выделиться, показать, что я умею, – а я должен с высунутым языком бежать к своему начальству? Ну нет, дорогая, не стану.

Однако Богну это не убедило.

– Простая лояльность велит ничего не делать у них за спиной.

– Лояльность! – взорвался он. – Первый раз слышу, чтобы ради лояльности кто-то отказывался от карьеры.

– Впервые слышишь?

Малиновский поморщился. Она снова его поправляла. Он признавал ее правоту, более того, старался изъясняться изящно, но порой у человека может вырваться всякое. Он даже выписывал себе эти «уличные варшавизмы» – как называла их Богна – и не говорил уже «на дворе», «поехать на фирму», «первый раз слышу», «вареники с сыром», «одеть пальто», но когда в споре она обращала его внимание на употребление подобного словесного оборота, он терял уверенность в себе и раздражался, подозревая Богну в намерении смутить его таким образом.

Однако сегодня дело было слишком серьезным, а времени оставалось немного. Оттого он пропустил замечание мимо ушей и принялся убеждать Богну, что должен сохранять все в тайне от генерального и Яскульского, поскольку министр явственно просил о конфиденциальности. Кто знает, может, министр собирается сделать так, чтобы реформы были проведены по его личной инициативе?…

Наконец Эварист достал заметки:

– Тут я набросал базовые тезисы, но я так устал, так болит у меня голова, что над доведением его до конца я не могу работать. А дело срочное. Рассчитывал, что ты захочешь мне помочь…

Богна согласилась с радостью. Они сели за заметки, и Малиновский с удивлением слушал ее комментарии. Она прекрасно ориентировалась в делах строительного фонда и за свою многолетнюю работу сумела составить мнение о его правилах, уставе и регламенте. Некоторые из ее замечаний потрясали своей точностью. Она загорелась, и они говорили целый вечер.

Было уже поздно, когда она предложила:

– Если позволишь, любимый, я напишу проект меморандума. Ты должен уже ложиться, утром придется рано вставать, а мне пока спать не хочется. Посижу и попытаюсь написать. Может, тебе пригодится…

– Спасибо тебе, – зевнул он. – Но я и правда измотан. Тогда напиши, как мы и говорили… Доброй ночи, женушка, доброй ночи.

– Доброй ночи, любимый.

Она сердечно его поцеловала.

– И… вот еще… полагаю, в меморандум просто необходимо вставить несколько комплиментов Шуберту и Яскульскому: мол, их заслуги, плодотворный труд и все прочее.

– Как же это правильно с твоей стороны, – бросила она на него сияющий взор.

– Видишь, – улыбнулся он, – ты всегда думаешь обо мне хуже, чем следовало бы.

– О нет! – возразила она. – Я знаю, что ты добрый и благородный.

– Лишь бы в меру. Ага, еще одно: вы, женщины, всегда слишком говорливы, а тут нужно держать рот на замке. Никому ни словечка, понимаешь?

Она ответила ему взглядом, полным возмущения. Он погладил ее по волосам и пошел спать.

На самом деле он не устал, просто его измучил длинный разговор о фонде. Он уже ломал себе над этим голову несколько недель, хватит! Теперь он лежал, погрузившись в удобную постель, погасив свет и размышляя. Из комнаты доносился стук пишущей машинки. Это жена работала для него, его женщина, девица из графской семьи, большая дама, глядя на которую сложно было поверить, что у него есть право гладить ее по голове, ласкать ее тело или сажать за работу. Издалека она производила все то же впечатление неприступности, что и ранее, и не осталась ли она такой же для старого Эвариста Малиновского?… Для того, который, лежа в постели, удивлялся себе новому, господину из высоких сфер, бывающему у Сименецких или Паенцких, у Карасей, у знаменитых ученых, у крупных промышленников. Для того, кто играл в бридж с графами и банкирами, танцевал с женами послов и княжнами… Правда, эти знакомства, бридж и танцы еще не были для него повседневным хлебом, но он подстраивался, акклиматизировался в новом мире все больше.

В любом случае, он уже был кем-то. А теперь перед ним открывался и путь дальше, путь к высокому положению, власти, значимости.

«Так, может, и прав был Ягода, что я человек нужный, на своем месте, и что меня просто теперь узнали».

Эварист Малиновский засыпал умиротворенно, а сны его были легкими и приятными. Потому и проснулся он отдохнувшим, полным сил, довольным собой. Богна ждала его за завтраком. Он уже привык к фарфоровому сервизу, к ароматному кофе, красиво нарезанной ветчине, к теплым булочкам, тостам, джемам, однако все еще помнил те смешные времена с мутным желтым чаем, почерневшими алюминиевыми ложечками в кривом стакане, вчерашними булками и пятьюдесятью граммами ветчины, воняющей бумагой, в которой она лежала с вечера между створками окна.

«Реальность – это сейчас, а раньше был кошмар», – думал он.

Над реальностью двигались ловкие, гибкие розовые руки Богны, расставлявшей чашки и блюдца. Длинные узкие пальцы с неправдоподобно прозрачными ногтями, казалось, не касались фарфора. Он всегда удивлялся ее рукам.

– Кстати сказать, – заметил он ей как-то, – ничего прекраснее твоих ручек я не видел никогда в жизни.

Случилось это при Урусове, который добавил:

– Вы правы. На них можно часами глядеть. Я некогда читал новеллу об орхидее, от которой нельзя было отвести взгляда, пока не умрешь с голоду. Эти руки – верх одухотворенности, на которую способно человеческое тело. Могут служить доказательством отсутствия границы между материей и метафизикой.

– Перестань, Мишенька, – краснела Богна. – Зачем ты выдумываешь глупости?

– Да, совершенно нет нужды, – соглашался Урусов. – It is silly to gild refined gold and paint a lily…[16] Что ж тут говорить, когда наперекор Шекспиру мы предпочитаем делать вещи, непригодные к употреблению, и, совершенно по Уайльду, зовем их Искусством.

Малиновский не любил, когда при нем разговаривали на языке, который он не понимал, потому он только улыбнулся притворно, зная, что речь наверняка шла о красоте рук Богны – тех рук, которые всегда тянулись к нему в ласковом и теплом порыве, которые гладили его свежевыбритое лицо, шелковистые и ароматные.

За завтраком он бегло просмотрел творение жены. Было оно написано на четырех листах, отчего показалось ему слишком коротким.

Однако Богна полагала, что краткость меморандума не снижает его значения.

– Зато благодаря этому его легче усвоить, он содержательный, отберет у министра меньше времени. Подумай, как бы он поморщился, если бы получил для проработки толстенный фолиант. Впрочем, как посчитаешь нужным. Ты ведь все равно станешь вносить туда какие-то изменения.

– Естественно, – заверил ее Эварист.

В конторе, решив самые важные дела, он приказал секретарю никого к нему не пускать и взялся за чтение. Богна составила текст крайне ловко. Разделила меморандум на параграфы, по паре абзацев в каждом: один содержал критику теперешней процедуры, второй указывал, какие изменения надлежит ввести.

Однако Малиновскому в самом содержании предлагаемых реформ многое не нравилось. Он принялся черкать, перерабатывать, дописывать.

Дважды звонил домой, чтобы спросить Богну, зачем она поместила в меморандум некоторые пункты, и сделать ей выговор, однако она ушла в магазин.

«Это непристойно, – подумал он, – что моя жена, жена вице-директора, должна сама ходить по магазинам».

Правда, благодаря этому она вела хозяйство очень экономно, но ее ведь могли заметить люди из общества, что оказалось бы хуже всего. Лучше уж есть дорого и иметь продукты похуже, только бы не породить сплетни. Ведь и правда: как тебя видят, так о тебе и пишут. Люди-то снаружи не в курсе, что зарплата вице-директора – всего восемьсот злотых. Могут думать, что зарабатывает он больше тысячи.

– Боже, – вздохнул он, – побыстрее бы сбросить Яскульского! Тогда я стал бы господином!

Тут мысль его снова вернулась к меморандуму. Он чуял, просто чуял, что благодаря этому выбьет из седла Яскульского и займет его место. Конечно, отношения с Яскульским прервутся, но сейчас он мог об этом не думать.

– Все зависит от того, хорошо ли напишу, – повторял Малиновский и раз за разом тер лоб.

Около третьего часа он закончил, вздохнул и перечитал текст вполголоса. Увы, теперь он стал слишком похож на первоначальные заметки.

– Что за черт! – выругался он. – Не вылезу из этого или как?!

Вдруг он понял:

– А если предложить пересмотр бюджета?… Например, соединить расчетный с бухгалтерией?… А отдел самоуправления – с контролем совладельцев квартир?… Можно вычеркнуть трех высших руководителей и около десятка мелких! Это наверняка понравится министру! Прекрасная мысль! Прекрасная!

А потом он задумался:

– А если предложить убрать мою собственную должность?… А?…

Это показалось ему почти гениальным: вот будет незаинтересованность, господин министр, вот забота о благе организации! Предлагаю отменить должность вице-директора. Это ненужные расходы. Обязанности вице-директора должен выполнять сам директор, у которого немного работы. Превосходно!

Он так этим утешался, что только после очередной попытки все переписать заметил:

– А вдруг меня уволят?… Если воспользуются моим советом – и все? Ох, черт!

Он потянулся под стол и трижды постучал пальцем по дереву.

Кроме того, перемены во внутреннем бюджете могли быть только дополнением к запланированным изменениям. Ведь главным образом речь шла обо всей деятельности фонда, о более плодотворном и более осторожном кредитовании.

На обед домой он не пошел: должен был все закончить сегодня. После новых переделок у него опустились руки: ничего не получалось!

В голове его уже царил полный хаос. Он еще раз перечитал творение Богны, пытаясь различить его текст под своими пометками красными чернилами. И тот показался ему совсем неплохим.

– Да пусть его! – решился Малиновский. – Отдам это – и будь что будет.

Он уселся за пишущую машинку и переписал все почти дословно, чуть заостряя некоторые обороты. В конце же добавил собственный абзац о сокращениях и, посомневавшись минуту, дописал: «Необходимо также убрать должность вице-директора как лишнюю. Эти функции могут быть переданы директору».

И ниже: «Эварист Малиновский, вице-директор строительного фонда».

Вздохнув с облегчением, он прочитал меморандум с самого начала и потер руки:

– Ну, как-то вышло.

Он решил больше ничего не менять и не добавлять. Достаточно уже намучился. Вернувшись домой, уже в постели рассказал Богне о сегодняшней работе, под конец заявив:

– Естественно, я не слишком много у тебя позаимствовал. Сама понимаешь… Хм… Но я все равно тебе благодарен.

Может, это было не слишком верно, но и недалеко от истины. Так или иначе, он дал мысль, дал базовые вещи, она же только оформила их в слова.

На следующий день он отвез меморандум в министерство и вручил личному секретарю в заклеенном конверте. Возвращался он в фонд пешком и как раз проходил мимо замечательной парикмахерской «Джером энд Мэтью», когда прямо перед ним остановился темно-синий лимузин Сименецких. Он специально замедлил шаг. Стоило воспользоваться случаем и поздороваться. Дверцы открылись, и вышла сама госпожа Сименецкая, а в машине осталась Лола. Дамы переговаривались между собой, когда он к ним приблизился.

– Мое нижайшее уважение. – Он галантно снял шляпу и, поспешно стянув перчатки, добавил: – Я так рад вас встретить!

– Приветствую вас, – сказала госпожа Сименецкая и подала ему руку.

«Какая же она вежливая, – подумал Малиновский. – Нужно родиться знатной дамой, чтобы уметь так улыбаться».

Он запечатлел поцелуй и на перчатке Лолы, а госпожа Сименецкая сказала:

– Простите, но я спешу. Лола, пришли машину через час. До свиданья.

Кивнув, она скрылась за дверью парикмахерской.

– Не стану вас задерживать, извините, – сказал Малиновский не так уверенно, поскольку в больших серых глазах Лолы заметил некий блеск, который показался ему ироническим.

– Я могу вас подвезти, – предложила она.

– О, спасибо! Собственно, я только что отослал служебную машину, – соврал он. – Намеревался пройти. Чудесная сегодня погода. Но если уж вы так добры…

– Прошу.

– Не доставлю ли я вам хлопот? – спросил он, усаживаясь рядом.

– Напротив. Я хотела с вами встретиться, – отвечала она.

– Вы? – удивился Малиновский.

– Я. Вы не очень спешите?… У меня есть свободное время. Может, покатаемся?

– С удовольствием, – тотчас ответил он, хотя понимал, что не позже чем через пятнадцать минут должен вернуться в контору, где его ждали посетители и разговор с Шубертом.

– Хорошо. Петр, – обратилась она к шоферу, – езжайте, пожалуйста, до Константина и назад.

– Вы прекрасно выглядите, – сказал Малиновский, когда авто тронулось.

Она взглянула на него с каким-то странным вниманием и ничего не ответила.

Малиновский подумал, что комплимент его прозвучал слишком банально в этой роскошной машине, где пахло некими изысканными духами, и поправился, смешавшись:

– Отчего все восхищения, даже искренние, необходимо облекать в столь банальные слова?

– Как там Богна? – спросила она. – Я не видела ее с тех пор, как приехала из Криницы.

– Спасибо. Она здорова.

– Вы ее очень любите? – небрежно спросила Лола.

– Я? – удивился он. – Весьма оригинальный вопрос…

– Вы ее любите?

– Естественно.

– А я думала иначе.

Глаза ее смотрели в упор: упрямо, равнодушно, вызывающе.

– Отчего же вы думали, что я не люблю Богну?

– Потому что мне кажется, что это вам не свойственно, дорогой… кузен.

Он покраснел. Слово «кузен» будоражило его амбиции.

– А вы так хорошо разбираетесь в людях?

– О нет, но вы меня интересуете.

Он распахнул глаза. В первый момент подумал, что она смеется над ним, потом окинул взглядом ее красивое бледное лицо, небольшие, но полные губы, худощавую фигуру в пушистой шубе и понял, что в словах, которые казались неправдоподобными, содержится правда, неясная, но важная.

– И… и потому вы сказали, что хотели со мной встретиться? – спросил он неуверенно.

– Это так, – кивнула она.

– Как-то это странно… – начал он и осекся.

Добрались до Виланова. Белые заснеженные поля и деревья искрились под ярким солнцем. В этом свете бледное лицо Лолы казалось прозрачным, а ее глаза совсем потеряли цвет. Только выпуклые губы выделялись еще сильнее, словно наведенные помадой.

«Какая-то она странная», – подумал Малиновский.

Лола всегда производила на него впечатление скромной, нарочито несмелой девушки, чье идеальное воспитание прикрывало боязливость и искренность. И только сейчас он засомневался в такой оценке: Лола была смелой и злой. Она молчала, и невозможно было угадать, о чем она думает, а Эварист просто не мог найти тему для беседы. Наконец она велела шоферу возвращаться.

– Уже конец марта, – произнес Малиновский, – а зима, кажется, в силе.

Она даже не взглянула на него.

– Ах, этот наш любимый климат, – добавил он.

– Что вы делаете послезавтра вечером? – спросила она, глядя перед собой.

– Я?

– Есть ли у вас свободное время после пяти?

– Конечно же, я в полном вашем распоряжении.

– Тогда приходите ко мне.

– С величайшим удовольствием. А… это будет большой прием?

– Нет.

– Понимаю: несколько человек.

– Вы плохо понимаете. Два человека: вы и я.

Он взглянул на нее. Лола равнодушно смотрела в окно. В голове его возникли неуместные мысли: Лола хочет сказать ему что-то важное о Богне… А может, влюбилась в него?… Чушь!.. Тогда что?… Вероятно, дело. Речь о протекции для кого-то из ее знакомых, пытающегося получить кредит в строительном фонде…

– Вы меня заинтриговали, – рассмеялся он.

– Даже заинтриговала?

– Верно.

Она с иронией улыбнулась:

– В таком случае, я в вас ошиблась.

– Отчего же ошиблись? – слегка испугался он.

– Я полагала, что вы более уверены в себе.

– Что я высокомерный?…

Она кивнула.

– Даже наглый.

– Ого…

– Мужчины вашего типа бывают наглыми, – говорила она равнодушным тоном. – Это следствие вашей красоты.

Он сориентировался и склонил голову.

– Но я не переоцениваю свою внешность и потому не нахален и даже не высокомерен. Мне жаль, – добавил он шутливо, – если я вас разочаровал.

Она лишь слегка пожала плечами.

– На самом деле мне все равно.

– А что является… делом? – смело взглянул он ей в глаза.

– Рассчитываю на вашу сообразительность.

– Вы слишком рискуете, – начал он предостерегающе.

– Уверяю вас, совсем немного.

– Но догадки могли бы завести меня слишком далеко… перейти определенные границы… Могли бы оказаться за границами… скажем так… дозволенного.

После каждой фразы он поглядывал на нее, но выражение ее лица не изменилось ни на миг. Он испытывал смущение, но решил раскусить ее любой ценой:

– Догадливость с такой-то… хм… контрамаркой может зайти слишком далеко.

– Пусть это вам не мешает, – отвечала она равнодушно.

Они въезжали в город, и мадемуазель Сименецкая спросила:

– Куда вас отвезти?

– Если можно… – Он назвал адрес конторы.

Когда машина остановилась, он выскочил, приподнял шляпу и ждал, когда ему подадут руку, однако она лишь кивнула.

– Черт ее возьми! Что за зараза! – бормотал он себе. – Чего она вообще хочет?!

Весь следующий день у него вертелась в голове эта мысль, он повторял про себя разговор с ней. Он-то вел его изысканно, с эдаким… духом салонного флирта, но хотя он помнил каждое слово Лолы, не мог составить о ней окончательное мнение. На прощание она даже не подала ему руки! В большом мире так поступают – он знал об этом – но только не в отношении человека, которого приглашают на интимное свидание.

– Настоящая сумасшедшая!

И вовсе не такая уж она и красивая. Конечно, оригинальная, изысканная, шикарная, но не красивая. Малиновский вспомнил, что раньше, когда повстречал ее в доме Богны и не знал, что она из тех Сименецких и что у нее миллион приданого, он вообще не обратил на нее внимания. Даже и теперь она нисколько ему не нравилась, хотя он должен был признать, что она прекрасно сложена и совершенно безупречна, как ни посмотри.

Но ее холод, и неразговорчивость, и эта саркастическая улыбочка, наконец, странная таинственность скорее отталкивали его.

Однако в назначенный день он с утра был неспокоен. Естественно, решил пойти к ней – собственно, он ни секунды не колебался. Напротив, опасался, что не застанет ее дома, что она просто забыла о позавчерашнем капризе.

Однако она не забыла: лакей сразу объявил, что мадемуазель в салоне и ждет господина директора.

– А госпожа? – с невольной хитрецой переспросил Малиновский.

– Госпожа нынче утром выехала в Ниццу.

«Ага, – подумал Малиновский, – значит, это и правда что-то интимное. Но не слишком серьезное, поскольку лакей тут!..»

Так или иначе, но он был доволен, что пришел. Ему казалось, что Сименецкие сторонятся его и не собираются сближаться. Он был тут с Богной несколько раз, но одного его пригласили впервые.

Лола сидела в большом кресле в нише огромного зала и читала. На ней было скромное платье из серой шерсти с белым воротничком, застегнутым под самым горлом. Выглядела она почти как институтка. Прикрывая колени, платье все же демонстрировало по-настоящему красивые ноги.

– Мое почтение. – Малиновский как можно небрежнее поклонился. – Кажется, я пунктуален.

– Спасибо. – Она лениво поднялась и подала ему руку. – Пойдемте.

– Ваша уважаемая мамочка, говорят, выехала за границу? – спросил он.

– Отчего вы так забавно говорите: «уважаемая мамочка»?

Они оказались в небольшой комнатке, где стояли софа, изящный письменный столик и несколько полок с книгами.

– Собственно, – произнесла она словно в сомнении, – мы кузены…

Он покраснел и неуверенно засмеялся.

– И правда…

– Можем позволить себе немного больше… доверительности. А то ведем себя слишком официально. Например… например, мы могли бы поцеловаться.

Малиновский широко раскрыл глаза. Выражение лица мадемуазель Сименецкой нисколько не изменилось, она все так же улыбалась ему, внимательная и равнодушная. Только во всей ее фигуре неуловимо проявилось некое недовольство или беспокойство.

Малиновский сглотнул слюну и выдавил:

– Но… я не допускал… с радостью…

Она искусственно засмеялась, приблизилась к нему и сказала:

– Итак?!..

Он прекрасно понял, что должен ее поцеловать, что она сама желает того же, что проволочка опозорит его перед ней, и все же не мог отважиться, хотя в отваге тут потребности не было.

– Вы удивительно несмелы, – произнесла она кивнув.

– Я удивлен… Не ожидал такого…

– Такого счастья? – закончила она. – Ну?!

Он чуть наклонился к ней с намерением поцеловать в щеку, чувствуя при этом, что действует неумело, но Лола отклонила голову и произнесла:

– Не так.

Прежде чем он успел что-либо понять, она обняла его одной рукой за шею, вторую уперла ему в грудь и прижалась губами к его губам.

Дальше сохранять родственную дистанцию уже не представлялось ему возможным. Малиновский крепко обнял Лолу и принялся целовать ее в глаза, волосы, губы.

Теперь он знал, что делает это правильно. Неловкость исчезла вместе с робостью.

Зато она почти повисла на его руках, и, если бы не глаза, серые таинственные глаза, которые все еще внимательно вглядывались в его лицо, он подумал бы, что она без сознания.

Продолжалось все несколько минут, потом она выскользнула из его объятий и сказала:

– Погодите.

Она вышла, и ее не было довольно долго. Малиновский сел, поправил галстук, снял с рукава нитку. Ждал.

«Странная она, – думал Малиновский. – Она что, влюбилась в меня?»

Он все еще ощущал прикосновение ее холодных губ и терялся в догадках, чем все это закончится.

Ее шагов он не услышал: пол был покрыт толстыми коврами (один такой мог стоить и десять тысяч – персидский!), двери тоже не предостерегли его, поскольку в длинной анфиладе все они были раскрыты.

Она появилась вдруг в красном, как кровь, халате и в красных туфельках на высоких каблуках, над которыми виднелись ничем не прикрытые розовые пятки.

«Да она голая, – подумал он. – Под этим халатом на ней нет ничего».

Теперь все поняв, он слегка зарделся. Хотел встать, но она уселась рядом и легонько его придержала, при этом красный шелк раскрылся, обнажая груди: маленькие, твердые, чуть порозовевшие…

Он хотел сказать, что стоит быть осторожными: двери тут нараспашку, и слуги могут войти, – но ситуация была такого рода, что лучше промолчать. Следовало целовать ее, и Малиновский принялся целовать. Халат соскользнул с ее плеч, с коленей, и она теперь лежала перед ним совершенно нагая: прекрасное тело, кожа цвета слоновой кости.

– Раздевайтесь же, – произнесла она спокойно.

– А сюда никто… не войдет? – спросил он, задыхаясь, и в голове его мелькнуло опасение, нет ли тут какой-то ловушки.

– А вы боитесь? – спросила она.

– О чем вы! Я беспокоюсь о вас.

– Вы теряете время, – заметила она спокойно.

Он озабоченно осмотрелся, наконец встал за дверью и быстро разоблачился. Он злился на себя, на мадемуазель Лолу, на ситуацию – странную, без соблюдения привычных правил. Он ведь много раз читал романы о большом мире, и там все происходило по-человечески, не при открытых дверях, а после беседы, с вином и напитками, пирожными… Почему же он, именно он должен выносить выходки этой скучающей девицы? Но хотя он и не чувствовал ни малейшего желания флиртовать в таких-то обстоятельствах, надлежало сыграть роль до конца: отступать нельзя.

Он стянул рубаху и по привычке пловца перекрестился, однако ему пришло в голову, что он невольно совершил святотатство, из-за чего трижды стукнул по спинке стула и, все еще колеблясь, вошел. Его смущало то, что пришлось показаться ей в одних носках. Лола же нахально на него посматривала.

«Ты, распущенная барышня», – подумал он почти с ненавистью и с улыбкой склонился над ней, шепча:

– Какая же ты красивая!..

Впрочем, она и правда была хороша в своей наготе и беспокоила его этой рассудочностью во взгляде, которым она все время следила за ним. Наверняка она отличалась изрядной чувственностью, вот только чувственность ее была странно холодной.

Когда все оказалось позади, а она лежала неподвижно с опущенными веками, он шепнул:

– Люблю тебя…

Она подняла веки, взглянула удивленно:

– Что-что?

– Люблю тебя, – повторил он без уверенности.

Тогда она взорвалась громким обидным смехом.

– И что в этом забавного? – оскорбился он.

– Ложь, – ответила она. – Ненужная ложь.

– Я говорю правду.

– Ах! – махнула она рукой.

– Ты недооцениваешь себя, дорогая, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал серьезно. – Ты чудесная.

– У вас хорошее настроение, – произнесла она холодно. – Уже шесть?

– Откуда мне знать? – сказал в раздражении он.

Она потянулась и взяла халат. Он с удовольствием обнял бы ее.

– Загляните в салон, – отозвалась она, обувая туфельки. – На камине часы.

– Я не стану в таком наряде ходить по комнатам! – возмутился он.

– Ах, простите. Впрочем… можете уже одеться.

Он хотел сказать: «Спасибо за разрешение», но прикусил язык, одевался молча. Как только он закончил, Лола подала голос:

– Уже четверть седьмого. Простите, что не могу дольше вас задерживать, но к шести я приказала приготовить ванну. Не люблю, когда вода холодная.

– Я готов, – улыбнулся он, с яростью затягивая галстук.

Она нажала кнопку звонка.

– Вы сумеете попасть в прихожую? – спросила она вежливо.

– О, наверняка. Прощайте.

– Только до свиданья. Я вам очень благодарна. Вы и правда очень милы. Я замечательно провела день.

Она протянула ему руку коротким движением, словно бы их ничто не связывало. Однако Малиновский задержал ее пальцы в своих.

– Лола! – произнес он с упреком.

– Что?

– Ты такая странная. Я совершенно не понимаю твоих поступков.

– Слуга идет, – предостерегла она. – Поговорим в другой раз.

– Когда?

– Я вам позвоню. До свиданья и спасибо.

Малиновский вернулся домой в ужасном настроении. Сразу же, как вошел, поссорился с Богной из-за какой-то мелочи. Знал, что неправ, но должен был дать выход своей ярости. То, что Богна тут же признала его правоту, рассердило его еще больше.

Он грубо рявкнул:

– Не выношу, когда ко мне ластятся.

И заметил, как она побледнела. Он поступил с ней по-хамски и тут же пожалел добрую Богну, но, поскольку испытывал из-за нее вину, неудовольствие его только возросло.

– У меня сегодня вечером конференция, – заявил он сердито. – После ужина ухожу.

Это была неправда, и теперь он раздумывал, куда бы пойти, раз уже пообещал. Целый вечер он просидел в своей комнате и от скуки принялся решать ребусы из всех старых номеров еженедельника, посвященного кино.

Ужинали они в молчании. Богна, правда, несколько раз пыталась завязать разговор, однако он отвечал односложно. Собственно, злость прошла, но он хотел держать марку. Кроме того, он раздумывал о женщинах вообще, о Лоле и Богне в частности. Сам себе он признавался, что не знает женщин. Он их избегал, в их обществе чувствовал себя скованно. Его личный опыт ограничивался несколькими интрижками и короткими романами с горничными и швеями. Из рассказов и по собственным наблюдениям он знал, что женщины стоят, должны стоить массу денег, и это его отпугивало. Даже позже, когда он уже неплохо зарабатывал и имел сбережения, романов не искал. Отношения со скромной, лишенной элегантности девушкой не дали бы ему удовлетворения. В его воображении женщины были только частью роскошной, прекрасной жизни, в которой есть гонки, клубы, охота, кабаки, поездки за границу, разговоры о марках вин и машин, о породах собак и лошадей, о пикантных будуарных подробностях – а особенно о скандальчиках с актрисами. Обычно презрительное выражение «золотая молодежь» или «гуляки» имело для него особое очарование. К тому же он не верил, что презрительный тон тут является искренним. Например, Борович, небрежно вспоминая своего кузена Денхоффа как пьяницу и дармоеда, наверняка ему завидовал. А Денхофф как раз вел такую шикарную великосветскую жизнь: одевался за границей, имел прекрасную квартиру-студию, ежедневно бывал в ресторанах, на премьерах сидел только в первом ряду, со всей аристократией был на «ты», показывался в обществе с самыми красивыми актрисами, а когда вынимал золотой портсигар или покрытый гербами кошелек, жест у него получался совершенно барский.

Еще сидя за скромным столом референта, Малиновский представлял себе, что со временем, когда переменится его фортуна, он должен постараться сблизиться с этим человеком. Приготовил даже почву для такого сближения при помощи нескольких ссуд по триста-четыреста злотых. У Денхоффа бывали финансовые трудности, и порой он заглядывал к Боровичу с вопросом, не мог бы тот одолжить ему на пару дней такую мелкую сумму. А поскольку Стефан чаще всего не мог, Малиновский с удовольствием замещал его. Денхофф, впрочем, не подвел ни разу: пунктуально отдавал долг через лакея или приносил сам, небрежно вынимая шелестящие банкноты из набитого портмоне.

– Твой кузен, Стефек, – говорил Малиновский Боровичу, – деньги горстями разбрасывает. Говорю тебе, нынче в кошельке у него было тысяч десять. Должно быть, богатый он мужик.

Борович пожимал плечами, но однажды сказал:

– Денхофф гол как сокол. У его отца и правда было немало недвижимости в Куявах, но не осталось ничего. Его мать получает лишь небольшую ренту от своего шурина. Может, пятьсот злотых ежемесячно.

– Ну хорошо, а откуда же столько у барона?

– Понятия не имею. Прус[17] делил людей на четыре категории: на тех, о ком известно, откуда они берут деньги и на что их тратят; тех, о ком мы знаем, откуда они берут деньги, но не знаем, на что тратят; тех, о ком знаем, на что тратят, но не знаем, откуда берут; и наконец, на тех, о ком не знаем ничего: ни откуда берут, ни на что тратят.

– И что ты хочешь сказать?…

– Что Ромек Денхофф как раз принадлежит к четвертой категории. Я таких людей не люблю и по мере сил их избегаю.

Однако Малиновский не принимал обвинений Стефана всерьез. Наверняка в нем говорила если не зависть, то, по крайней мере, нелюбовь. Оставалось фактом, что Денхофф имел деньги, жил на широкую ногу, бывал на приемах в лучших салонах, у аристократии и в посольствах, был членом «Охотничьего клуба», а выигрывал он деньги в карты или на бегах, имел ли другие доходы – кому какое дело. Обладал он также широкими связями в официальных сферах. На военных торжествах появлялся в офицерском мундире, поскольку в первые годы независимости служил в жандармерии в чине поручика.

Собственно, размышляя о том, что делать в оставшийся вечер, Малиновский и вспомнил Денхоффа, после чего решил его найти. Для этого было достаточно позвонить барону домой и спросить у слуги. Малиновский воспользовался моментом, пока Богна отошла на кухню отдать распоряжения на завтра, и позвонил. Ему повезло: Денхофф был еще дома. Малиновский узнал его голос, но намеренно произнес:

– Говорит директор строительного фонда Малиновский. Дома ли господин барон?

Денхофф мог не знать или забыть о его повышении, а простого референта он проигнорировал бы.

– А, добрый вечер, – вежливо отозвался Денхофф. – Что за приятная неожиданность. Чем я заслужил ваш звонок?

– Господин барон, вы некогда упоминали, что мы могли бы как-нибудь поужинать вместе. У меня как раз нынче свободный вечер. Если бы вы сумели выбраться…

– О, а жена даст вам отпуск?…

– Она не настолько сурова, – засмеялся Малиновский.

– Она очаровательная женщина. Передавайте ей мое почтение.

– Спасибо.

– Что же насчет вечера… хм… я как раз переодевался. Если вас это не смутит, можете подъехать ко мне…

– С радостью.

– Предлагаю «Бристоль». Там сейчас собирается лучшее общество.

– Конечно, я слышал об этом. Прекрасно.

– Тогда жду. До свиданья.

– Мое почтение, господин барон.

Он отложил трубку и заметил, что Богна уже в комнате – вошла в конце беседы.

– Ты говорил с Денхоффом? – спросила она.

– Да, – буркнул он в ответ. – Он тоже должен присутствовать на конференции.

Она ничего не ответила, но, когда он уходил, погладила его по щеке.

– Не возвращайся слишком поздно, – улыбнулась она.

– Постараюсь.

– И знаешь что? Осторожней с Денхоффом. Он, может, и не дурной человек, но пустой и поверхностный.

– Жениться на нем я не стану, – пожал он плечами.

– Я бы предпочла, чтобы ты держался от него подальше.

– Хорошо-хорошо. Доброй ночи, дорогая.

Поцеловав ее в лоб, он вышел. Денхофф жил на Уяздовских бульварах, занимал небольшую, но элегантную квартиру на втором этаже, некогда бывшую частью больших апартаментов. После смерти его отца мать переселилась в Канонички на Театральную площадь, а барон оставил себе две комнаты с ванной: ковры, клубные кресла, столик с виски и сифонами, огромный, как теленок, голландский дог, валяющийся на софе, и кипы газет.

Хозяин как раз заканчивал одеваться. Высокий, тяжелый, с мощными плечами, большим широким лицом и умными маленькими темными глазками, он скорее напоминал украинского селянина. Только гордый изгиб толстых губ под редкими, коротко подстриженными черными усами, старательно зачесанные волосы и маникюр говорили о его настоящей позиции в обществе.

Он принял Малиновского сдержанно, но вежливо. Бесцеремонно открыл при нем ящик бюро и сунул в портмоне пачку банкнот.

– Судя по этому запасу, – непринужденно засмеялся Малиновский, – вы готовитесь гулять, господин барон.

– Джентльмен всегда должен быть ко всему готовым. Ну, пойдемте. Ага… прошу прощения… минуточку.

Обыскав карманы снятой одежды, он нашел какой-то листок, который разорвал и хотел выбросить в корзину, но потом сжег над пепельницей.

«Наверняка любовное письмо дамы из высших сфер, – подумал Малиновский. – Вот что значит осторожность!»

Одновременно в голову ему пришла мысль, что он мог бы понравиться Денхоффу, если бы рассказал ему, что Лола Сименецкая – его любовница. Естественно, это было бы свинство, но дать понять каким-то осторожным образом – это не то же самое, что сказать вслух.

Ресторан был переполнен. На всех немногочисленных пустых столах стояли таблички с надписью «Заказан». Однако для них нашли удобное место у танцплощадки.

– Господин барон, вам понравится, – униженно кланялся метрдотель. – Правда, я резервировал столик для камергера Корицкого, но он будет рад…

– Камергер в Варшаве? – удивился Денхофф. – Один?…

– Одинешенек, господин барон. Приехал утром, был на обеде, а теперь в театре на премьере.

– Значит, без рыбки не вернется, – понимающе засмеялся Денхофф.

Малиновский рассчитывал на исключительно утонченный ужин и полагал, что Денхофф позволит ему заплатить злотых, скажем, сто пятьдесят, – а потому был удивлен, когда барон выбрал дешевые закуски и обычный сэндвич. Пришлось и ему держаться этой линии. Впрочем, Малиновский все равно ел только за компанию, поскольку успел поужинать. Зато коньяк был очень дорогим, заграничным, хотя Денхофф пил мало. Единственной радостью оставалось то, что сам столик выглядел роскошно, особенно когда на него водрузили плоскую корзину с бутылкой «Шамбертена».

Денхофф знал тут всех, раскланивался направо и налево, с некоторыми господами и дамами обменивался улыбками, другим едва кивал с каменным лицом. Объяснял при этом, сыпал фамилиями – да какими! Нескольких человек знал и Малиновский. Господин Сарнецкий бывал у Карася, а полковник Шорминский дружил с Ягодой.

– Вы знаете Шорминского? – заинтересовался Денхофф.

– О, да. Он приятель одного из моих служащих.

– Он, кажется, работает в мобилизационном департаменте?… Да… Очень дельный, говорят, человек. Сидит один. Может, мы его пригласим? Вы знаете его достаточно хорошо?… Будет веселей. Я бы охотно с ним познакомился.

Малиновский не был уверен, что полковник примет их предложение, но встал и пригласил его. Начал с заверения, что «наш дорогой Казик» часто вспоминает полковника, после чего сказал:

– Я тут со своим другом, бароном Денхоффом, так не присоединились бы вы, господин полковник, к нашей ангельской группке? Прошу вас.

Вскоре они сидели втроем, а потом пришел старый и лысый, словно колено, камергер. Правда, не привел «рыбку», но обещал, что та придет, и развлекал Малиновского описанием ее физических и духовных прелестей. Речь шла об известной актрисе. Тем временем Денхофф оживленно беседовал с полковником: вроде бы критиковал новую организацию отделов мобилизации в поветах[18]. Полковник, как оказалось, был соавтором этой системы и горячо ее защищал, выдвигая многочисленные аргументы. Чуть за полночь пришла «рыбка» камергера, и разговор перешел на общие темы.

– Господин камергер ее содержит? – тихонько спросил Малиновский Денхоффа.

– Естественно. Обходится это ему в тысячу злотых ежемесячно. А пользуется ее, скажем так, услугами редко, поскольку иной раз по несколько недель не показывается в Варшаве. Прошу прощения, я на секунду в бар, – сказал он. – Погляжу, кто там есть.

– Я тоже загляну, – вскочил Малиновский.

Он заметил, как поморщился барон, но вернуться на место уже не мог. В баре еще было пусто. Тут развлечения начинались позже. У стойки на высоком стуле сидел только один неприметный человечек в смокинге.

– Я бы выпил рюмочку джина, – сказал Денхофф и присел рядом с неприметным, указав на другой стул Малиновскому. – Бармен, два джина.

Малиновский заметил, что барон словно бы передал что-то незнакомцу, а может, это ему лишь показалось. Потом они вернулись в зал. Полковник поднялся и принялся прощаться.

– Но ведь еще дьявольски рано, – возражал барон. – У меня есть план. Пойдем в «Маскотт». Как вам?

– Это скучная дыра, – ответил камергер, однако спутница его было другого мнения, отчего решили ехать в «Маскотт». Кельнер подал счет, и Денхофф безапелляционно заявил, что платит он.

– Но это же мое предложение, – упирался Малиновский.

– Заплатите в «Маскотте».

Впрочем, счет составлял неполных сто злотых, и Малиновского удивило только одно: в портмоне барона сейчас было немногим больше.

По дороге полковник пытался сбежать, но его не отпустили. В новом заведении они пили шампанское и ели фрукты. Уже под утро Малиновский оплатил счет: триста сорок злотых. Это его отрезвило. Некоторые позиции счета показались ему неправдивыми, другие – чрезмерными. Но поскольку торговаться не следовало, он отдал деньги, изображая веселье.

Злиться оставалось только на себя: отданная сумма представляла собой почти половину его зарплаты вице-директора. А ведь есть люди, которым хватает доходов, чтобы посещать рестораны каждый день.

«К черту! Быстрее бы уволили Яскульского, – думал он. – Тогда денег станет больше».

На следующий день он встал с головной болью, не выспавшийся и злой. Его раздражало и то, что Богна притворялась, будто не знает, во сколько он вернулся домой, что она вела себя как обычно, не упрекала его. Но если бы она попыталась, он приготовил такой ответ, что она сразу бы заткнулась.

«Моя дорогая, – сказал бы он. – Я категорически прошу тебя не вмешиваться в мои дела. Не выношу контроля, я взрослый мужчина на серьезной должности, и я не для того женился, чтобы за мной присматривали».

Но поскольку она даже не поморщилась, то перед тем как уйти на работу, он неожиданно для самого себя сказал:

– Знаешь, дорогая, я вчера выпил и потратил слишком много…

Хотел, чтобы она спросила, сколько именно, однако Богна только улыбнулась:

– Что ж делать, если так случилось. После обеда ляг, поспи.

– Я потратил двести злотых, – выдавил он. – Нам не хватит до конца месяца.

– Жаль, – сказала она. – Но не переживай. Как-то залатаем эту дыру.

– Как-то! Как-то! Вот женский подход к делу, – разозлился он. – Всегда это «как-то».

Через пару дней он узнал, что Богна действительно это «как-то» решила, заложив перстень. Он был не слишком этим доволен, поскольку в тот вечер они собирались на прием к Паенцким, где все дамы просто сверкали драгоценностями, в то время как прекрасный бриллиант его жены лежал в ломбарде.

Он рассчитывал, что нынче вечером повстречает Лолу Сименецкую и поговорит с ней во время танца. Даже составил простой план, заключающийся в том, чтобы подчеркнуть, насколько он близок с Лолой. Однако она не пришла. Он звонил ей несколько раз, но застать ее не мог. Каждый раз ему отвечали, что она вышла. Он уже начал подозревать в том некую ложь, когда однажды днем ему позвонили в контору.

– Это лакей госпожи Сименецкой. Моя хозяйка, мадемуазель Лола, просила передать господину директору, чтобы тот посетил ее нынче в пять.

– А самой мадемуазель нет?

– Мадемуазель выехала в город.

– Спасибо. Передайте, что я приду.

И он пришел. Правда, ему показалось несколько бестактным такое приглашение через слугу, но он был рад, что Лола в нем не разочаровалась. А когда он поговорит с ней, то поймет, действительно ли эта чудачка в него влюблена, пусть и довольно оригинальным образом. Если бы так было!.. Тут в воображении Малиновского стали разворачиваться широкие перспективы и важные последствия. Естественно, пришлось бы столкнуться с немалыми сложностями. Развестись с Богной – это еще меньшая из них, но согласится ли семья на его брак с кузиной Богны? Госпожа Сименецкая консервативна, а приданое Лолы зависело от матери. Однако игра стоила свеч!

«Черт побери! Миллион – это вам не шутки! Тогда бы не я прыгал вокруг всяких Денхоффов и камергеров, а они вокруг меня».

Лолу он застал в том же самом халате и на той же самой софе. Однако разговор не сложился. Лола была весело настроена и все превращала в шутку. В конце, например, когда он уже оделся, произнесла:

– Зачем искать какие-то чувства там, где есть только обычная вежливость?… Вы позволяете мне насладиться вашим совершенным телом, приятной на ощупь кожей и хорошим темпераментом. Я плачу вам тем же, в меру возможностей. Мы оба придерживаемся гигиены и удовлетворяем актуальные потребности организма.

– Я так не могу. – Малиновский пытался говорить серьезно. – Я должен иметь духовный контакт…

– А вы не преувеличиваете? – смеялась она.

– Слово чести, что нет.

Тогда она принялась хохотать, как безумная. С каким бы наслаждением он выкрутил бы ей руки до боли! Однако только сжал кулаки и сказал:

– Ну да. Я без чувств не могу…

Она закурила и склонила голову, пуская дым узкой длинной струей.

– Ах, чувства… чувства мы трогать не станем… Пусть у них будет достаточно времени, чтобы невзрачные бутончики превратились в прекрасные экзотические цветы, источающие ароматы счастья и нирваны.

Выразилась она довольно изящно, насколько он сумел оценить, однако время шло, встречи продолжались, а невзрачные бутоны чувств никак не хотели распускаться. Если б Лола хотя бы не окружала их отношения такой плотной тайной, словно стыдясь их! На приемах, где они встречались время от времени, в театре или даже на улице она едва-едва кивала ему.

А тем временем представилась чудесная возможность: Богна выехала в Ивановку, поскольку ее отец тяжело заболел. В тот же день Малиновский упрекал Лолу:

– Ты убила мою любовь к Богне. Разрушила мое счастье, но я о том не жалею: поверь, я безумно тебя люблю.

– Не поверю, – смеялась она.

– Даю слово чести! – ударил он себя в грудь.

– У тебя красивая грудь, – заметила она.

В определенные моменты она говорила ему «ты», но сразу же после них равнодушно переходила на «вы».

– Только слово скажи – и я порву с Богной! – просил он.

– Но зачем же?!

– Я люблю тебя, жить без тебя не могу. О, я несчастный!

Она снова перевела все в шутку, и, как и всякий раз, выходя от нее, он клялся себе, что больше не придет. А если и приходил, то лишь оттого, что имел искорку надежды.

«Она ко мне привыкнет, – думал он. – Потом на других даже смотреть не захочет. Мало есть мужчин, сложенных так прекрасно, таких красивых и одновременно что-то из себя представляющих».

Собственно, как-то так складывалось, что его положение начинало потихоньку упрочиваться. В строительный фонд прибыла министерская комиссия – проверяла, считала, исследовала. На третий день генеральный директор Шуберт пришел в ярость, наговорил всякого руководителю комиссии и сразу же поехал в министерство. Малиновский потирал руки. Он был убежден, что генеральный все свалит на Яскульского и Яскульский вылетит как пробка.

Когда через несколько дней он услышал правду, то не поверил собственным ушам: Шуберт подал в отставку, и отставка была принята.

Но никто из членов комиссии, никто в фонде и даже личный секретарь министра не могли дать Малиновскому объяснений, как дела пойдут дальше. Во вторник утром министр вызвал к себе Яскульского, а тот через час позвонил Малиновскому.

– Я у господина министра. Можете ли сейчас приехать, коллега?

– А что случилось? – испугался Малиновский.

– Господин министр желает, чтобы вы лично выразили согласие занять место директора фонда.

– Я?… Но я не понимаю! Почему?… Поистине, такая неожиданность…

Он ехал с беспокойством в сердце, не узнали ли Яскульский и Шуберт о его меморандуме.

«Впрочем, бог с ним, с Шубертом, – думал он. – Черт дедугана прибрал, и ничем он уже мне не помешает, но что с Яскульским?»

Ответа не пришлось ждать долго. В министерстве он узнал все. Министр не нарушил обещания, и о меморандуме никто не знал. Шуберту дали отставку, Яскульского же повысили до должности генерального. Место Яскульского отдали ему.

Он надеялся на это повышение, рассчитывал на него и все же теперь едва не плясал от радости. Какого же труда стоило ему скрыть свое восхищение и поблагодарить за повышение с надлежащим уважением!

– Я буду стараться, господин министр, соответствовать новому положению, – сказал он, низко склонив голову.

В тот день он послал Богне телеграмму с сообщением о своем повышении. Когда же вечерние газеты вышли с краткой заметкой о реорганизации строительного фонда, где упоминалась его фамилия, он испытал уже полное счастье. Попытался связаться с Лолой, чтобы похвастаться успехами в карьере, но ее снова не было на месте. Впрочем, он позвонил всем знакомым: Карасям, Паенцким, Пошицким. Начинал с того, что передавал приветы якобы от Богны, а потом словно бы нехотя добавлял, что затянувшаяся отлучка жены ему нынче не на руку, поскольку теперь у него масса работы в связи с повышением до главного директора строительного фонда. Правда, неглавных директоров больше не было – в соответствии с предложением Малиновского, убрали должность вице-директора, однако можно было эдак прибавить себе важности, никого не обидев.

Впрочем, работы и правда стало немало, и он этого не боялся. Он любил трудиться, особенно когда каждый шелест бумаги, каждый телефонный звонок, каждое слово на совещании напоминали ему о власти, о его значении, позиции. Домой он возвращался поздно, усталый и вдохновленный. Ему хотелось с кем-то поговорить о себе, а старая Ендрусь была раздражающе глупа, и потому он не ужинал дома, а ходил в ресторан.

Если он не встречал там никого из знакомых, то сидел за столиком насупившись, демонстративно просматривая принесенные с собой бумаги, ставя на них знаки красным карандашом таким образом, чтобы все вокруг видели: даже здесь, в месте развлечения и отдыха, человек, у которого полно серьезных забот, не может о них позабыть.

Но чаще всего он встречал Денхоффа или многочисленных его приятелей, с которыми познакомился благодаря Денхоффу. Все это были люди из высших сфер, почти каждый имел родовой титул, а некоторые даже и деньги. В большинстве своем они не относились к той высшей аристократии, которая бывала на приемах у госпожи Сименецкой, но и этого хватало. Через несколько дней ловкие кельнеры уже узнавали Малиновского и, низко кланяясь, передавали ему, что такой-то граф должен быть нынче вечером, а господин барон сообщил по телефону, что будет только поздно ночью.

За столом рассказывали соленые анекдоты, светские сплетни, слухи с ипподрома, из-за театральных кулис. Наиболее известные фамилии, такие слова, как «бриллианты», «Ницца», «Биарриц», «допинг», «альфа-ромео», «роллс-ройс», «даймлер», «гольф», уменьшительные имена и всяческие эпитеты красивых женщин – все это было отзвуком роскошной и чудесной жизни. С другой же стороны, первоначальная робость и сдержанность Малиновского в этом новом для него мире быстро миновали. Он убедился, что, пообтершись здесь, больше не чувствует себя чужаком. Кроме того, это были не настолько уж мудрые люди, чтобы он не сумел их понять. Напротив, вскоре он убедился, что уровень его новых товарищей совершенно ему соответствует и нужно просто вписаться в их жизнь, чтобы столь же свободно пользоваться их словарем, разбираться в лошадях, машинах, собаках, актрисах, марках вин, титулах и ипотеках.

И все же они не считали его своим.

«Нужно просто выкупить это право», – думал Малиновский и при любом удобном случае оплачивал счета.

Теперь мог себе это позволить. Пусть бы даже ему не хватило денег, в любой момент он мог взять аванс. Как директор он распоряжался кассой фонда, и по первому его требованию кассир выплатил бы любую сумму. Однако пока что он этим не пользовался. Ему хватало зарплаты и осознания, что в случае чего он справится с проблемами.

Однако, как видно, суть проблемы заключалась не в ресторанных счетах. У этих господ часто не было наличности, но жили они как-то широко.

«Нужно записаться в клуб», – подумал Малиновский и при первой возможности спросил об этом Денхоффа. Однако, к своему разочарованию, узнал, что в «Клуб землячеств» нельзя взять и записаться: туда принимали по рекомендации и только после голосования.

Голосования он боялся больше всего. Денхофф дал ему понять, что в клубе не любят новых членов, что голосование тайное и часто те, кого кандидат полагает своими друзьями, – даже те, кто дал ему рекомендацию, – голосуют против него.

– Но вам стоит бывать в клубе, следует познакомиться и сблизиться с людьми, постараться стереть их… хм… кастовые предубеждения. Что ж… вы ведь в родстве – пусть и через жену, но это все равно кое-что значит – с наилучшими семьями… Я охотно введу вас в клуб как своего гостя.

Малиновский согласился. Он был уверен, что после двух-трех месяцев справится сам и сумеет привлечь самых важных членов клуба, чтобы пройти выборы.

И он начал бывать в клубе. Тут он довольно быстро заметил, что Денхоффа не слишком-то любят. Некоторые едва ли не избегали его общества, большинство же относились к нему без особого энтузиазма. Наверняка потому и сам Малиновский не чувствовал себя в клубе слишком хорошо.

Тем временем вернулась Богна. Ее отец выздоровел от опасного в его возрасте воспаления легких. Потому она приехала – измотанная бессонными ночами, но довольная, спокойная и счастливая. Несколько первых дней после ее приезда Малиновский все свободное время проводил дома. Ему это было приятно, как-то тепло и уютно. Было что порассказать, интересовался он и тем, что она скажет о его новых успехах. Он не переоценивал ее мнения, но порой она делала удачные замечания. С немалым удивлением он воспринял то, что она уже знала о переменах в фонде, причем до подробностей.

– У меня много добрых друзей, – объяснила она. – И они пишут мне письма охотнее, чем мой супруг.

– Люди любят сплетни, но не все имеют на них время, – нахмурился Малиновский.

Он попытался выведать у Богны, не донесли ли ей случайно о его визитах к Лоле или о постоянных вечерних попойках, но, похоже, она ничего об этом не слышала. То, что время от времени он видел на ее лице какую-то печаль, еще ни о чем не свидетельствовало. Напротив, она вела себя еще более мило и сердечно по отношению к нему, чем ранее. За четыре дня ни разу не случилось ни малейшего скандала. Если их мнения не совпадали и он решительно отстаивал свое, она признавала его правоту.

– Разум женщины, – говорил он тогда, – не может разобраться в большинстве дел. Я тебе советую, моя дорогая, положиться на мой – и все будет прекрасно.

А сам думал: «Женщину нужно держать на коротком поводке. Раз позволишь ей сесть тебе на голову, после ничто уже не поможет».

Первый спор случился в воскресенье. Богна отправилась в церковь, где должна была с кем-то встретиться. Вернулась к обеду какая-то взволнованная. Малиновский заказал на послеобеденное время машину, которой, будучи директором, теперь имел право пользоваться, и заявил, что они поедут на прогулку.

– Погода прекрасная, возьмем с собой Урусова. Пожалуйста, позвони ему и спроси, захочет ли он поехать с нами.

Неожиданно Богна возразила:

– Мы не можем ехать. Нужно исправить – если это вообще можно исправить – нашу забывчивость по отношению к профессору Шуберту.

– Какую еще забывчивость? Зачем нам вообще о нем помнить? – спросил он с вызовом.

– Зачем?… Хотя бы затем… что мы нанесли ему обиду. И это в обмен на его доброту к нам.

– Нам?

– Хотя бы повышение тебя до вице-директора…

– Ах, ты об этом, – пожал он плечами. – Старые дела. В любом случае, это была доброта не по отношению к нам, а по отношению ко мне.

Она бросила на него пылающий взор, но ничего не сказала.

– Кроме того, – продолжал он, – я не могу считать вежливостью то, что ради пользы и благополучия организации он повысил именно меня. Потому позволь мне самому решать, должен ли я чувствовать к нему какую-то особенную благодарность.

– Однако без него ты до сегодняшнего дня оставался бы референтом.

– Ты в этом уверена? – спросил он с иронией. – Но я ведь уже без помощи господина генерального стал директором, в то время как его отослали прочь.

– Эв, – сказала она гневно, – именно потому ты его обидел.

– Я обидел? – изобразил он удивление.

– Ты, – ответила она убежденно. – Ты, именно ты. Я не думала, что меморандум, с которым я тебе помогала, будет иметь такие… такие… последствия.

– Что-то ты слишком высокопарно выражаешься, – засмеялся он. – Волнуешься из-за таких глупостей. Если даже все было так, как ты говоришь, можешь не беспокоиться. Твою «помощь» я бы вообще не принимал во внимание. И кто же тебе наговорил таких глупостей? Шуберт?

– Не важно. Не Шуберт. Если бы он знал, я бы стыдилась ему на глаза показаться.

– Ну, тогда все в порядке. Если он не знает, то нечего и голову себе морочить.

Она встряхнула головой.

– Я другого мнения и очень, очень болезненно это переживаю.

Это всерьез его разозлило.

– Так, может, ты и вообще предпочла бы, чтобы меня не повышали, только бы старый грубиян остался на своем месте?

– Предпочла бы, – ответила она.

– Чудесная из тебя жена! – взорвался он. – Больше заботится о чужом человеке, чем о собственном муже.

– Ты ошибаешься. Более всего я забочусь о том, чтобы мой муж был человеком, которого я могу уважать.

– А мне, например, все равно. Понимаешь?! Все-рав-но! Прошу только не вмешиваться в дела, которых ты не понимаешь.

Он стукнул кулаком по столу и ушел в свою комнату, не закончив обедать. Заметив, что оставил портсигар, он вернулся и увидел, что Богна плачет.

«Чудесно, – подумал он. – Пусть поревет – ей это не помешает».

И все же он испытывал к ней сочувствие. Дура она, не понимает жизни, но ведь любит его, да и он относился к ней тепло. Он встал за стулом Богны и погладил ее по голове. Тогда она взяла его руку и, прижав ладонью к своей щеке, принялась говорить, подавляя рыдания. Говорила, что знает, какой он на самом деле хороший, что это, наверное, произошло без его желания, что только в первый момент ей могло показаться иначе.

– Ну конечно, – сказал он нетерпеливо. – Конечно.

Она обязательно хотела пойти к Шуберту вместе с ним, но в конце концов они решили, что Эварист заглянет к нему в другой раз. Он пообещал это Богне, чтоб та отстала, а сам не собирался утруждать себя визитами, во-первых, неприятными, а во-вторых, излишними.

К тому же вечером оказалось, что у Шуберта нет и малейших подозрений на их счет. Он принял Богну с обычной сердечностью.

– А обо мне он вспоминал? – спросил Малиновский.

– Ах, мы говорили обо всем. Он вернулся к преподаванию и очень этим увлечен.

– Тем лучше, – буркнул Эварист.

На том-то все и закончилось, однако в настроении Богны он словно бы чувствовал скрытое сожаление, направленное на него, и это его раздражало. Он снова стал ходить в клуб, нашел там себе трех партнеров постарше для бриджа. Играл он куда хуже их и всегда проигрывал. Однако то были несерьезные суммы для директорской зарплаты: десять, двадцать, редко больше тридцати злотых. Это не портило ему настроения. Возвращаясь домой, он всегда кого-то там заставал: Урусова, мадемуазель Паенцкую, молодых Карасей, а то и Боровича, который, впрочем, бывал реже прочих. Он как-то притих, сделался еще молчаливее и только изредка позволял себе дурацкие шутки, да и это закончилось, когда Малиновский обломал ему рога. Случилось это однажды вечером, когда он вернулся из клуба и рассказывал об одной интересной партии в бридж:

– …Котя спасовал, Дудуш Конецпольский ушел в пики, а Морис Лянцкоронский – сразу четыре трефы…

– Прошу прощения, – прервал его Борович. – Ты с ними на «ты»?

– Я?… С ними?… Ну, нет.

– Тогда отчего ты называешь их уменьшительными именами?

– Так их зовут все…

– …все, кто с ними на «ты», – продолжал цепляться Борович. – Но у тебя подобная… доверительность… звучит забавно.

Малиновский смерил его холодным взглядом.

– Мой дорогой Стефан, я никогда не уполномочивал тебя делать мне замечания. Помни об этом. Кажется, ты забыл, что ты у меня дома, где было бы странно…

– Эв! Перестань! Прошу тебя! – прервала его Богна.

– Не мешай.

– Но господин Стефан только проявил вежливость! Это простое недоразумение.

– Недоразумение не должно пересекать определенные границы. Дело не во мне лично, – подчеркнул Малиновский, – но в том простом факте, что Стефан должен помнить: я – его директор.

Борович побледнел и хотел уйти, но Богна все уладила. Однако урок он усвоил: несвоевременные замечания закончились раз и навсегда.

– Признаюсь, что осадил я его резковато, – сказал Малиновский после ухода Боровича. – Ну что ж, он должен считаться с моим положением. А то до чего могло дойти! Сама подумай. Если бы, например, я стал президентом страны – ну допустим. И тогда я тоже должен был бы позволять любому человеку такое панибратство?… Я не задираю нос, но заставляю уважать свое достоинство.

В начале мая в фонде выплачивали вознаграждения. Поскольку генеральный директор Яскульский в это время выехал на конгресс строителей в Гельсингфорс, Малиновский наконец-то мог провернуть то, чего давно уже ждал. Прежде всего распорядился, чтобы с этого момента ввели два списка выплат. Один для генерального и для него и другой – для остальных работников. Кроме того, в старых распоряжениях он нашел параграф, уполномочивающий руководство фонда распределять вознаграждения пропорционально не зарплатам, но успехам. Благодаря этому, – так он объяснил Богне, которая советовала оставить все по-старому, – вознаграждение станет наградой только для тех, кто его заслужил.

Несколько дней он расписывал распределение фонда, который был в его распоряжении. После долгого размышления назначил себе семь тысяч, а Яскульскому, – чтобы заткнуть ему рот, если пожелает протестовать после возвращения, – целых десять. Одновременно, чтобы избежать разговоров в конторах, назначил выплату вознаграждения секретариату управы. Несмотря на эту осторожность, до него дошли жалобы. Тогда он решил обезглавить оппозицию. Вызвал в кабинет трех самых горластых противников и, даже не кивнув, спросил:

– Говорят, господа, вы полагаете, что вам несправедливо насчитали вознаграждение. Это так?…

– Нет, господин директор, – отозвался один. – Но раньше нам выплачивалась премия в размере месячной зарплаты…

– А еще раньше, при царе Горохе печеный голубок сам прилетал в роток, – оборвал его Малиновский. – Что же касается вас, то и правда была допущена несправедливость. Я просмотрел ваши карточки. Господин Суручек за год пропустил целых двадцать два дня работы. Господин Бобкович потерял планы виллы генерала Жарновского, что обошлось строительному фонду почти в полторы тысячи. А ты, господин Яновский, раз в три дня опаздываешь на работу.

– Я живу в Зеленце.

– Можешь жить хоть на луне. Мне дела нет. Понимаешь?… Бюро – это не благотворительное общество и не приют. Вместо премии вам надлежит получить суровый выговор, и отдел по персоналу тоже получит свое из-за того, что это пропустил. Я же буду о вас помнить, а память у меня, полагаю, неплохая.

Для поддержания атмосферы Малиновский в тот же день разослал руководителям отделов конфиденциальный циркуляр, сообщающий, что в связи с ожидаемым уменьшением бюджета через три дня они должны представить проекты сокращения персонала. «Конфиденциальность» принесла тот результат, что панический страх перед увольнением охватил всех. Потому, когда вернулся Яскульский, до него не дошло ни голоса протеста. Правда, он немного обиделся из-за этой инновации и даже делал вид, что не хочет принять свои десять тысяч, но в конце концов дал себя убедить.

Зато именно эта премия позволила Малиновскому реализовать его мечту. Речь шла о том, чтобы переехать в другой, более представительный дом. В четырех комнатах в Колонии Сташица непросто было устраивать серьезные приемы. И невозможно было приглашать сюда клубных знакомых, многие из которых жили во дворцах. Богна, правда, не желала слушать его аргументы, но ей пришлось смириться с фактом, когда он снял прекрасную семикомнатную квартиру на улице Сенкевича.

Увы, когда стали подсчитывать, оказалось, что средств нужно больше, чем эти семь тысяч.

– Ничего не поделать, придется продать наш участок на Саской Кемпе, – решил он.

Он ожидал новых протестов со стороны Богны, но, к его удивлению, она согласилась сразу, а поскольку участок был записан на ее фамилию, сама решила все формальности с новым владельцем.

Естественно, и речи не могло идти о том, что для такой квартиры хватит одной служанки, и он решил взять лакея, оставив Ендрусь как кухарку.

– Опомнись, Эв, – пугала его Богна. – Мы обанкротимся. Не хватит средств на такой-то размах. Твоей зарплаты на это не хватит.

Он поджал губы:

– Если не хватит – это лучшее доказательство, что пора ее увеличивать. Неужели ты воображаешь, что я всю жизнь останусь на такой зарплате?… Да мы и так сумеем справиться. Например, экономь, сколько сможешь на еде, газе, угле. Этого никто не видит, но всякий замечает, как мы живем и как одеваемся.

Переезд и обустройство на новом месте прошли в большой спешке, поскольку пятнадцатого июня – то есть в день рождения Богны – Малиновский хотел устроить большой прием. Успели лишь благодаря тому, что почти половину мебели, ковров и прочего получили в рассрочку.

– Как мы это выплатим! – переживала Богна.

– Ох, какая же ты скучная, – злился он. – Это уже мое дело. Ты только напоминай мне о сроках. Больше ни о чем тебя не прошу. – Засунув руки в карманы и раскачиваясь с пятки на носок, он добавил: – Я в нашем доме не лучше всех слежу за временем.

Впрочем, по мере успехов в карьере он все более уверенно чувствовал себя как в обществе, так и дома. Теперь кузен Феликс не являлся для него образцом. От прежнего уступчивого отношения к Богне не осталось и следа.

«Возможно, – думал он, – что раньше у меня просто было меньше жизненного и светского опыта, но что тут скрывать: honores mutant mores[19]. Нынче, когда я вращаюсь в высочайших сферах, когда занимаю важную должность, имею право оценивать себя надлежащим образом».

И верил он также, что до всего дошел своим трудом, собственными способностями, что все было результатом его усилий. Некогда Яскульский сказал:

– Есть две разновидности жен: те, которые тянут человека вниз, и те, которые вдохновляют его и помогают овладевать вершинами. Мы с вами, господин Эварист, к счастью, связаны с этой второй разновидностью, не правда ли?

Было это на полднике у Яскульских, в присутствии как Богны, так и жены генерального. Последняя разрумянилась, как девица, и воскликнула:

– Перестань, Петрик, ты ведь никогда не отучишься от комплиментов!

– Эта чистая правда, – упирался Яскульский.

– Отчасти, – кивнул Малиновский. – Отчасти. Хотя здесь можно не заметить важности мужа, который умеет именно так воспитать себе жену… обеспечить ей соответствующие условия, как говорится, материальные и моральные.

Яскульские переглянулись, а Богна быстро начала говорить о чем-то другом, словно он сказал глупость.

«Идиоты», – подумал он, а с Богной весь вечер обращался сухо и отстраненно из-за того, что она не признала его правоты.

Естественно, он был совершенно прав. Да и в чем же Богна была ему вдохновением и помощью? Скорее, она тормозила его, а то, что она когда-то обработала некий реферат или даже отчет, – что она делала достаточно часто, – то что тут необычного?

«Я ведь даю ей… ну эти… указания… тезисы… базовые идеи. А то, что она хорошая хозяйка… Ну, я бы и не женился на неумехе».

А тут он был Богной и правда доволен. Насколько он скучал в ее обществе, все чаще проводя время в клубах и ресторанах, особенно с того момента, как Лола выехала в имение, настолько же любил наблюдать за женой, за тем, как она занимается хозяйством, как принимает гостей. Любое чаепитие, самый скромный ужин или партия в бридж удавались превосходно, а большой прием прошел просто замечательно: шесть столиков для бриджа, несколько десятков танцующих пар, оркестр Бамбергера, пение самой Чарской-Бояновской, ну и ужин из четырех блюд с шампанским и кофейком на семьдесят персон. И все отлично развлекались. А ведь развлекались не первые попавшиеся люди: две княжны, девять графов, три барона, два министра с женами, шесть генералов, руководителей и директоров, несколько литературных знаменитостей, один посол, один епископ. Словом, даже кузен Феликс раскрыл бы рот от удивления. Вся Варшава!

Эварист, сияя, следил за танцующими парами, за чопорными лакеями, разносящими шампанское и крюшон, поглядывал на игроков в бридж, пил с господами возле буфета (на брудершафт с двумя графами и с Денхоффом), выходил на балкон, под которым сверкала шеренга превосходных машин, подсчитывал титулы и миллионы своих гостей и вдохновлялся, чувствуя, как становится все важнее, очутившись в самом центре мира.

В коридоре он на миг остановил Богну и, указав легким движением головы на главный зал, спросил:

– Видишь, как принимает господин Малиновский?

Глава 4

Холм полого сходил к извилистой мелкой речушке, в которой просвечивало желтое дно. Дальше, до самых белых построек Ивановки, тянулись ровные, как стол, луга. Направо и налево широко раскинулись поля пшеницы, волнуясь под ветром, переливаясь аметистом и серебром. На горизонте черной подковой вставала стена леса – Погорецкая пуща.

Был полдень, и до холма, поросшего редкой лещиной, не доносились человеческие голоса, только тихо шелестела листва, а на лугах в разогретом солнцем воздухе звенел хор кузнечиков.

Профессор Бжостовский, тяжело опершись на трость, втягивал приоткрытым ртом пахучий воздух.

– Пшеница цветет, – прошептал он.

Богна, стоя позади, тоже очарованно смотрела на гигантскую арену, на которой в сверкающей ясности, в чистейшей выразительности красок и форм, в спокойствии и неспешности все казалось понятным, дорогим и прекрасным. Простой мир, спокойный и добрый, который лежал перед ней таким, какой он есть на самом деле, с зеленью лугов, лазурью неба, согретый солнцем, шумящий стрекотом насекомых и шелестом лещины, пахнущий медовыми травами, улыбчивый в своем счастье. Далекими и невыразительными в такой тишине стали все печали, страхи, опасения и тревоги. Что они значат для этой земли, буйной зелени, пульсирующей живыми соками, земли родной, богатой, плодородной?… Как же хорошо она чувствовала себя среди этого созревания, как хорошо понимала, что она – целостность и часть этой жизни. Живые соки бурлили и в ней, и в ней росла частичка новой жизни, и в ней шла эта великая мистерия. Была она плодородна, словно эта земля, ждущая урожая, растворяющаяся в тишине, вслушивающаяся в ритм собственной крови.

– Пшеница цветет, – повторил профессор Бжостовский.

– Цветет, папа, – откликнулась она эхом, и на глаза ей навернулись слезы.

Но профессор этого не заметил. Он все еще стоял, неподвижный, худой, высокий, с лицом бледным и прозрачным, устремив вперед взгляд. Ветер легко шевелил края его широкой панамы и свободную чесучовую одежду.

Она смотрела на отца и думала: «Вот жизнь, которая уходит, которая увядает, словно засохшая листва, и оставляет меня и новую жизнь во мне. Что же я такое?… Звено в бесконечной цепи… Сосуд, чья единственная роль – сохранение таинственной искры жизни, сохранение ее до времени, пока она сама не передаст себя дальше…»

– Пойдем уже, – протянул ей руку отец.

– Успеем еще на обед. Может, ты устал?

– Нет. Напротив. Чувствую себя лучше, чем обычно.

Возвращались они с долгой прогулки. С того момента, как Богна приехала в Ивановку, профессор, который месяцами не покидал свою комнату, сам вспомнил о ежедневных походах. Он взбодрился, да и понимал, что состояние Богны требует движения. По-своему он сильно ее любил, а с того времени, как слабое зрение поставило крест на чтении, даже бывал в дурном настроении, когда дочери не оказывалось рядом.

Он очень обрадовался, когда она приехала. В Ивановке, кроме двух старших теток Богны и с утра до ночи работавшего Мацея Бжостовского, главного владельца фольварка, не было никого, с кем можно было бы перемолвиться хотя бы словечком. Да и они, люди хорошие и простые, оставались слишком заняты повседневными делами, чтобы разговор с ними мог радовать профессора. Больше никаких соседей не было. Вокруг раскинулись гигантские просторы земель Погорецкого, который жил отшельником. В Ивановку он заезжал крайне редко, и потребовалось такое событие, как визит Богны, чтобы он время от времени стал к ним заглядывать.

– Постыдился бы ты, Валерий, – шутил профессор. – Кто другой мог бы подумать, что ты влюблен в мою дочь!

– Да хватит уже! – сердился господин Погорецкий.

– Ну, о моем-то существовании ты особо не помнишь.

– Потому что ты скучный. Стал настоящим стариком.

Богну веселили эти перепалки двух ровесников. Господина Погорецкого она ценила и любила, несмотря на его жестковатость и странности, а может именно потому, что под шершавой скорлупой чуяла скрытую боль, обиду или трагедию, не затянувшуюся, несмотря на прошедшие годы, – словно бы глубокую рану, прикрытую мерзким струпом. Погорецкий знал ее с детства, и она хорошо помнила, как уже тогда своим инстинктом маленькой женщины она ощущала разницу в отношении к ней и ко всем остальным, хотя он ни разу об этом не заговорил. Со знакомыми он был полон иронии, женщин ненавидел, арендаторы дрожали перед его гневом и проницательностью, слуг он гонял безжалостно, а к виноватым не знал милосердия. Половина повета жила в страхе перед ним, и всюду его ненавидели. Белорусские селяне не скрывали, что считают его если не самим Антихристом, то по меньшей мере человеком, продавшимся дьяволу. Ведь иначе откуда ему знать, что именно в эту ночь станут вырубать лес на Степановой Горке в доброй миле от Погорцов или что в другую станут ловить рыбу из Лосиного озера?… Никто бы ему не донес, никто на свете, потому что всякое живое существо могло бы только порадоваться его обидам. И все же он появлялся всюду, не спал ночами, ездил по самой оттепели и по бездорожьям – верхом либо на двуколке, всегда один, всегда чуткий и всезнающий. Сразу же он словно нюхом находил спиленные деревья, даже порубленные на мельчайшие поленья, браконьеров узнавал по звуку выстрела, а всякого виноватого – по глазам. Не брали его пули или огонь: как только подпускали тот под фольварк, сразу приносил его нечистый, и под взглядом его угасало все. В старые времена из-за него немало людей отправилось в Сибирь и на каторгу, да и теперь за малейший проступок предавал он людей властям. Не умел прощать.

Мрачный, неуступчивый, мстительный, сидел он в Погорецкой усадьбе, как волк в норе, не пил, не гулял, ни гроша не тратил на развлечения, а гигантские его богатства все росли и росли. Другие банкротились, шли с сумой, гибли; он же ежегодно докупал то фольварк, то участок леса, а то и несколько селянских десятин. Денег в банке не держал: все, что приносили огромные его имения, превращал в золото и прятал в неприступной сокровищнице под своей спальней. О той сокровищнице рассказывали истории самые фантастические, а о содержимом ее ходили легенды. В любом случае, одно было точно известно: когда в 1920 году большевики заняли Погорцы, им пришлось вскрывать сокровищницу динамитом, и якобы забрали они оттуда одиннадцать мешков золота. Сам господин Погорецкий ни словом об этом не вспоминал, но как только военная волна схлынула, появились в Погорцах некие зарубежные ремесленники, которые уехали, лишь когда отстроили сокровищницу. Поговаривали также, что во время наступления большевиков старый хозяин не сбежал, как остальное землячество, а прятался где-то в лесах – и должен был прятаться хорошо, поскольку если встретил в те дни какого-то человека, то все равно что собственную смерть встретил.

Невысокий, коренастый, в крестьянских сапогах с отворотами, в серой домотканой одежде, а зимой просто в кожухе, седой от старости, но здоровый и сильный, с сердитым загорелым лицом, всегда плохо выбритым, он выглядел бы как эконом или староста, если бы не гордый высокий лоб, если бы не черты римского патриция и не большие огненные глаза, пугающие своей печалью.

Именно сквозь эти глаза Богна и заглядывала в глубь души этого деспота, тирана и скупца. Сквозь эти глаза видела в нем некую безграничную боль, нечеловеческое страдание.

Было ей тогда лет десять или двенадцать. Он поднял ее под мышки – радостную и улыбающуюся – и спросил:

– Не боишься меня?… Не ненавидишь?…

– Нет, – тряхнула она головой.

– А я ведь плохой, очень плохой!

– Нет… – возразила она и вдруг стала серьезной. – Вы… вы… несчастны.

Тогда он так сильно сдавил ей плечи, что она чуть не вскрикнула от боли, но затем он оглянулся, поставил ее на землю и быстро ушел. Было это у крыльца в Ивановке. Через некоторое время она побежала следом и нашла его в саду. Он стоял, опираясь о дерево, спрятав лицо в ладонях, и весь трясся: плакал.

Это показалось настолько необычным, что она хотела уже бежать домой и звать на помощь. Однако не стала этого делать и потихоньку ушла. Никому, даже ему самому и словечком не обмолвилась об этом случае, но стала с господином Погорецким еще более сердечной и внимательной. Она не спрашивала его о причинах печали, хотя с течением лет их дружба росла и укреплялась. Странная это была дружба: бывало, они не виделись и по году, и дольше, и даже не слали друг другу писем. Богна, еще будучи в пансионе, отправила в Погорцы несколько писем, однако старик оставил их без ответа. Зато не пропускал ни единого ее визита в имение, чтобы тогда раз в два-три дня заглядывать в Ивановку. Он с явной неохотой сносил присутствие прочих, болтал с профессором, посмеиваясь над его уважением к знаниям, но больше разговаривал с Богной, расспрашивая ее обо всем: о жизни и взглядах. Слушал внимательно, говорил же мало, но веско. И в том, что он говорил, она всегда находила некий смысл, глубокие мысли, новые, неожиданные парадоксы и яркие взгляды на действительность. Однако он терпеть не мог дискуссий и не признавал необходимости аргументации. Когда профессор Бжостовский начинал анализировать его «слишком поспешные» утверждения, господин Погорецкий только пожимал плечами.

– Да иди ты к черту со своими объяснениями. Всякий должен уложить это в себе, а если уж открыл рот, значит, уже имеет мнение.

– Или может ошибаться, – ласково улыбался профессор.

– Ну и ладно. Пусть он ошибается. Нет человека, который имел бы право сказать о себе, что он никогда не ошибается.

– Конечно. Потому что все всегда можно проверить: логикой и математикой.

– Тогда дай мне гарантию, что основы нашей логики непоколебимы, что математические догматы не высосаны из пальца, и тогда ударю тебе челом и паду на лице свое. Наука, старый ты гриб, не что иное, как разговор о вещах неопределенных, при этом уверенным тоном. И не морочь мне голову, прошу.

Профессор снисходительно улыбался, а после отъезда Погорецкого говорил:

– Честной Валерий! Еще никто до него не мог победить аподиктичность с эдаким… аподиктизмом[20].

И все же было в рассуждениях Погорецкого нечто, что вдохновляло даже столь спокойного человека, как старый профессор, нечто, что приказывало Богне примерять его взгляды к своей жизни и задумываться над их смыслом. Она знала, что господин Валерий в молодые годы страстно отдавался естествознанию, что и по сей день в Погорецком имении есть огромная библиотека научных трудов и серьезная физико-химическая лаборатория, но знала она также и то, что вот уже несколько десятков лет, то есть со времен того слома в жизни у старика, все это остается запертым, а крыло дворца, в котором находятся библиотека и мастерские, стоит закрытым, с окнами, забитыми досками.

Некогда, будучи в Погорцах, она спросила его, что находится в том крыле.

– Мусор, – ответил он коротко.

И лишь об одной вещи он говорил с большим увлечением: о земле.

– Хозяин из Погорцов к земле жадный, как дьявол к людским душам, – судачили окрест.

И это была правда.

– Если так пойдет и дальше, – шутил Бжостовский, – а ты сам доживешь до мафусаиловых лет, то верю, что Погорцы разрастутся до размеров земного шара. Представляю, с какой меланхолией ты глядишь на луну!.. Пригодилась бы она, верно?

– А и пригодилась бы, – улыбался господин Валерий.

– Интересно, – серьезно спрашивала Богна, – ограничились бы вы нашей планетарной системой, или прочая часть галактики не давала бы вам уснуть?

– Пока что я думаю об Ивановке, – отвечал господин Погорецкий.

– О нет, – трясла головой Богна. – Ивановку мы вам не продадим. По крайней мере, я – свою долю. Хочу сохранить ваше отношение и уважение.

И правда, господин Погорецкий покупал землю у кого только мог, не единожды даже переплачивая, но презирал продающих и ненавидел их от всего сердца. Одной из главных его странностей была убежденность, что земля не может быть предметом торга. В торговле землей он видел источник любого кризиса и упадка обычаев, экономических катастроф, политических и моральных провалов.

– Торгуют совестью, убеждениями, честью и достоинством, правом и кровью. Нет в нынешнем мире вещей, которые нельзя купить. Продают любовь и душу, кровь на донорство – и землю. Но все это пройдет. Наступит время, когда кто-то первый отрезвеет, стукнет по столу и крикнет: «Хватит!»

– Вижу, вы оптимист, – отвечала Богна.

– Нет, – сразу же возражал господин Валерий. – Я не верю в то, что говорю.

– Хм, – невинно хмыкал профессор Бжостовский.

Господин Погорецкий морщился:

– Pia desideria[21]. Впрочем, может когда-нибудь, не при моей жизни… Я опоздал родиться на пару сотен лет – или на пару сотен лет поторопился. Люди со своими характерами оказались разбросаны по эпохам случайным образом. Ну, до свиданья вам. Проводишь меня, малышка?

Он всегда ее так называл. Она стала взрослой, вышла замуж, овдовела, прошли уже два года ее второго замужества, она ждала ребенка, а старый помещик не изменил своего отношения к ней. Всегда воспринимал ее как свою маленькую подругу в белом платьице до колен и с большими бантами в волосах.

А ведь в ее жизни столь многое изменилось – и многое изменилось в ней самой. Она умела сопротивляться жизни. Сражалась за свой мир, за веру в его ценности, за хотя бы и маленькое, притворное счастье. Не капитулировала, не поддавалась горечи, и только снисходительность ее разрасталась до столь жутких размеров, что она боялась оглядываться, дабы не удостовериться, что эта снисходительность достигла масштабов отречения, охватывая уже зло и мерзости, страдания и обиды, подлость и грязь.

Близилась вторая годовщина ее брака с Эваристом. И какое же опустошение произвели в мире Богны эти два года! Сколько раз приходила к ней эта назойливая мысль, и как отчаянно приходилось от нее защищаться!.. Только бы не пасть, только бы не признаться самой себе в поражении.

«Это слишком человеческое, – повторяла она себе. – Нужно уметь прощать».

И, должно быть, именно поэтому общение со стариком Погорецким пробуждало в ней некие неявные, неуловимые, но конкретные мысли, а точнее, их семена. Он не прощал никому. Глядя в жесткие черты его лица, она ощущала где-то в сплетении измученных нервов, какой же сладкой бывает месть. Происходило в ней нечто странное. Она питалась этой абстрактной жестокостью, этой недоброй и яростной силой, но одновременно росла в ней защита от зла. После каждого разговора с этим человеком она чувствовала себя более сильной, выдержанной, способной к продвижению вперед по своему непростому пути.

Впрочем, с того времени, как она поняла, что ее психическое состояние может повлиять на формирование души растущей в ней жизни, силы ее, казалось, возросли втрое. Послушная мысль не возвращалась к горьким воспоминаниям, печаль бледнела и растворялась в солнце и зелени, в тиши малого двора, в красоте ясных дней.

Из Варшавы вести доходили часто. Писали знакомые, писали друзья. Почти каждое письмо несло в себе что-то обидное. Те, кто поделикатней, скрывали свое мнение между строк, но были и такие, кто грубо писал правду.

Богна знала эту правду, знала слишком хорошо, хотя отдала бы немало за саму возможность, за какой-то способ оставить сомнения. Но Эварист сводил на нет все ее усилия. О его отношениях с Пшиемской говорил весь город. Каждый вечер он бывал – почти в открытую – у нее за кулисами, на премьеры посылал ей корзины цветов, появлялся с ней в ресторанах и кафе! Дошло до того, что Пшиемская публично утверждала, что Эварист на ней женится.

– И вот что, что эта девица усмотрела в Эваристе? – говорила Богне госпожа Паенцкая. – Ну, ты-то имеешь бзик насчет него, но она?… Она знаменита, у нее колоссальный успех, первоклассный талант, масса поклонников… Я и правда не понимаю.

Богна знала Пшиемскую не только по сцене, даже любила ее. Не слишком-то восхищалась ее ошеломительным талантом, не разделяла энтузиазма по поводу ее умений, но любила и ценила ее грацию и красоту. Некогда даже защищала ее, когда кто-то посмеивался над ограниченностью разума знаменитой актрисы.

Она и сейчас не чувствовала к ней ненависти. Это было бы унизительно и к тому же безрассудно. Безрассудно, поскольку Эварист и до сближения с Пшиемской раздавал свою любовь направо и налево. Во время своего первого после брака пребывания в Ивановке Богна получила целых пять анонимных писем, сообщавших о связи ее мужа с Лолой Сименецкой. Это всего-то через полгода после свадьбы! Позже услужливые знакомые и разные не желающие раскрывать себя информаторы писали, звонили по телефону, говорили, доносили ей непрерывно. Называли имена самых разных девиц, танцовщиц, балерин, актрис, а также адреса и даты.

Она никогда не унижалась до того, чтобы проверять какие-либо из этих грязных вестей, хотя и на миг не сомневалась, что они правдивы. Уж слишком хорошо она знала Эвариста и умела на него смотреть.

Сперва она решила ждать.

«Это пройдет, должно пройти», – убеждала она себя.

Ни в наименьшей степени она не позволяла ему почувствовать, что догадывается о его изменах. Напротив, много раз случалось, что в ее руки попадали письма, вывалившиеся из его карманов фотографии, порой ему звонили слишком уж чувственные дамы, да и Эварист, похоже, сам не раз хотел раскрыться, – но Богна старалась все это затушевать. Делала вид, что ничего не замечает, что у нее нет ни малейших подозрений, что она счастлива, а невинный флирт мужа считает вещью совершенно естественной и обычной.

Тогда она еще верила в его благородство и добрую волю.

«Пошумит и вернется ко мне, – думала она. – Сам еще будет жалеть о тех обидах, которые мне причинил».

Она тогда боялась, что Эварист пожелает выразить свое раскаяние исповедью и наперед придумывала способы, как бы избежать столь травмирующего для него события.

Однако проходили месяцы, а ожидания Богны не сбывались. Эварист стал у нее без малого гостем. Вечера он всегда проводил вне дома, за исключением четвергов, постоянного дня приемов. Однако эти четверги были величайшим мучением для Богны. Через их дом проходило множество людей, с которыми Эварист завязывал отношения. В их выборе он руководствовался единственным критерием: снобизмом. Прямо-таки на голову становился, чтобы привлечь сюда каждого, кто хотя бы из-за фамилии, богатства или положения что-либо значил в столице. Приемы эти стоили дорого, поскольку Эварист полагал, что надлежит «проставляться». Подавали коктейли, дорогие коньяки и бутерброды с икрой. Играли в бридж (всегда новыми картами) и танцевали. Каждое такое нашествие гуннов заканчивалось далеко за полночь: бесцеремонность гостей Эварист полагал подтверждением своей значимости как хозяина. В городе довольно громко смеялись над этими четвергами; постепенно от них отошли старые знакомые Богны и все, кто был побрезгливее. Но никакие уговоры не помогали. Эварист становился все безапелляционнее и все меньше считался с ее мнением и даже с ней самой. Например, позволял себе такие фокусы, как приводить под утро пьяных мужчин и женщин, «чтобы закончить вечер». Тогда он поднимал на ноги слуг, приказывал подать закуски, позволял запускать граммофон и лупить кулаками в клавиатуру фортепиано. Дом наполнялся диким шумом, в комнату Богны врывались женщины, которых она едва знала или которых не знала вовсе, а когда Богна позже в осторожнейшей форме упрекала Эвариста, он пожимал плечами и удивлялся, что она такими мелочами портит ему настроение. К тому же на приемы по четвергам он начал приглашать тех женщин, с которыми ей изменял.

Это переполнило чашу терпения. Она решила поговорить с ним открыто. Сказала ему все. Пыталась быть спокойной, пыталась обращаться к его разуму. Ждала грубой вспышки и сделала все, чтобы этого не случилось. Эварист тоже выслушал ее спокойно, кивал головой и молчал. Когда она закончила, он встал и развел руками:

– Ха, что же, возможно, ты и права. Но я такой, как есть, и ни для твоего, ни для чьего-то еще спокойствия не изменюсь. Потому у тебя есть выбор: либо приспособиться к образу жизни своего мужа, либо… либо… разведемся.

Произнес он это настолько холодно, настолько равнодушно, что она испугалась.

– Но я люблю тебя, Эв! – прошептала она.

– Ну что ж… хм… В таком случае, к чему вся эта тирада?

– Потому что такая жизнь – это пытка для меня! Разве ты не видишь и не чувствуешь этого, Эв?

– Ты преувеличиваешь. Человек ко всему может привыкнуть, дорогая. Особенно во имя… этой… любви. Ради любви, дорогая, люди и не такое выносят.

– Но Эв, тут ведь речь о тебе. Ты ведешь пустую, бессмысленную, не достойную тебя жизнь. Ты тратишь здоровье, портишь мнение о себе…

– Прости, – перебил ее он, – но какую жизнь я веду, это мое дело. Не тебе меня учить. Благодаря этой моей бессмысленной жизни у меня нынче друзья в высших сферах. У меня отношения, деньги. Я большой господин. Всякий кельнер, всякий шофер, всякий билетер в театре знает, кто таков господин Малиновский. Неужели тебе неприятно, что твой муж сделался одной из популярных персон в Варшаве?… Что люди считаются со мной?… Что я стал кем-то?… Нет, моя дорогая, ты не станешь уже учить меня уму-разуму. Что же касается сплетен об изменах, то скажу тебе – и даю слово чести, – что все это ложь. Хочешь – верь, хочешь – не верь. Я тебя держать не стану. Только прошу об одном: не устраивай мне таких сцен, поскольку у меня есть проблемы поважнее и нет ни времени, ни желания выслушивать их. Говоришь, что любишь меня, а нервы мои поберечь не желаешь.

На глазах Богны помимо ее воли выступили слезы. Тогда он наклонился к ней, погладил по голове, поцеловал в губы и уже другим тоном произнес:

– Ну, не плачь, любимая, не плачь. Не нужно делать себе проблем из вещей банальных и несерьезных. Ну! Улыбнись. Я на самом деле не такой уж и плохой, каким ты меня считаешь.

И она улыбнулась – а что ей было делать?… Улыбнулась, потому что не только любила его, несмотря ни на что, но знала также, что он и правда не плохой, что эта пустота и поверхностность, ложь и притворство, фанфаронство и праздность, мелкие интересы и тривиальный вкус – не его вина, а вина обстоятельств, в которых он воспитывался, тяжелых юношеских лет, нереализованных желаний. Выходя за него, она совсем не так представляла себе перемены, которые должны были в нем произойти. Наверняка он уже не был тем простым, ясным пареньком из американского фильма. И все же одна мысль о том, чтобы отказаться от Эвариста, казалась ужасной и невозможной. Она просто не умела представить себе жизнь без него. Плакала ночами, когда он не возвращался, мучилась, воображая, как он наслаждается объятиями других женщин, понимала, что нужно, что она должна, что обязана по меньшей мере отодвинуться от него, не унижаться до ожиданий мимолетного его каприза, но хватало и того, чтобы он входил в спальню – и все голоса страдания и разума сразу смолкали.

Как же это было унизительно, когда он вспоминал о ней и – с глазами, стеклянными от алкоголя, с лицом бледным и опухшим, с запахом перегара – одарял ласками. И все же она не могла отказаться от них, плакала от наслаждения и стыда.

И снова проходили месяцы, не принося изменений к лучшему. Проходили в пустом ожидании, в унизительном забытьи и еще более унизительных напоминаниях со стороны Эвариста. Время от времени он присылал Богне цветы или приносил подарок, чаще всего – что-то из украшений. Она пыталась усмотреть в этом признак привязанности, приязни, сердечности, однако видела лишь его желание получить удовольствие и оплатить ее обиды, о которых она знала и о которых лишь догадывалась.

К этому времени Эвариста уже пригласили в наблюдательные советы нескольких больших строительных предприятий. Он оставался этим весьма доволен и утверждал, что еще сыграет в национальном строительстве соответствующую роль. Богна прекрасно понимала, что эти приглашения были получены исключительно из-за того, что он занимал пост директора строительного фонда. Тем не менее она поддерживала эти его амбиции. Во-первых, членство в наблюдательных советах давало определенный доход, а кроме того, она надеялась, что Эварист, занявшись важным делом, быстрее отойдет от своего образа жизни. Но и тут ее ждало разочарование. В первые дни он приносил домой стопки статистических данных, уставов, балансов и отчетов. Закрывался в кабинете, выключал телефон и листал бумаги. Принял даже на себя – как говорил – непростую роль докладчика о мировой между цементным картелем и кирпичным синдикатом, но уже через неделю совершенно это позабросил.

– Устал я что-то, – жаловался он.

– Я бы охотно тебе помогла, – предлагала она, как всегда.

– Да что ты там понимаешь, – пожимал он плечами, тоже как всегда, и отдавал ей всю работу.

Таким образом она готовила для него все квартальные отчеты фонда, разрабатывала важнейшие решения по крупным кредитам для самоуправления, писала статьи в профессиональные журналы, рапорты в министерство и т. п. Она делала это с настоящей радостью, зная, что так укрепляет его карьеру. И не обижалась на то, что он никогда не выказывал благодарности за эту работу. Потому что знала, как сильно страдают из-за этой ее помощи его амбиции. Она даже задумывалась, не лучше ли будет, если она предоставит ему возможность самостоятельно решать эти дела, но после нескольких попыток убедилась, что Эварист не справится, что его наработки могли лишь доставить ему проблемы, если не вызвать всеобщий смех. Тем более она старалась уменьшить в его глазах свои заслуги. Часто специально звонила ему в бюро днем, чтобы узнать, нет ли у него каких-то серьезных дел. Она вытягивала его на разговор и самым деликатным образом подталкивала его к решениям, которые казались ей правильными.

Кирпично-цементная мировая и правда требовала немалых усилий, но прекрасно сыграла свою роль, поскольку на съезде выбрали постоянную комиссию по договору, а Эвариста сделали главным – и с достаточно высокими суточными.

Их доход составлял в сумме около четырех тысяч ежемесячно, но содержание дома, приемы, портные и прочие полезные люди забирали почти все. Эварист решительно требовал от Богны, чтобы та одевалась элегантно и богато.

– Моя жена должна выглядеть как моя жена, – говорил он.

– Но откуда мы возьмем на это средства?

– Это уже мое дело! – раздражался он.

Также он раздражался, когда она спрашивала его, нет ли у них долгов. Не могла понять, откуда берутся деньги на гулянки, на выезды в Криницы, на членские взносы в клубах.

– Мне везет в картах и на бегах, – говорил он.

Но не всегда он играл счастливо. До ушей Богны доходили слухи, что он проигрывал, причем серьезные суммы. Но поскольку она ничего не слышала о его долгах, – напротив, ей говорили, что Эварист охотно одалживает остальным, – то успокоилась или, вернее, перестала об этом думать, поскольку было это время, когда над ней нависло новое несчастье: Эварист занялся Алиной Пшиемской и куда серьезней, чем остальными.

Дошло до того, что он поселился на ее вилле в Констанце и неделями не заглядывал домой, объясняя это тем, что доктора посоветовали ему переехать в село.

Богна упала духом, а ее нервное состояние граничило с психозом. Она часами ходила по своему огромному ненавистному дому и все чаще плакала. Перестала навещать членов семьи и знакомых – не могла вынести сочувствующих взглядов, вопросов и утешений. Ей становилось не по себе даже на улице, казалось, что все знают о ее несчастье. Она боялась как насмешек, так и жалости, а показывать людям свое невозмутимое лицо смысла не видела: все всё знали.

Но одиночества она не выдерживала – хотя бы потому, что слуги видели ее отчаяние вблизи. На кухне случались целые сеймы. Горничная ходила с припухшими веками, старуха Ендрусь беспомощно бродила за Богной, а лакей Винсент ругался и выражал свое презрение к Эваристу тем, что без всякого уважения обходился с его вещами.

Она не принимала никого, кроме Боровича и Мишеньки Урусова. Но и те проведывали ее редко. Она не могла выносить такой атмосферы, говорить о пустых вещах.

Наконец случилось то, чего она боялась больше всего.

Однажды явились Сименецкая и Паенцкая и так решительно потребовали встречи с Богной, что ей пришлось к ним выйти. Она не ошибалась: оказалось, теток послал к ней своего рода семейный совет, который состоялся за ее спиной. Было решено, что «дальше так продолжаться не может».

– Мое бедное дитя, – говорила тетка Паенцкая, – ты сделала ошибку или проявила легкомыслие, выйдя за этого человека, но не в этом дело. Случилось то, что случилось. Но есть границы приемлемого. Ты сама знаешь, что я против разводов, однако здесь я не вижу другого выхода. Этот человек никогда не пользовался моей симпатией. Я мирилась с ним только из-за тебя. Сегодня я считаю его обычным, извини, мерзавцем. Ты должна с ним развестись.

– Но тетя, – почти тряслась Богна, – я знаю его лучше, чем остальные. Если он кого-то и обидел, то только меня, а поэтому я могла бы стать для него самой суровой судьей, но я уверяю вас, тетя, он хороший парень. Возможно, у него слегка закружилась голова из-за перемены материального положения… Он должен погулять… Он и правда хороший человек. Ему присуща эдакая, скажем, детскость.

– Хватит, дорогая, – прервала ее госпожа Сименецкая. – Полагаю, ты сама не веришь в то, что говоришь.

– Я верю в это, тетя.

– Тогда извини, но ты воистину слепа и глуха. Он ужасный тип! Что за уровень! И что за манеры! Это уже не говоря о его скандальном отношении к тебе, не говоря об этих его пьянках, о том, что он ухлестывает за женщинами сомнительного поведения… И как ты можешь выносить его рядом с собой? Мы совершенно тебя не понимаем.

И как же она им объяснит?!.. Она любила его, любила его всегда, а теперь еще сильнее, чем когда выходила за него замуж. Богна была так взволнована, что с трудом сдерживалась, чтобы не ответить невежливо на это непрошенное вмешательство в ее личные дела.

– Я не могу принимать во внимание решения семейного совета, – сказала она, – о которых не просила. Знаю, что вы хотите сделать как лучше, но позвольте мне самой разбираться со своей жизнью. Я уже не ребенок.

– Ты хуже ребенка, – упиралась госпожа Паенцкая. – Ты утратила способность понимать собственную ситуацию. Еще чуть-чуть, и ты будешь думать, что мы желаем сделать тебя несчастной, а этот персонаж обожает тебя и любит от всего сердца.

– Нет, тетя, но я его люблю. Люблю и нисколько не жалею, что стала его женой. И останусь подле него, что бы там ни случилось.

Госпожа Сименецкая с иронией рассмеялась:

– Ну, не совсем «подле него».

Богна расплакалась:

– Не смейтесь надо мной, оставьте меня в покое, у меня и так уже нет сил.

Обе тетки принялись ее целовать и утешать, но не сдавались, пока не получили ее согласие на разговор с «этим персонажем». Разговор поручили Сташеку Карасю, а тетки пообещали, что он не станет выступать как представитель Богны, а только от имени семьи.

Потом она дня три переживала, выговаривала себе, что поступила дурно, согласившись на демарш Сташека. Она не должна была поддаваться и теперь не могла себе этого простить. Боялась, что разговор обретет слишком ультимативный тон, что Эварист отреагирует разрывом. К счастью, все прошло хорошо.

На четвертый день Эварист позвонил из конторы и сказал, чтобы она послала Винсента за чемоданами в Констанцу, а в четыре пришел на обед и поздоровался с Богной вполне сердечно. После обеда, когда они остались одни, он заявил:

– У меня вчера был редактор Карась. Как делегация, от имени нашей семьи.

Богна покраснела и опустила глаза, но Эварист этого не заметил.

– Дражайшая семейка, – говорил он, – сует нос в нашу жизнь. Утверждают, что я тебя оставил без внимания. Я бы сказал этому Карасю, что о нем думаю, однако он может сильно мне навредить. Он готов меня облаять и испортить мне весь фасон. Что, у людей нет собственных дел? Ну, иди сюда, малышка! Ты как-то бледно выглядишь… – Он посадил ее себе на колени и обнял. – Ты же не считаешь меня чудовищем?

– Нет, Эв, нет.

Она обняла его за шею.

И ей казалось, что все становится по-прежнему, что зло ушло, что хватило нескольких рассудительных слов, чтобы он вернулся к ней.

Но тем же вечером она прочитала в газетах новость, что Алина Пшиемская выехала на гастроли во Львов.

И все же она не поддалась отчаянию. Решила использовать возвращение мужа, чтобы сильнее его к себе привязать, чтобы занять его, заинтересовать. Против своих привычек принялась ходить с ним в рестораны и дансинги. При этом старалась нравиться другим мужчинам, поскольку знала, что Эваристу это придется по душе.

– Видела, как тот полковник таращился на тебя? – спрашивал он по возвращении домой.

– У него довольно милые глаза, – смеялась она.

– Ну-ну! Только бы не слишком!

– Ты ревнуешь? – спрашивала она, изображая равнодушие.

Он пожимал плечами:

– Нет. Ты же меня не ревнуешь.

– Ты слишком самоуверен. Берегись! – шутила она.

Все начало как-то складываться. Правда, не так, как ей хотелось, ценой слишком многих уступок и отступлений, но таким образом, который давал надежду на то, что в дальнейшем положение исправится. Миновали две недели неуверенности, и как раз тогда, когда Богне уже начало казаться, что она сумела вернуть Эвариста, пришла телеграмма из Львова. Ее принес посыльный из конторы. Эвариста не было дома, и Богне пришлось вести серьезную внутреннюю борьбу с искушением уничтожить этот клочок бумаги, от которого она ожидала только несчастья.

И не ошиблась. На следующий день Эварист заявил, что по служебному делу он должен выехать во Львов. Он сказал это по телефону и даже не пришел попрощаться. Чемодан приказал отослать прямо на вокзал.

Богну охватило отчаяние. В первый момент она хотела бежать на вокзал и молить, чтобы он остался, ехать следом – неизвестно зачем, взывать к чьей-то помощи – к Боровичу, Урусову, Карасю, кому бы то ни было… Вечером у нее поднялась температура, и несколько дней она пластом пролежала в постели. Ей не позволили сразу встать. Она чувствовала себя очень слабой. Родные, которые ее навещали, снова принялись уговаривать ее развестись с Эваристом.

И она уже не видела другого выхода. Уже не имела сил сражаться, не было у нее надежды. Потихоньку ее начала охватывать апатия. Несмотря на рекомендации врача почаще выходить на прогулки, она не покидала дом, худела и дурнела все больше.

Она знала, что Эварист вернулся вместе с Пшиемской и снова поселился в Констанце. Домой он не заглядывал. Наконец она поддалась уговорам родни. Однажды села за стол, чтобы написать мужу, и вдруг снова почувствовала серьезное головокружение. Присутствовавшая при этом госпожа Паенцкая, испугавшись, вызвала доктора, а от него Богна узнала, что должна стать матерью.

И вдруг в ней все изменилось. Ее охватила какая-то нечеловеческая радость. Она уже не думала о разводе. В ее жизни возникло нечто большее, цель, заслонившая собой все остальные. Какой же она была тогда спокойной и счастливой!

«Всего шаг мне оставался до фатальной ошибки, – думала она. – Шаг до преступления! Потому что лишить ребенка родного дома, отца – это преступление. Что значат все эти любовные увлечения Эва?… Ничего. Только мои слезы. А нашему ребенку развод нанес бы невыразимый ущерб».

Впрочем, она снова начала тихо надеяться, что это известие воодушевит и Эвариста. И не ошиблась. Она еще не успела всего ему сказать, как он крикнул:

– Что ты говоришь?! Я сейчас буду.

Он положил трубку и действительно через пять минут был дома.

Воодушевившись и расчувствовавшись, он обнимал Богну. Даже начал что-то бормотать насчет того, что не всегда был хорошим мужем, что такая уж у него дурная природа, что ему нужно простить мягкость характера, что сам Бог о нем вспомнил и что такой-то знак следует принять во внимание.

Несколько дней он приходил домой, принес множество брошюр о беременности, кормлении, о воспитании младенцев, вызвал двух самых известных гинекологов, которые заявили, что беременность развивается нормально, и велели Богне на несколько месяцев выехать в село.

– Вот мудрая мысль, – обрадовался Эверест. – Я поеду с тобой.

– Но твои обязанности! К тому же я хотела бы остаться в Варшаве, – заявила она.

– Обязанности – глупость! Главное, чтобы ты была здорова, чтобы нормально родила. Через неделю выезжаем.

Однако по прошествии недели оказалось, что Эварист поехать не сможет.

– Езжай сама, а я прибуду, едва лишь разберусь с делами.

Она не верила ему, но он так настаивал, что она в конце концов отправилась в деревню одна. И одна же сидела в Ивановке уже три месяца. Естественно, он не приехал. Сперва прислал несколько открыток с поздравлениями, потом и вовсе замолчал. И все же она не думала о возвращении. Из писем, которые приходили из Варшавы, она узнала, что Эварист гуляет, что даже в их доме устраивает пьянки, что бывает на них Пшиемская. Ей было больно, но она обрела какую-то теплую уверенность. И ревность не разрывала ее на части так, как раньше. Целыми днями она читала отцу, ходила с ним на далекие прогулки, а общение с этим разумным стариком, который смотрел на все под углом вечности со спокойствием беспристрастного исследователя, наполняло ее гармонией и тишиной.

Настроения этого не нарушали и разговоры с господином Погорецким. Старик напоминал Богне мощную стальную машину, в которой некогда что-то испортилось, разбитую часть заменили новой, не слишком хорошо подлаженной и рождающей постоянный скрежет, но именно потому, что скрежет был настолько однообразным, к нему легко было привыкнуть и не обращать внимания.

Чаще всего, возвращаясь с прогулки, они уже издалека видели под большим каштаном сервированный обеденный стол, поскольку лето в этом году было исключительно теплым, а в крытом гонтом кухонном домике днем становилось душно. По другую сторону двора, рядом с забором, отделяющим хозяйственные постройки фольварка, обычно стоял – вернее, приплясывал на месте, отгоняя слепней и оводов, – жеребец господина Погорецкого, ибо тот чаще всего приезжал верхом, полагая, что ничто так не сохраняет здоровье, как хорошая рысь.

Однако на этот раз под забором стояла ободранная бричка, запряженная не слишком хорошо подобранной парой: высоким буланым со светлой гривой и маленьким гнедком. Богна обратила внимание отца на необычную упряжку, а профессор сказал:

– Должно быть, в Погорцах что-то случилось. Или Валерий едет к железной дороге, или привез кого-то.

И правда – привез. Под каштаном обе тетки увивались вокруг некоего господина в светлом спортивном костюме. Богна с удивлением узнала Боровича.

– Эй! Эй! Господин Стефан! – крикнула она.

Он сорвался с места и двинулся к ним с салфеткой в руке. Богну охватило странное чувство: словно она оказалась в Ивановке много лет назад, словно они снова вместе, и только у него уже седеют волосы на висках, а она…

– Стефек! – обрадовался профессор. – Какой же добрый дух подсказал тебе приехать к нам? Приветствую, милый мой мальчик.

– Добрый день, господин профессор, добрый день, госпожа, – отвечал он, хотя под улыбкой его она заметила некое беспокойство.

– Ты что же, не мог нас предупредить? – упрекал его профессор Бжостовский.

– Я прибыл в Погорцы довольно неожиданно, – пояснил Борович. – У дядюшки Валерия были дела… мелиоративные… и я как раз решил их в министерстве сельского хозяйства… потому… теперь… воспользовался случаем… И дядя прихватил меня к вам.

– Как-то вы бледно выглядите, – заметила Богна.

– Я?… Нисколько, – запротестовал он. – Чувствую себя прекрасно.

– Отдохнешь и наберешься здесь сил, – заявил профессор. – Прекрасное лето. Надолго приехал?

– Увы, всего на один день.

Подошел и господин Валерий. Богна внимательно всматривалась в его суровое лицо в надежде найти объяснение странному поведению Боровича. Чувствовала – нет, знала со всей уверенностью, – что этот приезд, эта нервозность Стефана, эти его замечания насчет мелиорации скрывают нечто очень важное. Но черты лица господина Погорецкого не сказали ей ничего, а в глазах его она заметила те же проблески печали и страдания.

«Неужели господин Валерий, – думала она, – решился передать Стефану управление Погорцами?»

Но тут же отбросила эту мысль: во-первых, она слишком хорошо знала скептическое мнение Погорецкого о племяннике, а во-вторых, просто кожей чувствовала, что дело тут в ней, в ней лично.

Наконец они уселись обедать. Господин Валерий, который обычно ел только у себя, молча глядел на сады, кузен Бжостовский и тетки засыпали Боровича вопросами, профессор ел задумчиво.

– Когда же вы оставите этот гадкий город и переедете сюда навсегда? – спрашивала Стефана тетка Тереза. – Господину Валерию пригодилась бы ваша помощь.

– Дядя в ней не нуждается, – спокойно отвечал Борович.

Господин Погорецкий очнулся:

– Ты ошибаешься. Нуждаюсь. Очень нуждаюсь в помощи. Но ты не сможешь мне ее оказать. Не сумеешь.

Молодой Бжостовский засмеялся:

– Ну, полагаю, вы шутите. Ведь Стефан на земле вырос, а кроме того, получил хорошее образование, знания…

– Глупости говорите, – отрезал Погорецкий. – Стефан вырос на земле, но она для него воняла, и потому он перебрался на другую почву.

– Он не получил бы образования, – возразил Бжостовский, – если бы остался здесь…

– Все равно не хозяйничал бы. Земля ему воняет, а воняет именно потому, что он получил знания, потому что выучился. Называют это выучкой, но разве это не что-то противоположное? Что же он знает, чему научился? Понимает ли он жизнь? Понимает ли мир? Себя?… Нет. Вы больше об этом знаете и больше понимаете. Вы да я. Мы знаем, что солнце всходит и заходит, что порой дождит и выпадает роса, что живем мы, чтобы пахать, сеять, собирать урожай и снова сеять. Когда уродит, знаем, что Бог дал, когда не уродит – что Бог взял. Знаем, зачем живем, знаем, почему умрем. Мы все знаем, потому что глаза у нас открыты, потому что земля нас учит. Формирует нас на своих условиях: нерушимых, длящихся, вечных. Нет у нас нужды, нет у нас воли рыться в наших истинах. Стоят они над нами, словно лес, а мы средь них живем, не заботясь о равновесии, в чем и находим силу не бега, но существования. А эти знания и образование выкорчевывают из тебя все истины, ставят под сомнения аксиомы, нарушают гармонию мира, наполняют ум хаосом сомнения. И наконец, приводят к тому, что человек сам травится своей ненужностью.

Богна вспомнила, что говорил некогда Борович: «Как знать, не является ли верхом развития человечества абсолютная бесполезность отдельного человека, ненужность его для общества?»

– Открой же мне тайну, дорогой мой Валерий, – отозвался профессор. – В чем же выражается эта полезность? Например, твоя?

– Я никогда не утверждал, что я – воплощение своих взглядов. Но если ты так настаиваешь, то пожалуйста.

– Буду тебе благодарен.

– Тогда, – нахмурился господин Погорецкий, – представь себе полезность, скажем, навоза… Вот моя – в чем-то ей подобна. На мне, на моих условиях или (если хочешь поэтически) на могиле моей вырастет то, что позволит вынести суждение о ценности одной такой жизни. Если ты переживешь меня на пару лет, то и сам увидишь.

Он говорил очень серьезно, а потому никто не засмеялся. Потом он добавил:

– Собственно, Стефан собрал для меня необходимую информацию и привез мне уверенность, что даже в нашем шаблонном правовом устройстве я могу реализовать свои планы.

– Так вы для этого приехали?… – вырвалось у Богны.

Она вздохнула с облегчением. Похоже, подозрения ее оказались глупостью. Это просто женский эгоизм: всегда и все связывать с собственной персоной. К счастью, ее вскрик не заметили, поскольку начал говорить профессор:

– Ты ошибаешься, Валерий. Забываешь об одной вещи: человек – не количественная часть человечества, а общество – не сумма одинаковых единиц. Человек прежде всего является собой, индивидуальностью. Располагает мозгом, а значит, подчинен своему разуму, этому природному феномену, который одновременно является и субъектом, и объектом, неразрывно соединяя два эти элемента, которые, казалось бы, не могут быть сведены к одному. Если ты хочешь в человеческой сущности найти сверхъестественный элемент, то стоит искать именно в этом нелогичном узле. А в том, что этот узел должен пребывать в противоречии с логикой, ты найдешь исходную точку.

– И какой же отсюда вывод?

– Простой. Пищей для разума является познание. Не жажда оставаться в неподвижности или необходимость выживания, как ты говоришь, а необходимость движения, прогресса, открытия новых истин, добывания их из глубин земли, из ткани растений, из атомов и безмерности звезд, наконец, из собственных мыслей. Познание вселенной, познание себя и познание своей роли во вселенной. Тут – источник любого знания, тут скрыт двигатель науки. И как же ты можешь заставить свой разум отказаться от того, чем он является, чем должен стать смысл его существования? Ты говоришь: «Мы живем в безопасности наших истин». Но когда однажды – пусть даже случайно – ты приглядишься к ним поближе, увидишь ложность многих из них.

Господин Валерий сухо рассмеялся.

– Наверняка. Однако ты переоцениваешь способности разума и, поверяя ему роль определителя истин, наперед обрекаешь себя на безумную карусель, на некую кадриль истин, меняющихся с головокружительной скоростью. Дорогой мой, взгляни на это в перспективе истории. Сколько было уже людей безграничной мудрости и что осталось от них нынче?

– Однако они тоже жили в безопасности в тени своих истин.

– Вот именно, – хлопнул себя по колену господин Валерий. – В этом-то все и дело. Не важно, что представляет собой истина, главное то, что мы истиной считаем. Ты ведь не настолько высокомерен, чтобы утверждать, будто наука позволяет нам познать роль человека во вселенной.

– Она дает нам путь…

– Который никуда не ведет. Потому что нет смысла ехать тысячи миль тысячи лет для того, чтобы не сдвинуться с места и оказаться настолько же далеким от истины, как и тот, кто принял ближайшую из них…

К Богне склонился Стефан:

– Как давно я не был в Ивановке. А тут все по-старому. Правда, вижу, что сарай стал каменным.

– Не хотели бы вы пройтись?

– С удовольствием.

Они тихонько поднялись и отправились в сторону фольварка. Жара лишь усилилась, но от леса тянуло прохладными порывами ветра.

– Жаль, что господин Погорецкий не задержит вас надолго, дорогой Стефан, – начала она. – Вам необходимо уезжать?

– Необходимо. Я привез дяде материалы для его проектов.

– Это тайна?

– Нет. Дядя собирается превратить свои богатства в нечто вроде фонда, хочет разделить все на наделы по двадцать гектар и посадить на них селян. Должно выйти нечто своеобразное. Землю нельзя будет продавать, передавать государству или отдавать в залог.

– Ах, вот что? – удивилась Богна. – И что вы на это?

– Что – я?

– Вы ведь ближайший наследник своего дяди.

Борович пожал плечами.

– Я на это не имею влияния.

– Но вы помогаете реализовать этот план, который лишит вас наследства – и наследства огромного!

– Я не помогаю.

– Однако вы специально сюда приехали.

Борович взглянул на нее:

– У меня были… и другие причины.

Значит, она не ошиблась. Первое впечатление было верным. Тут дело в ней. Она снова почувствовала растущее беспокойство.

– У меня были и другие причины, – повторил неуверенным голосом Борович.

Она остановилась и взглянула ему в глаза.

– Я слушаю, говорите же!

– Ах! – засмеялся он, а вернее, сделал вид, что смеется. – Ничего настолько уж важного, то есть… ничего серьезного… Не стоит преувеличивать…

Он избегал ее взгляда, а Богну охватили худшие предчувствия. Она побледнела и схватила его за руку:

– Господин Стефан! Что случилось?

– Ничего не случилось, – ответил он с легким раздражением. – Еще ничего не случилось, и я молю вас, чтобы вы успокоились.

– Эварист… Вы привезли от него… для меня…

– Не совсем. О боже! Госпожа Богна, не переживайте так!

Ей казалось, что она уже все знает: он прислал сюда Стефана с сообщением, что подал на развод, что женится на Пшиемской. Возникла тяжесть в груди, а в горле – невыносимая сухость. Значит, все пропало… Все, на чем она выстроила свою жизнь, пошатнулось… Рухнуло… И эта женщина, эта злая женщина, которая забрала ее парня из сказки, глупого наивного парня… Опутала его…

Они стояли возле амбара, из отворенных дверей которого шел влажный запах зерна. Тут же, поросший пыреем и конским щавелем, лежал мельничный жернов. Богна села на него и неподвижно уставилась в раскрытую пасть амбара.

– Говорите же, – произнесла она неживым голосом.

– Собственно, это не точно, – начал он, – и я прошу, чтобы вы не воспринимали все слишком трагично. Повторюсь, что все может оказаться недоразумением. Господин генеральный директор Яскульский… опасается… но я должен и сам признать… Эварист не отрицает категорически… Пока что зафиксировали отсутствие около сорока тысяч…

Богна в первый момент не поняла его, ибо мыслями была далеко. Только когда взглянула в глаза Боровичу, обо всем догадалась.

– Боже! – воскликнула она.

– Но ничего еще точно не известно, – сказал он.

– Это невозможно! Невозможно! Я не верю. – Она закрыла лицо руками. – Эварист никогда бы такого не сделал.

Борович развел руками:

– Он, однако, не отрицает. Генеральный сделал все, что от него зависело, чтобы не дать делу ход. Подробностей я не знаю. В результате какой-то жалобы или письменного заявления создали комиссию и вроде бы установили, что некоторые просители не получали предназначенных им ссуд, но получал их из кассы Эварист. Кроме того, он приказывал кассиру выплачивать себе авансы, очень большие суммы. И все эти… проблемы… пока что в пределах около сорока тысяч злотых… Но не исключено, что откроется больше. Очень печальное дело. Начато следствие…

– Он… он арестован?…

– Нет. Яскульский сделает все, чтобы это не случилось.

– Боже, боже… Но, господин Стефан, вы ведь говорили, что это может оказаться каким-то недоразумением?

Борович молчал.

– Вы видели Эвариста?

– Да. Собственно, именно он и попросил меня вам сообщить. Ситуацию еще можно исправить, поскольку генеральный пока что держит все в своих руках. Генеральный заявил Эваристу, что если тот выплатит в скором времени всю недостающую сумму… дело можно будет замять.

– Сорок тысяч! Откуда же я возьму столько денег? Боже правый! Не могу сосредоточиться. Но нельзя терять времени, – вскочила она. – Который час?

– Четверть шестого, – взглянул на часы Борович.

– Ближайший поезд выезжает в девять. Я еще могу успеть, я должна успеть.

– Значит, вы желаете ехать?

– Естественно.

Принятое решение сразу ее отрезвило. Она протянула к Боровичу руки.

– Дорогой мой Стефан! Я очень вам благодарна. Никогда не забуду вашей доброты.

– Даже не говорите об этом, – нахмурился он.

– Вы поедете тоже?

– Конечно. Я не слишком-то пригожусь вам по дороге, но…

Осекшись, он отвернулся.

Вернувшись домой, Богна позвала кузена и заявила, что немедленно уезжает.

– Скажешь, что мой муж заболел. И прошу, прикажи побыстрее запрягать лошадей. Я бы хотела успеть на вечерний поезд.

– Что-то опасное? – обеспокоился он.

– Ох, мой дорогой, не знаю, ничего не знаю, и прости, что погоняю тебя, но у меня нет ни минутки.

С безумной поспешностью она упаковала небольшой несессер, переоделась и как раз надевала шляпку, когда к крыльцу подали лошадей. Одновременно постучали в дверь. То был господин Погорецкий. В первый момент он хотел спросить ее о причине отъезда, но, наверное, заметив ее заплаканное лицо, сказал лишь:

– Жаль, что ты уезжаешь, моя маленькая подруга. Снова оставляешь меня одного.

И вдруг Богну посетила мысль:

– Господин Валерий… а вы… купили бы мою часть Ивановки?…

Он нахмурился и взглянул ей в глаза.

– Там будет… не знаю точно, но что-то около ста гектаров, – добавила она поспешно. – Кузен просчитает. Потом можно выделить.

– У тебя какие-то проблемы?…

– Да, – ответила она коротко.

– Сколько тебе нужно?

– Много… Сорок тысяч. – Она задержала дыхание.

– Я подумаю, – отозвался он после короткой паузы. – В течение двух дней пришлю тебе ответ. Время играет роль?

– Да! – И она пожала ему руку.

Пришел отец, за ним тетки. Она быстро попрощалась с ними. Никому, конечно же, не сказала, отчего так неожиданно уезжает, а впрочем, никто и не спрашивал. Догадались, что дело в чем-то серьезном и важном.

– Когда ты вернешься? – крикнул профессор, когда она уже сидела в экипаже рядом с Боровичем.

– Не знаю, папа. Ничего не знаю. Бывайте здоровы.

– Счастливой дороги.

Кони с места рванули рысью и сделали большой полукруг у ограды сада. Окованные железом колеса застучали по брусчатке подъезда, затарахтели на небольшом мостике, а там дорога пошла меж полями высокой пшеницы, то и дело сворачивая, а после ныряя в Погорецкий лес.

До станции через лес было добрых пять километров, потом же шел кусок хорошей дороги, с растущими по обе стороны старыми березами. Поскольку дождя давно не было, экипаж вскоре покрылся серым слоем пыли; пыль оседала и на белом костюме Боровича, и на платье Богны.

Всю дорогу они молчали. Богна, поглощенная мыслями о страшной ситуации, ждущей ее в Варшаве, пыталась составить какой-то план действий. Естественно, она прекрасно понимала, что Эварист в любом случае потеряет свою должность, а значит, и все свои доходы. Но об этом она переживала менее всего. С голоду они не умрут. Какую-то должность всегда можно найти. Только бы вернуться как можно скорее, достать хоть из-под земли и отдать эти несчастные деньги, и только бы не пошли по городу слухи. Но если господин Яскульский обещал сохранить тайну, то этого еще можно избежать. Хуже всего, что эти ужасные события могут совершенно раздавить Эвариста. Найдет ли этот ребенок в себе силы для сопротивления, чтобы не согнуться, не сломаться от такого-то удара?…

«Только бы он не сделал какой-то глупости, боже, только бы не сделал», – повторяла она мысленно, пытаясь не воображать, как Эварист посягает на собственную жизнь.

Он, для которого достоинство, и честь, и человеческое уважение, и это мерзкое публичное мнение столько значат!.. Какие надлежит использовать аргументы, чтобы его успокоить, одушевить, доказать, что еще не все потеряно?… Его религиозность может оказаться серьезным козырем, а кроме того, он же еще молод, он должен стать отцом, у него есть обязанности… Нужно это подчеркнуть. И еще повторить то, что говорил профессор Бжостовский о самоубийцах: «Я презираю мужчину, который добровольно отрекается от жизни. Потому что он этим доказывает, что туп и ограничен. Он достоин смерти, если уж сознание его не ведает голода познания, не чувствует наслаждения от раздумий, от поиска истины и созерцания. Если его не интересует жизнь – любая, пусть даже и наихудшая, – он не заслуживает даже жалости. Если он заменил себе познание как цель жизни некоей другой целью, он глупец, а его несчастье не может вызвать во мне сожаления, поскольку оно вне разума».

Богна не полностью разделяла мнение отца, но решила использовать все, что могло отвлечь Эвариста от отчаянного шага.

А кроме того, следовало раздобыть деньги. Если господин Валерий решится купить ее часть Ивановки, дело будет решено. Деньги придут немедленно, формальности она уладит позже. Правда, таким образом она лишится своей небольшой ренты, ну и пусть. Неприятнее казалось лишиться последнего клочка земли, который остался в их семье. Правда, она сможет все так же бывать в Ивановке, но уже только как гость. Ну и господин Валерий никогда не простит ей этой продажи.

«Как это странно, – думала она с горечью, – совсем недавно я уверяла его, что не уступлю ему этой земли».

Но теперь это стало мелочью, которая ни на что не могла повлиять, особенно на главное – на необходимость спасти Эвариста. Только бы господин Валерий согласился купить землю! В противном случае собрать необходимую сумму не представлялось возможным.

Она полагала, что за драгоценности сможет получить самое большее четыре, пять тысяч, за старое серебро, соболью накидку и всякие мелочи – еще столько же. Мебель получится продать лишь отчасти, поскольку остальную они взяли в кредит, а тот не выплачен полностью, ведь Эварист все время его продлевал. Остались еще ссуды. Тетка Сименецкая, Дина Карась, Паенцкие…

И прежде всего – экономия, максимум экономии.

К этому она прибегла сразу. Когда они доехали до станции, заявила Стефану, что поедет третьим классом. Он пытался возражать, но она не отступила. Поезд был почти пуст. Они легко нашли свободное купе. Неприятный запах лака и дезинфицирующих средств наполнял воздух. Только когда вагоны тронулись, в окна ворвался ветерок.

– Когда это случилось? – спросила Богна.

– Мне сложно сказать, – задумчиво произнес Борович. – Но кажется, дней пять назад.

– Боже! Отчего же вы не сообщили мне сразу?

– Генеральный директор Яскульский известил меня только вчера утром. Я поговорил с Эваристом и тотчас выехал.

– Я не в упрек вам, господин Стефан, напротив, я очень, очень вам благодарна. Вам же до этого нет никакого дела… Правда, две ночи в вагоне…

– Госпожа Богна! – произнес он с упреком.

– Но ведь куда проще было бы отбить телеграмму.

Он поднял на нее глаза:

– Телеграмму?

– Правда, – кивнула она, – хватило бы написать: вам следует сейчас же приехать.

– Прошу прощения, но откуда же я мог знать, что… вы, узнав, в чем дело, вообще захотели бы приехать? – произнес он с напором.

Она удивилась:

– Но ведь это и так понятно!

– Не настолько уж… – улыбнулся он иронично. – Я не шпионил за вами, но уж простите мою откровенность, ни для кого не было секретом, что этот господин… изменял вам, что вы были близки к разводу, что у вас в любом случае нет причин особенно сочувствовать своему мужу…

– Господин Стефан, но не тогда же, когда с ним случилась беда!

– Такая вот беда, – подчеркнуто произнес Борович.

– Ах… вы об этом.

Борович пожал плечами и отвернулся к окну. Богна задумалась. И правда, Стефан имел право сомневаться, захочет ли она спасать Эвариста. Он ведь не знал об их отношениях.

«Меня он тоже не знал», – подумала Богна.

Но теперь она и сама удивилась, что у нее не возникло никаких сомнений. От нее ведь только и зависело спасение Эвариста, его доброе имя, освобождение его от моральной и материальной ответственности. Она трезво оценивала положение. В лучшем случае – бедность и тяжелый труд, полный уход из общества, возможно, даже остракизм. Она понимала это с самого начала. Ей придется остаться подле человека, которого она уже не могла уважать, которому не могла доверять, которого необходимо… стыдиться.

Мысли Боровича, похоже, шли сходным путем, поскольку он сказал:

– Я о том, госпожа Богна, что я даже на миг не предполагал, едучи в Ивановку, что вы так отреагируете на эту новость. Вот я о чем. И если я решил сообщить вам лично, то лишь поскольку боялся, что излишняя прямота повредит вашему нынешнему состоянию. Позволите ли… говорить искренне?

Он был возбужден и едва контролировал подергивающиеся мышцы лица.

– Прошу вас, – сказала она спокойно.

– Так вот, я знаю вас долгие годы и знаю, что вы презираете – или скорее презирали – всяческую грязь, мерзость… Как же я мог допускать, что вы захотите добровольно в эту грязь нырнуть?… Нет, ничто вас не заставляет это делать! Он испортил, разбил вашу жизнь! Оскорбил вас уже тем, что позволил себе прикоснуться к ней, обесчестил своими изменами. Ничего, кроме обиды и позора, он вам не дал, а в конце сделал из вас еще и жену вора!..

– Господин Стефан! – воскликнула она. – Проявите же ко мне немного милосердия!

– Не могу, не могу! – взорвался он. – Это ужасно! Я не понимаю, не хочу понимать!

– Он мой муж.

– Он мерзавец!

Она взяла его за руку и проговорила с напором:

– Вы имеете право так его называть, но, господин Стефан, вы не обязаны присматривать за мной.

Он вырвал руку, вскочил и встал возле окна. Через некоторое время принялся говорить, не глядя на Богну:

– У меня есть обязанности, обязанности приязни. У меня есть обязанность ввести вас в курс дела. Я не могу называть великодушием то, что остается безумием. Вы не имеете права терять саму себя. Я еще понял бы намерение помочь ему материально, хотя вы и не должны этого делать. Прошу только подумать…

Он сел перед ней и, судорожно стискивая кулаки, принялся говорить, словно читал затверженную лекцию:

– Я прошу вас на ближайшей станции вернуться. Я поеду сам. Сделаю все, что необходимо. От вашего имени добуду деньги и верну их в кассу фонда. Упакую ваши вещи и отошлю их в Ивановку. Стану ежедневно вам писать. Прошу поверить мне, прошу мне довериться. Клянусь, я сделаю все, чтобы спасти Эвариста. Но пусть он больше не пятнает вас, пусть не осмелится до вас дотронуться! Молю вас, заклинаю своей безграничной приязнью!..

Она встряхнула головой и печально улыбнулась. Насколько же он ее не понимал!

– Нет, господин Стефан, нет. Я не могу так поступить.

– Почему?! Почему?!..

– Я его жена…

– Ах! – вскинулся он.

– Я должна стать матерью его ребенка, – добавила она, – а кроме того, господин Стефан, я его люблю.

Он взглянул на нее с ненавистью и опустил голову.

До конца путешествия они больше не обменялись и словом на эту тему. Борович сидел мрачный, делая вид, что дремлет, Богна тоже не спала. В Варшаву прибыли к восьми. Она еще раз горячо поблагодарила Боровича и отправилась домой пешком.

Дверь открыл лакей, заспанный и полуодетый.

– Хозяин уже встал? – спросила Богна.

– День добрый, госпожа, как хорошо, что вы приехали, потому как мы тут уже…

– Мой муж еще спит?…

Слуга оглянулся бессильно.

– Где он? – испугалась Богна.

– Его арестовали, – выдавил он.

– Что?! – крикнула она.

В этот миг подошла Ендрусь и сразу расплакалась. Целовала Богне руки, повторяя:

– Моя бедная хозяйка, моя несчастная… моя бедная…

– Когда его арестовали?

– Вчера в полдень… Такое несчастье.

Перебивая друг друга, они принялись рассказывать. Богна уселась на стул и стискивала зубы, чтобы не разреветься при них, чтобы прийти в себя. А дело было так: пришли двое в гражданском и комиссар, посадили его в такси и уехали. Позволили хозяину собрать немного белья, но не разрешили ни звонить, ни писать. Хозяин очень злился, а сторож и лифтовый, которые вышли на улицу, слышали, как комиссар приказывал шоферу ехать в следственное управление.

– Оставьте меня одну, – тихо сказала Богна.

Несколько минут она сидела неподвижно, потом встала, без единой мысли прошла через всю квартиру и остановилась подле телефона.

– Нужно действовать, нужно действовать, – повторяла она вполголоса, словно заставляя себя сосредоточиться.

Арест еще не означал тюремного заключения. Не следовало терять надежды. Прежде всего, нужно поговорить с Яскульским. Да, она ведь для того и остановилась у телефона.

Соединилась с управлением фонда.

– Могу ли я поговорить с генеральным директором Яскульским?

– А кто его спрашивает?

– Это Богна Малиновская…

– Ах… я проверю, подождите, пожалуйста.

И только теперь ее поразило звучание собственной фамилии. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу. Естественно, в фонде все знают.

«Боже, Боже… как же это страшно», – с этой мыслью она оперлась о стену. Голова кружилась.

К счастью, в этот момент она услышала голос Яскульского:

– Добрый день, госпожа Богна. Вы говорите из дома?

– Да. Я приехала…

– Знаю от Боровича. Через четверть часа я буду у вас.

– Вы очень добры. Я не хотела вас беспокоить. Может, я…

– Нет-нет, – перебил ее он. – Я бы предпочел подъехать.

– Хорошо, – опомнилась она. Появление ее в бюро могло скомпрометировать генерального.

– Сейчас я буду, – закончил Яскульский.

И правда, она не успела умыться, как он приехал. Выглядел потрясенным, долго целовал и пожимал ее руки. Потом начал рассказывать. Все было хуже, чем представил ей Борович. Оказалось, что во время ревизии кассы Эварист, желая, как видно, спастись, зачем-то предоставил расписки, которые, увы, оказались фальшивыми. Потому его арестовали. Но существует возможность исправить эту фатальную ошибку. Только необходимо тем персонам, чьи расписки оказались подделаны, уплатить полную сумму. Можно надеяться, что они согласятся заявить, будто уполномочили директора Малиновского расписаться от их имени, например, как приватные его знакомые. Он же, вместо того чтобы выписать документы на себя, поставил их фамилии. Не подделывал, просто ошибся.

– Я разговаривал с этими господами, и мне показалось, что они согласятся.

– Боже… Боже, – плакала Богна.

– Хуже всего то, что вся сумма – это почти семьдесят тысяч. Точнее, шестьдесят семь тысяч четыреста двадцать злотых. И их нужно выплатить самое большее за три дня. Естественно… если вы вообще захотите и сможете.

– И тогда… его освободят? – дрожащим голосом спросила Богна.

– Полагаю, что да. Лично я сделаю все, что в моих силах. Вы ведь знаете, что ради вас я готов на многое. Но я не думаю, что в нынешнем его положении моей помощи хватит. Нужно прежде всего получить согласие потерпевших и нажать на рычаги в министерстве внутренних дел. Если не ошибаюсь, у господина Малиновского были там серьезные связи.

Богна тоже рассчитывала на это, однако ее ожидала одна неприятность за другой. Те господа, с которыми дружил Эварист, или вообще не желали ее принимать, или разводили руками в знак своего бессилия. Наконец, поздно вечером благодаря вмешательству Сташека Карася она получила разрешение прокурора на десятиминутный разговор с Эваристом завтра утром. Но воспользоваться им не смогла – куда важнее было договориться с потерпевшими.

Эти разговоры, ожидание в прихожих, необходимость вставать перед людьми, обманутыми ее собственным мужем, были для Богны хуже пытки. На нее смотрели с подозрением и неприязнью, совершенно не сдерживаясь, бросали досадные слова. Однако в большинстве случаев соглашались довольно легко. Этим людям требовались деньги, и обещания немедленной выплаты хватало, чтобы заручиться их великодушием. Они не желали ждать, а процесс мог затянуться на несколько месяцев.

Все едва не разбилось о решимость и упорство одного из них, доктора Фальчинского. Тот принял Богну очень невежливо. Не только не подал ей руки, к чему она, впрочем, уже привыкла, но даже не указал ей на стул, хотя видел, что ей трудно стоять. Выслушав просьбу, он сказал:

– Я этого не сделаю. Мерзавцев надлежит наказывать. Я вообще удивляюсь вашей наглости: прийти к уважаемому человеку с такими предложениями. Он должен понести самое серьезное наказание. Слишком уж много мерзости развелось на свете. И я буду последним, кто приложит руку к тому, чтобы вытаскивать из клетки подобных пташек.

Плача, она снова принялась его просить, убеждать, что муж ее вовсе не плохой человек, просто оказался под дурным влиянием, что даже худшие преступники заслуживают капли милосердия, что он и так понес ужасное наказание…

– Прошу вас, – прервал ее доктор. – Я бы признал вашу правоту, если бы такие случаи были редкостью. Но нынче мир переживает просто эпидемию мошенничества, злоупотреблений, воровства и взяточничества в общественных местах. Раньше, когда общественное мнение зависело только от мужчин, в подобных случаях использовали исключительные средства и зло уничтожалось на корню. Нынче, когда в общественную жизнь вошли вы, женщины, вы с легкостью и без меры апеллируете к так называемой гуманности, потому что женщины довольно равнодушны к вопросам этики. И наступило ослабление моральных сил, а я к такому ослаблению не стану прилагать руки. Вы меня понимаете?

Что ей было понимать?… Она спасала этого несчастного. Естественно, он поступил дурно, поступил мерзко, совершил позорное деяние, но ведь всегда был честным человеком… Она должна его спасти! Любой ценой, даже ценой величайших унижений!..

Прямо от неуступчивого доктора она отправилась к госпоже Карась, чей брат, граф Шимон Доброецкий, был куратором госпиталя имени Доброецких, где доктор Фальчинский исполнял обязанности директора.

Старушка приняла Богну со слезами на глазах. Она уже знала обо всем и снова принялась уговаривать Богну развестись с Эваристом, однако признала, что того следует вытащить из тюрьмы, и пообещала обратиться за помощью к брату.

Богна, забегавшись и не чувствуя под собой ног, не имела даже времени заскочить домой. Она то и дело звонила из города, чтобы узнать, нет ли известий из Погорцов. Когда позвонила в семь, оказалось, что приехал какой-то мужчина. Она вернулась как можно скорее. В прихожей, с узелком из красного платка на коленях, сидел старый белорус, который с молодых лет служил у господина Валерия загонщиком.

– Слава Исусу, – встал он. – Я туточки письмо вам привез.

Она разорвала измятый конверт. Внутри был листок:

Я могу купить твою часть Ивановки. Даю за нее сорок тысяч. Если ты согласна, вручи посланнику подтверждение. Он выплатит тебе надлежащее. Формальности реши в течение недели со Стефаном. Со своей стороны я решительно советую тебе оставить эту глупость. Лишиться земли, то есть непреходящей ценности, самого важного в мире – это полная глупость. Подумай и откажись.

Валерий Погорецкий

– Деньги у вас с собой? – поспешно спросила она.

– Конечно, со мной, госпожа.

– Погодите.

Она быстро написала согласие и расписку. Пересчитала деньги и отослала старика на кухню.

– Вас покормят, а когда вернетесь в Погорцы, скажите хозяину, что я очень его благодарю и что напишу ему позже.

Она и правда была безмерно благодарна господину Валерию, хотя и знала уже, что полученная от него сумма куда меньше требуемой.

Следующий день прошел в оплате возмещений. К каждому из обманутых ей снова пришлось явиться лично, не исключая и доктора Фальчинского, который под давлением своего начальника все же согласился на полюбовное решение проблемы.

Одновременно она занялась продажей украшений, серебра и мебели. Из-за слишком большой спешки получила, естественно, едва ли половину цены. Квартира после нашествия торговцев стояла почти пустая. Пришлось уволить слуг. При прощании с Ендрусь она расплакалась, но что было делать?… В нынешних обстоятельствах она даже мечтать не могла о том, чтобы иметь собственную квартиру. Когда стемнело, она приказала перенести в двуколку несколько чемоданов и отправилась в небольшой отель на Вспульной, где сняла комнатку за четыре злотых в день. Могла бы, конечно, переехать к кому-то из родственников, однако приходилось считаться с тем, что сейчас, когда несчастье Эвариста вот-вот станет всем известно из газет, его там наверняка не станут принимать, а ведь именно в нем и заключалось дело. В этой комнатушке ему, конечно, будет неудобно, однако они всегда будут вместе.

Труднее всего было со ссудами. Для покрытия полной суммы не хватало еще почти восемнадцати тысяч. И тут снова пришлось обратиться к семье.

Она начала новое паломничество по родным и знакомым. Увы, почти все выехали на лето. Тетка Сименецкая сидела в Вихе, госпожа Мирская – на Волыни, Дина – в Шенгене, а у Паенцких было так плохо с наличностью, что они и сами искали, где взять в долг. Наконец она сумела собрать почти десять тысяч, при этом две одолжила у доброй Ендрусь. Большую часть требуемого она покрыла, но не могло быть и речи об освобождении Эвариста до того, как она выплатит полную сумму. Тогда она вспомнила о его кузене, Феликсе Малиновском. Не было другого выхода, пришлось ехать во Львов. В результате она во второй раз не сумела воспользоваться разрешением на свидание с мужем, только прислала ему белье и еду. Хотела передать еще и письмо, но на это согласия не получила.

«Что ж, – думала она. – Мое дело сейчас важнее».

А ехать пришлось лично, поскольку, хотя она и могла попросить об этом Боровича, Мишеньку, Дору Жуковецкую или кого-то другого, настолько же дружественного к ней, зная, что не встретит отказа, это казалось ей неправильным. А кроме того, получить у Феликса эти восемь тысяч было крайне необходимо. Она не сомневалась, что сумеет его убедить, хотя и знала, что Феликс нелюдим и не слишком-то расположен к сантиментам.

После бессонной ночи в вагоне она чувствовала себя разбитой и настолько уставшей, что с трудом могла собраться с мыслями. Узнав от горничной, открывшей ей дверь, что «господина профессора дома нету», она чуть не расплакалась.

– Но он не выехал из Львова?

– Нет, он на прогулке. Может, вы подождете?

– Подожду.

– Тогда прошу сюда, в салон. А как мне доложить, когда хозяин вернется?

– Скажите, – заколебалась Богна, – что… что это жена Эвариста.

– Слушаюсь.

Богна села и осмотрелась. Большой салон с тремя окнами был полон мебели, аккуратно накрытой чехлами из белого полотна. Картины на стенах, люстра и лампы тоже были закрыты. Вдоль стены лежал свернутый ковер. Выглядело это как склад мебели.

Вдруг в комнату вошла симпатичная девушка-подросток в коротком синем платье. Ее круглое личико и большие карие глаза выражали интерес и едва скрываемое веселье.

– Простите, хочу представиться, – сказала она спокойно. – Я – Казя. Мамочка еще одевается, а папочка гуляет. Ах, какая вы милая! Я даже не думала… – Она смело протянула руку Богне и добавила: – Я ведь должна говорить вам «тетушка», но вы слишком молоды и красивы для такого тяжелого титула. Правда?

Богна слабо улыбнулась.

– Не думала, что вы… что ты такая большая. Эварист рассказывал о тебе как о ребенке.

Девочка надула губки:

– Ах, дядя был тут в прошлом году, а кроме того, он такой важный, что без палки и не подступись. Можете себе представить: хотел, чтобы я ему руку целовала! Знаете, что я сказала? Сказала так: «Пусть дядя этого от Пшиемской требует».

Она рассмеялась, но тут же замолчала, как видно, поняв, что ляпнула глупость.

– Знаете… он немного волочился за той актриской. Думаю, вы должны его крепко держать в узде.

Богна подумала: «Тут еще ни о чем не знают». Но в этот момент Казя выпалила:

– А теперь уважаемый дядюшка сидит?… Славная история. Мамочка утверждает, что давно это предвидела. Но мамочка всегда предвидит, только когда что-то случится. Дедушка говорит, что мама – это Пифия с вышедшим сроком годности, или как-то так. Скажете мне, что он там, собственно, устроил?

– Мне неприятно об этом говорить, дорогая.

– О, прошу прощения, извините. Я и правда неделикатная. Это глупое любопытство. Наверняка кажусь вам мещаночкой. Я знаю, что вы из аристократии. Мама говорила, что такого стыда перед своей семьей вы не вынесете, мол, это результат того, что вы вышли замуж бог весть за кого, но это она уже говорила назло папочке. Прошу прощения. Вы на меня не обижаетесь?…

– Нет, милое дитя, с чего бы?

– А можно вас поцеловать?

Богна обняла девочку и крепко ее поцеловала. Вдруг она поняла, что через несколько месяцев у нее самой будет ребенок.

– Но жаль, что вы жена дяди, – покачала головой Казя. – Он какой-то такой… Не знаю…

Дверь открылась, и в комнату вошла невысокая полная блондинка старше сорока. Крепдешиновый розовый халат тесно обтягивал ее обильные формы. Волосы ее были недавно завиты, а выражение лица казалось трагичным.

– Дорогая моя, – начала она громким патетическим шепотом, – дорогая моя! Как же больно, что приходится приветствовать вас в моем доме в такой момент и при таких обстоятельствах…

Обеими пухлыми ладошками она сжимала руку Богны.

– Такое несчастье, такой позор, – продолжала дама. – Прямо стыдно людям на глаза показываться, если бы еще Феликс не ходил с ним везде по городу… Простите, – добавила она чуть небрежно, – за этот беспорядок, но я не ожидала вас…

– Это я прошу прощения за неожиданное вторжение.

– И в каком же отеле вы остановились? – спросила жена Феликса.

Богна поняла послание: похоже, на гостеприимство в этом доме ей рассчитывать не приходится.

– Ни в каком. Я тут всего на несколько часов. В три отходит мой поезд в Варшаву.

– Как же это возможно! Так ведь и здоровье можно потерять! Ох, боже, что мы терпим от наших мужей, – заломила она руки. – Скажу вам: думала, меня удар хватит, уж простите. С того самого дня не могу успокоиться. Правда, мне не в чем упрекнуть своего мужа… Такой видный человек… уважаемый… Но что тут можно знать наперед? Верно?… Они все же родня, кузены. Между нами, мы обе совершили мезальянс. О нет, дочери своей я ни за что не позволю выйти за бедного человека. Если кто-то с детства не жаловался на недостаток чего бы то ни было, то и позже никакие чудеса его не искусят. Но что же случилось? В газетах разместили только короткое сообщение.

Богна печально улыбнулась.

– Прошу мне простить, вы ведь прекрасно почувствовали, как мне неприятно говорить об этом деле.

– И много ли денег пропало?

– Шестьдесят с небольшим тысяч.

– Матерь Божья! И он все прогулял?… Вот так времена, моя дорогая! Я думала, что он взял миллион, может, два, что хотел себе будущее обеспечить. Но я всегда говорила, что этот Эварист – человек несерьезный, да, уж простите, но несерьезный он человек. Такой стыд!.. Прошу прощения, наверное, вы еще не завтракали?…

– Спасибо. Я не голодна.

– Матерь Божья! О чем я только думаю! Казя! Пойди-ка прикажи готовить завтрак… Погоди… И пусть подадут сюда, знаешь, фарфоровую в крапинку… Погоди… Не сумеешь, я сама устрою. Пока что развлеки госпожу.

Еще раза три извинившись, она наконец вышла, а Богна вздохнула с облегчением. Напротив сидела опечаленная Казя.

– Взрослые такие смешные, – сказала она. – Вот как детям не стыдиться родителей?

У Богны сжалось сердце: а ее ребенок тоже однажды так скажет?… Нет, невозможно. И вдруг она поняла, что отцом этого ребенка будет Эварист. Перед глазами ее кружили разноцветные пятна. Она стиснула зубы, чтобы не расплакаться.

– Мне кажется, – продолжала Казя, – что с течением времени люди становятся такими глупыми, толстокожими… мелочными… И потому смешными. А вы не такая. Боже, как бы я хотела иметь такую мать, как вы!

– Дорогое мое дитя, – Богне на глаза навернулись слезы, – откуда же тебе знать? Мы почти незнакомы…

– О, я это чувствую.

– А кроме того, твоя мама вовсе не глупая и не смешная. Она наверняка очень тебя любит. Это неправильно, что ты ее стыдишься.

– Я ее тоже люблю, но меня раздражает, что она не видит, насколько она смешна.

– Видишь, значит, ты ее любишь.

– Можно любить даже тех, кто этого недостоин. Папочка говорит, что вы любите дядю Эвариста. Даже сам дядя это говорил. А я ему прямо в глаза: «Ну да, это еще одно доказательство, что любовь слепа». Он ужасно рассердился и назвал меня наглой соплячкой, сказал, мол, невесть что из меня вырастет. Такого сенатора из себя строил, а сам чужие денежки… – Она сделала жест, словно что-то ссыпала себе в карман. – Я никогда не выйду замуж. Бр-р!.. Вообще не стоит с мужчинами связываться. Так, легкий флирт, роман, но без близости…

– Казя! Если бы ты знала, какие глупости говоришь!

– Отчего же глупости?… Потому что раньше такого не бывало?… Так это вовсе не доказательство. Радио и самолетов тоже когда-то не было. А как представлю себе, что получу такого мужа, как папочка, дядюшка или кто-то из приятелей папочки, – так просто мне…

Она замолчала и прислушалась. В прихожей стукнула дверь и раздалось громкое пыхтение, потом донеслись звуки негромкого разговора, и в салон вошел Феликс Малиновский.

Он пополнел, округлился и еще сильнее облысел. Встав на пороге, произнес спокойно, но резко:

– Казя, прошу тебя, ступай к матери. Ты тут не нужна.

Девочка с иронией взглянула на Богну, извинилась и вышла. Только когда дверь за ней закрылась, господин Феликс молча поприветствовал Богну, кашлянул снова и уселся напротив с каменным спокойствием на лице.

– Вы приехали…? – спросил он.

– Я приехала к вам. И вы уже знаете, верно?

– Однако я попросил бы вас рассказать подробности этой страшной истории, которая отобрала у меня несколько лет жизни, – наморщил он лоб.

Богна коротко изложила суть дела.

– Да-да, – кивал он. – Его вина несомненна. Что ж… но и вы… хм… несете ответственность… Жили вы не по средствам. Это может себе позволить лишь тот, кто обладает большим достатком. Землей, домами, капиталом… Да… Следовало его сдерживать. Но случилось как случилось. Он обесчестил доброе имя, на котором, скажу я вам, и пятнышка не было, ни малейшего пятнышка. Меня весь Львов знает, да и Краков. Знает и уважает. А теперь я должен краснеть. Да, не по средствам жить… это величайшая ошибка. И что вы намерены делать?… Мне жена говорила: вы должны с ним развестись?… Очень справедливо. Я узнавал тут у одного адвоката – за такие растраты он получит три года точно.

– Пока что я ни о чем подобном не думала, господин Феликс, – перебила его Богна. – Думаю только о спасении Эвариста.

– Как это – о спасении?

– Благодаря доброте некоторых людей можно его спасти. Нужно только выплатить всю недостающую сумму.

– Сколько?

– Шестьдесят семь тысяч.

– Фью! – присвистнул Феликс. – Серьезные деньги.

– Потому-то я вас и прошу. Большую часть я уже выплатила…

– Значит, не все он спустил?

– Увы, но у меня был участок земли, за который я получила сорок тысяч, а кроме того, продала свои драгоценности, серебро, взяла в долг… И мне не хватает еще восьми-девяти тысяч. Меня уверили, что Эвариста сразу же освободят и дело закроют.

Господин Феликс искусственно рассмеялся:

– Вы и правда, уж простите меня, легкомысленная женщина. Значит, вы лишились всего, взяли в долг – и ради чего? Ведь его все равно уволят с должности и никуда не возьмут. На что вы станете жить? Как возвращать долги?… Похвально, конечно, с вашей стороны и благородно, не стану возражать, но – ради чего?…

– Он мой муж, и я не могу оставить его без помощи. Считаю это своим моральным долгом.

– А я не признаю моральных долгов по отношению к растратчикам. Советовал бы и вам не лезть в это дело. Я вот его видеть не хочу и на порог не пущу. Так меня обидеть!

– Не стану спорить, вы имеете право сурово его осуждать, хотя я верю, что случилось это не по его злой воле, а из-за отсутствия рассудительности, из-за слабости характера, из-за того, что он поддался дурному влиянию. Но я надеюсь, что в любом случае вы захотите поучаствовать в спасении Эвариста.

– Я?… Я?… Да я пальцем о палец не ударю!

Она принялась его убеждать. Использовала все аргументы, какие только могла. Ведь речь шла о сравнительно небольшой сумме. Однако господин Феликс остался непоколебим:

– Полагаю это бессмысленным мотовством, – повторял он.

После долгих уговоров он заявил:

– Да и… кто мне сможет пообещать, что Эварист эти деньги отдаст?

– Я вам обещаю.

– Я вам верю, но хочу спросить: с каких таких средств?

– Стану работать, для Эвариста какая-то должность найдется.

– Не думаю, но вам я могу поверить. Я не располагаю наличностью… Хм… Дам, сколько смогу.

Он вышел в соседнюю комнату, а потом вернулся с банкнотой в пятьсот злотых и листком бумаги.

– Хочу получить с вас расписку. – Он положил перед ней листок и перо. – Полностью, фамилия и имя.

– Всего пятьсот! – вырвалось у нее.

– Я не могу разбрасываться состоянием своих детей, – с достоинством ответил господин Феликс. – Времена тяжелые, а игра не стоит свеч.

Она с таким удовольствием отложила бы банкноту и вышла бы не прощаясь! Но не имела права этого сделать. Богна подписала бумагу, обещая себе, что этот долг она отдаст раньше прочих, даже раньше, чем Ендрусь.

Спрятав деньги в сумочку и увидев, что Феликс не садится, а стоит в ожидающей позе, она вскочила:

– Спасибо вам и до свидания.

– До свидания. Всех нас этот дурак обидел. Желаю счастливой дороги. До свидания. Целую ручки.

В прихожей мелькнуло кругленькая мордашка Кази. Богна же быстро сбежала по лестнице и пешком отправилась на вокзал. Там выпила стакан молока, съела булку и, попросив кельнера, чтобы вовремя ее разбудил, задремала в кресле.

Сон, однако, не придал ей сил, как и дрема в вагоне. Она приехала в Варшаву смертельно уставшей, но на отдых не было времени. Сперва она послала Эваристу пакет с едой, потом нужно было искать деньги. У знакомой швеи одолжила еще тысячу, Мишенька отыскал ей какого-то Файнцина, ростовщика, который согласился дать семь тысяч под десять процентов ежемесячно при условии, если она представит двух серьезных поверенных. С поверенными было уже проще. Профессор Шуберт поставил свою подпись, вторую – Сташек Карась.

«Через месяц, когда вернется тетя, – рассчитывала Богна, – отдам долг ростовщику».

Наконец все было урегулировано. Яскульский сдержал слово: лично побывал у министра и получил его согласие на закрытие дела. Госпожа Карась решила проблемы в прокуратуре, а Богна – в министерстве внутренних дел.

В полдень она приехала в следственный комитет, имея на руках все бумаги. В грязной тесной комнатке она ждала решения оставшихся формальностей. Наконец привели Эвариста. Богна представляла, что увидит его сломанным, согбенным, с небритым лицом и в испорченной одежде. Поэтому, когда он вошел вполне свежий, с улыбочкой на губах и с рукой в кармане, она испытала некоторое разочарование. Не могла понять отчего, но ощутила странную обиду.

Эварист непринужденно приблизился к ней и поприветствовал с таким лицом, словно ничего и не случилось. Она впервые поняла, что ей стыдно рядом с ним. Не могла поднять глаз, чувствуя на себе взгляды полицейских и нескольких человек, которые, как и она ранее, ожидали здесь. Тем временем Эваристу пришлось расписаться за возвращенные часы, портмоне и прочие мелкие предметы, при этом он перешучивался с чиновником. Богна сцепила зубы, чтобы не расплакаться.

– Ну, пойдем же из этого пристанища, – услышала она над собой его голос.

По лестнице они шли молча, на углу сели в такси.

– Что ты такая печальная? – спросил он.

– Так просто… и я не печальна…

– Ты осунулась. Должно быть, беспокоилась обо мне? Да? – Он наклонился и хотел ее поцеловать.

Она осторожно, но решительно отодвинулась. Не вынесла бы сейчас его ласк.

– Перестань, – сказала она. – Мы на улице.

– И что с того?… – Пожав плечами, он добавил с горечью: – Хорошо же ты меня приветствуешь.

– Эв… – начала она. – Эв, разве ты не понимаешь…

– Чего?

– Я слишком много… страдала.

Он сухо рассмеялся.

– Что ты говоришь?… Чудненько! Она, значит, страдала. Я в тюрьме сидел, приходилось спать на жестких нарах, есть баланду, выносить отвратительное отношение к себе, а теперь я узнаю, что это не я страдал, а она!

Водитель оглянулся, и Богна прошептала:

– Не говори так громко.

Он пожал плечами и замолчал.

– Куда мы едем? – спросил он, когда машина повернула к Вспульной.

– Домой.

– Значит, ты продала квартиру?

– Да. Поселилась в небольшом отеле.

Она расплатилась с водителем, и они поднялись наверх.

– Комнатка и правда маленькая, – сказала она. – Но сейчас нам и на нее не хватит.

– Клетка, – сказал он.

Выглянув в окно, из которого был виден похожий на колодец двор, он уселся на кровать, пробуя пружины матраса, потом на клеенчатую софу, после чего махнул рукой:

– В любом случае, удобнее, чем на нарах.

– Ты не голоден? – спросила она.

– Нет.

– Может, тебе нужно помыться? Дальше по коридору есть душевая.

– Приму душ вечером. – Закурив, он сказал: – Сейчас мне нужно выйти. Должен встретиться с одним мужиком. А он всегда бывает «У Клеща» между часом и двумя.

– Где?

– «У Клеща», в кондитерской. Я должен отдать ему это. Ты не поймешь, потому что написано специальным шифром.

Он показал Богне кусок серой бумаги, свернутый в тонкий рулончик.

– Что это?

– Малява, важная малява. Читала ты об скандале Мищаковского?

– Нет.

– Как это? – удивился он. – Ты не читала о Мищаковском, который создал кредитное бюро? То, которое обставили на двести тысяч?

– Эв, как ты выражаешься?

– Ах, моя дорогая, а не все ли равно?… Так вот, представь себе, я сидел вместе с этим Мищаковским. Вот же голова! Ну! Первоклассный мужик. Ничего не смогут доказать против него. Каждая мелочь отработана. Его уже шестой раз берут, а он всегда выкручивается. Адвокатом мог бы стать: весь криминальный кодекс и процедуры наизусть знает. Ничего ему не сделают. Со всех сторон у него схвачено.

Говорил он с оживлением, граничившим с удивлением. Богна в первый момент не могла его понять, но постепенно ее охватил ужас. Она не узнавала Эвариста. Это был другой человек. А может, и не другой, может, все тот же, но только теперь проявилась его истинная сущность?… Нет, нет, это было бы ужасно. У него просто слабый характер, он слишком подвержен внешним влияниям. Несколько дней, проведенных среди преступников, опасно отразились на его впечатлительной психике. Но это пройдет, должно пройти. Нужно, чтобы он понял, насколько отвратительно его отношение к подобным вещам, ему нужно помочь стряхнуть грязный налет. Она ведь верила, была убеждена, что на самом деле он хороший парень, а главная его вина – легкомыслие и какая-то детская жажда жизни. А остальное – это дурные внешние обстоятельства, и только. Нужно его воспитать, как ребенка, нужно заботиться о нем…

– Такой вот Мищаковский не погибнет, – продолжал Эварист. – Если бы только я знал его раньше! Фью!.. Знаешь, можно было так все провернуть, что они и через три года ничего бы против меня не доказали. Я рассказал ему все. У меня глаза открылись, когда он принялся составлять разные комбинации. У него и самого была похожая история в одном акционерном обществе, и ничего ему не сделали, а он их тысяч на сто нагрел…

– Эв, – прервала она его холодно, – ты ведь отдаешь себе отчет, что ты говоришь вещи… отвратительные? Знаешь ли, как это пахнет?… Что с тобой случилось?… Ты восхищаешься грязью и мерзостью. Подумай только, остановись на миг.

– И что же я такого сказал? – спросил он с невинным лицом.

– Ты же не мог потерять морального чувства! Разве ты не понимаешь, что в твоем восхищении этим мошенником есть нечто гадкое?

Она пыталась вложить в свой голос как можно больше отвращения, самого категорического неприятия.

Эварист смешался, слегка покраснел и обронил свысока:

– Ну… ничего не доказали…

– И что с того?!

– Ничего. В любом случае, я не восхищаюсь им, он просто интересует меня как… типаж.

– Но это типаж, который у всякого честного человека должен вызывать отвращение! Это же профессиональный преступник.

– Но…

– Слушай, Эв. – Она решила поставить вопрос резко. – Слушай, Эв, ты ведь сам совершил дело ужасное, подлое, отвратительное! Ты уничтожил свое доброе имя, свою карьеру, скомпрометировал собственную семью и меня. Ты… ты понимаешь, что всякий может назвать тебя… преступником?…

– Хорошие же вещи ты мне говоришь, – закусил он губу.

– Я говорю тебе правду. Жестокую правду, потому что вижу, что ты ее не замечаешь. Но я уверена, что ты не таков, что ты чувствуешь отвращение к своему легкомысленному шагу, потому что он случился лишь из-за минутного помрачения. И ты посвятишь всю свою жизнь, чтобы вернуть себе честное имя, испытывая угрызения совести. Подумай, Эв, какая огромная пропасть отделяет тебя от того мошенника, о котором ты рассказывал! Эта пропасть – твоя совесть, которой у того давно уже нет. Это твой стыд! Если бы ты знал, какой тернистый путь мне пришлось пройти, чтобы добиться твоего освобождения! Если бы ты знал, какие слова мне пришлось выслушать молча и покорно, какие обиды вынести!

– Проклятие! – выругался он и вскочил. – Скажи мне, от кого именно, и я пойду и, черт побери, зубы ему выбью!

– С чего бы? Они ведь были правы!

– Боже… Боже… – застонал он и сел, скорчившись, в углу.

У Богны сильнее забилось сердце. Она смотрела на него, преисполнившись беспокойством и надеждой.

«Бедное, слабое дитя, – думала она. – Что же с ним случится, если я уйду от него, если покину его теперь?… Это слишком жестоко, это все равно что подтолкнуть его к пропасти».

И вдруг она заметила: зачем она убеждает себя в необходимости оставаться с Эваристом, если даже не думала о том, чтобы его покинуть?… Да, не думала, по крайней мере, не думала осознанно… Потому что не должна была вообще задумываться над такой возможностью. Ее несомненная обязанность – спасти его, дать ему моральную поддержку. Пробудить в нем потребность справиться с виной, потребность изменить собственную природу… Это ее обязанность. И она знала, что обязанность эту она выполнит, как знала и то, что это едва ли не выше ее сил. Она принимала эту тяжесть на себя, а ведь не сомневалась, что усилие и труд принесут ей в лучшем случае просто радость. Она смотрела на склоненные плечи Эвариста, на то, как уперся он локтями в колени, на его поникшую голову, смотрела с болью и милосердием, даже с сочувствием, но и с глухой пронзительной печалью. Она любила этого человека, а он убил ее любовь.

Когда же это случилось?… Когда она его разлюбила?… И почему?… Как же непросто понять, как сложно описать точно… Может, как раз в этот момент, а может, когда она стояла с отцом на холме и думала о своей роли сосуда, хранящего искру жизни, может, когда Борович привез страшную новость, а может, в грязной тесной комнатушке, в которую он вошел с улыбкой, сунув руку в карман… Впрочем, это было уже не важно. Она его разлюбила. И вот в сознании ее стали просыпаться настойчивые мысли. Воспоминания, старые обиды, сомнения, протесты, которым она не давала голоса два года, хорошо спрятанные чувства, которым она запрещала облекаться даже в подобие слов. А теперь они вырвались на свободу и теснились в ее голове. Разливались чернотой и горечью, требовали, чтобы она ударила себя в грудь и крикнула: «Я обманывала себя, намеренно закрывала глаза на его пустоту и низость…»

«Нет, это неправда, – стискивала она кулаки. – Я любила его таким, каким он был. Я не знала, что он окажется другим. Ведь я ничего не придумывала. Я знала его дурные стороны, понимала собственную потребность в любви. Это не было самообманом…»

Не думать об этом, только не думать! Она не имеет права терзаться своим страданием, своей большой ошибкой, своей судьбой. Нужно, чтобы ей хватило сил на себя и на него, а прежде всего – для той новой жизни, которой она даст начало. Вот главная цель: дать этой малышке физическое и психическое здоровье, создать ей условия для развития. Любой ценой дать ей отца, дом, семью.

Это она ощущала уже не как угнетающую ее обязанность, навязанную прошлым, но как собственное страстное желание.

Эварист все сидел, мрачный и неподвижный. Щеки его слегка обвисли, а под глазами обозначились темные круги.

Она начала говорить, рассказывать историю этих дней, этих ужасных дней. Не жалела обидных слов, не утаивала правду. Намеренно не щадила его амбиции. Она хотела, чтобы в нем появилось чувство вины, чтобы он наконец осознал размер ущерба, который нанес себе и всем близким, чтобы в нем родилось желание раскаяния.

Он слушал, устремив взгляд в пол. Время от времени резко хмурил лоб, потом расплакался.

Она даже удивилась собственному равнодушию: эти слезы никак на нее не повлияли. Она холодно отметила, что это хорошо, что он должен плакать, что в плаче этом есть раскаяние и надежда на исправление. Но когда он встал и, раскинув руки, крикнул: «Я в голову себе выстрелю!», она лишь с иронией улыбнулась – знала, что это комедия, театр. Она ни на миг не поверила его угрозе. И это ее утешило: наконец-то он стал понимать свое положение.

После долгого молчания он отвернулся к окну и спросил:

– Значит, у нас ничего нет?

– Ничего, – ответила она спокойно.

– И твоя рента от Ивановки пропала?

– Естественно.

– Так дешево продала!.. Твоя доля стоила как минимум на двадцать тысяч дороже.

– Я благодарила Бога и за то, что получила сорок. Еще неделя, и было бы поздно.

– Это правда, – согласился он. – Но покупатель должен добавить. Так использовать ситуацию непозволительно даже по закону. Можно обратиться к нему и попробовать. А вдруг он согласится?

Богна не ответила, а потому он спросил:

– Как полагаешь?

– Полагаю, что говорить тут не о чем.

– Еврей купил?

– Нет. Господин Погорецкий.

– Тот дядя Боровича?

– Да. Он оказал мне услугу, и хватит об этом. Пока нужно думать о том, чтобы снять комнату либо квартиру с кухней где-нибудь в предместье. Тут платим четыре злотых в день. Это много. Нас на это не хватит. Кроме того, я должна найти работу. Того, что у меня есть, едва хватит на несколько дней.

Она достала из сумочки портмоне и показала ему, сколько осталось: несколько серебряных и несколько никелевых монет.

– Чертовски мало, – кивнул он.

– И восемнадцать тысяч долга, – добавила она.

– Черт побери… Что ж… я могу… пойду хотя бы камни дробить для шоссе… Хм… Но ведь у тебя есть богатые родственники. Они же не дадут тебе помереть с голоду?… Даже представить себе не могу, чтобы госпожа Сименецкая стала бы спокойно смотреть, как ее племянница живет в эдакой клетушке.

– Но я больше не могу одалживаться.

– Так мы ведь не одалживаем. Они могут просто… помочь.

– Нет, Эв, не рассчитывай на это.

– Почему?

– Во-первых, ты слышал, как меня приняла твоя семья…

– Они свиньи! – взорвался он.

– Дело не в этом, но я не желаю вновь испытывать нечто подобное. А во-вторых, милостыню я не возьму ни от кого.

– Милостыня – сильно сказано, – поморщился он, но больше к этой теме не возвращался.

Пообедали они в небольшом кафе, после чего она отправила Эвариста в отель, а сама пошла искать жилье по объявлениям. После нескольких попыток в городе, где просили как минимум семьдесят злотых, а за использование кухни желали еще и доплату, она принялась искать в предместьях. Выбрать что-то было сложно. В современных доходных домах цены были высоки, а в старых условия были настолько негигиеничны, что она такого и представить себе раньше не могла. Вонючие и тесные лестницы, отсутствие душевых, квартиры тесные, непроветриваемые, полные невыносимых запахов дурной пищи и потной одежды, обмылков и чего-то кислого. Кроме того, везде было много людей. В двухкомнатной квартире обитало по семь-восемь человек из ремесленных семей или мелких чиновников, но все равно хозяева предпочитали сбить их еще теснее, чтобы получить за комнату лишних двадцать-тридцать злотых.

Не найдя ничего подходящего, Богна возвратилась в отель, но, к своему удивлению, Эвариста не застала. Она ждала его час. Наконец он пришел и заявил, что был на прогулке.

– Встретил этого идиота Денхоффа, – добавил он затем. – Вот же свинья! Поклонился ему дважды, а он все делал вид, что меня не видит.

Она хотела сказать: «Тебе такое будет встречаться все чаще», но смолчала.

– Ты была права, когда советовала не связываться с ним. Эдакого богача корчит, но я думаю, что он занимается какими-то скверными делами. Может, шпионит… Свинья…

Она пыталась не слушать его. Почти каждое слово Эвариста наполняло ее печалью и унижением. То, от чего она так долго защищалась, стояло перед ней, лишенное всяческих покровов, яркое, грубое, несомненное: он всегда таким был. Всегда – просто она любой ценой желала видеть его лучшим. В страхе перед собой она не признавалась в совершенной ошибке.

А теперь, когда он обнял ее и поцеловал на ночь, ей пришлось стиснуть зубы, чтобы не крикнуть ему в лицо: «Прочь, прочь! Ты отвратителен! Я тебя презираю!..»

Несмотря на усталость, она не могла уснуть. На узкой и твердой софе было неудобно. На стоящей неподалеку кровати раздавалось мерное спокойное сопение человека, которого она некогда – невыносимо давно – любила, который должен был стать отцом ее ребенка, человека слабого и пустого, которого ей придется спасать, заслонять, не давать скатиться вниз хотя бы ради этого ребенка, если не в память о том старом чувстве.

«Ведь разве не на мне часть вины? – думала она. – Я не сумела создать для него такой дом, в котором он нашел бы счастье. Не сумела настолько сжиться с ним, чтобы стать его поверенной, чтобы вовремя удержать его от дурного шага. Я не привязала его к себе достаточно сильно».

А потом приходила другая мысль: «Как знать, если бы он меня не встретил, нашлась бы другая жена, получше, более ответственная? Может, она не пробудила бы в нем столь безмерные амбиции и эту жажду обладания?…»

Так или иначе, но одно она знала наверняка: ей нельзя уходить от него, нельзя его бросать. Жизнь с ним под одной крышей и правда станет отказом от счастья, но кто сказал, что она заслужила счастье? Она и так несколько месяцев жила в иллюзии счастья. Впрочем, нынче важно лишь то, чтобы младенец, который родится, не пришел в мир вместе с проклятиями родителей; важно дать ему если не тепло, то семью, если не дом, то хотя бы видимость тепла и дома.

«Так что? Играть?… Притворяться?… Обречь себя на бесконечную комедию?…»

А какой же у нее был другой выход?… Естественно, нет ничего легче, чем утром сказать Эваристу: «Я сделала все, что могла. Вытащила тебя из тюрьмы. Но женой твоей я остаться не могу. Не хочу краснеть из-за тебя. Не хочу, чтобы ты меня компрометировал. Кроме того, я совершенно тебя не люблю. Я брезгую тобой и морально, и физически. Оставь меня и делай, что пожелаешь».

Нет ничего легче… Но это было бы жестоко, немилосердно, эгоистично и низменно. Все равно что толкнуть его вниз, отобрать у него единственный импульс, который мог его поддержать, дать ему опору в худшем из несчастий.

«И что я потом скажу ребенку?… Твой отец был слаб и сломан. Сделал ошибку, и его из-за этого затравили люди, а я его бросила, поскольку разлюбила».

Да. Так бы ей и пришлось говорить, потому что это была бы правда.

Богна вытерла слезы и, обняв себя руками, погладила живот мягко и ласково: «Нет, золотко мое, моя жизнь, не бойся, не бойся… Все для тебя сделаю, от всего отрекусь, все вытерплю. В тебе моя награда, в тебе радость и счастье. Увидишь, я начну работать, а отец твой вернется к трудам, люди забудут, простят, ты придешь в мир, а мир станет тебе улыбаться, сладчайшее мое дитя… И никакой обиды не причинит тебе жизнь. Ты будешь светлым, и красивым, и счастливым. Правда, мое дитя, правда?…»

И слезы снова потекли по щекам Богны, слезы страдания и радости, слезы отчаяния и надежды.

Она плакала тихо, и в маленькой комнатке слышалось лишь мерное и беспечное сопение спящего Эвариста.

Глава 5

Борович время от времени поднимал глаза от книжки и поглядывал на брата. Тот вырос и повзрослел, хотя и похудел при этом. Он вроде бы стал выше, более плечистым и гибким, а возможно, так казалось из-за военного мундира. Брат приехал вчера вечером, и они еще не успели обменяться и двумя десятками фраз, а Борович уже понимал, что Генрик почти чужой ему. Собственно, нет, не чужой. Он все так же чувствовал по отношению к нему сердечную привязанность, как и раньше радовался его присутствию и осознанию, что у него есть такой брат. И все же он был несколько скован ощущением самостоятельности Генрика. Не находил уже в нем неопределенности, того парня, которого формировал лично, парня, который скорее представлял собой метафизическую часть воспоминаний о доме и семье – скорее полуреальный объект сантиментов, чем индивид, занимающий конкретное место, тот, кто оценивает и наблюдает. Близость эта не стерлась, но между ними словно бы появилось опасение, что она может исчезнуть, пусть даже сам факт разницы между ними не мог пошатнуть и отменить братские отношения.

Стефан обнаружил это сперва в себе, а потом и в Генрике. Он прекрасно видел, как тот, твердо в чем-то убежденный, старается смягчить свою позицию, не столь резко провозглашать свои взгляды. Но даже эти внимательность и уважение, какие он оказывал старшему брату, возникали не из уверенности, а строились на основе чувств.

И все же разница между ними проявляла себя сама. Часто они начинали говорить о вещах неважных, повседневных, не имеющих значения, но разговор непонятным образом переходил на базовые вещи и важные взгляды. Эти темы, казалось бы, не связанные с основной темой разговора, становились словно бы обоюдной разведкой, исследованием и узнаванием друг друга.

Генрик пришивал пуговицу к мундиру, складывал свои вещи, одевался, Стефан читал книгу, но они то и дело возвращались к беспокоившему их вопросу.

– Если не принимать во внимание состояние твоего здоровья, – начал Стефан, – и если служба в армии не слишком для тебя тяжела, то я не могу понять причин твоего решения.

Генрик закрыл чемодан.

– Видишь ли… Мы, похоже, плохо друг друга понимаем.

– Наверняка. Не виделись уже пару лет…

Генрик засмеялся:

– Знаешь, Стеф, что мне пришло в голову… что мы не виделись… лет двадцать пять. Потому нам сложно друг друга понять. Я моложе тебя почти на двенадцать лет. И только сейчас, скажем так, созреваю.

– Ты всегда отличался изрядной рассудительностью, – возразил Стефан и отвернулся, почувствовав, как краснеет из-за слишком вежливой фразы.

Генрик тактично помолчал минутку, а потом сказал:

– Понять нам друг друга непросто не из-за нашего нежелания. Разница в двенадцать лет в другое время была бы не слишком большой, но сейчас это нечто иное. Ты сам как-то говорил мне, что на формирование человеческой сути влияют среда, эпоха, интеллектуальная и этическая атмосфера. Так вот, мы с тобой воспитывались в совершенно разных атмосферах, в разные эпохи. Возьмем, например, вот что: тебе кажется варварством любая человеческая иерархия, кроме иерархии интеллектуального уровня, уровня культуры, цивилизации, а я полагаю, что сама относительность подобной иерархии уже ее нивелирует. Я понимаю иерархию воли, характера, способности идти к сознательной цели. Не обижайся, что в этом, может, не хватает некоей окончательной упорядоченности. Я не настолько сообразителен, чтобы иметь в голове идеальный порядок…

– К тому же, скажем честно, – подхватил Стефан, – тот порядок, о котором ты говоришь, с моей точки зрения является доказательством незрелости.

– Как это?

– Разум, разделенный на отсеки, в каждом из которых лежит пачка этикеток, чтобы клеить их на все замеченные явления, – это верх заблуждения.

– Вот видишь, – засмеялся Генрик, – мы снова пришли к вопросу догмы.

– Не стану возражать.

– Тут вот какое дело: ты опасаешься выбрать дурную дорогу и предпочитаешь кружить на месте, я же бреду вслепую в ту сторону, которую считаю хорошей, ведущей к цели.

– Выходит, каждый из нас ошибается.

– Пусть так. Но ты знаешь это наверняка, а у меня есть возможность сомневаться, мечтать, надеяться… да просто верить, что не ошибаюсь. Разве так не выгоднее?

Марциса принесла завтрак и без дела крутилась по комнате, что ужасно раздражало Стефана. Крутилась, естественно, чтобы услышать, о чем они говорят, чтобы увидеть вещи Генрика…

– Марциса, иди уже, – сказал он довольно резко.

– Почему ты ее выгнал? – спросил Генрик, когда служанка вышла.

– Не терплю подслушивания и подглядывания.

– Но у нас же нет никаких тайн, – заметил Генрик.

Стефан хотел сказать, что был бы по-настоящему рад, если бы жил на безлюдном острове, где частная жизнь человека – исключительно его собственность. Но он опасался, чтобы Генрик не принял это в какой-то степени на свой счет, а потому стал говорить о чем-то неважном. Генрик собирался провести в Варшаве всего пару дней, а потом навестить родственников и знакомых. Вспомнил даже тех, о чьем существовании Стефан совершенно позабыл.

– Зачем тебе это? – спросил он с искренним удивлением.

– А ты что, предпочел бы, чтобы я не возобновлял отношений? – примирительно спросил Генрик.

– Отчего же? Не имею ничего против них.

– Тогда в чем дело?… Я ведь люблю людей. Увидеть, поговорить… Думал, что сходим вместе. Ты некогда любил бывать у Умястовских или у Вороновичей…

– Спасибо, но мне и правда не хочется.

– Жаль. В любом случае, пообедаем-то мы вместе? Во сколько мне вернуться? – спросил Генрик.

– Не беспокойся. Я подожду.

– Ну, тогда приду к четырем. Хорошо?

– Прекрасно.

– Забегу к Умястовским, к гендиректору Есёновскому, к госпоже Богне и к Мишеньке.

– Буду ждать.

– Тогда до встречи… А может, сходишь со мной к госпоже Богне?

– Отчего именно к госпоже Богне?

– Ну так. Я знаю, что раньше вы друг в друге души не чаяли. Часто там бываешь?

– Да… Довольно часто…

– Бедняжка, сколько она должна была пережить… – Генрик заколебался и добавил неуверенно: – Мне когда-то казалось, что вы любите друг друга.

Стефан пожал плечами:

– Откуда такая мысль?

– Говорю же – казалось. Представлял себе, что вы поженитесь и что мы станем жить втроем… Ну, до встречи.

Стефан принялся расхаживать по комнате. Он хорошо относился к брату, может, даже любил его, однако с его уходом почувствовал облегчение. Удивительно, насколько люди не умеют быть деликатными в чужих делах.

– Представлял себе, что мы с Богной поженимся!.. Вот уж!..

Может, и правда, несмотря на величайшую его осторожность и маскировку, все вокруг догадывались – или скорее ощущали, – что с Богной его объединяет нечто большее, чем обычная дружба и симпатия?… Впрочем, что там они могли чувствовать, если их ничего не объединяет и не объединяло! Просто где-то на дне психики человека лежит инстинкт сводника и свата: знакомить, прикидывать, составлять пары. А может, всем просто бросалось в глаза, что они друг другу предназначены?…

Сам Стефан порой поддавался этой убежденности, влияние которой однажды стало настолько велико, что он решил броситься вслепую туда, где была его судьба: пойти к ней и просить ее руки. Помнил каждую секунду той ночи упорных размышлений и каждый миг того дня.

Богна тогда еще работала в «Союзе землячеств», руководила молочным магазином на Желязной улице. Было это ужасно. В белом халате, с руками, покрасневшими от холода, она сидела в магазине с пяти утра до самого вечера. В магазине было полно кухарок, а также шума и лязга бидонов, ароматов масла. После семи она приходила в комнатушку за магазином, кормила ребенка, прибирала, стирала, шила, а тот кретин сидел с бессмысленным выражением лица и раскладывал пасьянс.

«Да это не была любовь, – убеждал себя Борович. – Это было сочувствие. Условия, в которых она жила, вызывали во мне сочувствие».

Нынче, когда он уже спокойно смотрел на то, что случилось год назад, он мог трезво оценить всю абсурдность тогдашнего своего поведения. Он хотел вырвать ее из тех ужасных условий, а что он мог дать ей взамен?… Свою нищенскую зарплату?…

Ему казалось тогда, что, отступая, он совершает подлость. Более того, что Богна воспринимает это как бегство, что она ждет его признания, что она готова его принять.

Каким же мелким и маленьким он себя тогда чувствовал!.. Придумывал какие-то смешные предлоги, чтобы уйти… Да… Однако все обернулось к лучшему. Он даже не начал говорить о главном. Спросил о здоровье маленькой Дануси, рассказал о похоронах Шуберта, на которых, впрочем, он не был, вспомнил, что писал дядюшке Погорецкому с просьбой о должности для Эвариста. И как раз тогда нужно было начать, но слова как-то не желали протискиваться сквозь глотку. Богна собирала счета и как-то странно молчала. Он мог бы поклясться, что она ждет от него первого шага.

Он не показывался у нее потом с месяц. Не мог побороть стыда. На визит к Богне решился, только когда нашел явный повод – важный, в виде письма от дяди Валерия с предложением должности для Эвариста.

Борович не поверил собственным глазам, когда прочел письмо. Кажется, господин Валерий давал ему эту должность из-за Богны. Ничем другим нельзя было объяснить отступление старого чудака от правила не допускать к своим богатствам городских. Эварист должен был вести в Погорцах бухгалтерию мельниц за скромное, но достаточное вознаграждение.

Сперва и Борович, и Богна опасались, что Эварист не примет этой должности, что он обидится и предпочтет и дальше сидеть в кафе, брать у жены по паре злотых «для наведения мостов», как он это называл, а проще говоря, на кофе и гардероб. Однако тот не только согласился, но даже с энтузиазмом принялся разворачивать перед Боровичем широкие перспективы своей карьеры в Погорцах:

– Вот увидишь, Стефан, – говорил он совершенно серьезно, – я только до дела доберусь, и увидишь, что вырасту как на дрожжах. Уж я себя знаю. Работа у меня в руках горит. Праздность меня утомила. Моя природа – деятельная. Начну с мельниц, а через год – вот увидите! – буду, как знать, распорядителем всех богатств!.. – Постучав по дереву, он добавил: – Я еще так твоего дядюшку обработаю, что он на тебя все и отпишет! Вот была бы шутка, а?…

– Хватит, – одернул его Борович. – Главное, позаботься о том, чтобы сохранить хотя бы эту должность. Мой дядюшка – не самый приятный человек.

Они с Богной отправили его в Погорцы, дав массу полезных советов. Увы, те не слишком ему пригодились. Через четыре месяца Эварист вернулся мрачный и сердитый.

– Нет, мои дорогие, с таким безумцем невозможно работать, – говорил он. – Этот Погорецкий – хам, какого свет не видывал.

Он не хотел раскрывать никаких подробностей, но Борович догадался, что расставание Эвариста с дядюшкой произошло не без серьезного скандала.

И только через пару недель в письме насчет какого-то другого дела господин Погорецкий вспомнил, что, мол, «впервые дал должность городскому, но до смерти себе такого не прощу».

Эварист между тем утверждал, что прекрасно справлялся с мельницами, а поскольку господин Погорецкий, несмотря ни на что, дал ему довольно недурные рекомендации, Богне в конце концов удалось выбить для мужа должность на паровых мельницах «Товарищества Мазовия». Он получил там место кладовщика и четыреста злотых зарплаты. А поскольку двоюродный брат Богны, Эмиль Бжостовский с Подолья, имел мажоритарный пакет акций «Мазовии», Эвариста скоро повысили до руководителя отдела продаж.

Теперь он получал уже столько, что Богна могла отказаться от работы в «Союзе землячеств». Они переехали в служебную квартиру Эвариста в большом комплексе домов «Мазовии» на Праге[22].

– Как с гуся вода, – говорил Борович, когда они задумывались с Богной о полезных изменениях в жизни и поведении Эвариста. – Удивительно, что он, кажется, совершенно не переживает – ни из-за несчастий, ни из-за удач.

– Вы ошибаетесь, – отвечала Богна. – Эварист очень болезненно ощущает, что люди все еще его сторонятся.

– Ха, этого уже никак не исправить.

И все же она была рада. В первые месяцы после катастрофы Богна ушла в абсолютное одиночество, но уже при рождении Дануси возобновила контакты с семьей. Отчасти в том была заслуга Боровича. Зная жуткие материальные условия, в каких все еще находились Малиновские, он умышленно зашел к Дине Карась, а уж та растормошила остальных. По крайней мере, Богне устроили роды в приличной клинике, как и опеку известных врачей. Богна, правда, не желала принимать помощь, но отношения возобновились.

Каждый свой визит к Сименецким, Карасям или Паенцким она скрывала от Эвариста, чтобы не обидеть его. Но там и вовсе не упоминали о его существовании.

Однако, когда Эварист сделался руководителем отдела продаж, он принялся заводить новые знакомства – совершенно неважнецкие. Богна с небывалым упорством этому воспротивилась и решила взамен возобновить его отношения с родней.

Борович снова удивился ее таланту объединять людей. Он ведь и сам помогал Богне – вопреки всем своим убеждениям – в этих маневрах. И может, не столько вопреки убеждениям, сколько наперекор своему чисто эмоциональному неприятию Эвариста. Если оценивать трезво, он не считал его человеком, которого необходимо раз и навсегда презирать. Напротив, насколько он был в силах и насколько мог решиться на усилие, охотно бы и сам подал руку всякому, кому довелось поскользнуться. Его этический релятивизм исключал окончательные приговоры. Но тут речь шла о невыносимом парадоксе того, что он оставил Эвариста с Богной. И Борович отдавал себе отчет, что, если Эварист снова будет принят обществом, это только усугубит парадокс.

Результатом многих усилий оказалось то, что Эвариста стали потихоньку, тут и там, принимать снова. Много помог в этом Урусов, который «принципиально» помогал Богне, полагая, что Малиновский серьезно пообтерся, отшлифовался, успокоился, и, стало быть, не следует терять его для человечества:

– Такой человек не имеет права пропасть, – настаивал он. – Это было бы отрицанием теории выживания тех, кто лучше прочих к выживанию приспособлен. А этого допустить нельзя. Ведь научные теории – единственная позитивная ценность, которая у нас есть. Было бы легкомысленно не сотрудничать с ними и оставлять их собственной судьбе.

Такие речи он провозглашал даже в присутствии Эвариста, который не мог раскусить их смысла и слушал с большим уважением. Но Борович под этой иронией прекрасно ощущал истинную подоплеку его помощи Малиновскому: уважение к Богне.

Еще раньше, в молочном магазине на Желязной, Мишенька мог просиживать часами. Казалось, его это по-настоящему развлекало, даже когда он помогал обслуживать кухарок и прочих баб, наливая молоко в кувшины, заворачивая масло или выдавая сдачу с очаровательной улыбкой и со старыми добрыми английскими манерами.

Слегка испуганные кухарки лишь таращили на него глаза, когда он грациозно подавал им десяток яиц в бумажном кульке и говорил:

– Thank you, lady[23].

А Богна смеялась, и ей на самом деле становилось лучше в обществе Мишеньки.

– Знаете, господин Стефан, – сказала она как-то Боровичу, – Мишенька – воплощение абсолютной бескорыстности.

– То есть вы ему не платите за взвешивание творога? – спросил он с едва заметной злостью, несколько задетый ее растроганным тоном.

– Ни за что ему не плачу, – ответила она серьезно. – Он не желает ни улыбки, ни сочувствия, ни благодарности, ни даже… снисходительности.

Боровича несколько дней угнетала мысль об этом разговоре, и, как всегда в подобных случаях, он не навещал Богну. Как раз в тот период и завязался тягостный роман между ним и одной из сотрудниц конторы. Произошло это как-то случайно, необязательно и глупо. Он не мог читать, поскольку состояние нервов не позволяло сосредоточиться, а это, в свою очередь, еще больше расшатывало нервы. Потому он не видел смысла сразу идти к себе после работы, и однажды так сложилось, что он проводил домой госпожу Юрковскую, стенотипистку бюджетного отдела. Когда она предложила сходить в кино, он согласился, а после пошел к ней на чай. Она жила одна и была настроена довольно агрессивно.

Только этого – поскольку он ни ранее, ни после совсем ничего к ней не чувствовал – хватило ему для того, чтобы установить отношения, которые продолжались уже почти год. Они виделись раз в несколько дней, поскольку она, к счастью, не отличалась навязчивостью. Была она милой, симпатичной и, вероятно, неглупой, хотя Борович не настолько ею интересовался, чтобы более серьезно за ней понаблюдать. Собственно, они почти не интересовались друг другом. Их разговоры ограничивались банальностями.

И все же эти отношения мучили Боровича.

– Ты сегодня весь на нервах, – говорила она с заботливым равнодушием.

– Нет, тебе кажется, – морщился он в ответ, хотя с утра ожидал подобного вопроса, чтобы поговорить с ней искренне и сказать напрямую, что они, кажется, уже достаточно друг другу надоели.

Однако он так и не сумел этого сделать. При этом использовал малейший повод, чтобы отложить свидание. И вот что забавно: когда Генрик приехал, первое, что пришло Стефану в голову, это возможность открутиться от Зоси на несколько дней.

Потому сразу после ухода брата он позвонил ей:

– Представь себе, что я не увижусь с тобой ни сегодня, ни в ближайшие дни. Приехал из армии младший брат, и я должен им заняться.

Она приняла это без протеста. У нее и в целом был довольно спокойный характер. Порой он подозревал ее в равнодушии, порой – в расчетливости, если он мог показаться ей хорошей партией. Но чаще всего он просто не задумывался над этим. Однако теперь вспомнил, как она спрашивала его:

– А есть у тебя близкие?

– Естественно, – отвечал он. – У меня есть брат, семья, друзья.

– Но кто-то по-настоящему близкий, с кем ты становишься самим собой, искренним?

– А разве с тобой я неискренен?

– Ну да. Я неточно выразилась. Речь идет о том, что ты кажешься мне закрытым, каменным. Ты наверняка искренен, но никогда не бываешь открытым.

Тогда шел уже второй час их свидания, и он уже чувствовал усталость от общения, поэтому отрезал коротко:

– Мне нечего открывать.

Однако он так не думал. Долгие годы – всю жизнь – у него не было необходимости делиться с кем-то собой. Более того, в своем истинном одиночестве он чувствовал себя превосходно. Еще со времен гимназии запомнил то, что считал истиной: только одинокий человек по-настоящему силен. Правда, с течением лет, углубившись в собственную психику, он настолько раскрыл себя, что обнаружил эмоциональный источник своей догмы. Он желал одиночества, а афоризм о его силе подхватил позже, ради того, чтобы оправдаться перед самим собой. Однако то, что он поймал сам себя на эдаком фокусе, ничего не изменило. Он потихоньку очищал философию одиночества от прочих аргументов, постоянно отслеживал собственные уловки и логические слабости, осмеивал сам себя и унижал, и страдал – но не мог стать другим.

Однажды на Рождество, которое он провел с Генриком, тогда студентом первого курса, он восхищался свежестью и прозрачностью его натуры, его самостоятельным разумом и замечательной чувствительностью.

И сказал себе: «Он будет моим другом. Пусть жизнь даст ему немного опыта, пусть он обретет умеренность и спокойствие в оценке мира, пусть в разуме его вызреет равновесие, которое только и может свидетельствовать о его высоком уровне, – а так-то будет наверняка. Мы должны стать друзьями».

Тем временем Генрик возмужал, дозрел, но случилось то, что должно было случиться: он обладал собственной индивидуальностью. Не ущербной, боже упаси, не такой, которая могла бы задеть Стефана, но той, что выстроила между ним и братом стену изоляции. И хотя через нее можно было обменяться мыслями и чувствами, однако сквозь нее не пробивались какие-то специфические, но необходимые для полного контакта излучения.

«А может, это лишь чрезмерная жадность с моей стороны? – задумывался Стефан. – Голод стадного животного, которое издавна блуждает вне стада – так давно, что уже возвысило необходимость сближения с ним до уровня мистического единства?»

В прихожей раздался звонок. По тяжелому звуку шагов Борович понял, что открывать пошла сама госпожа Прекош. Он никого не ждал и лишь поморщился, когда услышал голос хозяйки:

– Господин Борович наверняка спит, уж извините, вчера поздно вечером приехал из армии его брат, и они долго разговаривали, по крайней мере, я так полагаю, поскольку дела-то мне нету, я ведь не подслушиваю, но, как вы понимаете, если братья давно не виделись, то всегда найдут, о чем поговорить, особенно когда один приехал только на три дня, ведь большего отпуска он не получил. А нынче встал раненько, не посмотрел, что праздник, и вышел, так что наверняка господин Борович снова лег спать, ведь что ему еще делать в воскресенье? Разве что читает, но, с другой стороны, не думаю, чтобы вы пришли с каким-то важным делом, семейным, а может, и каким политическим. В нынешние времена, уж извините, и не поймешь сразу. Жил тут один инженер в четвертом, вон окна, если выйдете, то сразу под башенку. И что оказалось?… Был у него шурин, уж извините, полковник, так оба сбежали к большевикам…

«Кому она все это рассказывает?» – прикидывал Борович, когда вдруг словесный поток госпожи Прекош оборвало протяжным: «Шшш…»

– Шшш… Ни слова! Ни слова, заклинаю, – раздался таинственный шепот. – У меня как раз тайная миссия от министра космических дел. Все понимаю и одно вам скажу: тс-с!.. но только между нами, тайно…

– Можете смело говорить, – решительным шепотом ответила госпожа Прекош.

– Вы не заметили у господина Боровича антиномических рецессий в сенсуальных дефлаграциях?

Борович наконец-то узнал Урусова и с трудом сдержал смех.

– А может, метафизические апперцепции в конгломерате с эмоциональными дивагациями?

– Э-э… Откуда ж мне знать? – нерешительно произнесла госпожа Прекош. – Я ж в чужих чемоданах не роюсь.

– Плохо. В инкриминированных церебральных предиспозициях часто скрываются эвфемистические заменители психических комплексов, эквиваленты фантасмагорических эфемерид сенсуальной амбивалентности!

– Что ж вы такое говорите! Но вот сексуальная… этого нету. Решительно нету. Никаких эфемерид у господина Боровича не бывает. Разве что на месте…

– Да?… В любом случае, я вас предупреждаю об инфернальных флуктуациях в период климакса. Декаденция в церебральной системе может вызвать маниакальную амнезию и биофреническую атрофию!

– Матерь божья! – простонала Прекош.

– Тс-с… спасибо вам. Этого хватит.

Одновременно он постучал в дверь.

– Что ты устроил с этой женщиной? – поприветствовал его Борович, говоря по-французски, поскольку был уверен, что госпожа Прекош станет подслушивать. – У бабы голова кругом!

– А ты полагаешь, что-то у нее изменится?

– Я полагал, что у тебя доброе сердце.

– Мой Стеф, сердечная доброта состоит в том, чтобы производить на людей те впечатления, которых они жаждут. Как Генрик?

– Спасибо… Здоров, весел… Отправился к тебе.

– Это он неудачно, я уже неделю домой не заглядываю. Представь себе, зовут меня губернатором в Одессу. А я настаиваю на Москве. Отчего бы мне этого себе не позволить? In partibus infidelium[24], казалось бы, оно без разницы, однако я бы с удовольствием приказал повесить этих добрых безумцев. Наша эмиграция – это доказательство ex post[25], что Россия не могла не пасть. Опереточные заговоры, наивный дележ шкуры неубитого медведя… Я так не могу.

– И это тебе мешает?

– И весьма. Я мечтатель, а они – насмешка над мечтаниями. Человек и хотел бы помечтать, да вспомнит свое представление на губернатора – и не может не смеяться. Жизнь делается отвратительной. Как это говорит наш приятель Малиновский?… Кстати, отчего ты не был у них вчера?

– Генрик приехал.

– Поздно вечером, – подчеркнул Урусов.

– Не хотелось мне.

– Жаль.

– Чего? – спросил Борович.

– Скорее – кого… Тебя жаль. Единственное место на земном шаре, которое тебя притягивает, а ты его избегаешь.

– Дом семьи Малиновских?

– Да все едино. Может быть, и их дом, может быть, Южный полюс или верхушка баобаба в Центральной Африке, собор в Севилье или шахта калия в Новой Каледонии.

– Не понимаю.

– Понимаешь, – рассердился Урусов.

Борович покраснел, но решил убедить Мишеньку, что не понимает аллюзий.

– Хочешь сказать, что только бы не у себя?

Урусов взглянул ему в глаза и спросил:

– Позволишь?

– Что именно?

– Полную откровенность.

Борович знал, наверняка знал, что именно хочет сказать Урусов, боялся этого, но стиснул зубы и процедил:

– Прошу.

– К твоим услугам: ты ее любишь.

– Мишенька!..

– Любишь ее уже долгие годы. Не просто любишь – ты влюблен.

Борович хотел рассмеяться, но у него перехватило горло, и он только откашлялся.

– Не обижайся, – начал Урусов. – Я не присваиваю себе право копаться в твоих чувствах только оттого, что мы кузены и друзья. Я веду себя как обычный прохожий по отношению к несчастному ближнему своему, который забросил собственную ногу себе за шею и не может ее снять без посторонней помощи. А ты не просто сделал это, но и пытаешься уговорить себя, что все в порядке, что так и нужно. Уговорить и себя, и других. Пойми, я не требую от тебя, чтобы ты принял последствия этого положения вещей. Мне просто жалко человека, замершего в карикатурной позе. Я и сам начинаю страдать. Закуришь? – Он протянул Боровичу портсигар.

Однако Стефан этого движения не заметил.

Какое-то время они сидели молча. Наконец Борович тихо заговорил:

– Ты плохой наблюдатель, Мишенька. Ты очень плохой наблюдатель. Такую ошибку ты делаешь всегда, когда начинаешь искать аргументы к наперед заданному тезису. А ты всегда находишь их немало. Таким образом можно любое марево встроить в реальность, но инкрустация эта останется лишь свидетельством гибкости воображения. Я не закидывал ногу себе за шею. Возможно, я и сразу пришел в мир в этой довольно неудобной, в этой… карикатурной позе. Это раз. Кроме того, я вовсе не считаю ее приятной. И наконец… я не влюблен в Богну. Возможно, было бы проще и ближе к твоему мнению обо мне – и ближе к так называемому человеческому естеству вообще, – если бы я влюбился в Богну. Но это предположение, увы, должно быть полностью исключено. Ты опираешься на слишком поверхностные данные. Слишком простецки комментируешь истинное дружеское чувство, которое я испытываю к госпоже Богне и которого никогда не скрывал.

Урусов слушал его с неуместным и раздражающим выражением притворного сочувствия, которого Борович не мог вынести.

– Несмотря на это, – добавил он спокойно, – я благодарен тебе за эту насмешливую жалость, которой ты желаешь дать понять, что не веришь в мою искренность.

– Но я же верю, верю, дурашка! – возразил Урусов. – Я свято верю, что ты говоришь в соответствии с собственным представлением, с представлением, которое ты тщательно препарировал и за которое изо всех сил держишься.

Борович развел руками:

– С тобой невозможно спорить.

– …сказал пациент врачу, – закончил Урусов.

– Если этот врач был психиатром… – заколебался Борович.

– Он был психоаналитиком, который хотел вылечить пациента раз и навсегда через представление пациенту его комплекса.

– И так увлекся, что попытался внушить ему собственные фантазии.

– Да что за черт! – взорвался Урусов. – Ты что, считаешь меня свахой, сводней?

– Нет…

– Думаешь, что мне аж свербит, чтобы двое предназначенных друг другу людей…

– Вот уж прямо предназначенных? – засмеялся Борович.

Урусов встал и отмахнулся от него.

– Все, хватит.

– Это будет лучше всего.

– Можно у тебя поспать?

– Да пожалуйста. Дам тебе пижаму. Могу даже шторы задернуть.

– Спасибо. Я лучше всего сплю при свете.

Борович сел с книгой у окна. Мишенька, раздеваясь и укладываясь на софе, отрывочными фразами рассказывал о своих ссорах с руководством общества эмигрантов, о двух господах, которые постоянно находят его и морят скукой, о вчерашнем приеме у Малиновских. Наконец он заснул.

Стефан уже привык к таким визитам Урусова. Он считал его одним из немногих близких людей, которые почти не смущали его своим присутствием и менее всего чувствовали себя зажатыми при нем. Но нынче он ощутил к Мишеньке явственную жалость или даже неприязнь. Как он мог позволить себе подобную бестактность, как мог выскочить со своими подозрениями?

«А может, он и Богне об этом говорил? – вдруг испугался Борович. – Может, они разговаривали об этом… В таком случае, сегодняшний фокус Мишеньки имеет куда более глубокое значение».

Сперва он даже хотел разбудить Урусова и спросить об этом, категорически потребовать правды. Однако, подумав, решил, что эта идея не похожа на правду. Богна не имела ни малейших оснований говорить с Мишенькой или кем-то еще о том, что было лишь фантазией, о том, во что она и сама-то не верила, что ей и в голову не могло прийти.

– Что не является правдой, – прошептал он решительно.

Однако он чувствовал себя настолько возбужденным беспочвенными подозрениями Урусова, что не мог читать. Тихо встал, взял шляпу и вышел.

Был полдень. Как всегда в воскресный день, улицы были полны народа. Нагревался асфальт и стены домов, жара усиливалась. В Лазенках, куда он забрел после бездумных двухчасовых блужданий, царила приятная прохлада, однако и тут хватало публики. По преимуществу это были молодые парочки. Женщины в легких, почти прозрачных платьях, и мужчины в светлых нарядах. Смех, визг и обрывки разговоров сливались со звуками танго: в парковом кафе играл оркестр. Белые квадраты столов щетинились стаканами с лимонадом и напитками. Он тоже хотел присесть, но осмотревшись, так и не заметил свободного места.

Он сел неподалеку, на лавку. Рядом отчаянно флиртовала парочка. Дальше – вторая и третья. Он стал смотреть на проплывающую мимо толпу.

«Это странно, – решил Борович. – Нет никого в одиночестве».

И подумал еще: «Вот утонченный метод выявления в себе потаенных желаний: у других есть свои самки, а меня-де это задевает, бьет по нервам, привлекает мое внимание, – значит, у меня подсознательно растет тоска, а может, и желание одарить и себя таким же сублимированным чувством любви. Что за абсурд! И все-таки даже такой тонкий человек, как Мишенька, не в силах оперировать иными категориями: шаблоны, шаблоны и шаблоны.

Но ведь если смотреть на стремление к браку максимально объективно, можно считать его разумным лишь в том случае, когда он является неизменным. Однако если эта продолжительность достигается лишь через терпение или примирение с судьбой, то в чем тут логика? Человек женится, если ему надоело одиночество, если ему надоел он сам. Тогда он селится под одной крышей с другим существом, которое ему надоест, что естественно, еще быстрее. И тогда есть два выхода: либо страдать, либо пользоваться любой предоставляющейся возможностью, чтобы сбежать из дома, пусть бы и в кафе, и просиживать там часами – как делает, например, Малиновский. И таких – миллионы. Из шаблона рождается шаблон».

Борович вспомнил, как несколько лет назад путешествовал в Австралию. Пообщавшись три недели с пассажирами корабля, он возненавидел их от всей души. Одни и те же лица четыре раза в день за столами, одни и те же фигуры, разгуливающие по палубе, – они ввергали его в растущее раздражение, которое он считал патологическим, пока не заметил в глазах других такое же яростное неприятие. Что-то подобное он замечал и в конторе. Все сплетни, интриги, ссоры рождались именно из необходимости выносить рядом одних и тех же людей.

Некогда по просьбе Богны он пытался отвадить Эвариста от желания ходить в кафе.

– Ты этого не понимаешь, – отвечал Малиновский. – Потому что ты холостой.

– Но ты ведь говоришь, что любишь госпожу Богну.

– И что с того?…

– Ты избегаешь ее общества.

– Не избегаю. Просто мне приелось. Как бы сильно ты не любил марципаны, наверняка пришел бы в ярость, если бы тебе приказали есть их трижды в день всю жизнь.

И Борович не нашелся, что ответить. Единственный аргумент, который он мог противопоставить, опирался бы на исключения, поскольку то, что ему лично никогда не надоедала компания Богны, было фактом без малого исключительным. Но если бы он хотя бы мимоходом намекнул на это, то тем самым уполномочил бы Малиновского на шаблонный вывод, что Боровский влюблен в его жену. Потому что люди обязаны наклеивать ярлыки на все встречные явления, а запас таких ярлыков у них чрезвычайно ограничен. Они не нашли бы покоя, если бы видели вокруг себя предметы и не сумели бы их назвать. Черное, белое, хорошее, плохое, любовь, ненависть, измена, верность. А если случится нечто более сложное, слишком многогранное, то и здесь хватит единственного ярлыка: «Это ненормально». Под такую этикетку люди готовы поместить все, что выходит за рамки примитивнейших понятий.

Даже Богна довольно часто была не в силах выйти из этого круга догм, аксиом повседневности.

– Наши истины, – говорил ему дядя Валерий, – стоят над нами, как лес, и мы живем меж них в безопасности.

– Я ищу свои истины, вылавливаю их, как жемчужины, и собираю на шнурок, – говорил профессор Бжостовский. – А когда замечу, что нанизал фальшивку, избавляюсь от нее и ищу дальше.

Но что должен сделать человек, который срубил все деревья и не нашел ни одной жемчужины?

«Это совершенно ясно», – подумал Борович и поднялся.

– Эй, простите! Эй! Вы забыли перчатки! – услышал он за спиной высокое сопрано.

Он хотел отмахнуться, сказать, что пустяки, но вернулся, поблагодарил, забрал перчатки. Круглое румяное личико обратилось к нему с улыбкой и кокетливым интересом.

– Спасибо вам, – повторил он.

– Всегда пожалуйста.

Рядом сидел парень в студенческой фуражке и тоже улыбался. Борович приподнял шляпу и быстро отошел. Его нервировали и смущали такие улыбки. Он чувствовал себя так, словно его поймали на какой-то детской глупости. Особенно когда в глазах девушки была эдакая снисходительная ирония. Неужели он дошел уже до того состояния, когда люди по одному его виду могут догадаться о его состоянии?… Нет, это, скорее, интуиция, удивительная женская интуиция.

А как объяснял это Ягода?…

– Женщины не раздумывают, – говорил он, – и это позволяет им лучше чувствовать реальность. Интуиция наверняка и у нас врожденная, но мы не даем ей отзываться. Видели ли вы когда-либо тех, кто на улице устраивает игру в три карты?

– Нет, не видел.

– Удивительно, – сказал Ягода. – Это ведь так распространено. Особенно в бедных кварталах. Человек сидит на тротуаре и перемешивает три карты. Есть у него две черных, например две десятки: пиковая и трефовая, и одна красная, например та же десятка бубен. Все задание в том, чтобы черное и красное бросались в глаза. Красная выигрывает, черная проигрывает, а ловкач так перемешивает карты, чтобы случайный игрок хорошо видел, где падает красная, и ставил наверняка. Естественно, он всегда проигрывает, поскольку безапелляционно верит своим наблюдениям. Наблюдениям и логике. Мы, мужчины, свою интуицию придавливаем доверием к своей логике. Голос разума притупляет наше ощущение реальности.

Борович припомнил много случаев, когда именно женская интуиция без малейшего усилия находила в нем старательно замаскированные, умело спрятанные множеством маневров скрытые желания. Даже Зося Юрковская, девушка с любой точки зрения обычная, всегда предчувствовала, когда он приходил к ней с намерением разорвать отношения. А ведь он не мог отказать себе в некоторой ловкости разума и пытался быть для нее непроницаемым, нечитаемым.

Только интуиция… И если Богна ее абсолютно лишена, – поскольку Богна не обладала интуицией ни на грош, – то лишь потому, что воспитывалась у таких родителей, в таком доме и в таких условиях.

Иначе как же она не почувствовала низости Малиновского, как смогла она с легким сердцем пройти мимо чувств, которые были в стократ глубже, которым для проявления не хватило лишь толики ее доброй воли?…

Это вообще вопрос, насколько пресловутая женская интуиция выходит за пределы сферы низших инстинктов, вернее, законов плоти и биологической их роли…

Его охватила горечь и какая-то беспредметная жалость. Все, что его окружало, казалось парадоксально ненужным, раздражающим своей чрезмерностью, непонятно пустым и бессмысленным.

Дома он застал Генрика. Тот стоял перед растянувшимся на софе Урусовым и запальчиво доказывал, что демократия – это пережиток. Стефан не дал вовлечь себя в разговор. Он смотрел на брата, на его нарочито энергичные движения, слишком широкие плечи и блестящие пуговицы. Генрик производил тягостное впечатление, чуждое и тягостное. Стефан теперь уже знал, что с этим молодым человеком его объединяет только факт формального родства – подробность совершенно неважная.

– Ты, Геня, – говорил Мишенька, – забываешь об одном: все это уже было. И иерархия, и феодализм, и аристократия. Уже в старом Риме возникло понятие варвара.

– И что с того, что оно было?

– А то, что нет смысла эксгумировать и гальванизировать труп, который все равно чуть позже пройдет тот же процесс развития или, если тебе так приятней, дегенерации.

– Но ведь не сказано, что обязан пройти.

– И что же?… Полагаешь, что система твоя сохранится до конца света, на целую вечность?…

– Отчего же нет? – упирался Генрик.

– Да потому, что жизнь – непрестанное изменение, мой ты Тарквиний.

– Не везде. Например, есть Китай.

– Что Китай?

– Он оставался в неизменной цивилизации долгие века, десятки веков.

– Но ты говоришь «оставался», а значит, не отрицаешь, что он изменился?

– Ах, это все внешнее воздействие.

– Никакой разницы.

– Да уж конечно. Они даже выстроили стену, чтобы заслониться от внешних воздействий. Это почти доказывает, что они признали совершенство своего морально-этического устройства и устройства государственного. Впрочем, я не собираюсь строить…

– Китайскую стену?

– Нет. Вообще нет нужды строить.

– Только разрушать? – вскинулся Мишенька.

– Да. Угадал. Разрушить всю неестественную надстройку, которая отягощает человеческую природу. Прежде всего, уничтожить все, что выросло из французской революции: демократию, масонство, капитализм.

– Стоп! Тебя понесло!

– Отнюдь нет. Подумай над тем, что капитализм – это просто продолжение либерализма. Несомненно. А между тем надо изъять из человеческой психики такие укоренившиеся бессмыслицы, как понятия братства, равенства, свободы. Человек никогда не был равным другим, никогда не был свободным, а братство – это идейка для наивных. Братство может быть воспринято только как дисциплина. Семейная и общественная.

Мишенька встал и обратился к Стефану:

– Стеф! Во имя грядущего строя общественной иерархии взываю к твоему чувству дисциплины: возьми своего брата в рамки.

Генрик тряхнул головой:

– Ты, Мишенька, ошибаешься. Тут не старшинство решает.

– Как это? А где твое уважение к китайскому патриархату?

– Я не о том. Дисциплина не возникает автоматически, тут не имеет значения календарь.

– Тогда что?

– Воля, характер, сила убеждения. Но прежде всего воля.

Стефан улыбнулся:

– Я не слишком люблю сеньорию.

– В том-то и дело, – подхватил Генрик. – Ты напоминаешь библейского Исава, который отрекается от первородства.

– Вот только не получу взамен миски чечевицы.

– Именно. Эта чечевица – тот самый «святой мир», которого ты жаждешь. Молодое поколение смело берет на себя тяжесть управления, ответственности перед человечеством, без жалости расстается с теми духовными выгодами, в которых жил мир со времен Французской революции. У нас есть воля к изменению мира…

– «Сдвинься, твердь, с орбиты бывалой»[26], – с сарказмом процитировал Стефан.

– И что с того? – не уступал Генрик.

– Было уже, было, – стонал Урусов.

– Мы не договоримся, – качнул головой Генрик. – Не договоримся, поскольку для вас идеал… медуза, бессильно лежащая на волнах, пусть даже на волнах, богатых пищей, медуза бессильная и равнодушная к тому, куда понесет ее течение, безоружная против врагов, мягкая и студенистая.

– Спасибо, спасибо, – серьезно ответил Урусов. – Ты описал нас чрезвычайно красочно. Привлекательный образ.

– Я нахожу, что… – отозвался Стефан, – что он непритязательно тенденциозен. Прости, Генрик, но ты с разгону поглотил все культурное наследие этих медуз: знание, искусство, цивилизацию.

– Все это бесплодно, бессмысленно. Общество, выращенное на этой культуре, неспособно к поступку, к движению, к любой активности.

– Погоди, – перебил его Стефан, – а тебе не приходило в голову, что эти медузы собрали в себе опыт многих веков, а такого рода опыт, такой интеллектуальный капитал разве не учит, что всякий бег, любая активность – это не только трата сил и глупое метание в запертой клетке?… Впрочем… пусть. Позволь предложить тебе пойти на обед.

Урусов еще вставил какую-то шуточку, и они вышли вместе. По дороге Генрик рассказывал о своих визитах. Он намеренно говорил теперь совершенно иным тоном, словно желая обозначить, что милостиво оставляет в стороне свое неприятие «медуз». Стефан прекрасно это почувствовал.

«Глупый мальчишка, – думал он. – Действует мне на нервы. И эта невыносимая, упрямая уверенность в себе!»

Они пообедали в ресторане неподалеку, после чего Урусов попрощался, а Генрик проводил брата домой.

– И я пойду, – пожал он ему руку. – Позвонил Карским и пообещал прийти к пяти.

– До свиданья.

– Ах, еще одно, пока я не забыл: госпожа Богна просила, чтобы ты обязательно к ней зашел. У нее какое-то важное дело.

– Дело? – удивился Стефан.

– Так она сказала.

– Спасибо, хорошо.

– Но сначала позвони, потому что она хочет поговорить с тобой с глазу на глаз.

Стефан вернулся домой неприятно возбужденный. Добрый час он прикидывал, чего же хочет от него Богна. Наверняка ничего личного. Она ведь четко обозначила, что у нее к нему дело. Причем важное. Потому наверняка дело касается Малиновского. Может, он снова сотворил какое-то свинство. Или она выяснила, что за ее спиной он стакнулся с тем мошенником Мищаковским.

Это казалось самым правдоподобным. Но на этот раз она не сможет рассчитывать на помощь. Потому что Борович от всего сердца желал, чтобы Эварист снова оказался в той же ситуации, что и раньше.

«Я тогда совершил непростительную ошибку, – думал он. – Следовало не ехать в Ивановку, не сообщать Богне. Опоздай я с новостями на несколько дней, и этого наверняка хватило бы, чтобы посадить скотину в тюрьму на долгое время».

Малиновский получил бы то, что заслужил, а Богна освободилась бы от этого человека. Была бы свободна…

«И что бы ты с этого получил?» – опомнился он.

Как же тяжело ему было сегодня видеть себя в эдакой тоске! Да, отсутствие воли к жизни, воли обладания. Отсутствие смелости принимать решения.

Он встал у окна. Внизу люди казались маленькими игрушками. Сразу под окном, метрах в двадцати ниже подоконника лежали гладкие, твердые бетонные плиты тротуара.

– Я медуза, бессильно лежащая на волне, – вспомнил он слова Генрика и рассмеялся.

В дверь постучали.

– Вас к телефону, – послышался голос Марцисы.

Звонила Богна. Начала с того, что восхитилась Генриком: милый, веселый, интересный парень.

– Представляю, как вы радуетесь такому брату.

– Естественно, радуюсь, – согласился Борович.

– А Генрик говорил вам, что я хотела вас как можно скорее видеть?

– Да, вспоминал. Я всегда к вашим услугам.

– Что там у вас?… Снова сплин?

– Полагаю, что нет. Даже напротив. Наконец-то не сплин.

Она минутку молчала. Как видно, раздумывала над тоном его слов.

– Что вы сейчас делаете?

– Ничего важного.

– А есть ли у вас время увидеться со мной?

– Мне следует приехать?

– Нет. Эварист сейчас возвратится, а я хотела бы поговорить с вами свободно и без свидетелей. Я сама приду к вам.

– Как это – ко мне? – испугался он.

– Очень просто. Разве с этим есть какие-то сложности?…

– Полагаю, что нет.

– Значит, я могу?

– Пожалуйста.

– Тогда до свиданья. Буду через двадцать минут.

Она положила трубку, а Борович еще некоторое время стоял у телефона. Не понимал, что с ним происходит. Она сказала: «Я приду к вам…» Было в этом нечто неправдоподобное, выходящее за рамки всех возможных вариантов развития событий.

Он вошел в свою комнату. Та еще никогда не казалась ему такой отвратительной, такой банальной, как в отеле, настолько лишенной вкуса. А еще и беспорядок! Книжки разбросаны по столу, какие-то пижамы, какая-то одежда… На ковре – обрывки бумаг, запыленный шкаф, а зеркало не чистили бог весть с каких пор. Это было ужасно. Он ведь немало платит за комнату и отдельно за уборку, а живет, как в свинарнике.

Схватив старый халат, он принялся судорожно вытирать им зеркало, полки, шкаф, поправил постель, расставил книги, собрал с пола разбросанные бумаги. С улицы врывался невыносимый шум, треск мотоциклов, рев и сигналы автомобилей, грохот трамваев. Он быстро закрыл окна и снова прибирался, прибирался отчаянно, только бы сосредоточить внимание на чем-то другом, только бы не теряться в догадках. В этих неуместных, странных догадках, которые возбуждали его воображение, охватывали разум какой-то неспокойной аурой экзальтации.

Несмотря на все усилия, он не мог совладать с мыслями. Те мучительно метались в его сознании. Как же могло случиться, чтобы как раз сегодня Мишенька, после своего вчерашнего визита к Богне, вдруг начал такой разговор? Наверняка они тоже говорили об этом. Или Мишенька начал, или она.

– Невозможно!..

И все же вот логика фактов: Генрик был у нее. Тот самый Генрик, который с утра прямо озвучил свое… давнишнее желание. Наверняка тоже разговаривал о нем с Богной. Это несомненно. Естественно, он нахально позволил себе повторить то, что с утра говорил здесь. Да, это согласуется с его фразами о сознательной воле и об «управленческих добродетелях» настоящего мужчины.

– Меня он считает медузой… Мишенька, Генрик и Богна… какой-то попечительский совет.

Но при этом Генрик слишком уж равнодушно вспоминал о том, что Богна хочет увидеться с братом. Равнодушием он, несомненно, скрывал намерение замаскировать нечто важное, условленное, решенное…

– Абсурд! – отбрасывал он свои догадки.

Но отчего, если у нее было к нему такое важное дело, она не сказала об этом Мишеньке?… Дело не могло появиться сегодня, в воскресенье. Малиновский со вчерашнего дня (был ведь дома!) не мог сотворить ничего нового к сегодняшнему утру. Потому «дело» возникло при разговоре с Генриком. Генрик уверил Богну в том, что днем раньше ей сказал Мишенька.

И чем другим можно объяснить, что после стольких лет знакомства, после стольких лет дружбы, вдруг, ни с того ни с сего, она впервые захотела к нему прийти?…

– Почему? Почему?…

Ведь нельзя в наивности своей заходить настолько далеко, чтобы поверить в какое-то дело. Богна просто решилась на первый шаг.

Проходя мимо зеркала, он остановился.

– Боже, как я выгляжу!

На щеках его проступили красные пятна, глаза блестели, словно в горячке. Он быстро протер лицо одеколоном, поправил волосы и галстук. Само осознание того, что у него какой-то недостаток в одежде или в прическе, всегда вводило его в ступор, отбирало уверенность в себе, способность сосредотачивать внимание. А теперь ему приходилось изо всех сил контролировать свою нервозность.

Естественно, в этом не будет ничего ужасного или компрометирующего, если Богна сделает первый шаг сама и если он позволит ей самой вести разговор. Но где-то в основе такого решения дела, где-то на дне ситуации остался бы отчетливый привкус насмешки, осмеяния. Он прекрасно чувствовал это и решил взять инициативу на себя. Сейчас он не думал о том, желает ли он Богну, поступит ли правильно. Просто знал, что так нужно. А что будет позже – это уже дело десятое. Как-то уж справятся с разводом, как-то уж они поженятся и станут жить дальше. Естественно – бедность, естественно – недостаток средств на важнейшие потребности Богны и ее ребенка…

– Что ж! Миллионы людей живут в недостатке.

Неважность этого казалась ему теперь несомненной. Но становилось отчетливым уже другое опасение: его собственное поведение. Он не мог представить, как будет постоянно, ежедневно жить рядом с кем бы то ни было. Сразу наступала апатия, раздражение, жажда одиночества и мучительное нетерпение. Если он желает поступить честно, он должен сразу, немедленно, несмотря на грубость такого шага, выйти из дому и оставить Богне записку с любым объяснением.

Но эти мысли мелькали в его голове, совершенно не оставляя следа. Не важно, поступает ли он правильно или нет, честно или плохо. Теперь уже не время задумываться, какие чувства он питает к Богне. Не отравит ли жизнь ей и себе, не соврет ли, сказав, что любит ее, не совершит ли безумство…

В прихожей коротко и сильно звякнул звонок.

Борович стиснул зубы и застыл у двери. Он слышал шаги Марцисы, щелчок засова и свежий, ясный голос Богны:

– Дома ли господин Борович?

– Конечно. Постучите во вторую комнату.

Он протянул руку и отворил дверь.

Она была в легком бледно-зеленом платье, худощавая, по-девичьи стройная. Белая шляпка, чуть надвинутая на лоб, еще больше подчеркивала свежесть и золотистый загар ее лица. Улыбчивая и любопытная, она остановилась на пороге.

– Значит, так-то ты вы живете?… Мы знаем друг друга столько лет, а я у вас впервые!

– Так сложилось… – начал он и осекся.

Она протянула ему руку:

– Отчего вы вчера не пришли?

– Приехал Генрик… А кроме того… вообще…

Голос его задрожал, он кашлянул и замолчал.

Богна осмотрела комнату, потом сняла перчатки и села в кресле у окна. Стефан только сейчас заметил, что дверь в прихожую осталась открытой. Естественно, будут подслушивать. Он захлопнул дверь, потом сделал несколько бессмысленных движений, переложил книжку на столе, чуть подтянул галстук и спросил:

– Ужасно живу, правда?

– Отчего же, – живо возразила она. – Тут весьма мило. Я бы сразу поняла, что это ваше обиталище.

– Сомневаюсь. Эта комната так же лишена индивидуальности, как и ее владелец.

– О, не так сильно, – пошутила она. – Но моих детективных способностей вполне хватило бы. Тут пахнет вашей туалетной водой, которую я узнала бы среди тысяч. А это чемоданы Генрика?

– Да.

– Садитесь же. Генрик мне очень понравился. В нем есть очарование, и хотя он, может, и менее симпатичен, чем его брат…

– О!..

– Это не комплимент, – предупредила она. – Выслушайте до конца! Хотя он менее симпатичен, однако в нем есть нечто куда более мужественное.

– Чего не хватает мне, – закончил Стефан.

– Нельзя быть таким жадным. Вы бы хотели монополизировать все достоинства?… Но если серьезно, – сменила она тон, – то брат у вас удался. Я этому весьма рада. Он рассудителен, умен, естественен. Представляю, как вы, дорогой господин Стефан, счастливы, что у вас вырос такой достойный мужчина. Ведь это вы его создали.

Борович пожал плечами:

– Вы ошибаетесь. Это вообще не мое дело. Результат множества случайностей. А кроме того, я не в восторге от него. И допускал, что вы, именно вы почувствовали бы это легче остальных.

– Отчего же?

– Отчего вы?… – заколебался он.

– Нет. Я спрашивала, что вы можете поставить ему в упрек.

– То, что он такой, какой есть. И меня с ним ничто не объединяет. Ни убеждения, ни предпочтения, ни мысли. Я полагал, что вы это почувствуете… Но как видно… как видно, вы не хотите, не умеете, не можете меня чувствовать.

Она посмотрела на него удивленно.

– Пока что я просто вас не понимаю.

Борович встал, закурил сигарету и уселся снова. Знал, что должен сказать, что скажет, но как же сложно было найти слова! Для того чтобы выдавить из себя хоть какое-то слово, необходимо было окончательно увериться, что оно очерчивает должное понятие, что содержит в себе всю внутреннюю правду. А таких слов не существует. Они требуют дополнений, описаний, уточнений, ретуширования при помощи других слов. А здесь нельзя было так поступить, это было бы смешно. Обидным показалось бы любое помутнение смысла, сомнение в том, что нужно сказать.

– Вы плохо меня чувствуете, – начал он чужим голосом. – Ваша интуиция никогда не говорила вам, что… что я вас люблю…

Воцарилась полная тишина. Ему не хватало смелости взглянуть в глаза Богне.

– Господин Стефан, – отозвалась она наконец шепотом, в котором были и страх, и радость, и печаль, и сочувствие, и удивление. Да, прежде всего удивление.

Но у него не было времени, не было возможности задумываться над этим. Ее тихий вскрик просто растворился в его сознании, насыщенном сейчас каким-то непонятным озарением, рваной ясностью, экстатическим изумлением перед открывшейся ему правдой.

Да, он любит ее, любит до безумия, больше всего на свете. И всегда любил. С самых юных лет.

Он закрыл глаза ладонями и продолжил говорить:

– Возможно, я не знал, возможно, не понимал, но ведь я жил только ради вас, думал только о вас. Все, отчего я страдал, все, чему радовался, было благодаря вам. Я боялся масштабов этого чувства, боялся его силы. Я закрывался от него при помощи тысячи уверток, лжи, неискренности. Я страдал, словно проклятый. Пытался забыть всякий миг, а мгновений этих… мгновений этих было столько, сколько было их во всей моей жизни, потому что я никогда, слышите, никогда не был один! Я не расставался с мыслью о вас ни на минуту.

Он поднял глаза и сквозь слезы, которые застили ему все, увидел ее – неподвижную, бессильную, вжавшуюся в угол кресла.

– Пусть будут прокляты те дни – те многочисленные дни, – когда я не мог решиться на то, чтобы вырвать из себя эту истину – по причине низкой несчастной слабости, по причине трусости! В мозгу, словно в лабиринте, я скрывал свою любовь, свою цель и смысл, и ценность жизни, ее красоту! Госпожа Богна! Я любил вас, когда вы были маленькой девочкой, и когда вы выходили замуж, и после, и все это время. О боже!.. Простите ли вы мне эту ложную дружбу? То, как трусливо я маскировал ничего не стоящими заменителями единственную и важную для меня любовь к вам!.. Я не знаю, ведь откуда бы мне знать, но, возможно, только эта моя низкая трусость повинна во всех ваших несчастьях, печалях и переживаниях?… Возможно, если бы раньше я не был таким пустым прожигателем жизни, но решился бы на смелость потянуться к собственному счастью, – то, возможно, я бы добыл его для вас? – Он заломил руки до боли и всхлипнул: – Богна… Богна… Не вспоминайте мне этого… Молю вас… Не знаю, чувствовали ли вы мою любовь, но если нет, то только по моей вине… Как безумец, как величайший глупец я скрывал ее от вас, скрывал от себя…

Он почувствовал прикосновение ее руки, схватил ее и прижался губами к мокрым от слез пальцам.

– Тихо… господин Стефан… тихо… Нужно успокоиться… Тихо, мой бедный, добрый парень… Тихо…

Она прижала его голову к своей груди, стоя рядом.

Постепенно он начал успокаиваться. Он чувствовал себя слабым и настолько исчерпанным, что и мыслить мог лишь с трудом.

Тем временем Богна начала говорить. Сперва он не понимал ее слов. Те сливались в некую печальную мелодию, содержание которой ускользало, заглушенное пульсацией крови в висках.

– Мы слишком хорошие и слишком старые друзья, дорогой господин Стефан, – говорила она спокойно, – чтобы прятаться за недомолвками и комплиментами. Вы прекрасно знаете, кем вы для меня являетесь. Но так нельзя, дорогой мой Стеф, нельзя. Мы всегда были друг для друга почти родственниками. Я не скажу, что высоко ценила это, но я была и остаюсь вам за это благодарна, очень благодарна. И вдруг нынче вы обвиняете меня в том, что я не раскрыла в вас это чувство, в которое вы еще вчера и сами не верили. А ведь ничего не изменилось и ничего не случилось. Просто настроение. Мне было бы очень жаль, если бы я хоть чем-то вас обидела, а потому прошу правильно меня понять: разве то, что столько лет получалось прятать и скрывать, может быть любовью? Знаете ли вы вообще, что такое любовь?… – Она замолчала, словно дожидаясь ответа. – Любовь начинается с того, что ты о ней знаешь, что знаешь о ней со всей уверенностью. Даже вопреки рассудку, вопреки логике, вопреки постулатам этики, вопреки собственной воле. Господин Стефан, иная любовь, та, которая должна ждать своего понимания, ждать настроя, ждать, пока истощившиеся нервы потребуют хоть какой-то точки опоры, – такая любовь на следующий день может оказаться чем-то сомнительным и бестелесным. Вы меня не любите, господин Стефан.

Он поднял на нее взгляд. Она была печальна и задумчива, еще более красивая, чем когда-либо, и более, чем когда-либо, желанная. Да что значили слова! То, что она не верит в его любовь, – это все равно, это не важно. Ведь он может ее убедить. Нельзя считать человеческую психику слишком простой. Если даже его любовь – иллюзия, то ничто не помешает этой иллюзии стать реальностью. Одной лишь силой желания.

«Нужно сказать ей это, – думал он в тревоге. – Нужно объяснить, что есть творческие возможности… А кроме того… кроме того, нужно быть мужчиной. Нужно заставить ее, чтобы она поверила, использовать моральное насилие… И физическое. Схватить ее, обнять, раздавить в экстатических объятиях, впиться в губы, в эти чувственные, ненасытные губы… Даже напугать ее. Сказать, что, если она меня отвергнет, я сразу после ее ухода выпрыгну в окно. Она найдет меня на твердых бетонных плитах тротуара…»

Однако отозвался в нем другой голос:

«Что за дешевое комедиантство, что ты за паяц! Пусть бы ты даже и сделал так, это не перестало бы быть смешным и фальшивым. Разве она неправа, что уже завтра утром я могу усомниться в своей любви к ней?… Разве один только факт невозможности дать ей и ребенку пристойных условий существования не отравит каждый миг их жизни?… К тому же следует добавить мучительное осознание, осознание, которое не отступит ни на миг, осознание того, что она принадлежала этому Малиновскому, что она его… любила, она, которая теперь сомневается в большом, выстраданном чувстве человека, наиболее ей близкого…»

– А кроме того, – снова начала Богна, – кроме того, я себе не принадлежу. И вы, зная меня, как, возможно, никто другой, прекрасно это понимаете, дорогой мой господин Стефан. Я не принадлежу себе. У меня есть ребенок и муж. У меня есть обязанности по отношению к ним. У меня есть больше, чем обязанности: я понимаю, что без меня Эварист может снова оказаться в дурной ситуации…

Борович опустил глаза:

– Вы его любите?…

Она качнула головой:

– Нет.

– Тогда я не понимаю!

– Я его любила, – ответила она спокойно. – Вы ведь знаете. А сегодня… сегодня моя судьба связана с его судьбой.

Он вскочил с места.

– Богна! Подумайте же! Ведь это отвратительно, ведь вы не отыщете ни одного человека на земле, который не назвал бы это безумием! Что может вас с ним объединять?… Ведь вы не привязаны к нему!

– О нет, – улыбнулась она болезненно.

– Тогда что?

– Будущее Дануси.

Борович бессильно опустился на стул.

– Я ведь говорила вам. Впрочем, господин Стефан, я уже и неспособна к любви. Моя жизнь завершилась, мой мир сузился и умалился, а для меня осталось только место матери. Уже этого может оказаться много или может оказаться мало, но для меня это все! Я не желаю, я не в силах желать другой роли для себя. Да, господин Стефан, да, мой дорогой, мой добрый, любимый друг…

В глазах ее заискрились слезы. Она быстро вытерла их и протянула к нему руки:

– Не станем же говорить об этом. Хорошо?…

Он взял ее ладони и сжал в своих. Его охватила такая безмерная, такая всепроникающая печаль, что мысли его застыли в некоем матовом оцепенении, граничащем со странной и неопределенной благодатью. Вот для него заканчивается все, вот он дошел до края. Тут обрываются все его дороги, тут они расплываются в пустоте… Он бессильно соскальзывал к пропасти, к бездне, где его не ждала катастрофа, где он просто растворится в ничто… как медуза… как медуза… Эти ладони, теплые и ласковые, – уже лишь воспоминание, уже лишь знак издалека, знак некоего счастья, рядом с которым он, неизвестно как и когда, умудрился пройти, пройти мимо…

– Так лучше… так лучше, – прошептал он. – Так лучше… Знаете, я, собственно говоря, и не существовал… Мое присутствие в мире не оказалось ничем обозначено ни для меня, ни для других. И это прекрасно, что мне не удалось собраться в какую-то форму. Такую попытку следовало бы считать катастрофой, если бы поглощение ничем чего-то, что тоже почти является ничем, вообще можно заметить. Так лучше всего, госпожа Богна, так лучше…

Она высвободила ладони и крепко сжала его руки.

– Нет, господин Стефан. Так нельзя. И это неправда.

– Правда.

– Вы ужасно заносчивы. Вам кажется, что вы понимаете все предназначения. Но откуда бы вам знать, не одаряете ли вы кого-то уже одним своим существованием, а может, именно в этот момент вы одаряете кого-то чем-то ценным, чем-то дорогим?…

– Кого-то, кому я совершенно не нужен, – спокойно улыбнулся Борович.

– А теперь вы сознательно произнесли неправду. Ну, взгляните же мне в глаза… Вы ведь видите: нельзя быть таким жадным. За такую жадность часто приходится платить… истинным несчастьем… Часто обидой, которая… Господин Стефан, я, конечно же, не жалею и не смогу поучать вас, я лишь напомню вам старую мудрость: хлеб наш насущный дай нам днесь… И даже просить о великом счастье не следует, следует уметь выстроить его в себе из малых человеческих радостей, слепить из этого хлеба насущного… А вы зовете это «ничем». Так нельзя, господин Стефан.

Он сидел с опущенной головой. Как же он мог объяснить ей, что он предпочел бы отчаяние, безумие, что предпочел бы встретить на своем пути ураган, бурю, космическую силу – и сражаться с ней, и погибнуть, разбитым и раздавленным, стертым, но не растаять нынче в пустоте, с которой невозможно ни сражаться, ни бежать?

– Нужно жить и хотеть жить, – говорила она, – нужно понять, что жизнь – не просто наше право, не просто привилегия и великий дар, она еще тяжесть и обязанность.

Голос ее становился все более твердым, почти суровым. Фразы превращались в какое-то кредо веры, в какое-то евангелие ее собственной жизни.

Борович слушал в молчании. С каждым словом, с каждым звуком ее голоса он открывал ее – новую и все ту же самую: единственную, святейшую, необходимую, достойную величайших жертв, достойную самых мучительных самопожертвований.

Она же тем временем перешла к делам сугубо личным. Говорила о своем страдании, о шрамах в душе и о Данусе. И о том, что обе они должны рассчитывать на доброту друзей, на их помощь.

– Потому-то я и пришла к вам, Стеф. Потому, что вы мне поможете. Правда?

– Как можно спрашивать о таком?

– Тогда видите, я не ошиблась, а дело мое хлопотное. Умер мой родственник, вы его не знали – Юзеф Бжостовский. По завещанию он оставил мне довольно крупную сумму. Нынче, слава богу, нам хватает и того, что зарабатывает Эварист. Потому я хочу, чтобы все это наследство осталось Данусе. Но вы знаете Эвариста. Едва лишь он выяснит, что мы сделались богаты, его ничто не сумеет сдержать от расточительности, от того, чтобы перестать обращать внимание на работу, чтобы вернуться к старой, ужасной жизни. А я не могу такого позволить. Просто не могу. Потому я поговорила с адвокатом, и он посоветовал мне, чтобы я обратилась к кому-то, кому можно доверять, чтобы я выдала ему – а значит, вам, господин Стефан, – полномочия принять наследство и им распоряжаться. Таким образом Эварист вообще не узнает, что он может рассчитывать на что-то, кроме своего заработка. Вы понимаете?… Тут даже дело не в том, чтобы обеспечить Данусю. Скажу даже, что в случае необходимости я бы вообще предпочла отказаться от завещанного, чтобы не рисковать. Майор Ягода некогда дал мне понять, что в несчастье Эвариста виновна и я. Возможно, он был прав. Он утверждал, что я дурно поступила, выйдя замуж за человека, который из-за этого вошел в чуждую для него среду, где в нем пробудились и тщеславие, и нездоровая жажда обладания. Возможно, он был прав. В любом случае, я должна быть осторожна, очень осторожна. Я должна сохранить для Дануси дом, семью, отца. Вы мне поможете?…

– Естественно, – коротко ответил Борович.

– Я очень, очень вам благодарна. Я знала, что вы мне не откажете. Только пусть это останется тайной, полной тайной. Хорошо?… О, уже шесть. Возьмите же шляпу, и пойдемте.

– Куда? – удивился он.

– К адвокату. Я договорилась с ним на шесть.

Борович тяжело поднялся, взял шляпу и открыл дверь.

– Пойдемте, – сказал он тихо.

Они прошли по темному коридору, долго спускались в молчании по узкой лестнице. Из прохладной влажности коридора они вышли на горячую улицу, полную шума и гомона, где невозможно было услышать звука собственных шагов на серых квадратах бетонных плит тротуара.

notes

Примечания

1

Союз польских харцеров (СПХ) – разновидность скаутского движения; СПХ входил в Федерацию социалистических союзов польской молодежи. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Имеются в виду три Раздела Польши в конце XVIII века, в результате которых польское государство исчезло с политических карт Европы до 1918 года. Его территория была разделена между Германией, Австро-Венгрией и Россией.

3

Корабела – сабля с рукоятью в форме «орлиной головы», распространенная среди польской шляхты в XVII–XVIII веках.

4

С провозглашения Тадеушем Костюшко «Акта восстания граждан» в Кракове и его присяги на верность народу Польши началось восстание Костюшко (1794 г.), одно из известнейших событий польского освободительного движения.

5

Участок в Охоте, районе Варшавы, присоединенный к городу после Первой мировой войны и активно застраивавшийся в середине 1920-х гг.

6

С точки зрения вечности (лат.).

7

Один из наиболее знаменитых польских рекламных слоганов «Сахар бодрит!», его придумал Мельхиор Ванькович в 1931 году (гонорар за слоган составил 5000 довоенных злотых, т. е. около 1000 долларов).

8

О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

9

Наиболее известный парковый комплекс Варшавы, когда-то – одна из резиденций польского короля.

10

Имеется в виду район Варшавы, в те годы довольно бедный.

11

Фешенебельный район тогдашней Варшавы.

12

Вторая империя – период бонапартистской диктатуры в истории Франции с 1852 по 1870 годы, эпоха нуворишей. (Примеч. ред.)

13

Шапирограф – тип копировального аппарата, распространенный в первой четверти ХХ века. (Примеч. ред.)

14

Прошлое время, прошлое (лат.).

15

«Касса больных» – финансовая страховая организация, обеспечивавшая финансирование опеки здоровья ее членов; существовала в Польше в 1919–1933 годах.

16

Позолотить червонец золотой, / И навести на лилию белила (англ.). (У. Шекспир. «Король Иоанн», акт IV, сцена 2; пер. Н. Рычковой).

17

Имеется в виду польский писатель Болеслав Прус (1847–1912), один из создателей новой польской литературы.

18

Повет (или повят) – административно-территориальная единица в Польше. (Примеч. ред.)

19

Почести меняют нравы (лат.).

20

Аподиктичный – базирующийся на логической системе доказательств.

21

Благие намерения (лат.).

22

Снова имеется в виду район Варшавы.

23

Благодарю вас, леди (англ).

24

В стране неверных (лат.), здесь: в чужом краю.

25

После чего-либо, постфактум (лат.).

26

Цит. из «Оды молодости» А. Мицкевича (пер. П. Антокольского).

Table of Contents

Тадеуш Доленга-Мостович Мир госпожи Малиновской Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Content

Доленга-Мостович Тадеуш Мир госпожи Малиновской