Сара Риз Бреннан

Сезон ведьмы

Посвящается Керри Линк, рулетам с корицей и запретному слову. Ты всегда знаешь, где найти необычную красоту. Слава Сатане!

Sarah Rees Brennan

Chilling Adventures of Sabrina: Season of the Witch

© 2019 Archie Comics Publications, Inc. All rights reserved. Archie Comics are trademarks and/or registered trademarks of Archie Comics in the U.S. and/or other countries. Russian-language edition published by ROSMAN LLC, by arrangement with Scholastic Inc., 557 Broadway, New York, NY 10012, USA.

Чего бы ты ни желал, о чем бы ни мечтал, сделай это! В дерзости есть гений, волшебство и сила. Начинай!

Приписывается Гёте

Среди чародейства

Мы встретили эту девчонку в начале сентября на опушке леса. Под деревьями стоял ее красный спорткар, а на ней самой было зеленое пальто. Таких красавиц снимают в рекламе машин – они способны раскрутить любого парня на покупку.

Я и сама не уродина. Тетя Хильда говорит, я красива, как букашкино ушко, а уж она-то знает толк в букашках. Я бы порадовалась за эту девицу и прошла мимо, не удостоив более ни единым взглядом, если бы не мой парень. Он с нее глаз не сводил.

Харви провожал меня домой из школы. Шагали мы быстро, потому что поднимался сильный ветер. Вокруг нас завертелся настоящий круговорот, будто невидимый хлыст сорвал с деревьев первые осенние листья. Они закружились ярким зеленым вихрем, засверкали, как россыпь изумрудов, и меня внезапно кольнула грусть. Лето идет к концу.

Над деревьями плотным одеялом клубились серые тучи. Гриндейл кутался в тенях и тосковал без солнышка. Скоро опустится ночь.

Тут-то Харви и заметил ее.

Я ткнула его в бок и беззаботно бросила:

– Она, конечно, хороша, но тут холод собачий.

– Да она тебе и в подметки не годится, – откликнулся Харви. – А вот машина крутая.

– Ну да, тебя, конечно, интересует только машина.

– Конечно! – подтвердил он. – Брина, ты чего?

Ветер настойчиво дернул меня за куртку. Я побежала сквозь вихрь опавшей листвы, как будто вдалеке меня манили призраки. Харви погнался за мной, протестуя и хохоча. Девчонка в зеленом осталась позади.

Харви, Роз, Сьюзи и я – мы подружились с самого первого школьного дня. Как это обычно бывает у детей – при первом звонке мы еще незнакомцы, а к обеду уже лучшие друзья. Все говорили, что рано или поздно мальчишка не захочет играть с девчонками и когда мы подрастем, то он от нас отойдет. Этого не произошло.

Харви мне всегда нравился, а со временем я в него просто втюрилась. С ним я впервые поцеловалась и никогда не хотела повторить это с кем-то другим.

Помню, однажды в школе мы пошли в поход по Гриндейлскому лесу и нашли у речушки заброшенный колодец. Харви, радуясь открытию, сразу уселся на берегу и стал набрасывать эскиз. Я украдкой посмотрела на его темную голову, склонившуюся над блокнотом, и загадала за него желание. У меня не было монетки, поэтому я бросила в колодец камушек, но промахнулась.

А зимой Харви пригласил меня в кино. Перед самым началом сеанса я с восторгом и ужасом обнаружила, что мы идем только вдвоем. От радости до сих пор понятия не имею, о чем был тот фильм. Помню только, как мы соприкасались руками, доставая попкорн из пакета. Такая простая вещь, но обжигала, как электричество. Он дотронулся до моих соленых пальцев, переплел их со своими, и мне подумалось: вот так горят на костре ведьмы.

Самое яркое воспоминание того вечера – как он проводил меня домой, а у ворот поцеловал, да так ласково! Я закрыла глаза и удивилась, почему яблоневый сад не превратился в пламенные красные розы.

С тех пор мы с Харви в школе держались за руки, он каждый день провожал меня домой, мы ходили на свидания. Но я никогда не задумывалась, можно ли считать наши отношения такими уж официально-серьезными, а нас – неразлучной парой. Да, другие называли его моим парнем, но я нет, даже мысленно. До этой самой минуты.

Мне было страшно потерять то, что между нами зародилось. Родные постоянно твердили мне, мол, это не продлится долго.

И я боялась, что он не разделяет моих чувств.

Я знаю, что нравлюсь Харви. Знаю, что он никогда меня не обидит. Но хочу, чтобы при виде меня его сердце колотилось, как будто кто-то хочет проникнуть к нему в душу. И боюсь, рано или поздно найдет себе девушку попроще. Привычную, надежную. Обыкновенную, а не такую, которая навсегда.

Иногда хочется, чтобы он смотрел на меня, как на волшебницу.

А я и есть волшебница. Наполовину.

* * *

Харви, как обычно, поцеловал меня у ворот и распрощался. Время от времени он, конечно, заходил поздороваться, но я стараюсь держать друзей и родственников отдельно. Захлопнула дверь и пошла на чудесный сладкий запах, струившийся по коридору.

– А вот и ты, зайчонок, – окликнула меня из кухни тетя Хильда. – А я варю варенье! Собрала в саду все, что ты любишь. Клубнику, чернику, беличьи глазки…

– Только не это! – вскинулась я. – Тетя Хильда! Мы же с тобой говорили!

Я остановилась в дверях и с ужасом воззрилась на тетю. Она стояла у черной чугунной плиты и помешивала в огромной кастрюле кроваво-красное варево. На ней был розовый фартучек с надписью «Поцелуйте кухарку!».

– Вот увидишь, будет вкусно, – подмигнула она мне.

– Я-то увижу, – согласилась я. – А вот увидит ли варенье? Вот в чем вопрос.

На мягком добром лице тети Хильды отразилось мягкое доброе огорчение.

Моя семья ничего не понимает в человеческих вкусах. Когда я была маленькой, тетя Зельда читала мне долгие пустые лекции о том, как питательны червяки и как в Швейцарии голодают юные ведьмы.

У тети Хильды характер гораздо легче, чем у тети Зельды. Она запросто мирится с моими простыми земными запросами, лишь плечами пожимает. Вот и сейчас она подошла ко мне и одной рукой ласково дернула за волосы (а в другой держала деревянную ложку в кроваво-красных пятнах).

– Непослушница моя. Вечно не хочешь есть ничего полезного. Может, переменишься, когда войдешь в полную силу.

Даже в уютной кухне, в тепле, пропитанном сладкими запахами, меня передернуло.

– Может быть.

Тетя Хильда просияла.

– Даже не верится, что тебе скоро шестнадцать. Кажется, только вчера мы с тетей Зельдой помогли тебе появиться на свет. Ты была такая миленькая: вся в крови, в слизи, а плацента была такая вку…

– Прекрати, пожалуйста.

– Ой, я тебя смущаю?

– Да нет, тошнит просто.

– Это было так красиво и торжественно. Твоя бедная мама непременно хотела рожать тебя в больнице. Представляешь? – Тетя Хильда содрогнулась. – В больницах такая антисанитария! Я бы ни за что и близко не подпустила тебя к подобным местам. Ты с самого начала была моей любимицей, и я дала себе слово, что позабочусь о тебе. И только посмотри, какая ты стала теперь! Моя крошка выросла совсем большая и скоро посвятит свою душу Сатане!

Тетя Хильда ущипнула меня за щеку и вернулась к варенью, весело напевая, будто считала мою участь самой чудесной на свете.

Вот она какая, моя семья. Души во мне не чают, а еще больше любят вгонять меня в краску, без конца обсуждая, хорошо ли я поела и выучила ли уроки. Желают мне только добра и ждут от меня очень и очень многого.

В общем, примерно как в любом другом семействе, если не считать преданности Темному повелителю.

Тетушкино мурлыканье смолкло.

– У нас тут тишина. Тетя Зельда поехала посоветоваться с отцом Блэквудом, так что за обедом нас будет всего трое. Как поживает твой милый?

– Он мне формально не парень, – ответила я. – И не милый, говоря твоими словами. Но все хорошо.

– Вот и чудненько, – мечтательно произнесла Хильда. – Он хороший мальчик. Я волнуюсь за Харви и этого его брата. В доме, где нет матери, где правит холодная мужская рука, ребенку плохо.

Обычно мысль о Харви приносила мне успокоение. Но не сегодня.

Я кашлянула.

– Где Эмброуз?

– На крыше, – ответила тетя Хильда. – Ты же знаешь, как твой кузен любит летнюю грозу.

* * *

Я полезла на чердак искать своего кузена, точнее, дальнего родственника. Обычно я называла его попросту братцем, а он меня – сестренкой.

Над головой чернело ночное небо, в воздухе кружились листья. Эмброуз стоял на самом краю нашей покатой крыши, пел и танцевал под рев последнего летнего ветра. Вокруг пояса была обмотана кобра, ее голова с капюшоном лежала на месте пряжки, а золотые глаза поблескивали, как самоцветы. Вторую кобру братец держал вместо микрофона, обернув чешуйчатый хвост вокруг запястья, и пел прямо в раскрытую клыкастую пасть. Он вертелся и покачивался, представляя, наверно, что скользкая крыша с водосточным желобом по краю превратилась в танцпол. Эмброуз танцевал под кружение листьев, под шелест ветра, под всю ночную тьму. Листья порхали вокруг него, как конфетти, а ветер шипел громче тысячи змей.

Я сложила ладони рупором и крикнула:

– Мне знакомы слова «змеиная талия», но, кажется, они не об этом!

Мой братец обернулся, и при этом движении ветер утих где-то вдалеке. Иллюзорные кобры поблекли и растаяли. Эмброуз подмигнул мне.

– Обожаю иносказания, – ответил он. – Буквально. Рад тебя видеть, Сабрина. Как поживает треклятый внешний мир?

В детстве я часто спрашивала, почему Эмброуз не может выйти и поиграть со мной в лесу. Тетя Хильда объясняла мне, бестолковой шестилетке, что он заперт дома, потому что наказан.

– Знай, Сабрина, наказание это незаслуженное, и поэтому мы должны еще сильнее любить нашего дорогого Эмброуза, – говорила она. – Пылким юношам простительны мелкие шалости, например дразнить девчонок, сталкивать повозки, топить моряков, сжигать города, губить цивилизации и тому подобное. Мальчишки – они всегда мальчишки.

И только через много лет я узнала, что же на самом деле натворил братец.

Тетя Хильда всегда была снисходительна к Эмброузу. Она ему не мама, а очень дальняя родственница, но переехала в Англию и воспитывала его с раннего детства, когда он был мал и беспомощен. Они прожили там так долго, что до сих пор, по прошествии сотни лет, у тети Хильды еще сохранился британский акцент. Легко могу представить себе, как она спешит на помощь малышу Эмброузу, полная магии и материнской заботы, спускаясь из поднебесья, точно сатанинская Мэри Поппинс.

Заклятие, не выпускающее Эмброуза из нашего дома, было наложено за десятки лет до моего рождения. Сколько себя помню, он всегда был здесь, бродил по дому, словно дружелюбное привидение. В детстве я обожала с ним играть – мои куклы ходили сами по себе, а игрушки летали по комнате. А теперь я стала старше, и он для меня как будто добрый, но немножечко вредный старший брат, всегда готовый посплетничать со мной о мальчишках. Или о девчонках, если мне захочется. Эмброузу все равно.

Я пожала плечами, осторожно спустилась по крыше и встала рядом с ним.

– Внешний мир примерно такой же, как обычно.

– Неужели? А я слышал, он вроде бы меняется. Изменение климата, борьба за права чародеев… Ужас какой-то. – В голосе Эмброуза слышалась грусть. – Как я хотел бы посмотреть на это своими глазами.

– Выше нос. Наш городишко каким был, таким и остался. В Гриндейле ничего не меняется.

Эмброуз хмыкнул. Потом спросил:

– Что тебя беспокоит?

– Ничего.

– Не ври мне, Сабрина, я тебя слишком хорошо знаю. А кроме того, – нахально заявил братец, – я наложил на тебя чары. Если будешь врать, у тебя нос станет красным.

– Смеешься!

– Ты так думаешь? – ухмыльнулся Эмброуз. – Поживем – увидим. А теперь расскажи, что тебя тревожит. Выпусти всех пчел из-под чепца. Я полностью обратился в слух.

Я заколебалась. Отсюда, с крыши, был виден почти весь наш городок, окруженный деревьями. Дремучие темные леса тянулись, сколько хватало глаз. Я вздрогнула, и Эмброуз положил руку мне на плечо.

– Дело в твоем темном крещении? Или в твоих друзьях среди людей? Нет, погоди-ка… Спорим, это из-за Харви!

– С чего ты взял? – Мой голос предательски дрогнул.

Пальцы Эмброуза плотнее сжали мое плечо.

– Да так, наугад ляпнул. Я всегда ляпаю и всегда угадываю. И знаю, как сильно он тебе нравится. Обрати внимание, я не говорю, что понимаю твои чувства. Лично я предпочитаю, чтобы золотые мальчики были подернуты легкой патиной.

Я ткнула его в бок. Эмброуз рассмеялся.

– Так что там с твоим мальчиком? Он вступил в период артистической печали? Клянусь бальным платьем Сатаны, надеюсь, он не решил сделать тебя своей музой.

Я ответила не сразу, сначала задумалась. Иногда в Харви чувствовалась усталость, как будто у него слишком много забот и неприятностей.

– Временами он грустит. Его отец и брат работают в шахте, и отец то и дело просит его спуститься на смену-другую. Отец много говорит о семейном деле и семейном наследии, но Харви совсем не хочет проводить всю жизнь в глубине и темноте.

– Правильно делает, шахтерство – умирающая отрасль, – одобрил Эмброуз. И задумчиво добавил: – Хотя в нашем городе мертвое недолго остается мертвым.

– Мы видели… Понимаю, это глупо, но на опушке мы встретили очень красивую девушку. И по-моему, Харви подумал, что она красивее меня.

– Этого не может быть, – отмел братец. – Глупости. Погоди, ты сфотографировала сие необычайное явление? Покажи, и я поведаю тебе правду, не сомневайся. Ну… не хочешь – не верь. Но все равно покажи.

Я оттолкнула его.

– И на том спасибо. Утешил, называется.

Мы сели рядышком на покатую крышу. Эмброуз вытянул ноги. Я поджала колени.

– Тебе кажется, он может быть неверным? – спросил братец. – Хочешь, я наложу на него такие чары – если он хоть посмотрит на другую, ему покажется, будто глаза вытекают?

– Нет, Эмброуз, не надо!

Я метнула на него пылающий взгляд. Темные глаза Эмброуза полыхнули черным огнем, но тут же стали прежними.

– Нет, конечно, не буду. Шучу. Я наложу веселые и абсолютно безвредные чары, потому что я такой добряк. Я похож на добряка?

Я выгнула бровь. Эмброуз ухмыльнулся. Я выразительно резнула себя пальцем по горлу, и братец с видом оскорбленной невинности прижал руку к сердцу.

– Просто… Мне хочется в него поверить, – сказала я. – Мне всегда хотелось найти большую любовь, такую, как у мамы с папой. Но чтобы любовь получилась такая большая, тебе должны отвечать взаимностью.

Моя мама была обыкновенным человеком, а папа – один из могущественнейших чародеев Гриндейла. До чего же сильно он, наверное, любил ее, раз решил жениться и появилась я.

– Для этого тоже есть заклинание. У тебя есть волосок с головы Харви?

– Нет у меня его волос! И послушай, Эмброуз, я не желаю, как последняя дура, накладывать приворотные чары на моего парня и лучшего друга с самого детства, понятно?

В моем голосе послышались суровые нотки тети Зельды. Эмброуз легкомысленно махнул рукой. Опавшие листья порхнули к нему, как бабочки, и сели на ладонь.

– Я говорил не о приворотных чарах. Я их и сам терпеть не могу. С ними все легко и просто, а я люблю побороться. Мы с тобой, Сабрина, такие лапочки, даже сама мысль о привороте для нас оскорбительна. Но есть чары, которые откроют ему глаза на то, какая ты чудесная. Мальчишки иногда совершенно слепы. Поверь, я знаю, о чем говорю. Сам когда-то таким был.

Я и сама бы справилась. Я умею накладывать простые чары. Тетушки и Эмброуз всегда готовы помочь. С самого детства они учили меня всему, что знают о магии. Еще совсем маленькой я выучила латынь и множество заклинаний, проводила ритуалы, чтобы призвать удачу и найти потерянные вещи, с ранних лет понимала, что надо бояться демонов и призывать на помощь добрых духов. Я знала свойства лесных растений, умела стряпать из них зелья и снадобья. Но сколько бы я ни старалась, они всегда говорили – это капля в море по сравнению с тем, чему я научусь после темного крещения, когда поступлю в Академию невиданных наук.

– Соблазнительно, – признала я.

– Соблазны – они такие.

Если наложить чары, которые предлагает Эмброуз, мне не о чем будет волноваться. Я представила себе, как Харви восторженно смотрит на меня широко распахнутыми глазами, забыв обо всем на свете, и идея мне понравилась. Нам не так уж долго осталось быть вместе, но все это время я буду в него верить. Усилием воли я отогнала манящее видение.

– Не знаю, – проговорила я наконец. – Как-то неправильно это – накладывать чары на Харви ради моего собственного блага.

– Как хочешь. Хорошая ты девочка, – отозвался Эмброуз. – Иногда я даже понять не могу, как ты собираешься стать злой ведьмой.

– Я тоже, – шепнула я ветру так тихо, что не услышал даже Эмброуз.

Он встал, стряхнул с черных джинсов опавшие листья и обрывки блестящей змеиной кожи.

– Ладно. Время позднее, пора на боковую, а мне еще надо навестить покойную миссис Портман. Она меня ждет в бальзамировочной. Припозднилась слегка.

Наша семья содержит похоронное бюро. Даже ведьмам надо чем-то зарабатывать на жизнь.

Эмброуз легонько потрепал меня по щеке и улыбнулся.

– Выше нос, Сабрина. А насчет чар – если передумаешь, дай мне знать.

Я кивнула и осталась сидеть на крыше, наедине с грозой и со своими мыслями. В ушах звенело слово «поздно». Время позднее. Покойная миссис Портман припозднилась. «Поздно», пожалуй, самое страшное слово.

Стоит холодное позднее лето. Осталось всего несколько недель – и для меня будет уже поздно.

Я всю жизнь знала, что, когда мне исполнится шестнадцать, я пройду темное крещение, запишу свое имя в волшебную книгу и как полноправная ведьма пойду учиться в Академию невиданных наук. В детстве я не могла дождаться, когда же наступит этот день. Мне не терпелось исполнить предназначение, какого желали для меня родители, стать настоящей ведьмой, чтобы тетушки гордились мной.

Мой день рождения приходится на Хеллоуин, а лето уже идет к концу. В детстве мне и в голову не приходило, что стать ведьмой – значит отказаться от своей земной жизни. А теперь я только об этом и думаю: потерять подруг, расстаться с Харви, даже забросить математический класс в Бакстерской школе. С каждым днем мне все сильнее кажется, что мир, каким я его знаю, утекает сквозь пальцы.

И все-таки мне нравится магия. Нравится чувствовать, как в крови нарастает волшебная сила, и хочется получить ее как можно больше. Нравится видеть, что задуманные чары складываются как надо, и ужасно не хочется разочаровывать родных.

Выбрать что-то одно? Немыслимо. И тем не менее вскоре мне предстоит выбирать. В детстве, мечтая о магии, я об этом не задумывалась. И когда Харви поцеловал меня у калитки – тоже.

В глубине души мне до сих пор кажется, что этот день никогда не наступит.

Я так много думала о будущем, которое далеко-далеко. А когда оно стало совсем близко – мне не хочется его встречать.

Что случается во тьме

Мы – заколдованный лес. Мы деревья, посеребренные тысячами лун, мы шепот, скользящий по мертвой листве. На наших ветвях вешали ведьм. Возле наших корней оживала земля, напившаяся ведьминой крови. Бывают ночи, когда под нашими кронами торжествует любовь, и бывают ночи, когда под нашими кронами творится смерть.

Девушка в зеленом, которую видела юная полукровка, ждала своего парня. И наконец он пришел, сквозь грозу и бурю. Многие пары обнимались среди наших стволов, но эти вели себя совсем по-другому. Встречи влюбленных часто перерастают в ссоры.

– Я же сказала: бросай этот затрепанный городишко и поехали со мной, – сердито говорила она. – В Лос-Анджелес. Я стану звездой.

Парень грустно улыбнулся, опустив глаза.

– Так говорят все, кто уезжает в Лос-Анджелес. «Я стану звездой». И никто не говорит: «Уеду в Лос-Анджелес, чтобы стать официантом».

– Ну я хоть чего-нибудь достигну, – огрызнулась она. – А что будешь делать ты, если останешься здесь? Всю жизнь перебиваться с хлеба на воду?

Парень поднял глаза и долго смотрел на нее.

– Наверное, да, – произнес он наконец, повернулся и зашагал прочь, сунув руки в карманы. Она что-то кричала ему вслед – гневно, повелительно. Он даже не обернулся.

От злости она даже не стала садиться обратно в машину. Ринулась в лес, навстречу ветру. За спиной развевались полы ярко-зеленого пальто, с блестящих волос свалился капюшон, ветер превратил наши ветки в длинные когтистые пальцы, они тянулись к ней, норовили разорвать одежду, расцарапать кожу. Она сбилась с тропы и заблудилась в лесу. У нас тут очень легко заблудиться.

Вышла на полянку, где, сверкая, журчала речушка.

Мы могли бы предупредить ее. Но не стали.

Река блестела, как серебряная цепочка. Даже ураганный ветер не потревожил ее безмятежную поверхность.

Девушка подошла, нахмурилась озадаченно, потом разглядела в прозрачной воде свое отражение. Не увидела ни царапин на лице, ни растрепанных волос. Серебристое зеркало наделило ее красотой, какую могут иметь лишь другие. Она увидела лицо, сотканное из сияющей глади, лицо, которое заставляет поверить в прекрасную ложь совершенства. Такое лицо, раз увидев, никогда не забыть.

Она забыла и о ветре, и о лесе, и обо всем мире. Видела только себя. И слышала пение сирен.

«Вот она, слава, которую ты давно ждешь. Для этого ты и рождена. Лишь протяни руку – и возьмешь ее. Ты всегда хотела быть прекрасной, неповторимой, уникальной. Только ты достойна этого дара, только ты, только ты…»

И когда из реки вынырнули руки, девушка потянулась к ним всем телом.

Вода в один присест проглотила ее вместе с зеленым пальто. Короткий миг борьбы лишь ненадолго потревожил спокойную серебристую гладь. И девушки не стало.

А последними словами, сказанными о ней в мире живых, стали такие: «Она тебе и в подметки не годится». Вряд ли кто-то захочет такую эпитафию, но это уже не имеет значения.

Девушка превратилась в ничто. В эхо далекого вздоха, тающее среди летней листвы. Это традиция – оставлять после себя эхо. Наши леса полны таких отзвуков.

Люди всю жизнь ждут, когда же что-нибудь начнется, а вместо этого приходят к концу.

И нечего жаловаться. Все рано или поздно находят свой конец.

В одиночестве

Мне нравится ходить в школу. Нельзя сказать, что я обожаю нашу Бакстерскую школу – тюрьму из красного кирпича, где местная футбольная команда и их болельщицы – «Бакстерские вороны» – острыми клювами поддерживают заведенный порядок. Просто я люблю своих друзей, мне с ними хорошо и весело.

Чаще всего.

У нас в кафетерии свой столик. Первый, кто приходит, сразу же занимает его, и все привыкли видеть за ним нашу неразлучную четверку. Сьюзи в бесформенных толстовках с капюшонами – она или прячет глаза от задир-футболистов, или, наоборот, бросает на них пылающие сердитые взгляды. Роз с ее туманным взглядом и взвешенным мнением. И мы с Харви – всегда сидим бок о бок. Обычно мы весь обед весело болтаем.

Все мы мало рассказываем о своих семьях. По-моему, у дяди Сьюзи есть какие-то серьезные проблемы. Отец Харви – сам по себе проблема. А у Роз отец – преподобный Уолкер. Сложно это – иметь лучшую подругу, у которой отец священник, если твои две тетушки в любой момент могут случайно обронить «Слава Сатане!».

Обычно мы болтаем о книгах и о фильмах, о телепередачах и об искусстве. Харви может многое рассказать о супергероях золотого века, а я – о классических ужастиках.

Сегодня Харви ничего не ест, а говорит еще меньше.

– Что с ним стряслось? – шепнула Сьюзи, когда Харви потащил обратно свой нетронутый поднос. – Его ничто не интересует. Даже Сабрина!

Я попыталась улыбнуться, но не сумела. Роз ткнула Сьюзи локтем в бок.

– Да ничего страшного, – ответила я. – У всех иногда бывает плохое настроение. Думаю, завтра все переменится.

Когда мрачный Харви вернулся к нашему столу, я обняла его за шею и шутливо дернула за волосы.

– Ой! – вскрикнул Харви. – Ты чего мне волосы выдергиваешь?

– Да нет, – ответила я. – Просто взъерошила тебя. Игриво и ласково, как обычно.

– Сабрина, смотри, у тебя в руке его волоски! – заметила Роз.

Я сжала кулак.

– Иногда мои ласки становятся слишком усердными. Харви, Роз и Сьюзи уставились на меня раскрыв рты. Иногда задаюсь вопросом, как они смотрели бы, если бы знали правду.

* * *

Что бы там с Харви ни творилось, он, как обычно, проводил меня домой. К несчастью, при этом он опять увидел девушек в лесу.

– Брина, ты их знаешь? – Он кивком указал на компанию за деревьями.

На этот раз их было трое. В темных платьях с манжетами и высокими кружевными воротниками, но юбчонки коротенькие, как у отвязных квакерш. С ними стоял парень в темном костюме и с темными волосами, но его лица я не разглядела.

– Кажется, нет, – соврала я. Этих девиц я даже издалека ни с кем не спутаю. Вещие сестры. Три ведьмы, которые уже учатся в Академии невиданных наук. Наши пути уже не раз пересекались. Их звали Пруденс, Доркас и Агата. Красивые и могущественные, они не желали мириться с тем, что в их престижную школу поступит ученица, которая ведьма лишь наполовину. И при каждом удобном случае намекали, что я для них низшее существо.

А сейчас они унизили меня, не приложив ни малейшего усилия. Просто не заметив.

Парень был мне, кажется, незнаком. Возможно, обычный человек, простой смертный, над которым они издевались. Пруденс, Доркас и Агата верно служили отцу Блэквуду и Сатане, и мучить людей было для них любимым развлечением.

– Я их раньше никогда не видел, – продолжал Харви. – Наверное, не из нашего города.

– Ты теперь каждый день будешь пялиться на других девчонок? – поддразнила я. – Мог бы выбрать себе хобби поинтереснее. Например, шахматы или коллекционировать бабочек. Лично я нахожу коллекционирование бабочек очень эротичным.

– Я на них не пялился, – обиделся Харви. – И никогда не буду. Просто смотрю на людей не из нашего города и пытаюсь представить себе, как они живут. Иногда и сам подумываю о том, чтобы уехать из Гриндейла и начать совсем другую жизнь. Сабрина, ты никогда об этом не задумывалась? О том, чтобы в корне изменить свою жизнь?

– Разве что изредка, – тихо ответила я.

Взгляд Харви был устремлен в неведомую даль, которую не видит никто, кроме него. В чем-то он был волшебник не хуже меня. Он художник, мечтает переложить свои видения на бумагу и показать всему миру. Он не смотрел ни на ведьмочек в лесу, ни на меня.

Когда Харви погружался в мечты о далеких мирах, мне всегда хотелось узнать, видит ли он там меня.

Пока я взирала на ведьм, темноволосый парень обернулся, и под его взглядом один зеленый листик вспыхнул ярким пламенем, превратился в мерцающий уголек и съежился обрывком тьмы. Ветерок тут же развеял пепел.

Так-так-так. Видимо, парень никакой не простой смертный. Чародеи встречаются реже, чем ведьмы, но ведь есть же на свете Эмброуз, и отец Блэквуд, и, конечно, мой отец. Теперь я увидела четвертого. Несомненно, в Академии невиданных наук я встречу еще очень и очень многих.

Нельзя допустить, чтобы Харви увидел, как в лесу колдуют ведьмы. Я схватила его за руку и потащила прочь.

– Пойдем, – сказала я. – Мне надо домой. Срочно.

Добравшись до дома, я взбежала по лестнице и без стука ворвалась к братцу.

Эмброуз оторвал глаза от истрепанного томика «Саломеи» Оскара Уайльда и выгнул брови.

– Сабрина, я не всегда веду себя порядочно. И сейчас тоже, в моральном смысле. Но на мне хотя бы надеты штаны.

На нем были шелковые пижамные штаны и красный бархатный халат. Нельзя сказать, что он полностью готов к выходу в свет. Если бы у него вообще бывали выходы в свет.

– Да при чем тут твои штаны! Дело очень важное.

– Многие нашли бы тему моих штанов очень важной и увлекательной. – Эмброуз скатился с кровати, потуже затянул халат шнурком с золотыми кисточками и заложил книгу сушеным цветком белладонны.

После пробежки домой и вверх по лестнице я здорово запыхалась. Никак не могла отдышаться и все-таки кое-как проговорила:

– Накладывай свои чары.

Эмброуз просиял:

– Фантастика! Не хочешь прогуляться в лес? Нам нужны редчайшие ингредиенты. Сестренка, ты раздобыла образчик его волос?

Я кивнула.

– Хорошо, – улыбнулся Эмброуз. – Итак, у нас есть волосы Харви, свеча, веревка, лаванда, розмарин, мать-и-мачеха, но нужен миозотис. Я слышал, он растет в лесу.

В нашем дремучем лесу очень темно и страшно. Когда-то в Гриндейле, как и в Салеме, шла охота на ведьм, только гриндейлские процессы давно позабыты. Ведьм вешали прямо в здешнем лесу, на ветвях деревьев.

До сих пор я никогда не сходила с лесных тропинок по ночам, никогда не искала в чаще ингредиенты для колдовства. Наверное, пришла пора. Придется познакомиться с ночными дебрями.

– В лес… – вымолвила я. – Конечно.

Моя жизнь скоро изменится, и надо как следует к этому подготовиться.

Пруденс, Доркас и Агата постоянно бродят по этим лесам. Которые для меня тоже родной дом. Всего через несколько недель я стану точно такой же ведьмой.

* * *

Раз Эмброуз не может выйти из дома, придется мне идти в чащу самой. К счастью, я примерно представляла, где искать необходимое.

Когда-то Харви подарил мне рисунок колодца, который мы нашли во время школьной экскурсии в лес. Я отнесла подарок домой и с тех пор берегла как зеницу ока. Выскочив от Эмброуза, я побежала к себе искать листок и нашла его аккуратно свернутым в ящике стола. Расправила и увидела то, что отпечаталось у меня в памяти. Талантливая рука Харви умела превращать карандашные штрихи в живые цветы. Вот они, крохотные лепестки миозотиса, спрятались среди травы на берегах речушки.

Это походило на знак.

Но в лесу мне стало не до знаков. Ветер дул не так яростно, как накануне, однако отголоски ночной грозы раздували куртку и пробирали до костей. Приходилось с усилием прокладывать себе дорогу, каждое дерево превращалось во врага. Ветви на ветру раскачивались так сильно, что казалось, вот-вот сломаются, и при каждом их движении вокруг плясали тени.

Над головой была лишь беспокойная тьма. Среди листвы могли прятаться звери, готовые к прыжку, на ветвях могли качаться повешенные ведьмы. В глубине Гриндейлского леса не было ни указателей, ни дорожных столбов. И путь приходилось прокладывать от одной тени до другой.

Я сумела найти дорогу.

Во тьме заброшенный колодец уже не казался таким красивым, как при свете дня. Он не напоминал ни о желаниях, ни о поисках любви. Всего лишь каменное кольцо, темный глаз, глядящий в огненное око луны.

Наверное, в тот первый раз колодец показался мне красивым просто потому, что я была там с Харви. Вспомнилась строчка из рассказа о волшебстве леса: «Любовь видит не глазами, а разумом, поэтому Купидона рисуют слепым».

В лесу царила кромешная тьма, густая листва застилала звезды. Я ощупью вышла на поляну, где стоял колодец и журчала речка. Тусклый свет превращал траву в серебряные нити, а воду – в шелковую ленту. Луна отыскала щелочку среди ветвей и поделилась со мной частичкой своего света. Тетушки говорили, что луна смотрит на ведьм с любовью.

Даже ветер на поляне немного успокоился. Приободрившись, я прошла по мерцающей траве к берегу речушки, где видела на рисунке Харви крошечные голубые цветы. Харви нарисовал их на обоих берегах, но, видимо, удача мне изменила.

Я присела на корточки и попыталась дотянуться до дальнего берега. Не смогла. Стояла на самом краю и раздумывала, прыгнуть или нет.

Внезапно река показалась гораздо шире, чем была мгновение назад, когда я еще не думала о переправе. Я застыла на кромке, не зная, что делать: то ли прыгнуть, то ли пройти вдоль и поискать местечко поспокойнее.

Я колебалась слишком долго. Наверное, земля на берегу оказалась слишком сырой и осыпалась у меня под ногами. Я в ужасе замахала руками, цепляясь за воздух, а потом с криком, которого никто не услышал, свалилась головой вниз прямо в воду.

В мои распахнутые глаза ворвались серебристые воды и мерцающие тени. В открытый рот хлынула вода, холодная и горькая. Неужели в разгар лета вода может быть такой жгуче-ледяной и темной? Словно она течет в недрах каменной горы и никогда не видит солнечного света.

Я попыталась плыть, однако руки и ноги мгновенно онемели и стали тянуть на дно, будто свинцовые. Я барахталась что было сил, но неумолимо тонула. Вот уж не думала, что лесная речушка так глубока.

И в этот миг мое запястье крепко обхватили чьи-то ледяные пальцы.

Что случается во тьме

Это происходит каждую ночь, когда Сабрина спит.

За ее окном растет дерево, и на нем есть ветка, на которой листья не распускаются даже летом. Голая, лишенная коры, с длинными тонкими прутиками, корявыми, будто старушечьи пальцы. Этот сук покачивается на ночном ветру, и высохшие прутья стучатся в узорчатое стекло Сабрининого окна.

Временами золотоволосая голова ерзает на мягких подушках. Руки Сабрины сжимаются в кулаки, словно она хочет за что-то ухватиться, и девушка что-то лепечет во сне, будто малыш, который сонно просит, чтобы его поцеловали на ночь.

Птицы и летучие мыши, полевки и лисы, все, кто пролетает или крадется по ночам мимо ее окна, незаметно для себя сбиваются с пути, тянутся к ее окну, словно их направляет чья-то воля. Потом приходят в себя и, стряхнув наваждение, продолжают путь.

Иногда Сабрина в испуге просыпается среди ночи, вскакивает, прижимая руку к груди, как будто ее что-то напугало. На коже, как роса, выступает холодный пот, словно девушку оставили в траве прохладным ранним утром. Чтобы успокоиться, она берет с тумбочки фотографию отца и матери в свадебных нарядах. Кончиками пальцев гладит их светящиеся любовью лица. Иногда целует фотографию.

В такие минуты ветки скребутся в оконное стекло с особенной силой, чуть ли не стонут. Кричат навзрыд.

«Опасно, дорогая моя!»

Иногда юная полукровка спускается к завтраку, к своему безжалостному волшебному семейству, и они замечают ее красные опухшие глаза. Она говорит, что плохо спала, но не может объяснить почему.

Чары тысячи бед

Мою руку стиснули чьи-то пальцы, холодные, как у утопленника, цепкие, будто водоросли на речном дне. На какой-то страшный миг мне подумалось, что эта смертоносная хватка утянет меня на дно.

Но нет – рука потащила меня вверх. Вынырнув на поверхность, я сразу вцепилась в длинную траву на речном берегу. Опираясь на холодную руку помощи, выбралась из речки.

И обнаружила, что на меня смотрит некто.

Оно имело облик девушки с длинными волосами, струившимися по воздуху, как по воде, а кожа мерцала рябью, как речное серебро.

Существо было словно из ртути; приглядевшись, я заметила у него на щеке размытое отражение своих глаз и в ужасе отпрянула.

Этот дух был как живое зеркало, и он вытащил меня из воды.

– Спасибо, – выдавила я.

– Не за что. Я не могла допустить, чтобы ты утонула, ведь я так долго ждала встречи с тобой. Ты же Сабрина, верно? – спросила девушка серебристым голосом. – Юная душа, наполовину ведьма, наполовину человек. О тебе шепчется весь лес. И я видела тебя в компании юных смертных. Ты шла по этой поляне и обнаружила колодец.

– Ой! – До меня наконец дошло, кто она такая. – Вы из колодца, верно?

Я промокла до нитки и, обхватив себя руками, дрожала на ночном ветерке, но тем не менее с любопытством всмотрелась в девушку. На ее мерцающем овальном лице светилось такое же любопытство. Никогда раньше не видела духа, живущего в колодце желаний. Тетя Хильда говорила, что эти духи робкие, но дружелюбные, летают невидимо над колодцем и мечтают найти достойного человека, чье желание они могли бы исполнить. Тетушка, видать, не ошиблась, считая этих духов добрыми, ведь одна из них только что спасла меня, хотя я даже не просила о помощи.

Дух (или душа?) колодца улыбнулась, и по ее щекам пробежала рябь, какая пробегает по воде, когда к поверхности подплывает мелкая рыбешка. Наверно, это ямочки на щеках.

Я робко улыбнулась в ответ.

– Верно. Сабрина, хочешь загадать желание?

– Нет, спасибо. Вы и так много для меня сделали. Я пришла просто поискать миозотис.

Душа колодца указала мне под ноги мерцающим пальцем, и, опустив глаза, я увидела в темной траве мелкие цветочки с трепетными голубыми лепестками. Должно быть, до сих пор их скрывала тень.

– Я перед вами в долгу, – сказала я и осторожно, стараясь не помять, нарвала мелких голубых цветов.

Душа колодца вновь улыбнулась, и ее глаза ярко блеснули, словно солнечный блик на поверхности ручья.

– Кажется, я догадываюсь, для чего они тебе нужны, – заметила она. – Ты хочешь, чтобы глаза мужчины открылись для любви.

– Гм, да, – смущенно ответила я.

И вдруг мне вспомнилось, как однажды Саймон Чен втюрился в Роз. Он, как заведенный, без конца повторял, что у его дяди есть яхта. Я, кажется, пытаюсь сотворить то же самое, только в магическом смысле.

Девушка смотрела на меня спокойными приветливыми глазами. Духи колодцев, как я поняла, никого не судят.

– Я немного удивлена, – призналась она. – Мне казалось, сильные ведьмы вроде тебя не размениваются на мелкие чары. Я бы подумала, что ты пришла, чтобы сотворить совсем другие чудеса.

Сильная ведьма вроде меня. Душа колодца произнесла это с восхищением, тогда как другие чародейки меня и за ведьму-то не считают.

– А вы многих ведьм знаете? – спросила я.

– Да нет, – призналась она. – Тут по лесу часто бродят три девчонки, но я им не показываюсь. Они ни о чем хорошем и не помышляют, и я не хочу исполнять их желания. Они не такие, как ты. Как только я тебя увидела, сразу решила с тобой поговорить. Потому что ты не похожа на других.

До сих пор я не задумывалась, как работают колодцы желаний. Мне казалось, достаточно бросить туда монетку, загадать желание, и оно исполнится. Оказывается, желание должно быть хорошим, и тогда колодец станет тебе другом.

Девушка не увидела ничего особенного в Пруденс, Доркас и Агате, хотя те считали себя настолько выше меня, словно улетели на своих метлах на Луну. Зато она увидела что-то особенное во мне. Это было лестно.

– А что это за чары, ради которых, вы подумали, я пришла? – полюбопытствовала я.

– О, это чары, раскрывающие твои истинные возможности, – ответила душа колодца. – Чтобы их наложить, нужны воды колодца желаний. На них способны лишь немногие ведьмы. Те, чей потенциал очень высок. Когда ты нынче ночью вышла на поляну, луна мерцала у тебя над головой, как корона, а ночь струилась, будто плащ из призрачных теней. И я увидела, что ты рождена стать легендарной ведьмой.

– Ого. – Я закашлялась, чтобы скрыть, как мне приятно. – Такое не каждый день услышишь.

– А зря, – шепнула она. – Но я рада, что ты нашла, что искала. Нашла ведь, да?

Сквозь теплые облака, окутавшие мой разум, пробилась ледяная игла. Я вдруг осознала, что время уже позднее. Дома ждет Эмброуз. А вдруг он беспокоится? Нужно идти, хотя я не прочь была бы остаться и поболтать с душой колодца еще немного. Может, порасспросить о тех чарах.

– И верно. – Я помешкала еще немного. – Еще раз спасибо. Надеюсь, смогу когда-нибудь отблагодарить.

Душа колодца кивнула, села на берегу. Серебристые волосы окутали ее, будто листва под лунным светом на невидимом ветру. В ее тонкой трепетной фигуре было что-то печальное. Казалось, ей, как и мне, не хочется расставаться.

– Если захочешь отблагодарить меня, приходи еще. Много воды утекло с тех пор, как люди приходили ко мне и загадывали желания. Мне очень одиноко и так хочется многое тебе сказать.

* * *

Я забежала к себе переодеться и с букетиком миозотиса в руках пошла к братцу. Я решила не говорить ему о том, как свалилась в речку, и о встрече с душой колодца. Эмброуз огорчится, если узнает, что я попала в беду, а он не смог прийти мне на помощь.

Обычно Эмброуз старался смотреть на вещи легко и с улыбкой, но иногда с его уст невольно слетал раздраженный вздох – внешний признак с трудом скрываемой обиды. Заточить его в нашем доме – такая же глупость, как запереть тигра в птичьей клетке; время от времени сквозь прутья сверкал острый глаз хищника.

Сегодня он, похоже, радовался, что нашел чем заняться. Впустив меня, шепотом спросил, не видал ли меня с добычей двухголовый монстр. Я ответила, что не желаю говорить о наших тетушках в таком тоне, и мы обменялись улыбками, точно заговорщики, которые знают, что могут влипнуть в серьезную беду. И от этого делалось еще веселее.

Эмброуз взял цветы и положил на стол, где уже были приготовлены остальные материалы для чар: волосок Харви, мать-и-мачеха, кусок старой веревки, особая свеча. Эмброуз щелкнул пальцами, и на фитиле вспыхнуло пламя – не желтое с голубым, а черное на черном, будто это не пламя, а тень пламени.

– Говорят, если эту свечу зажжет человек с чистым сердцем, мертвые воскреснут. – Голос Эмброуза был веселым и теплым. – Прости, свечка, в другой раз.

Некромантия была любимой темой Эмброуза. Он склонился над столом, в его темных глазах отразилось черное пламя, и они вспыхнули магией и озорством.

– Эмброуз, ты был когда-нибудь влюблен? – спросила я. – Кто эта счастливица?

– Гм… – промычал Эмброуз. – Сложный вопрос…

– Сложный вопрос с ответом «да» или с ответом «нет»?

Эмброуз пожал плечами и лукаво усмехнулся.

– Ведьмам и чародеям трудно любить. Наверное, наши сердца тверже, чем у людей. Люди говорят, мы жесткие и холодные, как высоченная каменная стена. Ведьм всегда считают холодными и переменчивыми. Может, потому что мы живем столетиями, а люди умирают очень рано. Наши сердца должны быть прочнее, потому что им предстоит биться дольше.

Он говорил легко, но его слова падали мне на душу тяжелыми камнями. Во времена охоты на ведьм люди укладывали нас под «пресс», чтобы выдавить признание. Нагромождали ведьме на грудь каменные плиты, пока она не признается в своих грехах и не выдаст имена других ведьм своего ковена. Один из героев Салема, чародей по имени Джайлс Кори, отказался выдавать своих соплеменниц-ведьм. Он умер под пыткой, и его последними словами, обращенными к мучителям, были: «Положите еще».

Вот и сейчас мысли о том, что я затеяла и к чему это приведет, опускались на грудь, будто каменные плиты, не давая дышать. Неужели Эмброуз хотел сказать, что, пройдя темное крещение, я уже не буду так сильно любить Харви и заботиться о своих подругах? А еще он намекал, что и он сам, и тетушки любят меня отнюдь не так сильно, как мне всегда представлялось, просто потому что они на это не способны?

Я не хочу превратиться в лепешку под этим грузом. Но и становиться жестокосердной тоже не хочу.

Эмброуз весело сплетал цветы с веревкой.

– Не хочу говорить о прошлом. Я бы лучше влюбился когда-нибудь в будущем! Пусть любовь придет ко мне великим и чудесным бедствием. А если этого не получится, уйду-ка я странствовать по морям.

– Вот уж не думала, что любовь и пиратство чем-то похожи.

Я всмотрелась в своего дальнего родича и задумалась – до чего же по-разному мы чувствуем и мечтаем. Если у меня в ведьминой груди стучит мягкое человеческое сердце, не разобьется ли оно после темного крещения, не покроется ли льдом?

Нет. Я знаю, что ведьмы способны любить. У меня перед глазами есть пример. Отец так сильно полюбил маму, что женился на ней вопреки всем традициям и законам. Их любовь – из тех, что меняют мир, рассекают пределы, о такой любви слагают легенды. Мне всегда хотелось любить так же.

И с самого раннего детства во всех моих мечтах и сказочных книжках моим принцем был Харви.

– Мне всегда хотелось стать неотразимым пиратом. Ну да хватит, давай сначала наладим твою любовную жизнь, а потом вернемся к трагическим картинам моей. Завяжи эту веревку узлом девять раз и повторяй за мной: «Девятый узел завяжу – его к себе приворожу». – Эмброуз подмигнул и протянул мне веревку.

Я взяла ее. Жесткие волокна царапнули нежную кожу ладоней. Мне вспомнилось, как в темном кинотеатре Харви впервые взял меня за руку – его касание обожгло, как электрический ток.

И странным образом в памяти всплыло ледяное прикосновение духа, вытянувшего меня из водяной могилы. Пришло скорее как дрожь, чем как воспоминание. Словно предупреждало. В памяти всплыло слово «последний». Последний шанс повернуть назад, подумалось мне.

Быстрым, решительным движением я завязала первый узел и прошептала:

– Желтый одуванчик, синяя лаванда. Пусть меня полюбят с первого же взгляда.

– Omnia vincit amor, et nos cedamus amori, – добавил Эмброуз, и латинские слова слетали у него с языка так быстро, что я едва понимала их, хотя и выучила латынь еще тогда, когда сидела на коленях у тети Зельды.

– Omnia vincit amor… – повторила я, запинаясь. Завязала еще несколько узлов, стараясь не терять ритма.

– Quos amor verus tenuit, tene…

Черное пламя внезапно подскочило, выросло грозной волной. Эмброуз улыбнулся под стать растущей темноте. Словно злой чародей.

– Погоди, – перебила я. – Что это было? – Я не расслышала его последних слов. Что-то про tenebris, или тени.

Руки все еще машинально двигались. Я завязала последний узел на веревке, увитой розмарином, лавандой и речными цветами, за которые я чуть не заплатила своей жизнью. Веревка в руках внезапно стала теплой, как живая.

Эмброуз самодовольно улыбнулся.

– Это я запечатал чары.

Дело сделано. Я положила веревку с девятью узлами на стол и смотрела, как угасает черное пламя. Потом ощутила ноющую боль и поняла, что сильно прикусила губу. Во рту был вкус крови – вкус металла, страха и магии.

– Может, напрасно мы это сделали?

– Магия – это то, что защищает нас от простых смертных, – возразил Эмброуз. – Зачем рисковать своим сердцем или чем-нибудь еще? Ты веришь в прекрасного принца, счастливый конец и сказочную любовь. Но помнишь, что обычно случается с ведьмами в сказках?

Я отвела взгляд от его темных глаз и еще более темной улыбки, от веревки на столе. Среди узлов, будто крохотные голубые звездочки, виднелись цветы, которые я собрала на речном берегу, и мне вспомнилось другое название миозотиса – незабудки. Это название всегда казалось мне нежным и романтическим, но сейчас оно прозвучало словно приказ. Не забудь меня, даже если захочешь.

И вдруг здесь, в моем теплом уютном доме, мне стало так же трудно дышать, как на дне ледяной лесной речушки, когда над головой сомкнулись холодные воды.

Дело сделано, сказала я себе. И поздно задумываться над тем, что же я натворила.

– Не переживай так, Сабриночка.

Голос Эмброуза был манящим и сладким, как ядовитый мед. Я всю жизнь доверяла этому голосу и следовала за ним. И передумывать поздно. Обратного пути нет.

– Привыкай нарушать правила, – напутствовал меня Эмброуз. – Ну да ладно, время позднее, пора спать. Доброй ночи, сказочная принцесса. Да навеют тебе сон крылья темных ангелов. Ты наполовину человек. И хотя бы у половины твоих сказок должен быть счастливый конец. Надеюсь, завтра твой принц станет очарован.

Что случается во тьме

Розалинд Уолкер видела очень странные сны.

В обычной жизни она была самой обыкновенной девочкой. Дочь священника, старательная и примерная – пока не ввязывалась в драку за справедливость. Но ведь и Иисус тоже сражался за справедливость, поэтому совесть Роз не мучила. Да, бабушка у нее немного эксцентричная, но бабушки – они у всех такие. Все свободное время Роз проводила со своими родными или с давними лучшими друзьями – Сабриной, Сьюзи и Харви. Но у ее отца эти друзья вызывали сомнения.

Как ни странно, преподобный Уолкер не имел никаких возражений против Харви, единственного мальчика в их компании. Хотя старший брат Харви и считался в городке записным сердцеедом, Роз втайне, укоряя себя, полагала первым красавчиком Харви. Но это не имело значения: Харви был так крепко и неотрывно влюблен в Сабрину, что не представлял ни малейшей угрозы добродетели Роз, а Томми, его старший брат, никогда не снимал с шеи креста. Преподобный Уолкер считал, что Кинклы – хорошие мальчики.

Сабрина и Сьюзи – дело другое. Насчет Сьюзи преподобный Уолкер лишь хмурился чуть озадаченно и ничего не говорил, а вот о Сабрине мог сказать очень и очень многое. Никто никогда не видел Спеллманов в церкви.

Отец у Роз весьма назойлив, но она не может совсем уж не считаться с ним.

Сабрина была для Роз лучшей подружкой. Самое прочное, самое священное звание для девочек-подростков. Обычно лучшие подружки знают друг о друге абсолютно все. И постоянно ночуют в гостях друг у друга.

Роз побаивается ночевать у Сабрины. Ей кажется, страхи происходят оттого, что в доме располагается похоронное бюро, и мертвые тела, холодные и неподвижные, лежат прямо под полом – тем самым, на который она, Роз, ступает, едва войдя в дом. Однажды Роз стояла в коридоре, ждала, пока Сабрина спустится, и вдруг, словно наяву, увидела, как прямо у нее под ногами лежит покойница. Лежит и смотрит на Роз снизу вверх широко раскрытыми глазами, белыми и невидящими.

«Куда попадают люди после смерти?» – спросил однажды отец, когда Роз была совсем маленькая, и она ответила: «В дом к Сабрине».

Ей до сих пор помнится суровое, разочарованное папино лицо. Он объяснил, что после смерти люди попадают на небеса или в ад.

Если они вели себя хорошо и верили в Бога, то попадают на небеса, а если грешили и не веровали, то прямиком в ад.

А то, что попадает в дом к Сабрине, это всего лишь пустые оболочки, из которых отлетела душа. Роз в это поверила. Она сама почти не сомневалась, что поверила.

Но все равно ей до сих пор было страшновато даже проходить мимо дома Спеллманов. Даже разговаривать с кошмарными тетушками Сабрины, с ее кошмарным родственником. Папа сказал, они грешники, и Роз чувствовала, что у них, по меньшей мере, есть какие-то секреты.

Может, секреты и грехи – это одно и то же.

И еще эти странные сны. Роз хранила их в секрете. Значит, она тоже грешница.

Во сне она видела призраков в лесу, тени висельников, которые качались на ветвях и не давали сделать ни шагу. Во сне она видела, как семейство Кинклов с ружьями охотится в чаще. Она до дрожи боялась отца Харви, хоть преподобный Уолкер и говорил, что Кинклы – люди хорошие. Во сне она видела Эмброуза Спеллмана в покойницкой, с кровью на лице, и он смеялся. А свою лучшую подругу, Сабрину, Роз видела в лесу, в белом платье, которое вдруг стало черным.

И хуже этого, хуже всего… Иногда картины, которые видела Роз, расплывались, словно с мокрого полотна стекали все краски мира. Она видела себя в зеркале, и глаза наполнялись тьмой, и тьма стекала по лицу длинными черными струями. И среди всеохватной, необоримой тьмы оставались всего несколько крапинок цвета, и она плакала, и слезы становились тенями, и ничто уже не имело никакого смысла.

Роз любила свою подругу и боялась за нее, хотя в обыденном мире, кажется, не было никаких причин для страха. Она и за себя боялась, только ничего не говорила друзьям. Не из-за снов. Не из-за того, что подводят глаза.

У нее начались головные боли, и слова отцовских проповедей стучали в голове, как молот. Его голос грохотал, обличая, и совсем не походил на обычные тихие, любящие тона. Ей казалось, что от этих слов расколется голова. Или она заплачет кровавыми слезами.

«Верите ли вы в то, чего не можете увидеть?» А если она совсем ничего не видит, во что же тогда верить? «Блаженны те, кто не видит, но все же верует». А как же быть с тем, что она видит? Надо ли верить в каждое видение?

Во сне мир представляется совсем не таким, как наяву. Интересно, что видят во сне остальные. Каждого волнует, что окружающие могут воспринимать мир совсем по-иному. Но Роз, пожалуй, волнуется сильнее других.

Роз видела странные сны, и ее терзали сомнения. В те дни, когда видения становились особенно страшными, в те дни, когда случались самые необычные происшествия, сомнения мучили ее сильнее всего.

Она не понимала: то ли видения предупреждают ее о том, что Сабрине грозит опасность, то ли опасность кроется в самой Сабрине.

Дьяволы встают на пути у звезд

В то утро я спустилась и обнаружила, что тетя Зельда неодобрительно смотрит поверх газеты на то, как Эмброуз прислонился к дверному косяку и заигрывает с почтальоншей.

– Ну, вы же помните ту пословицу, – услышала я его воркование. – Как там говорится? Что-то про добрые дела и посылки.

Девушка была рыжая, веснушчатая, поэтому было хорошо заметно, что она зарделась как маков цвет. У нас сменилось множество почтальонов и почтальонш. То ли их отпугивал Эмброуз, то ли тетя Зельда просила их сменить.

Тетя Зельда села рядом со мной за кухонный стол. Обычно тетя Хильда стоит у плиты и готовит мне завтрак, но сегодня ее не было. Я выглянула в окно и увидела над могилой свежий земляной холмик. Поперхнулась и насыпала себе хлопьев.

Через пару минут вразвалочку вошел Эмброуз и протянул тете Зельде конверт из школы. Наверное, об очередном родительском собрании. Тетя Зельда проигнорировала конверт: она с полным презрением относилась так ко всему, что касалось моей человеческой жизни. На завтрак у нее, как обычно, была сигарета.

– Эмброуз, ты что? – вопросила тетя Зельда. – Это же просто человек! Обыкновенная почтальонша!

Эмброуз пожал плечами и выхватил у меня коробку с хлопьями.

– Только не подумайте, что я в нее искренне влюбился. Просто я не так уж много людей вижу. Мне что, строить глазки плакальщицам на похоронах? Это будет дерзко и неуместно.

– Ты много раз проделывал эти дерзкие и неуместные вещи, – напомнила тетя Зельда.

Эмброуз с ухмылкой взмахнул ложкой.

– Совершенно верно. И дальше буду делать, милая тетушка. – Он пожал плечами и принялся уплетать хлопья. – Просто я ищу себе связного.

– С кем – с преступным миром? – выгнула бровь тетя Зельда. – Для чего тебе нужны связные? Живи спокойно и поклоняйся Сатане, как положено. Больше я от тебя ничего не требую. И, ради Темного повелителя, Эмброуз, сядь, как подобает джентльмену.

Она помахала сигаретой, повелительным жестом вставила ее в старомодный мундштук, похожий на крошечные вилы. Эмброуз, ухмыляясь, так и не снял ногу со спинки соседнего стула.

Тетя Зельда в несколько коротких затяжек выкурила сигарету.

– Ты уже лет семьдесят пять носишь пижамы, – сказала она. – Неужели не можешь одеться нормально?

– А зачем? – пожал плечами Эмброуз. – Я же все равно не собираюсь выходить из дома. Халаты и пижамные штаны – типичный наряд отшельника, а я привержен эстетике уединения.

Я подергала за концы бархатного шарфа, который он намотал на шею, хотя был даже без рубашки.

– Тогда зачем так украшать свой халат?

Эмброуз улыбнулся прямо с ложкой во рту.

– Это же очевидно, Сабрина. Я хочу быть изысканным отшельником.

Тетя Зельда фыркнула. Сама она сидела, словно аршин проглотив, и была одета в полосатую блузку с необычайно высоким воротником и двубортный синий жакет. Однажды, когда тетя Зельда не слышала, Эмброуз заметил, что она одевается как злая секретарша из рекламы. Надеюсь, он не имел в виду ничего плохого.

Загрохотал дверной молоток, и я улыбнулась. Поскольку почту уже принесли, прийти мог только один человек.

Тетя Зельда скривилась, с громким стуком положила мундштук на стол и встала.

– Видеть не могу людей до полудня.

– Может, тетя Хильда откроет, – вкрадчивым голосом предложил Эмброуз. – Погодите-ка, а где же тетя Хильда?

– Она проснулась чуть свет и стала выступать, поэтому я ее убила, – бросила тетя Зельда через плечо и удалилась вверх по лестнице.

Эмброуз откинулся на спинку стула.

– Чудесное у нее настроение. А ты как, сестренка? Готова увидеть, как работают наши чары?

Я все смотрела и смотрела за окно, на свежую могилу. Тетя Зельда то и дело убивает тетю Хильду. Все не так страшно, как кажется. Она хоронит тетю Хильду, а потом тетя Хильда возвращается как новенькая, живая и здоровая. Ничего особенного. Магией можно починить все что угодно.

И все-таки…

– Терпеть не могу, когда она так делает, – прошептала я.

Эмброуз запустил руку мне в волосы. У него все жесты такие – небрежные, мимолетные, пальцы порхают, как бабочки, едва касаются и бегут дальше.

– Понимаю, сестренка, – прошептал он.

Ему тоже это не нравится, но он лишь изредка отпустит шпильку тете Зельде и умолкает, как будто его это совсем не трогает.

Ведьмы и чародеи с их холодными, переменчивыми сердцами.

Ничего страшного, сказала я себе и одернула свитер. Вернусь домой и увижу тетю Хильду у плиты, как обычно. А сейчас посмотрим, чего я добилась при помощи магии.

– Пойду открою. Это Харви.

– А я пойду вниз, развлеку парочку очаровательных покойниц, – заявил Эмброуз. – Клянусь буфетом Темного повелителя, до чего же мне одиноко!

В школе говорят – страшно жить в доме, когда внизу покойницкая. Знали бы они, что это отнюдь не самое страшное в моей семейке.

Я открыла дверь. На веранде стоял Харви. Сегодня его глаза не блуждали. Он смотрел на меня с восторженным обожанием, будто все во мне – от пуговиц на свитере до пряжек на туфлях – сверкало великолепием.

– Сабрина, ты золотая и прелестная, как утренняя заря!

– Гм, спасибо, – ответила я, и Харви просиял, как будто восхищенный звуком моего голоса.

Такое приветствие было для него необычно, но под лучами его теплой улыбки я расслабилась. Иногда Харви бывал задумчив, словно уносился мыслями куда-то далеко, но сегодня просто лучился восторгом, ясным и чистым, как солнечный свет. Ему это очень шло. Вот для этого и нужно использовать магию: чтобы разглаживать мелкие несовершенства мира, делать его лучше.

– Приятно видеть тебя таким радостным, – заметила я. – А то уж волновалась, не случилось ли чего-нибудь.

Я поцеловала его, и он вздохнул прямо мне в рот.

– Все просто прекрасно, – сказал Харви.

* * *

Целый день Харви провожал меня из класса в класс, носил за мной книги и тетради. Как-то раз я попыталась отобрать у него учебник истории, но он вцепился в него обеими руками. И глядел на меня с обожанием. Я ухватилась за книгу посильней и дернула.

– Харви, – вполголоса проговорила я.

– Сабрина, – лучезарно улыбнулся он.

– Пусти.

– Позволь мне сделать это для тебя. – Его огромные ласковые глаза стали еще огромнее и ласковее, чем обычно. – Я хочу делать для тебя все.

– Я тебе очень признательна, – пропыхтела я, – но… все равно… пусти!

Он разжал-таки руки, и после этого я спиной вперед пролетела полкоридора с книгой в руках. И только легкая магия не дала мне врезаться в шкафчики у стены.

За обедом мы с Роз, Сьюзи и Харви сидели за нашим обычным столиком, и Харви одарил своей новой лучезарной улыбкой всю компанию. Остальные испуганно вздрогнули, но порадовались.

– Харви, тебе сегодня получше? – осведомилась Сьюзи.

– Сегодня чудесный, замечательный день, – на полном серьезе сообщил Харви. – Потому что у нас есть Сабрина!

Брови Сьюзи взлетели, как ракеты.

– Надо думать.

Разговор быстро свернул с моей расчудесной персоны на другие темы. Харви продолжал сиять и улыбаться, но это было приятно. Я расслабилась и, когда он пошел относить свой поднос, не подумав брякнула:

– По дороге захвати мне клюквенного морса!

Харви обернулся ко мне, и в его глазах был ужас. Я осмотрелась по сторонам, не понимая, откуда исходит угроза.

– И ты все это время сидишь и умираешь от жажды! Сказала бы раньше. Мне невыносимо думать о твоих страданиях!

– Со мной все хорошо, – заверила я в полной тишине.

– Какая же ты милая, – вздохнул Харви. – Сидишь, как воплощение Терпения на памятнике, и улыбаешься Горю.

– Боже мой! – пролепетала Роз, уткнувшись в бургер с сыром. Кажется, она не столько взывала к Господу, сколько спрашивала его, какая муха укусила Харви.

Я обернулась к Харви и взяла его за руки. Он опустил глаза и с тихим удивлением воззрился на наши сплетенные пальцы.

– Честное слово, я только что захотела пить. Ничего страшного.

Он кивнул, осторожно поднес мою руку к лицу и прижался к ней лбом, закрыв глаза, будто рыцарь, дающий клятву королеве.

– Я охотно принесу тебе морс. Я бы достал луну с неба и принес тебе вместо тарелки, чтобы ты съела с нее обед!

Все выпучили глаза. Харви, сияя, ускакал за морсом. Я не смела даже посмотреть на девчонок. А когда подняла глаза, то увидела, что Сьюзи сидит раскрыв рот, а Роз все так же глядит в тарелку.

– Кажется, он немного рехнулся, – еле слышно выдавила я.

– Он уже давно из-за тебя рехнулся, – ответила Сьюзи. – Тут что-то другое.

Я безуспешно попыталась придумать объяснение и не нашла ничего лучшего, кроме такого:

– По-моему, у него выдалась тяжелая неделя.

– Это точно! – подтвердила Сьюзи.

– А когда в Гриндейле была хоть одна не тяжелая неделя? – осведомилась Роз. – Мне на него смотреть страшно.

В ее голосе слышалась искренняя горечь, и мы со Сьюзи тревожно переглянулись.

– Я бы не стала заходить так далеко, – медленно произнесла Сьюзи.

Роз прикусила губу.

– Простите, – сдавленно проговорила она. – Мне всю ночь снились кошмары, и от этого голова разболелась.

В последнее время ее все чаще и чаще мучили головные боли. Я смешивала для Роз успокоительные чаи, но, наверное, пришло время поговорить с тетей Хильдой о том, чтобы сделать бедняжке полноценное колдовское снадобье. Я бы справилась.

– Отдохни в выходные, а в понедельник я принесу тебе тоника. Станешь как новенькая.

Однако напряженность в голосе Роз никуда не исчезла.

– Я тебе признательна, Сабрина, но со мной все хорошо. И, знаешь, лучше пусть Харви будет рехнувшийся, чем раскисший, как вчера, верно?

Тут она наконец улыбнулась, и Сьюзи энергично закивала. Мы все улыбнулись. Так-то лучше. Магия всегда все делает лучше.

Харви проводил меня домой и у калитки поцеловал аж три раза.

– Не хочу расставаться с тобой. – Он запустил руку мне в волосы.

– Я тоже, – ответила я и легонько оттолкнула его. – Но мне пора учить уроки. Ты же знаешь, не люблю откладывать домашку до воскресенья. Если сделать ее в пятницу, выходные будут свободны.

– Знаю эту твою привычку, – восторженно улыбнулся Харви. – А я все равно дотягиваю до воскресного вечера, как заповедовал Господь. Завтра увидимся?

Я недоуменно вскинула брови.

– На ярмарке, – напомнил он.

Среди волнений чародейства и всех тревог нынешнего лета я совсем забыла, что мы с Харви собирались на ярмарку. Этот день в народе называют последним днем лета.

– И верно! Да, завтра увидимся.

– Жду не дождусь.

Харви еще раз поцеловал меня и ушел через лес. Я долго смотрела ему вслед.

Холмик свежей земли на могиле во дворе до сих пор лежал непотревоженным. В последнее время тетя Хильда все дольше и дольше воскресала из мертвых. Тетя Зельда говорила, что она просто ленится.

Я пошла на кухню подкрепиться. Потом снова вышла, уселась на надгробие какого-то из давно почивших фамильяров семейства Спеллманов и стала ждать.

Ждать пришлось недолго. Сначала землю пробил стиснутый кулак, потом показались голова и плечи. Тетя выныривала из могилы, словно пловец из воды. Потом, тихо покряхтывая, выбралась целиком и встала.

Я неловко помахала ей. Тетушка улыбнулась и махнула в ответ. Ее лицо было все в земле. Она попыталась отряхнуть грязное розовое платье, но безуспешно.

– Почему тетя Зельда сделала так? – поинтересовалась я.

Вернее было бы спросить: «Почему тетя Зельда все время делает так?» Можно подумать, тетя Хильда даст внятное объяснение, почему сестра то и дело убивает ее.

Тетя Хильда лишь пожала плечами:

– Ты же знаешь, милочка, мне от этого никакого вреда.

Она говорила словно о каких-то пустяках. Может, это и впрямь пустяки. После темного крещения придется привыкать к таким вещам. Ведьмы имеют дело со смертью и с темными искусствами.

Тетушка вытерла землю с лица, бодро улыбнулась мне и осторожно обняла – так, чтобы не испачкать. У тети Хильды сердце совсем не холодное и не изменчивое, я это хорошо знаю, но тетя Зельда говорит, что ее сестра вообще на ведьму не очень-то и похожа.

– Пойдем в дом. Чего бы ты хотела на обед?

Голос у нее был вполне жизнерадостный, походка уверенная. Я встала с надгробия и побрела за ней к крыльцу. Тетя Хильда совершенно права – она в полном порядке. Магия может исправить все что угодно.

* * *

Тетя Хильда легла спать пораньше. Она всегда говорит, что умирание ее утомляет. Тетя Зельда заявила, что это ребячество, но тем не менее приготовила укрепляющий отвар и отнесла его наверх. Я слышала, как она уговаривает тетю Хильду выпить его. Наверное, это у тети Зельды вроде извинений.

Я немного посидела за кухонным столом одна, потом полезла на чердак искать Эмброуза.

Посреди его комнаты в воздухе плавала огромная старинная карта, такая древняя, что бумага стала желтой, а чернила – коричневыми. По верху золотыми буквами шла надпись: MAPPA MUNDI. Карта мира.

Над картой, поблескивая слюдой, парили, точно крохотные звезды, мелкие камушки. А перед картой стоял Эмброуз в неизменном красном бархатном халате и широкими жестами управлял их движением, словно дирижировал оркестром. Камушки послушно перелетали с места на место.

– Привет, Эмброуз.

Он через плечо сверкнул улыбкой и вернулся к созерцанию карты. Там на склонах высоких гор было написано: «Здесь водятся драконы». А среди морских просторов значилось: «Здесь водятся змеи».

Я вошла и спросила как можно небрежнее:

– Что это такое?

– Я соскучился по эспрессо в Италии, я соскучился по китайскому чаю, я соскучился по оргиям! Я уже говорил, что скучаю по оргиям?

– Говоришь время от времени.

– Потому что я и правда соскучился.

Я хмыкнула. Ведьмам положено отвергать ложную скромность ложного бога и с головой окунаться в чувственные удовольствия. Знаю я это, знаю. Просто знаю об этом не так уж много.

Я всмотрелась в карту.

– Если бы ты мог оказаться где угодно на свете, куда бы ты хотел попасть?

Эмброуз широко раскинул руки. Камушки разлетелись по всему чердаку, словно управляемый взрыв яркого света, словно комнатная версия Млечного Пути.

– Где угодно, только не здесь.

Здесь, с нашей семьей. Здесь, со мной. После смерти родителей я прожила в этом доме всю жизнь. Сколько себя помню, Гриндейл всегда был для меня домом. Я люблю его и страшусь потерять. Потерять все, чем дорог мне дом.

Но для Эмброуза мой дом – это тюрьма.

Эмброуз перевел взгляд с карты на меня, оглядел искоса.

– Как там Харви? Чары подействовали?

– Еще как, – торопливо заверила я. – Прекрасно. Очень хорошо.

– Фантастика, – буркнул Эмброуз.

Голос у него был рассеянный. Ясно, что ему дела нет до этих чар. Он еще раз повел рукой, и блестящие камни перестроились, прокладывая путь туда, куда Эмброуз сбежал бы, будь его воля.

– Какая была последняя строчка того заклинания? – резко спросила я. – Я все расслышала, только последнюю строчку не уловила. Что ты сказал? Что это значит?

– Ого! – Губы Эмброуза скривились. – Не сумела перевести всю услышанную латынь? Как же так, Сабрина? Какие еще сюрпризы преподнесет наша безукоризненная маленькая чародейка? Если ты не сможешь отличить омелу от белладонны, тетя Зи будет оч-чень недовольна.

Братец всегда поддразнивает меня, но сегодня в его голосе мне послышалась насмешка. Я сощурилась.

– Серьезно, Эмброуз. Мне надо узнать.

– Серьезно, Сабрина, – передразнил он мой суровый голос. Потом его губы растянулись в озорной ухмылке. – Я никогда не бываю серьезен. И поэтому ничего не расскажу.

– Эмброуз, это не смешно.

– Au contraire, сестренка. Должен сообщить, что моим остроумием восхищались еще при французском дворе. «Король-солнце» считал, что над моими шутками животики надорвать можно!

– Я тебе не верю!

Я повернулась и вышла, хлопнув дверью. Протопала к себе, плюхнулась на кровать, громко скрипнувшую коваными столбиками, утонула в груде одеял.

«Только не подумайте, что я в нее искренне влюбился», – сказал Эмброуз сегодня утром. Эмброуз с его холодным, переменчивым чародейским сердцем. Ему и в голову не придет, что кто-то может искренне беспокоиться о простом смертном. Естественно, он считает, что подшутить над чьей-то любовью – дело простое и простительное.

А я наполовину человек. Что, интересно, он думает обо мне?

Я выкинула из головы эту мысль. В школьном деле обо мне сказано: «У Сабрины очень аккуратное мышление» – и, мне кажется, так оно и есть. У меня все аккуратно разложено по полочкам: друзья отдельно, семья отдельно. Я всех люблю, но не хочу усложнять себе жизнь. Лучше пусть все будет организованно.

И в эти дни меня больше всего беспокоит, что темное крещение выкинет все, что мне дорого, из ящичков, куда я аккуратно это разложила. Все перемешается, запутается и погибнет.

Я привязана к Харви, ко всем друзьям. И что бы ни случилось, надеюсь, так будет всегда. Не хочу обрывать эти нити.

Я вздохнула, взяла с тумбочки фотографию в рамке. Мои родители. Когда я смотрю на них, всегда делается легче. Отец – высокий, смуглый, красивый. Мама – хрупкая, светловолосая, прелестная. Как герой и героиня сказки. Могущественный чародей и простая смертная, но он полюбил ее, женился, и появилась я. Знаю – меня они тоже любили.

Иногда я мечтаю, как хорошо было бы жить по-другому, в доме, где в подвале не лежат покойники, и чтобы, когда я возвращаюсь домой, меня ждали папа и мама. Мама ходила бы на родительские собрания, сочувствовала моим проблемам в отношениях с людьми, а папа, сильный, уважаемый, смог бы рассказать очень многое о чародействе. Мы бы жили как самая настоящая семья. Я люблю тетушек и Эмброуза, но это все же не то. Останься родители в живых, у нас была бы полноценная семья, и я бы не задавалась вопросами, любят ли они меня. Мы были бы счастливы, это точно.

И что бы ни говорил Эмброуз о ведьмах и их холодных, переменчивых сердцах, мне-то лучше знать. Для Эмброуза это, может, так и есть, но для меня – нет.

Я не такая, как мой двоюродный брат. Я похожа на отца. Родители бы меня поняли.

Что случается во тьме

Там, где смерть, царит кромешная тьма.

Время от времени Зельда Спеллман убивает свою сестру Хильду и хоронит ее в могиле Каина на семейном кладбище, чтобы та вернулась к жизни. Хильда старается не очень за это сердиться. Зельда бы ни за что не поступила так, если бы не могла возвратить ее.

Но иногда возвращаться бывает уж очень тяжело.

На груди Хильды тяжким бременем лежит земля. По лицу, будто слезы, ползают черви. Что же воскрешает Хильду? Ей кажется, тот же внезапный приступ страха, который по ночам поднимает с постели миллионы живых матерей. Тревога, от которой женщины вскакивают с мягких подушек, утирают с лица холодный пот.

«Где мои дети? С ними ничего не случилось?»

У Хильды нет детей. Ей так и не выпало случая стать матерью. Ведьмы слывут рабынями плотских удовольствий, и Хильда всегда полагала, что надо к этому привыкать. Но оргии всегда отпугивали ее – а вдруг там все будут смотреть по сторонам и насмехаться над ней за то, что она не такая соблазнительная и гибкая, как другие ведьмы? И ни один мужчина так ни разу и не захотел остаться с ней наедине. Она, конечно, думала об этом, особенно когда читала хорошую книгу, например: «Когда пастушка встретила маркиза», или «Шотландцы не ждут», или «Тайный ребенок порочного шотландского миллионера». Но Хильда не знала, хватит ли ей смелости позвать мужчину к себе в постель. И не знала, хватит ли ей смелости хотя бы поцеловать мужчину.

И все-таки у нее появились дети. Они покорили ее сердце, и на всем свете некому было позаботиться о них. Хильда старалась не для себя. Это Зельда всей душой обожала младенцев, она-то и настояла (как всегда, все решив за сестру), чтобы они стали повивальными бабками. И каждого принятого новорожденного Зельда ласкала, как свое драгоценное сокровище.

В семье Спеллманов Хильда считалась разочарованием. А отец Сабрины, Эдвард, был великолепен. Ее брат был таким большим, что его тень полностью поглощала Хильду. А Зельда была примером, которому Хильда так и не научилась следовать. Зельда была неколебима во всем, особенно в поклонении Темному повелителю.

Хильда ничего не имела против Сатаны, магии, темных лесов, свежей крови. Но иногда она завидовала простым смертным – многие из них относились к вере очень легко, ходили в свою церковь, поклонялись своему ложному богу. Кое у кого вообще веры не было. И это представлялось до ужаса простым и удобным: не надо ни во что верить, не надо ничему усердно служить. Она никому в этом не признавалась, но иногда чувствовала, что ковен смотрит на нее и откуда-то знает. Знал Эдвард, знает и Зельда, а уж отец Блэквуд, нынешний глава Церкви ночи… уж он-то наверняка знает.

И раз уж ей не суждено, подобно остальным, стать гордостью семьи, то семья решила: пусть она приносит хоть какую-нибудь пользу. Поэтому Хильда (обычно) во всем слушалась Зельду, старалась (обычно) быть достойным членом ковена, заботилась о сиротках Спеллманах.

Когда родители Эмброуза трагически погибли в бою с охотниками на ведьм, Хильда была в Англии. Она взяла несчастного малыша на попечение.

Она помнила, каким был маленький Эмброуз много лет назад, как он ковылял по булыжной мостовой, которую она, Хильда, дочиста подмела своими длинными юбками. Он бесстрашно шел навстречу любым опасностям, и она беспрерывно боялась, что малыш попадет под грохочущую карету или свалится в утиный пруд. Но она не могла оставить его одного, даже если уходила по делам, не могла сопротивляться этим огромным умоляющим глазам и доверчиво протянутым ручонкам. «Тетя Хильда, возьми меня с собой, тетя Хильда, возьми меня на ручки!»

Эмброуз любил сидеть у нее на руках, с высоты жадно смотрел по сторонам. «Глаза не сыты» – говорят люди о малышах, которые кладут себе на тарелку больше, чем могут съесть. Вот и Эмброуз глядел и не мог наглядеться на бурлящий вокруг него мир.

Она помнила и маленькую Сабрину, чудом спасенную в ужасной автокатастрофе, унесшей жизни ее родителей. Милая крошка Сабрина, с крохотным личиком в обрамлении оборок и ленточек, на крыльях магии парила и покачивалась в воздухе, а Хильда пела ей ведьминскую колыбельную:

Баю-баюшки-куку,

Колыбелька на суку.

Ветер веточку качает,

Крошке песню напевает.

Ветка тихо подломилась,

Колыбелька покатилась.

Дитятко топор взяло,

Всю деревню прокляло.

Хильда знала – эту колыбельную люди поют по-другому. Но их версия казалась ей варварской. Ее крошки никуда не упадут.

В семействе Спеллманов Хильда всегда считалась на вторых ролях, но для малыша, за которым некому больше приглядеть, близкий человек становится центром вселенной.

Но она, похоже, ничего не могла сделать как следует. Даже позаботиться о дитятке.

«Ты избаловала Эмброуза, и посмотри, к чему это привело, – выговаривала ей Зельда, когда они решили взять Сабрину. – Ты погубила бедного мальчика. И я не дам тебе сделать то же самое с Сабриной. Я сама буду ее воспитывать и сделаю из нее блистательную тьму, гордость семейства Спеллманов. Только попробуй встать у меня на пути и еще раз все испортить».

Эмброуз не казался Хильде таким уж загубленным. Он до сих пор оставался для нее милым малышом, который поддразнивал ее, смешил, а в ссорах с Зельдой всегда вставал на ее сторону. Но ничего не попишешь: он совершил преступление против их рода и получил свое наказание. За «поведение, неподобающее чародею» его навечно заточили в их доме и запретили покидать его пределы.

Зельда сказала, что он опозорил семью. Хильде было нечего возразить, но ее сердце обливалось кровью при виде того, как ее Эмброуз, такой жадный до целого мира, заточен в четырех стенах. Он пытался шутить на этот счет, но она видела, как дрожат его губы, растянутые в лихой улыбке. Она знала: его душат стены. Иногда Хильда чувствовала примерно то же самое, но она хотя бы могла выйти в город и заглянуть в книжную лавку. Владелец лавки такой красавчик…

Она волновалась, что, когда появится Сабрина, Эмброуз будет ревновать к ней. Но он обращался с малышкой беззаботно-ласково, как с котенком. Пока Сабрина была маленькая и сидела у Хильды на руках, Эмброуз, пролетая мимо в своей беспокойной птичьей манере, всегда целовал ее золотистую головку. Иногда девочка – она уже тогда была неугомонной – хватала его крошечными кулачками за одежду или за унизанные кольцами руки, и Эмброуз, посмеиваясь, разрешал ей держаться сколько хочет.

Но сейчас у Сабрины есть полноценная жизнь за пределами дома Спеллманов. Когда она упархивает, Хильда ловит взгляд Эмброуза, устремленный на дверь, и этот взгляд ей очень не нравится. Нынче Эмброуз уже не носит колец и не одевается так, словно готов в любой момент выйти из дома.

Возможно, он начал завидовать только сейчас. Хильде знакомо это чувство – когда настолько горячо мечтаешь о собственной жизни, что ненавидишь тех, у кого эта жизнь есть. Ее пугают темные страсти в сердцах других. Когда-то она не заметила, что Эмброуз замышляет преступление. И сейчас она понимает, что не может предсказать наверняка, какие еще фортели выкинет ее воспитанник.

Если бы Хильда почаще говорила ему «нет»… Но она и сейчас не может ему отказать. И Сабрине тоже. Стоит им только посмотреть, и сердце Хильды тает, как масло в преисподней.

А Зельда постоянно говорит Сабрине «нет». Но Сабрина редко слушается. Хильду тревожит, что, возможно, в этом тоже ее вина. Что она и впрямь погубила Сабрину. Может быть, без нее, Хильды, им обоим было бы лучше.

Но расстаться с ними было бы невыносимо. Со всеми, даже с Зельдой. Иногда у Хильды возникает очень странное ощущение, будто Зельда боится разлуки даже больше, чем она сама, и что именно поэтому Зельда так цепляется за нее, а потом так жестоко отталкивает. От этого Хильде хочется быть мягче, даже когда она злится на сестру. И еще Хильде хочется всегда быть рядом с Эмброузом и Сабриной, утешать их, вступаться за них. Ее место всегда было здесь.

Умирать – это так утомительно. Тяжесть земли давит на веки, запечатывая их. Каждый раз, умирая, Хильда борется с искушением остаться в могиле навсегда. Жить своей жизнью – это так трудно. Наверное, легче умереть своей смертью. Хильда могла бы не открывать глаз, остаться там, принадлежать только себе самой, видеть все новые и новые сны, чувствуя, как корни деревьев сплетаются с волосами.

«Детки мои», – вспоминает Хильда. Открывает глаза, хотя в них сыплется земля и от этого больно. Прокладывает себе путь к воздуху и свету.

И немедленно получает награду. На соседнем надгробии сидит Сабрина, ест персик и ждет, когда Хильда воскреснет. Покачивает туфелькой над надгробным камнем. Хильда протирает глаза от земли и любуется, как Сабрина белыми зубами впивается в нежную мякоть плода.

– Почему тетя Зельда сделала так?

Хильда пожимает плечами. Она не помнит, что такого сказала на этот раз, помнит лишь зудящее, мучительное желание избавиться от Зельды. Она огрызнулась, а потом успела только заметить, как сестра, бледная, с перекошенным лицом, наступает на нее, размахивая ножом. Зачем расстраивать Сабрину рассказами об этих ужасных делах? Хильда лишь улыбнулась. Пусть Сабрина воспринимает смерть легко и не раздумывает о последствиях.

– Ты же знаешь, милочка, мне от этого никакого вреда.

Хильда направляется в дом, и Сабрина вприпрыжку идет рядом. Когда она отмылась, Эмброуз и Сабрина закружились вокруг нее, как птички, радостно приветствуя. Сабрина болтала о школе, Эмброуз шутил, и даже Зельда, подперев голову рукой, улыбалась его шуткам. Теплился камин, горели лампы в разноцветных абажурах. В такие минуты Хильде думается, что у нее чудесный дом и чудесная семья. Иногда она здесь бывает счастлива.

Если Зельда хоть раз поднимет руку на Эмброуза или Сабрину, пусть даже воскресит их в следующий миг, то Хильда, как ей думается, продемонстрирует сталь и ярость, каких все ждут от Спеллманов. Она станет кровожадна, как тигрица в высокой траве, если кто-то угрожает ее детенышам. Возьмет нож, или лопату, или топор и ка-ак размахнется…

Кто знает, как это подействует на Сабрину? Она ведь наполовину человек, в ней течет кровь Дианы. Хильда никогда не осуждала Эдварда за то, что он полюбил Диану. Хильда ее тоже любила. Крепко хранила Дианины секреты и надеялась, что о них никто никогда не узнает.

Диана умерла. Так уж всегда бывает у людей. Но с ней погиб и великолепный, несравненный Эдвард. Оба родителя Сабрины – смертная женщина и чародей. Видимо, от разбитого сердца не убережешься.

До сих пор никто не видывал такого чуда – получеловек, полуведьма. В Церкви ночи только и разговоров что о Сабрине, о ее темном крещении. Когда входят Хильда и Зельда, ковен умолкает. Хильда боится – вдруг что-нибудь пойдет не так. Боится, что мир причинит Сабрине боль, как причинил Эмброузу, как погубил отца девочки.

Ни один волос еще не упал с головы Сабрины или Эмброуза от руки Зельды. Зельда их и пальцем не тронет. Она тоже любит детей, говорит себе Хильда. Особенно Сабрину, золотую зеницу Зельдиного ока. Зельда поможет Хильде уберечь малышку, и та примет темное крещение, и семья станет гордиться ею. Как никогда не гордилась Хильдой.

Хильда взъерошила светлые волосы Сабрины, положила руку на ее тонкое, но такое сильное плечо. Погладила Эмброуза по щеке, и он мимолетно поцеловал ее в ладонь. Она улыбнулась и думать забыла о могильной земле под ногтями.

Страх, пробудивший ее в кромешной могильной тьме, оказался напрасным.

Ее детям ничто не грозит.

Последний день лета

Наутро спозаранку к нашему дому подъехал грузовик. Эмброуз и тетя Зельда еще не встали, я сидела с тетей Хильдой и ела овсянку с медом и орехами – надеюсь, без сушеных глаз головастика. Тетя Хильда утверждает, что они очень питательны. А мне не нравится, как они хрустят.

Тетя Хильда пила из медной кружки чай с травами и читала один из своих романов. На обложке был нарисован длинноволосый мужчина в просторной рубашке и дама, у которой явно было не все в порядке с корсетом и с позвоночником. Дамам из романов вечно приходится страдать, когда мужчины сгибают их в своих объятиях чуть ли не пополам.

– Хорошая книга?

Тетя Хильда просияла:

– Ох, Сабрина, просто не оторвешься! Называется «В плену у Шторма». Шторм – это имя героя.

– А, игра слов.

Но я не сказала, что игра хорошая.

– В клубах Лондона его считают приверженцем Сатаны, – продолжала тетя Хильда. – Но они имели в виду только его любовь к разврату и к азартным играм; на самом деле он совсем не поклонялся дьяволу. Я немного разочаровалась, когда узнала это, но все равно, сюжет такой запутанный! Он, видишь ли, герцог, а она торговка рыбой, и вот однажды она случайно ударила его рыбиной по лицу. Чем и привлекла его внимание!

– Надо думать.

В волосах тети Хильды резвились пауки, спускались на паутинках на плечи и карабкались обратно, как восьминогие гимнасты на трапеции. Фамильяры тети Хильды, кажется, тоже любили романы.

– Он нашел в желудке у трески драгоценное кольцо и понял, что эта торговка – страдающая амнезией наемная убийца, которую подослал его злейший враг! К ней начала возвращаться память, и она строила козни против него, а Шторм – против нее. И в результате этих взаимных козней они стали из врагов любовниками, а потом опять врагами, а потом снова любовниками, и их фальшивая помолвка закончилась настоящей свадьбой! – Тетя Хильда перевела дух и просияла. – А еще, – добавила она, – Шторм был герцогом.

– Верно. Не уверена, что их семейная жизнь сложится счастливо.

– Ерунда, – отмахнулась тетя Хильда. – Настоящая любовь помогает простить все что угодно, даже попытку заказного убийства. Хочешь, дам почитать, когда сама закончу?

– Спасибо, ты так интересно пересказала, что книга только испортит впечатление, – ответила я и тут услышала знакомый шум подъехавшего грузовика.

Мы с Хильдой недоуменно переглянулись и вместе пошли к дверям.

Из грузовика, сияя экстатической улыбкой, выбрался Харви.

– Здравствуйте, мисс Спеллман! Привет, Сабрина! Сегодня ты еще прекраснее, чем вчера! Как тебе это удается? Я бы сказал, что это невозможно, но ты каждое утро опровергаешь это! Томми едет в шахты на субботнюю смену и вызвался подбросить нас до ярмарки. Со мной рядом – два моих любимых человека! Самое лучшее начало дня, какое только можно представить!

Харви обхватил меня за талию, осыпал легкими поцелуями лицо и волосы. Я засмеялась восторженно, но немного смущенно и вывернулась.

– Ах, наша Сабрина всегда восхитительна, как крошечный червячок в яблочке! – Тетя Хильда с улыбкой помахала грузовичку. – Здравствуй, дорогуша.

Она называет так всех моих друзей. Томми мне, строго говоря, не друг, но, поскольку он брат Харви, тетя Хильда распространяет это и на него.

Томми оторвал ладонь от руля и помахал в ответ:

– Здравствуйте, мисс Спеллман.

Старший брат похож на Харви, но не такой утонченный и интересный. В нем нет ничего от страдающего художника. Лоб у него гладкий, голос спокойный, говорит он неторопливо, глаза голубые, со смешинкой, тогда как у Харви – темные, беспокойные. Не подумайте, не хочу сказать о Томми ничего плохого. Он мне нравится, хоть я его и не очень хорошо знаю. Томми всем нравится. Всеобщий любимец. Но куда важнее, что Харви его обожает, боготворит, как только может боготворить своего героя младший брат, еще ни разу в жизни не разочаровавшийся в своем кумире. И для меня этого достаточно.

Вместе с Харви я вскарабкалась в кузов, Томми встретил меня своей обычной дружеской улыбкой, и я улыбнулась в ответ.

– Давно хотел посмотреть на самую яркую звезду нашего города, – сказал он. – Вчера Харви только о тебе и говорил.

Моя улыбка померкла. А раньше что, разве не говорил?

– Думаю, ему не терпится скорей попасть на ярмарку, – продолжал Томми.

Я с трудом вернула улыбке лучезарность:

– Мне тоже.

Харви сплел пальцы с моими и робко улыбнулся – почти так же, как прежде, и совсем не похоже на вчерашние воссияния в тридцать два зуба. Я прижалась к его боку.

– У меня для тебя сюрприз, – сообщил Харви.

– Какой?

– Помнишь, как я в прошлом году вызвался помогать ребятишкам, которые хотели, чтобы им разрисовали лица?

Я помнила. Сьюзи и Роз тогда ушли по своим делам, а я осталась с Харви, делая вид, что у нас свидание, о каком я мечтала.

– Хозяйка киоска сказала, если я и в этом году стану гримировать детей, то я и моя очаровательная девушка, – он стиснул мне руку, – смогут пройти на ярмарку бесплатно. Будем кататься на всех аттракционах, играть во что захотим, даже отведаем сладкой ваты. Неплохо, правда?

На сей раз это и вправду будет свидание. И он назвал меня своей девушкой…

Харви, сияя, ждал ответа, и не составило труда сказать ему то, чего он ждал. Я прижалась к нему еще теснее и шепнула:

– Просто замечательно. Как и ты.

На крутом повороте красный грузовичок въехал в густой зеленый лес. В боковое зеркало я увидела легкую улыбку Томми Кинкла. Интересно, кем он нас считает – глупыми детишками? Мои тетушки и Эмброуз совершенно не принимали Харви всерьез. Я слышала, как тетя Зельда говорила – мол, у всех юных ведьмочек бывают мимолетные увлечения. Это совсем не то, что у Эдварда и Дианы, сказала она тете Хильде.

С чего она взяла?

У нас все как у Эдварда и Дианы. По крайней мере, я надеялась. Мне хотелось быть как они.

Я прокашлялась и сказала:

– Вчера я спросила своего двоюродного брата, куда бы он хотел поехать, если бы перед ним открылся весь мир.

Томми в кабине коротко хохотнул:

– Интересные у вас разговоры.

– Ага, – подтвердил Харви.

На том беседа и закончилась – грузовик, дернувшись, остановился возле ярмарки. Между двумя дубами колыхался белый транспарант со словами «Последний день лета», причем буквы были составлены из нарисованных зеленых листьев. А за ним выстроились длинные очереди. Люди были одеты еще по-летнему – в футболки или яркие короткие платья.

Я выбралась из грузовика, ожидая, что Харви выйдет следом. Но он остался сидеть, повесив голову. Вместо него с водительского кресла спрыгнул Томми. Мы встревоженно переглянулись.

– Томми, а куда бы отправился ты? – спросил Харви тихо-тихо, сцепив руки. – Если бы мог поехать куда угодно?

Томми подошел к кузову, по-медвежьи обнял брата, прижался лбом к его затылку. Меланхоличное выражение лица Харви сменилось блеклой улыбкой, и Томми зажмурил смеющиеся голубые глаза.

– Остался бы тут с тобой, ботаник ты эдакий, – прошептал в ответ Томми.

Вот он, ответ, которого я ждала от Эмброуза. Я поняла, что завидую, и смущенно отвела взгляд. Грудь теснило, словно вокруг сердца клубком обвился какой-то зверь и теперь, просыпаясь, потягивался.

Мне было не больно смотреть на братьев, но я ощутила опасность, как будто зверь, свернувшийся у моего сердца, мог вот-вот выпустить когти.

Может, это отчасти и есть взросление – осознать, что твое сердце ничем не защищено.

* * *

Ярмарка Последнего дня лета обычно проходит между Гриндейлом и соседним городком Ривердейлом, поближе к нашему городу, возле леса и недалеко от садов. На ровном зеленом лугу выстроились шатры в сине-белую полоску и чертово колесо, в котором каждая кабинка была выкована из чугуна, раскрашена витиеватыми белыми узорами и щеголяла алыми бархатными креслами, словно карета, в которой Золушка ехала на бал.

Дама, заправлявшая палаткой фейс-арта, усадила нас на табуретки перед стеклянной чашей, в которой лежали шарики жевательной резинки всех цветов радуги. Она была рада оставить хозяйство на Харви, а самой отдохнуть с семьей на ярмарке.

Я уселась на табуретку и стала любоваться, как Харви замечательно управляется с детишками. Он поднимал их, осторожно усаживал на табурет и легкими, нежными движениями накладывал грим на лицо. Иногда он молчал, сосредоточенно высунув кончик языка, и старался изобразить именно то, чего хотел малыш, а иногда заводил тихий разговор, и тогда голос его, мягкий и шутливый, звучал почти как у брата. Когда он беседовал с детьми, в нем не было ни следа робости или неловкости. Закончив, Харви подхватывал ребенка и осторожно спускал наземь. Малыши сияли восторгом и свежими красками.

Неудивительно, что в очередь к нему выстроились чуть ли не все дети на ярмарке.

Однако процесс занимал немало времени, и когда пришла пора вернуть одну малышку папе, я пошла ее проводить. Она явно нырнула в нашу палатку без разрешения, но папа, кажется, не очень сердился. Я поболтала с ними немного, пока не вернулась мама с сахарной ватой для всех. И грустно подумала: повезло же этой малышке с родителями.

Я побродила еще немного под тенью колеса обозрения, рассматривая красную повязку на руке, позволяющую бесплатно кататься на всех аттракционах. Харви гордо указал на нее и предложил мне сходить в зеркальный лабиринт одной.

Зеркальный лабиринт располагался в старом амбаре, выкрашенном в черный цвет. За открытой дверью серебрились тонкие нити фольги. Я показала повязку скучающему парню в шляпе, примерно моих лет, который тут же вновь уткнулся в телефон.

Тюки сена в амбаре были задрапированы черной тканью, извилистые коридоры сплошь увешаны зеркалами. Издалека доносились приглушенные голоса, смех, взвизгивание. Я побрела по лабиринту, насвистывая. Когда у тебя на стенах извиваются ветки деревьев, а в подвале лежат покойники, то ничто на свете уже не кажется удивительным.

Потом я попала в тупик. Дорогу перегораживало большое мутное зеркало. Его темная поверхность была подернута рябью, как озеро под ночным ветром. Отражался лишь один огонек, такой яркий, словно хотел прожечь себе дорогу. Я приблизилась.

Осознав, что бледный горящий свет – это мое лицо, я застыла. Лицо было неузнаваемое – мое и в то же время не мое.

В зеркальном лабиринте царила темнота, но, должно быть, в щели просачивался солнечный свет. Тонкие лучи пронизывали мои растрепанные волосы. Лицо в зеркале было почти неразличимым; я не могла разглядеть его, даже когда подошла совсем близко, видела только, как оно светится.

И вдруг мне с жестокой ясностью вспомнились слова духа из реки: «Когда ты нынче ночью вышла на поляну, луна мерцала у тебя над головой, как корона, а ночь струилась, будто плащ из призрачных теней. И я увидела, что ты рождена стать легендарной ведьмой».

«Надо бы еще сходить к колодцу желаний, поговорить с его душой», – решила я. Она хочет, чтобы я пришла. Да и я сама этого хочу. Желание вспыхнуло во мне с той же необоримой силой, с какой минуту назад вспомнились слова. Оно тянуло меня прочь от ярмарки, прочь от Харви, в чащу леса, сию же секунду.

Но это нелепо. Я не оставлю Харви и никуда не пойду. И кроме того, я вдруг поняла, что не знаю, как выбраться из зеркального лабиринта. Каким-то образом я ухитрилась заблудиться в нем, как простая смертная.

Но ведьмы не могут долго пребывать в растерянности.

Я достала из кармана маленькую катушку ниток (всегда ношу ее с собой по настоянию тети Хильды), бросила наземь и стала смотреть, как она сама собой катится по земляному полу.

– Consequitur quodcunque petit, – прошептала я. Это маленькое заклинание мне всегда нравилось. Оно означало «Она получит, что ищет».

Вот тебе, Эмброуз. Моя латынь идеальна. Просто в тот раз ты говорил слишком быстро, потому я тебя и не поняла.

Можно подумать, ты и не хотел, чтобы я расслышала заклинание.

Я отринула минутные сомнения и побрела за нитью сквозь зеркальный лабиринт.

Вышла сквозь мерцающе-серебристый дверной проем и увидела возле чертова колеса свою учительницу. Она была в своей обычной блузке и твидовой юбке, словно пришла на урок, а не отдыхала в законный выходной.

– Здравствуйте, мисс Уордвелл!

Она робко улыбнулась мне, заморгала под большими очками, словно не ожидала, что ее узнают.

– Здравствуй, Сабрина.

– Вы пришли с кем-то?

– Гм… нет, – протянула мисс Уордвелл. – Просто захотелось посмотреть ярмарку. Она проводится уже в сотый раз; знаменательная дата, правда? – Учительница пригладила каштановый пучок, и из-под заколок выбилось еще несколько прядей. – Кажется, об этом никто не знает. Я считаю себя кем-то вроде неофициального историка Гриндейла.

– Как интересно, – подбодрила ее я.

Странноватое ощущение – подбадривать свою учительницу, но мисс Уордвелл всегда словно шарахалась от мира, милая и пугливая, будто крошечная мышка-полевка.

– О, спасибо, Сабрина, – сказала мисс Уордвелл и после минутного колебания добавила: – Как приятно видеть, что люди приходят целыми семьями и так хорошо отдыхают.

Я оглянулась на палатку, где Харви по уши увяз в работе, и еле заметно улыбнулась ему. А когда обернулась к мисс Уордвелл, она уже смущенно откланивалась.

– Рада была видеть тебя, дорогая моя.

– Погодите…

Но она уже удалилась. Острые каблучки ее строгих туфель вязли в земле. Я осталась одна под чертовым колесом, немного жалея и мисс Уордвелл, и себя. Мне никогда и в голову не приходило, до чего же одинока наша учительница.

С приближением вечера на чертовом колесе зажглись огни. Я думала, что дело ограничится желтыми лампочками, мигающими вокруг кабинок, но не ожидала такой световой фантазии. В воздухе замерцали светящиеся проекции – скворцы и бабочки, звезды, сердечки и цветы, словно кто-то собрал иллюстрации из сотен любовных романов и подбросил их в воздух, будто конфетти.

Будь здесь другие ведьмы, кроме меня, я бы подумала, что это волшебство.

Через мгновение я поняла, в чем дело. Вспомнила, о чем говорила мисс Уордвелл. Люди на полную катушку отмечали сотую годовщину Последнего дня лета.

Начался фейерверк, подтвердив мою догадку.

Я восторженно запрокинула голову и заметила, что не одна. Рядом стоял Харви. Лицо у него было слегка затуманенное, он рассеянно поправлял фланелевую рубашку, но, заметив мою улыбку, улыбнулся тоже.

– Устал раскрашивать? – спросила я. – Мой герой-художник. Давай прокатимся на чертовом колесе!

– Да я с тобой хоть к черту на рога пойду! – отчеканил Харви.

– Не стоит, – заверила я. – Лучше на чертово колесо. Там здорово!

Харви церемонно взял меня за руку и помог сесть в кабинку, отвесив поклон, будто рыцарь из сказки.

– Миледи!

– Залезай скорее, дурень! – Я поспешно затащила его внутрь и усадила на красное бархатное сиденье.

Колесо повернулось, слегка дернувшись, кабинки закачались в воздухе. Я болтала ногами над ярмаркой, оставшейся далеко внизу. Вокруг на многие мили раскинулся зеленый лес, потемневший с наступлением ночи, и я подумала: вот было бы здорово полететь над ним.

Потом я заглянула в глаза Харви. Он смотрел не в небо, а на меня, смотрел внимательно и серьезно, как смотрит только на то, что считает красивым и хочет нарисовать. И мне захотелось, чтобы он всегда смотрел на меня вот так вот. Захотелось не меньше, чем летать.

– Сабрина, – шепнул Харви. – Я лю…

Я прервала его поцелуем, запустив пальцы ему в волосы. Мне отчаянно хотелось услышать это и столь же сильно не хотелось слышать. Вот если бы это было по-настоящему…

Столь же нелепо, как ведьма, заблудившаяся в амбаре. Жалкие мелкие чары не означают, что это не по-настоящему.

Когда я отстранилась, Харви лишь выдавил: «О!», тихо и счастливо, опустив глаза, и ему на щеки упали тени от длинных ресниц.

Я пригладила ему волосы, взъерошенные моей же рукой, привела в порядок прическу. Я не причинила ему никакого вреда. Я никогда не обижу Харви. Правда, я зачаровала его, ни слова не сказав и даже не спросив его согласия, но ведь тетя Хильда всегда повторяет: «Настоящая любовь – это когда вы прощаете друг другу все что угодно». Мне всегда придется хранить секреты от него. Одним больше, одним меньше – какая разница?

В небе до сих пор вспыхивали фейерверки. Ярмарка и лес уже тонули во мраке, а ночную тьму снова и снова озаряли огненные колеса и римские свечи. Яркие зеленые извилистые линии, похожие на змей, полосовали небо. Одни фейерверки были электрически-синие, словно зимородки. Другие походили на падающие звезды, их отблески плясали, как золотая пыль, на опущенных ресницах Харви.

Наша кабинка покачивалась высоко в небе, среди ночи и света. Харви склонился, очень-очень медленно, и поцеловал меня еще раз.

Легко было поверить, что в этой ночи нет никакой другой магии.

Что случается во тьме

Выходные дни у ведьм проходят совсем не так, как у людей. Ведьма скорее улетит куда-нибудь в ночь, кутаться в небо и целоваться со звездами.

Харви не знал этого, не знал, что его девушка наполовину ведьма, что ведьмы вообще существуют. Он уже не один месяц планировал позвать Сабрину на ярмарку. Они побывали там в прошлом году, и Харви для забавы разрисовывал лица детишкам, и те визжали от восторга. Миссис Грэбил любезно предложила: если в этом году он займется тем же самым официально, то вместе со своей подружкой сможет бесплатно покататься на всех аттракционах и поиграть во что угодно.

Это предложение было для него лучшим из лучших. Иначе у него не хватило бы денег пригласить Сабрину.

Его это давно беспокоило. Сейчас он не понимал почему. Сейчас он вообще не понимал, как можно о чем-нибудь беспокоиться. Ведь мир так прекрасен!

День выдался замечательный. Харви давно тренировал взгляд художника, присматривался к каждой мелочи, а присмотреться тут было к чему. На фоне зеленого леса вращалось белое чертово колесо, словно кружевная салфеточка на столе. В небе сгущались облака, но даже они были пропитаны солнечным светом, так что, куда ни кинь взгляд, рисовалась картина в дымчатой золотой рамке.

На праздник собралось множество народу. В Гриндейле даже появились незнакомцы. Женщина с крутым лавандовым «ирокезом» восторженно покупала торт «муравейник». Парень в черном, похожий на гота-отличника с пристрастием к гелю для волос, с враждебностью и подозрением осматривал засахаренное яблоко. Мужчина в дорогом деловом костюме привел к палатке двух маленьких дочек и попросил раскрасить им лица.

А самый расчудесный человек на ярмарке сидел рядом с Харви и подавал ему краски.

– Сходи, покатайся на чем-нибудь, – гордо предложил Харви. – Угощаю.

– Подожду тебя, пойдем вместе. – Сабрина на миг взяла его под руку.

Касание девушки пронзило его, как солнечные лучи озерную воду, и все, что скрывалось во тьме, вдруг стало видимым.

– Я постараюсь закончить побыстрее, – пообещал Харви. – Если станет скучно, загляни в зеркальный лабиринт. В детстве я там заблудился и больше не хочу заходить.

Там было очень много зеркал, и в них отражалось много-премного разных Харви. Казалось, в серебристой тьме он видит тысячу своих душ, слабых и жалких, словно он смотрел на себя отцовским взглядом. И из каждого зеркала на мальчика смотрели его же собственные испуганные глаза.

Харви, плача, повалился на пол. Тут ворвался Томми и вывел его. Томми – он всегда такой. И чего я боялся, думал потом Харви. Ведь знал же, что Томми всегда придет и спасет.

Сейчас его уже ничем не встревожишь и не напугаешь, но все же не хотелось еще раз заходить в это царство зеркал и теней. Не хотелось смотреть на другие версии самого себя. Хотелось смотреть только на Сабрину.

Она неизменной яркой звездочкой сияла на краю его поля зрения. Харви жевал разноцветные шарики жвачки и деловито разрисовывал лица ребятишек. К нему выстроилась огромная очередь, и Харви был очень доволен собой. Он всегда хорошо ладил с детьми – слышал однажды, как кто-то сказал: дескать, это потому, что они не чувствуют в нем угрозы. Сказано было отнюдь не одобрительно, но Харви воспринял это как комплимент. Кому же хочется источать угрозу?

Харви прекрасно знал, что это такое – бояться кого-то большого и злого. И не хотел, чтобы детишки испытали это. Пусть лучше улыбаются.

Когда очередь почти иссякла, Харви взялся рисовать зеленых и синих бабочек на лице малышки в розовой тюлевой юбочке. Гвоздем программы стала большая фиолетовая бабочка, расправившая крылья по обе стороны от переносицы.

– Где мой папа? – спросила малышка, чуть нахмурившись.

– Не бойся, – успокоил ее Харви. – Мы с моей чудесной помощницей его найдем.

Харви дал девочке полюбоваться в круглое зеркало, она захихикала и протянула к нему руки. Он снял ее с табуретки, покрутил так, что юбочка взметнулась пышным розовым облаком, поцеловал в кончик носа и передал Сабрине. Сабрина взяла малышку, и детские ручонки ухватились за красивый зеленый свитер.

Сабрина скорчила гримаску, наморщив свой прелестный носик, и малышка залилась звонким смехом. Харви представил, что бабочки вот-вот взлетят, затрепетав радужными крыльями. Он засмеялся, Сабрина тоже, и через минуту все трое хохотали, обнявшись, в вихре переливчатых красок.

Даже угрюмый парень в черном, проходя мимо их палатки, остановился и, прищурив острые темные глаза, всмотрелся в нарисованных бабочек.

Харви окинул взглядом ярмарку и увидел мужчину в дорогом деловом костюме, рука об руку со старшей дочерью. Исполненный нового для себя ощущения доброты ко всему свету, Харви подумал, что этот человек, должно быть, замечательный отец. И дети, кажется, ни капельки его не боятся.

– Сабрина, отведи, пожалуйста, нашу мисс Бабочку к папе, – попросил Харви.

– Охотно, – согласилась Сабрина, прелестнейшая в мире.

– Поцелуй еще, – прощебетала малышка.

Харви улыбнулся и еще раз чмокнул маленький носик. Заодно поцеловал в нос и Сабрину, увидел совсем близко теплую искорку ее улыбки.

Сабрина с малышкой на руках пошла к чертову колесу, а Харви заметил, что парень в черном все так же стоит и смотрит и при этом тоже слегка улыбается. Сабрина с малышкой на руках ушла к чертову колесу.

Обычно Харви робел при незнакомцах, особенно при таких – одного с ним возраста, с неуловимым, но безошибочно узнаваемым налетом крутизны, который виден всем в школе с первого взгляда – либо он есть, либо нет. На парне был длинный черный плащ, сидевший как влитой – возможно, сшит у портного. Сам Харви донашивал за братом потрепанную куртку, подбитую овчиной.

В другое время это его задело бы. Но сегодня весь мир сиял золотыми красками, и не составило труда небрежно улыбнуться этому незнакомцу и сказать:

– Прелесть, правда?

Если Харви и имел в виду прежде всего белокурую головку Сабрины, склонившейся над малышкой, то об этом никому не следовало знать.

Парень в черном, казалось, удивился, что к нему обращаются, но не успел сверкающий пузырь храбрости Харви лопнуть под копьем смущения, как неловкий миг закончился и улыбка незнакомца стала еще шире.

– Да, – подтвердил он. – Просто прелесть.

Еще одна пауза. Поразмыслив, парень, похоже, принял решение и перемахнул через столик в палатку. Харви изумленно выпучил глаза, потом тревожно покосился на миссис Грэбил, которая раздавала вертушки детям, ждавшим своей очереди на разрисовку.

– Сюда нельзя… – начал было Харви, но парень лишь отмахнулся:

– Правила простых смертных на меня не распространяются.

– Чего-чего? – переспросил Харви.

Миссис Грэбил бросила вопросительный взгляд через плечо, и парень обратил на нее весь блеск своей улыбки. Миссис Грэбил жеманно улыбнулась и пригладила волосы.

– Харви, я не против, если к тебе зайдут приятели. Ты так хорошо работаешь!

Харви польщенно улыбнулся и хотел было ответить: «Гм, но я его совсем не знаю…», однако миссис Грэбил уже вернулась к своему делу.

– Ник, – представился парень. – Ты продолжай.

Харви подумалось: этот тип понятия не имеет, что такое границы. Ник уселся на табуретку, взял ворох эскизов, которые делал Харви, чтобы показать детишкам, как будут выглядеть их лица, и стал листать, небрежно разбрасывая страницы.

– Ты нарисовал этой девочке бабочек.

– Потому что она об этом попросила, – ответил Харви.

Ник оторвался от страниц и стрельнул еще одной улыбкой. Харви не сказал бы, что улыбка эта добрая. Нику, казалось, было очень весело, а Харви прекрасно знал, как неприятно быть мишенью для злых шуток, и не желал в них участвовать.

– Никакого простора для двусмысленностей, верно? И для однозначностей тоже.

Харви неловко пожал плечами. Хоть бы этот Ник поскорее ушел! День был такой светлый, и единственным темным пятном на золотистом горизонте был этот малый.

Его дернул за рукав следующий малыш:

– Хочу быть динозавром!

– Грозным и свирепым? Как тираннозавр рекс? – Харви внушительно рыкнул.

– Только я не хочу вымирать!

– Ни в коем случае, – заверил его Харви. – И вообще, может быть, динозавры не вымерли. Говорят, они превратились в птиц.

– Нет! – рассмеялся малыш. – Птицы не похожи на динозавров!

Харви осторожно нарисовал вокруг мальчишечьих губ хищные зубы тираннозавра.

– Некоторые похожи. В Австралии водится птица, называется казуар. Я о ней читал. Некоторые вымахивают до шести футов ростом, и у них очень острые когти.

Харви шутливо помахал малышу скрюченными пальцами, тот восторженно взвизгнул и умчался показывать маме свой динозавровый облик. Ник смотрел на Харви со странным выражением – думал, наверное: ну и никчемный же он. В школе его считали именно таким.

Никто не приглашал Ника к этой палатке.

– О казуарах – это чистая правда, – стал защищаться Харви. – В мире много интересного, такого, о чем люди и не догадываются.

– Да, несомненно. В аду и на земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио, – прошептал Ник.

Харви моргнул.

– «На небе и в земле». Так правильно. Это Шекспир, верно? «На небе и в земле сокрыто больше…»[1]

– Как хочешь. – На губах Ника вновь стала проявляться та насмешливая улыбка. – Мне все равно.

Обычно Харви боялся говорить то, что думал, но за последние несколько дней страх развеялся. С его губ потоком полились глубокие мысли, и никакие прежние сомнения не могли его остановить.

– О казуарах я уже рассказал. В северном сиянии иногда бывают не только зеленые, но и красные огни. А еще есть рыба, которая светится, как неон, и все это на самом деле. В мире полно удивительных вещей и событий, похожих на волшебство и на сказку, и, пока ты ждешь каких-то неведомых диковин, эти чудеса происходят сами собой, у тебя на глазах, и напоминают, что они реальны. – Харви умолк. Сияющее чувство уверенности постепенно рассеялось, и он подумал, что выглядит невероятно глупо. – Ты меня понимаешь? – неловко проговорил он.

Ник выразительно покачал темной головой.

– Нет. Ничуть.

Харви еще острее почувствовал себя идиотом.

Ник опять помолчал – на этот раз дольше, чем прежде. Потом тихо добавил:

– Но звучит здорово.

Харви, приободрившись, кивнул:

– Да. А тебе знакомо чувство, как будто тебя что-то сильно ранит, и ты не понимаешь почему и не знаешь, как соединить одно с другим, чтобы получился смысл?

Ник прикусил губу:

– Я стараюсь во всем разобраться. Но… не всегда удается.

– А мне почти никогда, – честно признался Харви. – Но иногда я иду в школу, вижу одну девчонку, и вдруг все, что было покрыто мраком, становится кристально ясным. Или вхожу в дом, и кажется, будто случилось что-то плохое, и вдруг вижу своего брата. Или иду через лес, подхожу к дому той девчонки, дверь открывается, и мне уже все равно – туман на улице или дождь. Все вокруг становится совершенно четким и обретает смысл. Все сияет.

Харви умолк, думая о брате. Было что-то такое, что давно его тревожило, однако Харви по характеру не способен долго грустить. Он изо всех сил постарался вспомнить, что же это такое, напрягся так, что голова заболела, но так и не вспомнил.

Из голоса Ника исчезла мягкость, от которой он, похоже, слегка терялся, и вернулся привычный цинизм.

– А, девчонка?

– Не просто девчонка, – поправил его Харви. – А одна-единственная.

– Девчонок на свете много, – заметил Ник. – Я бы на твоем месте не стал себя ограничивать. Раз уж мы заговорили о чудесах этого мира, в нем полным-полно очень симпатичных…

– Они на нее не похожи, – возразил Харви. – Эта девчонка способна изменить мир. Любовь придает смысл всей вселенной. Надо быть глупцом, чтобы отказаться от ключа ко всем тайнам мироздания.

– Значит, она тебе нравится, потому что дает тебе ответ на все вопросы?

– Она и есть ответ, – сказал Харви. – И дело не в том, дает она мне что-нибудь или нет.

Вдруг какой-то маленький мальчишка дернул Харви за широкие потрепанные джинсы. На лице у него было написано: я уже устал ждать, сколько можно вести какие-то глупые разговоры о любви?

– Прости, – спохватился Харви. – Чего ты хочешь?

Малыш сразу приободрился.

– Тигра!

Харви стал рисовать у него на лице большое оранжевое пятно и широкие черные штрихи.

– Слышь, смертный, ты всегда с незнакомцами так разговариваешь? – тихо спросил Ник. Из его голоса опять исчезла резкость.

– Нет, – рассеянно ответил Харви. – Я вообще побаиваюсь разговаривать с незнакомцами.

– Ты же мог мне такую лапшу на уши навешать! – воскликнул Ник. – Углубился в философские рассуждения о каких-то там чувствах… Обычно я с людьми или занимаюсь сексом, или проклинаю их, делов-то…

Харви слушал вполуха, углубившись в рисование тигра, но вдруг осознал, что этот странный тип произнес при ребенке слово «секс». Он бросил на Ника возмущенный взгляд.

– А что такого? – спросил Ник, вроде бы даже уязвленный. – Это же здорово. Приятно. Мне нравится. Просто ты не понимаешь. У некоторых людей сердца жесткие и холодные, как высоченная каменная стена.

– Прости, – сказал Харви, – но все это чушь. Сердца – это не стены. Можно выстроить стену вокруг сердца, если не хочешь, чтобы тебя ранили, только это очень грустно. Ведь тогда у тебя не будет вообще никаких чувств.

Ник прикусил губу.

– Ч… чувства? У меня их давно не было. Но в жизни… Я, кажется, имел какие-то… чувства. Ведь я же способен говорить о них.

Он отвел глаза и стал аккуратно складывать раскиданные эскизы. Харви смягчился. Сейчас, в таком чудесном расположении духа, он не мог долго сердиться. Ужас и тревога, страхи и сомнения легко соскальзывали с блестящей глади его разума. Харви наложил последние штрихи – тигр получился отменный – и стал вполголоса напевать.

– Да ты, кажется… и вправду счастлив. – Голос Ника снова зазвучал растерянно.

– Да, – подтвердил Харви. Отступил на шаг и показал малышу его тигриное лицо в зеркале. У него за спиной Ник что-то прошептал – Харви не расслышал.

В зеркало ударили солнечные лучи. Тигриное лицо получилось даже лучше, чем Харви рассчитывал. Оно было как настоящее – настолько, что на миг Харви даже почудилось, будто нарисованные усы дернулись.

Малыш расплылся в восхищенной улыбке. Он не верил своим глазам. Харви усмехнулся в ответ и тихонько рыкнул. Опустил зеркало, и на мгновение в нем отразился Ник. Он как раз подмигнул малышу и как-то таинственно улыбнулся. И улыбка была совсем незлая. А может, и вообще все его улыбки были незлыми, подумал Харви, погруженный в чувство всеобъемлющей теплоты ко всему на свете.

Харви часто бывал пугливым или подозрительным. Но он этого не хотел. Так уж само получалось. А сейчас вдруг понял, как это исправить.

Может, Ник просто одинок или несчастлив. И Харви тепло улыбнулся парню.

Нику это заметно понравилось.

– Какие красивые эскизы. Много рисуешь?

– Всегда, когда есть возможность. – Вопрос захватил Харви врасплох, но он был признателен за этот внезапный интерес. – Когда отец не видит.

Ник одобрительно кивнул:

– Мне нравятся бунтовщики.

– А ты рисуешь?

– Не так. Символы для ритуалов и тому подобное. Для школы, – пояснил он. – Для уроков повышенной сложности.

– Ах, повышенной, – протянул Харви. – Да ты, видать, ботаник.

Едва он произнес это слово, как сразу понял, что невежливо называть ботаниками людей, с которыми только что познакомился. Томми часто звал так его самого, и Харви это нравилось. У Томми получалось мягко, по-доброму. Харви надеялся, что и у него не прозвучало как грубость.

Ник, все так же улыбаясь, провел рукой по черным волосам.

– Как скажешь, увалень деревенский.

У Харви не было друзей среди мальчишек, и он плохо знал, что можно им говорить, а чего нельзя. Обычно ребята в школе смеялись над ним за любовь к рисованию, за то, что он дружит только с девчонками, за то, что не любит болтать о футболе. Харви всегда подозревал: если в нем действительно есть какой-то изъян, видимый отцу, то и ребята тоже его замечают.

И вдруг ему с надеждой подумалось: хорошо было бы иметь хоть одного друга среди ребят.

– Любишь футбол? – спросил Харви.

– А что такое футбол? – растерянно заморгал Ник.

– Вот и я точно так же к нему отношусь, – усмехнулся Харви.

Детская очередь, казавшаяся бесконечной, наконец почти иссякла, и по всей ярмарке сновали малыши с красивыми узорами или фантастическими рисунками на лицах. С ними ярмарка выглядела гораздо ярче, и Харви подумал, что и самим малышам стало светлей и радостней. Об этом Харви и мечтал – добавить в окружающий мир немного света. Небо стало темнеть, но благодаря этому горизонт окрасился чистым золотом.

Харви казалось, что с его глаз слетели все тени страха и сомнений, и все, куда ни кинь взгляд, засияло.

У чертова колеса Сабрина разговаривала с учительницей. Сумерки довольно быстро накрыли поляну, и чертово колесо маняще засияло во тьме тонким ободком огней. На легком ветерке они плясали по светлым локонам Сабрины, спотыкаясь лишь на узкой темной полоске ее ободка для волос. Харви заметил, как девушка украдкой бросила взгляд на палатку и поняла, что очередь рассеялась. Значит, он скоро придет.

– Это она, – сказал Харви Нику. – Единственная девушка на свете. Сабрина. Правда, она самая красивая под небесами?

В голосе Ника прорезалась хрипотца.

– Черт возьми, да. – Он нетерпеливо побарабанил пальцами по прилавку. – Значит, вот она какая, знаменитая Сабрина. Так я и думал.

Харви озадаченно нахмурился, но его отвлекла внезапная вспышка света. Малышка с бабочкой на лице вместе с сестрой села в кабинку чертова колеса. Кабинка дернулась и пришла в движение, вокруг нее расцвели разноцветные огоньки, сложившись в силуэт бабочки с распростертыми крыльями. Постепенно крылья перетекли в рубиново-красную розу с раскрывающимися лепестками.

Переливчатое отражение упало на Сабрину, и она словно попала в луч прожектора. Ее гладкая прическа вдруг окрасилась темным багрянцем. Роза превратилась в вечернюю звезду с семью хрустальными лучами, крутящимися вместе с колесом, а золотые волосы стали снежно-белыми. Харви изумленно ахнул и потянулся за карандашами. Так иногда случалось – Сабрина словно преображала мир, просто находясь в нем. Его девушка – волшебница.

Он хотел взять бумагу, но в этот миг его взгляд упал на Ника. Тот поднял руки, словно обрамляя звезду длинными пальцами. Глаза Ника были широко распахнуты, и тьма в них наполнялась ослепительно-белым светом.

Харви восторженно выдохнул:

– Вот это да! Просто волшебство.

Он коснулся карандашом бумаги и быстро набросал Сабрину под чертовым колесом, уделив особое внимание полету цветных точек по белому листу, превращая ничто в отражение красоты.

Ник слегка кашлянул.

– Поделишься?

– Чем? – До Харви не сразу дошло, о чем говорит Ник; сообразив, он придвинул к нему миску с шариками жвачки. – Конечно.

Ник с медленно расплывающейся довольной улыбкой взял шарик.

– Отлично.

Над ярмаркой, там, где темно-синий купол неба, спускаясь к горизонту, перетекал в зеленый, медный, а затем золотой, внезапно и неслышно, как цветы в тени, распустились фейерверки. Искрящиеся красные лучи рассекали тьму, как кровавые звезды.

– Боже мой! – воскликнул потрясенный Харви.

– Он тут совершенно ни при чем, – пробормотал Ник. – Не понимаю, за что ему надо возносить хвалу.

Харви засмотрелся на мерцающие переливы цвета. К красным розам добавились тонкие линии желтых одуванчиков, белые сгустки перекати-поля, ярко-синие крапинки незабудок, зеленые петли листвы. Ночное небо было словно гость, пришедший нежданно с букетом огненных цветов.

– На прошлогодней ярмарке ничего подобного не было, – проговорил Харви. – Какая красота. – Теперь он понял, что даже в темном лесу иногда распускаются цветы, неожиданные и ослепительно-яркие. Как же он раньше этого не замечал?

– Ты рисуешь картину, и тебе это нравится. – Голос Ника звучал радостно. – Но это ерунда. Я могу сделать так, что все это чертово колесо слетит с опор и покатится по ярмарке, освещая все вокруг.

Харви оторвался от рисунка.

– Если чертово колесо слетит с опор и покатится по ярмарке, то…

Лицо Ника вспыхнуло энтузиазмом. Он зачем-то засучил рукава.

– Это будет великолепно и артистично?

– Погибнет много людей. Это будет…

– Сумбурно? – скривился Ник.

– Ужасная трагедия!

– Да, верно. – Ник разочарованно опустил рукава. – Как хорошо, что этого не случилось.

Харви кивнул, на миг ужаснувшись хищным фантазиям Ника. Холодок неловкости быстро миновал – в последнее время все тревоги рассеиваются так быстро, словно их легкой рукой стирает художник, который рисует картину его жизни, не допуская нарушающих гармонию ошибок. Ник, должно быть, подобно Сабрине, горячо и необъяснимо любит фильмы ужасов. От этой мысли Харви посветлел.

– Хочешь, пойдем, познакомлю с Сабриной? – предложил Харви.

Ник мгновенно просиял:

– С удовольствием. Дай подумаю об этом минутку.

Харви кивнул:

– Мы никуда не торопимся.

Он убрал карандаши, краски и бумагу, в счастливой дымке размышляя о фильмах ужасов и о свиданиях пара на пару. Ему часто приходило в голову: хорошо было бы найти хорошего умного парня для Роз. Успев немного познакомиться с Ником, Харви понимал, что отец Роз не одобрит такой дружбы, но, может быть, это не так уж важно.

– Слушай, у тебя есть девушка?

– Может и не быть, – беззаботно отозвался Ник. – Если надо.

– Это как? – нахмурился Харви.

Ник всхлипнул, словно стараясь не заплакать.

– Не бери в голову. Тебя ждет Сабрина.

Ее имя пробудило в душе Харви смутное воспоминание. В душе зародилось подозрение, но вскоре оно тоже ускользнуло сквозь пальцы, и его захватил необоримый порыв откинуть тревоги и радоваться жизни. Он подумал о Сабрине еще раз и постарался уже не отвлекаться.

– Ты сказал, – медленно произнес Харви, – «значит, вот она какая, знаменитая Сабрина». Что это значит? Чем она знаменита?

– Не сходи с ума, – ответил Ник. – Я же не виноват, что ты ничего не знаешь.

– Черт возьми, что все это значит?

Он и сам понял, как резко прозвучал его собственный голос, словно предупреждая об опасности. Палатка превратилась в тесную ловушку, полную теней. Ник встал с табуретки. Казалось бы, бояться нечего, Харви был выше Ника, однако в этом парне таилась угроза. Он двинулся на Харви, нацеливаясь, как хищник, и тот отшатнулся. С лица Ника словно свалилась маска, в глазах полыхнула тьма, и Харви замер от ужаса. Как же он глуп! «Никакой это не друг», – подумал он с леденящей уверенностью. Перед ним стоит исконный враг.

– А ведь ночь обещала быть такой веселой, – с легким сожалением прошептал Ник. В его глазах не осталось ни проблеска света. – Но нет, время пришло. Среди сахарной ваты затевается целая драма. Я не хочу портить первое впечатление.

Воздух наполнился дымом фейерверков, и у Харви пересохло во рту.

– Не понимаю.

– Поймешь когда-нибудь, увалень деревенский, – пообещал Ник. – Но не сегодня. Забудь.

– Что-что? – огорошенно переспросил Харви.

– Прости, – пожал плечами Ник. – Я бы хотел благословить тебя, но – какая жалость – совсем не умею этого делать.

Сердце спит, и разум спит,

горечь мыслей прочь летит.

– Погоди… – с отчаянием проговорил Харви.

Ник послал ему воздушный поцелуй и подмигнул. Его темный насмешливый взгляд – последнее, что запомнил Харви, и потом на его мятущиеся мысли опустилось плотное одеяло, сглаживая все, приглушая чувства.

– Что ты собирался делать перед тем, как появился я?

Ник был здесь, но его голос, полный ленивого любопытства, доносился словно издалека. И сам он как-то ускользал из поля зрения.

В глазах у Харви помутилось, он изо всех сил заморгал.

– Покататься с Сабриной на чертовом колесе… Сказать, что я ее люблю… Еще ни разу не говорил…

– А, – тихо произнес Ник. – Тогда иди приступай.

Харви кивнул – торопливо, резко, как марионетка в небрежных руках. С его лица исчезло растерянное смятение. Он неуклюже отошел от палатки, сначала спотыкаясь, потом все увереннее, и направился к Сабрине.

– Еще увидимся, – прошептал Николас Скрэтч и двинулся прочь от огней, исчезая из памяти, зловеще усмехаясь и жуя жвачку.

Выходные дни у ведьм предвещают беду.

Вещие сестры

Ярмарка Последнего дня лета закончилась чудесно, и остаток выходных тоже прошел неплохо. Мы с Роз и Сьюзи сходили выпить кофе, и, когда я вернулась домой, дверь мне открыл Эмброуз, а тетя Хильда готовила тете Зельде ее любимый ужин. И все были бодры и веселы, словно братец не хранил от меня никаких секретов, а тетя Зельда не убивала тетю Хильду несколько дней назад.

Я старалась не думать об этом, и чаще всего мне удавалось.

Утром в понедельник Эмброуз опять кокетничал с почтальоншей. Она ему, видимо, нравилась, потому что на нем были джинсы и нормальная футболка, а не та, в которой он спал. Увидев меня на лестнице, он сверкнул необычно яркой улыбкой и радостно помахал.

– Привет, сестренка!

– Она что, твоя сестренка? – уточнила почтальонша.

– Конечно, потому я ее так и называю, – ответил Эмброуз. – Разве это похоже на прозвище?

– Я хотела сказать… – Девушка зарделась так, как могут только рыжие, даже веснушки утонули в багровой волне. – Раз ты афроамериканец…

Я подошла к Эмброузу и встала рядом, демонстративно уплетая хлопья и сердито насупившись.

– И что в этом такого? Почему он не может быть моим братом? Хотя бы двоюродным?

– Я этого не говорила, – пролепетала она.

Я доела хлопья и крепко ухватила Эмброуза под руку. Он ласково отпихнул меня.

– Какая нелепость, – фыркнул он. – Я не афроамериканец. Я британец. В моей комнате висит «Юнион Джек». Но ты его не увидишь.

Так вот что его расстраивает? Я раскрыла рот. Почтальонша ретировалась, окинув нас обоих сердитым взглядом. Похоже, на следующей неделе до нас не дойдет множество писем – пока тетя Зельда не организует доставку почты заново.

Эмброуз поплелся к окну. Я думала, он смотрит вслед уходящей девушке, но, подойдя, увидела, что он запрокинул голову к небу и прищурил глаза. Пальцы прочерчивали в воздухе пути пролетавших птиц.

– О чем задумался? – спросила я.

– Если мне когда-нибудь позволят завести фамильяра, – сказал он, – возьму себе птицу.

Фамильяр для ведьмы – это гоблин в облике животного, верный спутник в колдовстве. У тети Хильды были пауки. Иногда она сидела за кухонным столом, читая любовные романы, а пауки черным ручейком ползли по ее руке, собирались в кучку на ладони и, выпучив каждый по восемь глаз, вместе с ней пропадали в бурных романтических приключениях. После темного крещения у меня тоже появится фамильяр. Тетя Зельда уже разложила на виду множество книг о воспитании животных, выделив и подчеркнув нужные места, но я еще не решила, кого бы мне хотелось.

И все равно меня это радует. Фамильяр станет словно член семьи, будет всегда вставать на мою сторону, никогда не бросит и поможет советом о колдовстве. Фамильяр – постоянный спутник ведьмы.

По условиям приговора Эмброузу запрещено иметь фамильяра.

Я прижалась щекой к его плечу.

– А какую птицу?

– Не знаю, сестренка. Это я просто так сказал. Я был бы рад любому фамильяру. Уже готов рисовать рожицы на камнях.

Он ласково оттолкнул меня, подошел к керамической вазе на столе, поднял ее и заговорил пискляво:

– Привет, Сабрина. Я новый фамильяр Эмброуза. Вместе мы будет творить невероятные чудеса!

Я хихикнула.

– Вряд ли тетя Зи одобрит.

– Если у меня когда-нибудь появится фамильяр, выбирать его будет уж точно не тетя Зи. – Эмброуз поставил вазу обратно. – Мне не нужно существо, выросшее в неволе. Я слишком хорошо знаю, каково это. Я пленников не беру.

– Логично, – кивнула я.

Я об этом не задумывалась, но в его словах есть резон. Может быть, скоро, очень скоро, когда наступит мой черед выбирать фамильяра, я тоже захочу кого-нибудь дикого. Который сам захочет остаться со мной.

Эмброуз опять выглянул в окно. По небу сновали последние летние ласточки, изящные дуги их темных крыльев рисовали линии – почти такие же, как на карте.

– Птицу, наверное, – прошептал он.

Все время забываю, что, будь на то воля Эмброуза, его бы здесь уже не было.

– О чем говорилось в твоем заклинании?

Я и не поняла, как резко прозвучал вопрос, пока не увидела, как Эмброуз прищурился.

– Хватит уже, – сказал он. – Не желаю больше об этом говорить! Не люблю разговоры, которые навевают скуку.

– Но…

Меня перебил стук. Эмброуз ткнул в меня пальцем, кинулся к двери и театрально распахнул ее.

– Нет и нет! Долой скуку! Я ухожу в покойницкую, там самые интересные собеседники! «Чашка с трещиной откроет узкую тропинку в рай!» Давно пора. – Он нырнул в полукруглую дверь под лестницей. Я бы последовала за ним, но в дверях стоял Харви и, как ни странно, его брат Томми. И вид у них был, разумеется, озадаченный.

– Привет! – сказал Томми.

– А тебе очень надо нести чашки в морг? – поинтересовался Харви.

Ответом им был только грохот двери. Я подошла и похлопала Харви по плечу. Молодец, всегда задает разумные вопросы.

– Ха-ха, – сказала я. – Не обращай на него внимания. Привет, Томми. Рада видеть тебя второй раз за неделю.

Томми небрежно пожал плечами:

– Я всю неделю буду работать в утренние смены, так что могу подвозить вас с Харви в школу.

– Ты слишком много работаешь. Совсем о себе не думаешь. – Харви на миг нахмурился. Потом посмотрел на меня и просиял. – А ты, как всегда, само совершенство. Такой и оставайся.

Я привстала на цыпочки и чмокнула его.

– Постараюсь.

Мы сели в красный пикап, и Томми повез нас в Бакстерскую школу.

– Забавный тип твой родственник.

Я ощетинилась. Сначала почтальонша, теперь он.

– Ты о чем?

Томми не ожидал такой атаки.

– В смысле – он пошутил? Насчет покойников – интересных собеседников?

Я выдохнула.

– А.

– Я же говорю, забавно.

– Да, – буркнула я. – Смешно до чертиков. Кстати, о чашке и о стране мертвых – это не бред, а цитата. Из стихотворения Уистена Хью Одена.

Томми выгнул бровь, покосившись на Харви в зеркальце заднего вида.

– Ну и умная у тебя девушка. Родные в разговорах цитируют поэзию. Держись за нее крепче.

– Я так и планирую, – ответил Харви, приобняв меня за плечи.

А я держала его за талию. И тоже не хотела разжимать руки.

У школы Томми высунулся из окна и на прощание обнял Харви. Привычное проявление любви. Люди могут друг на друга положиться. Настоящая семья.

– Береги себя там, внизу, – сказал Харви.

Томми подмигнул мне через братнино плечо.

– А ты, Сабрина, береги его.

Харви снова положил руку мне на плечо, мы поднялись на крыльцо и вошли в вестибюль. Свет, сочившийся из окон, был зеленоватым, точно под водой. Мимо проскочила мисс Уордвелл. Она слегка улыбнулась мне, но не остановилась поговорить.

Между бровями Харви пролегла вертикальная складка.

– До чего же тяжело думать, как он там, внизу. Терпеть не могу эти шахты.

– Сочувствую.

Харви посмотрел на меня, и морщинка разгладилась.

– Какая же ты красивая, – сказал он. – Как звезда. Даже не верится, что ты у меня в руках.

К нам подскочила Сьюзи и ткнула его в плечо.

– Остынь, Ромео.

Харви озадаченно моргнул, глядя на нее.

– Разве есть на свете что-нибудь важнее истинной любви?

– Еще как есть, – подошла к нам Роз. – Например, твой средний балл.

Чуть позже, в девчачьем туалете, намыливая руки, я сказала:

– Не надо наезжать на Харви. Не такой уж он чудной.

– Как раз такой! – хором отозвались из своих кабинок Роз и Сьюзи. – Тот еще чудак.

Я с удвоенным усердием стала оттирать руки. Бледно-розовое мыло из диспенсера приобрело неприятный цвет – как будто пена окрасилась кровью. Чистые руки – это очень важно.

– Ничего-то вы не понимаете, – тихо проговорила я.

Тут вышла Роз, встала рядом и, склонив голову, посмотрелась в зеркало. Как-то странно она глядит на себя. Слишком сильно щурится.

– Чего мы не понимаем?

– Да ничего, это я так, – уклонилась я. – Как голова?

Роз обернулась ко мне. В первый миг ее взгляд был расфокусированным, словно она не могла понять, о чем я говорю.

– У тебя голова болела, – напомнила я.

– Да нет, уже ничего, – прошептала она. – Все нормально.

Не могла же я напрямую сказать: «Я наполовину ведьма, и в следующий день рождения, меньше чем через месяц, я пройду темное крещение и стану полноценной ведьмой. Этого хочет моя семья, и я тоже хочу колдовать, но они ждут, что я оставлю позади всю свою земную жизнь, в том числе вас, ребята. Я изо всех сил цепляюсь за вас и за Харви, но сама не знаю, чего хочу. И это для меня непривычно. Я никогда раньше ни в чем не сомневалась».

Сьюзи тоже вышла из кабинки, вымыла руки, старательно избегая глядеться в зеркало. Я растерянно переводила взгляд с одной на другую.

Они никогда меня не поймут. Я ничего не смогу им рассказать, не смогу поговорить с Эмброузом или тетушками о Харви. Нет никого на свете, с кем я могла бы обсудить все, что меня волнует.

Как хотелось бы, чтобы рядом были родители. И вдруг я вспомнила о духе из колодца желаний.

* * *

Харви, как обычно, пошел провожать меня по зеленой лесной тропинке. На полпути я ему сказала:

– Знаешь, давай я дальше пойду одна. Хочется немного прогуляться по лесу. Пока!

Я беззаботно помахала ему и энергичной походкой двинулась в чащу. Через несколько секунд я услышала за спиной его шаги. Мне от него ни за что не оторваться. Никакими силами, если не считать магии. Ноги у меня коротенькие, что уж тут поделать.

Поравнявшись со мной, Харви лучезарно улыбнулся:

– Я пойду с тобой!

– Тебе станет скучно, – в отчаянии возразила я. – Я буду, гм, собирать цветы. А потом засушу их в книге. И у меня будет много засушенных цветов.

– Цветы для розы мира, – улыбнулся Харви. – Я бы хотел нарисовать, как ты собираешь цветы. С тобой мне никогда не скучно.

Я нетерпеливо отмахнулась.

– Ни один человек не может быть прелестным все сто процентов времени. Люди спят. Люди ходят в туалет. В туалете никто не бывает прелестным.

Харви смутился:

– Ну… По-моему, ты…

– Не желаю больше продолжать этот разговор! – отрезала я. – Я хочу, чтобы мы были вместе и при этом не получили душевных ран на всю жизнь. Конечно, пойдем.

Мы рука об руку шли через лес, под солнечными крапинками в тенистой листве. И вдруг я заметила то, что искала: крошечную красную божью коровку на зеленом листике. Я подошла, стряхнула божью коровку с листа и посадила на кончик пальца.

– Божья коровка, – тихо прошептала я, потому что Харви все слышал. – Полети на небо…

– Ой, прости, Сабрина, – вдруг спохватился Харви. – Совсем забыл: мне пора домой.

Я с улыбкой поцеловала его.

– Правда?

Харви обхватил мое лицо ладонями.

– Лес стал совсем другим, потому что ты сделана изо льда и золота, – на полном серьезе сообщил он.

– Гм, спасибо. Спасибо за это, – промямлила я. – Ну, пока.

Уладив дело, я продолжила путь туда, куда направлялась: мимо лесных теней, к прозрачной полоске речушки.

Но ни до поляны, ни до речки я так и не дошла. Едва сделав пару шагов, я услышала знакомый шум. Словно шелест листвы, только громче.

Они спикировали с высоты, как будто с дерева свалились три отравленных блестящих яблочка. Но я-то лучше знала, откуда она взялись. Ведьмы являются с неба, а не с деревьев. Меня накрыли их тени, длинные и темные.

Пруденс, Агата и Доркас. Черные волосы Агаты развевались на ветру, словно знамя тьмы, а рыжая шевелюра Доркас переплеталась с ними, словно огненный флаг. Они были могучими и чужими – образцовые ведьмы, хоть сейчас на картинку, но по-настоящему опасной среди них была Пруденс.

Волосы Пруденс были выбелены до фарфорового блеска, резко контрастируя с темной кожей. Губы кривились в ухмылке, которая никогда не сходила с ее лица, по крайней мере, когда она смотрела на меня.

– Лес стал совсем другим, потому что ты сделана из не пойми чего и золота, – расхохоталась Пруденс. – Ох, Сабрина, Сабрина, что же ты натворила?

Агата и Доркас услужливо захохотали – они почти всегда повторяли все за Пруденс. Черная и рыжая головы склонились друг к другу, будто у сестер. На самом деле они не были сестрами, но часто называли себя так.

Даже они могут положиться друг на друга. А они – худшие, кого я знаю.

– О, Генри, еще раз назови меня розой мира! – передразнила Агата.

– Его зовут не…

– Мне с тобой никогда не скучно! – кривлялась Доркас. – Хотя все, что делаете вы, влюбленные людишки, скучно до тошноты.

Они сплели пальцы, словно детишки, вместе убегающие с игровой площадки. И одеты одинаково – в короткие юбочки и блузки с высокими кружевными воротниками. Униформа ведьм. Или сестер.

Затем Пруденс высвободила руку, подошла к дереву и погладила его по стволу. На миг она стала похожа на гнусную дриаду. Потом перевела взгляд на меня, и ее темные глаза стали еще резче обычного.

– Знаешь, – задумчиво процедила она. – У меня большой опыт с мальчишками-подростками. И обычно они так не разговаривают. Это примитивные формы жизни, они лишь издают нечленораздельные звуки. Им трудно даже составить простейшие фразы типа «хорошая фигурка» или «давай сходим попьем коктейля». Кажется, наша маленькая Сабрина наложила на него чары.

– И теперь он у ее ног, – гортанно пропела Доркас.

Я попыталась ускользнуть, но три девицы снова сцепили пальцы и преградили дорогу.

– Не суди строго, Сабрина! Дорога в ад вымощена разбитыми мужскими сердцами, – заговорила Пруденс. – Прикольный путь к прикольной цели. Но ведь ты так дорожишь простыми смертными. Они для тебя как настоящие люди, верно?

– Ты всегда смотришь на нас свысока за то, что мы зачаровываем и губим смертных мальчиков, – нараспев произнесла Агата. – Но, оказывается, ты такая же, как мы.

Доркас отбросила за плечо рыжие волосы – словно хлестнула кнутом.

– Она хотела бы стать такой, как мы.

Пруденс в два длинных шага подошла ко мне, поглядела свысока, ткнула в плечо длинным лакированным черным ногтем так, что я отшатнулась.

– Но никогда не станет, – тихо произнесла она.

Несколько лет назад, когда Вещие сестры впервые нашли меня в лесу, я очень обрадовалась. Я не знала никого из ведьм и колдунов, кроме тетушек и Эмброуза. Мне очень нравилось, что их трое – столько же, сколько у меня друзей в людской школе, и моя земная жизнь получит отражение, как в зеркале. Я хотела подружиться с ними, чтобы они рассказали мне как можно больше о колдовстве и об Академии невиданных наук. Сейчас об этом и думать смешно, но тогда я надеялась, что полюблю их.

Но они меня возненавидели. Отыскивали меня в лесу, чтобы помучить, всегда заявляли, что полукровка никогда не станет полноценной ведьмой. Не хотели, чтобы я поступала в Академию невиданных наук, и мне тоже не хотелось учиться бок о бок с ними.

Я перестала отступать и гневно глянула на Пруденс.

– Я не такая, как вы. И никого не собираюсь губить.

– Тогда зачем же ты это сделала? Разве не затем, чтобы заморочить ему голову, разбить сердце и подчинить своей воле? – В голосе Пруденс звучало искреннее недоумение. – Твои поступки бессмысленны.

Обычно я не позволяю себе проявлять слабость перед Вещими сестрами, но в этот раз совершила критическую ошибку. Дрогнула, опустила глаза, и от хохота Пруденс заколыхалась листва.

– Ты наложила на человека любовные чары, потому что хотела, чтобы он тебя ой-ой-ой как серьезно полюбил? Может, даже сделал предложение? Надел на пальчик обручальное кольцо, с которым ты ускользнешь в Академию невиданных наук? – расхохоталась Пруденс. – Глупости какие.

– Это не любовные чары…

– О, да ты побаиваешься темного крещения, полукровочка! Сомневаешься, сможешь ли отринуть земной мир и занять свое место среди настоящих ведьм! Ну-ка, расскажи мне о своих проблемах, – насмехалась Пруденс. – Люблю посмеяться.

Ее слова сочились горечью, как отравленные яблоки. И даже еще горше, потому что были правдой.

– Оставайся в земном мире, если тебе он так нравится, – вновь подключилась к издевкам Доркас. – Всем будет лучше. Все знают, что ты не рождена быть ведьмой.

– Точно! – весело воскликнула Агата. – Я искренне считаю, Сабрина, что тебе не надо принимать темное крещение и идти к нам в школу. Это будет ошибкой.

– Ошибку делаете вы, – процедила я. – Потому что стоите у меня на пути.

Я пулей рванула вперед, разбив руки Доркас и Агаты. Они явно были слабым звеном. Помчалась по лесу, пока Вещие сестры не успели набросить на меня хоть одни чары.

– Не может жить в разлуке со своим смертным мальчиком, – притворно вздохнула мне вслед Пруденс, словно вынося приговор. – Осторожнее, Сабрина. Если будешь слишком сильно цепляться за любовь и магию, то не сможешь усидеть на двух стульях и ничего не получишь. И тогда тебе конец.

Мне было нечего ответить. Я побежала сквозь лес.

Не понимаю, почему Пруденс вечно цепляется ко мне? Что сделало ее такой? Почему она меня так ненавидит?

Что случается во тьме

Ведьмы тоже мечтают. Как и простые смертные.

Пруденс, Агата и Доркас знали друг друга с раннего детства. Они не пошли в академию после темного крещения, они всегда были там. Три крохотные девочки ходили рука об руку по коридорам, жили в тени высоких статуй, среди каменных стен здания, больше похожего на склеп, чем на школу. Академия воспитала Вещих сестер в суровости, и они не ждали от жизни ничего, кроме тягот.

А Сабрина ждала, и виновата была в этом только она сама. И ее глупость. Но ей, Пруденс, дела до этого нет. У нее своих забот хватает.

Жизнь ведьм полна опасностей, и сироты в их рядах не редкость. Их забирает к себе первосвященник и заботится о них. Им повезло, говорил отец Блэквуд. Ведьмы – не такая уж редкость. Колдуны встречаются гораздо реже. Мальчики-сироты еще могут найти себе новую семью, а девочки – никогда.

Они прозвали себя Вещими сестрами, и когда остальные тоже стали называть их так, сочли это своей победой. Все говорили Пруденс, что у нее никогда не будет семьи, а теперь, ее же стараниями, у нее появились сестры.

И эти сестры были с ней согласны.

– Я же не могу дать вам, всем троим, свое кольцо с печаткой, или школьную куртку, или как там еще называют это простые смертные, – сказал однажды Вещим сестрам их приятель-колдун Ник Скрэтч. Дело было в лесу, в воскресенье – день вечного греха, и Пруденс с изумлением и обидой поняла, что Ник с ней расстается.

А через нее – со всеми троими, и это чистая лень и больше ничего.

Она ему так и сказала. Ник сверкнул яркой, неискренне обаятельной улыбкой, которая когда-то и привлекла их к нему.

– Бездельные руки служат дьяволу, – согласился он. – Так что во имя Темного повелителя буду бездельничать напропалую.

Пруденс тяжело вздохнула. Удивительно, как много усилий мужчины тратят на то, чтобы не прилагать никаких усилий. Доркас и Агата тоже будут разочарованы. Ник им очень нравился. Приятное разнообразие, когда надоедает терзать простых смертных мальчишек. Но разве может это надоесть? Ведь терзать смертных мальчишек – самое увлекательное занятие.

Она пожала плечами:

– Разумеется, никто не ждет от тебя дурацких человеческих заморочек с кольцами и куртками. А с чего ты вообще об этом заговорил?

Ник тоже пожал плечами. Это в нем и нравилось ей больше всего. Один из немногих знакомых ей чародеев, кто мог не хуже ее изображать величественное безразличие. Иногда, когда они бывали вместе, то выстраивали такой непробиваемый фасад, что он казался почти настоящим.

Возможно, Ник ей тоже немножко нравился.

– Это из-за тех суперэротических иллюзий? – осведомилась Пруденс. – Они были слишком эротичны? Ты не смог с ними совладать?

– Я могу совладать с любой эротикой. Однако не люблю, когда вы это делаете, – признался Ник. – Бывают вещи реальные, а бывают магические. Но дело не только в этом.

– А в чем еще?

– Не знаю, – мягко ответил Ник. «Если он будет мягким, то на кой он вообще нужен?» – подумала Пруденс. – Тебе не кажется иногда, что где-то должно скрываться нечто большее?

– Большее, чем вечная красота, фантастическая сила и беззаботная жизнь за теплой пазухой у Сатаны? – фыркнула Пруденс. – Не думаю.

О чем бы ни говорил Ник, он явно не считал, что может найти это нечто большее в ней.

– Ты кого-то повстречал? – недовольно спросила Пруденс.

Ник ответил улыбкой, которая была ей незнакома и очень не понравилась. А при виде его мечтательных глаз Пруденс встревожилась.

– Почти.

– Что значит – почти?

– Может быть, я просто жду, – ответил Ник, – того, кто даст мне ключ ко всем тайнам мироздания.

Пруденс ощетинилась. Значит, он их точно бросает. Она расскажет сестрам попозже и приободрит их единственным знакомым ей способом: кого-нибудь помучить.

Может, пойти поискать ту полукровку?

Сабрина до чертиков раздражала Пруденс. В академии только о ней и говорили: наполовину человек, дочка покойного бывшего первосвященника. Если бы Эдвард Спеллман женился на женщине одной с ним породы, его дитя могло бы стать новым первосвященником. А родилось какое-то недоразумение. Люди, глядя на нее, качают головами, чего никогда не выпадало на долю Пруденс и ее сестер. Приятно, когда хоть кто-нибудь стоит ниже тебя по социальной лестнице, но, в отличие от пребывающих в блаженном неведении простых смертных, осознает это. Вещие сестры не жалели времени, чтобы показать Сабрине, насколько она ниже их.

Когда Пруденс впервые увидела Сабрину, та шла по лесу рука об руку с тетей Хильдой. О Хильде Спеллман перешептывался весь ковен. Все соглашались, что она слишком мягкая, а ее преданность Темному повелителю, как минимум, сомнительна. Она слишком потакала этому дальнему родственнику, которого взяла на воспитание, и из-за этого он сбился с пути. Глаза у Хильды были голубые, как небо. Какая гадость!

Без сомнения, она и с этой девчонкой-полукровкой тоже проявит излишнюю мягкость. Обе они на вид были мягкотелыми. Сабрина в желтом плаще и вязаном шарфе взбивала ногой красные и желтые листья, тетушка хлопотала вокруг нее, поправляя шарф. Пруденс прижалась холодной щекой к холодному стволу и закрыла глаза, чтобы не видеть этого безобразия.

После расставания с Ником Пруденс долго искала Сабрину, но никак не могла найти. И вдруг Сабрина сама появилась из-за поворота. Она шла домой, мимо вывески похоронного бюро Спеллманов и дерева, распростершего свои ветки над маленьким кладбищем у крыльца.

Пруденс ничего не боялась, но у нее хватало ума не ссориться с Зельдой Спеллман на ее территории. Зельду никто не мог бы назвать слишком мягкотелой.

Пруденс решила вернуться за Сабриной в другой раз и привести с собой сестер. Она уже собралась уйти, как вдруг увидела, как на верхнем этаже, под наклонной крышей, на одном из множества окошек дернулась занавеска. В окне появился парень. Он смотрел, как приближается Сабрина.

Пруденс привыкла щелкать мальчишек словно семечки, а в комнате у нее был целый склад яблок с древа познания, но этот парень был словно обед из пяти блюд с шоколадным тортом на десерт. «Во дает», – подумала Пруденс о Сабрине и задалась вопросом: с какой стати Сабрина теряет время с каким-то человеческим мальчишкой, когда у нее дома такая роскошь? Потом догадалась: наверное, это и есть тот самый беспутный родственник.

Когда парень увидел Сабрину, его лицо просияло. А до этого он немного грустил.

Внезапно Пруденс подумала: как, наверное, хорошо, когда тебя кто-то ждет. Встречает вот такой улыбкой, широкой, как океан, и яркой, как солнце, едва ты покажешься вдали.

А Сабрина, должно быть, к этому привыкла.

Пруденс подошла поближе, присмотрелась.

Сабрина поднялась на крыльцо, и родственник небрежным жестом распахнул перед ней дверь, хотя для этого ему, вероятно, пришлось спускаться бегом. Он закинул на плечо дурацкий школьный рюкзак Сабрины, она подергала его за бархатный шарф на шее, и дверь в дом Спеллманов закрылась за ними.

Кухня находилась с задней стороны дома. Уютная, с узором из черепов на обоях и пучками травы, развешанными по стенам. Осторожно ступая по веткам и листве, Пруденс приблизилась и увидела на столе сине-зеленые чашки. Тетушка с глупыми добрыми глазами помешивала какое-то варево на черной железной плите. Когда впорхнули родственник и Сабрина, она подскочила от радости. Пруденс чуть не завизжала. На родственника были наложены чары, чтобы он никогда не вышел из дому. А Сабрина прожила в этом доме всю свою жизнь. Неужели для тетушки их появление – такой уж сюрприз?

Сабрина щелкнула пальцами, и зазвучала тихая музыка. Они с парнем принялись кружиться среди кухонных стульев, то ли в танце, то ли затеяв шутливую драку, подныривая под связки трав, а тетушка вскинула руки в притворном отчаянии и смеялась над их выходками.

– Разве ты не знаешь, что я всего лишь человек? – пропела Сабрина. Видимо, это было у них расхожей шуткой, а не чудовищной правдой, которой надо стыдиться.

Сабрина не выпускала из рук мягкий шарф родственника, и он наклонил голову, чтобы она накинула бархат обратно на шею. Девушка, пританцовывая, стала водить парня, как на веревочке, а он подпевал для нее следующим строчкам песни. Что-то о том, как он рад быть с ней, а Сабрина грозила ему пальцем, озорная и юная, какой Пруденс никогда не была. Потом родственник подхватил за талию тетушку, и все трое, приплясывая, пошли паровозиком вокруг кухонного стола.

«Нечто большее», – прозвучал в голове мечтательный голос Ника. Он инстинктивно чувствовал, что Пруденс чего-то не хватает, а чего именно – она никак не могла понять. Пока не увидела эту картину.

Ей стало тошно. Пруденс развернулась и умчалась в лес.

Бесчисленные удары судьбы огнем и молотом выковали Пруденс, и она стала тверже камня. Черный бриллиант в костяной короне ковена Церкви ночи. У Сабрины Спеллман не было ничего такого, чему Пруденс могла бы позавидовать.

Вернувшись в академию, она спела в Инфернальном хоре. Она была лучшей певицей и всегда ждала, что леди Блэквуд ее похвалит. Жена первосвященника увидит, какими удивительными талантами наделена Пруденс, и пригласит на обед с отцом Блэквудом. Но этого так и не случилось. Всякий раз, завидев Пруденс, леди Блэквуд сверкала глазами, и ее ненависть к девушке, кажется, только росла.

Целыми часами Пруденс строила планы, как достичь желаемого. Она мечтала восседать на троне из черепов, темная и величественная, как полночь, и чтобы весь ковен поклонялся ей. Словом, мечтала о том же, что и каждая ведьма, только куда более страстно.

Иногда, ложась спать среди холодных стен академии, в окружении других кроватей в большой ученической спальне, Пруденс признавалась самой себе в том, чего никогда не допустила бы наяву.

Будь у меня всего одно желание, думала она в такие времена, я бы попросила, чтобы отец Блэквуд был моим настоящим отцом, а Вещие сестры – настоящими сестрами.

А в ту ночь Пруденс дала себе волю помечтать о том, как хорошо было бы заполучить, хотя бы на один день, все то, чем обладает Сабрина.

Она бы подбежала к крыльцу дома Спеллманов, и ей навстречу вышел бы тот красивый парень, с точно такой же улыбкой открыл бы дверь. И в кухне хлопотала бы эта милая женщина, готовила блюда, какие любит она, Пруденс. А когда наступит ночь, она свернулась бы клубочком под мягким одеялом на той красивой кованой кровати, в своей собственной комнате, и ей стало бы уютно и тепло.

Она была бы дома.

Посмотрись-ка в зеркало

Я бежала к поляне, и деревья словно расступались передо мной, сучья и колючки отстранялись, освобождая путь, зеленая трава расстилалась услужливым ковром.

Я с треском вырвалась на поляну – и наступила тишина.

Душа колодца желаний лежала на берегу, раскинув юбки по земле. Под ее телом даже не приминалась трава. Вся она – и тело, и платье – состояла из одного и того же волшебного вещества – какой-то необычной жидкости чуть плотнее воды, блестящей, как слеза.

Я подошла поближе и напрямик заявила:

– Почему вы не в колодце?

– Ждала тебя, – ответила девушка прежним трепетным, серебристым голосом. – Надеялась, что ты придешь.

Она поманила меня мерцающей рукой, и я почувствовала ту же неодолимую тягу, что и в зеркальном лабиринте. Подошла и села рядом с ней. Улыбка у нее была яркая, как луна. Словно луне вздумалось сиять только для меня.

– Я так рада, что ты здесь, – сказала душа. – Но ты грустишь. Отчего?

Я неуверенно молчала. Она взяла меня за руку. Пальцы у нее были прохладные, как лунный свет, а ведь он создан специально для ведьм.

Ее голос струился надо мной, как река над прибрежным камнем, повинуясь собственным течениям.

– Расскажи.

И я выложила все: о чарах, которые наложили мы с Эмброузом, о сомнениях, терзавших меня, о том, что мечтаю стать ведьмой, но не хочу расставаться с земной жизнью, ведь она мне очень дорога, о том, что мои тетушки считают это невозможным, о Вещих сестрах, которые утверждают, что я никогда не смогу стать такой, как они. О Харви и о моих родителях: они же сумели как-то быть вместе, и я тоже так хочу, только не знаю как.

Выложив все свои секреты, я заглянула ей в лицо. Я и раньше встречала фразу «Ее глаза были как озера», но у этой девушки глаза и впрямь были как озера, и в их кристальной глади отражалась вся моя боль.

– О, дорогая, – выдохнула душа колодца, – как мне тебя жаль. Я с первого взгляда поняла, что в тебе скрыты грандиозные возможности, но теперь я вижу, что ты к тому же наделена щедрым сердцем. Естественно, они тебя не понимают.

– Кто?

– Эти никчемные девчонки-ведьмы. – Голос ее был как река, прорвавшая запруду, сердитый и грозный. – Твои друзья среди людей, твои родные, этот твой кузен Эмброуз с холодным, изменчивым сердцем. Особенно Эмброуз. Если чары пойдут не так, помни: их сотворил твой родич, а не ты. Вина на нем, а не на тебе. Никто из них не может понять тебя, потому что никто не чувствует того же, что и ты.

– Потому что я наполовину ведьма, наполовину человек, – прошептала я.

– Мало того, – добавила душа колодца. – В тебе скрыто намного больше. Ты гораздо тоньше, чем они. Ты необыкновенная. Лучше их во всех отношениях.

Мне вспомнилось, как она говорила о короне у меня над головой. Как будто видела меня не такой, какая я есть, а такой, какой я сама хочу представать перед другими.

Я облизнула пересохшие губы.

– Вы говорили, что мне суждено стать легендарной ведьмой, – напомнила я. – Что вы имели в виду?

Душа загадочно улыбнулась и прошептала одно-единственное слово:

– Смотри.

И указала на речушку, возле которой лежала. С ее пальцев, словно в дождь, скатились тяжелые капли. Они упали в прозрачную воду, окрасили ее серебром и остановили ее торопливый бег. Я склонилась и увидела, что река превратилась в зеркало.

Только, как в зеркальном лабиринте, мое отражение преобразилось.

С застывшей поверхности воды на меня смотрела красавица, прекрасная, как заря, но я откуда-то знала, что это я и есть. Она была высокая, какой мне никогда не вырасти. В ней сквозило величие тети Зельды, мягкая нежность тети Хильды, тонкая, словно у принцесс, красота, как у моей мамы на старых фотографиях. Девушка шла с гордо поднятой головой по коридорам Бакстерской школы, и ее руки горели бледным пламенем. Все знали, что она ведьма, и только сильнее восхищались ею. И она была такая сильная, что никто не смел и пальцем тронуть ее или ее друзей.

Я шевельнулась и спросила:

– Как…

Вместо ответа по поверхности пробежала рябь, и внезапно весь мир раскрылся, как цветок, вокруг этой красавицы, то есть меня. Я увидела рядом с девушкой своих друзей. Роз – ее ясные глаза сияли восторгом. Сьюзи вышагивала с полной уверенностью, что под моей защитой ее никто не тронет. А за руку меня держал Харви, и его губы шевелились, снова и снова повторяя одно и то же. Я не слышала его, но знала, что он говорит: «Я люблю тебя», и это было наяву, и это было прекрасно.

– Видишь? – страстно шепнула душа. – Видишь, кем ты могла бы стать?

– Вижу… – произнесла я дрожащим голосом.

– Хочешь, покажу еще?

Вода снова подернулась рябью, и пейзаж вокруг красавицы стал другим. Я увидела, как иду домой по тропинке среди деревьев, и навстречу мне спешат Вещие сестры, впереди всех Пруденс, и они сияют, радостно встречая свою новую сестру. И мы вместе творим волшебство в лесу, и они восхищены моими магическими талантами. Я могу в яркий полдень превратить солнце в луну.

– Разве не хочешь стать красивой, как раннее утро? – спросила душа.

– Да, – прошептала я, – но…

– Разве не хочешь стать королевой среди ведьм?

– Да, – прошептала я, – но…

– Тогда не бойся желать, – сказала душа. – Если хватит смелости, получишь то, к чему стремится твое сердце.

Статная, волшебная, могущественная красавица в зеркале реки обернулась, тряхнув золотыми волосами, словно услышала зов. Вскочила и бросилась бежать через лес обратно к тропинке. Она летела как на крыльях, и никто не смог бы ее догнать, если она сама этого не захочет. У поворота стоял мой братец, и не просто в джинсах и футболке, а даже в куртке и сапогах. Он стал свободен от домашних оков, ибо теперь его дом был рядом со мной. Я никогда особо не заботилась о красоте, но всегда мечтала стать волшебницей, стать любимой – и вот они, мои сбывшиеся мечты. Эмброуз привлек меня к себе, крепко обнял, и я знала, что он тоже говорит: «Я люблю тебя, сестренка». Мы вместе пошли дальше, и я знала, что ждет меня за знакомым поворотом. Мой дом, мои тетушки, и не только они. Папа и мама тоже были там, и тоже всей душой жаждали встречи со мной. И все меня любили, я купалась в их любви, ведь была так прелестна и воплощала в себе все, что достойно любви, а значит, могла получить все, что я люблю.

Девушка в зеркале была такой, какой я никогда не стану, обладала всем, чего у меня не будет никогда, и тем не менее это была я.

– Вот такой я вижу тебя. Вижу, какой ты могла бы стать на самом деле. У тебя все это будет, – шептала душа. – Только если ты возьмешь мои воды и с ними наложишь чары.

Чары, для которых нужны воды колодца желаний. Они раскрывают истинные возможности. На это способны лишь немногие ведьмы. Те, в ком скрыты задатки величия.

Я чуть отстранилась, выпустила прохладную руку.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Тебя выбрала не я, – сказала девушка. – А сама судьба. А я только служанка судьбы. И твоя. Я всего лишь призрак, но хочу достичь величия и участвовать в великих делах. Те девчонки-ведьмы, которые тебя ненавидят, отдали бы свои души за ту силу, какую я тебе предлагаю, пролили бы океаны крови за единую каплю моей волшебной воды, но я с ними не поделюсь. Они недостойны. Достойна только ты.

Рукой, которую я только что выпустила, она коснулась моих волос. Я увидела в ее сияющей ладони свой локон. Обыкновенный, светлый, в ее пальцах он перенял серебристый блеск. Я вспомнила льдисто-золотые волосы прекрасной, как заря, девушки, которая была мною.

Душа коротко улыбнулась:

– Сабрина Спеллман, я думаю, ты уникальна. Я никогда не позволяла другим ведьмам брать воду из моего колодца, но тебе дозволю. И сочту за честь войти в легенду о тебе.

Я поперхнулась.

– Загадай желание, – поторопила она. – Пожелай всего, чего ты хочешь, и желание сбудется. Опусти руку по запястье в мои воды, произнеси заклинание, и получишь все, о чем мечтает сердце.

Я опустила даже не по запястье, а чуть ли не по локоть. Вода была прохладная, как рука души колодца, как лунный свет, сияющий над другой поляной в этом лесу – той, где я появилась на свет.

– Свет мой зеркальце, прошу об этом, – прошептала душа проникновенно, словно мольбу, словно молитву. – Дай лицу красы, дай сердцу света.

– Свет мой зеркальце, прошу об этом, – шепотом повторила я. – Дай лицу красы, дай сердцу света.

Кто же не мечтает стать красивее и внутри, и снаружи? Чтобы и лицо, и сердце, и весь мир похорошели. Пусть мир станет добрей, прекратит отрывать меня от всего, что я люблю. Будь у меня силы, изменила бы все на свете.

И кажется, я почувствовала, как мир вокруг меняется. Перед глазами замельтешили звездочки, в горле родился сладкий привкус, как будто я выпила что-то очень вкусное. Волоски на руках встали дыбом, их пригладила струя прохладной воды.

И вдруг сквозь шелест деревьев, шепот ветра, сквозь последний всхлип умирающего лета прорезался человеческий голос. Резкий, когда все вокруг было таким гладким, он звал:

– Сабрина!

Что случается во тьме

Мэри Уордвелл всеми силами старалась поверить в волшебство.

Она всегда любила читать и одно время даже мечтала пойти в библиотекари, но идея стать учительницей привлекла ее больше. В детях скрыто столько возможностей! Ей было не по себе, когда на нее смотрели десятки глаз, но видеть, как озаряются светом юные лица, когда дети чему-то учатся, было необычайно приятно. Дети – это словно начало новой книги.

Когда-то и она сама была молода и подавала надежды. Единственный ребенок у стареющих родителей, она росла среди книг и стеснялась всего на свете, особенно своих ровесников. Друзей у нее было мало, но она любила подолгу гулять в лесу и говорила себе: вот вырасту, и все изменится. Отучившись в школе, Мэри поцеловала родителей и уехала искать приключений в большой город.

Самым ярким воспоминанием тех времен был грохочущий поезд, на котором она ехала среди ночи в свою крохотную квартирку. Она, совсем молоденькая, сидела на краешке зеленого сиденья, протертого до дыр и кое-где заплатанного. Однажды поезд на целый час остановился в туннеле, и от скуки пассажиры перестали делать вид, будто не замечают друг друга, и начали разговаривать. Напротив Мэри сидели парень с девушкой одних с ней лет, может, немного постарше, с крашеными волосами и пирсингом, с темной подводкой вокруг глаз. Они смотрели на Мэри, и во взглядах читалось сочувствие пополам с презрением. Когда поезд наконец тронулся, они сказали, что едут на вечеринку, и пригласили Мэри с собой. Эта мысль сверкала и манила, но Мэри стало страшно. Она отказалась. Сказала, может быть, в другой раз.

Но другой раз так никогда и не наступил. Она больше не видела этих роскошных незнакомцев. И ни разу не сходила на вечеринку.

В городе она не продержалась и года.

Родители заболели, и она вернулась домой ухаживать за ними. Когда их не стало, Мэри поняла, что снова уехать у нее не хватит смелости. Ей было страшно менять деревья на небоскребы.

Поэтому она стала учительницей в Гриндейле и поселилась в самом маленьком, самом отдаленном домике. Любовь однажды пришла, но слишком поздно. Поскольку ушедшая любовь и маленький домик не могли насытить жадную до историй душу, Мэри стала собирать городские легенды. Воспоминания хранились в книгах, как засушенные цветы, сберегали свой цвет и аромат, чтобы она однажды наткнулась на них. В Гриндейле она родилась, здесь решила остаться на всю жизнь. Эти легенды были частью ее души, и если она их не откроет, они забудутся навсегда.

Мэри где-то читала, что воспоминания – основа души. Поэтому ей казалось, что, собирая по кусочкам историю города, она сохраняет прочную основу Гриндейла. Некоторые рассказы были столь фантастическими, что в них было трудно поверить, но Мэри Уордвелл очень старалась. Кто-то же должен верить.

Самые древние городские легенды сохранились лишь обрывками, не складываясь в единое целое, но Мэри все равно восхищалась ими. Очаровательные страшные байки о тайнах, скрытых на дне глубоких шахт, о ведьмах, пляшущих в лесу. Она нашла два коротких рассказа о девушке по имени Фрейя, которая кормила своих родных, когда они вмерзли в лед. Истории об отважных охотниках, которые спасли город. Трудные, видать, были времена.

Мэри Уордвелл смеялась, прочитав в одной старинной книге рукописную строчку: «Ни в коем случае не ходите в лес с наступлением темноты». Плакала над рассказами о ведьмах – как ни печально, их преследовали и вешали не только в Салеме, но и в ее родном городе. Однажды она сказала Сьюзи Патнэм, что та может гордиться своими героическими предками. Сьюзи, кажется, не поняла, о чем речь, но все равно ей было приятно.

Мэри Уордвелл считала себя хранителем, который рассказывает городу его собственную историю. Прошлое протягивает будущему горящую свечу – надо только откликнуться и взять огонек.

Она была летописцем, собирателем истины. Ей нравилось думать, что, покуда она корпит над книгами в своем крохотном домике посреди дремучего леса, в городе не случится ничего плохого.

Домик в темном лесу

Я не верила своим глазам: из-за деревьев появилась учительница. Эта поляна принадлежала серебристым теням, лунной магии. И человек в твидовом костюме и в очках казался совершенно не на месте.

– Сабрина, дорогая моя! Будь осторожна, а не то упадешь в реку. И придется идти домой промокшей до нитки, а дорога долгая. Можешь простудиться.

Я виновато отодвинулась от берега.

– Мисс Уордвелл! Здравствуйте. Что вы здесь делаете?

Мисс Уордвелл, моргая, глядела сквозь огромные очки.

– Я живу тут неподалеку. Вышла в лес пособирать цветы. У меня обширный гербарий, если ты не знала.

– А, – протянула я. Какая ирония: под этим самым предлогом я отделалась от Харви. – Вот уж не думала, что этим до сих пор кто-то занимается.

Совсем забыла, что мисс Уордвелл живет далеко от города, в одиноком домике. И других домов в лесу нет. Странно, пожалуй, ощущает себя простая смертная в таком месте. Интересно, слышит ли мисс Уордвелл крики ведьм на шабаше? Наверное, думает, что это лисы.

– Как далеко от дома ты ушла, Сабрина, – заметила мисс Уордвелл. – Гуляешь в одиночестве? Уже почти стемнело. Не забывай, лето кончилось.

– Я… хотела побыть на природе.

Мисс Уордвелл неуверенно смолкла.

– Хочешь, зайдем ко мне на чашку чая? Это совсем недалеко. Согреешься у огня, а потом пойдешь домой.

Мисс Уордвелл глядела так робко, так надеялась, что я соглашусь. Отказать ей было бы жестоко. Хоть мне и не терпелось поскорей вернуться к душе колодца и к моим чарам.

– Конечно, – ответила я. – Большое спасибо.

Я пошла за мисс Уордвелл, но сначала шепнула кое-что ветру и душе колодца, – я знала, что она слушает меня из-под воды. Пообещала:

– Я вернусь.

* * *

Мэри Уордвелл жила в крошечном коттедже на самом краю дремучего леса. Ее жилище напомнило мне пряничный домик из сказок, в каких обычно живут ведьмы. Только не ведьма заманивала случайных путников к себе в дом, а, наоборот, хозяйка, сама того не зная, пригласила в гости ведьму.

К двери была приколочена подкова – кусок холодного железа, призванный отпугивать злых духов. Войдя, я увидела подобные вещи повсюду.

Вообще внутри было очень необычно. На стене висели часы в виде чайника. Над камином распятие, а позади него – картина. Тетя Зельда всегда старательно отводит глаза, если сталкивается, по ее выражению, с «образом ложного бога».

Я размешала чай крошечной серебряной ложечкой и неловко произнесла:

– Вы так мило обставили свой дом. Спасибо, что пригласили.

– Спасибо тебе, что пришла, – ответила мисс Уордвелл. – У меня редко бывают гости. Хотя однажды в сумерках я встретила у реки компанию молодых людей и пригласила их на чашку чая. Не понимаю, чем это место их так притягивает.

– Может, они загадывают желания у колодца?

– А это колодец желаний? – заинтересовалась мисс Уордвелл. – Никогда не слышала. Надо записать. Знаешь, я коллекционирую городские легенды. Считаю себя неофициальным городским историком.

– Вот оно что. – Я почесала голову, чуть сдвинув ободок, и улыбнулась. И сама мисс Уордвелл, и ее домик казались мне странноватыми, но приятными.

– Да, – подтвердила мисс Уордвелл. – Мало кто знает, что с нашим городом связано множество историй о ведьмах – не меньше, чем с Салемом.

Я осторожно отхлебнула горячий чай.

– Это для меня полная неожиданность. Как интересно. И в новинку. Для меня. В жизни не слыхала ничего подобного. Никогда.

Завидев мой интерес, мисс Уордвелл просияла. Вскочила с кресла, расплескав чай, достала с верхней полки большую книгу в кожаном переплете.

– Хочешь услышать свидетельство о ведьмах, изложенное современником тех событий? – спросила она. – Считается, что его написал предок семейства Патнэмов.

– Патнэмы – это семья моей подруги Сьюзи Патнэм? – спросила я, совсем растерявшись. – Да, конечно.

– «Вчера ко мне опять пришла молодая ведьма, – стала читать вслух мисс Уордвелл. – Она говорила загадками, но очень мило. Сказала, что «будет рада вместе со мной порадоваться своему роду». Мы полагали, что в этом году нас постигнет неурожай, но теперь, кажется, зерновые наконец зацвели. Может, это просто воля случая, но зерновые нынче выросли только в тех местах, где вчера проходила молодая ведьма. Я и теперь вижу ее. Это Фрейя с золотыми волосами и летней песней, и подол ее платья теряется в высокой траве. Ее, несомненно, создал Господь. Дьяволу не под силу сотворить нечто столь прекрасное».

Мисс Уордвелл поставила книгу обратно на полку и заговорила о том, что некоторые, мол, считают, будто свидетельство написано эксцентричным чудаком, а может быть, сочинителем коротких рассказов, и неизвестно, кто именно из Патнэмов написал его, был ли это мужчина или женщина, а кое-кто считает, что автор вообще не имеет отношения к Патнэмам.

Мисс Уордвелл не знала, что свидетельство подлинное. А я знала.

Представьте себе: простой смертный человек знает, что некая особа – ведьма, подозревает, что она творит колдовство прямо у него на глазах, и тем не менее пишет о ней с искренней любовью. Представьте, что люди и ведьмы все-таки способны жить в мире.

Я уверена – именно так моя мама относилась к моему отцу. Наверняка она любила его магию и понимала его. А как отнесется Харви, если я расскажу ему всю правду? Хотела бы я знать.

За ведьмами Гриндейла приходили охотники на ведьм. Тетушки всегда говорили, что я не должна открывать людям правду, и я помалкивала. Однако очень хотелось.

– Прости меня, Сабрина. – Мисс Уордвелл села обратно в кресло. – Когда я рассказываю о своем увлечении, то немного забываюсь. Какое желание ты хотела загадать у колодца? В школе ты, кажется, всем довольна. По-моему, тебе нечего желать.

Мне вспомнились видения, которые показывала душа колодца. Я представила себя великой ведьмой, такой могущественной, что могла бы зажечь луну в разгар полудня. Мне будут подвластны вся любовь и вся магия, какие я захочу.

– У меня много желаний, – медленно произнесла я. – Есть один мальчик…

– Харви Кинкл, – кивнула мисс Уордвелл. – Хороший мальчик. Только напрасно он так часто рисует на уроках.

– Харви, – подтвердила я. – И мои друзья. И мои родные. Мне бы хотелось узнать, что они почувствовали бы, если бы узнали обо мне все как есть. Скоро мне предстоит принять важное решение, и моя семья надеется, что сможет гордиться мной, но знали бы они, сколько сомнений меня терзает. Я им ничего не рассказывала. И от Харви с друзьями у меня очень много секретов, и это нехорошо, но я не могу им рассказать. Я без конца думаю о том, что же мне делать. И никак не могу ни на что решиться. Я вообще ни в чем не уверена. А я так не привыкла.

Это было совсем не то, что говорить с душой колодца желаний. Ей я смогла рассказать все. Она сумела меня понять и тем не менее разглядела во мне величие. И это было все, чего я хотела.

А мисс Уордвелл не понимала, кто я такая. Милая, глупая женщина, она считает, что ведьмы – это легенда, и вешает на стену часы в виде чайника. Не понимаю, зачем я ей все это выложила.

Но тут мисс Уордвелл удивила меня – встала с кресла, взяла меня за руки, опустилась рядом. Лицо у нее было не такое гладкое и безмятежное, как у души колодца, но и замкнутым не казалось. Я даже вздрогнула, увидев, какая бездна сочувствия и доброты кроется в ее зеленых глазах. И поняла, что на самом деле мисс Уордвелл очень красива. Может быть, она и сама об этом не догадывается.

– Как я тебе сочувствую, – прошептала она. – Конечно, это ужасно – вот так пребывать в неуверенности. Особенно если это с тобой случается в первый раз.

Я кивнула, еле сдерживая слезы.

– Но, дорогая моя, у тебя есть чудесный дар, – продолжала она. – Ты почти всегда твердо знаешь, как надо поступить. А люди большей частью теряются, не умея принять решение. Хотя, если бы у меня был такой талант, если бы я смогла действовать так же уверенно, то решила бы, что у меня в руках ключ к волшебству.

Огонь в камине горел тепло и ласково, и такими же теплыми и ласковыми были руки учительницы. За окнами стала сгущаться тьма, и маленький домик уже не казался мне таким нелепым. Здесь было хорошо и уютно, здесь можно было найти убежище от темных глубин лесной чащи. Даже ведьма чувствует, что ей здесь рады.

– Я не могу назвать себя мудрой, – призналась мисс Уордвелл. – И ты не обязана прислушиваться к моим словам. Но если ты спросишь моего совета, я скажу: не бойся, что ты не справишься. Это единственный страх, который может тебя остановить. – Она неуверенно смолкла. – Я говорю глупости?

– Нет, – прошептала я. – Совсем не глупости, мисс Уордвелл. Я вам очень благодарна.

* * *

Я возвращалась домой уже глубокой ночью. Мисс Уордвелл настойчиво предлагала проводить меня, но я сказала, что хорошо знаю дорогу.

Не сказала только, что сама родилась в этих лесах. И ни один человек на свете не знает их лучше меня.

Но я унесла с собой теплые слова мисс Уордвелл. По пути я остановилась возле поворота, у тропинки, ведущей к речушке, к поляне, к колодцу.

Свернуть? Я решила – нет. Не сейчас. Как-нибудь в другой раз.

Вместо этого я шагнула на другую тропинку – в самую темную чащу, к лощине, озаренной лунным светом. Она похожа на зеленую чашу с жидким серебром. Смутно помнится, тетя Хильда рассказывала, что там живут гоблины.

Я вздохнула и произнесла:

– Честное слово, я поступлю правильно. Вот только знать бы, как будет правильно.

Если гоблины и услышали меня, то не ответили.

Я побрела домой. Остроконечные крыши моего дома еле выделялись на фоне темного неба, зато во всех окнах горел желтоватый свет. Я торопливо вошла. Сверху доносился громкий голос тети Зельды. Взбежала по лестнице – обе тетушки и Эмброуз толпились в коридоре возле моей комнаты. Тетя Хильда бессильно привалилась к стене. Эмброуз распростерся на полу. Тетя Зельда стояла над ним с ведром в руках и тыкала его под ребра острым мыском туфельки.

– Эмброуз, прекрати! В последнее время ты так часто валяешь дурака, что иногда мне кажется, будто это неспроста.

– Не беспокойтесь, тетя Зи, – отозвался Эмброуз. – Я искренне притворяюсь.

Запыхавшись от бега по лестнице, я проговорила:

– Ребята, что у вас тут происходит?

– А, Сабрина, – отозвалась тетя Зельда. – Слава преисподней, ты дома. Твой смертный дружок доставил нам немало хлопот.

Меня охватила тревога.

– Здесь был Харви? – вопросила я. – Пока меня не было? Что случилось? Что вы с ним сделали?

– Дело не в том, что сделали мы, – огрызнулась тетя Зельда, – дело в том, что сделал этот нелепый человечишка. Он стоял под твоим окном и распевал серенады.

У меня отвисла челюсть:

– Не может быть.

Мой робкий Харви на это не способен.

– С прискорбием сообщаю, что очень даже может, – заявила тетя Зельда. – Твой смертный поклонник не наделен мелодичным голосом. Сначала я подумала, что под окном дерутся коты, но, когда я разобрала слова, эта счастливая мысль растаяла. Эмброуз, расскажи.

Эмброуз в полный рост растянулся на полу. Он в прямом смысле слова рыдал от смеха.

– Он пел, – подтвердил мой братец. – Если хочешь, я тебе это спою. Сестренка, ты будешь жалеть, если упустишь хоть слово. Я запомнил все до последней строчки. Я их никогда не забуду. Они записаны в моем сердце огненными буквами. Начинать? «Ах, Сабрина, Сабрина, едва я увидел тебя…»

Я прикрыла ладонью разинутый рот.

– Тише, Эмброуз, – скомандовала тетя Зельда.

– Но я еще не дошел до места, где он сравнивает свою любовь с желтым-прежелтым одуванчиком!

– Полно, милый, – попыталась угомонить его тетя Хильда. – Это немилосердно.

– Ну пожалуйста, можно я расскажу ей, как он называл ее сахарной пудрой на своем пончике? И если бы она была мусорной урной, он хотел бы стать лисой?

Голос тети Зельды стал угрожающим:

– Я могу снова наполнить это ведро и вылить его на тебя. И сделаю, если буду вынуждена еще раз услышать эту песню!

– А мне она показалась такой романтичной! – прошептала тетя Хильда. – Его личико стало таким печальным и растерянным, когда ты окатила его из ведра!

И тут до меня наконец дошло.

– Вы окатили Харви водой из ведра?! – зарычала я.

Тетя Зельда поджала губы:

– Водой? Или это была свиная кровь? Эмброуз, ты не помнишь? Во всяком случае, после этого он умолк.

– Ну и ну, – прошептала я. – Надо скорей ему позвонить!

– Отличная мысль, – поддержала тетя Зельда. – Скажи, что, если он еще раз будет петь на моей территории, я позову сов, и они вырвут ему язык.

Хильда поморщилась:

– Дорогая, постарайся выразить это как-нибудь потактичнее.

Тетя Зельда прошагала к себе, сердито цокая каблуками по паркетному полу. Тетя Хильда прошелестела следом, успокаивая. Я перешагнула через Эмброуза и вошла к себе, но захлопнуть дверь не успела: братец, не переставая хохотать, шелковым ворохом перекатился через коврик и подмигнул мне с заговорщическим видом. Как будто все, что случилось с Харви, было всего лишь удачной шуткой.

– Похоже, сестренка, наши чары работают слишком эффективно.

Я вспомнила слова души колодца и холодно ответила:

– Не наши чары, Эмброуз. А твои.

Что случается во тьме

Она знает, как устроена тьма. Знает, что с самыми красивыми существами случаются самые ужасные вещи. И она не сильно огорчена тем, что Сабрина не вернулась.

У людей случаются приступы безумной надежды. При некоторых фазах луны они набираются уверенности в себе, верят в любовь и в милосердие, впускают к себе в сердца красоту мира, который они видят, или доброту другого мира, который не видят, и уверяют себя, что этого достаточно. Но надежда, как и сами люди, живет недолго. Рано или поздно вера гаснет, на ее место вползают сомнения. И для этого ничего не надо делать. Люди сами все сделают. Всегда приползают обратно, моля о величии, мечтая, чтобы их спасли от худшей доли, которую они сами себе напридумывали.

Она умеет терпеть. А сейчас затеяла игру, и ее ждет очень крупная награда. Она знает порядок. Знает, что делать. Знает, как устроены люди. Ни одна душа на свете, будь то смертный человек или ведьма, не питает полной уверенности в себе. Они об этом только мечтают.

И поэтому надо просто лежать у реки и ждать.

Сердца и розы

Рано утром во вторник раздался стук в дверь. Мы с Эмброузом и тетей Хильдой завтракали, и значит – о ужас! – открывать пошла тетя Зельда.

– Я обожаю музыку, – начала выговаривать она вместо приветствия, – но то, что я услышала этой ночью, вряд ли можно назвать музыкой.

Я проглотила хлопья и выразительно кашлянула, перекрыв испуганный юношеский голос.

И до этой ночной серенады тетя Зельда частенько грубила Харви, но я всегда сурово внушала ей, что хозяйка должна быть гостеприимной.

– В смысле, да, здравствуй, Харви, – с достоинством прервалась тетя Зельда. – Какая красивая луна была нынче ночью, верно? Обожаю полумесяцы. Они похожи на кинжалы.

К несчастью, именно так тетя Зельда представляла себе поведение гостеприимной хозяйки.

Я отодвинула тарелку и встала.

– Пора идти на помощь.

– Когда мы снова соберемся втроем? – спросил Эмброуз, пребывавший в блаженном неведении, что я на него сержусь. – Ах да, когда ты вернешься из школы. Потому что я не выхожу из дома, а тетя Хи если куда и путешествует, то чаще всего на кладбище. Мы с тетей Хи увлекательно проведем этот день, сооружая прелестные бумажные вертолетики. Бумажные самолеты наскучили лет пятьдесят назад.

Тетя Хильда шутливо замахнулась на него поварешкой.

Я кинулась к дверям. Вчера ночью Харви не отвечал на звонки. Наверное, был просто раздавлен. И сейчас ему не хватало только общения с тетей Зельдой. Пора его спасать.

Спасти его оказалось несложно.

Выглянув за дверь, я увидела на веранде широкоплечую фигуру шахтера.

– Тетя Зельда! – воскликнула я. – Это же не Харви! Это его брат Томми!

– Я пытался ей это объяснить, – мягко произнес Томми.

– Вот оно что, – нахмурилась тетя Зельда, потом небрежно отмахнулась сигаретой. – То-то я смотрю, он какой-то не такой, как обычно.

Я схватила ее за локоть и оттащила от дверей и от Томми.

– В смысле, у него лицо совсем другое, верно? – прошипела я.

– Для меня все обычные люди на одно лицо, – шепнула в ответ тетя Зельда. – Все носят кошмарные фланелевые рубашки. Как будто нарочно стараются меня запутать.

– Сдаюсь. – Я закатила глаза. – Томми, пойдем.

Выскочила, цапнула Томми за фланелевый рукав и потащила с веранды. На лице у него рисовалось недоумение. Я его прекрасно понимаю.

– Пока, другой Харви, – крикнула вслед тетя Зельда.

Я бросила на Томми виноватый взгляд.

– Ну и характер у твоей тетушки, – заметил Томми.

Похоже, его не сильно взволновало, что тетушка не смогла различить двух парней. По-моему, весь город считает нас, мягко говоря, странными, но мне все равно было стыдно. Тетя Зельда и Эмброуз всегда смотрели на Харви свысока. Тетя Хильда была к нему добра, но она ко всем добра. Иногда мне кажется, что она готова приласкать Харви, будто милую собачку.

– Еще какой, – вздохнула я. – Слушай, Томми, я, конечно, рада тебя видеть – кстати, привет! – но за последние дни я тебя видела больше, чем за несколько прошлых лет. Стесняюсь спросить, что случилось? Где Харви?

Томми распахнул передо мной дверь своего красного грузовичка.

– Харви попросил меня подвезти тебя в школу. Сказал, тебя ждет сюрприз. В виде извинения за вчерашнюю ночь.

Меня снова укусила совесть.

– Ему не за что передо мной извиняться.

Томми сел за руль.

– Сабрина, что случилось вчера ночью? Харви ушел, его долго не было, а когда вернулся, его рубашка была…

– Что, в свиной крови? – спросила я и вдруг передумала. – Погоди, не отвечай. Может быть, мне лучше этого не знать.

Брови Томми, казалось, взлетели куда-то на макушку.

– Это как-то связано с разговорами твоей тетушки о музыке? – наугад спросил он.

– Я вообще не хочу об этом говорить.

Томми благодарно кивнул и поехал через лес. Листва кое-где окрасилась золотом. Странно, еще вчера все листья были по-летнему зелеными.

– В последнее время Харви какой-то странный, – тихо признался Томми. – Наверное, это я виноват.

Я сцепила руки на коленях.

– Это не ты виноват, Томми. Это я.

– Ого, – отозвался Томми. – Ребята, вы что, поссорились?

Я не ответила. Не знала, как объяснить. В тягостном, неловком молчании мы доехали до Бакстерской школы, и Томми ахнул, не веря своим глазам.

– Вот это да, – прошептал он. Грузовик остановился, и Томми схватил меня за локоть. Я уставилась на него – меня изумила внезапная горячность в его обычно неторопливом говоре. – Сабрина, прошу тебя, не бросай его. Он зашел слишком далеко, я ему так и скажу, но ты для него – весь мир. Пожалуйста, не разбивай сердце моего братишки.

– Я никогда не расстанусь с Харви, – в недоумении заверила я.

Томми коротко, натянуто улыбнулся:

– Ловлю на слове.

Он соскочил с подножки, а я подалась вперед и выглянула через лобовое стекло. В первый миг я увидела только знакомый красный кирпич и зубчатые крыши – посередине плоская, а две другие с высокими коньками.

Потом взгляд упал на черный железный забор вокруг школы, и я оторопела. От буйства красок у меня на миг зарябило в глазах, будто на ярком солнце. Но потом я поняла, что передо мной настоящая стена из цветов.

Утреннее небо было дымчато-голубым. Ослепительная летняя лазурь уже слегка поблекла. Черный забор вокруг школы обычно отсекал, как по линейке, красный кирпич от голубого неба. А сегодня железная проволока переливалась яркими красками – алой с желтым, лавандовой с зеленым. Там, где прогуливались ученики, землю усыпали лепестки, а пройти в школу можно было только через арку всех цветов радуги. Секции забора напоминали шелковые панно бесчисленных оттенков, а стальная рама была так густо усыпана яркими бутонами, что походила на ожерелье с рубинами, сапфирами и гранатами.

Там были цветы множества разных видов, но большей частью – розы. Они походили на колдовские растения, о которых я читала в сказках: так и манили коснуться, но потом кололи спрятанными шипами. Длинные стебли сплетались с проволочной оградой или выглядывали из ворот. Нашу школу украшали волшебные розы. Весь забор, чуть ли не вся школа превратилась в цветочную гирлянду. И это было сделано только для меня.

Харви стоял возле самой яркой точки этого ярчайшего художества, и лицо его горело нетерпеливым ожиданием, цвело под стать цветам. Рядом с ним переминались Роз и Сьюзи. На их лицах не было ни скептицизма, ни восторга. Лишь огорчение.

Я раза три дернула за дверную ручку и только потом сумела выбраться из грузовика. К этому времени Томми уже подбежал к компании и заговорил с Роз и Сьюзи, держа Харви за локоть. Потом отправился прямо к директору. Мистер Хоторн не был поклонником романтических экспериментов над школьной собственностью и явно будет недоволен. Но при этом Томми громко звал медсестру, и я нахмурилась. Зачем тут медсестра?

Яркие краски переливались и на земле, и в воздухе. На земле под ногами Харви расцветали алые брызги. На миг разум солгал моим глазам, сообщив, что это тоже цветы.

Я помчалась к Харви. Его глаза при виде меня ярко засияли.

– Сабрина! Нравится? Я сделал это для тебя.

От ужаса я не смогла выдавить ни слова благодарности. Вместо этого просто потянула Харви за рукав и отвела его, ковыляющего, в сторонку.

Когда мы отошли подальше от нарастающей толпы, я выпустила его рукав. С осторожностью, пришедшей слишком поздно, с мягкостью, рожденной испугом, я бережно, самыми кончиками пальцев, повернула руки Харви – руки художника – ладонями кверху.

Они были жестоко иссечены острыми шипами. У меня на глазах из свежих ран выступила кровь, алая, как розы.

Я бросила портфель на землю и, покопавшись внутри, извлекла мешочек с сушеными травами. Тетя Хильда настаивала, чтобы я всегда носила его с собой.

– Дай руки, – велела я, и Харви доверчиво, как дитя, протянул мне свои несчастные израненные ладони.

Я изучила места, где шипы вонзились слишком глубоко. Если пустить дело на самотек, они заживут лишь через много недель, и все это время Харви не сможет рисовать. Он пошел на это, чтобы подарить радость мне, и не боялся потерять то, что дарит радость ему самому. Я не думала о нем с таким же самоотречением; наоборот, я, как последняя эгоистка, хотела привязать его к себе, и из-за этого ему теперь больно. Мне стало так стыдно, что я поцеловала его пальцы.

– Сабрина, ты плачешь? – В голосе Харви звучал искренний ужас.

– Нет, что ты. – Я смахнула слезинку, осторожно прижала травы к порезам и изо всех сил сосредоточилась. «Рута и мята, цветок вероники. Всем, кому больно, скорей помогите!»

Харви робко заглянул мне в глаза.

– Что это такое?

– Это… такое снадобье, – ответила я. – На травах. Чтобы не болело.

– Уже почти не болит, – сказал Харви. – Спасибо, Сабрина! Прости, что испугал тебя. Мне совсем не больно!

Вид у него был на редкость растерянный. Он искренне хотел угодить мне и не понимал, в чем ошибся. Как легко его обидеть! И я, сама того не желая, причинила ему боль. Усилием воли я прогнала страх и перевела взгляд с лица Харви на его руки.

Волшебство подействовало. Я исцелила парня. Вместо страшных багровых разрезов ладонь пересекали тонкие красные линии. Липкая кровяная корочка, смешавшись с травами, быстро высыхала. И никакого вреда.

За спиной у Харви затопали сапоги. К нам шел Томми. Я держала Харви за руки и потому почувствовала, как он вздрогнул. Мне вдруг захотелось толкнуть его себе за спину и вступить в бой с любой силой, какая посмеет ему угрожать.

Томми положил руки ему на плечи. Харви оглянулся, увидел брата, и у него словно гора с плеч свалилась. Не знаю, кто вселял в него страх, но явно не Томми.

– Ну-ка, покажи руки, – велел старший брат. Харви доверчиво протянул руки ладонями кверху, и Томми вздохнул с облегчением. – Слава богу. В первый миг мне показалось, что ты здорово изодрался. Где ты вообще взял эти цветы?

– В лесу нашел, – ответил Харви.

– Ну конечно, – вздохнул Томми. – В нашем лесу растут тонны роскошных роз. Должно быть, кто-то разбил там огромный романтический сад. Дурак ты, дурак, да еще и вляпался.

Ни тот ни другой не знали, что в лесу обитает опасная магия, что, возможно, какая-то ведьма вырастила эти цветы и забыла о них. Ни тот ни другой не догадывались, что ведьмы существуют на самом деле.

– Прости, – потупился Харви. – Я только хотел сделать что-нибудь хорошее для Сабрины.

Томми обнял его, а когда Харви неловко уткнулся ему в плечо, потрепал брата по затылку.

– Ну и глупость ты сделал. – Томми поцеловал брата в висок. – Бестолочь. Ну да полно, все уже позади, верно?

– Верно, – еле слышно подтвердил Харви.

Я стояла и беспомощно, молча смотрела то на них, то на моих друзей, то на несуразно веселенькую гирлянду цветов.

Я чуть было не ринулась защищать Харви от Томми, но это было ни к чему. Между нами лежала пропасть – мне приходилось тщательно хранить свои секреты, и это нас разделяло.

Не будь мы ведьмами, я бы лучше знала Томми и понимала его. Не будь мы ведьмами, мы с Харви дружили бы семьями. Харви приходил бы к нам в гости и сидел за кухонным столом (давно подозреваю, что он был бы не против). Тетя Хильда хлопотала бы вокруг, и мы бы не боялись делиться секретами, потому что у меня не было бы от него никаких секретов.

Не Томми обидел брата, нет. Это сделали мы с моим двоюродным братом.

Как бы я хотела, чтобы мы не были ведьмами.

Что случается во тьме

Зельда Спеллман знает – служение Сатане требует полной самоотдачи. И намерена отдаваться ему всем сердцем.

На своем темном полуночном пути она не дрогнет. Зельда упрямо старается идти вперед, но перед ней то и дело встает множество препятствий.

Всю свою долгую жизнь ведьмы ходят по лезвию ножа. Резня в Салеме и другая резня, уже в их собственном городе, нависает над головой каждой ведьмы, как острый меч, готовый разрубить все их славные тени. Ведьмы скитались среди льдов и голодали. В Англии охотники за ведьмами посмели напасть даже на ветвь ее семьи, древнего и гордого семейства Спеллманов. Но если охотникам вздумается прийти за ней, Зельдой Спеллман, милости просим.

За себя Зельда ничуть не боится.

Людям кажется удивительным, что Зельда любит младенцев. Она много веков размышляла над тем, почему люди так глупы. И до сих пор не нашла ответа.

Да что не так с младенцами? Они великолепны. Младенцы не разочаруют тебя и не бросят. Их головки так сладко пахнут, а тельца такие мягкие и пухленькие, и в них заложен безграничный потенциал служения Сатане. Зельда – лучшая повивальная бабка, каких видывал ее ковен, и из-за этого частенько поддавалась греху гордыни. Жаль, что Хильда не обладает и половиной ее талантов, частенько говорила себе Зельда, довольная собой, когда после очередных родов качала на руках милого малыша, нового подданного Темного повелителя.

И горькая ирония судьбы заключалась в том, что дитя, которое Зельда любила больше всех других, принесло трагедию. Когда ее племянницу Сабрину магическим путем выдернули из той страшной аварии, Зельда посмотрела в ее милое крохотное личико и поняла, что отец этой малышки, ее брат Эдвард, краса и гордость семейства, погиб.

Сабрину хотели забрать к себе родные ее матери. Отец Блэквуд, новый глава Церкви ночи, предложил взять Сабрину и воспитать ее вместе с другими прелестно злющими сиротками в Академии невиданных наук. Зельда не могла не восхищаться отцом Блэквудом, его преданностью Сатане, а также тем, как изящна была его фигура в бархатном плаще. Темный повелитель наделил отца Блэквуда множеством талантов, в число которых входил и неотразимый вид сзади.

Но Зельда отказала отцу Блэквуду. А родным Дианы заявила: «Только посмейте еще хоть раз близко подойти к Сабрине, я сорву вам лица, и вы умрете в страшных муках обезличенными». Хильда стерла из памяти Дианиных родных эти угрозы, а жаль: Зельда считала, что они весьма убедительны и прекрасно изложены.

Но Хильда всегда была слабой и сентиментальной. А их брат Эдвард был так блистателен, что никто не смел ему возразить. Он утверждал, что с ним говорил сам Темный повелитель, и все искренне верили, что устами Эдварда Спеллмана вещает сам Сатана.

И вот Эдварда не стало. И если смерть пришла даже за самим Эдвардом, то что же говорить обо всех остальных?

Иногда Зельде удавалось уснуть, только когда на соседней кровати спала Хильда. Ровное дыхание сестры, словно колыбельная, убаюкивало Зельду. Иногда ей думалось: насколько легче было бы жить, будь она одной из сироток ковена. «Я бы умерла от одиночества», – говорила она себе в следующий миг и тотчас же поправлялась: нет, просто могла бы самозабвенно служить Темному повелителю.

Она бы умерла от одиночества. Вот он, ее секрет. Она не та преданная служанка Сатаны, какой ее считает ковен. Она клятвопреступница и чудовище. Она любит свою семью больше, чем Темного повелителя.

Но этого никто не должен знать.

Иногда колыбельная Хильды не срабатывала, и Зельде приходилось крадучись подниматься на чердак, посмотреть, жив ли Эмброуз. Проклятый мальчишка постоянно сбрасывал и скручивал простыни, словно во сне хотел сплести из них веревки и совершить побег из высокой башни. Должен же кто-то поправить ему одеяло. А то вдруг маленький бандит простудится.

Хильда много лет шлялась по Англии и, вернувшись, притащила с собой какого-то нелепого мальчугана. В своем репертуаре. С самого начала Эмброуз не понравился Зельде. Никогда не слушался, не сидел спокойно, всегда подводил. Вечно смеялся над ней, и если даже умолкал, все равно казалось, будто он смеется, такие у него были веселые глаза. Он ее позор, ее бремя, гнилое яблочко семьи.

Но он принадлежит ей, и Зельда растерзает любого, кто посмеет его отобрать.

Да, он совершил преступление и запятнал доброе имя семьи. Это страшный позор, но Зельда считала, что наказание выбрано вполне соразмерное. Решение ковену ниспослал сам Сатана. Теперь Эмброуз всегда будет у Зельды под присмотром. Пусть лучше сидит дома.

Потом Зельда пробиралась в комнату Сабрины. Поправлять на девочке одеяло не было нужды. Она всегда спала на спине, тихо, словно хорошенький трупик. И во сне обнимала большого плюшевого зайца. Зельда предлагала ей настоящее чучело прелестной лисички, но Сабрина отказалась. Глупая девчонка не понимала своего счастья. Зельду это очень беспокоит.

Когда Сабрина была маленькая, Зельда по ночам носила ее на руках с этажа на этаж. Если девочке хотелось сидеть на руках всю ночь, Зельда не возражала. Сабрина лучше спала, если ее подержать и укачать. Когда ее пытались уложить в постель сразу, малышка цеплялась за людей крохотными пальчиками, и хватка у нее была на удивление сильная. Зельда считала, что Сабрина переняла это упорство у нее. Сабрина не мягкотелая, как Хильда, не переменчивая, как Эмброуз. Зельда воспитала ее настоящей ведьмой.

В эти дни, когда Сабрина так близка к своему темному крещению, Зельде не хотелось тревожить ее сон.

Заглянув к Сабрине, Зельда вышла во двор и села, уткнувшись лицом в колени, ничуть не заботясь об изяществе позы. Хотя ей бы не хотелось, чтобы ее застукали в таком виде.

Упаси Сатана, чтобы ее увидели в такой миг. Какой был бы позор! Решили бы, что она слабее, чем Хильда.

Когда Зельде становится очень страшно и неуютно, она понимает, что убивает Хильду слишком часто. Если сестру упрятать глубоко под землю Спеллманов, она Зельду не покинет. Если ее убьет сама Зельда, то никто другой уже не убьет, – Зельде удается на краткий миг поверить в это. А когда Хильда выбирается из Каиновой могилы перед домом, то Зельде иногда кажется, что вместе с ней воскреснет и Эдвард и брат с сестрой вместе вернутся домой.

Зельда знает – она должна выпустить Сабрину в огромный мир, полный теней. Девушка станет красой и гордостью возрожденной семьи. Зельда мечтала об этом яростно, свирепо. Пыталась подавить в себе страх за Сабрину, человека только наполовину – а драгоценную целиком, до последнего волоска. Она боялась, что Сабрина вырастет беспокойной, непокорной, навлечет на себя погибель. Пыталась заглушить внутренний голос, кричавший: Сабрина в опасности!

Темное крещение пройдет на славу. Зельда будет гордиться Сабриной.

Зельде казалось, что сердце вот-вот разорвется, но она понимала: сердце делить нельзя.

Целоваться с луной

Я затараторила быстро-пребыстро и сумела-таки убедить директора Хоторна, что цветы – это художественный проект во славу Гриндейла.

– Как фейерверк на ярмарке в Последний день лета. Директор Хоторн нахмурился: – А я и не знал, что на ярмарке был фейерверк.

– Был, еще какой! – ответила я. – Кого угодно спросите. А Харви выбрал школу, потому что… где же еще, если не в Бакстерской школе, проявить свою гражданскую гордость! Верно, Харви?

Харви не умел врать. Он залился краской и буркнул:

– Верно.

В общем, мы легко отделались: пообещали, что сами снимем и уберем все цветы.

– Молодец, Сабрина, быстро соображаешь. Сумела-таки выкрутиться, – похвалил меня Томми. – Давайте ничего не говорить отцу, незачем ему знать. А мы с тобой, Харви, обсудим это позже.

– Ага, – понурился Харви.

До самого вечера Харви ходил, повесив нос. И не он один. Сьюзи и Роз даже не расспрашивали меня о его странностях. Дело зашло слишком далеко, подумала я. У них у всех на душе тяжело, они не понимают, в чем дело, и предпочитают не сталкиваться с неведомым лоб в лоб, а отодвинуть в сторону и сделать вид, что ничего не происходит.

Хотела бы я так же легко отстраниться от этого дела. Но люди не знают, кто во всем виноват, а я знаю.

Я не позволила Харви провожать меня до дому через лес. Знала, что мне предстоит серьезный разговор с Эмброузом.

Тетя Зельда сидела в кресле-качалке в дальнем конце веранды и курила. Заходящее солнце играло на золотой гравировке ее мундштука, подмигивало в такт оранжевому огоньку сигареты.

– Посиди со мной, Сабрина.

Я неуверенно остановилась. Очень не хотелось затевать перепалку с Эмброузом прямо в морге, орать друг на друга среди покойников. Может, мне хотелось еще хоть ненамного оттянуть неприятный разговор. Я села в кресло-качалку рядом с тетей Зельдой и приготовилась слушать, что она мне скажет.

– Прошу прощения за то, что в последнее время бываю вспыльчива.

Я чуть не свалилась с кресла. Тетя Зельда редко за что-нибудь извиняется.

– Я понимаю, что кричала на тебя, и слишком часто ходила в Церковь ночи, и время от времени…

– Убивала тетю Хильду.

– Да, да, – кивнула тетя Зельда. – Это все мелочи, но я заметила, что с недавних пор ты стала какая-то отстраненная. Я понимаю, последние месяцы перед тем, как ты вручишь свою душу Темному повелителю, время очень сложное и трепетное для столь юной особы. Боюсь, я была к тебе невнимательна, особенно если обратить внимание на твое непростое положение.

– То есть на то, что я наполовину человек, – медленно произнесла я. – Ты боишься, что это сделает меня слабой.

– Конечно, меня это тревожит, – подтвердила тетя Зельда.

Мое сердце металось между негодованием и стыдом. Тетя Хильда обижена, тетя Зельда тревожится, и во всем этом виновата я – просто потому, что я такая, какая есть. Ну разве это честно?

– В тебе могут усомниться другие прихожане Церкви ночи, – продолжала тетя Зельда. – Мысль о твоем происхождении беспокоит меня, но хочу заверить, что я в тебе ничуть не сомневаюсь. Я уверена, ты сумеешь преодолеть все трудности, связанные с твоей генетикой. Я знала Эдварда лучше, чем другие. Он был фантастически могучим чародеем, изумлял и воодушевлял всех своих знакомых. А ты – его родная дочь.

– Да. И горжусь этим.

Это правда. Но подразумевала я другое – разве я не могу при этом быть еще и дочерью своей матери?

Если я не стану изумлять и воодушевлять всех своей фантастической силой, значит, я неудачница? И сплошное разочарование?

Солнце уже садилось, на небе угасали его последние лучи. Окрестности окутались тенями. На фоне серых облаков мрачными сгустками чернели верхушки деревьев.

Тетя Зельда отстранилась от меня, качнувшись в кресле.

– Надеюсь, Сабрина, после этого разговора тебе станет легче. Я не хочу, чтобы ты переживала о чем-то, помимо своего темного крещения. Мне будет воистину невыносимо, если мою семью настигнет еще один позор.

– Это и тревожит тебя сильнее всего? – Я встала. – Приятно слышать.

Церковь ночи сомневалась, хватит ли у меня сил стать ведьмой. Может, они все такие же, как Вещие сестры?

Я могла бы стать великой ведьмой и доказать, что они ошибаются. Могла бы отказаться от ведьминой судьбы и доказать, что они мне не нужны.

Мне хотелось и того и другого. Меня тянуло в разные стороны, и никого не волновало, если я вдруг разорвусь пополам.

И тут мне показалось: единственный выход – то, чего так не хотелось делать.

* * *

Я вихрем ворвалась в дом и по винтовой лестнице, по обшарпанным каменным коридорам спустилась в морг. Туфли на плоском ходу громко стучали по черно-белому кафелю.

Эмброуз почти закончил свои дневные труды. Стальной стол был пуст, шкафы, где на холодных полках хранились тела, закрыты. Братец стоял возле стола под голой флуоресцентной лампой, снимал резиновые перчатки и защитные очки. В воздухе пахло травами и химикатами, все вокруг, если не считать единственного луча света у него над головой, было серым и угловатым.

– Ну-ка, говори, что за последние слова были в том заклинании! – сразу приступила к делу я, задыхаясь, как будто весь день носилась по лесу, а не спустилась всего-навсего по лестнице в собственном доме. – Признавайся, что ты сделал с Харви.

Эмброуз раздраженно пожал плечами, как будто хотел сбросить с них тяжкое бремя.

– Если бы я знал, что ты поднимешь столько шума из-за каких-то пустяковых чар, то и связываться бы не стал. Читай по губам, сестренка: я тебе ничего не скажу. Просто потому что не хочу. Не понимаю, почему ты в последнее время стала такой занудой. Ведь вся задача магии в том, чтобы сделать нашу жизнь забавнее. Харви всего лишь…

– Всего лишь кто? – взвилась я. – Простой смертный?

На губах Эмброуза заиграла улыбка. Он вообще вечно играл.

– Ну да.

Когда я увидела на земле кровь Харви, то в первый миг подумала, что это цветы. Беззаботный голос моего родича звенел в ушах, как похоронный колокол. Он до сих пор считал происходящее всего лишь удачной шуткой.

– Тогда кто такая, по-твоему, я?

На стальном столе возле Эмброуза лежали резиновые перчатки, забрызганные свежей кровью. Руки были чистые, лоб – гладкий, без единой тревожной морщинки.

– Ты имеешь в виду – в экзистенциальном смысле? Я нахожу философские беседы на трезвую голову очень утомительными. Не знаю я, кто ты такая, сестренка. А кто такой я?

– Преступник, – сообщила я.

Я никогда в жизни не говорила ему ничего подобного.

Улыбка Эмброуза стала блестящей и опасной, как его скальпель.

– Я, с какой стороны ни посмотри, злой колдун.

Мир людей, мир, в котором я выросла, был для него пустым звуком. Магия может причинять людям боль, но Эмброузу до этого нет дела. Люди для него – ничто, и я, возможно, тоже ничто.

– А если ты своей магией кого-нибудь погубишь, тебе тоже до этого дела не будет?

– Сестренка, ты хочешь кого-нибудь погубить? – осведомился Эмброуз.

Я и не думала, что могу разозлиться еще сильнее.

– Никого я не хочу губить! – заорала я. – И меня зовут Сабрина! Будь добр, называй меня по имени. Люди – это не игрушки и не вещи. И Харви тоже, и я тоже.

– Я знаю, что Харви не вещь, – ответил Эмброуз. – Будь он вещью, ты бы захотела оставить его себе. А ты не собираешься его оставлять. Мне казалось, тебе просто хочется повеселиться в эти последние недели. Знаешь, ты относишься ко всему слишком серьезно.

– А ты относишься ко всему слишком легкомысленно. И у меня не последние недели рядом с Харви. Думаешь, я поиграю с ним, как с игрушкой, а потом выкину на свалку?

Эмброуз еле заметно взмахнул рукой. Стальная крышка мусорной корзины приоткрылась. Окровавленные перчатки и блестящий скальпель взмыли в воздух, подлетели к корзине и нырнули внутрь. Крышка захлопнулась.

– А почему бы и нет? – протянул Эмброуз.

– Потому что у ведьм холодные, переменчивые сердца? – прошептала я.

Мне не хотелось верить в эти слова, но, похоже, Эмброуз говорил правду.

Он пожал плечами:

– На это есть множество причин. Я о тебе забочусь, сестренка. Давно пытался тебе объяснить. Ведьмы с людьми – это добром не кончается. Учи историю ведьм. Анна Болейн вышла замуж за человека, и он отрубил ей голову.

Эмброуз с выразительным звуком провел пальцем по горлу.

– Вот пройдешь темное крещение – поймешь. Знаешь, как у ведьм называют полеты на помеле? Целоваться с луной. Быть ведьмой – это целоваться с луной. Спроси себя, с чем тебе больше хочется целоваться – с луной или с ним?

Тон, каким Эмброуз задавал этот вопрос, был жесток. И сам вопрос был жесток.

– А почему я должна выбирать? – возразила я. – Ты и впрямь считаешь, что я должна расстаться с Харви? Как будто он для меня ничего не значит! Может, поэтому ты называешь меня сестренкой? Потому что тебе безразлично, кто я! Просто забавная сестренка, полукровка, малышка, которая, вырастая, не должна тебя беспокоить.

Эмброуз оскалился:

– Понятия не имею, почему ты считаешь себя такой забавной. Ты сама в детстве всегда просилась поиграть со мной, как будто я зверек, которого держат дома для развлечения.

– Правильно. Меня вырастили тетя Хильда и тетя Зельда, а ты со мной только играл. Я для тебя всего лишь игрушка.

Эмброуз требовал от меня легко расстаться с Харви и моими друзьями-людьми. Интересно, он со мной поступил бы так же? Отбросил, словно ненужную вещь? Когда, интересно, это произойдет?

Эмброуз отвел глаза, уставился в стену. Среди зеленого кафеля, в приглушенном свете морга мне почудилось, что мы находимся не под землей, а под водой, и все вокруг стало тусклым и размытым. Эмброуз отшвырнул заляпанный кровью фартук. Под ним оказалась футболка с надписью «Зеленый свет – иди. Красный – иди быстрей». Футболка была красная, как кровь, как розы.

Эмброуз даже рассмеялся, хотя смех прозвучал натянуто:

– Почему ты принимаешь это так близко к сердцу?

Я в ярости шагнула вперед:

– А как же иначе? Ведь мои родители – колдун и смертная женщина!

– Да, Сабрина, – холодно проговорил Эмброуз. – Долгая счастливая жизнь у них не задалась. Придется тебе с этим смириться.

Я подскочила к нему, замахнулась, чтобы дать пощечину, но он перехватил мою руку. Я стала вырываться, но Эмброуз крепко держал, впиваясь пальцами в кожу.

– Ты жалок! – выкрикнула я. – Завидуешь мне, потому что я живу полной жизнью, а ты нет! Ведь так?

– Так! И вправду завидую, – прорычал он в ответ. – Будь у меня хоть один шанс на жизнь, я бы прожил ее в сто раз лучше, чем ты!

– Поэтому ты и наложил чары, которые искалечили Харви? Чтобы погубить мою жизнь? И не важно, сколько людей пострадают при этом?

Белки глаз Эмброуза всегда были ярче и выразительнее, чем у других, и теперь его необычные глаза выпучились еще сильней, засверкали черно-белым бешенством. Мне раньше и в голову не приходило, что у моего любимого родственника может быть такой зловещий и грозный вид.

Со мной Эмброуз никогда таким не был.

– А почему бы и нет? – вкрадчиво спросил он. – Как по мне, пусть твои драгоценные смертные провалятся в тартарары. Не понимаю, чего ты с ними так носишься, но тебе, видимо, и в голову не приходит, что я живу как в клетке!

Я сильным рывком высвободила руку.

– Это не клетка. Это наш дом. Ты никогда не задумывался, как много значит для меня быть наполовину человеком?

– Мне не важно, получеловек ты или кто. Важно то, что у тебя через месяц темное крещение, – сказал Эмброуз. – Ты запишешь свое имя в книге Темного повелителя, а потом станешь такой же злой ведьмой, как все остальные. Или дело в этом? А, Сабрина? Нету в тебе никакой такой тревоги за людей. Ты такая же эгоистка, как я. Беспокоишься только о себе, боишься, что не оправдаешь надежд.

Стараясь, чтобы голос не дрогнул, я вкрадчиво спросила:

– С чего ты взял?

Эмброуз был только рад выложить мне это. Он отстранился, шагнул к стальному столу, но я преградила ему дорогу, заставила посмотреть на меня, и братец склонился и злобно бросил мне в лицо:

– Ты надеваешь ободки для волос, даже когда ложишься спать, Сабрина. Некоторые из них – под цвет твоей пижамы. Ты похожа на ту милую девочку из сказки, которая пообещала ведьме, что не будет прикасаться ни к чему плохому, и в итоге осталась без рук. Ты носишь свои ободки, как корону, и смотришь из-под них на мир, в котором ничего не понимаешь, но тем не менее постоянно осуждаешь. Я могу представить тебя с Темным повелителем только в одной ситуации – ты сурово выговариваешь ему, что нельзя так плохо себя вести. И какая же из тебя выйдет ведьма?

«Хорошая ты девочка. Иногда я даже понять не могу, как ты собираешься стать злой ведьмой», – сказал мне однажды Эмброуз, когда мы еще не наложили чары на Харви. Я выросла с мыслью, что когда-нибудь стану ведьмой, и у меня будет собственная книга заклинаний, такая же, как у моего братца, и что я будут колдовать так же здорово, как он. Но вот она, истинная правда о ведьмах. У них холодные, переменчивые сердца. Эмброуз в меня не верит, ему вообще до меня дела нет.

– Я стану лучшей чародейкой, чем ты, – пообещала я ему. – Не моя вина, что ты заперт здесь со мной. Ты совершил преступление за много лет до того, как я родилась! Ты слаб, ты поступил неверно и погубил собственную жизнь. И заслуживаешь сидеть в клетке.

– А ты не заслуживаешь быть ведьмой! – заорал Эмброуз. – У тебя ведь эта мысль из головы не идет, верно? Тебе невыносим шепоток сомнения у тебя в голове, ты хочешь раздавить его. Не я придумал наложить чары, чтобы наверняка привязать к себе приятеля. А сердишься ты, потому что боишься стать еще более слабой и жалкой, чем я!

В тусклом зеленоватом свете его глаза бешено сверкали. Слова звучали как проклятие, как будто, произнеся, он воплотит их в жизнь.

Я так крепко стиснула кулаки, что заболели ладони.

– Глупости. Не желаю тебя больше слушать.

– Да? – Смех Эмброуза был едким и насмешливым – так злобно каркать умеют только настоящие ведьмы. – Ну, тогда я тебя вообще знать не желаю.

У меня в груди словно свернулись клубком ядовитые змеи – извивались, корчились, рвали сердце острыми клыками. Я замахнулась и увидела, что руки Эмброуза, тоже стиснутые в кулаки, плотно прижаты к бокам. Из шкафов выдвинулись стальные поддоны – пустые грохотали, а которые с трупами – раскачивались, как сучья, готовые подломиться. Даже зеленый, как море, кафель и кирпичи на стенах пришли в движение. Еще немного – и мертвецы восстанут, а по воздуху полетят скальпели.

По винтовой лестнице загрохотали каблуки – казалось, сверху вот-вот посыплются искры.

– Детишки! – прогрохотал голос тети Зельды. – Во что, Сатана вас забери, вы там играете?

– Мы не играем! – ровным голосом отозвался Эмброуз.

– Обыкновенное соперничество братьев и сестер, – заворковала тетя Хильда, хлопотливо спеша за тетей Зельдой. – Это… дело обычное, так всегда бывает, я читала в книжках по детской психологии…

– Что за чушь ты говоришь? – рявкнула тетя Зельда. – Прекрати читать глупые измышления простых смертных. Всему найдется совершенно рациональное объяснение. Возможно, их обуяли демоны.

Перебранку тетушек прервал мой отчаянный крик:

– Какое еще соперничество братьев и сестер?! Он мне не брат. Мы друг другу никто. У нас вообще не настоящая семья!

Я отпрянула от Эмброуза, прошествовала мимо разобиженных тетушек, промчалась вверх по лестницам к своей комнате, рухнула на постель, усыпанную дурацкими мягкими игрушками и подушечками, и разразилась горючими слезами.

Тетю Зельду волнует, только чтобы я не навлекла позор на Спеллманов. Даже тетя Хильда не встанет на мою сторону в стычке с Эмброузом. И Эмброуз знать меня не желает – я для него игрушка, которая перестала быть забавной. Поэтому я тоже знать его не хочу.

Если ведьмы не любят даже друг друга, то зачем становиться ведьмой?

Что случается во тьме

Если ветер дует в нужную сторону, слова ведьмы могут разлететься очень далеко. Легким шелестом они перескакивают с листа на лист в зеленом лесу. В старину говорили, что шорох опавшей листвы вокруг дома – это ведьмы сплетничают о семействе, которое живет внутри.

Томми Кинкл стоял на веранде, облокотившись на перила, и вглядывался в темную чащу. Интересно, что разглядел бы его младший братишка, художник, если бы стоял рядом? Может быть, фей? Он, Томми, видел только деревья. Бесхитростный он человек.

Харви вернулся домой, беспрерывно болтая о Сабрине, как будто и не виделся с ней каждый день. Чудак человек. Но отец сегодня не смылся в бар и не отрубился чуть свет. Он хмуро пялился в телевизор с бутылкой пива, и Харви ушел к себе, сказав, что хочет порисовать. Может, отец скоро завалится спать, и брат тогда рискнет выйти. Томми на это надеялся. Поболтать с Харви – это лучшее, что случается за весь день.

Харви правильно делает, что держится подальше от отца. У того тяжелая рука и мерзкий нрав, особенно когда напьется. Он уже несколько раз поднимал руку на Томми, но Томми сильный, он выдержит. Младшего сына отец никогда не бил. Пусть только попробует! Если он когда-нибудь прибьет Томми насмерть и после этого замахнется на Харви, он, Томми, встанет из могилы и перехватит его кулак.

Он хорошо умеет ловить мяч, много раз стоял на воротах. В свое время в школе вся футбольная команда знала: на Томми Кинкла можно положиться. Тренер говаривал: «Сегодня вы должны сражаться не на жизнь, а на смерть!» Вот и теперь в шахтах получается то же самое. Когда в забое тесно, темно и жарко, как в преисподней; когда вспоминается, как перепуганный Харви рассказывал, будто видел в шахте демона; когда остальные норовят увильнуть и лепечут, что им страшно, – Томми встает и идет первым.

Однажды, когда оба были маленькими, они отправились на ярмарку. В зеркальном лабиринте Харви оцепенел от ужаса, увидев, как его собственное отражение превратилось в неведомое чудовище. Томми подскочил вовремя. Он даже не заметил зеркальных отражений, видел только перепуганного братишку. И понимал, что надо вывести Харви отсюда.

Воображение у Томми небогатое. Он верил только в то, что видел, и знал, где настоящее, а где выдумка. Это у Харви была и богатая фантазия, и натянутые нервы, это Харви унаследовал мамины темные глаза и трагические губы. А Томми с рождения был парень что надо. И отец, и дед звали его «старина Томми», оба понимали его – тут и понимать-то особо нечего, думал Томми, – но Харви был для них загадкой, и это их бесило.

Когда мамы не стало, понять братишку мог только Томми. Старался, во всяком случае. Харви доверял старшему брату все свои секреты. В первый школьный день он шепнул, что познакомился с девочкой, похожей на принцессу, и с тех пор каждый день приносил из школы новые сказки о принцессе Сабрине. В детстве Харви неизменно плакал в те дни – а это случалось часто, – когда отец и дед уходили на охоту, и спрашивал: неужели Томми не жалеет бедных оленей? Раньше Томми об этом как-то не задумывался, но после слов Харви и сам стал ловить себя на этой мысли. У оленей глаза такие же, как у брата, большие, карие и мечтательные.

Охота была семейной традицией Кинклов. Дед говорил, их наследие – кровь, которая легко проливается, да темные шахты. Они не могли простить Харви за то, что он уродился таким мягкосердечным.

– Слишком уж наш Харви чувствителен, – ухмыльнулся как-то отец внизу, в шахте. – И дружит только с девчонками, и любит рисовать красивые картиночки. Лучше бы ему таким не быть. Ты меня понял, да?

Томми в ответ испуганно рассмеялся:

– Да ну что ты, батя. Он только и думает что о Сабрине.

Отец презрительно скривился – эта гримаса редко сходила с его лица.

– А, о девчонке Спеллманов. Терпеть не могу их семейку. Странный народ.

Спеллманы и впрямь были странными. Люди говорили: Хильда глупа как пробка, Зельда – старая ведьма, их родич – закоренелый грешник.

В Гриндейле вообще творилось немало странного, и многие здешние жители боялись всего, чего не могли понять. Томми был не из таких.

Пару лет назад он стал ходить на родительские собрания Харви. Отец там не появлялся, ему было неинтересно. Странное было чувство – возвращаться в школу, где сам Томми не так давно ходил кум королю. Тогда все старались с ним подружиться, мечтали услышать от него хоть словечко. Здание было то же самое, но теперь он сидел на шатком стуле среди разнаряженных родителей, ловивших каждое слово учителя. Он сидел опустив голову, неуклюже сцепив руки, на ботинках еще чернела угольная пыль. Чувствовал себя неуютно и очень неуместно. Готов был хоть сейчас вскочить и выйти.

Но там была Хильда Спеллман, тетушка Сабрины, дама с соломенно-желтыми волосами и добрым лицом. Она читала книгу, держа ее на коленях. Девушка, с которой Томми дружил в школе, тоже много читала. Сам Томми был не охоч до чтения, но ему было приятно видеть людей за книгой, потому что они мысленно уносились из Гриндейла. Он не удивился, увидев Хильду с книгой. Спеллманы производили впечатление умных женщин. На голову выше остальных. «Думают, они лучше нас, простых смертных», – говаривал отец.

Хильда Спеллман убрала книгу в сумочку и помахала Томми. Они болтали, пока не подошла их очередь беседовать с учителями.

– Хорошо, что ты пришел, – шепнула она ему. – Мне всегда было не по себе, потому что я тут единственная, кто не родитель, а Зельда со мной не ходит. – Она по-дружески подмигнула ему, блеснув ярко-голубыми тенями для век. – Мы все стараемся в меру сил, правда?

Томми прокашлялся.

– Ага.

Когда пришел его черед поговорить с учителями, ему сказали, что на уроках Харви успевает очень хорошо, хотя бывает рассеян.

– Таков уж мой младший брат, – сокрушенно сказал Томми. – Мечтатель.

Томми знал, что его брат очень умен, хотя сам Харви себя таким не считал. И с тех пор на родительских собраниях Томми всегда садился рядом с Хильдой Спеллман. Увидев его, она улыбалась, находила время поболтать. Настоящая леди.

Однажды Харви сильно припозднился. Томми очень волновался за него и, зная, что брат собирался к Спеллманам, под покровом темноты пошел через лес. Издалека увидел освещенную веранду, на которой сидели парень и девушка. Томми не хотел мешать ухаживаниям Харви, но надо было забрать брата домой, поэтому он подошел тихонько.

На веранде с Сабриной сидел не Харви, а ее дальний родственник, Эмброуз.

Жители города немало сплетничали о нем. Все почтальонши, кому доводилось хоть раз доставить письма в дом Спеллманов, были в него немножко влюблены. И даже кое-кто из почтальонов. Говорили, он строит глазки всем подряд, без разбору. Но ни разу никого не пригласил на свидание, так что все это для него несерьезно.

Томми слыхал, он холоден и жесток. Повеса и грешник.

Но Томми не мог бы за это поручиться. Может, Эмброуз Спеллман просто слишком яркая личность для Гриндейла. Иногда его видели на окраине владений Спеллманов – он расхаживал вдоль забора, как пантера в клетке, одетый в роскошный домашний халат. Широко раскидывал руки, словно хотел обнять все четыре ветра. Иногда его не видели целыми месяцами, и Томми полагал, что Эмброуз укатил в какое-то необыкновенное далекое путешествие. На вид он казался ровесником самого Томми, но на самом деле, наверное, был гораздо старше: рассказы о нем ходили в народе давным-давно, и с одного взгляда было ясно, что за плечами Эмброуза тысячи и тысячи удивительных приключений, и в маленьком городке ему тесно. Томми считал, что Эмброуз самый крутой парень за все время существования Гриндейла; неудивительно, что его никто не понимает.

Той ночью Эмброуз беседовал с Сабриной низким, мечтательным голосом. У него был британский акцент, такой же, как у Хильды Спеллман. Они, видимо, долго прожили в Англии, если успели приобрести тамошний выговор. А Томми и загранпаспорт-то не удосужился получить и вряд ли когда-нибудь оформит, но иногда он смотрел на карты далеких стран и думал, что Эмброуз Спеллман, должно быть, побывал везде. За разговором Эмброуз взмахнул рукой, и Томми увидел браслет – можно себе представить, как отреагирует отец, если ему, Томми, вздумается напялить на себя какое-нибудь украшение! Но было ясно, что Эмброуза не волнует, что о нем подумают другие.

Он рассказывал Сабрине какую-то легенду – кажется, о ведьмах, о колдовстве, о темных лесах и далекой старине. Эмброуз говорил так, будто это чистая правда, и Сабрина тоже отвечала так, будто это правда. На веранду вышла Хильда, вынесла горячий шоколад для обоих и подключилась к разговору. Ее речь текла легко и плавно, как будто такие беседы были для них делом привычным. Стало ясно – они любят рассказывать друг другу волшебные сказки. Может быть, подумалось Томми, Эмброуз – писатель, сочиняет книжки в жанре фэнтези вроде тех, какие любила читать Марта, девушка Томми. Это объясняло бы все – и прогулки в шелковом халате, и, так сказать, богемный образ жизни. Всем известно: писатели – они не такие, как обычные люди.

Томми с братом лишились матери еще в нежном возрасте, и больше им никто сказок не рассказывал. Поэтому Томми даже не догадывался, что люди, вырастая, перестают верить в сказки. Дети без матерей – легкая добыча для ведьм.

Томми ни о чем не подозревал. Ему просто нравилось вслушиваться в голос этого парня, придумывавшего для своей сестренки сказку о волшебстве. Это было так посемейному.

Томми простоял там гораздо больше, чем следовало. Он был настолько зачарован, что и не вспомнил, что подслушивать нехорошо. Потом Сабрина уснула, уткнувшись золотистой головкой в обтянутое шелком плечо брата. И только тогда Эмброуз умолк.

Над маленькой спящей фигуркой Сабрины закружились комары. Эмброуз величественно взмахнул рукой, и они разлетелись. Не только те, от которых он отмахнулся, но и все до единого насекомые на веранде мигом куда-то исчезли. Словно в этом охранительном жесте, таком, на взгляд Томми, ласковом, крылось настоящее волшебство.

Остался только один-единственный светлячок. Эмброуз поднял руку, и крохотный летающий фонарик приземлился ему на палец.

– Озари сны моей сестренки, – шепнул он.

Какие странные, красивые слова, подумал Томми. Как трогательно. Он не верил ни слову из того, что люди говорили о Спеллманах, ни единому слову.

Эмброуз тоже уснул, голова к голове с Сабриной, тетушка вышла и накрыла их одеялом. Не та, добрая, Хильда, а Зельда Спеллман, которая обычно размахивала мундштуком в виде вил так, словно хотела выколоть собеседнику глаза. Она бережно накрыла племянников одеялом, укутала до подбородка, а после этого обвела ночную тьму суровым подозрительным взглядом, и Томми наконец-то вспомнил, что пора идти.

Оказалось, Харви привирал, что задерживается у Спеллманов. На самом деле Сьюзи и Роз занимались в драмкружке и задерживались допоздна, поэтому Харви провожал домой Сабрину, потом возвращался и провожал Сьюзи и Роз. Мальчишки в школе дразнили Сьюзи, говорили, что она и на девчонку-то не похожа. Папа Кинкл смеялся над Сьюзи по той же причине.

– Не хотелось говорить отцу, – признался Харви. – И нечего Сабрине знать, что ребята обижают Сьюзи и Роз на обратном пути из драмкружка. Она бы так рассердилась, знаешь, Томми! И к тому же ей нужно вовремя быть дома. После уроков тетушка Зельда учит ее латыни. Представляешь, Сабрина знает латынь!

Когда Харви говорил о ней, то неизменно сиял. Ему казалось, для Сабрины нет ничего невозможного. Ну разумеется, Сабрина у всех создавала такое впечатление. Жители Гриндейла, сплетничая, называли ее маленькой всезнайкой. Томми живо представлял, как Сабрина лупит мальчишек смертным боем за то, что обижают ее подруг.

Но Харви не хотел тревожить Сабрину, и Томми сомневался, что у братишки хватит сил одному справиться с хулиганами. Харви полагал, что драться – это безобразно, а его артистическая натура не терпела никаких безобразий.

Томми и самому это не нравилось, ну да ничего, он выдержит. На следующий день он проводил домой Харви, Роз и Сьюзи, и, увидев Томми, мальчишки не решились приблизиться. Томми был легендарным футболистом, и хоть легенда меркла с каждым днем, все же на это ее еще хватило.

– Сьюзи, не бойся их, – бодро заявляла Роз. – Пройдет несколько лет, и ты уедешь в большой город, а эти олухи до конца своих дней будут прозябать в Гриндейле.

При этих словах взгляд ее темных глаз из-под огромных очков метнулся к Томми. Очки очками, но от взгляда Роз не укрывалось ничего.

– Я не имею в виду… – начала она.

– Конечно, не имеешь, – солидным голосом отозвался Харви. – Томми не олух, он звезда!

Сейчас братишка им гордится, но, возможно, наступит день, когда начнет стыдиться. Роз не ошибалась. У отца был альбом школьных фотографий, такой же, как у Томми, и на них он тоже играл в футбол, тоже был героем своей команды, и чем все кончилось? Ничем. Теперь эти потрепанные снимки не нужны никому, кроме самого отца, и когда-нибудь точно такими же ненужными станут фотографии Томми. Когда тебе всего двадцать с небольшим, не хочется думать, что твои лучшие дни уже миновали.

Но ничего не попишешь. Томми отчаянно не хотел становиться деревенским олухом.

Ребята в школе говорили, что перед ним не устоит ни одна красавица. Томми этих разговоров не слышал, но многие из девчонок в группе поддержки ясно давали понять, что не откажут. Но это его не интересовало. Все школьные годы у него была одна постоянная девушка – Марта. Они познакомились, работая над дополнительным заданием ради повышенных баллов, и ее, кажется, удивило, когда он честно выполнил свою часть работы, хотя и не обладал такой же творческой натурой, как Марта. Томми нравилось смотреть, как она читала, – ее глаза становились нежными и мечтательными. Видимо, выполнив свою долю, он заработал повышенные баллы в ее глазах. Он пригласил девушку на свидание, и она сказала «да», хотя заметно удивилась, как, впрочем, и многие в школе. Они стабильно встречались года три. Иногда Марта приходила к ним домой и помогала Харви делать уроки. Ему она тоже очень нравилась.

Закончив школу, Томми сделал Марте предложение. И не удивился отказу. Оба знали, что она рождена для лучшей, более яркой жизни, а он, Томми, даже после многих дополнительных смен в шахте сумел подарить ей всего лишь колечко с крохотным бриллиантиком. Он попросил девушку сберечь кольцо и там, в большом городе, хоть изредка смотреть на него и вспоминать о нем, о Томми. Кольцо Марта сберегла, но на связь больше не выходила.

Может, ее ответ был бы другим, согласись Томми на именную футбольную стипендию. Один хороший колледж предложил ему бесплатное обучение, и он долго раздумывал об этом. Марта считала, что он дурак, если откажется. Харви его никогда бы не упрекнул. Но Томми сам себе не мог этого простить.

Размышляя о будущем, Томми снова и снова возвращался к одному и тому же: ему суждено жить и умереть в Гриндейле. Он мог бы попытаться уехать, приспособиться к другой жизни, но ему не хватало того, чем обладали и Марта, и Харви, и Сабрина, – какой-то искорки, которая будет поддерживать его за пределами этого городка. Он боялся выставить на обозрение то, о чем догадывался в глубине души: он для этого не создан. Мог не справиться, положить все силы и все равно ничего не достичь, и даже если все сложится…

Уехать – значит оставить Харви дома одного, наедине с отцом. Томми будет далеко, не сможет отвести от брата отцовские кулаки, принять на себя всю тяжесть его разочарования в жизни. Харви – натура чувствительная, он сломается.

– Возьми это, – сказала мама перед смертью, вложила ему в ладонь блестящий крестик и посадила ему на руки маленького Харви. – Возьми его. Дай слово, что позаботишься о брате.

Томми был мал и напуган, но старался говорить с достоинством. Он знал, что обещание – дело святое. И сказал:

– Хорошо, мам.

Он отказался от бесплатного обучения в колледже. Остался в Гриндейле – его место здесь.

Нельзя сказать, что у Томми не было своих мечтаний, но он понимал – так будет лучше. Он не хотел, чтобы Марта оставалась в этом городе, потому что со временем ее глаза станут такими же печальными, как у матери. Надеялся только, что она будет время от времени смотреть на кольцо, и воспоминания о нем будут добрыми. Парень, который относился к ней как надо и, в отличие от многих глупцов, понимал, чего она достойна. Пусть лучше так, чем Марта останется и будет думать о нем с горечью.

Точно так же вышло и с Элисон – золотоволосой девушкой в зеленом пальто, которая познакомилась с Томми в баре и предлагала вместе уехать в Лос-Анджелес. Ее нельзя назвать доброй, как Марту, но, черт возьми, до чего же она была красива! Глаза сияли, как огни далекого города.

Приятно было сидеть в ее гостиничном номере, болтать и мечтать, но Томми прекрасно понимал – никуда он не уедет. Через много лет, когда фотографии в его альбоме поблекнут, он не будет тем парнем, которого хорошенькая девчонка подцепила по пути в деревенском баре. Он будет одним из старых добрых завсегдатаев этого бара, вспоминая старые добрые времена и старые добрые мечты.

Томми надеялся, что Элисон добралась до Лос-Анджелеса и добилась всего, о чем мечтала. Он никогда не узнает, что она так и не покинула его городка, лежит, неживая, под темной водой.

После того случайно подслушанного разговора Эмброуза с Сабриной Томми попытался поговорить с Харви. С трудом выдавил несколько фраз о драконах и ведьмах, но в его устах они звучали неубедительно. Харви посмотрел на брата с глубокой тревогой и попросил не пить, не становиться, как отец. Томми поперхнулся и пообещал, что никогда.

А когда отец заявил, что Спеллманы – люди странные, Томми вспомнил Хильду Спеллман на родительских собраниях, вспомнил, как той ночью Эмброуз Спеллман рассказывал сказки и поймал светлячка, и сказал:

– По-моему, Спеллманы – люди хорошие. Я рад, что Харви общается с ними.

Отец фыркнул:

– Уж всяко лучше, чем если бы он приударил за дочкой Уолкеров или за той девицей, которая похожа на мальчишку. Или если бы он сам был такой!

Томми кашлянул и проговорил:

– Если бы Харви был такой… в этом не было бы ничего плохого.

Отец помрачнел. Взмахнул киркой, расколол обломок породы надвое и буркнул:

– Да я бы его своими руками придушил.

Как-то раз один парень пригласил Томми на свидание. Не родич Сабрины – тот и не догадывался о существовании Томми. Какой-то незнакомый светловолосый малый. Дело было в книжном магазине, Томми искал книгу по искусству, о которой мечтал Харви, и этот парень подошел к нему и заговорил. Томми, естественно, отказался. Он понятия не имел, как себя вести, лишь в панике озирался по сторонам – не услышал ли кто-нибудь из отцовских знакомых. Парень, разумеется, не вызвал у него никаких эмоций, однако его впечатлило, что у этого блондина хватило смелости вообще заговорить на такую тему. Оказывается, даже в Гриндейле еще сохранились храбрецы. Жили в этом городишке так, как будто намеревались когда-нибудь его покинуть.

Может, этот чудной писатель, Сабринин родич, иногда разговаривает с Харви, рассказывает ему чудесные истории, которые в его устах кажутся истинной правдой. Томми на это надеялся.

Если Эмброуз и беседовал с ним, Харви об этом никогда не упоминал. Едва речь заходила о Спеллманах, он говорил только о Сабрине. Он видел ее одну, и легко понять почему. Сабрина сияла – не как городские огни, а как солнышко. Томми волновался за Харви и его друзей, но никогда не волновался за Сабрину, даже когда она одна шла по лесу.

«Озари сны моей сестренки».

Эта девочка несла всю любовь своей семьи, как горящий факел, как теплый огонек, обрамлявший ее златовласую головку. И шла уверенными шагами по ярко освещенной тропе. Сама такая маленькая, а ступает с гордо поднятой головой, бесстрашная, как ее родственник, властная, как тетя Зельда, и добрая к друзьям, как тетя Хильда к Томми. Сабрина без тени страха войдет в самую темную чащу самого дремучего леса. Хотел бы он, Томми, иметь такую же уверенность в себе. Он бы поделился ею с Харви – тот держится совсем не так, как Сабрина, шарахается, как пугливый зверек, если кто-нибудь подходит слишком близко. Но Харви всегда ходит рядом с Сабриной. Наверное, Сабрина уверена, что может положиться на Харви на все сто процентов. К нему, Томми, никто никогда не относился с такой уверенностью. Может, видела в нем, как видел Томми, задатки будущего величия. Может, когда-нибудь, если уедет, заберет Харви с собой.

Об этом Томми и мечтал. Ради этого и жил.

Раздался стук. Это Харви стучал в открытую дверь дома Кинклов, пытаясь вывести старшего брата из забытья.

– Чем занимаешься?

Томми пожал плечами:

– Да так, замечтался.

Робкое лицо Харви расцвело:

– О чем?

– А как ты думаешь? – Томми взъерошил ему волосы. – О том, чтобы твои мечты сбылись, ботаник!

Харви расплылся в улыбке, словно Томми удачно пошутил.

– Хочешь посмотреть мои рисунки?

– Конечно, хочу, – ответил Томми. – Должен же я хоть разок увидеть их до того, как они украсят картинную галерею. Сейчас приду. И кстати, завтра поговори со своей девочкой.

Харви прикусил губу, кивнул, потом бросился в дом и, сияя от гордости, принес картину. Харви не светился той же уверенностью, что Сабрина, но, несомненно, источал собственный свет, пусть даже иногда он трепетал или бледнел. Братишка – это самое яркое, что есть у Томми.

В своих проповедях о крови, громе и адском пламени преподобный Уолкер вопрошал: «Что вы будете делать, если низвергнетесь в преисподнюю?» Ответ пришел к Томми в мгновение ока. Если там, в преисподней, будет Харви, он, Томми, тотчас же подставит ему свое плечо. Плечи у Томми были широкие, руки уверенные. Он вытащит Харви оттуда.

Из спальни, где лежала умирающая мать, из зеркального лабиринта, из подступающих теней Гриндейла.

«Сегодня вы должны сражаться не на жизнь, а на смерть!» – говорил перед каждой игрой тренер, но Томми и тогда ему не верил, и не верит до сих пор. Футбол – это всего лишь игра. А вот битва за Харви, за то, чтобы вытащить братишку отсюда, – это и есть битва не на жизнь, а на смерть. Томми взял все подачи, отразил все удары. Дед всегда утверждал, что они потомственные охотники, поэтому Томми научил Харви стрелять лучше, чем умел сам, но не допускал, чтобы предки принудили Харви убивать. На охоте Томми вырывал у Харви ружье и сам пристреливал оленя, только чтобы избавить от этого Харви. Попадал точно между глаз. Томми отрабатывал самые долгие смены в самых темных закоулках шахты, заставлял отца умолкнуть, чтобы тот даже не заикался – мол, пора бы и младшему сыну спуститься в забой. Харви не должен спускаться. Он должен только подниматься. И Томми об этом позаботится. Он дал слово матери. И никогда его не нарушал. На Томми Кинкла можно положиться, это всем известно.

Зеленая листва на деревьях, окружавших их маленький домик, зашелестела под порывом ветра. Звук был похож на шепот, на голос Сабрининой тети Хильды, доброй женщины. Странно, что ее называют ведьмой.

«В доме, где нет матери, где правит холодная мужская рука, ребенку плохо».

– Пусть это буду я. – Томми с тихим вздохом отпустил перила веранды.

Расплачиваться будет он. Каждым днем своего будущего, каждой каплей пота и крови, каждой погибшей мечтой.

Расплачиваться будет он. Но только не Харви, не маленький братик. Он лучшее, что есть у них в семье, и Томми твердо намеревался его спасти.

Волшебство у тебя на устах

Я проснулась тусклым серым утром и силой заставила себя подняться с постели. Болели руки и ноги, болели глаза. Вчера вечером я плакала, пока не уснула. Фарфоровые часы показывали, что еще слишком рано. Я поглядела в зеркало и передернулась – то ли оттого, что рама была расписана белыми розами, то ли потому, что под глазами залегли глубокие темные тени.

Я велела себе не дурить, надела красное платье и водрузила на голову черный ободок. Потом еще раз посмотрела на себя, сорвала ободок и со стуком швырнула на тумбочку. Он завертелся темным кругом и свалился на пол. Я встала, прикусила губу, подняла-таки ободок и воткнула в волосы, проигнорировав зеркало.

Спустилась в кухню. Настроение – хуже некуда. Когда я вошла, тетя Хильда подскочила и выронила ложку. Она готовила овсянку, но, судя по запаху и тонкому печальному дымку, поднимавшемуся из кастрюли, сожгла.

Тетя Зельда за столом курила свою привычную утреннюю сигарету, а Эмброуза не было. Обычно, когда я уходила в школу, он старался завтракать вместе со мной, даже если всю ночь сидел за ноутбуком. До сих пор я не придавала этому значения.

Я взяла тарелку, села за стол напротив тети Зельды и стала с отвращением жевать кусочки подгоревшей овсянки.

– Хильда, ты пережарила глаза головастиков, – критически заметила тетя Зельда. – Глаза головастиков надо готовить альденте.

Я поперхнулась одним из… нет, лучше не думать… кусочков подгоревшей овсянки, потом отодвинула тарелку. Встала взять хлопьев, но коробку, видимо, прикончил Эмброуз. Захлопнула дверцу буфета.

– Тебе надо чем-нибудь позавтракать, – всполошилась тетя Хильда.

– Ладно, – согласилась я. – Тетя Зельда, дайте, пожалуйста, сигарету.

– Ни за что! – огрызнулась тетя Зельда. – Сигареты чрезвычайно вредны для смертных. Тогда как я оказываю честь моему повелителю Сатане, приучая себя к дыму, которым, несомненно, будут сопровождаться языки адского пламени.

Вид у нее был не такой подавленный, как у тети Хильды, но до завтрака она выкурила штук пять сигарет. Должно быть, размышляла о том, что я навлеку позор на семью.

– Я не смертная, – огрызнулась я. – Но, вероятно, достаточно близка.

Очевидно, после темного крещения мои легкие каким-то образом изменятся, а вместе с ними – и мое мягкое человеческое сердце.

– Не говори таких глупостей, а не то я вымою тебе рот святой водой, – пригрозила тетя Зельда.

– Давай действуй!

– Не испытывай мое терпение! – Тетя Зельда решительно отложила мундштук. – Это нелепо. Пойду приведу Эмброуза.

– Видеть его не желаю! – крикнула я ей вслед. Тетя Зельда пропустила мои слова мимо ушей.

Мы прислушивались, как она поднимается по лестнице на чердак. Оттуда донесся ее повелительный голос и ответное ворчание Эмброуза. Он не желал спускаться. Я заметила, что тетя Хильда испустила тихий разочарованный вздох – одновременно со мной.

А в следующий миг я разозлилась на себя. Он же сказал, что знать меня не желает. И я его тоже. А это значит, мы больше не будем вместе завтракать перед школой. И никто больше не распахнет передо мной дверь, когда я вернусь, и не будет ждать на веранде.

Я отодвинула стул и встала.

– Как мне все это надоело.

– Может быть, милочка, ты поднимешься и… э… побеседуешь с Эмброузом? – предложила тетя Хильда.

Я схватила рюкзак с книгами и красное пальто.

– Не хочу с ним разговаривать, и он со мной тоже.

Сил нет оставаться в этом доме еще хоть на минуту.

У самых границ нашей усадьбы меня уже поджидали Вещие сестры. Только их мне и не хватало. Они стояли плотной группкой, будто уже обсуждали меня и смеялись. Словно стая воронов, которые уселись на ветку и каркают на всех, кто проходит внизу.

– Доброго утра, несестра, – фыркнула Пруденс.

– Чего вам надо? – холодно отозвалась я.

– Да вот хотели побыстрее покончить с самым неприятным делом, – ответила Пруденс. – Ой, что-то ты сегодня загрустила. Люди верят, что в присутствии ведьмы молоко скисает. Наверно, эта байка родилась при виде твоего лица. А если ты вдруг наведешь порчу на нашу академию? Не знаю, как же я это перенесу!

Глаза заслезились от холодного утреннего ветра. Я торопливо промокнула их красной манжетой.

– Может, и узнавать не придется. – Я грубо оттерла Пруденс плечом и прошла мимо, оставив их кудахтать за спиной. – Может, мне и поступать-то не хочется.

Сегодня мне не до них. Пусть втыкают свои шпильки в кого-нибудь другого.

За поворотом, где деревья начинали редеть, я встретила Харви. Он шагал мне навстречу.

* * *

Он удивленно распахнул глаза. Не ожидал увидеть меня. Как и я его. Один меховой отворот на его куртке загибался внутрь, а не наружу, волосы были взъерошены сильнее обычного. Вид у него был сонный, и встревоженный, и до того милый, что мне стало невыносимо.

– Привет, Брина. Куда идешь?

Я прокашлялась.

– В школу. Пораньше. Захотелось прийти в школу пораньше.

– Так ты меня не ждала? – постепенно дошло до него. – Наверно, ты на меня все-таки злишься.

– Нет, – прошептала я. – Ничуточки не злюсь.

Не хотелось, чтобы Харви так думал. Но он понурился, принимая на себя бремя, в котором был ничуть не повинен.

– Имеешь полное право злиться, – вздохнул он. – Томми посоветовал поговорить с тобой. Можно?

– Честное слово, я не злюсь, – заверила я. – И не надо извиняться. Это я должна…

– Погоди. Дай скажу, – перебил Харви. – Пожалуйста, Брина. Это очень важно для меня. Я не так уж часто говорю с тобой о том, что делается у меня дома.

И в этом тоже виновата я. Будь я обычным человеком, мы бы гораздо больше беседовали о том, как нам живется дома. От стыда у меня сдавило горло, я лишь кивнула. Харви взял меня за руку, и я послушно сошла с тропинки. Мы встали под низко нависшими золотыми ветвями, под серым утренним небом, и я приготовилась слушать очень внимательно.

– Я ничего не рассказывал тебе, потому что… – Ему очень хотелось выговориться, но слова давались с трудом. Он помолчал и через силу продолжил: – Дело не в том, что я тебе не доверяю. Просто мне не хочется об этом думать. Когда я в школе, когда я с тобой, и с Роз, и со Сьюзи, то могу сделать вид, будто все хорошо. Могу почувствовать себя нормально.

– Я тебя понимаю, – выдавила я из пересохшего рта.

Харви грустно улыбнулся.

– Мне очень плохо дома, – признался он. – Отец меня терпеть не может. Дед такой же, как он, только еще хуже. Только и говорят о том, что они шахтеры, охотники, сильные мужчины. Считают, что быть сильным – это значит быть таким же, как они, и не иначе. А я не такой, значит, надо меня сломать, вылепить заново, сделать таким, каким они хотят меня видеть.

Меня захлестнула ярость, алая, как кровь. Я ведьма, и если кто-то угрожает тому, что я считаю своим, гнев мой будет страшен.

– Неужели…

Харви торопливо покачал головой:

– Нет. Отец меня никогда не бьет. Орет – да, бывает. У него тяжелый характер. Но дело не в этом. Просто, когда я дома, то чувствую себя чужаком, который случайно зашел в гости. У него со мной нет ничего общего, он не понимает, что я здесь делаю, и хочет, чтобы я скорей смылся. Я с тобой об этом никогда не говорил, потому что… хотел казаться сильнее, круче, чем я есть на самом деле. Я не нужен отцу. Боялся, наверное, что если расскажу тебе об этом, то больше не смогу находить убежище в школе, а ты начнешь спрашивать, почему он так ко мне относится.

Я стиснула его руку.

– Мне не нужно ни о чем спрашивать. Тот, кто тебя не ценит, в любом случае идиот.

В свой первый школьный день я так волновалась, так радовалась тому, что окажусь среди людей. В то время все одноклассники были выше меня, а самым долговязым был Харви. Я сразу выделила его. Пока я стояла на цыпочках и вытягивала шею, чтобы показаться больше, он, наоборот, сутулился и склонял голову, чтобы казаться меньше. Я протолкалась через толпу и взяла его за руку, и он улыбнулся мне робко, восторженно.

Мне сразу понравился он, и Роз, и Сьюзи, но Харви – больше всех. И с самого начала мне хотелось понравиться ему. И эти дурацкие чары я наложила только потому, что жаждала определенности, надеялась, что он будет считать меня самой лучшей.

Я всегда ценила его. Могу сказать это с уверенностью. Но почему-то не говорю.

– Помнишь ту девушку в зеленом пальто? Мы встретили ее на тропинке в лесу, – сказал Харви. – Я действительно на нее смотрел.

Я кивнула. Еще бы я этого не заметила. Я и чары-то наложила, чтобы все его внимание доставалось только мне.

– Ты тогда пошутила, будто я залюбовался, – продолжал Харви. – Я же знал, тебе и в голову не придет, будто я стану засматриваться на других девчонок. Я решил, что ты, наверное, понимаешь, в чем тут дело, но не хотел тебе говорить, как не хотел говорить о том, что творится у меня дома. Не хотел, чтобы это еще сильней вошло в реальность.

Харви набрал полную грудь воздуха. Я глядела на него в полном замешательстве.

– Эту девушку зовут Элисон, – сообщил он. – Она туристка, ехала в какое-то место поинтереснее, чем ее родной городок типа нашего Гриндейла, и по дороге заглянула к нам. В баре она познакомилась с Томми и решила на время остаться. Я не подслушивал, но, когда брат приводил ее домой, пару раз случайно слышал их разговоры. Она звала его с собой в Лос-Анджелес. Расписывала, как чудесно они там заживут.

Наступило молчание. Казалось, если на траву упадет лист, это будет словно раскат грома. Мне и в голову не приходило, насколько сложные отношения дома у Харви – ведь они все люди, и хотя бы один из его родителей жив. Мне раньше думалось, все мои беды оттого, что мои родичи – ведьмы и чародеи. Как же я ошибалась!

– Знаю, ты и твои родные не интересуетесь футболом. Я, честно сказать, тоже, но Томми… Несколько лет назад он был капитаном «Бакстерских воронов». Он был полузащитник, как когда-то отец, но отец говорит, Томми его на голову выше. У него настоящий талант. Я всегда был уверен, что Томми поступит в хороший колледж по футбольной квоте и уедет из Гриндейла. Туда, где его ждет достойное будущее, намного лучше, чем работа в семейных шахтах. – При упоминании о шахтах Харви слегка вздрогнул. – Я бы ужасно скучал по нему. Томми – единственный человек в семье, который для меня по-настоящему родной. Мама умерла, когда я был совсем маленьким, я ее почти не помню. А Томми воплощал то, чего хотели от него отец и дед. Он мог бы игнорировать меня или презирать, как они. Но не стал. В детстве он играл со мной в мяч и не сердился, что у меня ничего не получается. Он купил мне первые цветные карандаши и краски и до сих пор говорит про каждую мою картину, что она потрясающая. Он всегда был больше и сильнее, и всегда брал меня под защиту. Ни у кого нет такого хорошего старшего брата. И мне было страшно, что он уедет и оставит меня одного.

– Знаю, ты его очень любишь, – тихо проговорила я.

Харви, поколебавшись немного, кивнул и продолжил рассказ.

– Не понимаю, почему ни один колледж не предложил принять его по футбольной квоте. Он так никуда и не поступил. В школе у него была девушка, красивая и умная, он ее очень любил, но она не хотела оставаться с ним в Гриндейле. Уехала и не вернулась. Даже ни разу не позвонила. А ему пришлось остаться, жить дома, работать в шахте. Я знаю, как ему было грустно. Томми чувствовал себя как под замком. Понятия не имею, что бы я сделал, если бы пришлось всю жизнь провести вот так. Но он не жаловался. Всегда держался так, будто всем доволен. Но внезапно стал встречаться с другой девчонкой, и она была шикарна, и уговаривала Томми уехать. Я думал, он согласится. Ведь его здесь ничто не держит.

– Вот почему ты всю неделю ходил такой тихий и грустный, – прошептала я. – И смотрел на ту девушку. Потому что знал ее.

Какая же я была дура.

Лицо у Харви было как небо – такое же открытое, не способное спрятать ни свет, ни тьму. Сейчас ему явно было очень плохо.

– Та девушка, Элисон, она уехала. Томми сказал, что не поедет, и она ушла без него. С последнего свидания с ней он вернулся домой, меньше чем через час после того, как мы видели ее в лесу, и я все понял. Было видно, что ему очень плохо, и я ругал себя за то, что так робок и туп. Он имеет право на собственную жизнь. Он должен быть счастливым – не как здесь. А вместо этого он остался в Гриндейле, и я понимал – он остался ради меня. Напрасно он так.

– Он твой брат, – сказала я Харви. – Если остался, значит, сам так хотел. Значит, он тебя очень любит.

Я завидовала этой любви, чуть ли не ревновала, как раньше, учитывая разницу между Томми и Эмброузом.

Мы стояли, держась за руки, под деревьями уходящего лета. Еще вчера руки Харви, руки художника, были изодраны шипами, и это случилось по моей вине. А сегодня он признается, как будто в тяжком грехе, в том, что боится потерять брата, и это разбило мне сердце. Я зареклась завидовать Харви. Пусть у него будет все – любовь, доброта, защита. Он это заслужил.

Харви покачал головой – видно, еще терзался сомнениями. Ветер невидимыми пальцами откинул со лба его лохматую челку, как будто хотел получше рассмотреть его милое лицо. Харви редко стригся, и мне никогда не приходило в голову, что у него нет ни матери, ни тетушек, которые напомнили бы ему сходить в парикмахерскую. Мне и самой захотелось дотронуться до его волос, разгладить тревожные складки на лбу, но я не знала, как разгладить их у себя, не говоря уже о нем.

– Я прекрасно понимаю, почему Томми остался, – возразила я. – Не понимаю только, почему твой отец тебя не ценит. Мне очень стыдно, что тебе было плохо, а я и не догадывалась. Но все равно не понимаю, как можно в тебе разочароваться. Я верю всему, что ты рассказал об отце. И все равно не понимаю. Зато хорошо понимаю, как к тебе относится Томми. Послушай, Харви. Ты боялся, что если я узнаю о том, как тебе живется дома, то стану хуже относиться к тебе. Этому не бывать. Ничто – ни твоя семья, ни моя – не заставит меня отказаться от тебя. И у меня и мысли не возникнет тебя бросить!

Я ухватилась за меховые отвороты его куртки, притянула к себе лохматую голову и милые, испуганные губы. И скрепила клятву поцелуем.

Отстранившись, посмотрела Харви в глаза. Они были глубокие, с золотой искоркой, как речная вода.

– Наверное, потому я и не понимаю, зачем Томми остался. Если бы ты позвала меня, – прошептал он, – я бы ушел с тобой из Гриндейла. Хоть на край света.

От этих слов у меня в груди распустился теплый цветок, но мгновенно завял под холодным ветром воспоминаний. Он пел серенады под моим окном, украсил школу цветочными гирляндами, но не ради меня, а из-за меня. Потому что я наложила чары, сподвигшие его на эти поступки.

«Это твой кузен наложил чары, а не ты, – прошелестел в голове голос души колодца. – Во всем виноват он, а не ты».

Зачем только я с Эмброузом наложила эти чары? Будь я уже ведьмой, у меня была бы собственная книга заклинаний, и я бы умела ею пользоваться. Будь у меня больше сил, я бы проследила, чтобы для Харви не было никакого вреда. Будь я сильней, чем мой родич или Вещие сестры, я бы сумела наложить верные чары.

Сила не должна принадлежать только ведьмам с холодными, переменчивыми сердцами. Если я хочу колдовать как следует, надо научиться делать это самой.

И я не откажусь от ведьминской судьбы только потому, что среди ведьм есть и плохие. Я могу стать лучше. Не хочу отказываться от власти, от гордости тетушек за меня, но не хочу отказываться и от Харви. С помощью магии я сумею защитить нас обоих.

Харви смотрел на девушку в зеленом не потому, что она хорошенькая. А потому, что она могла увезти с собой его обожаемого брата. Он смотрел на Вещих сестер и на того парня-чародея, потому что принял их за туристов, таких же, как девушка в зеленом, людей, способных легко покинуть Гриндейл.

– Я тебе очень сочувствую, – сообщила я Харви. – И не допущу, чтобы это случилось опять. Отныне я буду тебя защищать.

Харви тихо рассмеялся, с нежностью глядя на меня сверху вниз.

– Мне нравится твоя горячность. Но не в твоих силах, Брина, защитить меня от всего на свете.

– В моих. – Он не принял мою клятву всерьез. – Смогу. Вот увидишь.

Я не допущу, чтобы его хоть кто-нибудь обидел. Может быть, Харви действительно с самого начала любит меня, и только меня. Если бы я подождала, если бы не наложила вместе с Эмброузом эти дурацкие чары, то в один прекрасный день Харви сказал бы, что любит меня, и я бы ему поверила.

А теперь я никогда этого не узнаю.

Сама виновата. Я сделала страшную ошибку.

Но знала, как ее исправить.

Что случается во тьме

В комнате Сьюзи Патнэм есть холодный уголок, где бьются зеркала.

Это место у окна, наискосок от кровати. Когда зеркала там нет, то Сьюзи проходит по этому месту и чувствует ощутимый холод. Как будто призрак склоняется к ней, чтобы шепнуть на ухо страшный секрет, но у Сьюзи нет сил терпеть холод, ждать и слушать.

Сьюзи старается запомнить, где же это место. И не понимает, почему оно все время ускользает из памяти. Она не помнит, откуда идет сквозняк, что это – дверь, или окно, или трещина в подвале дома. Отец говорит, он не чувствует никакого холода. Но Сьюзи понимает: это не плод ее воображения. У нее есть подтверждение. Угол спальни на первый взгляд лучшее место, куда поставить зеркало.

Вот Сьюзи и ставила его там, но через несколько месяцев, недель или даже дней на стекле неизменно появлялась тонкая, как волосок, трещина. Поначалу едва заметная, будто трещина во льду, она постепенно рассекала серебристую поверхность и распахивалась, как темная рана.

На какое-то время Сьюзи становится осторожнее. Не заходит в опасный угол и ставит зеркало в другие места.

Но рано или поздно что-то идет не так.

Временами Сьюзи беседует с дядей Джесси. У него грустные глаза. Люди говорят, он «сложный человек» или даже «не в себе», а то и «не от мира сего». Иногда она теряет терпение и набрасывается с кулаками на футболиста, осмелившегося над ней хихикать. А бывает, ей снятся какие-то невообразимые сны. В этих снах она уносится далеко-далеко от Гриндейла, в чудесные страны, или видит туманные картины давнего прошлого или сверкающие образы будущего, где все проявляется с гораздо большей ясностью. Во сне Сьюзи встречает людей, которые понимают ее и сочувствуют, и, проходя мимо, слышит, как они перешептываются. И не хихикают над ней, как обычно делают все, кроме лучших друзей. Они называют Сьюзи «симпатягой».

– Я знаю, ты будешь хорошей девочкой, – говорит Сьюзи отец, когда она выходит из дома. Для него это даже не вопрос – быть хорошей или быть девочкой. А ей приходится быть и тем и другим. По мнению отца, у нее нет других вариантов. Сьюзи понимает, что он прав.

Трудно сказать почему, но Сьюзи даже не припомнит, как ей удавалось избежать холода. Рано или поздно Сьюзи обо всем забывает и снова ставит зеркало в самый холодный угол. Рано или поздно Сьюзи просыпается, стряхивает сны, такие манящие и такие пугающие, и встречается взглядом со своим отражением. Рано или поздно зеркало трескается.

Иногда Сьюзи думает: может, не обходить стороной тот угол? Может, выбросить зеркало? Иногда Сьюзи думает: не подойти ли с уверенностью к разбитому зеркалу, не заглянуть ли туда без страха, не опасаясь, что трещина в стекле проглотит ее? Заглянуть и увидеть, что там скрывается.

Но Сьюзи пока не решалась.

Простые смертные друзья Сабрины усвоили урок, который для юной ведьмы еще неведом. Они научились бояться самих себя. Они многое понимают и трепещут от ужаса перед силой зеркала.

Исполнение желаний

Над головой выгибалось небо, жемчужно-серое, мерцающее и непрозрачное, как запотевшее зеркало. Я отослала Харви в школу, а сама шла по лесу одна. Через чащу, к уединенному берегу реки, туда, где ждала душа колодца.

Очутившись там, я первым делом выложила все, что произошло с нашей прошлой встречи: о маленьком ярком домике мисс Уордвелл, об исцарапанных колючками руках Харви, о том, что Эмброуз меня знать больше не желает. Потом умолкла, еле переводя дыхание. Думала, она утешит меня, как пыталась мисс Уордвелл.

Душа колодца устремила на меня серебристые глаза, безмятежные и в то же время внимательные. Я видела в них только отражение своего собственного горестного лица.

– Значит, хочешь, чтобы я наложила чары прямо сейчас?

Я глубоко вздохнула.

– Да. Я хочу, чтобы вы наложили чары прямо сейчас.

Душа колодца прошептала:

– Только эти слова и были мне нужны.

Эта фраза слегка обескуражила, но, вдумавшись, я поняла, что она права. Что толку в словах? Если я намереваюсь стать сильной ведьмой, надо действовать. Я машинально кивнула.

– Я помню начало заклинания, – сказала я, опустила руки в ледяную воду и почувствовала, как холод проникает в кровь. – «Свет мой зеркальце, прошу об этом: дай лицу красы, дай сердцу света».

– Протяни мне руки, – велела душа. – Прими реку в объятия. Повторяй за мной:

Свет мой зеркальце, прошу об этом:

Дай лицу красы, дай сердцу света.

Пусть жизнь моя станет совсем иная.

– Э, нет, – неуверенно произнесла я. – Не хочу, чтобы моя жизнь становилась совсем иная.

– Лишь настолько, насколько ты сама захочешь, – успокоила душа. – Не упускай такой случай.

Я раскрыла объятия навстречу душе, но она опустилась вглубь, и ладони лишь коснулись воды. Руки, казалось, исчезли под темной поверхностью, и мне вспомнился рассказ Эмброуза о девочке, которая не желала прикасаться ни к чему плохому и в итоге осталась без рук.

Тетя Хильда тоже рассказывала мне эту сказку. В ее изложении девочке в конце концов сделали новые руки из серебра. Они были лучше прежних. Я тоже хотела стать лучше, сильнее, преобразиться, насколько смогу.

Я покажу Эмброузу, на что способна. Я им всем покажу. Когда душа стала нараспев читать заклинание, я повторяла за ней, но не стала говорить «Пусть жизнь моя станет совсем иная», лишь пробубнила что-то невразумительное. Кажется, помогло. Наши голоса сплетались, как два ручья, сливающихся в реку.

Свет мой зеркальце, прошу об этом:

Дай лицу красы, дай сердцу света.

Пусть жизнь моя станет совсем иная,

Пусть слава меня ждет неземная.

И какую ни назначь цену,

Я не дрогну, не поверну вспять.

Лишь в зеркало загляну

И скажу: мне нечего терять.

Казалось, осенние листья повторяют за нами шелестящим шепотом: «Терять. Терять. Терять».

По тихой речной глади пробежала еле заметная рябь. В серебряной поверхности отразились тучи, низко нависшие над лесом, и трепетная линия рассекла надвое облачную вуаль. В зеркале реки по небу пробежала трещина.

Рябь добралась до моих рук. Речная вода внезапно стала жгучей, холодной как лед.

Подобно тому как вода может превращаться в лед или в пар, так и я почувствовала, что преображаюсь. И это была не иллюзия, которую мне показали в прошлый раз. Мне показалось, что кости плавятся, как металл, и перековываются во что-то иное. Над ушами раздался треск, как от пламени, и я увидела на плечах серебристый водопад. Это трещали мои собственные волосы, в считаные мгновения отросшие, как за много лет. Жгучий огонь пронзил все тело, я покатилась по жухлой траве и сунула ноги в реку, чувствуя, как прохладная вода успокаивает ноющие кости. Боль хлынула в виски, выплеснулась на переносицу и растеклась по щекам, я вытащила руки из воды и прижала к лицу прохладные мокрые ладони.

А когда отняла их, то увидела, что пальцы стали другими – длинными, тонкими, изящными. Даже ногти превратились в аккуратные овалы, ровные и мерцающие, будто самоцветы.

Я склонилась над рекой и заглянула в зеркало вод. Волосы ниспадали по плечам пеленой серебристого золота. Глаза стали шире и прозрачнее, будто озера, заиграли серебристой голубизной. Все лицо стало иным, словно заново вырезанное изо льда; казалось, если на него упадет солнечный лучик – оно засверкает. Я была похожа на речную богиню, на прекрасную принцессу, рожденную из переливчатой морской пены.

Я ни капли не походила сама на себя.

– Погодите. Не надо, – ахнула я. – Я так не хочу. Прекратите.

– Ах, дорогая моя, – прошептала душа, прильнув к моему уху серебристыми губами. Ее дыхание было холодным, как ветер с моря. – Останавливаться уже поздно. Посмотри на себя.

– Красиво, но…

Я попыталась вытащить ноги из воды. Река не отпускала. Она цеплялась за ноги, опутав их, словно водорослями.

– Узнают ли тебя теперь твои родные? – спросила душа. – Твой смертный мальчик – разглядит ли он тебя в облике незнакомки? Когда те, кто тебе дорог, видели тебя, то замечали бесчисленное множество особенностей и изъянов. Люди всегда хотят быть нечеловечески красивыми и никогда не задумываются, что красота сделает их неузнаваемыми. Обратной дороги нет. Идти можно только вперед. Со мной. Опусти руки в воду.

Однако о красоте я не просила. Я хотела превратиться в великую, сильную ведьму, но мне и в голову не приходило, что после преображения меня перестанут узнавать.

И вдруг меня словно окатило холодной водой. Я наконец сообразила, в чем дело. Долго сомневалась, но теперь снова была уверена. Голос у души был мягкий, но неумолимый. Она не пыталась быть доброй, как мисс Уордвелл, потому что доброй не была.

Я ни разу не видела, как она выходит из колодца. Она всегда лежала на берегу реки и ждала меня. Лежала и ждала. И лгала.

– Никакая вы не душа колодца желаний. Верно?

– Верно. Угадай, кто я.

Она засмеялась – словно зазвенели серебряные колокольчики. Встряхнула головой – волосы взметнулись, словно серебристые щупальца, уносимые течением. Тетя Хильда рассказывала мне о духах колодцев желаний, но тетя Зельда чаще подсовывала книги о темной магии. Тетя Зельда предостерегала меня, рассказывая о демонах. Теперь мне вспомнились те истории. Вспомнились опасные существа на иллюстрациях, темнота, скрытая под водой. А я сейчас привязана к реке.

– И гадать не надо, – прошептала я. – Я знаю, кто ты. Ты сродни Мелюзине, речному демону в облике змеи, которая губит людей своим поцелуем. Ты зеркало мертвой королевы ведьм. Ты русалка, которая ждет на речном берегу, расчесывает волосы и поет, заманивая жертвы в реку, а там опутывает их ноги водорослями – своими волосами.

– Я всегда пою одну и ту же песню, – задумчиво произнесла русалка. – Приходи ко мне, дорогая, ты необыкновенная, ты избранная, ты уникальная. На тебя подействовало, правда? Вот и на всех остальных так же действует.

– И ты собиралась утопить меня, – подытожила я. – Как и всех остальных.

Душа склонилась к моему плечу, повела по щеке пальцем, холодным, как сосулька.

– Гм. Возможно, ты все же слегка отличаешься от остальных.

– Обманешь меня раз – позор тебе, обманешь меня дважды – и я утону. Больше я на эту удочку не попадусь.

– У последней девушки были золотые волосы и зеленое пальто, – мечтательно произнесла душа. – Я показала ей в речной воде иллюзию – вот стоит она, писаная красавица, а вокруг сверкают витрины и огни большого города. Она с радостью протянула руки навстречу своей гибели, и я ее утопила. Так происходит почти со всеми жертвами. Легко и просто. Зачем тратить на них больше магии, чем требуется? Они, если честно, сами творят это над собой. Сами кидаются ко мне в объятия. А мне остается только поймать их и утащить в глубину. Но ты не такая, как они. Я влила в тебя магическую силу. Я влилась в тебя сама.

Золотые волосы, зеленое пальто, огни витрин. Я содрогнулась. Элисон, подружка Томми, так внезапно уехавшая в Лос-Анджелес! Значит, она так и не выбралась из Гриндейла.

– Если я не такая, как все, может быть, ты меня отпустишь?

– Ни за что, – ответила русалка. – Я не отпускаю своих жертв. Я их всех топлю. Но ты утонешь не так, как остальные. Люди говорят, ведьм невозможно утопить, потому что они умеют договариваться со стихиями. Ты ведьма, и я хочу дать тебе выбор. Как ты думаешь, какой?

Тут и думать было нечего. Я уже видела свое новое блестящее отражение. Оно уже рассказало мне все, что нужно.

– Ты вольешься в меня.

– Совершенно верно, – прошелестела русалка своим шелковым, серебристым голосом. – Ты сосуд, а я – светлая вода в нем. Все твои мечты осуществятся, и цена будет невысока – всего лишь работать со мной. Ты выйдешь с этой поляны, и в твоих жилах будет струиться моя река. Ты не сможешь вернуться домой, но для такой волшебницы найдется другое место. Ты знаешь какое. Мы с тобой вместе поступим в Академию невиданных наук, и все будут потрясенно спрашивать друг друга – кто же она, эта новая ведьма несказанной красоты и силы? Соглашайся. Иначе я тебя утоплю сейчас же. Мои водоросли крепче цепей. От них не сбежишь.

Деваться некуда. Хоть так, хоть эдак, я все равно буду в оковах. Я прекрасно понимала, что потеряю власть над своим телом, когда этот дух будет управлять им, как кораблем на бурных волнах. Если я позволю этому демону овладеть мною, родные так никогда и не узнают, что со мной случилось. Решат, что я погибла. И в какой-то степени это будет правдой.

Я перестала брыкаться и вырываться. Проверила, крепко ли держит вода, – так смертный узник проверяет прочность узлов на веревке, которой связан, и находит в ней слабину. Вода была холодная, как цепи, но, когда я двигалась, по ней пробегала дрожь.

Я сильней, чем она думает. И смогу выбраться.

Я напрягла все силы мускулов и магии, чтобы вложить их в единый рывок. А перед тем как сорваться с места, вспомнила Элисон, девушку Томми, ждущую возле машины на опушке леса, вспомнила слова мисс Уордвелл. «Однажды в сумерках я встретила у реки компанию молодых людей… Не понимаю, чем это место их так притягивает». Вспомнила обеспокоенные глаза учительницы под большими очками, теплый уют ее маленького домика. Хорошо бы сейчас очутиться там!

Интересно, сколько молодых ребят и девушек мисс Уордвелл, сама того не зная, спасла от объятий реки? Никто не догадывался, что людям грозит опасность, а когда они исчезали, никто так и не узнал, что с ними случалось.

И только я наконец узнала.

Русалка заманивала людей к реке, чтобы утопить. И заманит еще многих, если ее не остановить. И я догадываюсь, кем будут эти люди.

На меня густым вихрем, точно осенний листопад, нахлынули воспоминания. Роз – ее глаза туманятся, когда она смотрит на себя в зеркало. Сьюзи – старательно избегает своего отражения, как будто видит в зеркале незнакомца, с которым не хочет встречаться. Мой Харви, который в детстве страшно перепугался в зеркальном лабиринте и который считал, что разочаровывает отца уже тем, что он такой, какой есть. Если предложить им шанс изменить себя, каждый из них охотно ухватится за него.

Будущие жертвы русалки – самые дорогие мне люди.

Один из моих любимых уже пострадал по моей вине. Сегодня я пообещала ему: больше такого не повторится. Сбежать, спасти себя и поставить под угрозу моих смертных друзей? Ну уж нет.

Голос русалки был сладок, как песня:

– Что скажешь? Согласна?

– Согласна, – ответила я. Мой голос уже звучал почти как у нее. В нем звенели серебряные колокольчики – пока еще тихо, но уже все ближе. – При одном условии. Сначала я хочу сходить домой. Постоять возле родного дома и попрощаться с детством.

Казалось, эта просьба ее позабавила.

– Так уж и быть. А теперь спускайся со мной под воду, вдохни меня. Для возрождения нужна вода, нужна смерть.

Она без единого всплеска соскользнула в воду.

Водоросли, опутавшие мне ноги, сильней потянули вниз. Земля подо мной превратилась в глину, и я кубарем покатилась в воду. Остался последний миг.

Не сожжет меня огонь, солнце и луна.

Не утопит озеро, море и вода.

Пальцы нарисовали в воздухе магическую фигуру, и я погрузилась в воду. От ледяного холода чуть не остановилось сердце.

Когда ноги коснулись речного дна, под ботинками захрустели кости. Я открыла глаза и увидела, какие тайны скрывает река в мрачных глубинах под сверкающей гладью.

Дно было буквально усеяно толстым слоем выбеленных костей. Они скрывали под собой даже крупные валуны. Тот тут, то там среди оскаленных черепов и обломков берцовых костей виднелись другие человеческие останки: вздутый пузырем обрывок зеленого пальто, грустный блеск колечка с крошечным бриллиантиком, ботинок с развязанными шнурками, которые тоскливо колебались в темном течении.

Меня захлестнул ужас. Вдруг передо мной возникло лицо, прозрачное, как морская пена, раззявленное в ухмылке, с кривыми зубами в оскаленной пасти. У меня вырвался отчаянный вопль – безмолвным серебристым пузырем медленно всплыл на поверхность и развеялся, так и не достигнув ничьих ушей.

Мое тело внезапно само собой ринулось вверх сквозь толщу воды. Я стала гладкой и гибкой, как морской котик. Не успев принять никакого решения, я уже выкарабкивалась из воды и через минуту очутилась на сухом берегу, но выбралась туда словно под воздействием чьей-то чужой воли.

«Я не забыла о нашем договоре, – отозвался эхом где-то в глубинах разума голос русалки. – Иди попрощайся с родным домом. А потом я полностью овладею тобой, и мы уйдем».

«Не утопит озеро, море и вода». Я произнесла эти слова, а значит, надо довериться своему заклинанию. Но это было нелегко – ледяной кулак стискивал мне сердце, холод забрался в кости, по венам струилась река. Красное платье, промокшее от речной воды, прилипло к телу, словно меня окунули в кровь.

– Ты меня честно предупреждала. Ты их всех утопила, – сказала я. – Утопишь и меня в морских глубинах моего сердца, под шум ветра и волн. И я иссякну.

От ее смеха у меня стыла кровь.

«Возможно, ко мне на глубину иногда будут долетать твои крики».

Мои новые длинные ноги быстро шагали по лесной подстилке, с каждой секундой приближая меня к повороту, откуда открывался вид сквозь деревья.

За ажурным забором раскинулось кладбище, стоял высокий дом с кирпичными трубами на остроконечной крыше, и жили в нем ведьмы. Я ухватилась за ветку, вгляделась, прищуриваясь. Дом. О, как мне хотелось оказаться там, под надежной защитой!

«Пора идти», – шепнула в голове русалка.

– Да, – шепотом ответила я. – Пора идти.

Глаза защипало. Покатились слезы – на удивление холодные, хотя раньше всегда были теплыми. Я выпустила ветку и бросилась бежать – не к лесу, а от него.

Я что было сил мчалась по тропинке к дому. Может, это и безнадежно. С какой стати они впустят к себе незнакомку?

Что случается во тьме

Эмброуз частенько сидел на крыше и кормил птиц. Верхушки деревьев нашептывали облакам и стаям перелетных птиц: заточенный чародей хочет быть с теми, кто умеет летать. Ведьмы и колдуны редко призывают к себе голубей и скворцов. Вместо них обычно слетались ястребы, а иногда даже появлялся гриф. Он кружил над Эмброузом, когда тот бродил по покатой крыше, парил над головой, когда тот стоял на краю.

Это, конечно, нельзя было сравнить с возвращением свободы или фамильяра, но на большее рассчитывать не приходилось.

– Прогони этого грифа, – велела тетя Зи, когда появилась Сабрина. – Подумай о малышке.

– Помирись с Сабриной, – велела тетя Зи нынче утром, когда он не спустился к завтраку. – Ты старше и должен лучше понимать что к чему.

– И все-таки, – ответил Эмброуз, – не понимаю. Может, пусть лучше Сабрина перестанет молоть чепуху?

Он остался у себя, развалился на кровати, под пышными шторами и черно-белыми рисунками, и погрузился в обиду.

Сабрина совершенно не учитывает, что они для Эмброуза – далеко не первая семья. И даже не вторая. Первой была семья, в которой он родился. Отец умер столь рано, что Эмброуз так и не отвык по-детски капризничать, ловить одобрительные взгляды отца или бояться его недовольства. С тех пор отцовское разочарование было навечно выгравировано в камне, словно приговор, который нельзя отменить, и Эмброузу оставалось только одно: смириться и жить дальше.

Когда отца не стало, заботу о мальчике взяла на себя Хильда. А с доброй Хильдой появилась и суровая Зельда. Две тетушки были такими разными, но при этом так хитроумно переплетены между собой, что, кажется, никогда не расставались, даже если их разделял океан. Тетя Хильда окружила Эмброуза любовью, избаловала, ни в чем не отказывала.

Но Эмброузу всегда хотелось больше и больше. И в итоге он получил меньше всех.

Вот так у него появилась и вторая семья. Он пошел искать того, кто заменил бы ему отца, и нашел вождя, нашел братьев по оружию и ничуть не удивился, когда друзья-заговорщики вовлекли его в настоящее преступление. Он не ставил под вопрос ни их идеалы, ни пламенную цель. А когда все пошло прахом, он мечтал сопротивляться до конца и погибнуть смертью мученика.

Характер у него всегда был взрывной.

Ему и в голову не приходило, что домашний арест будет длиться так долго. Будь он смертным, давно отдал бы концы в этом доме. Иногда ему думалось, что такой приговор гениален: всем известно, что единственное наказание, которого Эмброуз не сможет вынести, это скука. Дни один за другим проползали унылой чередой, а он сидел в четырех стенах, не мог покинуть границ этого двора. Он будет сидеть взаперти в своей клетке, пока душа совсем не усохнет и не погаснет весь скрытый внутри огонь.

Эдвард Спеллман разъезжал по всему миру, а Эмброуз всегда оставался на месте. Отец Сабрины почти не обращал на него внимания, иначе попытался бы помочь. Поэтому Эмброуз почти не думал об Эдварде, разве что, как и все, питал интерес к человеку, который взлетел и упал с метеоритной скоростью. Стал первосвященником, изменил законы колдовского мира, женился на смертной женщине, жил и умер в таком эпическом масштабе, какого Эмброузу никогда не достичь. Если бы Эдвард остался жив, он бы вряд ли разрешил своей дочери слишком тесно общаться с Эмброузом.

Эмброуз никогда и не собирался иметь с этой девчонкой много общего. Сабрина для него была малышкой, которая появилась в доме Спеллманов и сразу же оттянула на себя большую часть внимания тети Хильды. Среди ночи она просыпалась и вопила, а он не мог уйти из дома и скрыться от нее. Но ему было скучно, и он играл с ней – отчасти чтобы развлечь ее, отчасти чтобы развлечься самому. У Сабрины было очень серьезное лицо – да оно до сих пор такое, – однако ему всегда удавалось вызвать у нее улыбку.

«Я для тебя всего лишь игрушка», – сказала Сабрина. Может, она и права. Может даже, она умна и понимает то, что всегда знали их отцы: что Эмброуз навеки будет сплошным разочарованием.

Эмброуз не находил младенцев, даже самых красивых, такими уж интересными. Она завоевала его сердце не тогда. Гораздо позже. Сабрина – маленькая девочка в изящном платьице и ботиночках с пряжками. Уже тогда на ее лбу пролегала крохотная хмурая складочка, уже тогда она чувствовала ответственность за весь мир. Когда игра заканчивалась, она старательно убирала игрушки по местам, а вот Эмброуз оставлял их раскиданными по ковру, пока кто-нибудь не споткнется.

Он колдовал для нее, потому что, глядя на волшебные фокусы, малышка смеялась и смотрела на него восторженными глазами, а Эмброуз всегда был падок на лесть.

Однажды он сделал так, что ее лошадка-качалка помчалась по комнате бешеным галопом. Сабрина упала и ударилась хорошеньким личиком о стену.

Девочка разразилась слезами, и Эмброуз вышел из привычной расслабленности и встревоженно присел возле нее на корточки. Он уже был готов позвать тетю Хильду или тетю Зи, как вдруг Сабрина кинулась к нему в объятия. Она рыдала так, словно ее крохотное сердечко разбилось, пачкала его халат слезами и соплями, решительно сцепив ручонки у него на шее. И даже похлопывая малышку по спине, утешая, Эмброуз озирался по сторонам, ища того, к кому она на самом деле должна была обратиться за помощью, человека, который в первую очередь никогда не причинит ей боль. Того, на кого она могла бы положиться.

– Ох, Сабрина, Сабрина. – Он беспомощно поглаживал ее золотые волосы. – Ты ошиблась. Ты выбрала не того.

Несколько дней спустя он творил на чердаке какие-то забавные чары и вдруг услышал крик тети Хильды: «Сабрина!» Не успев опомниться, он с колотящимся сердцем рванулся вниз по лестнице, забросив и чары, и ингредиенты для них. Его охватило доселе неведомое чувство – страх и гнев на любого, кто посмеет тронуть хоть волосок на золотой головке малышки.

Он стал называть Сабрину сестренкой, словно это давало ему какие-то права на нее, словно помогало войти в ее жизнь, куда ему иначе ходу не было бы. Теперь он проводил на крыше гораздо меньше времени, и птицы куда-то разлетелись.

Тетя Хильда предложила послать Сабрину в людскую школу в Гриндейле: она же наполовину человек, и этого наверняка хотела бы ее мама, Диана. Эмброузу подумалось, что, должно быть, мать Сабрины – необыкновенная женщина, и не только потому, что ее любил Эдвард. А еще и потому, что Хильда считала нужным учитывать желания Дианы, поступать с девочкой так, как хотел бы не только Эдвард, но и она. Тетя Зи была против: чему научится Сабрина в школе для простолюдинов? Там даже латынь не изучают, а если не выучишь латынь до пятилетнего возраста, никогда не сможешь бегло говорить на этом языке.

Эмброуз удивил всю семью, вступив в бой на стороне тети Хильды и одержав победу. Ему не хотелось, чтобы Сабрина тоже была безвылазно заперта в этом доме.

Когда Сабрина пошла в школу, он скучал по ней даже сильнее, чем сам ожидал. Весь ее долгий первый школьный день он провел на чердаке, прислушиваясь, не стучат ли по дорожке ботиночки с пряжками, не бегут ли они по дорожке, вдоль поворота, мимо кладбища и скрюченного дерева, под желтой вывеской, вверх по лестнице, прямо к нему.

Возвращаясь, Сабрина всегда сидела с ним и взахлеб рассказывала о друзьях, только что приобретенных и уже любимых: Харви, Роз, Сьюзи, опять Харви.

Харви, Харви, всегда только Харви. Сабрина – девушка решительная и твердо верит, что все ее решения правильны. Эмброуз, как ни мечтал, не мог развить в себе такую же уверенность, какая была дана ей от рождения. Настоящая дочь своего отца. А он так и не сумел стать настоящим сыном своего отца. Она из тех, кто склеивает куски разбитого мира. Не дрогнув смотрит в лицо любому урагану.

Эмброуз и есть ураган, только в стакане воды. Он даже не пытается переубедить Сабрину, если она что-то втемяшила себе в голову или в сердце.

Если бы она втемяшила себе в голову помочь ему, то он почти не сомневался – сумела бы. Но она всегда заботилась только о своих друзьях. Для нее Эмброуз был только пленником в своем доме и никем иным. Ей, кажется, никогда не приходило в голову позаботиться о нем, и временами он ее за это почти ненавидел.

Но достоин ли Эмброуз ее заботы?

Он сражался за то, чтобы девочку выпустили из дома и отдали в школу, а потом завидовал, что она может вырваться отсюда, а он нет. Будь он получше, не стал бы на нее так обижаться. Будь он хоть отчасти таким волшебником, таким мудрым и опытным, как изображал себя перед ней, то не совершил бы прежних ошибок. До Сабрины, кажется, постепенно доходит то, что он понял давным-давно. Ему нельзя доверять.

Не будь он заперт здесь, ни за что не стал бы интересоваться подробностями того, как живут смертные. Он рисуется перед ней, а может, тешит собственное тщеславие.

Это его третья семья, а третий раз, как известно, всегда самый лучший. Ведьмы и колдуны, особенно Эмброуз, верят в приметы. Но иногда приметы не работают. Иногда их оказывается недостаточно. Ведь семья – это больше, чем просто обломки, насильно собранные воедино, из которых пытаются сложить нечто целое.

Эмброузу часто думается, что у него должна быть настоящая семья. И у Сабрины тоже.

Эмброуз давным-давно привык, что за решительным топотом Сабрининых ботиночек слышится тихое шарканье кроссовок. Харви, преданный поклонник, много лет провожал Сабрину домой. Это началось задолго до того, как они полюбили друг друга. В те дни Сабрина иногда даже разрешала Харви войти ненадолго, поздороваться с тетушками и с Эмброузом.

Однажды Харви и Сабрина на кухне болтали с тетей Хильдой, а Эмброуз, как часто бывало, смотрел в окно. Он увидел, что там стоит еще один парень, поджидает Харви. Он был на несколько лет старше и с более темными вьющимися волосами. Томми, старший брат, о котором Харви так много рассказывал и которого боготворил.

Честно говоря, Эмброуз присмотрелся к нему повнимательнее только потому, что парень был красив. Плечи футболиста, большие голубые глаза, на фланелевой рубашке поблескивает крестик. Он был во вкусе Эмброуза больше, чем Харви, хотя у обоих чувствовался одинаковый посыл: такие порядочные мальчики, что и связываться не стоит. Но тут дверь открылась, и из дома вышел Харви.

Глаза Томми радостно вспыхнули, он протянул руки, и видно было, что это далось ему очень легко, и Харви так естественно прильнул к нему. Братья вместе зашагали по дороге, и рука Томми лежала на плече у Харви, охраняя от всяческих бед. Харви касался брата примерно так же, как Томми носил свой крестик: немного рассеянно, свято веря, что есть на свете сила, которая намного больше его самого и всегда будет рядом, что бы ни случилось. Идеальный старший брат, человек, на которого можно положиться, который отдаст тебе последнюю рубашку и не попрекнет. Крепкий и надежный, а не безумный и неуверенный в себе.

У Эмброуза не шла из головы мысль: вот человек, который достоин Сабрины. Наверное, именно такого она бы и хотела иметь рядом с собой.

Эмброузу никогда таким не стать.

В сгущающейся тьме он беспокойно метался по кровати, и только крыша отделяла его от неба. От свободы, такой близкой и такой далекой.

Сабрина рождена для величия, рождена летать. Когда-нибудь она уйдет, как ушел его отец, ушел фамильяр, ушли друзья, улетели птицы. Он всегда знал: рано или поздно придется ее отпустить. Так почему бы не сейчас?

Он много лет прислушивался к ее шагам – по дорожке, вдоль поворота, мимо кладбища и дерева. Помнил этот звук наизусть. Вот и теперь слышатся ее шаги, но слишком торопливые, спотыкающиеся. Сквозь ночь возвращаясь к нему.

Сабрина в беде.

Но пусть за ней гонится хоть весь ковен, или все гончие псы преисподней, или сам Сатана.

Эмброуз никогда не думал, что однажды почувствует ответственность за другое существо.

Суровое испытание

Я что было сил мчалась по дорожке, мимо кладбища с грудой свежей земли. Под ногами клубилась пыль, как будто сама земля задыхалась вместе со мной.

Я стремилась домой – как река впадает в океан.

В крови раздался пронзительный крик русалки – она осознала, что ее власть надо мною не безгранична. «Что ты делаешь? Прекрати!»

Но ничто не могло меня остановить. Я бежала, спасая жизнь.

Вот показалась парадная дверь. Я уже у лестницы, рядом со статуями жаб, стороживших наше крыльцо.

По руке полоснула холодная лента. Словно прямо из запястья вырвался серебристый поток. Серебряная вода хлынула вверх по ступенькам, и дорогу мне преградила огромная мерцающая паутина. Но я не замедлила бег. Останавливаться нельзя. Приторможу – мне конец.

Позади серебристой вуали с грохотом распахнулась парадная дверь. Мелькнул красный халат – смутно, будто нас разделяло зеркало – и, точно гром, прогремело заклинание. Паутина распалась надвое, словно рассеченная ножом.

Я, не глядя под ноги, прорвалась сквозь остатки паутины и путаницу чар, взбежала по крыльцу и упала в объятия брата. В новом облике я была слишком высокая, почти одного роста с ним, но все равно в отчаянии повисла у него на шее, сгребла в кулак красный бархат и уткнулась головой в плечо.

– Эмброуз, – всхлипнула я, – помоги, пожалуйста! Ты меня узнаёшь? Я Сабрина!

– Знаю, – шепнул Эмброуз мне в волосы, и голос его был на удивление спокоен. – Я много лет прислушивался к твоим шагам, когда ты возвращалась домой. А это еще что за тварь?

Он обхватил меня за талию, притянул к себе, оберегая. Я последний раз всхлипнула в бархатный халат и развернулась в оберегающем кольце его рук.

– Это речной демон. Я познакомилась с ней в тот день, когда ходила собирать незабудки для наших чар. Она притворилась душой колодца, и я загадала желание.

– Она овладела тобой? – нахмурился он.

– Пока еще нет. Я набросила чары, чтобы она не смогла меня утопить, но она сделала со мной вот это… И она… она губит людей… и погубит еще больше…

– Больше она никого не погубит. – Эмброуз стиснул зубы.

Свисающие клочья паутины вдруг ожили, крошечные нити потянулись друг к другу и стали срастаться, серебристая масса обрела иную форму. Мы с Эмброузом стояли на крыльце и смотрели, как чудовище пытается принять новый облик.

Из-за открытых дверей раздался голос:

– Эмброуз, тебе непременно надо обнимать на крыльце всех захожих шлюх? – с некоторым раздражением вопросила тетя Зельда.

На пороге выросла моя тетушка, облаченная в безукоризненный шерстяной костюм с изысканными кружевами, на высоких каблуках. Она так зациклилась на шлюхах, что не замечала ни чар, ни паутины, ни слез.

– Да, непременно! – заявил Эмброуз. – Имею право! И кстати, конкретно вот эту шлюху зовут Сабрина.

Тетя Зельда прищурилась, перевела взгляд с моего лица на ободок в волосах.

– И верно. Прости, милая. Что за кошмар с тобой приключился?

За меня ответил Эмброуз:

– Она ходила в лес, чтобы найти для меня кое-какие травки, нужные для чар, наткнулась на какое-то существо, которое представилось душой колодца, загадала желание, и ее отшлепала обезьянья лапка.

Тетя Зельда неодобрительно хмыкнула:

– Это ты виноват.

– Да, – подтвердил Эмброуз.

– Нет, – в то же время сказала я. – Я сама виновата. Но… Смотрите! – Речной демон зашипел и скрутился в новый облик – то ли серебристая пантера, то ли бушующий ураган – и ринулся на нас.

– Как ты смеешь! Это земля Спеллманов! – рявкнула тетя Зельда и выкрикнула заклинание.

Русалка задрожала, распадаясь в клочья снизу вверх, дергая рваными щупальцами. Я закричала. Колени обожгла боль, но рука Эмброуза была крепка, как железный брус. Он поддерживал меня на ногах. Он не даст мне упасть.

«Она сказала мои слова. Она привязана ко мне, – проговорил дух. – Отдайте ее мне, иначе ваши чары погубят ее».

Всю жизнь я говорила себе, что магией можно исправить все что угодно.

Эмброуз нахмурился.

– Магией тут не поможешь. Если мы уничтожим демона, вместе с ним погибнет и Сабрина. Эй, речной демон! Вызываю тебя на поединок. Давай поиграем в «балду».

Голос брата был весел и шутлив, но я почувствовала, как напряглась его рука, державшая меня, и услышала бешеный стук его сердца.

– Надеюсь, демон не заметит, как ты жульничаешь, чтобы утроить счет, – пробормотала я, и Эмброуз расхохотался. Я впервые по-настоящему поняла, что вот так мой родич и живет – скрывая за смехом всю свою боль и страх.

– А как же мы будем сражаться без магии? – осведомилась тетя Зельда.

– А как сражались против магии охотники на ведьм? – парировал Эмброуз. – Ножами и ружьями.

Сквозь уходящую боль я услышала слова тетя Зельды, и они меня сильно встревожили.

– Если будет невмоготу, скажи, дорогая.

Тетя Зельда достала из-за пазухи блестящий мундштук и молниеносно ткнула демона острым раздвоенным концом. Русалка завизжала и зарычала одновременно – так ревет вода под натиском урагана.

– Без проблем! – проговорила я сквозь стиснутые зубы.

– Хвала милосердному Темному повелителю, – кивнула тетя Зельда. – Эмброуз, у тебя случайно нет с собой меча?

– Забыл в кармане другого халата, – откликнулся Эмброуз.

Трудно было представить, что тетя Зельда сумеет сразить речного демона сигаретным мундштуком. Хотя если кому это и под силу, то только ей. Я оглянулась в поисках оружия и заметила, что Эмброуз и тетя Зельда тоже обводят взглядом окрестности. Может, пора кому-нибудь из нас забежать в дом и что-нибудь раздобыть? Я разжала пальцы, плотно стиснутые на халате братца.

– Отпусти меня, – шепнула я Эмброузу.

– Ни в коем случае, – ровным голосом ответил он.

Русалка изготовилась к новому прыжку, но на сей раз не для атаки на тетушку или Эмброуза. Мерцающая ртуть ее тела сложилась в другую фигуру – девушку с длинными волосами. Она двинулась на меня, чтобы прибрать к рукам.

Тетя Зельда шагнула вперед и встала передо мной. Эмброуз развернулся плечом к плечу со мной и закрыл своим телом.

Внезапно дух опал и растекся серебряной лужицей, и позади него обнаружилась тетя Хильда. Ее волосы и платье были перепачканы свежей могильной землей. Она удовлетворенно опустила лопату.

– Как хорошо, Зельда, что ты меня недавно убила, – смущенно улыбнулась тетя Хильда. – Мне всегда хотелось, чтобы ты не оставляла поблизости лопату, которой меня закапываешь, но на этот раз она пригодилась. Сабрина, деточка моя! Что эта дрянь сделала с твоим личиком?

– Скорей! Надо ее остановить, – воззвала я.

Я потащила Эмброуза с крыльца, мимо наших маленьких стражей в жабьем облике. Мы все встали вокруг серебряной лужи, и тетя Хильда тоже взяла меня за руку. Другую руку, испачканную в земле, она протянула тете Зельде, а та ухватилась за Эмброуза.

– Демон, я не продала тебе душу по-настоящему! – крикнула я. – Я не сказала «Пусть жизнь моя станет совсем иная», потому что не хочу ничего в себе менять! Я себе нравлюсь такой, какая есть.

– Нравишься… – Лужа превратилась в призрачный, еле заметный силуэт девушки. Она смеялась. – Если ты себе так нравишься, давай поторгуемся еще раз. Выберешь себя – останешься самой собой. Неверный выбор – и станешь моей.

Тетушки и Эмброуз запротестовали. Но, перекрывая их голоса, я выкрикнула:

– Договорились!

Из серебристой воды к небу взметнулись образы – даже красивее, чем рисунки Харви. На одной картине была королева ведьм на троне, на другой – красавица в объятиях любимого. На третьей – малышка с мамой и папой, державшими ее за руки. На четвертой – девчонка с тетушками и родственником, смеющаяся и беззаботная. Еще одна девушка перешептывается с подругами, секретничая.

– Кто из них ты? – спросил речной демон. – Которая?

Я рассмотрела всех этих принцесс в воздухе. Хотелось потянуться и схватить каждую из этих идеальных картин.

Но вместо этого я подтянула к груди сцепленные руки – свою и Эмброуза. И прижала к своему несовершенному, бешено колотящемуся сердцу.

– Вот эта, – твердо заявила я.

Серебряные образы растворились. Осталась только лужица на земле. Ноги у меня были слишком длинными, лицо – не таким, как надо, но из моей крови испарились последние следы демона. Больше она до меня не доберется.

Мы стояли кольцом вокруг нашего врага.

Колдовское семейство Спеллман на земле Спеллманов.

– Заверши дело сама, Сабрина, – предложила тетя Зельда.

Эмброуз прошептал мне на ухо нужные слова. Я сделала шаг вперед – всего один, чтобы наш круг не распался, и обратилась с заклинанием к небу.

Почва и воздух, огонь и вода,

Вспомните – я ваша дочь навсегда.

Врагов моих за грехи накажите,

Четыре ветра на них напустите.

Пусть жжет их огонь и уносит вода,

И пусть не вернутся они никогда.

Русалка пронзительно взвыла – как будто закипела вода в чайнике. Серебристая лужа стала испаряться, поднимаясь густым серым облаком – поплотней, чем обычный пар. Похоже на дымок большой погасшей свечи.

– Продолжай, милочка, – шепнула тетя Хильда. – Как-никак у тебя скоро день рождения.

Я набрала полную грудь воздуха, на миг замерла в неуверенности и дунула, развеивая все, что осталось от речного демона. Ко всем четырем ветрам.

Мы долго смотрели, как рассеивается дымок. Последние серые хлопья поплыли над верхушками деревьев, прочь из леса, подальше, подальше от нашего дома.

– Вот так-то. – Тетя Зельда снова спрятала мундштук. – Мы с тобой, Сабрина, в скором времени проведем серьезный разговор о речных демонах, но сейчас мне надо собрать все необходимое для того, чтобы снять с тебя эти ужасные демонические чары и вернуть к нормальному облику.

– А мне надо помыться, – поморщилась тетя Хильда. – Так неприятно, когда могильная земля забивается в уши! – И поднялась на крыльцо. Тетя Зельда последовала за ней.

– Эй, тетушки, погодите, – окликнул их Эмброуз. – Не будем спешить. Ее новый носик очарователен. Подумай, сестренка, может, лучше оставить этот?

И он шутливо ухватил меня пальцами за нос.

Я рассмеялась, покачала головой:

– Мне мой старый больше нравится.

– Да и мне, пожалуй, тоже, – признался Эмброуз.

За тетушками закрылась парадная дверь, и мы с братцем остались перед домом вдвоем. Несколько минут назад я подбежала, приникла к нему, мы сражались бок о бок, и на это время я совсем забыла о нашей горькой ссоре. А сейчас вспомнила.

Я посмотрела на то место, где стояла русалка, прежде чем развеялась в дым.

– Спасибо. Ты, наверно, сердишься на меня после того, что было вчера, поэтому – спасибо.

– Ты вообразила, что я отдам тебя на растерзание речному демону? – мягко спросил Эмброуз. – И только потому, что мы вчера немного поцапались? По-моему, у тебя гиперреакция на стресс.

Я подняла голову и заглянула ему в глаза. Они уже не были побелевшими от злости, как вчера вечером, и не темнели, скрывая гнев. В них читался вопрос, и я ответила.

– Нет, мне это ни на миг не приходило в голову. Меня терзало множество глупых сомнений, но когда в лесу мне стало страшно, я знала – надо бежать домой, вы не дадите меня в обиду. Понимаю, для тебя это тюрьма, но для меня-то – дом, потому что здесь живешь ты и тетушки. Мне бы очень хотелось, чтобы ты тоже ощущал это место своим родным домом, и я постараюсь сделать все, что от меня зависит. У меня в голове не укладывается, каково это – жить в тюрьме.

Я не знала, что еще сказать, и тут услышала, как меня зовет тетя Зельда. Я неуклюже кивнула братцу и стала подниматься по лестнице в дом.

Возле самой двери меня остановил голос Эмброуза:

– А ты можешь себе представить, каково это – сидеть в тюрьме, взаперти, в темноте, и вдруг найти окно? Совсем маленькое окошко, но через него пробивается свет.

Я нахмурилась и покачала головой. Куда он клонит?

Эмброуз посмотрел на меня снизу вверх, потом поднялся по ступенькам и встал рядом. При каждом шаге за спиной эффектно развевался красный халат. Веселый, озорной братец сейчас был очень серьезен. Он немного постоял молча, потом заговорил, глядя на дверь, а не на меня.

– Ты для меня – не пустое место. Не игрушка. Но я привык считать тебя ребенком. Мне хотелось баловать тебя. А надо было хотеть другого – чтобы ты меня понимала. Прости за это.

Едва договорив, он распахнул дверь так быстро, что я не успела ответить. Только поспешила за ним следом.

Сделав пару шагов, Эмброуз остановился еще раз, повернулся ко мне. Протянул руку, что было необычно для него, и легко, одним пальцем приподнял мой подбородок, вгляделся в мое новое незнакомое лицо, словно стремясь разглядеть за ним меня настоящую.

– Ты для меня – луч света в темнице, – шепнул он. – И чары, наложенные на Харви, – совсем не то, что ты думаешь.

Что случается во тьме

Под каменными сводами звучала песня ведьм.

Отец Блэквуд, верховный предстоятель Церкви ночи, а для близких – просто Фауст, кивая, слушал, как репетирует для инфернального хора сиротка Пруденс.

Когда средь слез и горьких песнопений

Великий Сатана утопит мир в крови,

Я с радостью склоню пред ним колени

И воспою: о Темный лорд, как ты велик!

Отец Блэквуд зааплодировал:

– Превосходно, Пруденс, превосходно!

В зале с каменными стенами, среди свечей, не дающих света, непривычно милое лицо Пруденс светилось надеждой.

– Спасибо, отец. Скажите… как вы думаете, госпоже Блэквуд понравится эта песня?

– Наверняка понравится, – солгал отец Блэквуд. – А даже если и нет, ты ведь все равно будешь стараться, правда?

– Конечно, отец Блэквуд, – кивнула Пруденс.

Отец Блэквуд подмигнул девушке и похлопал по руке. Мимоходом заметил, что ей не помешает получше заострить ногти. Гордиться собой – это очень важно.

– Не сомневаюсь.

Он зашагал прочь по каменным коридорам Академии невиданных наук, а Пруденс глядела ему вслед с неким чувством, которое он определил как благоговение. На него так взирали многие студенты.

Пруденс смотрела на него снизу вверх точно так же, как все остальные, – как на отца. На самом деле Пруденс и вправду была его дочерью, но это не имело значения. Будь она его сыном, а ее мамаша его женой, все было бы иначе. Но мать Пруденс была слабой женщиной, и дитя, которое она ему оставила, выросло таким же. Пруденс ничего не знает; так оно и к лучшему.

Очень хорошо, что Пруденс не знает правды. Она не ждет восторгов, а готова в лепешку разбиться ради похвалы. Очень хорошо, что его жена, Констанция, боится этой правды и обвиняет во всем Пруденс, а не его. И пусть Пруденс упражняется хоть до тех пор, пока кровь горлом не пойдет, все равно ее пение для Констанции звучит как похоронный звон.

Ситуация складывается идеально. Книга «Молот ведьм» во многом говорит правду: опасно, если женщина думает самостоятельно. А если наполнить женщину сомнениями, от нее гораздо больше пользы.

Уверенность – привилегия мужчин. Отец Блэквуд в этом уверен.

Тем не менее он считает Пруденс одной из лучших учениц академии. Среди ведьм, которые, разумеется, всегда будут стоять ниже, чем колдуны. Пруденс красива, жестока, горда и сильна. Блэквуд полагает, что в этом сказывается его кровь. Блэквуду нравятся женщины, сильные духом, и еще больше нравится этот дух ломать.

Продолжая обход, он остановился рядом со студентом, который углубился в какую-то книгу.

– А, Николас. Стараешься?

В каморке у Ника стоят черные свечи и грудами лежат книги, к которым другие студенты боятся прикасаться. Сейчас на стене висел календарь, и в нем чернильными крестиками отмечались дни, оставшиеся до Хеллоуина. Отец Блэквуд считал Ника Скрэтча многообещающим учеником, главным недостатком которого был, пожалуй, чересчур пытливый ум. Парень усердно изучал старые книги Эдварда Спеллмана и часто скитался по всему свету, как когда-то чародей Каин. От книг и путешествий в голове рождаются вопросы, и когда-нибудь этот парень осмелится оспаривать приказы.

Ник, склонившийся над книгой, словно не заметил его. Отец Блэквуд заглянул Нику через плечо и разглядел слова: «День без тебя казался ночью мне»[2].

– Николас, – произнес он голосом, полным ужаса и отчаяния, – что это? Любовная поэзия?

– Это Шекспир, – коротко ответил Ник.

– Имя хорошее, но мне оно неизвестно. – И вдруг отец Блэквуд запнулся, пораженный страшной мыслью. – Ты читаешь книгу, написанную простым смертным? Книгу о… о… язык не поворачивается сказать о чем! Как ты посмел принести в мою школу эту гадость! А что, если она, Сатана упаси, попадет в руки кому-нибудь из младших?

Он щелкнул пальцами. Книга в руках у Ника вспыхнула оранжево-лиловым пламенем, мгновенно охватившим белые страницы и черные слова. Алый язык пламени лизнул Нику ладонь.

Ник вскочил со стула. Отец Блэквуд был не глуп и прекрасно понимал, что этот парень не стал бы возмущаться из-за такой незначительной ерунды, как физическое страдание. Ник не из тех слабаков, кто, умирая, молит о таких нелепостях, как милосердие или избавление от боли. Академия или сокрушает мягкие души, или перековывает их.

Лицо Ника стало твердым, как камень, из которого высечена статуя Темного повелителя. В зрачках темных глаз отразились язычки пламени, темно-багровые, как кровь, как отражение адского огня.

О, отец Блэквуд ценил проявления воистину грешной ярости. Ник очень многообещающий студент.

Дав выход гневу, отец Блэквуд смягчился.

– Хватит, больше не будем об этом. И прекрати читать всякую ерунду. Почитай что-нибудь познавательное о магии и убийствах. Или побеседуй со своими друзьями-чародеями. Ты проводишь слишком много времени в окружении ведьм. Нет, я, конечно, понимаю соблазнительный зов пышных сочных округлостей, но ведь жизнь не может сводиться исключительно к плотским наслаждениям, верно?

– Не может, – подтвердил Ник.

Приободренный этим выражением покорности, отец Блэквуд похлопал парня по спине:

– И очень жаль.

Он развернулся, взметнув полы длинного одеяния, и выкинул из головы всех студентов – и мало-, и многообещающих. Зашагал сквозь бесчисленные залы, населенные призраками и магией, уставленные памятниками злу, которое ему повиновалось. Отец Блэквуд держал путь в свои личные покои.

Войдя в свое грешное святилище, он, раздувая ноздри, осторожно огляделся по сторонам. На первый взгляд все было как обычно: красные бархатные шторы, лампы под черными абажурами, книги заклинаний на полках, под потолком висит великолепный экземпляр крокодила, огонь в камине того и гляди вырвется из-за высокой кованой решетки. Потом взгляд уловил языки оранжевого пламени, отражающиеся в серебристой поверхности.

Перед пылающим камином съежилась сильно помятая речная демоница. Вид у нее был довольно жалкий – как у измочаленных камышей.

– Что ты можешь сказать в свое оправдание? – пророкотал отец Блэквуд.

Она припала к земле у его ног, но это не смягчило гнева.

– Я дал тебе четкое задание! Соблазнить и овладеть! Только для этого и нужны демоны. Темный повелитель дал более чем ясные указания. – Отец Блэквуд вздохнул. – Эта полукровка очень важна для нас. Она была бы полностью в моей власти, и через нее я бы возвеличил всех преданных чародеев Церкви ночи. А ты позорно провалила задание, не сумела захватить Сабрину и разрушила все мои планы.

– Прошу прощения, – пролепетала русалка. – Бросаю себя к вашим ногам.

– И что мне толку? Того и гляди Темный повелитель пришлет в мои владения кого-нибудь еще, чтобы оберегать Сабрину. Ужасная перспектива. – Отец Блэквуд содрогнулся.

Его не так уж волновала важность этой девчонки. Гораздо больше привлекала другая идея: эта ведьма с подпорченной кровью придет в академию уже в качестве его покорного творения. Прелестная служительница зла, не имеющая собственной воли. Готовое орудие в его руках. А теперь в Хеллоуин она пройдет посвящение, и кто знает, какие идеи взбредут ей в голову и каких бед от нее ждать!

К счастью, остались и другие варианты. Он достиг совершенства в умении строить козни.

– Еще не все потеряно, – вслух размышлял Фауст Блэквуд. – Осталась еще Зельда Спеллман. Она мною восхищается. Умная женщина, но, как и все женщины, нуждается в мужском руководстве. Верная прихожанка Церкви ночи, она искренне беспокоится за свою беспутную племянницу с нечистой кровью, и правильно делает. Зельда – преданная служительница Сатаны и глубоко уважает меня. Пожалуй, лучшим подходом будет намекнуть ей, что глава Церкви ночи следит за ее успехами и готов помочь в решении семейных проблем. Она наверняка зарыдает от благодарности, кинется целовать мне ноги и принесет свою племянницу на серебряной тарелочке с голубой каемочкой и вкусным гарниром.

Он удовлетворенно кивнул сам себе.

– Их дальний родственник Эмброуз Спеллман тоже может оказаться полезным, – стал рассуждать он дальше. – На самом деле срок наказания, наложенного на этого юного вольнодумца, давным-давно истек. Кто из отважных чародеев хоть раз не мечтал взорвать к чертям какое-нибудь святилище? Эмброуз продемонстрировал похвальную преданность своим собратьям-заговорщикам, никого не выдав, и я имею прекрасный шанс поставить эту преданность к себе на службу. Он наверняка будет счастлив сбежать из этого бабьего царства. Отчаяние – прекрасный мотиватор. Думаю, он будет премного благодарен тому, кто дарует ему свободу. Да, игра отнюдь не проиграна. Принуждение, соблазнение, подкуп… Возможности поистине безграничны. Так или иначе семейство Спеллманов станет моим.

Он потер руки, блеснув рубиновым кольцом.

– Кого я должна соблазнить? – спросила русалка.

– Никто не просил тебя никого соблазнять! – рявкнул отец Блэквуд. – Я сам планировал совершить соблазнение. Сомневаешься в моих способностях?

– Ничуть, мой повелитель! – торопливо заверила русалка. – Уверена, вы чрезвычайно соблазнительны. Кого вы хотите соблазнить?

– Того, кто покажется более полезным.

Скорее всего Зельду. Насчет Хильды отец Блэквуд питал прискорбные сомнения. Однажды он спросил Хильду, что она думает о разнузданной похоти, и Хильда ответила, что не очень любит верховую езду. Ну какая ведьма предпочтет заниматься хозяйством вместо занятий любовью? Так не годится.

– Да, повелитель, – прошелестел призрак. – Чем я могу помочь вам?

Отец Блэквуд выгнул бровь.

– Ты? Ничем. Прости, но ты мне больше не нужна.

Она и всхлипнуть не успела – он схватил ее за горло и прошептал на ухо слова черной магии. Русалка визжала и вырывалась. Боль перешла в жестокие мучения, мольбы о пощаде сменились предсмертными воплями, и в конце концов речной демон стал не более чем серебристой капелькой под каблуком черного кожаного сапога.

Когда Сабрина явится в Академию невиданных наук, отец Блэквуд и ее раздавит. Глупая полукровка даже не догадывается, какая судьба ждет ее после Хеллоуина.

Начинается осень

Я попросила Харви встретить меня завтра утром в лесу пораньше, сказала, что хочу кое в чем признаться. Встала до рассвета и из окна любовалась, как небо и верхушки деревьев меняют цвет от серых к зеленым, потом к чистому золоту. Закрепила короткие светлые волосы черным ободком, натянула черно-белый кардиган, поверх него красное пальто и, насвистывая, вышла из дому.

На краю нашей усадьбы ждала, прислонившись к дереву, рослая ведьма. Сегодня она была не в привычном чопорно-темном платье, а в спортивном костюме на молнии. И что еще необычнее – она была одна.

– Кажется, ты очень довольна собой, – кисло заметила Пруденс. – Так что, полагаю, заботы, которые тебя тревожили, развеялись как дым. А я-то думала, на этот раз тебе грозят серьезные неприятности. Тебе всегда все дается очень легко, правда, Сабрина?

– Не сказала бы. И раз уж мы обе ведьмы, может, воздержимся от взаимных обвинений? Не стоит без конца повторять что-то вроде «Я видела матушку Проктор с дьяволом», как во времена салемской охоты на ведьм.

– Что? – возмутилась Пруденс. – Кому, по-твоему, принадлежит высочайшая честь стоять рядом с Темным повелителем?

Я вздохнула:

– Забудь. Нет у меня никаких неприятностей. Спасибо за заботу.

Пруденс нагло расхохоталась:

– Какая жалость. Я-то надеялась, хоть что-нибудь да помешает тебе поступить в Академию невиданных наук, но видимо, придется побить тебя – во всех возможных смыслах этого слова, – как только ты там окажешься.

И высокомерно вскинула голову. Странно было видеть Пруденс без ее сестер и не такую безукоризненную, как обычно. Она пришла сюда ни свет ни заря совсем одна. Может быть, внезапно подумалось мне, она и впрямь обо мне тревожится.

Я тронула ее за локоть.

– Знаешь, нам совсем не обязательно соперничать.

Пруденс стряхнула мою руку.

– Соперничество должно быть всегда и во всем. Чтобы я могла победить.

Что ж, я сделала все, что могла. Я вздохнула, пожала плечами и отошла, оставив Пруденс одиноко стоять под деревом.

Я направилась в лесную чащу, туда, где меня ждал Харви.

Он спросил:

– Помнишь, в прошлом году мы нашли колодец желаний?

Я невольно рассмеялась, и он смутился. А засмеялась я потому, что он ждал меня на той самой поляне, где я вчера торговалась с русалкой.

Но стоял Харви не на берегу безмолвной реки, серебристой, как лента. Он выбрал место возле колодца. Руки держал в карманах, слегка опустил голову и ссутулился. А услышав меня, вскинул подбородок и расправил плечи. Хоть я и сама назначила ему встречу в этом месте, он радостно просиял, как будто получил неожиданный подарок.

Мне вдруг подумалось: интересно, что сказал бы Харви, если бы увидел меня такой, какая я была вчера?

Вряд ли он смотрел бы на меня вот так, как сейчас. А других взглядов мне не надо.

– Брина! – улыбнулся Харви и протянул мне руку.

Я ее не взяла. Лишь опустила взгляд на высокую траву и гравий вокруг колодца. Если буду слишком долго смотреть на него, если буду думать о том, как сильно мне не хочется его терять, то не смогу сказать то, что собиралась.

– Давай я тебе сразу скажу, пока не струсила. Когда мы увидели ту девушку в зеленом пальто, я понятия не имела, что она подружка Томми, – выпалила я. – Я не догадывалась, что тебя что-то тревожит. Искренне думала, что ты смотришь на нее, потому что она красивая, шикарная. А на следующий день ты смотрел на ту компанию ведьм, и я тоже подумала, что ты ими залюбовался, потому что они симпатичные.

– Гм, – хмыкнул Харви. – Если не ошибаюсь, один из них был парень. И почему ты называешь незнакомых людей ведьмами? Они, наверно, хорошие.

– Верно, – вздохнула я. – Я была ревнивой дурой. Ревновала и поступала глупо. Прости, Харви. О тебе я совсем не думала. Просто меня не отпускает мысль, что, когда мне исполнится шестнадцать, все переменится. Я понимаю, что у нас с тобой все не так серьезно, и, наверное, забегаю вперед… Но если даже все действительно переменится, мне бы хотелось, чтобы мы с тобой продолжали видеться.

Харви молчал. Должно быть, пришел в ужас. Наверняка пришел в ужас.

Я отважилась поднять глаза. Да, на лице Харви был ужас.

– А у нас что, не серьезно? – тихо спросил он.

– Ну, – запнулась я. – Знаешь…

– Ты хочешь сказать, что не считаешь себя моей девушкой? Но… но я уже целый год говорю всем, что ты моя девушка! И когда раскрашивал лица на ярмарке, всем про тебя говорил. И тетушке Милдред рассказывал, а она живет в доме престарелых во Флориде и каждый раз, когда звонит, спрашивает про тебя. Сабрина, я уважаю любое твое решение, но если ты не хочешь быть моей девушкой, могла бы сказать мне об этом раньше!

Харви задохнулся.

– Погоди, – нахмурилась я.

– Хочешь встречаться с кем-то еще? – продолжал Харви с еще большим отчаянием.

– Нет! – воскликнула я. – Нет. Я хочу быть твоей девушкой. А разве сейчас я твоя девушка? И разве ты мой парень? Это так и есть на самом деле?

– Мне… – Голос Харви дрожал. – Мне казалось…

– Целый год. Почему ты ни разу не предложил мне быть твоей девушкой?

– А почему ты ни разу не предложила мне быть твоим парнем? – парировал Харви. Потом смягчился, как обычно, тревожась, что даже малейшее острое замечание может кого-нибудь ранить. Склонил голову, заглянул мне в глаза, и его лицо словно оттаяло. – Брина, я боялся даже просто пригласить тебя на свидание! В конце концов организовал дружеский поход в кино всей компанией, а потом позвонил Роз и Сьюзи и попросил не приходить. Я раз десять пытался проделывать что-то подобное.

Как только Харви заговорил об этом, я сообразила, что в последнее время он действительно много раз звал всю нашу компанию в кино. Несколько дней назад, например, мы ходили на документальный фильм о природе. И я никогда не задавала вопросов, и в тот раз тоже подумала, что он просто хочет познакомить нас с интересными фактами из жизни морских львов.

А мне хотелось только побыть с ним.

Может, все так и есть, как он говорит.

А может, он так говорит только потому, что я наложила на него чары? Теперь не узнать.

– Приятно слышать, – проговорила я.

Еле заметная ободряющая улыбка на его губах погасла, потому что я не улыбнулась в ответ. Харви напряженно всматривался в мое лицо.

– Погоди-ка. – Он скинул рюкзак и опустился в высокую траву у колодца. – Говоришь, помнишь это место?

Я невольно посмотрела на реку. Тихая блестящая гладь, под которой скрыто и зеленое пальто, и колечко с бриллиантиком, и чьи-то кости.

– В общем, да, – подтвердила я. – Но смутно.

– А я так удивился, когда мы на школьной экскурсии нашли этот колодец, – признался Харви. – Думал, это знак. Например, это может быть – если я говорю глупости, так и скажи, – это может быть колодец желаний.

– По-моему, это не глупости.

Харви провел пальцами по траве, по рыхлой земле, по разбросанным камням.

– Ты мне очень нравилась, но я не знал, как в этом признаться. Нарисовал это место на картине, ты сказала, что тебе нравится, и я отдал рисунок тебе, и ты сказала, что сохранишь. Я думал, что, может, наконец наберусь храбрости позвать тебя на свидание. И загадал желание.

Харви постоял в высокой траве возле колодца, потом вернулся ко мне. Снова протянул мне руку, но на сей раз не для рукопожатия.

На этот раз он принес мне подарок. На ладони лежал маленький серый камушек. Я осторожно взяла его.

За прошедший год камень сильно полинял от времени и дождей, но на его ровной серой поверхности все равно различались царапины. Из них складывалось мое имя – Сабрина – и под ним торопливый набросок розы. Его не мог нарисовать никто другой, только мой романтичный художник.

Целый год под временем и дождем. Мое имя. Его желание. Мне казалось, я держу в руке золотой самородок.

На губах у Харви была та же робкая улыбка, какую я увидела десять лет назад, когда в первый школьный день подошла к незнакомому мальчику.

– Я хотел бросить камень в колодец желаний, но промахнулся, – признался он. – Томми всегда говорил, метатель из меня никудышный. В тот день я побоялся звать тебя на свидание. И много раз с тех пор тоже. Надо было бы позвать тебя в кино и сказать, что это свидание, но у меня даже на это смелости не хватило. Мне и в голову не приходило, что ты засомневаешься, нравишься ли ты мне. Боялся только, что я тебе не нравлюсь.

У меня стиснуло горло, в глазах помутилось от слез. Я крепко сжала камушек.

– Год назад моим единственным желанием была ты, – прошептал Харви. – После нашего первого поцелуя я знал, что никогда не захочу целоваться с кем-то еще. А в первый школьный день, вернувшись домой, я заявил брату, что женюсь на тебе.

Я моргнула. Харви прикусил губу.

– Дико звучит, правда? Ты наверняка считаешь, что дико. Прости. Мне было пять лет. Серьезно, Сабрина, я понимаю, что в последние недели веду себя странно. Не понимаю, что на меня нашло. Типа… я ничего не боялся и мог пойти на любой риск. А сейчас это вспоминается как в тумане. Наверное, это была реакция на стресс: я очень боялся, что Томми уедет. Но, видимо, перегнул палку. Прости меня.

– Твоей вины тут нет, – ответила я. – Это я во всем… Погоди, ты сказал, что перегнул палку?

Ни сегодня, ни вчера он не говорил, что я прелестна, как утренняя заря. Называл меня Бриной – привычным детским прозвищем, о котором словно забыл в те дни, когда пел мне дифирамбы. Он совсем не смущался, когда распевал серенады, расточал чрезмерные комплименты, сооружал цветочные гирлянды, а сегодня извинился. И смущается.

Не знаю как, не знаю почему, но я вдруг осознала: чары развеялись.

– Сам знаю, что перегнул. – Харви зарделся до корней волос. – Все то, что я говорил при встречах… Нет, я, конечно, говорил искренне, я на самом деле так думаю, но говорить об этом, пожалуй, перебор. И потом те цветы, и еще я пел кошмарные серенады – твои родные наверняка тебе рассказали…

– Мне никто не говорил ни о каких серенадах, – твердо соврала я. – Понятия не имею, о чем ты.

– Вот и хорошо, – обрадовался Харви. – Забудь о серенадах. И никогда меня о них не спрашивай. Мне и самому не верится, что я мог так себя вести. Наверное, потому что боялся подойти и напрямик признаться. Теперь я стану совсем другим. Постараюсь никогда больше не трусить.

Я приняла решение.

– Я тоже постараюсь, – пообещала я. – Никогда больше не буду сомневаться в тебе, да и в себе тоже.

Харви тихо рассмеялся:

– Ты? Да ты, по-моему, никогда в жизни ничего не боялась.

– Ты удивишься, – хмыкнула я, – но я постараюсь больше никогда не бояться.

– Тогда спорим, ты больше никогда ничего не испугаешься.

Я тоже рассмеялась:

– На что спорим?

– Ставлю на тебя все, что у меня есть, – заявил Харви. – В тебе я уверен на все сто. Никогда в тебе не сомневался.

Я сунула камень в карман и протянула Харви обе руки. Он сжал их, улыбнулся мне той же очарованной улыбкой, какую я видела, когда он был под действием заклятия.

Оказывается, он всегда был вот так же очарован мною. Сейчас он стал чуть более робким, чуть более стеснительным, и это было гораздо лучше, потому что я знала: он настоящий.

– Харви, – тихо сказала я, – хочешь быть моим парнем?

Он рассмеялся и поцеловал меня.

– Да. – Его шепот щекотнул мои губы. – Да. Очень хочу.

У меня во рту затрепетал его смех – будто река, будто песня. Я вцепилась в его куртку, приподнялась на цыпочки, чтобы дотянуться до него, а он склонился ко мне, и мы сплелись, как сплетаются ветвями деревья у нас над головой.

Взгляд Харви частенько туманится, но когда он счастлив, когда он смотрит на меня вот так, как сейчас, в его ореховых глазах пляшут огоньки и глаза кажутся золотыми, как листва. Не понимаю, почему я раньше не любила осенних листьев, ведь золото – это цвет победы, цвет яркой, пылающей радости.

Возможно, когда-нибудь настанет день, и Харви признается мне в любви, и я буду твердо знать, что это всерьез, по-настоящему. Возможно, когда-нибудь я вспомню, как он открыл мне секрет о своей семье, и признаюсь ему, что я ведьма, и он мне поверит, и мы вместе отправимся к новым приключениям.

По дороге в школу я шла по лесу рука об руку с моим смертным другом, и красное пальто развевалось на мне, как дерзкий флаг. Я, полукровка, бросала вызов всем демонам, всем духам и ведьмам, таящимся во тьме, и неведомому будущему.

Рискните. Попробуйте меня взять. Подойдите, если хватит духу.

* * *

На обратном пути нас подобрал Томми на своем грузовичке и подвез меня домой.

– Со следующей недели переходим на зимний график, – предупредил он. – Останешься без личного шофера, ботаник.

– Как было хорошо, – вздохнул Харви. – Следи за дорогой, шофер.

Я хлопнула Харви по руке, он чмокнул меня, а Томми за рулем расхохотался. По петляющей дороге мы ехали домой, Харви обнимал меня за плечи, и было так тепло и уютно, несмотря на то что ветер уже начал покусывать холодом близившейся зимы.

Эмброуз в красном халате и черных джинсах сидел на перилах веранды, глядя в компьютер. Когда подъехал грузовик, он захлопнул ноутбук и улыбнулся.

– А, Томми, Харви. Спасибо, что подвезли Сабрину. Тетя Хильда готовит свою знаменитую лазанью из глазных яблок. Обидно было бы пропустить.

Я предостерегающе нахмурилась.

– Привет, Эмброуз. – Томми облокотился на руль. – Не за что. И какую-какую лазанью?

– Яблочную, – поправился Эмброуз. – А в нее добавляют картошку. А, знаете ли, в картошке часто бывают глазки, их приходится тщательно вырезать. Они, разумеется, не настоящие… Это… гм… вегетарианское блюдо. – Улыбка стала натянутой: братец тщательно старался быть очаровательным.

Харви с подозрением покосился на него. Томми, доверчивая душа, по-прежнему ухмылялся во весь рот, словно считал Эмброуза безобидным весельчаком.

– Ну ладно, – снисходительно ответил Томми. – Не сомневаюсь, это очень изысканно.

– Изысканно – слишком сильное слово, – откликнулась я. – Но мне все равно нравятся наши семейные обеды. Пока, мой парень!

Харви восторженно улыбнулся, будто заговорщик.

– Пока, моя девушка!

Эмброуз насмешливо хохотнул. Я выбралась из грузовика, Эмброуз легко спрыгнул с перил на крыльцо, сунув ноутбук под мышку.

На миг в глазах у братьев – серьезных и темных у Харви, солнечно-голубых у Томми – промелькнуло одно и то же выражение мечтательной тоски. Мне опять подумалось: как хорошо было бы поближе познакомиться с Томми, сделать так, чтобы наши семьи лучше узнали друг друга. Как жаль, что я не могу пригласить их обоих на семейный обед.

Тетя Зельда не могла долго изображать обычную женщину. Она, разумеется, не одобрит, если я, никого не предупредив, приглашу за стол двоих людей.

Харви вышел из грузовика и встал перед Томми, и старший брат положил руку ему на плечо. У них все будет хорошо, сказала я себе. Ведь они всегда плечом к плечу. И едут домой вместе.

Я помахала братьям на прощание, проводила взглядом вишневый грузовичок, пока он не исчез за поворотом, среди золотой листвы. Когда-нибудь я расскажу Харви всю правду и, может быть, смогу пригласить его на обед.

Когда-нибудь. Может быть.

Эмброуз, который при общении со смертными либо кокетничал, либо отшивал, либо кокетливо отшивал, на этот раз отвернулся, не удостоив их более ни единым взглядом. Я торопливо взбежала на крыльцо, догнала его, и мы вместе вошли в дом.

– Можно с тобой поговорить?

Эмброуз изогнул бровь:

– Начало зловещее. Ну, давай.

Он жестом указал на лестницу, которая поднималась из холла, а потом разделялась надвое. Мы сели бок о бок на ступеньки, застеленные красной ковровой дорожкой.

– Чары, которые ты наложил на Харви, – сказала я, – развеялись. По-моему, еще вчера.

Эмброуз хмыкнул.

– Так я и думал. Честно говоря, не ожидал, что они столько продержатся. Видишь ли, заклятие снимается поцелуем истинной любви. Как в сказках. Классика жанра.

Но когда я поцеловала Харви в кабинке чертова колеса на ярмарке в Последний день лета, чары не распались. Наверное, в тот миг я слишком много думала о себе.

Я вспомнила «день шипов и роз». Я поцеловала израненные руки Харви, а потом Томми поцеловал его в макушку. Может, чары сняла я, а может, Томми спас своего брата, сам того не зная, как мисс Уордвелл спасала ребят у реки. На свете полно разных видов любви.

– Понятно. А о чем говорилось в последней строчке заклинания?

– Quos amor verus tenuit, tenebit, – процитировал Эмброуз. – «Истинная любовь останется с тем, кто ее испытал». Если он уже тогда любил тебя, то ты все поймешь. А если нет… ты тоже все поймешь. Я был уверен, что он тебя любит, потому что видел, как он с тебя все десять лет глаз не сводит. Думал, это станет для тебя приятным сюрпризом. Речные демоны в расчет не входили. Демоны всегда появляются неожиданно.

Tenebit, а не tenebris. С самого начала в заклинании говорилось «останется», а не «тени». Мой родственник хотел сделать мне приятное. Не так, как сделали бы обычные люди, простые смертные, а по-нашему, по-чародейски. Эмброуз такой, какой он есть. И мне не хотелось бы, чтобы он менялся.

И все-таки я уже не ребенок, с которым он может играть или баловать, как ему захочется. И я должна понять его – не боготворить, не бояться, а понять. Я уже повзрослела, и мы должны научиться понимать друг друга, даже при том, что мы такие разные. Научиться быть на равных.

И все-таки они мои родные. И это навсегда.

– Я тобой горжусь, – сообщил Эмброуз. – Это же надо – перехитрить демона заклинанием, защищающим от воды. Где ты научилась быть такой хитрой?

– У лучшего специалиста, – ответила я, и на лице Эмброуза медленно расцвела улыбка.

Когда я была маленькая, меня ничуть не беспокоило, что Эмброуз не подходит ко мне и не берет на ручки. Я просто подходила сама и дергала его за халат, ни на миг не сомневаясь, что он рад меня видеть. И ту же полную уверенность я испытала вчера, когда бежала домой за спасением. Вчера, когда я была в беде, все сомнения развеялись. Вчера, когда я была в беде, Эмброуз протянул мне руку помощи.

Сегодня я обняла Эмброуза за талию, прильнула щекой к обтянутому шелком плечу.

– Прости. Я вела себя ужасно.

– Я тоже вел себя ужасно, – без колебаний ответил Эмброуз. – С ведьмами и чародеями такое случается. Ну да ладно, ты уже понесла свое наказание. Ты узнала страшную правду: оказывается, самое заветное желание Харви – распевать тебе кошмарные серенады. Мне очень жаль, что тебе довелось это узнать. Понимаю, ты никогда больше не сможешь смотреть на него прежними глазами.

«Все то, что я говорил при встречах… Я на самом деле так думаю».

Из слов Харви следовало, что под влиянием чар он уже больше не боялся открыть мне душу, не боялся рисковать. Странно и приятно было сознавать, что, когда Харви робко здоровался со мной, или сидел, притихнув, или болтал о комиксах и кино, он втайне думал о том, что я прелестна, как утренняя заря, хотел петь мне серенады и украсить весь мир цветами в мою честь.

Мне от него ничего этого не надо. Главное – знать, что он этого хотел.

– Мне нравится, что он пел мне серенады.

Эмброуз с сомнением хмыкнул.

– Если бы ты слышала, о чем он поет, то, может, изменила бы свое мнение. Хочешь, спою пару куплетов? Хоть сейчас.

Я ласково ткнула его в плечо.

– Нет уж! Лучше подожду, пока Харви сам расскажет мне о своих чувствах. Я рада, что он любит меня. Я тоже его люблю. И когда-нибудь скажу ему это.

– Я слышал, любовь может преодолеть любые препятствия, – заметил Эмброуз. – Надеюсь, сюда относится отсутствие музыкального слуха.

Я шлепнула его по руке. Он захихикал: мой родственник – злой колдун, с какой стороны ни посмотри. Не будь он пленником в собственном доме, у нас не сложилась бы такая семья, как сейчас, но что есть, то есть. Даже при том, что Эмброуз сидит под замком, он мог бы не обращать на меня внимания или даже избегать. А он вместо этого открыл для меня свою книгу заклинаний и научил меня моим первым чарам. Когда мне было четыре года, я просто подходила к нему, просительно тянула ручонки, и он со смехом брал меня на руки и носил по дому. А когда мне было четырнадцать, он с таким же смехом болтал со мной о мальчишках.

Я всю жизнь, сколько себя помню, мечтала о своем доме и о родителях, но это были лишь мечты. А истинные воспоминания о доме – в них всегда присутствовал он. В последнее время мне довелось испытать много сомнений, но кое в чем я не сомневалась никогда.

Я глубоко вздохнула.

– А знаешь, что еще я люблю?

– Ободки для волос? – предположил Эмброуз.

Я невольно прыснула и поняла, почему братец так много смеется. Смех вступает в борьбу с болью и иногда даже побеждает.

Эмброуз рассмеялся вместе со мной.

– Угадал? Ободки?

– Тебя. Я тебя очень люблю.

Эмброуз сразу посерьезнел.

Мы долго молчали, и эту тишину нарушал лишь далекий звон кастрюль на кухне, тихие голоса тетушек, скрип старых половиц и жалобные стоны дверей, а еще – легкий шорох листвы на покатой крыше. Звуки дома.

Еле слышно, словно луч света, украдкой пробивающийся сквозь наши цветные витражные окна, Эмброуз произнес:

– Я тоже тебя люблю, Сабрина. Всем своим холодным, переменчивым сердцем.

У меня перехватило горло, не было сил произнести ни слова. Я лишь потерлась щекой о его плечо.

Братец неуверенно помолчал и еще тише добавил:

– Если я тебя когда-нибудь подведу, знай: это не нарочно.

Эта мысль показалась мне нелепой. Я плотнее стиснула Эмброуза в объятиях.

– Ты меня никогда не подведешь. Я в тебя верю.

Раньше я хотела твердо верить в то, что Харви любит меня, в то, что мой братец любит меня. Мне казалось, что это поможет избавиться от сомнений в том, кто я такая и куда я иду в жизни. Наверное, все – и ведьмы, и люди – мечтают о любви, потому что она сделает нашу жизнь полноценной, а нам самим придаст уверенности в себе. А пока не придет любовь, мы не можем до конца стать самими собой, и потому мы с радостью вручаем свои расколотые души людям, которых мы выбрали, любим их своими разбитыми сердцами.

Эмброуз оказался здесь взаперти не по собственному выбору. И я потеряла родителей не по своему выбору. И семью не выбирают.

Эмброуз тихонько вздохнул, смиряясь.

– Тогда тебе придется верить в нас обоих.

Снизу послышались голоса – тетушки хором звали нас. Скоро я разомкну объятия, и мы вместе пойдем обедать. Но пока что я держала его крепко.

– Это я могу. А знаешь, во что я еще верю?

– Я думаю, во многое, – прошептал Эмброуз. – Расскажи подробнее. Я весь обратился в слух.

– Ты спросил, какая ведьма из меня получится, – сказала я. – Так вот, сейчас скажу. Я хочу быть самой собой. Ни на кого не похожей.

Эмброуз не ответил. Только обнял меня за плечи и поцеловал в волосы. Поцелуй был легким, как дождь, легким, как его смех – искристый, летящий, исчезающий, но всегда возвращающийся обратно.

«Терять. Терять. Терять», – шептали мне вчера листья в дремучем лесу, но они ошибались. Как ошибались все те, кто говорил, что мне придется выбирать между любовью и магией. Я не собираюсь терять ни того ни другого.

Может быть, мир ведьм и мир людей разнесены не так уж далеко. Ведь никто не говорил мне, что я не смогу иметь друзей и даже парня среди простых смертных. И даже если эти миры далеки друг от друга, то я помогу им сблизиться. Если я и в самом деле пойду в Академию невиданных наук, то посмотрим, кого я там встречу, чему научусь, найду ли, кого или что любить. Я все равно буду любить и Харви, и Роз, и Сьюзи, буду помогать им всеми силами – и колдовскими, и человеческими. Я все равно останусь в своей семье – такой необычной и такой родной. Я буду верить в мисс Уордвелл, которая прочитала мне историю о человеке, знающем, что его избранница – ведьма, и все-таки полюбил ее. Я буду верить во всех нас. И исправлю все, что нужно исправить.

Кем бы я ни стала, я всегда буду ведьмой из рода Спеллманов и буду сражаться за землю Спеллманов.

Я не потерялась. Я дома.

Примечания

1

Перевод М. Лозинского.

2

Перевод С. Маршака.

Content

Сара Риз Бреннан
Сезон ведьмы

Среди чародейства

Что случается во тьме

В одиночестве

Что случается во тьме

Чары тысячи бед

Что случается во тьме

Дьяволы встают на пути у звезд

Что случается во тьме

Последний день лета

Что случается во тьме

Вещие сестры

Что случается во тьме

Посмотрись-ка в зеркало

Что случается во тьме

Домик в темном лесу

Что случается во тьме

Сердца и розы

Что случается во тьме

Целоваться с луной

Что случается во тьме

Волшебство у тебя на устах

Что случается во тьме

Исполнение желаний

Что случается во тьме

Суровое испытание

Что случается во тьме

Начинается осень

Примечания