Дэвид Кепп

Ниже нуля

David Koepp

COLD STORAGE

© Д. Шляпин, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Мелиссе, которая сказала: «Да, конечно»

Пролог

Крупнейшим в мире живым организмом является Armillaria solidipes, более известный как медовый гриб. Ему примерно восемь тысяч лет, и он занимает 3,7 тысячи квадратных километров в Голубых горах Орегона. На протяжении восьми тысячелетий он простирал нити своей подобной паутине грибницы все дальше и дальше под землей, вынося на поверхность только плодовые тела, которые выглядят как самые обыкновенные грибы. Armillaria solidipes относительно безвреден, если, конечно, вы не дерево, куст или любое другое растение. Если же да – вы обречены. Он убивает любого соперника на своей территории, захватывая чужую корневую систему и медленно, но неуклонно двигаясь вверх, высасывает из растения всю воду и питательные вещества.

Растет Armillaria solidipes медленно, от тридцати сантиметров до метра в год, и на то, чтобы уничтожить средних размеров дерево, у него уходит от тридцати до пятидесяти лет. Распространяйся он быстрее, и девяносто процентов флоры на Земле погибло бы, беззащитная атмосфера превратилась бы в ядовитый газ, и всему живому пришел бы конец. Но к счастью, он слишком нетороплив.

Есть, однако, другие грибы.

И они гораздо быстрее.

Декабрь 1987

1

Только когда они сожгли свою одежду, побрили головы и растерли кожу до крови жесткими щетками, им – Роберто Диазу и Трини Романо – разрешили вернуться в страну. Но даже после этого они не чувствовали, что очистились до конца, хотя сделали все, что могли, предоставив остальное на волю судьбы.

Сейчас они тряслись в служебном седане по трассе I-73 в нескольких километрах от хранилища, расположенного в заброшенных шахтах Атчисона. Следуя за открытым грузовиком, они пристроились к нему так плотно, что ни один гражданский автомобиль не мог теперь вклиниться между ними. Трини сидела на переднем пассажирском сиденье, поставив ноги на приборную панель, что бесило Роберто, который был за рулем.

– Ты что, не видишь – следы остаются, – повторил он уже в сотый раз.

– Это всего лишь пыль, – ответила она, тоже в сотый раз. – И ее легко можно стряхнуть. Гляди, – она, особо не стараясь, попробовала стереть отпечатки своих ботинок с панели.

– Конечно, только ты не вытерла ее, Трини. Ты разнесла пыль по всему салону, и теперь мне придется убираться, прежде чем вернуть машину в бюро. Либо я забуду и оставлю как есть, и вытирать будет кто-то другой. Мне, знаешь ли, не нравится делать чужую работу.

Она взглянула на него из-под тяжелых век. Эти глаза никогда не верили и половине увиденного. Именно благодаря им и тому, что она могла разглядеть, Трини стала подполковником в сорок.

Однако ее неспособность удержаться и не прокомментировать увиденное и стала причиной того, почему она не пошла дальше. Хотя карьерный рост ей был и ни к чему.

Трини не имела привычки фильтровать свою речь, да и не стремилась к этому.

Она задумчиво уставилась на Диаза, глубоко затянулась тлеющей между пальцами «Ньюперт» и уголком рта выпустила облачко дыма.

– Договорились, Роберто.

Он покосился на нее.

– Ты о чем?

– Я принимаю твои извинения. За то, что случилось там. Поэтому ты на меня и срываешься. Ты не знаешь, как попросить прощения. Но я прихожу к тебе на помощь и повторяю, я принимаю твои извинения.

И она была права. Впрочем – как всегда. Роберто надолго замолчал и просто таращился на расстилавшуюся впереди полоску дороги.

Наконец собравшись с духом, он пробурчал:

– Спасибо.

Она пожала плечами.

– Ну вот. Не так все и плохо.

– Мне действительно стоит извиниться за свое поведение.

– Пожалуй. Но в любом случае, сейчас это уже не важно.

Они бесконечное количество раз обсуждали то, что случилось за эти четыре дня, прошедших с момента, когда все началось. Они разобрали все, вновь и вновь переживая и оценивая каждый момент с любой возможной точки зрения. Кроме одного. На ту самую запретную тему они никогда не говорили, но сейчас дошла очередь и до нее, и Роберто не собирался оставлять все как есть.

– Я не имел в виду, с ней. Я имею в виду то, как я позволил себе говорить с тобой.

– Да, – Трини положила руку ему на плечо. – Расслабься.

Он кивнул и снова уставился прямо перед собой. Расслабиться Диазу было нелегко. Ему было около тридцати пяти, но личные и профессиональные достижения намного опережали его хронологический возраст именно потому, что он никогда не расслаблялся. Он Делал Все, Что Надо. Он словно ставил галочки в нужных местах. Лучший в классе Академии военно-воздушных сил? Галочка. Майор ВВС к тридцати? Так точно. Отличное физическое и психическое здоровье без очевидных недостатков и слабостей? Да, сэр. Идеальная жена? Идеальный сын? Галочка.

И черта с два ты таких успехов добьешься с помощью терпения или бездействия.

Куда я иду? Куда я иду? – иногда спрашивал себя Роберто. Будущее – только о нем он думал, планировал, был одержим им.

Его жизнь текла быстро, строго по графику, и он держал все под контролем.

Ну, почти все.

Замолчав, они оба какое-то время бездумно глазели на грузовик впереди. Под хлопающим на ветру краем брезента над откидным бортом виднелась кромка металлического ящика, с которым они уже пролетели половину земного шара, чтобы оказаться здесь.

Вдруг машину подбросило на выбоине, ящик скользнул назад сантиметров на тридцать или около того, и оба невольно затаили дыхание. Но груз не перевернулся. Еще несколько километров до шахт, и все будет кончено. Сотня метров земли похоронит ящик вместе с его содержимым до конца времен.

В шахтах Атчисона добывали известняк с тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. То был огромный карьер, уходивший вниз на сорок пять метров и протянувшийся под утесами у реки Миссури. Когда его только начали разрабатывать, там добывали щебенку для ближайшей железнодорожной ветки, и копали так глубоко, как только позволяли Господь Бог и законы физики. Постепенно колонны нетронутой породы, удерживающие карьер от обрушения, истончились настолько, что мало кто из здравомыслящих инженеров мог поручиться за их безопасность. Во время Второй мировой в пещерах, где на площади в триста двадцать квадратных километров был естественный климат-контроль, Военно-продовольственное управление складировало скоропортящиеся продукты. Потом горнодобывающая компания продала шахты правительству за двадцать тысяч долларов. Конечно, пара миллионов ушла на восстановление. С тех пор место стало секретным правительственным хранилищем на случай катастроф. А еще там находилась техника, хорошо смазанная, в идеальном состоянии, готовая в любую секунду отправиться куда угодно.

Только, пожалуйста, Господи, пусть случится как минимум ядерная война, чтобы отбить такую сумму.

Но то, что они сделают сегодня, будет стоить любых денег.

Звонок казался странным с самого начала. Формально Трини и Роберто работали на Агентство по ядерной безопасности. Позже оно вольется в Агентство по сокращению военной угрозы, и путаница будет длиться до официальной реорганизации Министерства обороны в тысяча девятьсот девяносто седьмом году двадцатого века.

Правда, за десять лет до данного переформирования они принадлежали Агентству по ядерной безопасности, и задача их была простой и ясной: остановить любого, кто захочет получить то, что у нас есть. Почуете ядерную программу – найдите и уничтожьте ее. Появились зацепки, что некто втайне работает над кошмарным биологическим оружием. Что ж, найдите его и отправьте в небытие навсегда. Расходов не жалеть, вопросов не задавать. Предпочтение отдавалось парным группам, дабы ограничивать информированность сотрудников рамками их служебных обязанностей – для обеспечения сохранности государственной тайны. При этом всегда должна была иметься возможность вызвать подкрепление, если в последнем возникала необходимость. Трини и Роберто редко в нем нуждались. За семь лет они побывали в шестнадцати горячих точках, и надо сказать, что за каждым числилось не меньше шестнадцати трупов. Не в буквальном смысле: так в агентстве называли нейтрализованные оружейные программы. Но по ходу дела все равно без потерь не обходилось.

Вопросов не задавать.

Шестнадцать миссий, но ни одной даже отдаленно похожей на эту.

Ожидающий их на базе самолет ВВС уже прогревался. Они поднялись по трапу на борт. В салоне оказался еще один пассажир, женщина. Трини села напротив нее. Роберто устроился через проход – лицом к незнакомке с блестящими глазами и в видавшем виды костюме-сафари.

Напарница Диаза протянула ей руку.

– Подполковник Трини Романо.

– Доктор Геро Мартинс.

Трини посмотрела на нее, кивая и разворачивая упаковку «Никоретте»[1], мысленно оценивая собеседницу, которая спокойно выдержала безмолвный зрительный контакт. Такое поведение несколько озадачивало. Роберто мимоходом поприветствовал Геро: ему никогда не нравилось играть в «я насквозь тебя вижу».

– Майор Роберто Диаз.

– Приятно познакомиться, майор, – откликнулась Геро.

– В какой области вы специализируетесь? – спросил он.

– Микробиология. Чикагский университет. Занимаюсь эпидемиологическим надзором.

Трини продолжала пристально смотреть на нее.

– Геро ваше настоящее имя?

Женщина подавила вздох. За тридцать четыре года она к подобным вопросам так и не привыкла.

– Да, настоящее.

– Геро[2] – как Супермен или Геро из греческой мифологии? – уточнил Роберто.

Доктор Геро Мартинс вздрогнула. Началось – читалось в ее взгляде.

– Последнее. Моя мать преподавала греческую классику. Вы знакомы с мифами?

Роберто сощурил левый глаз и уставился в пространство вверху и справа над своей головой, как делал всякий раз, пытаясь выудить какой-нибудь смутный факт из отдаленных уголков памяти. Добравшись до нужного участка, он вытащил историю из болота подсознания.

– Она жила в башне у реки?

Женщина кивнула:

– У Геллеспонта.

– И в нее был кто-то влюблен.

– Леандр. Каждую ночь он переплывал реку, и они предавались любви. А чтобы он знал, куда плыть, она зажигала масляную лампу на башне.

– Но в итоге парень утонул, правильно?

Трини раздраженно и с явным неудовольствием повернулась к своему спутнику. Хорош он был настолько, что это начинало раздражать. Сын мексиканца и калифорнийской блондинки, он излучал прекрасное здоровье и обладал роскошной львиной гривой, которая, похоже, редеть не собиралась. У Роберто была смышленая и веселая женушка по имени Энни, которую Трини находила вполне сносной, а это что-то да значило. Однако данное обстоятельство не мешало ему пускаться во все тяжкие. Вот и сейчас, пробыв на борту самолета минуту, он начал флиртовать напропалую.

Но Трини никогда прежде не довелось назвать напарника придурком, и она надеялась, что этот случай не станет исключением. Она пристально смотрела на Роберто, пережевывая жвачку так энергично, будто вымещала на ней всю злость.

Но Мартинс уже увлеклась и продолжала болтать с Диазом, не обращая на Романо никакого внимания.

– Их любви позавидовала Афродита. Однажды ночью она погасила лампу, и Леандр, заблудившись в темноте, утонул. Когда Геро увидела тело возлюбленного, то покончила с собой, бросившись с башни.

Роберто на мгновение задумался.

– А в чем мораль? Попробовать найти кого-то на своем берегу?

Мартинс улыбнулась и пожала плечами.

– Наверное, не стоит злить богов.

Устав от шуточек, Трини оглянулась на пилотов и покрутила пальцем в воздухе. Немедленно взревели двигатели, и самолет рывком тронулся и начал набирать скорость на взлетной полосе. Это помогло сменить тему разговора.

Геро озабоченно огляделась.

– Что, взлетаем? А где остальные члены команды?

– Они перед вами, – сказала Трини.

– Точно? Это может быть нечто такое, с чем нам втроем не справиться.

Роберто разделял уверенность Романо, но у него она приняла совсем уж бескрайние формы.

– Давайте вы нам расскажете, с чем мы имеем дело, а потом мы решим, сможем мы справиться или нет.

– Вам ничего не сказали?

– Только то, что мы летим в Австралию, – ответила Трини, – и что вы в курсе остального.

Мартинс прильнула к иллюминатору, наблюдая, как самолет отрывается от земли. Обратной дороги нет. Женщина покачала головой.

– Никогда не понимала армию.

– Я тоже, – заметил Роберто. – Мы из ВВС, прикомандированы к Агентству по ядерной безопасности.

– Боюсь, к атомным бомбам это отношения не имеет.

Трини нахмурилась.

– Если послали вас, дело в биологическом оружии?

– Нет.

– Тогда… в чем?

Геро на мгновение задумалась.

– Хороший вопрос.

Открыв папку, лежавшую на столе перед ней, она начала объяснять.

Закончила она шесть часов спустя.

Все, что Роберто знал о Западной Австралии, могло уместиться в тонкой брошюрке. Да что там, на листовке – одна страница очень крупным шрифтом. Геро заявила, что они направляются в отдаленный поселок под официальным названием Община Кивиркурра в центре пустыни Гибсон, около 1200 километров к востоку от Порт-Хедленда. Появился он лет десять назад в качестве резервации племени пинтуби. Вот вам очередная из продолжающихся попыток австралийского правительства вернуть местных аборигенов на земли предков.

С ними жестоко обращались и десятилетиями, зачищая от них громадные территории, и в последний раз это происходило в шестидесятых – в результате испытаний ракет «Блю Стрик». Согласитесь, вам будет несколько не по себе, если вы будете вынуждены жить в местности, которую собираются взорвать. Да и для здоровья не слишком полезно.

Но к середине семидесятых испытания свернули, политическая осознанность была на подъеме, и потому остатки пинтуби привезли на грузовиках обратно в Кивиркурру, которая располагалась не просто «черт знает где», а в нескольких сотнях километров от границы «черт знает где». Но тут они и остепенились, эти двадцать шесть пинтуби, мирные и счастливые настолько, насколько вообще может чувствовать себя счастливым человек в жаркой пустыне, без электричества, телефона и всякой связи с цивилизацией. Более того, им нравилось быть отрезанными от остального мира. Особенно же довольны своим возвращением на землю предков оказались старейшины.

А потом на них рухнуло небо.

Не все, конечно. Только один кусочек.

– И что дальше? – спросил Роберто.

Во время короткого рассказа он не сводил с Геро глаз и не сомневался, что это не ускользнет от внимания Трини. И действительно, теперь напарница буравила его взглядом: наверное, хотела остановить его мысленно.

– Проект «Скайлэб».

Романо сразу же переключилась на Геро.

– Это случилось в семьдесят девятом году?

– Да.

– Я думала, он рухнул в Индийский океан.

Геро кивнула.

– В основном. Несколько обломков упали на землю в районе города Эсперанс, тоже в Западной Австралии.

– Поблизости от Кивиркурры? – уточнил Роберто.

– Сложно найти что-либо поблизости от Кивиркурры, если рядом вообще ничего нет. Эсперанс находится от Общины на расстоянии двух тысяч километров, и проживает там десять тысяч человек. По сравнению с ней это просто мегаполис.

– И что произошло с обломками, которые занесло в Эсперанс?

Геро углубилась в свои заметки. Обломки собрали предприимчивые местные и поместили в городской музей – бывший танцзал, который быстро превратили в «Муниципальный музей и Обсерваторию Скайлэб». Вход стоил четыре доллара, и за данную сумму вы могли полюбоваться гигантским кислородным баллоном, морозильником для еды и всякой всячины, азотными сферами для двигателей системы ориентации и куском люка (через него, вероятно, протискивались астронавты). Также на всеобщее обозрение выставили и вовсе не понятный хлам, включая металлический лист с надписью Скайлэб, выведенной подозрительно хорошо сохранившейся ярко-красной краской посередине.

– Годами НАСА полагало, что больше ничего так и не найдут, и остальное либо сгорело в атмосфере, либо покоится на дне Индийского океана, – продолжила Геро. – После пяти лет поисков они пришли к выводу, что упавшие части, грубо говоря, сами всплывут на поверхность или же они просто-напросто находятся в необитаемой местности.

– Вроде Кивиркурры? – предположил Роберто.

Женщина кивнула и перевернула следующую страницу.

– Три дня назад мне позвонили из Отдела исследований космической биологии НАСА. Они получили сообщение, прошедшее через шесть правительственных агентств. Кто-то из Западной Австралии утверждал, что «из баллона что-то просочилось».

– Из чего?

– Из дополнительного кислородного баллона. Того, что упал на Кивиркурру.

Трини подалась вперед.

– А кто именно звонил из Западной Австралии?

Геро полистала блокнот.

– Он представился как Энос Намаджира. Сказал, что живет в Кивиркурре, и его дядя обнаружил баллон где-то в какой-то грязи несколько лет назад. Этот самый дядя слышал о падении космического аппарата и потому держал находку возле дома в качестве сувенира. Но сейчас с баллоном что-то случилось, и мужчина серьезно заболел. Стремительно.

Роберто нахмурился, пытаясь собрать воедино всю картину.

– Откуда тот парень знал, с кем надо связываться?

– А он и не знал. Он начал с Белого дома.

– И его послали в НАСА? – недоверчиво спросила Трини.

Неслыханная оперативность.

– Ему пришлось звонить семнадцать раз и ехать до телефонной станции, которых в австралийской глуши раз-два и обчелся, не меньше пятидесяти километров, но в итоге да, он вышел на НАСА.

– Решительности ему не занимать, – хмыкнул Роберто.

– У него не было выбора, поскольку к этому моменту начали умирать люди. И вот он, наконец, связался со мной. Я иногда сотрудничаю с НАСА, проверяю, не подцепили ли вернувшиеся с орбиты аппараты чужие биологические формы или вирусы, и пока все было чисто.

– Но теперь вы считаете, что-то прибыло оттуда? – осведомилась Трини.

– Не совсем. И тут начинается самое интересное.

Роберто нахмурился.

– Звучит интригующе.

Геро улыбнулась ему. Трини стоило большого труда не закатить глаза.

– Баллон оказался герметичен, – добавила Мартинс. – Я сомневаюсь, что он мог принести нечто чужеродное из космоса, кроме того, с чем его, собственно говоря, отправили. Я просмотрела все файлы «Скайлэб» и кое-что выяснила. Когда последний раз пополняли запасы станции, именно этот баллон предназначался не для циркуляции кислорода, а для присоединения к внешним манипуляторам. Внутри находился грибковый организм, родственник Orhiocordyceps unilateralis. Этот потрясающий мелкий грибок-паразит способен адаптироваться к любому виду живых существ. Он способен функционировать в экстремальных условиях, наподобие спор Clostridium difficile. Вы знакомы с ними?

Оба недоуменно уставились на нее. «Знакомство» с Clostridium difficile в их должностные обязанности явно не входило.

– Данный вредоносный грибок может выжить везде – в вулкане, на дне моря, даже в космосе.

Им оставалось поверить ей на слово. Геро тем временем продолжала:

– В любом случае, образец в баллоне являлся частью исследовательского проекта. Грибок отличался странными особенностями роста, и ученых заинтересовало, как он поведет себя в вакууме. Напоминаю, что на дворе были семидесятые, люди бредили обитаемыми космическими станциями и поэтому задумались о необходимости противогрибковых средств для миллионов людей, которым предстоит жить на орбите. Но шанса так и не представилось.

– Потому что «Скайлэб» упал.

– Совершенно верно. Но вернемся к нашему баллону. После нескольких лет, проведенных во дворе дома дяди Эноса Намаджиры, он заржавел, и хозяину захотелось немного его подновить, чтобы он сверкал как раньше. Вдруг местные пожелают посмотреть на него и даже немного заплатят. Он попробовал снять ржавчину, но ничего не получилось. Как объясняет Энос, его родственник перепробовал кучу чистящих средств, в том числе и проверенный народный рецепт: берем обычную картофелину, половину отрезаем, капаем на срез немного средства для мытья посуды и трем ржавую поверхность.

– И что, сработало?

– Еще как. Баллон засиял как новенький. Но несколько дней спустя дядя заболел. Сначала он стал необычно себя вести – забрался, например, на крышу дома и наотрез отказался оттуда спускаться. А затем его тело начало безудержно распухать.

– Что же, черт возьми, случилось? – вырвалось у Трини.

– С этого момента все, что я могу сказать, лишь гипотезы.

Геро сделала паузу. Знала доктор Мартинс об этом или нет, но рассказывать она умела.

Ее слушатели замерли в ожидании.

– Я считаю, что химическое соединение, которым воспользовался мужчина, проникло через микротрещины на поверхности цилиндра и осело внутри, где спящий грибок под воздействием влаги вновь ожил.

– Из-за картошки? – удивился Роберто. – Звучит не очень-то… увлажняюще.

Она кивнула.

– Обычный картофель на семьдесят восемь процентов состоит из воды. Но грибок получил не только влагу, но и пектин, клетчатку, протеин и жиры. В общем, теплицу. Средняя температура в пустыне Западной Австралии в то время доходит до сорока градусов по Цельсию, а внутри цилиндра превышает пятьдесят. Для нас смертельно, но для грибка лучше не придумаешь.

Трини хотела добраться до сути:

– То есть эта штука ожила? – спросила она.

– Не совсем. Повторюсь, я располагаю лишь гипотезой, хотя я думаю, что полисахариды картофеля смешались с пальмитатом натрия в моющем средстве и образовали прекрасную среду для роста. В норме все это крупные, неповоротливые, инертные молекулы, но соедините их вместе, и вы удивитесь, когда поймете, на что они способны. Не вините дядю. Я имею в виду, что он же не специально провел такую реакцию.

Доктор Мартинс воодушевилась – глаза ее блестели от интеллектуальной напряженности, – а Роберто смотрел на нее как завороженный.

– А он ее провел!

– Провел, мать его так!

Господи, она еще и ругается.

Диаз расплылся в улыбке.

– Но мне кажется, что дело не в полисахаридах и пальмитате натрия.

Она наклонилась вперед, как будто намеревалась рассказать соль анекдота и вызвать всеобщий восторг.

– Виновата ржавчина. Гидрат окиси железа.

Fe_2O_3.nH_2O.

Трини выплюнула жвачку в салфетку и достала новую.

– Как, по-вашему, доктор Мартинс, сможете вы для нас подвести предварительный итог?

Геро посмотрела на Романо, похоже, к ней вернулся прежний деловой настрой.

– Разумеется. Итак, мы послали сверхагрессивного экстремофила: он сопротивляется интенсивному теплу и вакууму, однако чувствителен к холоду. Из-за неблагоприятного окружения организм погрузился в спячку, но по-прежнему сохранил высокую чувствительность. И вдобавок подцепил непрошеного пассажира. Вероятно, из-за солнечного излучения. А может, через микротрещины проникла спора. Так или иначе, когда грибок вернулся на Землю, он пробудился и обнаружил себя в теплой, влажной, безопасной, богатой протеином и прекрасно подходящей для роста среде. И здесь нечто заставило его сложную генетическую структуру кардинально измениться.

– И превратиться во что? – спросил Роберто.

Женщина посмотрела на них так, как обычно смотрит учитель на туповатых студентов, которые не понимают очевидного. Она отчетливо произнесла:

– Я полагаю, что мы создали новый вид.

На мгновение наступила тишина. Поскольку теория принадлежала Геро, то и право давать имена оставалось за ней.

– Условно назовем его Cordyceps novus.

Трини заморгала.

– А что вы сказали мистеру Намаджира?

– Что мне нужно еще кое-что проверить, и пусть он мне через несколько часов перезвонит. Но он пропал.

– А что сделали вы?

– Связалась с Министерством обороны.

– А они? – проговорил Роберто.

Геро вытянула руку.

– А они послали вас, ребята.

2

Следующие шесть часов полета прошли в относительной тишине. Пока они летели над западным побережьем Африки, наступила ночь. Трини занималась тем, чем и всегда на пути к очередной миссии, – старалась выспаться, насколько это возможно. Она также никогда не проходила мимо доступной душевой. Жизнь строится на мелочах, хотя иногда приходится ограничивать свои потребности. Геро в конце концов надоело пялиться на ботинки сидящей напротив нее Трини, и когда стемнело, женщина тихонько перебралась через соседку и наклонилась к Роберто.

– Не возражаете? – прошептала она, указывая на пустое сиденье.

Он и не возражал. Нисколько. Диаз подвинулся, давая Геро возможность протиснуться, и доктор Мартинс постаралась расположиться в кресле с максимальным комфортом.

Мнимым поводом к подобному маневру стала возможность приподнять затекшие ноги на сиденье, но Роберто отлично понимал, что сделать это можно на любом другом. Вероятно, реальная причина заключалась в том обмене взглядами украдкой по окончании ее рассказа. Но психологически ему проще было считать видимую причину истинной, даже если он отлично понимал, что это не так.

Вот так мы обычно успокаиваем самих себя.

А истина состояла в том, что Роберто в данной ситуации был не столь уж невинен. К доктору Геро Мартинс он моментально почувствовал влечение и хотя и не собирался идти напролом, все равно хотел убедиться, что прежние чары в случае необходимости все еще при нем. Их брак с Энни длился около трех лет, и начался он, прямо скажем, неудачно. Первый год большую часть их времени отнимала работа. Жена «залетела» гораздо раньше, чем они планировали, и беременность протекала тяжело, заставив ее слечь в последние четыре-пять месяцев. Для кого угодно это стало бы тяжелым испытанием, но для Энни, вечного двигателя и журналиста, привыкшего к жизни в дороге, оказалось настоящей пыткой, а постельный режим – почти тюремным заточением.

А затем появился ребенок, такой, знаете ли, младенец. Чересчур для первых лет совместной жизни… Где же годы «только для нас», куда исчезла та блаженная ранняя пора, когда мы наслаждаемся молодостью, красотой, свободой, друг другом, и где, если заговорили об этом, секс, господи ты боже мой!

Особенно Роберто не нравилось чувствовать себя воплощением идиотского клише – женатым чуваком, который вечно ноет, как мало у него секса после рождения ребенка, но… тем не менее. Он был самцом в самом расцвете сил, и теперь ему стало трудно представить себя и Энни, счастливо дожившими вместе до преклонных лет. Нет, не таким образом.

Но он любил ее. И не хотел ей изменять.

Поэтому он нашел утешение в невинном флирте, исключительно из спортивного интереса. Он никогда не был в нем хорош, но нечто, что мешало простому заигрыванию пойти дальше, делало сам процесс значительно легче. Роберто удивлялся той легкости, с которой общался с привлекательными женщинами, и как охотно они откликались. Стабильный, уверенный мужчина тридцати пяти лет, с престижной работой в разы отличался от двадцатичетырехлетнего косноязычного раздолбая с вечной эрекцией.

Личным предпочтениям и склонностям Геро все это отвечало как нельзя лучше. К концу своей затянувшейся после колледжа мучительной связи с Максом, докторантом, более мальчиком, чем мужчиной, близким к ней по возрасту, у нее сложился пунктик относительно женатых особей. Не в том смысле, что она предпочитала только их – что подразумевало бы аморальную страсть: «делаю лишь потому, что это плохо», а не «делаю, невзирая на то что это плохо». Нет, у Геро были в отношении «окольцованных» некие правила поведения, основанные на их очевидных преимуществах, которые она однажды даже вписала в записную книжку, сидя на особенно скучной лекции по лазерной микрообработке. Преимущества в порядке важности располагались так:

1. Женатые естественным образом демонстрируют зрелое поведение, осознавая, что жизнь имеет свойство меняться, и доказывая это через желание брака и идею совместного существования, что по определению включает компромиссы и необходимость думать о нуждах ближнего.

2. Они обычно лучше в постели не только из-за своего опыта, но, главным образом, из-за повторяющегося опыта с одной и той же женщиной, что позволяет как получать удовольствие, так и понять, как его доставить, если, конечно, они не полные нарциссы, что маловероятно (см. пункт 1).

3. Они обычно вежливы, благодарны и не оставляют после себя много дерьма на полу, поскольку к горшку их в течение нескольких лет приучала взрослая женщина, которая не является их матерью.

4. Им есть куда пойти спустя приемлемый промежуток времени после секса, что освобождает вечера для работы.

5. Они по определению не стремятся к постоянным отношениям, что позволяет ей вести себя, как ей хочется, в ожидании ничтожного шанса, что на смену придет кто-нибудь получше.

Геро отлично понимала, что существует куча причин, которые портят идеальный образ женатого любовника, и все их можно обобщить в одном-единственном пункте, который она крупными буквами вывела на обложке своего блокнота.

1. Они лгут.

Как и она сама, кстати говоря. Геро никогда не лукавила, встречаясь с двумя одновременно – одной романтической проблемы хватало с лихвой. Как не обманывала и их несчастных партнеров, по крайней мере – она их не знала и ничего им не обещала.

Единственным человеком, которому она врала, являлась она сама. Она тратила время на бесконечную череду людей, которые по самой природе их взаимоотношений не сумеют ее полюбить.

Но она была здесь, как и Роберто, и сейчас они вместе летели навстречу гибели (не многовато ли рационализма?). Наверняка не будет никакого вреда от легкой, приятной, ни к чему не обязывающей беседы с привлекательным военным лет тридцати пяти, который уже запал на нее. А то, что на пальце у него блестит обручальное кольцо, – просто обычное совпадение.

И пока Трини спала, Геро и Роберто, вытянув ноги перед собой, насколько возможно откинулись в креслах и шептались. Они не чувствовали усталости – напряжение между ними было слишком возбуждающим, – поэтому говорили о его жизни, не касаясь жены и ребенка, и затрагивали ее биографию, не касаясь, конечно, любовных историй с Такими, Как Он. Они болтали о работе, об опасностях, с которыми сталкивался он, об экзотических и пугающих местах, где побывала она в поисках новых микроорганизмов. И пока общались, они соскальзывали в креслах все ниже и ниже, головы их сближались все больше и больше, и когда где-то над Кенией по салону поплыл прохладный ночной кондиционированный ветерок, Роберто встал, вытащил из шкафа пару грубых шерстяных пледов, и они уютно в них завернулись.

Затем у Геро зачесался нос.

Потом она просто положила свою руку вниз, на сиденье между ними, а ее мизинец коснулся внешней поверхности его правого бедра. Он почувствовал это, но руку она не убрала. Спустя целых двадцать минут непринужденного, приглушенного разговора, где ни намеком не было сказано о неуместности жеста, пришел черед следующего шага. Его сделал он, поерзав на сиденье, якобы стремясь размять затекшие мышцы. Но когда он снова принял первоначальное положение, его нога прижалась к ее, и она откликнулась ответным касанием. И снова никто на это, казалось, даже внимания не обратил. Прислушавшись к их разговору, можно было подумать, что общаются двое коллег из разных научных областей, которые встретились на профессиональной конференции и ведут самую невинную, открытую и скучную беседу в мире.

Но руку она так и не убрала, как и не ослабила давление ног. Они знали. Просто не говорили.

Спустя некоторе время Геро выпрямилась и встала.

– Где туалет?

Роберто указал куда-то в сторону. Она благодарно улыбнулась, протиснулась вдоль ряда сидений и ушла в заднюю часть самолета.

Диаз смотрел ей вслед. В глубине души он уже несколько часов ощущал самую настоящую панику. Он не мог поверить в то, что происходит. Ни одна из его относительно безобидных интрижек не заходила настолько далеко, и он чувствовал себя так, словно тонул в грязной яме со скользкими стенками, откуда не мог выбраться. Любое движение только ухудшало его положение, а когда он не двигался, в права вступала гравитация и тоже тянула его вниз.

Но ему нравилось подобное состояние. Он чувствовал злость – из-за того, что не получал желанного или заслуженного дома. И почему бы не позволить себе чуть больше с ней, с прекрасным созданием, с женщиной, которая ни о чем его не спрашивала и нашла его столь привлекательным и так искренне им заинтересовалась? Почему бы и нет, за исключением того, что это абсолютно неправильно? А может, ничего и нет. Может, прикосновения ее руки и ноги легко объяснимы вполне невинными причинами – господи, она, вероятно, не заметила – и его чрезмерно сильное желание стоило приструнить остатками логики, как и всегда.

А что, если все происходит на самом деле, и он этого хотел? Может, он сейчас тоже встанет, пойдет в заднюю часть самолета, поговорит с ней немного, и если ее взгляд задержится на нем чуть дольше положенного, он поцелует ее. Именно это он и сделает. И прямо сейчас.

Роберто собрал всю обиду и праведный гнев, накопившиеся за три года не слишком удачного брака, и поднялся на ноги.

И почувствовал, что его крепко держат.

Он обернулся. Трини уже проснулась и внимательно смотрела на него, пальцы ее сильной правой руки крепко сжимали его левое предплечье.

Он взглянул на нее сверху вниз с деланым выражением абсолютной невинности на лице. Она молчала, однако ее прожигающий насквозь взор, казалось, озарял полумрак салона.

– Сядь, Роберто.

Он открыл рот, но не произнес ни слова. Лгать он никогда не умел, а импровизировать бы не смог, потому, вместо того чтобы пробормотать какую-нибудь глупость, он лишь пожал плечами в стиле понятия не имею, о чем ты.

– Сядь.

Он подчинился.

Трини наклонилась и положила руку на его затылок.

– На тебя это не похоже.

Он ощутил, как его щеки заливает горячий румянец – смущение, гнев, сдерживаемое желание посылали кровь ему в лицо.

– Не лезь.

– Именно это я и хотела сказать. – Она продолжала пристально смотреть на него.

Роберто отвернулся. Он чувствовал себя униженным и хотел ответить ей тем же.

Он вновь поглядел на Трини.

– Ревнуешь?

Он хотел уязвить, и у него даже получилось: он ранил ее и достиг цели. Лицо Трини вытянулось, слегка, почти незаметно, скорее от разочарования, чем от уязвленной гордости.

Ее первый и единственный брак распался лет десять назад, и сам факт, что она вообще вышла за кого-то замуж, был весьма примечателен. Произошел разрыв вовсе не из-за постоянных разъездов и неизбежной секретности, а потому, что Трини не испытывала особой любви к человеческим индивидам. Правда, с людьми все было нормально: просто ей самой не нравилось смотреть на них или их слушать.

Одна она была уже десять лет, что ее вполне устраивало.

В глубине души она считала внезапную тягу к Роберто химической реакцией гормонов на его преувеличенно привлекательную внешность. Он нравился ей, она любила работать с ним, уважала его профессионализм, то, что он всегда был не против почесать языком, но романтических чувств она к нему не испытывала. Ни в коей мере. Он – ее напарник. Ее потрясающе красивый напарник. Ведь люди, которые не любят сладкое, могут порой восхититься куском шоколадного торта, верно? Именно для этого такие вещи и созданы: им полагается выглядеть заманчиво. Вот и Роберто был таким. И он выглядел именно так, как нужно.

Все это Трини решила для себя уже давно, раз и навсегда.

Но в восемьдесят третьем году она попала в автомобильную аварию, сломав две кости в районе поясницы – исключительно болезненная травма, приведшая к тому, что она подсела на болеутоляющие, которые щедро прописал ей штатный врач на базе. Ей очень нравилось, как они действовали во время ее сна: она принимала таблетку за час до того, как лечь в постель, и уносилась в головокружительные опиатовые грезы, где не чувствовала никакого недомогания. Кроме того, она знала, что ничто в мире уже не причинит ей боль, сейчас или впредь. Где еще в жизни мы можем получить такую уверенность?

Зависимость крепчала. Она продолжалась примерно полгода, и догадался об этом только Роберто. Сначала он ругался с ней. Потом потратил много энергии и сил, чтобы помочь Трини очиститься. Она настояла, чтобы больше в ее состояние никто не вмешивался, и Диаз решил попробовать.

Вскоре, во время одной из самых беспокойных, потных и бессонных ночей у Трини началась паника. Тогда Роберто забрался в ее кровать, держа ее за руки, чтобы помочь пройти через ломку. В какой-то момент Трини взглянула на него, сказала, что всегда была влюблена в него и всегда будет, и потянулась, чтобы поцеловать. Он отстранился, приказал ей заткнуться и постараться заснуть.

Ничего другого не оставалось.

Они проспали вместе в одной простели, и ничего не произошло. Энни он никогда ничего не рассказывал. Они с Трини тоже между собой никогда это не обсуждали.

До той самой минуты, когда он захотел ранить ее.

Что и сделал.

На другом конце самолета дверь туалета открылась. Раздалось легкое «щелк».

Геро пошла по проходу.

Трини повернулась на другой бок и, ссутулившись в кресле, попыталась задремать.

Роберто приник к иллюминатору, запихнул между ним и спинкой сиденья подушку, натянул одеяло до подбородка и притворился, что спит.

Так они и летели в Австралию, неся уже значительно больший груз, чем в ту секунду, когда самолет взлетал.

3

Костюмы биозащиты оказались чертовски неудобными, а хуже всего, по мнению Трини, было то, что некуда оказалось пристроить пистолет. Поэтому ей оставалось нести свой Sig Sauer P320 в руке, помахивая им у бедра, и беззвучно, одними губами, ругаться за стеклом маски.

Геро посмотрела на нее, по-прежнему удивляясь этим воякам и их неопытности в деле, которое им поручили. Она нажала пару кнопок сбоку на шлеме, и ее голос резко прозвучал в наушниках Трини:

– Пожалуйста, включите радио.

Женщина, пошарив на шлеме, нашла нужную кнопку.

– Разве здесь нет карманов?

Не дойдя до Кивиркурры, они установили костюмы на максимальный уровень защиты с собственной системой подачи кислорода. На ногах были тяжелые ботинки со стальными мысками и стойкие к химическим веществам перчатки. И, да, тут не имелось карманов, которые могли помешать цели данного неуклюжего наряда и предоставить укромный уголок для бог знает чего, что могло отправиться домой вместе с тобой.

Геро решила, что простое «нет» вполне удовлетворит ворчливый вопрос Романо. После приземления Трини быстрыми затяжками выкурила три сигареты подряд – при том, что в течение полета не расставалась с «Никоретте» и с полосками никотинового пластыря, а в костюм была затянута теснее, чем если бы умудрилась запихнуть себя в огромный мяч для гольфа. Лучше держаться от нее подальше, справедливо решила Геро.

Роберто обернулся и посмотрел на бескрайнюю пустыню, которую они пересекали. Их джип поднял плотный шлейф пыли, и попутный ветер нес ее вперед, что означало песчаную бурю на протяжении по меньшей мере двухсот километров.

– Лучше начать прямо сейчас, пока еще хоть что-то видно, – буркнул он.

Машина развернулась и поехала в сторону поселения. Припарковались они в километре от окраины. В костюмах передвигаться получалось плохо, но они как-то продвигались и даже различали усеивающие горизонт мелкие точки построек. Кивиркурра оказалась скоплением дюжины одноэтажных коттеджей, некрашенных, с разноцветными заплатками из старых досок и фанеры, отданных жителям комиссией по переселению. Какая-то особая планировка в глаза не бросалась – нечто вроде главной улицы с домами по обе стороны и несколько пристроек чуть поодаль, вероятно, для «опоздавших», пожелавших квартировать поодаль от соседей.

Чемодан стал первой странной вещью, которую они заметили, не дойдя до городка метров пятьдесят. Он лежал на середине дороги, закрытый, словно терпеливо ожидая поездки в аэропорт. Вокруг него ничего и никого не было.

Все трое переглянулись и приблизились к нему. Встав вокруг, уставились на чемодан. Можно было подумать, они надеялись, что он расскажет им свою историю. Ничего подобного.

Трини двинулась вперед, держа перед собой пистолет.

Добравшись до первого коттеджа и обойдя его, они увидели, что у него три стены вместо положенных четырех, как будто специально для циркуляции воздуха в крайне засушливом австралийском климате. Они заглянули внутрь, уподобившись детям, которые изучают кукольный домик. Там обнаружились отдельные зоны: кухня, спальня, туалет (с дверью), вторая маленькая спаленка в самом дальнем конце. На кухне был стол с едой, над ней кружили мухи.

Люди отсутствовали.

Роберто повертел головой.

– А где все?

В том и вопрос.

Трини попятилась и снова внимательно огляделась, сканируя пространство.

– Машины еще здесь.

Они проследили за ее взглядом. Да, тут есть автомобили: как минимум несколько. Джип, припаркованный на другой стороне дороги, а еще мотоцикл, пикап и старый седан. Каким бы образом жители ни отправились туда, куда они собирались, сделали они это пешком.

Они продолжили осмотр, прошли мимо того, что смахивало на детскую площадку в центре поселения. Старые качели на цепях скрипели, раскачиваясь на ветру. Пыль так и крутилась столбом.

Роберто обернулся и, сощурившись, посмотрел на облака, плывущие по небу. Песок бил о стекло лицевой панели, и ему стало трудно не щуриться, даже без необходимости.

Через тридцать метров они достигли границы Кивиркурру. Входная дверь самого большого дома оказалась приоткрыта, и Трини стволом пистолета распахнула створку настежь. Роберто жестом показал, чтобы Геро оставалась на крыльце, и вместе с Романо переступил порог жилища в отработанном порядке, друг за другом.

Доктор Мартинс ждала снаружи, наблюдая за ними через дверной проем и грязное окно. Они обыскали все: комнату за комнатой. Трини шагала, как всегда, впереди, с пистолетом. Более осторожный и внимательный Роберто позади, наблюдая за обстановкой и постреливая глазами. Геро восхитилась грацией и легкостью, с которой он двигался даже в неуклюжем костюме. Но она знала, что бояться нечего. То, что они видели в Кивиркурре, говорило только об одном – это поселение-призрак. Женщина догадывалась о том, что скажет Трини, еще до того, как та очутилась на крыльце несколько минут спустя.

– Четырнадцать домов, двенадцать машин, и никого из местных.

Роберто положил руки на бедра, позволив себе немного расслабиться.

– А это еще что за фигня?

Геро наконец заметила то, за чем они пришли. Во дворе хорошо сохранившегося скромного коттеджа лежал крупный баллон из серебристого металла, похоже, совсем недавно отполированный – поверхность его ярко сверкала на солнце.

– Я не думаю, что эта штуковина здешнего производства.

Они осторожно направились к баллону. Ветер подул сильнее, пыль клубилась повсюду и вздымалась вверх, чтобы снова осесть и взвиться штопором.

– Остановитесь здесь, – Геро предупреждающе вскинула руку на расстоянии трех метров от баллона.

Она осмотрела землю вокруг них, насколько это было возможно в кружащемся песке, и стала медленно подходить к коттеджу, внимательно изучая почву, прежде чем сделать следующий шаг.

– Идите по моим следам.

Они подчинились, двигаясь тесной цепочкой, глядя под ноги и ступая друг за другом гуськом.

Дойдя до цели, Геро присела на корточки. Грибковые наросты она обнаружила мгновенно: спасибо тренированному зрению. Неопытный человек увидел бы просто зеленоватые пятна на округлой поверхности, напоминающие окислы меди. В любом случае баллон не выглядел идеально новым: он как-никак пролетел через земную атмосферу, что может оставить глубокие вмятины на чем угодно. Но Геро эти зеленые пятна говорили о многом.

Трини огляделась по сторонам, по-прежнему держа пистолет наготове, и сделала несколько шагов по двору. Она остановилась и изучила коттедж, который практически ничем не отличался от остальных. Но одну вещь она подметила сразу – машину. Старый «Додж Дарт», стоящий под странным углом к дому. Капот был почти вплотную прижат к перилам. Навес над крыльцом был низеньким, рифленым, значит, с того места, где был припаркован автомобиль, можно легко взобраться на крышу.

Трини задумалась.

Согнувшись у баллона, Геро положила рядом чемоданчик для образцов. Открыла его, вытащила лупу с двадцатикратным увеличением и сжала ее, активируя светодиодные лампочки по краю изогнутого стекла. Через линзу она рассмотрела грибок. Он был жив и активно цвел, здесь бы не понадобилось даже небольшое увеличение. Мартинс наклонилась так близко, как только осмелилась, ища самые активные участки. И увидела какое-то движение. Она бы все отдала за линзу помощнее, но в полевом снаряжении ничего другого не предполагалось, а значит, надо полагаться на свой страх и риск.

Женщина через плечо оглянулась на Роберто.

– Просунь руку через петлю у меня сзади между лопаток.

Диаз увидел узкий вертикальный клапан на спине костюма, нечто вроде ручки, куда можно просунуть пальцы. Он сделал, как она просила.

– Теперь держи крепко, – сказала Геро. – Я буду тянуть тебя вниз, но постарайся устоять. Если начну падать, рывком тащи назад, не церемонься. Главное, не дай мне дотронуться до баллона.

– Понял.

Он сжал петлю. Геро встала вплотную к баллону, сантиметрах в тридцати от него, и наклонилась. Роберто, не ожидая, что она настолько доверится ему, слегка покачнулся, но быстро восстановил равновесие.

Лицевой щиток шлема Геро приблизился к поверхности баллона уже сантиметров на десять, она переключила линзу на максимальное увеличение, а светодиодную подсветку на максимально яркий режим.

У нее перехватило дыхание. Сквозь линзу она могла отчетливо рассмотреть рассеянные по мицелию плодовые тела, крохотные стебли с капсулами на верхушках, набухшие и готовые выпустить споры. Мицелий рос столь стремительно, что это было видно невооруженным глазом.

– Господи.

Роберто сгорал от любопытства.

– Что там такое?

Геро не могла оторвать глаз от грибка.

– Я не знаю, но он очень быстрый. И, похоже, что это гетеротроф, то есть он забирает углерод и энергию из всего, к чему прикасается, иначе он не смог бы… – она резко замолчала.

– Не смог бы что?

Она не ответила, вглядываясь в одно из плодовых тел. Его капсула распухала прямо перед линзой, поднимаясь на поверхности баллона.

– Самый агрессивный рост спор, который я когда-либо…

С резким хлопком плодовое тело взорвалось, и линза покрылась липкими пятнами. Геро вскрикнула и невольно подалась назад. Она была больше удивлена, чем испугана, но на секунду потеряла равновесие и отставила правую когу, чтобы не упасть. Нога наступила на что-то мягкое, прежде чем добраться до твердой почвы – рядом с баллоном. Мартинс замахала руками, и земля начала неумолимо приближаться.

И вдруг Геро рывком полетела вверх. Одним сильным движением Роберто поставил ее на ноги.

Она благодарно посмотрела на него.

Он улыбнулся.

– Осторожнее.

Откуда-то сверху раздался голос:

– Эй!

Они обернулись. Метрах в трех над ними на крыше дома стояла Трини.

– Вроде бы я нашла дядю.

Подъем даже в костюмах оказался несложным. Сначала взбираемся на капот, затем одним рывком на навес крыльца, прыжок с перекатом через плечо, и готово. Последним был Роберто: он страховал Геро и был слишком занят, следя за тем, чтобы она не упала. В общем, он не разглядел нечто на подошве ее ботинка, даже когда тот едва не задел его шлем. Правда, чтобы заметить это, ему нужно было обладать орлиным зрением.

Рядом с каблуком, между четвертой и пятой резиновыми дорожками подошвы ее правого ботинка, появилось зеленое пятно, в которое она наступила, потеряв равновесие.

Геро наконец вскарабкалась на крышу, следом за ней влез Роберто, и они подошли к Трини, которая таращилась на что-то. Сильно мешали ветер и пыль, но опознать труп человека она могла в любых условиях. Тело было в плачевном состоянии. Дядя, вероятно, скончался недавно, но плоть выглядела жутко и не благодаря разложению. Мясо не тронули ни хищники, ни птицы.

– Он прямо взорвался изнутри, – произнесла Геро.

Боже, неужели такое возможно… То, что когда-то являлось человеком, превратилось в вывернутую наружу оболочку. Грудная клетка разорвана и лежит ворохом окровавленной одежды, из которой внезапно вытряхнули владельца. С рук и ног слезли мышцы, кости испещрены следами, напоминающими мелкие внутренние разрывы, а череп разошелся по швам, будто клей, удерживавший скелетный каркас, почему-то перестал действовать.

Роберто, который повидал немало неприятных вещей, такое встречал впервые. Он отвернулся, и неожиданно ветер стих, пыль осела, и общая картина прояснилась. Все коттеджи оказались одной высоты, и с крыши дядиного дома открывался обзор на остальные.

– Ну и ну!

Трини и Геро вздрогнули.

Все крыши были покрыты мертвыми телами, и каждое выглядело точно так же, как то, что лежало сейчас перед ними.

Роберто и считать не потребовалось. Он и так знал, что их двадцать шесть.

Пока они стояли, не шевелясь, пытаясь понять, что случилось с жителями злополучного поселения, грибок, пристроившийся на подошве ботинка доктора Мартинс, был занят делом. Cordyceps novus добрался до «стены»: плотной резиновой прослойки между ботинком и ногой Геро. Если он был способен на ненависть, то исключительно по отношению к таким вот преградам.

В мутированном состоянии он обзавелся эндосимбионтом, организмом, который обитает внутри его во взаимовыгодном сотрудничестве. Чего не может сделать грибок, под силу эндосимбионту – и в данном случае следовало синтезировать хаотическое скопление молекул в новый состав, чтобы пробраться через барьер. Похоже на то, как если бы вы получили собственную химическую лабораторию.

Эндосимбионт, появившийся на поверхности грибка и внешне напоминающий легкую опалесценцию, подвергался воздействию атмосферы всякий раз, когда Геро делала очередной шаг. Он впитывал максимум кислорода, соединял его с углеродом из пыли и налипших частиц грязи, образовывая прочную сеть углеродно-кислородных связей. Эти карбониловые группы, ставшие активными кетонами, пробивали себе путь наверх, к самой подошве, пока их не остановил очередной «забор».

И тогда они снова изменили свой состав. Кетоны поглотили необходимые элементы из резины, грязи и пыли, сформировав множество углеродных скелетов. Затем вещество мутировало в оксалоацетат, который сгодится для усваивания сахара, но бесполезен, если вы хотите растворить подошву вашей обуви. Не смутившись, эндосимбионт мутировал вновь – теперь в циклогексанон, который, между прочим, является прекрасным материалом для производства нейлона, в тетрациклин, хорошего борца с пневмонией и, наконец, в самого разрушительного агента – H_2FSbF_6 – гексафтороантимонат водорода.

И теперь этот мощный промышленный растворитель начал проедать себе дорогу через резиновый низ ботинка доктора Мартинс.

Процесс мутации занял девяносто секунд.

Геро, разумеется, ни о чем не подозревала. Пока они спускались с крыши и спешили обратно к баллону, она отвлеклась, пытаясь объяснить то, что они увидели. Грибок, по ее мнению, подражал репродуктивной схеме Ophiocordyceps unilateralis, рода, состоящего из ста сорока различных видов, каждый из которых воспроизводит себя, паразитируя на насекомых.

– И как они это делают? – Трини вытащила пистолет и крутила головой по сторонам, пока они спускались на капот автомобиля.

– Допустим, целью является муравей. Он спокойно ползет себе по лесной подстилке мимо крошечной споры грибка. Та прикрепляется к муравью, проникает сквозь его, скажем так, внешнюю оболочку и опрометью несется в мозг, где благодаря насыщенным питательным веществам вступает в фазу быстрого роста – в десять раз быстрее, чем в любой другой части тела. Грибок распространяется на каждую область мозга, пока не берет под контроль движения, рефлексы, импульсы и, насколько вообще муравей может думать, мышление. Технически он жив, но сам полностью управляется чужеродным организмом и служит его нуждам, – женщина спрыгнула на землю. – И единственное, чего хочет грибок, создать побольше себе подобных.

Роберто вздохнул. Теперь-то ясно, что случилось с поселением. И с людьми. Господи, со всеми ними.

Геро направилась к баллону и присела перед ним на корточки, открыв чемоданчик.

– Муравей перестает действовать самостоятельно. Он знает лишь, что должен двигаться. Вверх. Он забирается на ближайший стебелек повыше, вонзает в него челюсти и ждет.

– Ждет чего? – спросила Трини.

– Пока грибок не заполнит полости тела и оно не взорвется.

Роберто еще раз взглянул на крыши домов и поежился.

– Именно поэтому они лезли вверх. Чтобы распространить грибок как можно дальше.

Геро кивнула.

– Деревьев здесь нет, и крыша – самое высокое, что они могли найти. Работаешь с тем, что есть. – Ее руки в перчатках аккуратно выискивали что-то среди острых металлических инструментов.

Спустя некоторое время Мартинс извлекла из чемоданчика нечто вроде длинного ножа с плоским лезвием и кольцевой рукояткой, надела ее на правый указательный палец, левой рукой подставив пробирку для образцов, и осторожно соскребла зеленую массу в емкость.

– Пока я не изолирую протеины с помощью жидкостной хроматографии и не секвенирую его ДНК, все, что я могу сказать, – это удивительно активный, быстро растущий и крайне опасный паразит.

Роберто наблюдал, как она привычным жестом запечатывает пробирку.

– Вы что, понесете это обратно?

Геро непонимающе заморгала.

– А что еще я должна сделать?

– Оставить здесь. Нужно все сжечь.

– Я не против, но нам необходим образец.

Трини повернулась к напарнику.

– Она права. Что с тобой сегодня творится?

Напугать Диаза было не так просто, но он внезапно подумал о своем маленьком сыне и о том, что может никогда уже его не увидеть. Он слышал, что с появлением ребенка ты начинаешь сомневаться и колебаться, сознавая, что служишь цели, высшей, чем ты сам. К черту мир, но своих я не брошу, я должен их защитить. Остальное не важно.

Ну и Энни, конечно. Она моя жена, женщина, которую я люблю всем сердцем и которую только что едва не предал, и я хочу вернуться к ней, начать все заново и прожить с ней до конца своих дней. Вот что с ним происходило, вот о чем он думал, но вслух не произнес ни слова.

– Господи, Трини, это уровень опасности R-1, – заявил он. – Каждый, кто вступит с ним в контакт, будет мертв, каждый. Скорость вторичной атаки – сто процентов, вдобавок к немедленной генерации, а скорость инкубации… ну мы пока что не знаем, но точно меньше двадцати четырех часов, готов биться об заклад. И ты хочешь принести это в цивилизацию? Да у нас и близко не было биологического оружия с таким уровнем летальности.

– Именно поэтому нам нужно его сохранить и изучить. Ты сам отлично понимаешь, да? Долго Кивиркурра оставаться в секрете не будет, и если мы не принесем образец, за нас это сделает кто-то другой, и намерения у него будут совсем не мирные.

Спор был серьезный, и пока все увлеклись им, растворитель в каблуке ботинка Геро стремился к одной-единственной цели. Гексафтороантимонат водорода доказал, что способен прожечь дыру в твердой резине, но он не столько проделывал дыру, сколько менял химический состав обуви. Вещество мутировало почти молниеносно в соответствии с изменением силы химических связей в резине. Оно ловко адаптировалось, моментально просмотрев бензиновую группу целиком, пока не обнаружило то, что искало. И оно достигло другой стороны подошвы, появившись на внутренней поверхности ботинка прямо под подъемом правой ноги доктора Мартинс. Benzene X –  сейчас он изменился настолько, что не поддавался никакой классификации – открыл дверь грибку, молекула которого оказалась покрупнее. В герметичном костюме Геро образовалась брешь.

И теперь Cordyceps novus обрел нирвану. Ботинок, как и костюм позволял циркулировать воздуху и предохранял человека от перегрева. Дыхательный аппарат снабжен кулером для рециркуляции кислорода, следовательно, внутрь костюма постоянно поступает свежий воздух. Нити благодарного грибка тотчас воспользовались шансом.

Поднявшись на волне нагретого кислорода, они приземлились на незащищенную кожу правой ноги Геро.

Не догадываясь о вторжении, женщина плотно закупорила пробирку и навесила сбоку печать. Раздалось слабое шипение: Мартинс поместила образец в азотную заморозку до тех пор, пока его не откроют в лаборатории и не погрузят окончательно в жидкий азот. Она проверила покрытый защитной пенкой кармашек чемоданчика, защелкнула его и встала.

– Готово.

Спор о том, что делать дальше, подошел к логической развязке – то есть к победе Трини. Она выслушала аргументы Роберто, позволив им зайти чуть дальше, настолько, насколько она могла допустить, учитывая разницу в звании, после чего посмотрела на своего друга в упор, понизила голос на полтона и произнесла одно слово:

– Майор.

Разговор окончен.

Трини – старшая по званию, и мнение присутствовавшего ученого на ее стороне. Исход ясен. Однако Роберто чувствовал желание возразить, просто из гуманистических соображений. А вдруг он прав, даже если это идет вразрез с привычной процедурой? Что, если так?

Но они никогда этого не узнают, и Диаза успокоило хотя бы то, что они возьмут один-единственный образец, спрятанный в пробирку, и не покинут Западную Австралию, пока правительства обеих стран не договорятся сбросить на Кивиркурру пару-тройку зажигательных бомб. Сгодится что угодно, даже старые М69 или М47 с белым фосфором. Спасать здесь больше некого.

И они зашагали обратно к своему джипу.

4

В костюме Геро Cordyceps novus наконец нашел то, что искал: маленькую царапину на лодыжке. Даже широкой поры ему было бы вполне достаточно, чтобы попасть в ее кровь, а уж ранки через два слоя кожи и подавно.

Доктор Мартинс пребывала в неведении. Расцарапала она себя по рассеянности, ничего не замечая: то была реакция на зуд, вызванный сменой чистящего средства – когда на прошлой неделе в отеле стирали ее джинсы, то пользовались дешевым оптическим отбеливателем с большей концентрацией хлорки, чем обычно. Поэтому кожа и чесалась. Вот вам и царапина.

Поэтому грибок и проник в ее кровь.

– Чем это пахнет? – вдруг спросила она.

До джипа было метров пятьдесят.

Роберто остановился.

– А чем?

Геро втянула носом воздух.

– Подгоревшим тостом.

Трини пожала плечами.

– Я ничего не чувствую, – она оглянулась, удовлетворенная, что покидает Кивиркурру. – Все поселение вечером будет пахнуть как подгоревший тост.

Но Роберто по-прежнему пристально смотрел на Геро.

– Запах идет из твоего костюма?

Геро подняла руку и осмотрела ее, словно напоминая себе, что на ней непроницаемая защита.

– Но это невозможно.

В принципе более чем возможно. Cordyceps novus нагрелся сам – и нагрел крахмал с протеинами внутри эпидермиса Геро. Как побочный продукт реакции, они выделили акриламид – тот самый запах подгоревшего хлеба. Температура повысилась еще сильнее, и скоро доктор Мартинс почувствует дискомфорт.

Но грибок знал об этом и двигался вместе с потоком крови так быстро, как мог, чтобы добраться до мозга. Там он сумеет перехватить сообщения от болевых рецепторов. Ничего необычного в стратегии не было – так же поступает и клещ, впиваясь в кожу жертвы и выпуская поверхностный анестетик, чтобы его присутствие осталось незамеченным. Но грибку предстояло пройти долгий путь и заблокировать множество рецепторов. Сердцебиение Геро усилилось, что ускорило кровоток, невольно помогая ее потенциальному убийце.

Женщина задумалась.

– В моем костюме никаких запахов быть не может, он герметичный, находится под давлением, и внутри нет ничего, кроме кислорода и чистого диоксида углерода.

Однако она начала беспокоиться. Трини попробовала разрядить обстановку.

– Я могла бы вспомнить пару шуток по этому поводу…

– Ни черта мне не смешно! – рявкнула Геро.

– И правда, Трини, захлопнись. Что-то действительно проникло в ее костюм.

– Но это невозможно, – повторила Геро, в первую очередь пытаясь убедить себя.

– Просто продолжай идти, – посоветовала Романо. – В машине мы снимем костюмы и обратно их не повезем, а сожжем прямо тут. Твой сразу проверим на разрывы. – Она внимательно и серьезно поглядела на женщину. – Чувствуешь что-нибудь?

Геро помолчала.

– Нет.

Роберто напрягся.

– Не торопись. Сфокусируйся на каждой части тела. Все нормально, все как всегда?

Геро сделала несколько глубоких вдохов, чтобы не паниковать. Мысленно прощупала себя – от кончиков пальцев на ногах до макушки.

– Нет, ничего необычного.

Внутри ее все выглядело иначе. Грибок проник в ее мозг и размножался с чудовищной скоростью, выискивая и блокируя ноцицепторы, как вражеская армия вырубает Интернет и телевизионные сети. В черепе буквально ревели сирены, развевались флаги, били колокола, но окончания ее аксонов были уже захвачены и не могли ответить на вторжение. Они уже не посылали сигналы о потенциальной угрозе таламусу и подкорковым зонам. Они кричали в пустоту.

Геро Мартинс умирала, но импульсы, которые она получала от головного мозга, твердили ей, что все нормально и ни о чем не надо волноваться.

– Я в порядке.

– Ты уверена? – спросил Роберто.

Она кивнула.

– Давайте поскорее выбираться отсюда.

Они продолжили идти, теперь до джипа оставалось метров тридцать. Мозг Геро рассматривал разные версии того, как мог посторонний запах попасть в герметичный костюм. Никаких правдоподобных теорий не было.

В конце концов доктор Мартинс решила, что не будет его уничтожать, а сохранит, привезет обратно и изучит каждый сантиметр в поисках мельчайшего разрыва или чужеродных веществ, и если что-то найдет, то кое-кто в отделе средств индивидуальной защиты получит крутую взбучку.

За двадцать метров до джипа женщина ощутила легкое головокружение и вспомнила, что последний раз ела девять-десять часов назад, да и обезображенный труп дяди не слишком способствовал аппетиту. Значит, ничего необычного в ее самочувствии нет. Она опять проверила свое физическое состояние. Только учащенное сердцебиение и сбивчивое дыхание. Ситуация в пределах нормы.

Геро сощурилась на солнце, и в ее голове пронеслась внезапная мысль.

Почему здесь нет телефона?

И что в этом такого? Она посмотрела на чемоданчик, подумав об образце в пробирке. Народ с ума сойдет. Кто знает, вдруг даже Центр по контролю и профилактике заболеваний откажется хранить это у себя.

А тут и телефонных столбов нет.

Она тряхнула головой и вернулась к своим мыслям. В западном полушарии лишь несколько лабораторий имеют право хранить у себя патогены четвертого уровня, но Атланта и Галвестон откажутся сразу, ошибочно классифицировав находку в качестве образца внеземного происхождения, потому что он, дескать, прошел через атмосферу Земли.

Кто уж точно постарается заполучить его, так это армия. Правда, в Форт-Детрик восемнадцать месяцев назад была утечка, и никто не осмелится…

Но должно ведь у них быть электричество?

Она склонила голову набок. Давай, соберись. До автомобиля оставалось метров пять, и вдруг он задрожал у нее перед глазами и разделился на шестнадцать одинаковых квадратных картинок, шестнадцать отдельных маленьких джипов. Геро почувствовала, как ее кожа холодеет, на это было трудно не обратить внимание, списать на голод или обезвоживание, однако она подумала другое.

Я падала в обморок в школе на собраниях, когда была еще ребенком, и разве тогда я не чувствовала то же самое?

Разве не было схожего покалывания в черепе?

А потом с ее зрением начало твориться что-то неладное. В глазах потемнело, и она зашаталась: из-за низкого уровня сахара в крови или…

Радиовышка пятьдесят километров назад, разве я не видела радиовышку?

Перед внутренним взором поплыл образ, чистый и ясный: они проезжали мимо радиовышки в центре пустыни, она стояла прямо у дороги, около ста метров высотой, с маленькой черной сервисной коробкой внизу.

– Точно-точно. Там была именно она.

Эти слова она произнесла вслух, и Роберто с Трини повернулись и уставились на нее.

– Что? – переспросил Диаз.

Она вопросительно посмотрела на него.

– А?

– Ты сказала, что там была именно она. Кто она?

Геро понятия не имела, о чем он говорит. Вдруг Роберто каким-то образом заразился грибком, с его костюмом что-то не так, и он сходит с ума? Она надеялась, что нет, потому что он – неплохой парень, и, даже учитывая, что в самолете они всего-навсего флиртовали, она решила, что откажется от женатых мужчин, и никогда с ними не свяжется, поклялась себе отныне и впредь: найдет кого-нибудь подходящего, того, с кем ей будет хорошо…

Не так трудно, должно быть, будет на нее залезть.

Ох ты ж, черт. Надо бы это обдумать.

Залезть. На радиовышку. У нее есть боковые распорки, между ними метра полтора, но внутри должна быть лестница для обслуживания, как еще они могут чинить то, что сломается наверху? По ней я могу залезть.

В последний раз здоровые нейроны в мозгу Геро перевесили зараженные. Ее префронтальная кора, отвечающая за аргументацию и сложные межличностные мыслительные навыки, в краткой вспышке ясности просигналила ей, что, основываясь на:

А. Ее нарушенном мышлении;

В. Запахе жареного тоста внутри костюма, что свидетельствует о проникновении инородного тела;

С. Выражении лиц Трини и Роберто, которые думают, что с ней что-то не так, и

D. Ее внезапной и иррациональной фиксации на необходимости влезть на чертову радиовышку.

Значит, она, вероятно, заражена, и скоро окажется под полным контролем быстро размножающегося грибка, способного уничтожить человечество.

Геро повернулась направо и обнаружила, что Трини держит пистолет и переглядывается с напарником, бросая на нее подозрительные взгляды и пытаясь общаться без слов, а не по рации, где она могла их услышать.

Хватай джип и езжай к вышке.

Геро ускорила шаг. Они пропустили ее вперед, и теперь она хотя бы была в поле зрения.

Залезть на вышку.

Подойдя к джипу, доктор Мартинс заметила в замке зажигания ключи, на них играли солнечные блики. Она устремилась к ним.

Залезть на вышку.

Пытаясь сохранить контроль, фронтальные зоны коры головного мозга женщины бились насмерть. Они составляли треть объема мозга, но уже заполнялись пышной здоровой колонией Cordyceps novus. Флаг ее интеллектуальной независимости пал, хотя мышление еще не сдалось окончательно: оно просто сбежало, пронеслось сквозь безжизненные, завоеванные области височной доли и укрылось в последнем нетронутом участке – теменной доле мозга. Здесь Геро пока могла думать самостоятельно, нестабильно, с трудом и очень ограниченно.

Просто посчитай, посчитай и проанализируй, за икс возьмем вероятность восстановления здоровой ткани мозга, рассчитай скорость восстановления, скорость восстановления в случае поражения.

Знания по экономике уровня первого курса остались единственным нетронутым обломком полезной информации в голове и способом хоть как-то мыслить, и она должна была попытаться. Ок, давайте посчитаем. Будущее уравнение должно ответить на вопрос: сможет ли она пережить это?

Возможность восстановления против потерь с учетом дефолта (ВВ меньше или больше ПУД) в зависимости от типа инструмента (где ТИ – сверхэффективный мутирующий грибок), корпоративные вопросы (где КВ – общий дефолт пятьдесят процентов здоровой ткани мозга) и преобладающие макроэкономические условия (где ПМУ – любой человек, столкнувшийся с этим видом, умирает), итого ВВ равно ТИ деленное на ВВ и умноженное ПМУ получает ни единого гребаного шанса, забудь.

Ответ: нет. Она не восстановится. И умрет.

Оставался другой вопрос, скольких она заберет с собой.

ЗАЛЕЗЬ НА ВЫШКУ, твердил ей мозг.

И, собрав остатки воли в кулак, она ответила себе.

НЕТ.

Она развернулась. Трини не успела среагировать, в основном потому, что поразилась разбухшему, лишенному красок лицу женщины. Кожа Геро натянулась так сильно, что грозилась вот-вот лопнуть.

Геро находилась уже рядом с ней, прежде чем Трини поняла, что происходит.

Она вырвала пистолет у Романо.

– У нее пушка! – заорала Трини.

Роберто и так все понял. Он крикнул Геро, чтобы она остановилась, но она пятилась, направляя ствол на себя. Пальцами левой руки она расстегнула застежку костюма до кислородного порта, сунула внутрь пистолет и плотно зажала его застежкой Velcro, направив дуло себе в грудь.

– Не надо! – выкрикнул Диаз, зная, что он опоздал.

Геро выстрелила.

Пуля пробила кожу и грудину, проделав дыру размером с четвертак. Словно проткнутый булавкой шарик, тело взорвалось под огромным давлением.

Все, что Трини и Роберто видели, была ее голова, искореженная до неузнаваемости, но пока еще человеческая, а в следующий миг превратившаяся в отвратительное месиво зеленой вязкой жижи, полностью покрывшей лицевой щиток.

Геро рухнула навзничь.

Но костюм остался неповрежденным.

Менее чем семьдесят два часа спустя Романо и Диаз мчались в джипе – в пяти километрах от шахт Атчисона, не сводя глаз с ящика, который трясся в кузове грузовика, который ехал перед ними.

Чемоданчик Геро тщательно упаковали, не вскрывая, в герметичный контейнер, наполненный сухим льдом.

После смерти доктора Мартинс события разворачивались быстро. Гордон Грей, глава Агентства по сокращению военной угрозы, поверил им на слово: ведь Трини и Роберто были лучшими. Он приказал подчиненным тщательно следовать их инструкциям. Когда Грей приказывает, люди подчиняются, и поскольку жители Кивиркурры были мертвы, а земля ценности не представляла, никто возражать не стал.

Правительства обеих стран согласились на бомбардировку, и поселение было сожжено дотла, до последней молекулы Cordyceps novus, кроме той, что хранилась в запечатанном чемоданчике Геро.

Оставался вопрос, что делать с пробиркой. Доктор Мартинс не ошиблась: Центры по контролю и профилактике не хотели иметь дела ни с чем, что было принесено из космоса. Хотя Министерство обороны было не против, хранить подобные образцы мог только Форт-Детрик, но он тоже отпадал. После утечки, случившейся восемнадцать месяцев назад, было проведено тщательное расследование. В данный момент процедура вступала только во вторую стадию, и идея сократить проверку безопасности, чтобы поместить на хранение неизвестный организм экстремального уровня летальности, была встречена без особого энтузиазма.

Про Атчисон первой заговорила Трини. Она работала с Национальным управлением по ядерной безопасности в начале восьмидесятых: над программой разоружения согласно Договору о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, принятому администрацией Рейгана. Четвертый подземный уровень стал альтернативой заводу по производству ядерного оружия «Пэнтекс» и Y-12[3], которые уже работали с устаревшими и списанными устройствами конца сороковых и начала пятидесятых годов. Но когда в ходе затянувшихся переговоров по Договору стало ясно, что стратегией Рейгана на самом деле являлось разоружение другого парня, самый нижний уровень шахт Атчисона был засекречен и впредь никогда не использовался.

Место идеально подходило для их нужд. Поскольку шахты уникально расположены над вторичными подземными источниками, посылавшими ледяную воду из коренной породы вверх в объеме 2800 литров в секунду, температура самого нижнего уровня никогда не поднималась выше минус одного градуса по Цельсию. Даже в случае маловероятного отказа оборудования температура поддерживалась бы стабильной, сохраняя непригодное или скудное для роста окружение, даже если бы грибок чудом выбрался из пробирки.

План казался идеальным. Cordyceps novus, запечатанный в пробирке, нашел свой дом на глубине девяноста метров в месте, которого официально не существовало.

Время шло, и все меньше людей в Агентстве разделяли опасения Трини и Роберто насчет смертоносных свойств организма. Да и как они могли? Они не видели того, чему стали свидетелями Романо и Диаз. Фотографий не имелось, поселение давно стерто с лица земли, а единственный оставшийся образец надежно заперт подальше от посторонних. Люди склонны забывать. И идти вперед.

Шестнадцать лет спустя, в две тысячи третьем, Агентство сочло Атчисон пережитком холодной войны и решило, что вполне может обойтись без них. Все расчистили, привели в порядок и продали Smart Warehousing в частное пользование. Холдинг по оборудованию индивидуальных хранилищ поставил стены из гипсокартона, закупил у «Херманн» шестьсот пятьдесят гаражных дверей и пригласил в шахты всех желающих.

Пятнадцать тысяч коробок ненужного хлама нашли здесь прекрасный приют. В общем, теперь ваша старая тридцатилетняя барабанная установка, на которой вы никогда в жизни не играли, сможет пережить ядерную войну.

План хранения Cordyceps novus был идеален.

Пока Гордон Грей не ушел раньше времени в отставку.

И его преемник не решил, что подземный уровень 4 лучше всего будет навечно запечатать и забыть.

А температура планеты росла.

Но кто мог знать?

Март 2019

5

– Ваша честь, я понял. Я серьезно, вы ведь ищете человека, который поймет.

Кекс не подготовил речь заранее, но слова вылетали у него вне зависимости от того, хотел он или нет. И даже если он понимал, что был не лучшей кандидатурой, чтобы свидетельствовать в собственную защиту на слушаниях по приговору суда, то все равно считал, что имел право хотя бы импровизировать.

– Отлично, когда мы виделись последний раз, здесь, в зале суда, пару лет назад, вы сделали правильное предложение. Эй, сказали вы тогда, а что, если вместо того, чтобы послать вас в Эллсворт, вы отправитесь в армию? Да, это хорошая идея, благодарю вас за нее. Два года на флоте в подводниках, я вам скажу, совсем не пикник. Впрочем, опыт был потрясающий. С почетной отставкой в итоге.

Судья глянул на протокол вынесения приговора, лежащий на скамье перед ним:

– Здесь сказано: «Отставка на общих основаниях с почетными условиями».

– Ага, верно. Это почти то же самое.

Приставленный к Кексу общественный защитник бросил на него взгляд, в котором явственно читалось «Помощи от тебя никакой».

Но Кекс продолжал:

– Суть в том, что я получил его тогда получу и сейчас. Просто оказался не в том месте, не в то время, жертва обстоятельств, вроде того. Я не имею в виду, что невиновен в принципе, но есть тут суперсмягчающие обстоятельства. Да, меня уболтали на то дело, согласен, моя проблема, но лично я чувствую, что не надо было так поступать. Правда-правда, сэр. В смысле, что не надо было угрожать ветерану. Но может, вы сейчас смотрите на меня и думаете: «Да, он опять за свое», и я вас понимаю.

– Вы закончили?

– Ага, уже закругляюсь. Короче, если есть чувак, который тусуется с Мутным Дэви, и он просит вас остаться в тачке, пока сам он сбегает и сделает одно дельце, и вы в курсе, что ваше имя… ну, оно вроде дерьма в округе Потавотоми в Канзасе, и потому вам точно стоит вспомнить предыдущий приговор. Вот и все, что я хочу сказать. Я выучил урок, типа того.

Он начал садиться, но вдруг снова вскочил.

– Прошу прощения, еще одна вещь. Я быстро. Меня тошнит от современной чуши про белые привилегии, за что я очень извиняюсь. Хотя я белый, да, и ничем тут помочь не могу. В любом случае, гм…спасибо.

Кекс плюхнулся на стул, не осмелившись посмотреть на адвоката. Теперь он мог подумать. Судья надел очки, взял в руки лист с приговором и произнес шесть слов:

– Благодарю вас, мистер Митчем. Девятнадцать месяцев.

К моменту, когда он выходил из тюрьмы, резюме Кекса отличалось двумя вещами: средненьким аттестатом и заключением в исправительном заведении Эллсворт. Поэтому работа на складах Атчисона точно была лучшим, что с ним могло случиться. Даже за восемь баксов и тридцать пять центов в час. Компания не хотела, чтобы у сотрудников оставалось время ошиваться вокруг, поэтому все вкалывали по двенадцать часов кряду, с шести до шести, по четыре дня в неделю. Кекс был новичком и поэтому получил ночи с четверга по воскресенье. Правда заключалась в том, что ему не нравились те немногие приятели обоего пола, что еще у него оставались, а новых он не искал, однако питал надежду, что в конце концов встретит Ту Самую. Потому неудивительно, что он взял ночные смены, где народ активно трепался от скуки. Именно поэтому он получил работу. И еще потому, что у него зубы целые, а это значило, что он чист. Полноценная улыбка здесь – единственное условие, которого тебе достаточно, чтобы сидеть на ресепшене и приглядывать за сотнями складских ячеек целую ночь напролет.

По четвергам Кекс обычно старался приходить на работу пораньше, поскольку он знал, что Гриффин любит быстро ускакать на уик-энд и уносит свой зад несколькими минутами раньше окончания смены.

Босс был в курсе, как остро нуждался Кекс в работе, и понимал, что все будет в порядке. Довольно того, что парень, обходя подножие холма, мог видеть потную лысину Гриффина, сверкающую в лучах заходящего солнца, когда боров открывал очередную банку «Пабста» – две-три жестянки пива хранились в кофрах его «Харли Фэт Бой» на случай… ладно, они лежали там постоянно.

Начальник осушил банку, отшвырнул ее, завел байк и, показав Кексу средний палец, умчался. Гравий из-под колес так и полетел в разные стороны.

Гриффин был, и все с этим соглашались, уродом, каких поискать. Кекс показал ему средний палец в ответ, что вполне принималось за проявление общения.

Когда его «Хонда Сивик» обогнала байк Гриффина, он с облегчением вздохнул. Хорошо, что босс пропустил его вперед и не нужно снова заводить ту идиотскую беседу.

Но не тут-то было. В зеркале заднего вида он заметил, как Гриффин объехал его сзади. Через мгновение он пристроился рядом с Кексом.

– Ну? – спросил начальник.

Ясно, опять то же самое.

– Я же сказал, что не могу помочь.

– Ты, конечно, тупой, но чтобы настолько… – Это слишком, слова у Гриффина вылетали дробью, некоторые так быстро, что слипались друг с другом, хотя между некоторыми были странные паузы, как будто пунктуацию еще не изобрели.

– Я не тупой, – обиделся Кекс. – Если б мог, я помог бы тебе, но в моей ситуации это невозможно, вот и все.

– Ясно, но ты подумай, ладно?

– Нет уж. Я не то что думать, я и знать об этом не хочу.

Штука была в том, что он был осведомлен только о той части истории, которая касалась двух дюжин пятидюймовых «Самсунгов» с плоским экраном. Их Гриффин распродавал по одному, но Кекс логично полагал, что дыма без огня не бывает, и продажа краденных со склада товаров последнее, что нужно ему сейчас в жизни.

Но босс не отставал.

– Я лишь прошу тебя открывать ворота для парочки моих друзей ключом. Ничего сложного.

– У них нет ячейки, поэтому я не могу пускать их на склад.

– Никто вообще ни о чем не догадается.

– Я однажды слышал нечто подобное, – сказал Кекс. – Выкручивайся сам.

– Не могу, – Гриффин пожал плечами.

– Почему?

– Так ведь они не идиоты, чтобы приходить днем, а ночью я не работаю. – Вот и весь разговор. – Просто сделай то, что я прошу, и ни у кого не будет проблем.

– Каких проблем?

– Потому что ты в курсе и не в доле, а если так дело обстоит, то тут намечается крупная проблема.

Кекс сообразил, что теперь ему от Гриффина точно не отделаться, и потому продолжил заниматься тем же, что делал на протяжении предыдущих шести недель. Он тянул время и надеялся, что все уляжется. Была ли данная стратегия эффективной? Нет, но и другой у него пока не появилось.

– Да я не врубаюсь, чем ты там занимаешься, – заявил он. – Давай забудем, ок?

Более расплывчато выразиться было нельзя, только если у вас не оказалось степени по юриспруденции и десятилетий опыта выступлений перед Конгрессом. Кекс надеялся, что это сработает. Он повернулся и пошел к зданию.

Начальник поправил защитные очки. Под грохот работающего движка он прокричал Кексу два слова, но в тот момент вся отвратная природа Гриффина проявилась снова – он поставил на свой байк широкие патрубки прямого выхлопа, чтобы сделать его еще громче и тем самым бесить остальной мир. Итак, ни малейшего шанса расслышать, что он сказал, не было.

То, что он услышал, звучало как «Monday’s Bleeding»[4], но в действительности босс прокричал: «Что-то пищит!»

Ничего, скоро Кекс все поймет.

То, что Гриффин отвечал вообще хоть за что-то, казалось дурацкой шуткой. Не считая того, что он оказался недалеким, склонным к насилию расистом, он еще и пил. Да, есть алкоголики дееспособные и, скажем так, «никакие», и Гриффин старался попасть в лагерь первых, устанавливая строгий режим и придерживаясь его с дисциплиной олимпийского атлета.

И потому, с понедельника по среду, он был трезв как стеклышко, отработав три из четырех смен, и никогда не выпивал раньше шести вечера четверга. Этому процессу он, однако, отдавался полностью, начиная прямо на работе и продолжая все долгие выходные, пока не пытался выйти из глубокого запоя вечером в воскресенье.

Разумеется, самой тяжелой частью являлось утреннее похмелье понедельника, но Гриффин уже настолько привык к нему, что оно стало попросту неотделимо от его жизни.

Кофе, тост, красные глаза – здравствуй, новая неделя.

Родился он в Каунсил-Блафс и шесть лет отработал в «Макдоналдсе» в Салине, где дослужился до старшего менеджера. Неплохая подвернулась работенка, и не только потому, что он мог нанимать и увольнять студентов, как ему вздумается, и курить с ними травку на парковке. Он, прямо скажем, был не самым привлекательным парнем. Толстый как пожарный гидрант, все тело покрыто клочковатыми, разного оттенка волосами, благодаря чему его спина напоминала пол в парикмахерской.

Но его власть давать кому-то первую настоящую работу, а иногда и косяк, неплохо продвинула его в жизни, особенно в случае с юными девицами, когда ему самому еще не стукнуло тридцать. Со временем шестнадцатилетние поумнеют, с Гриффина сойдут последние волосы, и его «солидное брюшко» уступит место «жирному пузу», но, да, в те дни он был настоящим королем.

Зарабатывал двадцать четыре штуки в год, рулил в «Макдаке», посещал тренинги для высшего звена. И цеплял горячих малолеток чуть ли не каждую неделю.

Но кое-какие уроды, мелкие чертовы умники, которые в принципе не нуждались в работе и согласились на нее исключительно потому, что послушались родительских советов насчет Истинной Цены Деньгам, короче, эти ублюдки из окрестных домов – они все испортили.

Когда разразилась катастрофа, они вкалывали в запарке у окошка заказа. Почему Гриффин поставил их в ту смену, он и не понял, наверное, страдал от похмелья и потому позволил двум клоунам трудиться в пятнадцати метрах друг от друга. Сперва все шло нормально, но тут они начали нести какую-то чушь по интеркому. Отдавали приказы на ломаном испанском, включали и выключали громкоговоритель, кричали, что сегодня «день Лотереи» и раздавая бесплатные обеды.

Все это дерьмо их изрядно веселило, поскольку настоящая работа для них ничего не значила и они могли прохлаждаться в Канзасе каждую осень с деньгами Мамочки и Папочки. А единственная причина, по которой «Макдоналдс» мог всплыть в их резюме, состояла в том, чтобы показать, как упорно ты трудился в университете. Вот они, твои официальные обязанности, между прочим, сполна оплачиваемые.

Конечно, такая занятость не могла сравниться с контрактом, когда тебя посылают, скажем, в Гватемалу. Ведь тогда ты получаешь десять тысяч кусков, и заодно тормозишь строительство местной школы, делая на ее фоне сотни гребаных селфи, а потом выкладываешь их в Инстраграм с хештегом «я обеспечиваю благо страны».

И надо же было именно в тот момент оказаться там наблюдателю из регионального отделения. Он записал несмешные проделки придурков, которые бесновались у окошка выдачи. Симпатичный такой негодяй – вкрадчивый, не тот рыжий, неплохой, в общем, парень, что постоянно несет какую-то чушь, но другой, привлекательный ублюдок, который спит с девушкой, которая на Гриффина бы вообще никогда не посмотрела.

И он знал, что менеджер ошивается поблизости. Но сначала он все зафиксировал, после чего, мерзко ухмыляясь, постучал в кабинет Гриффина: «О, привет, здесь у вас случайно оказался тайный агент».

Потому его сразу понизили до гриля, и он уволился, даже не закончив с картошкой фри. Несколько недель спустя он получил место на складах Атчисона, и когда менеджер переехал в Ливуд (он собирался жениться), Гриффин стал зарабатывать четырнадцать долларов в час, что и с одной неделей отпуска (которую он никогда не брал) давало тридцать четыре тысячи в год и три дня в неделю, когда можно напиться в стельку.

Он быстро понял, как поднять еще десятку наличными, принимая на временное хранение «Самсунги» и прочую технику в ненадлежащем состоянии. Его предшественник сообщил ему о работенке на стороне, что Гриффин посчитал обычной привилегией менеджеров в данном бизнесе.

Притащи весь хлам сюда, пусть, кто хочет, его забирает, долю берешь себе. Риск нулевой. Короче, устроился он неплохо, хотя и не так хорошо, как мог бы. Он ведь был способен сделать карьеру в настоящем менеджменте. Сидеть за столом и позволять толпе уродов и деревенщин решать их бесполезные задачи – это совсем не то, что руководить нескончаемым потоком ищущих подработку малолетних шлюх. Но бери, что дают. Атчисон в любом случае оказался далеко не худшим вариантом.

Несмотря на произошедшее, единственное, о чем по-настоящему жалел Гриффин, заключалось в том, что он не убедил никого звать себя Грифф. Или Джи-Дог. Ну, или просто, черт возьми, по имени.

Он всего лишь хотел крутого прозвища, но оставался просто Гриффином.

Кекс буквально приземлился за стойку. Он слышал и одновременно не слышал сигнал: бывает такое, ну, вы понимаете. В первые полчаса мозг его еще отмечал звук где-то на периферии сознания, но затем его заглушили другие, более важные вещи.

Сначала следовало проверить мониторы, которых была целая дюжина, и убедиться, что все чисто, безлюдно и, как всегда, уныло. Сделано. Быстрый взгляд на восточный вход, чтобы увидеть, что Она уже на рабочем месте (да, так и есть) и подумать секунду, есть ли уважительная причина подойти к ней (увы, таковой не нашлось). А еще в помещении чем-то воняло. Гриффин не фанател от уборки, и пластиковое ведро было до половины заполнено обертками и ошметками из «Сабвэй», включая здоровый кусок недоеденного тунца на пшеничном сандвиче, который и издавал мерзкий запах. Понятно, почему стойка пропахла жратвой. Кто-то должен выбросить мусор – двенадцать часов в компании с вонючим тунцом удовольствие не из приятных.

Ну и наконец, уже появился клиент, миссис Руни, входящая через стеклянные двери, измотанная, уставшая и нервная.

– Эй, как дела, вы в порядке?

– Мне нужно попасть в SB-211.

Кекса не так-то легко было смутить.

– Снаружи, я слышал, просто пекло. Как в Африке. Странно для марта, но мы скоро перестанем этому удивляться, верно я говорю?

– Мне нужно попасть туда быстро, прямо сейчас.

В отделе SB-211 у Мэри Руни было двадцать семь архивных шкафов, набитых школьными отчетами ее детей и внуков, открытками ко дню рождения, Дню матери, Дню отца, Рождеству и всякими случайными записками, выражающими всепоглощающую любовь (или слепую ярость) – в зависимости от степени близости к пубертатному возрасту во время написания. Еще она хранила там сорок две кофейные кружки и карандашницы, сделанные на уроках гончарного мастерства в период между девяносто пятым и две тысячи восьмым годами, когда артрит ее совсем доконал и ходить ей стало трудно. Все это вдобавок к семи нейлоновым вещевым мешкам, где хранились газеты с новостями о самых важных событиях мировой истории, описывающими, например, церемонию открытия Олимпийских игр в Лос-Анджелесе в восемьдесят четвертом, и виниловый пенал со спасателями Малибу, где лежали шесть с половиной тысяч долларов наличными на случай, если банки В Самом Деле рухнут. Кроме них там валялись четыре запечатанные коробки (что в них упрятано, не помнила и она сама), гора старой одежды – оценить ее можно было только взвесив (сто сорок килограммов) – и электрический кофейник семьдесят девятого года, венчавший гору остального хлама.

В данный момент под мышкой миссис Руни несла две обувные коробки, а на лице ее было такое выражение, что Кекс предпочел открыть ворота без дальнейших попыток любезничать. Жара и впрямь была примечательной, и в центре города доходила до тридцати градусов. Но в любом случае, Мэри жаждала увидеть свою ячейку побыстрее, и стоять между ней и ее вещами было опасно.

Кекс поглядывал в мониторы. Итак, вот она проходит в западный коридор, где ее химическая завивка плывет мимо бесконечных рядов одинаковых кремовых гаражных дверей. Наконец она нажимает на кнопку лифта и ждет, оглядываясь через плечо – да, Мэри, кто-то специально крался за тобой, чтобы стащить обувные коробки со старыми носками, –  он продолжал смотреть, как она заходит в кабину, спускается на два этажа вниз, покидает лифт, преодолевает половину пути по подземному коридору своей странной, шаркающей, бочком, как у койота, походкой, и распахивает искомую дверь.

Переступает порог, зажигает свет и захлопывает за собой створку.

В ячейке она пробудет как минимум несколько часов.

Когда ты осознаешь, что пялишься остекленевшими глазами на кучу мониторов и наблюдаешь, как еще не старая женщина медленно, целенаправленно тащится по одинаковым белым коридорам, чтобы спрятать в комнатенке без окон свое очередное, никому не нужное и неинтересное добро, когда ты понимаешь, что она не может сделать ничего, представляющего хоть какой-то интерес, именно в этот момент до тебя доходит: ты достиг дна и дальше падать некуда.

И сейчас Кекс достиг дна.

Но вдруг что-то изменилось.

Его взгляд переместился на верхний правый монитор в углу, показывающий, что происходит за другой стойкой в восточной части здания.

Показалась Наоми.

Подземный складской комплекс был огромным и пробуравливал холмы, что позволяло грузовикам из Канзаса ехать прямо, а не объезжать его сначала по шоссе 83, а потом по трассам 18 и E. Поэтому для машин Инженерного Корпуса было предусмотрено два въезда, в восточной и западной частях гигантского горного массива.

В результате в Атчисоне имелись две стойки регистрации, где всегда дежурили два сотрудника, хотя, учитывая, что наблюдали они за разными секциями, они почти никогда не пересекались.

Пока вы сами этого не захотите (чего Кекс, например, добивался целых две недели, со дня, когда Наоми вышла на работу). График у нее оказался беспорядочный – парень никак не мог понять, когда она появится на складе, – поэтому все, что он мог делать, просто глазеть на нее, уставившись в мониторы, и планировать встречу, но пока без особого успеха. Несколько раз, когда она делала обход, ему почти удавалось с ней столкнуться. Но если она не сидела на месте, Кекс мог только гадать, куда она направится, поэтому до сих пор не придумал сценарий, где его появление было бы естественным. Гигантская территория давала единственную возможность: сначала засечь ее на мониторе, после чего сломя голову бежать туда, где она предположительно могла находиться.

Выслеживать Наоми проще, чем гоняться за ней. Было все-таки нечто сомнительное в том, чтобы, затаив дыхание и покрывшись потом от страха, «случайно» наткнуться на красивую женщину и напугать ее до полусмерти.

Теперь, однако, шанс стучал в его дверь кулаками, поскольку Наоми шагала по длинному восточному коридору с полным мусорным ведром. Она, конечно, двигалась к погрузочной платформе, где стояли мусорные ящики.

Кекс схватил свое пластиковое ведро – спасибо, Гриффин, жирная ты свинья, ты ведь знал, что я выброшу твоего поганого тунца –  и выскочил из-за стойки.

6

О своей матери Наоми Уильямс знала три вещи – та была умной, держала себя в неплохой форме и паршиво разбиралась в мужиках.

К сожалению, дочь успешно унаследовала все три качества. Но разница, однако, существовала. Она изучила материнские ошибки и даже могла проанализировать, как они постепенно, одна за другой, разрушали жизнь женщины – словно на кадрах с машиной, неторопливо разбивающейся в момент аварии.

Наоми уже выучила наизусть каждый поворот руля, каждый удар по тормозам, который неотвратимо приближал мать к катастрофе. Именно поэтому она поняла, как управлять своей собственной жизнью, чтобы успешно разбить ее вдребезги. Но она не желала повторять тех же ошибок. Она хорошо училась, посещала внеклассные занятия и точно знала, чего хотела. Она планировала и репетировала свой побег после университета так часто, что могла проделать его и во сне.

Но когда после выпускного Наоми поняла, что беременна, глупые мечты пришлось выкинуть из головы. Она должна иметь ребенка.

Ее семью никто не назвал бы религиозной: мать и регулярно меняющиеся отчимы ходили в церковь только на Рождество и во время похорон, как и остальные в округе. Но семья Майка – простите за каламбур, била в барабан божией славы весьма серьезно. Собственно, ничего необычного: в той части страны жили многие искренне верующие еще со времен волны евангелистов, прокатившейся по Югу и Среднему Западу в конце семидесятых годов двадцатого века. Только Снайдеры принадлежали не к депрессивным католикам, но к новому, радостному виду верующих. Они любили всех, они правда серьезно любили каждую Божью тварь.

Детей было пятеро, и хотя начинали они нормально – там перехватить банку пива, тут затянуться косяком, к моменту, когда им стукнуло четырнадцать или пятнадцать, родители опутали их плотной смирительной рубашкой веры. И они не притворялись – намерения их были максимально серьезны. Сначала Наоми подумала, что это очень круто: столько внимания она никогда не получала дома, и когда они с Тарой Снайдер в восьмом классе стали лучшими подругами, у девушки вошло в привычку оставаться в гостях на ночь.

Ее собственная мать, занятая распадающимся третьим браком, казалось, была только рада тому, что дочери есть куда пойти.

Пока Божественная любовь разливалась по религиозному семейству в течение следующих пары лет, Наоми и ее подруга научились ловко ее обходить. У каждого Снайдера имелась определенная роль, и Тара была счастлива играть свою – отбившейся от стада овечки.

В итоге девушки слишком много пили, часто ходили на вечеринки и зависали не с теми парнями. Но все это оказалось очень полезно и, по мнению окружающих, принесло Наоми большую выгоду, чем Таре. Она без труда училась почти на «отлично», делала успехи в школьной команде по баскетболу, даже если кутила всю ночь напролет, и была зачислена в университет Теннесси благодаря субсидии. Да, она останется должна шестьдесят тысяч, но ведь в универе есть отличная ветеринарная программа, и она разберется с долгом в течение пяти лет.

Поэтому, если у кого-то и было право тусить в любое время суток и спать с кем попало, то только у Наоми Уильямс. Тему же с любовью Господа ей нравилось симулировать, а иногда – ненадолго принимать всерьез, в обмен на объятия Снайдеров, теплые и надежные даже в своей самой нелепой форме.

Проблемой был не Бог.

А Майк Снайдер.

Он оказался на два года старше и начал ухаживать за Наоми, когда ей стукнуло пятнадцать. Парень являлся своего рода мифической фигурой. Он имел в городе такую незаслуженную репутацию, что непонятно было, откуда она вообще взялась, но ведь почти нет пределов тому, чего может достичь человек в ранний период своей жизни при полной и безусловной поддержке большой семьи, не склонной к критике. Впоследствии это повернется другой стороной, но не сейчас. В данный момент – с точки зрения Снайдеров – Майк был талантливым художником, танцором и музыкантом. Он оказался чертовски одаренным божественным ребенком и потому нуждался в уважении, свободе и деньгах. И в личном пространстве. Ну и минете периодически, по скромному мнению самого отпрыска Снайдеров.

Наоми какое-то время держалась от него в стороне, но он был столь искренним, так страдал оттого, что семья его не замечает. В общем, ей стало его жаль. Она знала, что это неправильно и так быть не должно. Оглядываясь назад, не могла поверить, что могла плыть по течению. Почему она чувствовала долг по отношению к нему, но не по отношению к себе?

Они прошли через периоды охлаждения и страсти. Порой она думала, что любит его, а иногда была уверена, что ненавидит, но в основном ей просто было его жаль. Парень знал, что он не тот, кем хочет казаться, даже если и не говорил ничего вслух, а она временами хотела, чтобы он успокоился и оставил ее в покое.

Как ни странно, секса Майк никогда не добивался, даже если Наоми была не против, и все из-за религиозных предрассудков. Он был самым старшим ребенком и единственным, кого отправили в католическую школу, и поэтому когти вины впились в него глубоко. Переспать с ним, не познакомившись с этим разрушительным чувством вины, было невозможно. Наоми, чье собственное мнение о физической любви оказалось куда как проще, не настаивала.

Последним, в чем она нуждалась, был торопливый перепих на полу в подвале Снайдеров, сопровождающийся отпечатанным на сетчатке образом Майка: парень, голый, сидит, согнувшись в углу полутемного помещения, застеленного ковром с длинным ворсом.

А потом он, свернувшись калачиком рядом с игровым автоматом «Семейка Аддамс», раскачивается и призывает Господа.

Вот что она получила в ночь выпускного.

Юноша отчаялся найти хоть какую-то культурную или хронологическую точку отсчета, опираясь на которую он мог переспать с Наоми Духовно Приемлемо, и потому встретил все с пылом возбужденного фанатика. Он планировал соблазнение месяцами, и когда момент настал, его пассия была наполовину пьяна, а он – наполовину возбужден.

Результат следовало назвать неуклюжим, но, по крайней мере, все прошло и закончилось быстро.

Наоми смотрела на него и видела лишь грустного, обиженного маленького мальчика. Она еще жалела его, но в основном чувствовала облегчение оттого, что ничего уже не повторится.

Хотя, разумеется, она забеременела.

И тогда допустила три ошибки, которые резко развернули траекторию ее жизни. Первая: она рассказала все Майку –  Обожаемому Всеми Гению, которому исполнилось двадцать, – он жил с родителями, не имея ни заработка, ни планов, куда поступать, ни реального таланта, а почти все места в мире уже были заняты. Да, теперь мир начал выбивать у парня на лбу жестокую истину о том, как здесь поступают с такими людьми, как он.

Но кому еще она могла сообщить?

Стратегически нельзя было понять, что она совершила непоправимый тактический промах, пока не стало слишком поздно. Дело в том, что Майк был вне себя от радости.

Он любил ее. И хотел жениться на ней. И немедленно рассказал родителям. Наоми это очень задело: в людях она ошибалась редко, а тут не разглядела ничего и за километр. Она думала, что он – сгорбившийся – голый – после – неудачного – секса – Майк – будет поглощен раскаянием и сделает все, чтобы держать грязную тайну при себе, но она не учла одного. Данный факт в сочетании с пугающе ранним опытом католического экстаза греха – и – покаяния сделал его шальной пулей.

Он видел в будущем ребенке редкий дар, шанс сделать что-то правильно и не собирался отступать. Его родители тоже ликовали – у них появилась пара грешников, которые нуждались в прощении, и надо было приниматься за работу. А то, что Наоми, между прочим, оказалась одной из нескольких сотен афроамериканцев в Атчисоне, сделало ситуацию только лучше.

И сделал их лучше.

Плюс у них теперь ожидался первенец, которого нужно было воспитывать.

Все остались в выигрыше.

Сразу после первой Наоми допустила вторую и третью ошибки, и на сей раз они заключались в том, чего она не сделала. Она не поехала в клинику в Оверленд-Парк и не сделала аборт. Она ничего не сказала Таре, которая сразу же отвезла бы ее туда, куда нужно. Но нет, позволила Снайдерам усадить себя на диван, где они так расписали в красках радужное будущее семьи из нескольких поколений и ту любовь, которой будет окружен младенец, что Наоми проучилась весь первый триместр и большую часть второго, храня полное молчание о том, что беременна.

И лишь на пятом месяце ее красивое восемнадцатилетнее тело начало показывать ей, что она сглупила.

Когда родилась Сара, ее мать первая сказала бы вам, как она благодарна Господу. Невозможно смотреть в милое личико и думать иначе, но это не значило, что жизнь Наоми стала лучше. Она просто изменилась. Майк хотел присоединиться к добровольцам Корпуса мира.

В общем, он уехал через неделю после рождения дочери, и по правде сказать, это было хорошо. Он стал настоящей занозой в заду, когда выяснилось, что Наоми не собирается ни выходить за него замуж, ни спать с ним снова. В любом случае, отец из него получился бы никудышный.

Снайдеры предлагали любую помощь с воспитанием, но, по мнению новоиспеченной матери, они были придурками, и в конце концов она поселилась вместе с сестрой в неплохой квартирке с двумя спальнями в новом районе под названием Сосновая Долина (там нет ни долин, ни сосен, но это не важно).

Здесь было чисто, и жизнь в принципе всех устраивала. Благодаря хаотичным связям родной матери Наоми привыкла к радикальным переменам в домашнем быту, поэтому временная безопасность на фоне неопределенного будущего тоже сгодилась.

Жилище отвечало всем трем требованиям. Когда Сара пошла в садик, Наоми начала подрабатывать и учиться в местном колледже. В конце концов она разберется с ветеринарной школой в следующие шесть с половиной лет.

Однако было и кое-что еще. Самой болезненной частью процесса оказалась та, которой Наоми не делилась ни с кем. Мисс Уильямс не нравился ее ребенок. Да, она обожала дочь. И чувствовала к ней глубокую безусловную любовь. Но в те моменты, когда мать была честна с собой, она молчаливо признавала, что ей на самом деле не нравится ее дитя.

Сара могла быть самой любящей девочкой, которую вы только встречали за всю свою жизнь, но одновременно самой злой и изматывающей.

Два года спустя после внезапной кончины отца Наоми от сердечного приступа в пятьдесят три, Сара, только познакомившись с идеей смерти, будет напоминать об этом тревожном и захватывающем знании с болезненным постоянством ноющего зуба.

Кто-то в садике вспомнит про отца, и ребенок уже дома скажет: «Но ты ведь никогда больше не сможешь поговорить со своим папой, правда, ма?»

Или заговорит о родителях, и Сара посмотрит на Наоми и произнесет: «Теперь у тебя только одна мама, а па никогда не вернется, да?»

Или услышит, что кто-то звонил кому-то по чертову телефону: «А ведь твой папа теперь уже никогда не позвонит, да?»

Любой здесь вздрогнет и рассмеется: «Она лишь пытается осознать смерть, бедная крошка!», но Наоми нутром чуяла мстительность.

Ее дочь не любила ее, и это было нормально, поскольку само чувство оказалось взаимным.

Хотя, с другой стороны, она, конечно, любила Сару, но… не была в том уверена. Может, получится… потом. Прямо сейчас она хотела взять дополнительную ночную смену на складе всякий раз, что и делала, когда могла, – ну и откладывать понемногу.

Ветеринарная школа. Вот настоящий приз. И только о нем стоит думать.

Наоми опустошила ведро в большой бак в дальнем углу погрузочной платформы и повернулась, чтобы идти обратно, когда едва не налетела на Кекса, который возник словно из пустоты.

Парень пребывал в своем обычном приподнятом настроении.

– О, привет, – сказал он, – ты здесь работаешь?

Наоми глянула на свою форменную блузку, затем на него.

– А разве не все здесь это носят?

Он засмеялся.

– Я – Кекс.

– Кекс?

– Ну, прозвище у меня такое.

– Понятно, – произнесла она. – Тебе, должно быть, нравится та книга.

– Какая книга?

– «Их глаза смотрят на Бога».

– Даже не слышал о такой.

– Ну ведь кто-то назвал тебя в честь ее персонажа.

– Ха, нет.

– Тогда откуда у тебя это прозвище?

– Долгая история, да и довольно неприятная.

Было не похоже, что Наоми куда-то спешит, поэтому она просто смотрела на парня в ожидании.

У нее такие карие глаза. Господи, на мониторе их и не разглядишь, она их не отводит, и вообще, она когда-нибудь моргает?

И эти глаза говорили ему продолжать, и он начал рассказывать:

– Мне было шестнадцать или около того, и мы с ребятами однажды шатались то тут, то там. Нам захотелось перекусить, поэтому мы отправились в «Кикапу» на восемьдесят третьей улице, решили взять немного «Твинки». Я опоздал, и чуваки умяли все самое лучшее, весь «Хостесс», а мне оставили только «Сноуболлс», а от кокоса я ведь начинаю задыхаться?

– Ну, наверное.

– Нет, правда, он прямо горло мне перекрывает. Есть один такой десерт, я его пробовал в итальянском ресторане в Вичите, он покрыт шоколадной пудрой, и если ты неправильно ее вдохнешь, то она забьет тебе глотку, и ты не сможешь дышать.

– Не могу сказать, что имела подобный опыт.

– Ну да, это странно. Короче, на меня так действует кокос, только еще сильнее. Так, стоп, о чем я? Иногда я теряюсь, буквально, в смысле.

– У вас кончился «Хостесс».

– Точно! И осталась только какая-то штука под названием «Кекс к чаю от тетушки Сары». Я купил его, съел, и он и впрямь был хорош, мне понравилось, это ведь не преступление? В общем, я хотел вернуться и взять еще, но ребята посчитали, что все это дико забавно. «Он хочет кекс, он хочет кекс, эй, Кекс, где твой кекс?» – типа такое придумали остроумное дерьмо, которое, знаешь, навсегда к тебе прилипает.

– А потом были те сигаретки с травой, которые, как я слышала, частенько участвуют в подобных историях?

– Без понятия, о чем ты. Но в любом случае, с тех пор все меня зовут Кексом.

– Даже твои родители?

– Мой папаша считает, что это бунт.

– А мать?

Он пожал плечами.

– История будет еще длиннее.

В ответ она протянула руку.

– Я – Наоми.

Он взял ее руку, стараясь не смотреть на то, как гладкая темно-коричневая кожа собирается нежными складками у костяшек пальцев: совсем не похожая на ту грубую, в трещинах, «шкуру», которую он видел раньше. Эти странные полукружия, почему-то напоминающие зловещие отверстия от выпавших сучков в дереве, совсем как в той рекламе печенья…. но так уж работал его рассудок: цеплялся за что-то и уносился далеко-далеко, и сейчас он держал ладонь Наоми в своей слишком долго, думая о ее костяшках, господи.

Слегка пожав его руку, она высвободилась.

Кекс попытался продлить момент как можно дольше.

– Я знаю, что ты здесь недавно, поэтому если есть что-то такое… то, чего ты не знаешь или еще чего, просто дай знать, хорошо?

– Ничего пока в голову не приходит, но спасибо. Пожалуй, мне пора.

– Ага, и мне. Забот по горло. Это такое место. Всегда что-то происходит, хотя никогда ничего интересного.

Она улыбнулась. Кекса трудно было не найти умеренно очаровательным. Она заметила обвивающую его правый бицепс неумело набитую змею, но оставила это без комментариев. Его татуировка – его дело, а она увидела достаточно, чтобы понять, где могут нанести столь неуклюжий рисунок.

Он заметил ее взгляд, как и перемену в ее настроении. Чуть ссутулившиеся плечи, легкий наклон головы в сторону. Вечно одно и то же. Если женщинам хватало ума, чтобы познакомиться с ним, то им, конечно, должно было хватить разума не узнавать его лучше.

Черт. И почему он суетится?

– Пока! – Она направилась к двери.

Он направился за ней следом, но она посмотрела на его полное мусорное ведро.

– Ты не хочешь ничего выбросить?

– А, точно. Да, да, верно.

Она повернулась обратно к двери, и расстроенному Кексу ничего не оставалось, как направиться к мусорному баку. Он почти дошел до него, как она его окликнула:

– Да, еще кое-что!

Он повернулся.

– На твоей стороне.

– Да?

– Ты слышал сигнал?

Кекс долгим взглядом посмотрел на нее, и голос на задворках его сознания наконец прорвался.

Видишь?! – отчаянно вопил он во все горло. – Я же говорил!

Кекс таращился на Наоми, и его глаза зажглись надеждой.

– На твоей стороне тоже?

7

Они простояли неподвижно в центре зала на «его стороне» комплекса добрых сорок пять секунд, прежде чем терпение Кекса кончилось. Ему нужно что-то сказать. Он не умел долго молчать, а в ее присутствии пауза тянулась невыносимо долго.

– Клянусь, что это было прямо тут, до того, как мы…

Наоми подняла руку, показывая, чтобы закрыл рот.

У нее с терпением было куда лучше. В тишине прошли еще пять секунд, десять, еще пять, и вот на самой границе слышимости, может, половина децибела, раз уж на то пошло, но цифры не имели значения, потому как отчетливо раздалось.

Бииип.

Они оба широко улыбнулись, довольные, как дети, нашедшие пасхальные корзинки.

– Ага! – вскричала она.

– Я так и знал! – произнес он, и они направились в противоположные стороны, он к северной стене, она к южной.

– Что ты делаешь? – спросила Наоми, когда они проходили мимо друг друга в центре зала.

– Он был где-то здесь.

Она энергично потрясла головой.

– Он точно рядом.

– И она снова замерла, прислушиваясь к звуку, вроде у дальней стены.

– Леди, я слышал его еще полчаса назад после того, как вошел! – крикнул он, добравшись до противоположного конца помещения. – Но потом перестал сигнал замечать, знаешь, так бывает, а потом он снова возникает и…

– Ты не мог бы помолчать?

– Да я тебе говорю, что стена…

– Ты очень болтливый, ты в курсе?

– Есть такое. Я…

– Ш-ш-ш.

Он замолчал, и они снова замерли. Прождали всю оставшуюся минуту.

Бииип.

Вот опять. Как сигнал к старту. Они разошлись каждый к своей стене, недоверчиво глядя друг на друга.

– Что ты сейчас делаешь? – снова спросила Наоми.

– А ты?

– Ты не ошибся! Он где-то здесь!

Они, улыбаясь, вернулись на места. Как весело. Во всяком случае, лучше, чем сидеть поодиночке и тупо пялиться в мониторы. Они подождали немного, стараясь не хихикать, но даже если и так, в запасе у них было секунд тридцать. Они в самом деле чувствовали себя детьми, и как было бы хорошо, если бы звук не повторился, и незабываемый момент мог длиться, длиться, длиться и…

Бииип.

На сей раз никто не шевельнулся. Кекс засмеялся.

– Что?

– Боюсь сказать.

– Ты думаешь, что в первый раз прав.

Он кивнул. Наоми, задрав голову, посмотрела на сводчатый бетонный потолок. Он напоминал купол обычной крыши, но шел под меньшим углом. Скосы собирали звук на поверхности камня, прежде чем «сбросить» его вниз, к противоположным сторонам комнаты.

– Мы оба правы, – сказала она.

Наоми направилась в центр помещения, стараясь не шуметь, и подождала немного.

Бииип.

Она резко повернулась в ту сторону, откуда мог доноситься звук. Теперь она его засекла. Она добралась до стойки регистрации, миновала ее и вошла через ворота, ведущие к лифту. Приблизившись вплотную к стене метрах в трех от стойки, женщина приложила к стене ухо и замерла.

БИИИП.

Звук исходил откуда-то из-за стены, но на другой стороне (там был очередной коридор, параллельный первому ряду складских ячеек наземной секции). Но было еще кое-что.

Если снова добраться до стойки и, обернувшись, посмотреть на стену, грубо говоря, «в профиль», то можно было обнаружить дополнительное пространство.

Целых сорок пять сантиметров между стеной в зоне приема и другой стеной на противоположной стороне.

– Зачем кому-то так делать? Зачем оставлять столько места? – озабоченно спросил Кекс.

– Изоляция?

– Между двумя внутренними стенками? На фиг нужна такая изоляция?

– А тогда что еще это может быть? Гипсокартон?

– Наверное.

– Уверен?

– Готов поспорить.

БИИИП.

Кекс посмотрел на нее.

– Хочешь позвонить Гриффину?

– Ну его, только этого урода здесь не хватало.

Реплика прозвучала многозначительно. Он огорчился:

– Он уже приставал к тебе?

Она пожала плечами.

– Он – последняя свинья.

– Не спорю. Надо было тебя предупредить.

БИИИП.

Наоми заморгала.

– И что нам делать?

– Ну, я хочу сначала убрать со стены эту картинку, – сказал парень, показывая на большое фото в рамке.

На панорамном снимке, сделанном примерно в сороковых годах прошлого века, были изображены здешние шахты. А висел он приблизительно возле того самого места, откуда доносился писк.

– Возьму стул, – Кекс показал на адски неудобный металлический офисный стул около стойки, – пробью им дешевую шпаклевку «Шитрок» и посмотрю, что за фигня пищит внутри.

– Я не против.

Кекс рассмеялся.

– Я сказал, что хочу сделать, но не то чтобы собирался этим заняться.

– Вау.

Они опять уставились на стену.

Снова раздался звук.

Наоми стало невмоготу.

– Ой, да ладно. Если что, повесим фото обратно, чтобы оно прикрыло дыру, а завтра принесем новый кусок гипсокартона. Я помогу тебе его вставить, никто и не заметит разницы.

– А зачем нам это делать?

– Любопытство. Скука.

– Тебе скучно, и ты готова ломать стены?

– Ага. А ты нет?

Кекс задумался. Если честно, не особенно, но если она просит… Ну почему люди всегда приходят к нему со своим дерьмом, и он вынужден его разгребать? Он собирался разобраться с данным вопросом в ближайшем будущем, но сейчас следовало кое-что подсчитать.

– Лист гипсокартона четыре на восемь стоит пятнадцать баксов, – сказал он. – Плюс рулон клейкой ленты, еще восемь-девять.

– Я дам тебе двенадцать, и мы можем воспользоваться банкой с краской для образцов в магазине красок.

– Там мы найдем только пожарную сигнализацию, у которой сдохла батарея.

– Наверное, – произнесла Наоми. – А может, и нет.

– А что там еще обнаружится?

– Понятия не имею, в том-то и дело.

– Слушай, мне еще нужна эта работа.

– А ты ее не потеряешь.

– Нет, правда!

– Да, поняла я.

Он начал горячиться.

– Нет, не понимаешь. Она, как, типа, условие.

– Послушай, я прожила здесь всю жизнь и знаю, что значит «условие», и еще я в курсе, где делают такие паршивые татуировки с чернилами из шариковой ручки. Эллсворт, верно? В смысле, я надеюсь, что Эллсворт.

– Он самый.

– Хорошо. Значит, сидел ты не за насилие. А теперь будь добр, подними стул и пробей им стену. Пожалуйста. Ради меня.

Ее карие глаза неотрывно смотрели на него, и он утонул в них.

Длинные тонкие ножки стула легко прошили стену: на пол упал приличный кусок гипса. Главное – не бить слишком сильно, чтобы не пришлось менять больше одной панели.

Но после первого удара стул им уже не понадобился: все остальное они доделали вручную, вытащив еще несколько крупных кусков картона, пока не образовалась дыра, достаточно крупная, чтобы Кекс мог просунуть туда голову и плечи.

А внутри оказалось пустое пространство, сантиметров сорок между этой стеной и дальней: в темноте сиял только красный огонек: он мерцал на высоте глаз, примерно в метре слева.

БИИИП.

Писк усилился, и свет пульсировал синхронно со звуком.

Кекс и Наоми осмотрели внутреннюю стену. Она была покрыта приборами и датчиками, давно уже вышедшими из строя и отключенными от сети. Помещались они на промышленного вида гофрированной металлической раме, окрашенной в тот противный зеленый цвет, который в семидесятых годах часто использовали в госучреждениях, потому что какой-то умник посчитал его успокаивающим. Или просто потому, что краска оказалась дешевой.

БИИИП.

Они снова перевели взгляд на пульсирующий огонек. Под ним на панели было что-то написано, но с такого расстояния разобрать невозможно.

– У тебя в телефоне есть фонарик? – спросил Кекс.

Она вытащила гаджет из кармана, включила фонарь, посветила в пролом, но слов все еще нельзя было прочесть.

– Подержи-ка эту штуку, – проговорил парень.

Он поставил одну ногу на стул, взялся руками за края дыры и, не ожидая ответа, попробовал перелезть. Стул наклонился и начал падать. Наоми подхватила его, но не раньше, чем Кекс потерял равновесие и шлепнулся в пространство между стенами.

– Я же просил держать!

– Да, но я не сказала «ладно». Обычно дожидаются такого ответа.

Кекс чихнул шесть раз. Когда он пришел в себя, то взглянул из своего полуперевернутого положения на Наоми и обнаружил, как ее рука протягивает ему «Клинекс». Он удивленно заморгал. Кому придет в голову носить с собой в такой ситуации платки?

– Спасибо, – высморкавшись, он протянул ей испачканную салфетку.

– Оставь себе. Ты встать можешь?

Кекс кивнул и боком протиснулся к панели с приборами.

– Посвети-ка сюда.

Она так и сделала.

– NTC Термистор, – прочел парень. – Подземный этаж номер 4.

Наоми перевела луч фонарика на лицо Кекса.

Он поморщился.

– Убери.

– Извини. Термистор чего?

– Термистор NTC. Тут полно такого добра.

Наоми снова посветила на панель, и Кекс изучил ее сверху донизу. Она оказалась вся усеяна приборами.

– «Герметичность», «Разрешение», там еще типа плюсик подчеркнутый.

– Да, да, плюс или минус.

– Ок, плюс-минус один градус по Цельсию. – Наоми двигала фонариком дальше, и Кекс читал штампованные буквы под уже неработающими приборами. – «Синхронность холодовой цепи», «Проверка регистратора данных», «Коэффициент смещения», «Внутренний линейный генератор», «Тестовый линейный генератор», «LE1 тестовый», «LE2 тестовый», «Внутренний лазерный диод»… Господи, их вроде бы штук двадцать! – Он снова повернулся к датчику справа от себя, когда тот опять начал мигать и пищать. – Но работает, похоже, только один.

– Термистор NTC.

– Ага. Ты знаешь, что это?

Наоми помолчала.

– Термистор – часть электрической цепи. Они бывают двух типов – положительные, когда сопротивление растет вместе с температурой, и отрицательные, когда сопротивление падает, если температура поднимается.

– То есть здесь термометр?

– Нет, электрическая цепь, которая реагирует на температуру.

– Как градусник.

– Никакой это не термометр, говорю же.

Он посмотрел на нее.

– Кто ты вообще такая вот из себя умная?

– Училась всему понемногу. Требования для ветшколы.

Датчик запищал, и Кекс повернулся к нему.

– Ему уже лет сорок. Почему он до сих пор не вырубился?

Она пожала плечами.

– Может, кому-то надо следить за температурой.

БИИИП.

– Но зачем?

– Хороший вопрос. И что еще за подвальный этаж? – Она снова посветила фонариком ему в глаза. – Я считала, этаж здесь всего один.

8

Муни возил тела уже два дня, и у него теперь свербило в носу. Сперва он предположил, что запах доносится откуда-то еще, может, от пивоварни на противоположном берегу реки, или это тот приторный, «сиропный» аромат, витавший над долиной уже пару лет, или он сам так воняет, что неудивительно в такую погоду.

Хотя он знал, что пахли именно трупы.

В жару Муни всегда чувствовал себя плохо, поэтому Уганда стала странным выбором для работы, но ведь ты не всегда сам выбираешь свой путь в этом мире: иногда он выбирает тебя.

Но сейчас он находился не в Уганде. Жизнь выбрала его охранять останки двух несчастных тварей, лежащих в багажнике, и делать было нечего. Кстати, труднее всего оказалось найти место, куда их можно пристроить. Официальные каналы исключались сразу (по очевидным причинам), обычные помойки тоже (из уважения к покойникам), как и любое место, которое в будущем отдадут под застройку или магазины (ведь тела рано или поздно найдут). Скрытно похоронить их где-нибудь, скажем, в Потаватоми, было бы вообще негде, и Муни начал думать, что не проще ли сбросить тачку вместе с трупами в реку, как он видел однажды по телевизору.

Первой и самой очевидной мыслью, возникшей у него в голове, было купить что-то вроде герметичного мешка, запихнуть в какую-нибудь ячейку на хранение, запереть дверь, выбросить ключ и забыть. Но пока он утром ездил на разведку на склады Атчисона, запах стал пробиваться сквозь трещины в кузове, ткань и обивку, и Муни подумал, что нет ничего, созданного Богом или человеком, что сможет сдержать чудовищную вонь. Кроме Матери-Земли.

Прибавим сюда плату за хранение – почти пятьдесят долларов в месяц. Да пошло оно. Дешевле купить пару галлонов бензина и спалить тела на заднем дворе родительского дома.

Он развернулся на парковке, и уже выезжая из восточной части хранилища, вдруг увидел на склоне холма у гребня лесную полянку. Муни понял, что два гниющих трупа в багажнике обретут здесь свою личную Валгаллу. Он поднялся на холм, изучил мирный пейзаж под шепчущими соснами и обнял себя. Он иногда так делал: обвивал себя обеими руками и крепко стискивал, издавая воркующий звук, чтобы напомнить себе, что еще жив, и его любят, пусть иногда только он сам. Но ведь из маленьких желудей заботы вырастают огромные дубы любви, разве нет?

Лучше места не придумаешь. Он упокоит несчастные души как положено, выроет для них яму ниже уровня промерзания почвы, на этом славном, непригодном для застройки холме, откуда с одной стороны открывается прекрасный вид на реку, а с другой на скалы. Естественные природные сокровища простоят здесь, по его прикидкам, нетронутыми еще сорок-пятьдесят тысяч лет.

Мертвых никто не потревожит.

Да. Идеальное местечко.

И он пошел к машине, чтобы вернуться сюда под покровом темноты с лопатой. Около десяти вечера он припарковался метрах в пятидесяти от восточного входа и выключил фары. На парковке стояла одна машина, наверное, сторожа, и она выглядела знакомой. Но неосвещенный холм на противоположном берегу Миссури охрану не интересовал, потому Муни решил, что он находится в безопасности.

Он вылез из автомобиля, направился к багажнику и поморщился от жуткого запаха, буквально изливающегося наружу.

Муни сделал огромный глоток свежего ночного воздуха, быстро открыл багажник, и ему прямо в лицо ударила такая омерзительная, агрессивная вонь, какой он никогда еще не чувствовал. Пахло не просто плохо, слово даже отдаленно не подходило, запах причинял реальную боль, настолько оказался сильным. Он был плотным, физически ощутимым, имел форму: у него были тысячи рук, и они вцепились в Муни, в лицо, в глотку, в ноздри и легкие, запуская внутрь свои толстые пальцы.

Он лишь бросил взгляд на разлагающееся содержимое багажника и пошарил вокруг в поисках лопаты. Она должна быть прямо сверху, там, где он ее оставил, куда она могла деться, господи, где чертова лопата?

Отвернувшись, он несколько раз похлопал рукой по недрам отсека, как разъяренный отец, который одновременно пытается следить за дорогой и наподдать расшалившимся на заднем сиденье детям – но всякий раз его ладонь ложилась на что-то еще хуже – место было то влажным, то горячим (не просто теплым) – стоп, да вот же она, тяжелая, деревянная! Сомкнув пальцы на ручке, он вытащил лопату, захлопнул крышку и несколько раз судорожно глотнул воздух.

Неправильно как-то. От них не должно так пахнуть. Но вообще, что он знает об этом? Вдруг именно так и бывает, когда ты умираешь. Значит, надо взять себе на заметку лучше питаться и тренироваться четыре-пять раз в неделю прямо с завтрашнего дня. Веселого в смерти мало. Ок. Когда он сделал контрольный выстрел, пару дней назад? Даже раньше. Оба тела он погрузил в машину в два часа ночи в среду – прошло сорок четыре часа. Как долго разлагается тело? Муни достал телефон и приготовился набрать в поисковике запрос, когда очевидная глупость поступка достигла до его придушенного жутким зловонием мозга. Он убрал гаджет и стал подниматься на холм, чтобы выкопать могилу.

Отойдя на десять шагов от машины, он услышал первый громкий стук. Муни вздрогнул.

Звук доносился из багажника.

9

По собственному горькому опыту Кекс знал, что человеческая голова устроена так, что особо с ней ничего и не сделаешь. Все остальное можно сжимать, втягивать, поворачивать: люди находят множество способов, когда они хотят или должны. Но с головой не договоришься.

Спасибо забору на заднем дворе школы!

У его края проходила труба, отстоявшая на несколько сантиметров от кирпичного фасада, поэтому оставалось узкое пространство, сантиметров двадцать, между самим зданием и свободой. Решительные любители покурить утром выскакивали из автобуса, поднимались на крыльцо, «засветившись» перед классным руководителем, и живо проскальзывали к пожарному выходу, еще не запертому (чего делать, кстати, было нельзя). Остальное – дело техники: вжавшись в стену и втянув живот (особенно это касалось Большого Джима Шмиттингера) и не забыв потом стряхнуть с ушей весь набившийся мусор, просунуть голову на другую сторону. И вот тогда – бум! – вы оказываетесь в чистом поле позади школы, где можно дымить сколько угодно.

Размер черепа Кекса стал главной причиной того, почему средний балл по учебе колебался в районе трех с половиной баллов – голова парня оказалась слишком большой, чтобы просунуть ее через забор. Поэтому днем он не курил никогда. С концентрацией это творит чудеса, даже что-то из математики и естествознания застревает в мозгах.

Когда он попал на флот, то вспомнил достаточно, чтобы выполнять свои обязанности на подлодке, вооруженной баллистическими ракетами. И выполнять их вполне сносно. По крайней мере, он всегда находил свою койку.

Правда, прочитанный однажды «Повелитель мух» ему бы сейчас точно не пригодился. Значит, голова подвела его в очередной раз.

Застряв между стенами, он позвал Наоми.

– Эй, как насчет «важелин»? У тебя есть «важелин»?

– Чего?

– Ну, та липкая дрянь, которой вы губы мажете! Вытащи меня отсюда!

– Ты хотел сказать «вазелин»?

– Да какая разница, Наоми, хоть вазелин, хоть лосьон или масло! Я застрял и не могу вылезти!

Последние несколько минут ей стоило большого труда не прыснуть от смеха, но битву свою она явно проиграла.

– О да, конечно, – зашипел Кекс, – смейся, это же так забавно.

Он по-прежнему сидел в проломе, застряв в пространстве шириной сантиметров двадцать между двумя балками. Еще несколько минут назад он двигался относительно свободно, изгибаясь и скользя через небольшой открытый участок к тому, что смахивало на огромную карту в дальнем конце стены с контрольной панелью. В дыре было темно, и трудно сказать, что это, но так или иначе она напоминала именно карту, и когда до нее оставалась пара метров, Кекс застрял между балками, и на него снова нахлынул прежний школьный опыт. Ситуация его совсем не радовала.

– Смазка! У тебя же по-любому она есть, да? Кинь ее мне!

Наоми подождала, чтобы убедиться, что расслышала правильно, прежде чем сунуть голову в проем.

– Я прошу прощения, но ты только что предположил, что я везде таскаю с собой лубрикант?

– Я не… я не хотел…

– А слышать такое очень обидно.

– Я извиняюсь, начнем сначала.

– В смысле, может, у тебя в кармане тоже завалялась парочка зубных протезов?

– Наоми. Ну, мэ-э-э-м. Ты ведь понимаешь, я психую и поэтому несу всякую чушь.

Она отодвинулась, оглядела стену, подумала немного.

– Как насчет двенадцати баксов? – спросила она. – Хотя бы еще одну клейкую ленту покупать не придется.

Кекс был не в том положении, чтобы спорить.

– Делай, что собираешься, леди. Но обещай не тянуть! Острый угол у моего левого уха в таком случае отрежет мне прямо…

Ножки металлического стула снова с грохотом пробили стену почти в метре перед ним, напугав Кекса так, что он рванулся назад, но наконец-то вырвался из тисков. Он упал снова, свалившись в очередной узкий проем, откуда, к счастью, без труда смог вылезти. Поднявшись на ноги, он обнаружил, что Наоми стояла перед новой дырой (которая обойдется дороже, чем в двенадцать баксов, к слову: Наоми ударила в шов прямо между двумя панелями, и им понадобится три куска размером минимум четыре на восемь).

Молодая женщина удивленно смотрела на стену.

– Матерь Божья.

Кекс потер ноющее ухо и стал пробираться вперед, пока не оказался рядом с ней. За сломанными панелями открылся отсек прямо перед той, напоминающей карту, штуковиной, к которой он пытался подобраться ближе, и она оказалась побольше и куда детальнее, чем он мог разглядеть в слабом свете фонарика.

То был огромный, подробный поэтажный план, изображающий каждое помещение, водопровод, трубы и часть проводки, а все вместе походило на старый военный складской комплекс. Сотни лампочек, дотошно расставленных по схеме, отмечали бог знает что, но с тех пор их все деактивировали или они просто перегорели.

Кроме одной в нижнем правом углу. Она-то и пульсировала белым светом синхронно с сигналом на соседней панели.

Кекс приблизился к схеме, пинком отбросив куски гипсокартона, и начал продвигаться обратно к стойке регистрации. Наконец он встал плечом к плечу с Наоми. Она озабоченно посмотрела на него.

– У тебя ухо кровоточит.

Он потянулся к правому, но она говорила про левое.

Она протянула парню бумажную салфетку из пачки «Клинекс», которую всегда носила с собой, аккуратно вытерла его кожу, сложила салфетку вдвое и прижала.

– Держи так.

Он послушался. И взглянул на нее.

Никто не перевязывал раны Кекса с тех пор, как ему стукнуло одиннадцать. У него почти выступили слезы. Он даже почувствовал укол, когда первые из них начали предательски собираться в уголках глаз. Это было последнее, в чем он сейчас нуждался – разреветься прямо перед ней, что с ним вообще?

– Что с тобой? – спросила Наоми.

Ничего от нее не скроешь.

– А?

– Ты в порядке?

– А, да больно просто. Ничего особенного. Царапина.

Она уставилась на карту.

– Гляди!

Наоми наклонилась к ней через пролом в стене и стала осторожно скользить по схеме руками, начав с изображения первого этажа.

– Как много этажей вообще должно быть здесь?

– Три. Основной и два подземных.

– Но, похоже, их шесть. И они вели слежку.

– Да, это военный склад, еще со Второй мировой остался. Оружие всякое. Правительство все почистило и продало лет двадцать назад.

– А внизу они, должно быть, все запечатали. – Ее пальцы добрались до нижних уровней. – Об этой части они очень беспокоились. Видишь, сколько датчиков?

Она права. Максимальное количество лампочек находилось как раз на нижних трех уровнях, дополнительных этажах ниже наземного.

SB-2 и SB-3 оказались действительно запечатаны, и их огоньки не горели. Единственная лампочка мигала на самом нижнем этаже SB-4. Но было и пустое пространство на карте, сантиметров шестьдесят между SB-3 и SB-4. Тонкие диагональные полосы сообщали, что между ними лежал пласт земли.

Кекс прищурился.

– Кто строит подвальный этаж на тридцать метров ниже остальных? Тебе сначала надо выкопать громадную яму, залить пол бетоном, а потом заполнить верх. Что за бессмыслица.

– Хочешь спуститься и посмотреть?

Он удивленно уставился на нее.

– Но как? Он ведь запечатан.

– А вот так, – Наоми указала на дальний левый угол карты, где от SB-4 поднималась тонкая вертикальная колонна, проходящая через толщу земли и огибающая края других подземных уровней.

Она была узкой, со штриховкой, заполняющей пространство между параллельными линиями.

– Что это?

– Трубчатая лестница.

– Как ты догадалась?

– Она в форме трубы и выглядит как лестница. Как иначе они бы спускались вниз? – Она ткнула пальцем в штриховку. – Вот и ступени.

Кекс был впечатлен.

– Ты должна поступить в колледж, верно? Будет обидно, если нет.

– Я постараюсь.

– Тогда тебе должно хватить мозгов не спускаться вниз.

– Хватит, – улыбнулась она. – Я давно так не веселилась. Пусть это будет мой выходной.

– Господи. Ну и ну. Ты что, вообще наружу не выходишь?

– Нечасто.

– А как насчет пивка?

– Я не пью.

Он настаивал:

– Ну, одну банку-то пропустить. Не повредит.

– И это означает, что я выпиваю.

– Ты никогда не выходишь наружу пропустить по кружечке?

– По-моему, мы отошли от темы.

Но Кекс был упрям.

– А как насчет кофе?

– Я думаю, ты забавный. По крайней мере, ты начинаешь быть забавным.

– Я? Да я само веселье! Правда, ты только что призналась, что твое самое большое развлечение за много лет – выломать стену на работе.

– Ага. Любопытства у меня не отнять.

И Наоми сфотографировала схему.

– Круто. Да и я как бы не против помочь. Ты посмотрела на меня своими глазищами и попросила меня, чтобы я проломил стулом стену, и ты понимаешь, я просто послушался, и тогда ты сказала: «Пожалуйста, пролезь в дыру и посмотри, как и что», и я так и поступил, ок, но вдруг ты подходишь ко мне и говоришь: «Чувак, спустись по трубчатой лестнице на жуткую глубину в закрытую зону какой-то правительственной конторы и узнай, почему датчик термистора до сих работает», и вот теперь мне, похоже, надо остановиться и пораскинуть мозгами, правда?

Наоми на секунду задумалась.

– Тебе нравятся мои глаза?

– Пожалуй.

– Очень мило.

– Я имел в виду, что меня легко уболтать на всякое, и поэтому у меня проблемы. Люди подходят ко мне и несут бред вроде: «Жди в машине и не выключай двигатель, я сейчас быстренько слетаю, проверну одно дельце» или «О, мы должны помочь тому чуваку в Дусмане», и я отвечаю: «Да, ок, я направлю ствол себе в ногу и нажму на курок, я же это должен сделать?» Бум! Ой, я отстрелил себе палец, надо еще разок попробовать? Но я провел кучу времени, работая над собой и разговаривая с умными людьми, и научился спрашивать, что хорошо для меня, а что нет, и не сразу, как раньше, нырять с головой в дерьмо. Вот так. Я думаю.

– Я понимаю. И уважаю это.

– Знаешь, как важно научиться говорить людям, чтобы они отвалили, и понимать, что тебе не нужно с ними связываться. Теперь я кое-чему да научился.

– Я не уверена, что смысл именно в этом.

Но он свирепо таращился на нее, поэтому она замолчала и решила сменить тактику.

– Извини. Я поняла, что с тобой происходило много нехороших вещей. Я была не слишком-то терпелива.

– Ок. Проехали, – Кекс сделал глубокий вдох, выдохнул, заметил фонарик, висящий на стене рядом со столом, снял его и направился в сторону лифта.

– Ты идешь или как?

10

Муни, пожалуй, пялился на багажник своей машины минут пять, не меньше. Удары шли каскадом: сперва один-два, затем – целый взрыв, как будто под крышкой танцевали полдюжины голландцев в деревянных башмаках. Тачка тряслась как в лихорадке, потом резко остановилась, застыла секунд на пятнадцать, и Муни поразмышлял о том, что тут творится. Он успел поставить под вопрос свою нормальность, здравый смысл, способность адекватно воспринимать реальность, свой опыт с наркотиками в прошлом, и внезапно голландцы снова начали неистовую пляску.

Разумеется, это невозможно. Мертвые не оживают, разлагающиеся трупы не восстают из могил. Но в его багажнике было что-то живое, две активных твари между запасным колесом, инструментами и чехлом для пистолета, и им определенно было не до смеха. В любом случае, открыть багажник Муни заставили присущая ему порядочность и простая человеческая доброта.

Нечто страдало в метре от него, причем – сильно, и он не мог позволить живому существу испытывать такую агонию. Да и кто остался бы в стороне?

Он открыл багажник не потому, что был полным идиотом или до смерти перепугался, и не для того, чтобы снова всадить в них пулю.

Все мы дети Божьи: вот почему он так поступил.

Правда, если Бог глянул бы на этого кота, то сказал бы только: «Не-е, ребятки, Я тут ни при чем».

Багажник оказался приоткрыт сантиметров на двадцать, когда наружу высунулась когтистая лапа и полоснула по воздуху столь яростно, словно хотела убить Муни на месте. Он попятился, и кот сделал все остальное. Подпрыгнул прямо вверх, ударившись о крышку и заставив ее задребезжать, после чего, жестко приземлился на четыре лапы и заворчал, глядя на человека с такой глубокой ненавистью, что реакция того была рефлекторной и в данной ситуации по-своему естественной.

– Я прошу прощения, – проговорил он.

Да, Муни извинялся перед котом, что на самом деле являлось единственным разумным ответом.

Котяра выглядел жутко – Муни всадил пулю двадцать второго калибра ему в голову, чего оказалось вполне достаточно, чтобы череп животного разворотило с другой стороны.

Теперь ополовиненный котик уже не будет умилять девочек. Шерсть его потемнела от крови, глаза сверкали болезненно-желтым, и, если это не галлюцинация (на что Муни втайне надеялся), живот у него чудовищно раздуло.

Но он выглядел в принципе неплохо по сравнению с оленем, на котором стоял.

Вечер вторника, еще сорок восемь часов назад, начался для Муни как нельзя лучше. Чтобы немного развлечься, он пошел в кино, но сначала заскочил в магазинчик «Напитки и сыры Тардика» за охлажденным вином «Бартлс энд Джеймс» с ароматом экзотических ягод и взял сразу шесть штук. Ему не то чтобы сильно нравилось подобное пойло, зато оно было холодным и в пластиковых бутылках. Крышки отвинчивались, и они не гремели бы, если случайно уронить, скажем, четвертую емкость на пол.

В последнюю такую «Ночь в Кино с Вином» бутылка выскользнула из его измазанных попкорном пальцев, и грохот от нее, упавшей на бетон и покатившейся по наклонному полу, не утихал, наверное, минут тридцать. Почти весь зал уставился на Муни, который прирос к своему креслу, сидя под молчаливыми осуждающими взорами аудитории кинотеатра.

Поэтому теперь он будет умнее. Он возьмет пластик.

Охлажденный алкоголь идет легко, проблема только с головной болью от сахара, но если принять пять-шесть таблеток Адвила»[5], все в норме. Муни был большим любителем витамина А и никогда не покидал дом без него, а потому к моменту, когда он выехал с бутылкой виски «Чивас Ригал» на шоссе 16, он был более чем в порядке. Он чувствовал приятное опьянение, да и фильм оказался неплох: достаточно бессмысленный, чтобы можно пропускать целые куски, но и не настолько туп, чтобы потом стыдиться самого себя.

Его можно было смотреть, даже не зная языка.

Вдобавок Муни сберег бутылку на обратную дорогу, и она не успела нагреться. Жизнь бывает классной.

Он проехал три светофора, прежде чем открыть ее, следуя собственному жесткому правилу: никогда не пить за рулем в оживленной части города. Он даже редко писал сообщения или лазил в Сеть, когда вел машину, разве что, как вы понимаете, иногда – и быстро.

Он был сознательным гражданином, который беспокоился о ближнем своем, поэтому не открыл шестую бутылку, пока не выехал на протяженный, долгий, полутемный прямой участок дороги перед крутым поворотом.

Ты бы, конечно, очень хотел, но не сможешь винить в аварии «Бартлс энд Джеймс». Это несправедливо. Да, алкоголя в крови Муни было в районе 0,15 промилле, реакция у него притупилась, но сто десять килограммов агрессивного тупого животного, выскочившего на дорогу из никуда и замершего на центральной полосе темного шоссе прямо на середине поворота, – этого ублюдка тоже стоило включить в уравнение. Встреча подобна вмешательству Судьбы, и роль тупого оленя – простите, прекрасного Божьего творения – была ограничена рамками его скудного мозга.

Он замер, когда машина приблизилась на фатальные пятнадцать метров – просто пригнулся, наблюдая, как на него несется Смерть.

Раз уж у нас есть отличный повод для клише, то первыми в оленя ударили фары.

Дальнейшее превратилось в отвратительное месиво. Муни запаниковал, и остальные события практически сгладились из памяти. Оно и немудрено: мир-то вел себя столь непривычно!

Однако он не забыл, что стоял над раненым животным, глядя на его скрученное от боли туловище и держа отцовский револьвер двадцать второго калибра. Муни брал пушку с собой специально для таких случаев, которые, верите или нет, были здесь не так уж редки.

Он знал, что должен сделать: прицелиться, спустить курок и избавить несчастную тварь от страданий, как и следует поступить порядочному человеку. И никакие законы, ни Божеские, ни человеческие, этому препятствовать не будут. Олень явно мучился, его рот беззвучно открывался и закрывался, жизнь покидала его вместе с кровью, стекавшей на горячий из-за небывалой жары асфальт.

Давай, ну же. Но Муни еще никогда никого не убивал (по крайней мере, насколько он знал). Он и мух старался не трогать: они странным образом погружали его в размышления о своем месте во вселенной. Иногда он чувствовал себя почти буддистом – это вроде они вечно талдычат о перерождении. Или индийцы? Не важно. Он всегда заботился обо всех живых существах и любил их. Таков был Муни. И теперь он стоял лицом к лицу с…

БАХ. Револьвер выстрелил, пока Муни думал о высоком, и выстрел пришелся оленю в живот.

Зверь закричал еще громче.

О, прекрасно, теперь я подстрелил гребаного оленя – как такое вообще произошло? Я ведь сочувствующий, добрый, гуманный человек и – Господи, что за жуткие звуки издает мерзкое животное? Мне так плохо, а оно еще кашляет кровью.

И тут Муни заполнило некое чувство, не вина, не мучительные размышления, не теплое молочко сострадания, но новая для него эмоция.

Ярость. Чистая и неприкрытая – на безмозглую тварь, которая испортила ему вечер, нагадила в душу и повредила переднее левое крыло машины.

Он поднял револьвер, направив его в голову оленя, и выстрелил еще раз. И еще.

Вообще-то теперь все походило скорее на убийство, чем на акт милосердия, если уж говорить о карме.

В машине Муни разрыдался и плакал четверть часа. Если честно, теперь он чувствовал разливающееся в нем чувство вины: и ощущение оказалось более знакомым, чем тот непривычный опыт, который он испытал совсем недавно. Но что ему теперь делать? Бросить на дороге мертвого оленя с тремя сломанными ногами, пулей в животе и еще четырьмя в голове? Нет, это уж совсем дико.

Он задумался, и потому олень покинул асфальт и перекочевал в багажник автомобиля.

Зрелище, как Муни, весом пятьдесят с лишком килограммов, пытается втащить мертвую неповоротливую тушу весом в одну восьмую тонны в багажник, стало бы шикарной немой комедией. У него бы это заняло целую ночь, если бы не проезжавший мимо в своем новеньком «Лексусе» Томми Сайпель.

Он видел, что случилось, притормозил у обочины и задал Муни один вопрос:

– Ты нажрался?

И чувствуя, что ответ будет утвердительным, помог втащить изувеченного оленя внутрь. Захлопнув крышку багажника, вытер окровавленные руки о футболку Муни, и сказал на прощание:

– На твоем месте я бы побыстрее свалил отсюда, – и уехал своей дорогой.

Муни сразу распознал добрый совет, который оказался самым лучшим за многие годы. Поэтому он прыгнул за руль, и сделал как сказано, уехал с мертвым грузом на душе.

И пока он мчался вперед – не зная точно, куда, – он начал думать об олене в те последние моменты, когда выстрелил ему в живот, когда животное начало плеваться в него, и снова разозлился. Что именно его задело? Отчаяние полумертвой твари, которая перед смертью обвиняла его в том, что он не мог справиться даже со столь простым делом, как убийство из жалости? А может, животное посчитало его неумелым слабаком, неспособным довести дело до конца? Эти мысли вызвали бурю дурных, неуместных воспоминаний, но ведь он со всем разобрался, да?

Он решительно ответил на вопросы одним, двумя, ок, четырьмя нажатиями на спусковой крючок.

Нет, я могу справиться с проблемой. Конечно, и на том спасибо. Я все уладил, эй, как насчет родительского гребаного кота, пока мы не отклонились от темы?

Мистеру Скроггинсу уже исполнилось четырнадцать лет, и двенадцать из них он чувствовал себя паршиво.

Кот оказался болезненным и на редкость затратным животным: счета из ветклиники с начала календарного года превысили четыреста долларов. Отец, не раздумывая, взял бы и второй кредит, только чтобы оставить поганца в живых. Но Муни прекрасно знал о тех финансовых трудностях, которые уже легли на его мать. Кроме того, Мистеру Скроггинсу жизнь давно была не в радость.

Муни ехал домой с мертвым оленем в багажнике, заряженным револьвером, которым теперь знал, как пользоваться, и с головой, полной праведного смертоносного гнева.

И ему это нравилось.

Мистер Скроггинс скончался на лодочной станции у озера, где выстрел никто не услышит. Муни кинул труп кота в багажник, и началась сорокачетырехчасовая одиссея мужественной гордости и терзающих сожалений, которая в итоге привела человека на зеленый холм – как раз у складов Атчисона.

Все, чего он хотел, похоронить невинных животных по-христиански и сбросить с себя груз греха.

Но сейчас Мистер Скроггинс снова ожил. Он возвышался на туше парнокопытного и выглядел не на шутку разъяренным.

Но и олень внезапно зашевелился, брыкаясь четырьмя ногами и пытаясь встать, хотя в данный момент его сломанные конечности лишь безвольно дергались.

Мистер Скроггинс зашатался, вспрыгнул на другую часть багажника и повис там, шипя. Поездка, определенно, выдалась долгой для этих двоих, и они очень устали друг от друга.

И тут олень, мотивируемый чем-то большим, чем обычная движущая сила, каким-то образом сумел выбраться наружу. Он упал на гравий, опять вывихнув ноги, и в нескольких местах кости треснули.

Однако после этого олень поднялся, встал на все четыре конечности, взобрался на холм и, хромая, исчез в ночи.

Надо сказать, что при виде ожившего кота Муни отшатнулся. Ему крупно повезло: между ним и багажником была пара метров, а Мистер Скроггинс, спрыгнув с бампера, чуть не приземлился на человека, выпустив когти и злобно шипя.

Извинение Муни, похоже, не приняли.

Кот спикировал вниз, повернулся, словно реагируя на какой-то звук, и понесся вверх по холму в том же направлении, что и олень. Но остановился он у первого же дерева – высокой сосны – уцепился за кору и начал взбираться вверх.

Муни подошел поближе, глядя, как животное с невероятной целеустремленностью лезет к вершине. Кот не останавливался, не медлил и, конечно же, ни о чем не раздумывал.

Ветви дерева становились все тоньше, но котяра все равно встал на одну из них, едва ее не сломав, и начал карабкаться еще выше, не снижая скорости. Он достиг верхушки, достаточно крепкой, чтобы выдержать хищника весом около трех килограммов. Ну, или чуть меньше, из-за недавних событий.

Когда лезть стало некуда, Мистер Скроггинс застыл. Потом огляделся вокруг, как бы убеждаясь, что он достиг цели и вокруг нет вершин, которые надо покорить. Удовлетворенный, он широко раскрыл свои изуродованные челюсти, повернулся к стволу и вонзил в него зубы. Завизжав с неистовой силой и негодованием, он погрузил для устойчивости в кору еще и когти, и замер на месте.

Муни разинул рот. Нечасто, знаете ли, увидишь такое поведение у обычного домашнего любимца.

Закрепившись на сосне клыками и когтями, полный решимости исполнить свою миссию, в чем бы она ни заключалась, Мистер Скроггинс начал расти. Его уцелевшая щека набухла, лапы увеличились раза в четыре, живот надулся во всех направлениях, и если бы вы стояли к нему ближе, а это, слава богу, было не так, то услышали бы, как тонкие кошачьи ребра трещат и ломаются, как спички, одно за другим, под огромным внутренним давлением.

Муни понятия не имел о существовании Cordyceps novus, а еще меньше о том, как тот попал в багажник автомобиля. Он ошарашенно глазел на еще совсем недавно мертвого кота на сосне.

Господи, как такое вообще…

А Мистер Скроггинс взорвался.

И даже если Муни чувствовал необходимость выразить свое понятное удивление внятными словами, ему не стоило стоять с открытым ртом, поскольку кишки на сей раз окончательно мертвого кота упали ему прямо на лицо.

11

Центральный коридор наземного этажа Атчисона тянулся метров на шестьдесят, и стену по всей длине занимали двери, тридцать на каждой стороне. В этом была чистая, нетронутая красота, если вы любитель симметрии и явления исчезающей точки – оптической иллюзии, заставляющей пару кажущихся бесконечными параллельных линий будто бы пересекаться на горизонте. Но если вам нужно бродить по таким вот коридорам много раз каждую ночь напролет, со скуки помереть можно.

Однако сегодня Кекс прогуливался вместе с Наоми. Они направлялись к лифту.

Его спутница воспользовалась снимком карты на телефоне и нашла на схеме лифт, который вел к первом подземному этажу, где находился выход на лестницу.

Кекс нервничал и болтал без умолку.

– По-моему, это – плохая идея. Никогда не плати за хранение. Никогда вообще не плати. Я видел, как сюда свозили кучу всякого дерьма и почти ничего никогда не забирали назад, кроме чего-то самого необходимого. Люди повсюду платят от сорока до пятисот баксов в месяц в зависимости от объема и климат-контроля, а за что? За мусор, который им никогда не понадобится.

– Но так ведь и задумано.

– Нет. Они же больные на голову, почти все. И тут бывают скользкие типы, они знают, что они делают, в смысле продаж. К примеру, кто-то собирается съехать из дома. Имущество у них должны вроде как конфисковать. Но склад дает им право хранить вещи первые тридцать дней бесплатно. Народ такой, значит: «Эй, шикарно, мне не надо ничего выкидывать, я просто свезу сюда лишнее добро и пусть месяц полежит, а я пока не спеша распродам, что смогу на eBay, а остальное выброшу, не заплатив ни цента». Но забудь, ничего подобного никогда не случается. Никто сюда не приходит. Никому хлам даром не нужен. Твой драный диван, рождественские украшения или родительские простыни, которые ты зачем-то решила сохранить после того, как твои предки умерли, –  стали теперь экспонатами в этом печальном музее. О нет, так дело не пойдет.

Кекс резко остановился, увидев что-то на одной из белых дверей. Он подошел к стоящему у стены шкафу, открыл его, вынул тяжелый болторез и вернулся к Наоми.

В прорези двери под углом торчал медный замок, навешенный арендатором.

Парень срезал его одним щелчком болтореза.

– Людям нельзя вешать свои замки. Им можно пользоваться только нашими, чтобы мы в случае чего могли проверить ячейку. Вдруг в ней хранится что-то незаконное?

– Что, например?

Вместо ответа Кекс вынул ключ из висящей на бедре связки, вставил его в основной замок и отпер дверь.

И тотчас пожалел о содеянном, доказав мудрость поговорки «Не открывай дверь, если не знаешь, что за ней», если таковая вообще существует.

В ячейке аккуратными рядами вдоль стен стояло двадцать четыре 55-дюймовых телевизора «Самсунг» с плоским экраном и в заводской упаковке.

– Я ошибся, – произнес Кекс. – Полный порядок.

Он запер дверь, и они продолжили идти.

Наоми покосилась на него. Парень пожал плечами.

– Мне без разницы, что у них там, лишь бы от меня не прятали. Правила есть правила.

Она не унималась.

– Почему ты так разговариваешь?

– А как я говорю?

– Как будто ты парень из черного квартала.

– Ну, так треплются все, кого я знаю.

– Но я же говорю по-другому.

– Больше никаких недостатков ты во мне не заметила?

Наоми подумала.

– Пока нет.

Они добрались до конца коридора, и молодая женщина нажала на кнопку лифта.

Кекс посмотрел на свою спутницу.

– Ты не слишком-то общительная, – заметил он.

– В отличие от тебя.

– Угу. Никто не говорит так много, как я.

Она принялась изучать схему в телефоне, увеличив ее, чтобы разглядеть уровень SB-4.

Но у Кекса оставалось еще много вопросов.

– Ты, значит, поступаешь в колледж, иногда сидишь здесь, а еще чем занимаешься?

– А что, этого недостаточно?

– Ну… смен у тебя совсем мало.

– Откуда тебе известно?

Он опять пожал плечами.

– Это ж моя работа – пялиться в мониторы.

– Да, я тоже тебя вижу.

Створки лифта разъехались в стороны, Наоми первой шагнула в кабину, Кекс за ней следом.

– У тебя вроде две ночи в неделю? – спросил он.

– Да.

– То есть у тебя есть еще работенка?

– Да.

– У тебя есть близкие?

– Разумеется, есть. Кекс, ты… как там твое настоящее имя?

– Трэвис. Митчем.

– Ты мне все удовольствие испортил, Трэвис.

Истина заключалась в том, что он знал даже о том, что у нее есть дочь, но сказать Наоми об этом, не напугав, не мог.

Ее первая ночь на складе была ровно две недели назад, и Кекс сразу заметил ее. Наоми трудилась в смену, в которую обычно вкалывал Альфано Калоло, огромный самоанец, весивший килограммов сто двадцать, не меньше.

Камера у восточного входа находилась близко к столу, и Альфано буквально занимал весь монитор. Именно поэтому отсутствие Калоло и заставило Кекса встрепенуться. Хотя кто бы не обратил на это внимания?

Когда Альфано сидел на маленьком стульчике, он смахивал на человека-гору с четырьмя металлическими лапами, пожирающую своим задом мелкое насекомое. И когда в тот четверг Кекс, взглянув на монитор, увидел вместо Альфано Наоми, в его голове грянул ангельский хор.

Он таращился на нее с вожделением подростка, отслеживающего лайки в Facebook. Как она сидела, как она стояла, как делала обходы, и всегда она шла красиво, ну, скажем, как ночь.

Кекс помнил стихотворение, которое вызубрил в Эллсворте: они брали что-нибудь и учили наизусть, приобщаясь к поэзии, и это было самое короткое произведение, которое можно было выбрать.

Он не забыл ни строчки, но понял его, только увидев Наоми на мониторе.

Когда она снова появилась на работе два дня спустя, Кекс часами смотрел на нее, впитывая как можно максимальное количество деталей из пятьсот сорокового пиксельного разрешения. Той ночью она захватила с собой книгу. Название он прочитать не мог, но ему нравилась ее сосредоточенность, то, как иногда она хмурила лоб. Он любовался тем, как она переворачивает страницы, тем, как она часами, не отрываясь, читает, а не просто сидит уткнувшись в телефон, как остальные. Когда она не вернулась до следующего воскресенья, Кекс понял, что Наоми кого-то заменяет и берет смены только тогда, когда может, и поэтому вполне вероятно, что скоро он ее вообще не увидит.

Поэтому, говорил он себе, это вовсе не значит, что он следит за ней после работы. Конечно, он уходил на пять минут раньше, чтобы примчаться к другой стороне холма и оказаться рядом с ее припаркованной машиной. Да, он выруливал на дорогу сразу после того, как уезжала она, и всегда держался на безопасном расстоянии, тормозя одновременно с ней и набирая скорость синхронно с ней, поворачивая туда же, куда и она, пока, наконец, они вместе не доезжали до ее дома. Но в глубине души он знал, что делал это без малейших дурных намерений – он просто пытался спланировать случайную встречу.

Хотя рандеву никак не получалось. Когда Наоми уезжала со стоянки Атчисона, предприятие казалось почти безнадежным, хотя все дороги в стране вели к ее дому.

И разве он мог крикнуть ей что-нибудь, высунувшись из окна? Как вам такое, например?

«О, привет! Ты ведь работаешь там же, где и я! Я наблюдал за тобой – я хотел сказать, видел тебя на мониторе пару раз, и разве не странно, что ты живешь здесь, в двадцати километрах от склада, и я собирался ехать дальше той же дорогой, но моя тачка вдруг стала чихать, и я решил остановиться прямо здесь? Разве не удивительно?»

Естественно, он не мог сказать ничего подобного. Даже самый невозмутимый чувак в человеческой истории (к примеру, баскетболист Уилт Чемберлен) не смог бы такое провернуть.

Поэтому, чтобы не напугать ее, Кекс сидел в машине, дожидаясь, пока она поднимется на крыльцо, и казалось, залипал в телефон. Поступок был рискованным: если бы Наоми заметила его, то могла бы поинтересоваться, куда он действительно смотрит и что вообще тут делает.

Однако он продолжал ждать. В окне зажегся свет, и Кекс затаил дыхание. Еще чуть-чуть… и вот, когда, по его прикидкам, прошел почти час и он честно был готов уезжать, дверь открылась, и она вышла, держа за руку маленькую девочку.

Само собой, это ее дочь. Некоторые вещи понятны с первого взгляда.

Начнем с того, что Наоми и девчушка были похожи, но прежде дело было в том, как она держала ребенка за руку.

Так может вести себя только мама.

Девочка оказалась невероятно мила, одета в чистую выглаженную одежду, деталь, которую Кекс отметил сразу (когда он был ребенком, вечно ходил перемазанный, как свинья).

Он покраснел от смущения, но не оттого, что следил за бедной женщиной, а теперь еще и за ее ребенком, а потому что его всегда отправляли в школу неумытым, не говоря уже о том, чтобы погладить рубашку. Но малышка выглядела именно так, как должен выглядеть ребенок. Чистая, причесанная, накормленная вкусным завтраком: он не сомневался в последнем, хотя мама только что вернулась с суточной смены и не спала уже бог знает сколько.

Наоми приехала домой, приготовила что-нибудь вкусное и, может, даже добавила дочке в тосты горстку коричного сахара, как той нравилось.

Девчушка болтала без умолку, и мать слушала ее. Не так, как другие, типа «ага, ага, да, круто», но и в самом деле пыталась понять ее. Какая неожиданность! В смысле, что такого важного может сказать четырехлетний ребенок? Кекс не знал, да и на расстоянии почти ничего не мог расслышать, кроме «Я хочу еще глазури» или типа того.

Они сели в машину – малышку посадили в автокресло – и теперь Наоми стояла рядом, держась за ручку двери, пока дочь не закончит свою бессмысленную, но долгую тираду.

Кекс слегка опустил стекло. Его тачка стояла достаточно близко, чтобы расслышать несколько слов. Не ребенка – детский лепет доносившийся оказался слишком слабым, – но он различил ответ Наоми (та ожидала, пока дочь не остановится на мгновение для глотка воздуха).

– Да, милая. Я слышу тебя. И правда, обидно.

И она захлопнула дверцу.

Кекс был поражен. Это было не: «Ой, да ладно, все не так уж плохо» или «Пожалуйста, помолчи, мы опаздываем» или «Ты несешь чушь, научись затыкать свой рот, когда говоришь с людьми».

Нет, совершенно другое. «Да, милая. Я слышу тебя».

Вот чего Кекс добивался от людей всю свою жизнь. Он хотел, чтобы его услышали. А дамочка говорит эти слова четырехлетке, проведя на работе бессонную ночь.

Она как тьмы и света дочь,

Которые видны в ее столь ярком взоре.

Именно это Кекс и хотел сказать в ту ночь, пока они спускались вниз на лифте. Вдобавок он едва не выпалил: «Ты чертовски классно смотришься вместе с дочкой», но разве не проще будет поладить с ней, если ты даже не будешь предполагать, что у нее есть ребенок?

И потому он промолчал.

Двери лифта плавно разъехались.

Ожидалось, что первый подземный этаж будет единственным, поэтому в обозначении его номером не было необходимости.

SB-1 на панели ничем не отличался от любого другого номера. То, что здание раньше принадлежало правительству, ни для кого не являлось секретом, и дополнительные подземные этажи тоже не стали сюрпризом. Но что их оказалось целых три и они соединялись сложной цепью датчиков на контрольной панели на потайной стене за стойкой регистрации – от такого у кого угодно брови полезли бы на лоб.

Согласно схеме верхний вход на лестницу находился в конце короткого, заканчивающегося тупиком коридора, метрах в тридцати от лифта.

Наоми первой добралась до тупика, потопталась на месте и развернулась в окрашенном белой краской пространстве из шлакоблоков.

На вход ничего не намекало, наоборот – все как бы говорило: тупик.

По обеим сторонам коридора расположились ячейки побольше, здоровые, по шестьдесят квадратных метров комнаты, какие часто используют на фабриках для хранения излишков. Но здесь не было ни двери, ни люка, ни любого другого очевидного входа: Кекс увидел лишь узкий шкафчик с надписью ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, зажатый между двумя ячейками.

Наоми сверилась с картой.

– Не могу найти его.

– Ты уверена, что вход здесь?

Она протянула ему телефон.

– Проверь.

Кекс уставился на фото, то так, то эдак, повернул телефон.

Наоми пошла к дальней тупиковой стене, шлепнула по ней несколько раз ладонью.

Плотная.

Тогда она ударила по ней кулаком.

– Шлакоблоки, – отметила женщина. – Если вход здесь, нам понадобится кувалда. Или отбойный молоток.

– Да я уж понял.

Кекс перевернул телефон вверх ногами, глядя на схему. И задумался.

Вот так штука.

Парень опять вытащил ключ из связки – надо признаться, ему нравилось металлическое дзинь всякий раз, когда его доставал, поскольку Кекс был из тех людей, кому для работы больше одного ключа обычно не требовалось – и двинулся к шкафчику, открыл его, вынул из стойки для инструментов увесистый молоток и вернулся обратно.

Кекс шел, пока не приблизился к стене почти вплотную, затем он опустился на четвереньки и стукнул молотком по полу. Раздался неутешительный глухой гул.

– Бетон, – сказала Наоми.

– Ага.

Кекс пополз вперед, снова пробуя молоток. Тот же звук. Он продолжал ползти, ударяя молотком об пол через каждые пятнадцать сантиметров.

Звук везде был одинаковым.

– Пол бетонный, Трэвис.

– Забавно слышать свое настоящее имя, – пробурчал он.

– Извини, – проговорила она. – Тебе не нравится?

– Не могу решить.

Разумеется, он мог и уже решил. Господи, у него сердце замирало всякий раз, когда она произносила его имя. Он не мог дождаться, когда Наоми произнесет его опять.

Пожалуйста, пожалуйста…

БУМ. Он почти достиг центра коридора и снова опустил молоток.

Пол откликнулся пустым металлическим гулом.

Кекс снизу вверх поглядел на Наоми. Усмехнувшись, она опустилась на корточки. Он поднял телефон, пытаясь увеличить какую-то часть снимка.

– Прямо здесь. Видишь заштрихованный серый полукруг?

– Да, плохо правда.

– Это вход. Они его закрасили.

Вдвоем они уставились на пол. Кекс взмахнул молотком, раздумывая. Покачал головой.

– Слушай, скрыть дерьмо, которое мы собираемся сделать, все равно не получится.

– А что мы собираемся сделать?

– Сломать еще кое-что, – заявил он. – Часть нашей работы – забота о безопасности, а внизу вовсю голосит сигнализация, так? Гриффину звонить слишком поздно, он пьян в стельку и, в любом случае, не разберется. Он сам может звякнуть в головной офис, но сейчас там тоже никого нет… но ведь они не для того нанимают людей, чтобы те тупо стояли и смотрели, улавливаешь, к чему я клоню? Значит, остаются только копы.

– Ага, и мы им скажем, что у нас древняя пожарная сигнализация в подвале заливается?

– Точно. Нелепо, да? Но мы с тобой на службе, сработал сигнал тревоги, а весь склад до самой крыши забит ценным личным имуществом.

– Правильно! Вещами, которые для людей что-то да значат.

– Абсолютно точно. Я всегда считал именно так, – к тому моменту он уже разогрелся, чувствуя творческий зуд от возможности поделиться своими мыслями с кем-то еще. – Внизу надрывается сигнализация, а мы охранники. Те, кто отвечает за безопасность.

– Мы скорее клерки.

– Послушай, конечно, у нас паршивая работа, но это наша работа.

– И наша ответственность.

– Плюс мы любопытны.

– Последнюю часть я опущу.

Лгать она явно не умела. Ничего, тут он мог справиться за двоих.

– Ну что? Поехали?

– Давай.

– Побереги глаза.

Она тут же отвернулась, а Кекс повернул молоток раздвоенным концом вниз и тяжело ударил им об пол.

Звон металла усилился: внизу, похоже, был не бетон. В разные стороны полетели куски штукатурки. Он ударил еще раз, другой, третий, четвертый, и скоро пространство вокруг оказалось усыпано ошметками краски, как опавшими листьями осенью.

С последним ударом от пола отлетел квадратик сантиметров в десять, и под ним, наконец, показалось то, что хотел обнаружить Кекс. Под несколькими слоями потрескавшейся масляной полуглянцевой серой краски безошибочно угадывался металлический люк.

12

Последний раз Роберто Диазу звонили ночью пять или шесть лет назад. То, что он услышал телефон сегодня, вообще оказалось чистым везением: после увольнения он взял в привычку выключать его часов в девять вечера и не включать до тех пор, пока не выпьет минимум одну чашку кофе утром.

С тех пор он стал гораздо счастливее. Мягче, уж точно. Энни еще не настолько преуспела в отношениях с гаджетами; она обычно оставляла смартфон включенным на случай, если детям что-то понадобится, но самому младшему исполнилось двадцать восемь, и шансы на это были очень малы. Но ей все равно нравилось первым делом, проснувшись, листать свежую «Нью-Йорк таймс», проверяя, не стал ли мир лучше за последние восемь часов.

Странно, но нет, однако Энни не из тех, кто сразу сдается.

Сегодня Роберто случайно забыл выключить телефон, и забавно, как сработали старые рефлексы, когда тот заверещал вскоре после полуночи. Диаз проснулся еще до того, как утихло эхо первого звонка, взял гаджет в руки, едва начался второй, и теперь сидел в кровати, поставив обе ноги на пол, отвечая.

– Черт бы вас… – прохрипел он.

Упс. Голос пропал. Ладно, рефлексы еще вернутся.

Он прочистил горло и попробовал снова.

– Да?

– Роберто Диаз? – Голос был женский.

– Говорите.

– Я звоню насчет продажи «Плимут Дастер» семьдесят восьмого года.

Он долго не отвечал.

– Мистер Диаз?

– Дайте мне пять минут.

Он отключился и положил телефон обратно на прикроватный столик. Посидел в тишине, размышляя. Он немного жалел о втором бокале вина за ужином, но, кроме этого, не чувствовал вообще ничего. Так ты и понимаешь, что достиг полной гармонии, когда внезапный звонок посреди ночи эмоционально ничего не меняет. Роберто отсчитал несколько глубоких вдохов и позволил буддийской мантре, которую открыл, когда ему перевалило за пятьдесят, заполнить свой ум.

Я здесь.

Он хотел выпить чашку чая, прежде чем перезвонит.

Энни повернулась и посмотрела на него через плечо, щурясь в темноте.

– Кто это был?

– Моя вторая жена.

– Как ты можешь шутить в такое время?

– У меня талант, милая.

Она начала неуклюже шарить по своему столику. Не обнаружила того, что искала, зато разбросала немногие вещички.

Он посмотрел на нее.

– Что ты делаешь?

– Ищу очки.

– Зачем?

Она опять повернулась и посмотрела на него.

– Понятия не имею.

Энни оглядела комнату, как бы убеждаясь, что все на своих местах.

– Кто-то из детей?

– Нет. Не волнуйся.

Она вздохнула.

– О господи.

Ладно. Если Роберто пока не сказал ей о том, кто звонил, значит, это точно Они.

«О господи» было скорее уставшим, чем испуганным, одним из тех «о господи», которые ты произносишь, когда по какой-то причине не можешь найти зарядку от телефона.

– Ага.

– Так кто звонил?

– Понятия не имею, голос первый раз слышу. А у кого-то, похоже, начинается паника.

Роберто нагнулся и поцеловал жену в лоб. Он никогда ее не обманывал и даже не думал о флирте после того случая в Австралии.

Он был благодарен за это и за нее каждый день.

– Спи, – шепнул он. – Я быстро разберусь.

Он встал, натянул чистую майку и брюки, висевшие рядом на стуле, чтобы их легко можно было найти в темноте.

Кстати, о старых привычках.

Энни, которая зарылась головой в подушку, заворочалась.

– Слишком быстро не надо. Подожди, пока я не усну, хорошо?

– Милая, я не вчера родился.

Она пробормотала что-то нежное и неразборчивое и уже спала, когда он затворил за собой дверь. Неожиданные звонки еще были частью рутины даже столько лет спустя, и в принципе они давно перестали ей докучать.

Роберто нравился этот дом в Северной Каролине – не то, что те, где он жил или в которых просто бывал. Правда, его построили в восьмидесятых, и стены оказались столь тонкими, что воду, журчащую в трубах, мог услышать даже тугоухий. Наверное, дом давно следовало снести и построить новый, но данное мероприятие обошлось бы им в целое состояние, которым они не располагали, да и, кроме того, в этом не было особого смысла. Почти. Дом исправно служил им, «делал» все, что от него требовалось, почти не жалуясь в течение двадцати лет, и заслуживал чего-то большего, чем бульдозер.

Диазы купили его со всеми недостатками и запланировали привести в порядок в два этапа.

Поэтому они сперва отремонтировали дом и покрасили внутри, на время примирившись с разрушающейся наружной частью. А вот когда гниющую веранду, протекающую и покрытую пятнами крышу (изрешеченную кое-где осиными гнездами) игнорировать стало невозможно, они глубоко вдохнули и вооружились чековой книжкой.

Большая переделка началась четыре года назад, сразу перед тем, как оба ушли на покой. Денег им хватило на половину крыши, но не на веранду.

У них не то чтобы кончились сбережения, но имелись финансовые пределы, за которые они договорились не выходить. Ссуды, которые они договорились не брать. Облигации, которые решили не продавать. И не хватало еще нарушить свои же правила сейчас, когда они так близки к тому, чтобы оставить внукам приличную сумму для поступления в колледж.

В общем, Роберто учился навыкам кровельщика и даже сам делал обшивку. Еще он натренировал себя, храбро усмехаясь, посещать магазин скобяных товаров трижды в сутки, задавая продавцу глупые вопросы.

Однако накануне прошлого Дня благодарения, ровно через два с половиной года после того как последние рабочие удалились, почти четыре года с начала «большой переделки» и полноценное десятилетие после того, как они купили это страшилище, – да, тогда их дом (почтовый адрес: 67, Фигтри-роуд) был закончен.

У заднего крыльца, слева от двери с москитной сеткой, стояло кресло-качалка, хорошая вещь для больной спины Роберто. Это было его самое любимое место в мире, насколько он его знал, а повидать он успел достаточно. Там он и сидел сейчас, ожидая, пока закипит чайник, удивляясь теплому туманному марту, которому вообще-то не следовало быть таким.

Вернувшись на кухню, он выключил чайник до того, как тот успел засвистеть. Налил горячую воду в фильтр. Пока она стекала, он смотрел в окно: на то, чтобы осуществить экстравагантную идею – сделать новую особую раму и вставить самое прочное стекло – было потрачено шесть с лишним тысяч долларов (о чем Робертно ни секунды не жалел).

Спустя три минуты он налил молока в чай. Эта привычка появилась у него после Лондона.

Молоко смягчает легкую горечь чайных листьев. Век живи – век учись.

Он сделал глоток и направился в кухонную кладовку. Забавная угловая комнатка по прямому назначению не использовалась, зато стала компромиссным решением проблемы, связанной с понятиями уединенности и личного пространства.

Он настоял на том, что сам приведет в порядок, отремонтирует помещение (надо сказать, что использовал Роберто красное дерево). Он не позволял никому помогать себе и даже не пускал никого внутрь, пока обставлял кладовку.

Сейчас он перенес на кухню все щетки и швабры, которые там хранились. Затем снял вазы и миксер, стоящие на полке в самом дальнем ее конце. За угловой панелью находился тайник.

С помощью ключа Диаз отпер замок на дверце панели внутри и набрал нужный код.

Повернув рукоять, Роберто почувствовал волну адреналина и услышал солидный, успокаивающий тяжелый щелчок. То не было возбуждение, нет, скорее нечто вроде удовлетворения тем, что старая система еще в строю. Как и он сам.

Сейф был маленький и почти пустой – там лежали деньги и паспорта, пожалуй, с истекшим сроком действия. Еще там обнаружились: защищенный от прослушки телефон и дешевый, дрянной снежный шар, купленный на заправке в Вермонте. Приобрели они его только потому, что внутри на санках катались трое ребятишек, две девочки и мальчик, прямо как у них.

Роберто включил телефон: тусклый значок аккумулятора сразу же перечеркнула жирная красная линия. Ничего удивительного, наоборот, было бы странно, если бы хоть что-то осталось.

Диаз направился на кухню. Воткнул зарядное устройство в гнездо телефона и в розетку, а сам принялся смотреть в окно, прихлебывая чай.

Спустя некоторое время гаджет пискнул и включился.

Роберто подождал еще немного, не торопясь брать его в руки. Спешить некуда: прошло полчаса, и мир точно не рухнет, подожди он еще тридцать секунд. Одна из тех приятных вещей, которые понимаешь, только становясь старше: как же прекрасно – экономить энергию и осознавать каждое действие. Молодость тратит слишком много сил, думая, что чем громче шумишь, тем больше от тебя толку, тогда как в действительности верно обратное. Хватит ли тебе терпения оставаться абсолютно спокойным, ожидая, пока муть уляжется и ты сможешь увидеть вещи в истинном свете? Нет, до того, как стукнет пятьдесят, даже не думай об этом.

Когда понял, что готов, Роберто набрал номер. Один гудок, и ему ответил тот же женский голос.

– «Фенелон Импорт».

– Ноль – четыре – семь – четыре – синий индиго.

– Спасибо, мистер Диаз.

– Какие-то проблемы?

– Мы зафиксировали изменение температуры в списанном объекте на шахтах Атчисона в восточном Канзасе.

Он помолчал. Я здесь.

– Мистер Диаз?

– Да, я это предвидел. С учетом изменения климата такое неизбежно.

– Вы хотите сказать…

– Я написал докладную записку об этом еще в девяносто седьмом, – заметил он.

– В файле записки нет.

– И звонил лет через пять. А потом еще через пару.

– Значит, вы знакомы с ситуацией? – спросил голос.

– Да.

– Нам стоит беспокоиться?

– Да.

– Мы предположили, что на списанном объекте…

– Когда вы получили сигнал тревоги? – спросил Роберто.

Наступила пауза, он услышал щелчки по клавишам.

– В пятнадцать часов одиннадцать минут по центральному стандартному времени.

– И вы только сейчас мне звоните?

– Потребовалось некоторое время, чтобы решить, с кем именно связаться.

– А что, если бы я не ответил? Там написано, с кем еще можно связаться?

– Нет, сэр.

Он сделал глубокий вдох и выглянул из окна.

– Ок. От меня до Сеймура Джонсона примерно сто километров. Я буду там через полтора часа. На базе меня должен ждать самолет, а на месте машина. За рулем буду я.

– Вы считаете, угрозу следует квалифицировать как высокую?

– Я считаю, то, что вы получили в пятнадцать часов одиннадцать минут, является исключительной угрозой.

Она помолчала.

– Посмотрим, что я смогу сделать с транспортом.

– Я не закончил. У меня нет оборудования.

– А что вам нужно?

– Все есть в списке.

– Прошу прощения, мистер Диаз, я просто не знакома с…

– Я написал «Белую книгу»[6] по данной проблеме еще в девяносто втором и положил ее в отдельный сейф. Это было двадцать пять лет назад, и чтобы прочесть ее, вам понадобится другая операционная система, но вместе с документами в архиве найдется специальная программа и установочная дискета. Свяжитесь с Гордоном Греем, он вам объяснит. Только с ним, не звоните никому другому. Прочтите отчет, в машине должно быть все до последнего – когда я сяду в Канзасе. Понятно?

– Я не могу сделать это без разрешения.

– Как вас зовут?

– Нам нельзя…

– Имя. Любое. Надо ведь мне как-то к вам обращаться.

Она помедлила.

– Эбигейл.

Точно не настоящее, ее выдало легкое повышение тона. Но с фантазией у нее полный прядок. Тем лучше для нее. Может, поэтому она выбрала именно такую работу, обслуживая безнадежные звонки в Форт Бельвуар глубокой ночью.

– Ок, Эбигейл. Помнишь те хорошие отметки, что ты получала в школе? Как не вылезала из спортзала? Колледж, за поступление в который ты билась как лев? То, сколько раз ты отказывала друзьям, когда они шли на вечеринку и звали тебя с собой, а ты понимала, что надо остаться дома и заниматься. Ты же не забыла реакцию твоих родных, когда ты заявила им, что хочешь сделать кое-что полезное для своей страны. А как насчет затаенных обид в первый год работы в департаменте? А заброшенная личная жизнь? Кажется, это случилось лет десять-двенадцать назад, да? Я угадал?

– Восемь.

– Ок, ты даже быстрее, чем я думал. Бывает. Так вот, те многочисленные жертвы, на которые ты пошла, и то дерьмо, которое ты должна была проглотить лишь потому, что ты печешься о благе страны – в общем, все это было сделано исключительно ради данного момента, Эбигейл.

– Да, сэр.

По дрожи в ее голосе Роберто понял, что еще способен произнести зажигательную речь.

– Соберись. Я буду на месте в два пятнадцать ночи по центральному стандартному времени.

И он отключился.

Энни проснулась около двух часов спустя, внезапно. В одно мгновение еще крепко спала – а спустя миг уже бодрствовала. Она прошлепала на кухню, где горела одна лампочка над раковиной.

Она знала, что найдет там, еще раньше, чем вошла. Роберто вымоет свою кружку, высушит и уберет ее на полку вместе с чайным ситечком.

Кухня будет выглядеть точно так же, как тогда, когда они вечером отправились на боковую, кроме одной вещи – снежного шара. Он будет стоять рядом с кофемашиной, придерживая лист бумаги, на котором он красным маркером «Шарпи» нарисует сердечко.

Так и было.

Энни какое-то время смотрела на шар, потом взяла его в руки, слегка встряхнула. Снег летел на детей и их санки. С одной стороны, приятно снова увидеть старую вещицу, потому что из сейфа ее не вынимали года три.

Но с другой стороны, ей до смерти хотелось, чтобы для сигнала они выбрали что-то другое.

Следующие четыре часа

13

Сколько бы, по мнению большинства людей, ни занимал процесс снятия полудюжины слоев сухой краски и тонкого слоя бетона, окружающих рифленый край люка, он оказался гораздо дольше, чем представляли себе Кекс и Наоми. Если бы они не нашли широкую отвертку в наборе инструментов, то вообще могли никогда его не открыть.

С инструментами они работали по очереди. Ты все равно не сможешь ударить как следует молотком шесть или семь раз подряд, не прервавшись, дабы унять болезненную дрожь в руках, словно только что отбил быстрый мяч узким концом биты. Дважды Кекс ударял отверткой слишком сильно. Бросив инструменты, он катался по полу, зажав ладони между бедер и демонстрируя размах и оригинальность своего запаса ругательств.

Наоми работала методично, рассчитывая силу и место удара. Она первой отколола последний кусок краски и полностью обнажила люк.

– Готово.

– Бери монтировку, – сказала Наоми.

Кекс вынул ее из шкафа и просунул в одно из четырех отверстий, равномерно расположенных вокруг люка. Металлический диск приподнялся со свистом от декомпрессии, когда спертый воздух снизу смешался с чистым наверху. Парень протолкнул монтировку дальше, надавил на нее посильнее и уложил ручку почти параллельно полу.

– Встань на нее! – попросил он Наоми.

Она сделала это как раз вовремя, ногой прижимая монтировку к полу всем весом. Кекс тотчас сунул пальцы в трехдюймовую щель между крышкой люка и основанием.

– Убери их, – пробормотала Наоми, но он не ответил, поскольку они уже находились там и другого очевидного способа поднять крышку все равно не было.

Вдобавок произнесла она это неуверенно, и он знал, что в действительности она имела в виду «Ну же, сунь туда пальцы!»

Они оба поймали волну. Вот и хорошо.

Кекс напряг мышцы, считая, что не зря потратил полтора года в качалке Эллсворта. Ему бы хотелось, чтобы это увидела и она (теперь-то он гордился собой: он изменился, ведь он, сколько себя помнил, всю жизнь был тощим). Но почти сразу же он почувствовал себя смешным и нелепым, пусть даже не пропускал ни одной тренировки. Может, ему не хватало привычного ощущения, которое накатывало после тренировок, когда ты переживаешь одновременно счастье и злость, и мир вокруг плывет. И, надо сказать, это было классно. Да, видела бы она его тогда, но он и сейчас выглядит неплохо, хм, мне показалось, или она только что уставилась на мой бицепс? О черт!

Кекс отвлекся, и хватка ослабла. Крышка люка начала опасно скользить, и он едва ее не уронил.

Он засунул пальцы поглубже, откинулся, согнув колени, и сдвинул крышку с мертвой точки. С трудом поставив ее на ребро, он хотел положить ее на пол, но мускулы были на пределе: идиот, почему ты не сделал этого раньше, когда мы были в форме?

Полностью поставив крышку на ребро, он оттолкнул ее, и она покатилась к стене.

Далеко, впрочем, она не ушла. Весила она килограммов девяносто и через пару метров развернулась и по дуге покатилась назад, прямо к ним. Они оба отскочили, а крышка погналась за ними, недовольная тем, что ее вырвали из спокойного сна. Металлический обод едва не задел их, описав по коридору последний предсмертный круг, и улегся почти туда же, откуда его только что извлекли. Это было бы смешно.

Крышка улеглась, как кружащаяся на столе монетка, издав тяжелый чугунный грохот, и наконец утихомирилась.

Когда стихло эхо, Кекс произнес:

– Знаешь, типа если оглянуться назад… Может, мне следовало ее просто подвинуть чуток?

– Ну, зато теперь мы это знаем.

Если бы он и так не любил ее, то влюбился бы сейчас – за то, что она не сказала, какой же он чертов идиот (как обычно говаривал его старик).

Наоми была немногословна и никогда никого не оскорбляла даже в шутку.

Она включила фонарик, тот, который взяли наверху, после чего они приблизились к краю отверстия и встали на четвереньки.

Она направила луч в темный круглый провал.

Свет оказался ярким, но никакого фонарика бы не хватило, чтобы осветить вертикальную цилиндрическую шахту, которая на протяжении девяноста метров уходила прямо в недра земли. Вдоль одной ее стороны была металлическая лестница. Целая тонна потревоженной, сдвинутой крышкой пыли клубилась в спертом воздухе, а ниже была кромешная тьма.

Они переглянулись. Спускаться явно никто не хотел, и уж конечно, никто не желал быть первым.

– Проверим метров пятнадцать и снова поболтаем? – предложила она.

– Сколько ступеней на лестнице?

Она осветила фонариком рифленые металлические ступени, что-то посчитала в уме.

– Пятьдесят, думаю. А что?

– Не знаю, я надеялся, это чем-то поможет.

Она снова направила луч в проем, теперь поближе к краям. Различила смутные контуры углубления в стене, слишком далеко, чтобы хорошо его разглядеть, но, по крайней мере, там была какая-то цель.

– Ок, давай дойдем вон до той штуки…

– Какой?

– Видишь?

Она жестом подозвала его к себе, и он присел рядом. Его ноги коснулись ее, слегка, но он остро это почувствовал. Наоми водила лучом фонарика вокруг контуров углубления в стене.

– Там, метрах в девяти отсюда. Мы дойдем до нее.

– А потом?

– Тогда и обсудим, что делать дальше. Если все нормально, лезем дальше. Если нет…

Он замахал руками.

– Ясно.

Кекс взял у нее фонарик, развернулся и начал осторожно спускаться по ступеням.

– Тебе необязательно идти первым.

– Я ведь джентльмен. Буду светить, чтобы ты видела, куда наступаешь.

– Признайся, что это очень круто.

– Угу. Это очень круто.

– Ты правда так думаешь?

– Нет, я просто повторяю то, что сказала мне ты. До встречи внизу, красотка.

Она рассмеялась, а он продолжил спуск.

Держаться только одной рукой оказалось сложнее, чем он предполагал, но Кекс так боялся уронить фонарик, что даже не рассматривал иные варианты.

Итак, правой рукой он крепко держал фонарик, а левая намертво вцепилась в вертикальный поручень лестницы. Через десять-пятнадцать ступеней он обливался потом, скорее от страха, чем от напряжения.

И вдруг его ум начал делать то, что умел лучше всего: он отвлекся, и Кексу пришла в голову мысль о падении. Сначала соскользнет нога, потом о перекладину ударится лодыжка, появится резкая боль от растяжения сухожилий, конечности разойдутся в стороны, руки судорожно вцепятся в поручни, пальцы затрещат, пытаясь удержать его вес, когда тело начнет падать. И наступит тот самый момент лишения опоры – Кекс зависнет на мгновение в воздухе (прямо как в мультике), его пальцы будут судорожно хвататься за пустоту, а ноги будут растопырены.

А он станет кричать? Или начнет падать тихо, с круглыми от ужаса глазами и ртом, раскрытым в форме идеальной буквы «О», с беззвучным воплем о помощи. В конце концов он погрузится во тьму, тридцать, пятьдесят, сто метров, и ударится о бетонный пол, сперва пострадают ноги: его собственные кости прошьют насквозь его тело и разорвут внутренности, берцовая, или бедренная, или как там ее, скользнет внутрь, пронзая сердце и подходя к основанию черепа.

Официальная причина смерти: «Человек убит костью собственной ноги».

Внезапно ему на ум пришел новый сценарий, и на сей раз он не падал. Одна нога зацепилась за ступеньку и повисла на ней. Он бы рухнул вниз, но каким-то образом повис вдоль лестницы, колено согнулось, и он услышал, как рвутся связки его коленной чашечки и она скручивается под неестественным углом, пытается выдержать его вес, и вот наступает «крутящий» момент, на который она не рассчитана. В данной версии развития событий он выл как раненое животное, повиснув на изувеченном колене, вверх ногами, с головой, бьющейся о металлические ступени. Фонарик выскользнул бы из его руки и полетел вниз, лучом выделывая сумасшедшие пируэты и разлетевшись где-то далеко внизу.

Наоми кричала бы сверху и пыталась спасти Кекса. Она бы спустилась на три ступени и осторожно потянулась к нему, нашаривая его плечо в почти полной темноте. Но она промахнулась бы, не удержалась – и рухнула бы прямо на него. Их общий вес сместил бы его колено, сломал берцовую кость уже застрявшей ноги (в обоих случаях именно последняя страдала больше всего), и вот тогда Кекс с Наоми дружно полетели бы на самое дно.

Конец предполагался таким же, кроме одной поправки.

Кекс падает вверх ногами, и причина гибели меняется на «человек раскроил свой собственный череп», а в ее свидетельстве о смерти прочли бы «женщина умерла, повиснув вместе с придурком, который спускался по темной вертикальной бетонной шахте, держась за поручни одной рукой».

Ум Кекса не просто поплыл в этом направлении, он устроил себе настоящий Wanderjahr[7], зато он хотя бы убил время, и они уже преодолели тридцать четыре ступени, добравшись до серого углубления, которое видели сверху. Вцепившись пальцами в перекладину, Кекс направил туда свет фонарика.

– Это дверь.

Наоми находилась прямо над ним и теперь повернула голову. Три буквы, даже не стоило лезть сюда, чтобы понять, что там будет написано.

SB-2.

Она кивнула.

– Ага, точно. Идем дальше?

Кекс считал, что пока не получил того, за что заплатил слишком высокую цену. Он разнес стену на работе, проломил бетонный пол, а еще живо представил во всех деталях два варианта собственной отвратительной гибели, поэтому мог только глазеть на закрытую дверь с полустертыми черными буквами.

Ничего не ответив, он сунул включенный фонарик в карман так, чтобы луч светил вверх, освещая Наоми дорогу.

Освободив обе руки, он стал спускаться гораздо быстрее.

Они продолжили идти вниз.

14

Муни вырвало на гравий, и он еще с полчаса кашлял, плевался и сморкался, пока нос не начал болеть. Наконец он достал с заднего сиденья грязное пляжное полотенце и стер каждое пятнышко кошачьих внутренностей с лица, и только потом смог думать нормально. Ну, почти. То, что с ним произошло, он пока еще не осознал (в принципе осознать это было невозможно), зато он немного успокоился и перестал верещать «господи боже мой господи боже что за фигня» с разными вариациями каждые несколько секунд.

Когда он вытерся, на него напала чудовищная жажда, и с каким же облегчением он обнаружил, что последняя оставшаяся бутылка вина почти полная (в тот момент, когда машина ударила оленя, он лишь слегка открутил пробку).

Он поднял бутылку из лужицы с ароматом экзотических ягод, которую она оставила на коврике пассажирского сиденья, и осушил ее одним долгим глотком. Жидкость нагрелась, отчего стала крепче, но именно в этом Муни сейчас и нуждался. Мозг захлестнула волна бодрости и энергии, ощущение знакомое, но сейчас – какое-то иное. Он чувствовал, что становится сильнее, увереннее, лучше.

Муни не догадывался, что он также становился ходячим переносчиком Cordyceps novus.

Он, еще молодой человек, был заражен грибком, но в его случае – с одной существенной разницей. «Бартлс энд Джеймс», как и любое охлажденное пойло (и в целом – продукты брожения) содержит некоторое количество диоксида серы в виде консерванта (максимально допустимое Управлением по санитарному надзору).

Ну а диоксид серы является одним из самых лучших противомикробных средств на планете. Он весьма эффективно препятствует росту бактерий. В газообразной форме он смертелен для любого дышащего существа, и, кстати говоря, он убивает во время извержения вулкана, а вовсе не раскаленная лава.

Но в жидкой форме и нужной концентрации он очень полезен. Он не только предотвращает рост микробов в пищеварительной системе, но также очищает и защищает стеклянную емкость для алкоголя как в процессе ферментации, так и во время хранения.

Итак, вино «Бартлс энд Джеймс», оказалось вкусным и хмельным, а вдобавок стало еще и отличным ингибитором роста грибка.

В то время как у предыдущих жертв «боевые действия» Cordyceps novus напоминали блицкриг, в одурманенном мозгу Муни они смахивали на медленное, но неуклонное наступление пехоты через болото.

Вражеская армия побеждала, обороняющийся Муни проигрывал, но процесс занимал некоторое время.

Не подозревая, что он получил дополнительные несколько часов жизни, Муни отошел от машины, чтобы обдумать то, что случилось с ним за прошедшие пару часов.

А подумать было над чем. Олень, несомненно, был мертв. Как и Мистер Скроггинс: коту снесло половину черепа, с такими травмами не живут. Мысль, что он мог пережить подобное ранение, просто смехотворна. Кроме какого-то внеземного, сверхъестественного, зловещего вмешательства в голову ничего не приходило. Да плевать. Вселенная – безумное место, где происходит много такого, чего Муни никогда не поймет.

Но что насчет меня? Конкретно меня. Мне-то что делать?

У него иногда просыпалось аналитическое мышление, которое он не прочь был использовать.

Что самое худшее может случиться со мной? Да, я сбил оленя, да, я нашпиговал его свинцом, и да, я убил больного кота, но ведь это не преступление.

Закопать их на чьей-то частной территории, пожалуй, уже может считаться грубым нарушением закона, но ведь он ничего подобного не сделал, ему даже шанса такого не представилось.

Мертвый олень сбежал, а кот залез на дерево и взорвался.

Да, офицер, так все и было.

Поэтому Страх перед Полицией отпадает. Ничего противозаконного он не совершил. Что там еще? Страх перед Общественным Осуждением и, конечно, перед Богом. Ну, общество могло осудить его и счесть чокнутым убийцей животных, только если бы в багажнике остались следы.

Муни шагнул к пустому багажнику, замерев от него на расстоянии двух метров – впервые после того, как из него выскочили неприятные постояльцы. Кишок там вроде не оказалось, уже хорошо, правда, крови с оленя натекло порядком, и почти все залито мерзкой зеленовато-бурой жижей. Дерьмо, должно быть, которое выходит из тебя, когда ты умираешь, или типа того. Но в любом случае очистить багажник труда не составит. Понадобятся садовый шланг, пара полотенец и двадцать минут. Отмоет так, что никто не узнает. Поэтому Страх перед Общественным Осуждением мы тоже вычеркиваем.

Осталось, к сожалению, самое тяжкое.

Господь видит. Господь знает про все это, и Его так просто не проведешь.

Муни не боялся за свою душу: его понимание Бога было весьма причудливым. Ветхозаветным, что ли.

Он повидал достаточно и понимал, что Господь охотно воздавал по заслугам, и чем больнее и ироничнее кара, тем лучше. Да, Он, конечно, добрый и любящий, но также Он создал колоректальный рак, и вы можете искать способного на самые страшные поступки злодея целую жизнь и не найдете более жуткой и медленной мести, чем эта.

Даже не пытайтесь.

Да, Господь определенно был в курсе того, что Муни делал вечером, в восторг не пришел и начал спускать с цепи Свой праведный гнев.

Первым шагом стало возвращение к жизни невинных созданий, чтобы мучить грешника, вторым – удар кошачьими кишками в лицо.

Муни точно знал, что не хочет дожидаться третьего, четвертого, пятого, сколько бы их еще ни было.

Ему нужно попросить прощения.

Когда он в последний раз решил, что должен искупить вину перед Господом, это заняло у него почти четыре года, хотя сначала он надеялся, что уладит проблему за пару часов. Аббатство Святого Бенедикта на Второй улице было открыто всю ночь.

Муни заходил сюда и раньше, когда чувствовал необходимость покаяться. Место было создано настоящими монахами-францисканцами, и их черные одеяния с капюшонами свидетельствовали об аскетизме, критикующем наш бренный мир (что воспринималось вполне логично).

Стильные деревянные скамьи Ватикан, правда, вряд ли бы одобрил, зато перед алтарем лежала гранитная плита.

Муни провел на ней на коленях много часов, вымаливая то или иное Божественное прощение. Камень оказался выщербленным и неровным, и после первых пяти минут ноги начали немилосердно болеть, а спустя час ныли так, что он не мог сосредоточиться.

Если поступок оказывался совсем плохим, он стоял на коленях так долго, что кожа стиралась даже через брюки и, конечно, жутко саднила.

К моменту, когда он садился в машину, кровь сочилась сквозь ткань, и это воспринималось знаком того, что он все сделал правильно.

Но однажды наступил такой момент, что, сколько ни молись, все равно будет мало. Бог отвечал твердым: «Черта с два».

Полчаса на коленях ты умоляешь дать силу сопротивляться ее чарам? Нет. Час просишь о прощении после того, как трахнул ее, и – можно я хоть раз попрошу избавиться от последствий, – короче, пусть она не забеременеет? Неа.

Еще два часа рыдаешь: пусть Он наставит ее Своей мудростью и сделает так, чтобы они поженились? Забудь об этом, дурень.

И наконец, три дня на коленях с таким строгим постом, что Муни падал в обморок; он делал это так часто, что брат Дэннис попросил его либо прекратить, либо хотя бы пользоваться молитвенным ковриком, чтобы не стереть кожу до костей.

Но сам предмет молитв сопротивлялся не хуже Господа.

Ребенок не погиб еще в утробе и не родился мертвым. Нет, младенец родился здоровым.

И это была его внебрачная дочь с Наоми Уильямс. Хотя семья простила его, он понимал, что Господь на Небесах не сделает этого еще очень долго.

Майк – тогда он еще был Майком – наткнулся на одно место в Евангелии от Луки (12:48) за день до того, как Наоми вместе ребенком выписали из роддома.

«А который не знал и сделал достойное наказания, бит будет меньше. И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут».

Господь явно не болтался без дела все это время. Он требовал жертвоприношения Исаака в пустыне, и Майк Снайдер мог только догадываться, каким оно будет.

Плюсов в присоединении к волонтерам Корпуса мира было достаточно – побег, шанс послужить ближнему своему, побег, способ уладить дела с Господом и побег, разумеется.

К несчастью, ему отказали. Оказалось, что Корпус ищет выпускников с достойным резюме и реальными навыками. Ну, ты понимаешь, людей, которым есть что предложить. Кто же мог знать?

Впрочем, сервисная бригада Корпуса брала почти всех, при условии, что на родине ты не сидел и не привлекался.

У них был контракт с правительством Уганды на постройку доступного жилья по умеренным ценам, что в переводе на местный язык означало завышенные раз в пять цены с нехилым откатом местным властям. Но Майк мог сбежать из дома, сервисная бригада могла в обход налоговой даже платить ему неплохие деньги, семья вообще считала его святым, поэтому он согласился.

Через несколько недель после прибытия в Уганду местные рабочие начали звать его Муни, сокращенно от Мунияга.

Ему нравилось, как звучит это имя, поэтому даже узнав, что Мунияга на каком-то из гребаных сотен африканских диалектов означает «чувак, который всех достает», он не стал его менять.

Он стал Муни. И начал жизнь с чистого листа.

Домой, в Атчисон, он вернулся несколько месяцев назад, был принят как герой и снова заключен в душные и тесные объятия семьи. Он пожалел, что приехал, почти сразу, когда почувствовал на себе их наполненные любовью взгляды, прощающие ему все – его слабость, трусость и полное отсутствие хоть каких-то талантов.

Они пытались заставить его проявить интерес к дочери, хотя бы увидеть Сару, но он стоял на своем.

Ее мать… что ж, он был бы не прочь с ней повидаться, но ребенек… нет, ни в коем случае.

Впрочем, Наоми тоже не пожелала с ним встретиться.

Три дня спустя после возвращения домой Майк начал думать, куда бы ему смыться теперь. Может, опять рвануть в Уганду? Навестить приятеля Дэниэла Мафаби в Будадири, где тот заключил выгодную сделку с Министерством труда и транспорта на постройку школ по стране по вдвое завышенной цене. С тех пор как Накадама вступил в должность, вокруг бюджета болталось немало бесхозных шиллингов, а Майк знал кое-кого, который тоже знал кое-кого. Пара лет там, и он подкопит достаточно, чтобы порвать с семьей окончательно, и никогда больше не услышит, что они прощают его.

Но Господь – совсем другое дело. Эти глаза преследовали его везде, куда бы он ни пошел, поэтому Муни сейчас же должен притащить свой зад к францисканцам, попросить прощения и молиться, чтобы страшная ночь наконец закончилась.

Он сел в машину, повернул ключ. Раздался сухой щелчок.

Ага.

Он попробовал еще раз.

Даже не скрежет, просто щелчок. Стартер сдох.

Он вылез из автомобиля и хлопнул дверью так сильно, как только мог. От удара она снова распахнулась, он грохнул еще сильнее и пнул в бессильной злобе, оставив посередине приличную вмятину. Очередная деталь для страхового отчета. Он огляделся по сторонам, оценивая положение, в котором оказался. Он черт знает где, а поблизости никого.

Но его взгляд снова привлекла машина у подножия холма. Она оказалась припаркована почти у входа на склады, прямо под освещающей стоянку ртутной лампой. В ее желтоватом мутном свете Муни мог рассмотреть заднюю часть тачки. «Тойота Селика», похоже, десятилетней давности.

Где-то в глубине его разума раздался звоночек. Он медленно направился к автомобилю и, подойдя ближе, обнаружил наклейку на заднем бампере слева.

Он прочитал:

ГОРДЫЙ РОДИТЕЛЬ ОТЛИЧНИКА – ВЫПУСКНИКА ШКОЛЫ 2012 ГОДА

Невероятно. Он знал эту тачку: она принадлежала родителям Наоми или, по крайней мере, должна была им принадлежать. Теперь она, вероятно, уже ее собственная. С ней у него связано немало приятных моментов. Муни начал улыбаться и зашагал быстрее, «Тойота» притягивала его, будто проступающие призраки беспечного прошлого.

Он слышал, что Наоми собирается поступать в ветшколу и вроде бы вкалывала где-то по ночам. Очевидно, она работала поблизости, нет, прямо здесь – а сейчас он так нуждался в ней, и если с ним говорило не само Провидение, тогда что же еще?

Майк глубоко вдохнул влажный ночной воздух, почувствовав себя гораздо лучше, и теперь у него в голове прояснилось – я пойду внутрь и найду Наоми, именно это я и сделаю, найду Наоми.

С каждой секундой ему становилось все лучше.

Майк зашагал быстрее, вытянув шею.

Все будет хорошо.

Наоми будет счастлива увидеть его.

Все будет хорошо.

15

Кекс и Наоми увидели внизу подножие лестницы, и черт возьми, как же приятно было понять, что они почти достигли цели.

Фонарик в кармане хорошо светил сквозь ткань, и парень погрузился во что-то вроде транса. Тело двигалось механически – шаг вниз, скользнуть руками, шаг вниз, скользнуть руками, шаг вниз, скользнуть руками – вниз смотреть стало бесполезно с того момента, когда все превратилось в однородную черную массу.

Шаг вниз, скользнуть руками. Он чуть помедлил только тогда, когда они достигли серой двери SB-3, но Наоми и не потрудилась на нее взглянуть, а даже если бы она окликнула своего спутника, он бы усмехнулся и продолжил спуск, зная, что оба не успокоятся, пока не дойдут до конца.

Правда, они только сейчас поняли, что процесс несколько затянулся.

Серьезно затянулся.

Изучив схему, Кекс предположил, что пол нижнего уровня находится метрах в тридцати от SB-3, но данный участок был перечеркнут неровной линией, а это значило, что пропущен большой пласт земли.

Шаг вниз, скользнуть руками, продолжай.

Ум его опять отвлекся, на сей раз на приятные вещи, ведь единственная освещенная область находилась над ним, а единственным хорошо различимым объектом оказался зад Наоми.

Он старался даже не думать об этом, однако то была ее филейная часть и очень милая, но стоп, ты ведь поклялся не думать так, просто из уважения.

А что они будут делать на свидании, если она не пьет? По правде говоря, Кекс не причислял себя к любителям спиртного, он просто привык к алкоголю.

А тот делал его поведение непредсказуемым. Да и зачем нажираться? Ведешь себя странно, радуешься без причины, да и, кстати сказать, захмелевшие люди изрядно Кекса раздражали. Плюс обязательное пробуждение ночью по нужде – он не мог больше спать по двенадцать часов подряд, как делал еще несколько лет назад.

Правда, он очень скучал по тем денькам, но заметил, что те утренние часы, когда он был на сто процентов трезв, ему нравились больше. Короче, с этим все нормально, хотя если люди не пьют и не курят травку, что они вообще здесь забыли?

Он представил себе, как они сидят, погруженные в свои мысли над чашкой кофе, но кому это надо? А потом ему представилась картина того, как они вместе тренируются. Ее кожа блестит от пота, упс, ты снова об этом, поэтому он вообразил, как они ведут ее дочь в кино. И, может быть, в какой-то момент ребенок испугается и подпрыгнет на сиденье, и он скажет: «Тише, не бойся, отвернись, закрой глаза, я прикрою тебе уши и скажу, когда можно будет смотреть, я защищу тебя», и Наоми посмотрит на него и улыбнется. Он всегда ладил с детьми, он, в конце концов, не возражает против них, и он мог бы даже…

В итоге Кекс упал, оступившись на ходу. Правая нога сильно ударилась, он не видел, куда наступает, потерял равновесие, и левая нога соскользнула с последней ступеньки.

Парень охнул, Наоми обернулась, и он успел протянуть руку, чтобы помочь ей спуститься.

– Осторожнее.

Она взяла его за руку и преодолела последнюю ступеньку, после чего они вместе встали на пол. Здесь оказалось прохладно, градусов пятнадцать, и удивительно влажно.

Кекс вытащил фонарик из кармана и посветил им вверх, пока луч не исчез в бесконечном черном туннеле, теперь уже над ними.

Он направил его к двери: очередное серое углубление, усиленное системой рукояток и рычагов с черной трафаретной надписью на двери: ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ DTRA.

– Что такое DTRA? – спросил он.

– Давай узнаем.

Она вытащила телефон и попробовала зайти в Интернет.

– Нет сигнала.

– Конечно.

Он задумался. Уставился на дверь, смахивающую на задраенный люк подводной лодки, крест-накрест усеянную сложной решеткой из стальных перекладин, соединенных вместе в углах и ведущих к массивной черной рукоятке в центре.

Если потянуть за ручку, перекладины придут в движение, и она откроется.

– Ты хочешь это сделать? – спросила она, угадав его мысли.

– Хочу понять, зачем тут эти буквы.

– Я тоже.

– У меня такое ощущение, что нужно все выяснить.

– А если надпись означает «Дебил, не трогай, радиация»?

– Вот было бы забавно, – усмехнулся Кекс.

– Слушай, ничего страшного, если мы вернемся назад.

Кекс решительно направился, но Наоми задержала его, положив руку ему на плечо.

– Я серьезно.

Он оглянулся и подумал на долю секунды, что дела могут пойти на лад.

Приближался самый подходящий момент для поцелуя или чтобы обнять – друг – друга – в – момент – опасности, и он спросил себя: «Такие минуты и с такой женщиной, неужели он и правда считает, что они просто так растут на гребаных деревьях?»

Уж точно не в той пустыне, какую представляла собой его личная жизнь: семена романа не приживались в ней еще со средней школы.

Нет, обратно он не пойдет. Они закончат все здесь и сейчас.

Ручка повернулась гораздо легче, чем Кекс ожидал: открывающий дверь механизм был делом рук инженерного гения. Достаточно мягко потянуть на себя черную рукоятку, и остальные элементы заскользят между собой, притягивая другие с точно рассчитанной силой и под нужным углом. Даже после десятилетий бездействия и при повышенной влажности высококачественный металл не заржавел. Подвижные части исполнили свою симфонию, и засов с восемью замками вышел из отверстий в дверном косяке, где покоился последние тридцать лет.

Кекс потянул створку на себя.

Внезапно что-то пронеслось мимо и ударило в них, но в том не было ничего настолько ужасного, насколько подсказывало их воображение – всего лишь холодный воздух. Может быть, десять градусов. После долгого спуска оба вспотели, поэтому он показался даже приятным.

А потом они услышали звук, напоминающий шум текущей воды прямо над их головами.

Кекс посветил фонариком в сторону источника звука, и оказалось, что это действительно трубы.

Над ними по потолку подземного тоннеля несколькими рядами находилась настоящая водопроводная система, и в ней циркулировала вода.

Потолок был очень низким, и Кекс вытянул руку вверх. Пальцы его покрылись влагой. Ага, конденсат.

– Горячие? – спросила Наоми.

– Холодные. Ледяные даже.

– Я не слышу никаких насосов или чего-то такого.

Кекс вытер пальцы о штанину.

– Но они мокрые. Там наверняка очень влажно.

– Ясно.

– Странно.

– Дай-ка…

Наоми просила фонарик. Он вручил ей его, и женщина посветила вокруг.

Они стояли в длинном тоннеле, огромном бетонном подземном коридоре. Она посмотрела вверх, на трубы.

– Откуда же идет вода? – пробормотала Наоми. – Может, из подземного источника?

– Похоже на то.

С другого конца коридора они услышали знакомый звук.

БИИП.

Снова тот самый чертов писк, сопровождающийся миганием яркой белой лампочки метрах в двадцати от них.

Наоми повернулась к парню.

– Чувак, мы уже очень близко.

БИИП.

Кекс забрал фонарик.

– Ладно. Двигаемся.

Он направился по коридору, следуя за трубами. Наоми не отставала. Звук становился громче, а лампочка ярче по мере того, как они приближались. Вскоре они различили очертания других дверей: это был не просто подземный тоннель, но очередной уровень складского комплекса. На каждой стороне коридора имелось с полдюжины ячеек, снабженных такими же механизмами, как и входная дверь. Рядом с ними располагались панели и датчики, давно деактивированные.

Две двери оказались открыты, но одного взгляда внутрь хватило, чтобы понять: бетонные помещения пусты. Справедливости ради надо отметить – там могло быть что-то интересное, но Кекс не собирался заходить туда и проверять все на собственной шкуре.

У него был четкий план, краткосрочный и одновременно долгосрочный – светить, идти вперед, найти источник навязчивого писка, убраться наверх, спросить у Наоми телефончик и ехать домой спать.

С первыми двумя пунктами пока был порядок. Источник звука усиливался, а мигающая лампочка становилась ярче. Но некоторое время спустя Кекс понял, что с третьим пунктом возникнет загвоздка.

Они добрались до последней двери справа, с вертикальной панелью, смахивающей на ту, что видели наверху, но более подробной и касающейся только самой ячейки.

Большинство датчиков и индикаторов неактивны, но один работал, тот самый термистор NTC.

Кекс посмотрел вверх: шум текущей воды здесь стал еще громче.

Он посветил фонариком в потолок и обнаружил, что рифленые металлические трубы поворачивают под прямым углом сразу над их головами и уходят в эту ячейку через специальные отверстия, проделанные в толстой бетонной стене.

БИИП.

Звук мог идти только отсюда.

Кекс и Наоми переглянулись. Что дальше?

Она высказалась первой:

– Неа, мне, пожалуй, хватит.

– Мне тоже.

К выходу они развернулись, как пара синхронных пловцов. Ну и хорошо.

Хотя Кекс признался себе, что это было весело, он боялся, что может произойти нечто ужасное, и вообще кто знает, что там размораживается, и им обоим достаточно, они живы, и вообще, он еще надеялся получить ее номер.

Вдруг они услышали писк. Он звучал и раньше, но они не замечали его, пока не отвернулись от двери. Пищало какое-то животное. Или несколько.

Парень направил луч фонарика в сторону звука, и тот осветил кучку «мохерового» меха, лежащую в паре метров позади них.

И она шевелилась и корчилась на полу. Они подошли ближе, луч фонарика сузился и стал ярче. Масса хаотически двигалась: середина оставалась неподвижной, но остальные участки перемещались, извиваясь, кусаясь, сворачиваясь клубком, издавая пронзительный писк.

Это были крысы. Около дюжины, собранные в неровный круг вокруг спутанной массы липкого хряща в центре. Сначала все походило на оптическую иллюзию, когда ты пытаешься представить, что же, ради всего святого, тут такое стряслось.

Двенадцать грызунов каким-то образом соединились воедино: они визжали и кусали друг друга. Две или три головы были мертвы, сожранные соседями. Кровь струилась с кончиков острых зубов и из оторванных ушей.

Груда была слеплена у хвостов странной зеленоватой массой, сочащейся из крысиной плоти.

Кекс выразил свое впечатление максимально корректно.

– Господи ИИСУСЕ! Гребаная фигня…

Наоми тоже почувствовала отвращение, но в то же время и любопытство.

– Крысиный король!

– Что?

– Крысиный король. Ну… как бы тебе объяснить. – Она показывала в сторону шевелящейся массы, поскольку слова были излишни. – О нем часто писали в Средние века, в эпоху чумы. Считается, что это дурной знак.

– Неужто! А то мне непонятно. Значит, тут живет Крысиный король.

Наоми наклонилась, чтобы изучить клубок грызунов с близкого расстояния. Отличное упражнение на интеллектуальное отстранение, и если она собирается стать хорошим ветеринаром, без этого никуда. Она могла спокойно смотреть на боль и уродство и видеть прежде всего клиническую сторону дела, а не эмоциональную.

Зато Кекс не интересовался клинической стороной, ему было более чем достаточно.

– Как они становятся такими?

– Никто точно не знает. Их хвосты связаны вместе и чем-то склеены. Чем-то типа сосновой смолы.

Она подняла с пола длинный кусок металлического лома, ткнула им в визжащую массу.

– Если такого находили мертвым, сразу несли в музей.

– Ага, но он пока еще жив. Давай мы уже уберемся отсюда?

– А что они могут сделать, забраться вверх по ноге? Они и двигаться не в состоянии, – она шагнула к грызунам, направив свет фонарика на тусклые розовые хвосты: те оказались покрыты чем-то вроде мха лаймово-зеленого цвета.

– Это не смола, – произнесла Наоми. – А что-то вроде слизи или плесени.

– Да? Круто, – Кекс поежился. – Нам надо наверх.

Но она ничего не ответила и склонилась над крысами. Они запищали громче и закопошились, пытаясь то ли удрать от нее, то ли подобраться к ней, понять было трудно.

– Гм, а ты их раздражаешь.

Луч фонарика Наоми светил прямо на связку хвостов.

– Нет, не плесень, на ней нет налета. И она… движется. Может, грибок? Господи, его тут много.

Кекс подошел к Наоми, осветив массу своим более мощным фонарем.

Сдвинув луч света, он увидел, что грибком покрыты не только хвосты, но и один бок Крысиного короля, да и часть пола – тоже. Неровная зеленая лента вела прямо к стене.

Парень поднял фонарик: действительно липкая дрянь поднималась – или спускалась – к стене, затем скользила через выемку между бетонными блоками, и вилась к краю двери запечатанной ячейки.

Кекс прищурился: зеленый след вел к засову и исчезал внутри помещения.

И тут он почувствовал что-то, исходящее от двери.

Тепло.

Он медленно вытянул руку и положил ладонь на ее поверхность.

БИИП.

Он тотчас отдернул руку и чуть не подпрыгнул от неожиданности: поскольку стоял в нескольких сантиметрах от сигнализации, и звук раздался как раз над ухом.

Он удивленно вскрикнул.

– Что такое? – встрепенулась Наоми.

– Дверное тепло. В смысле, створка горячая. Значит, зеленая дрянь выливается откуда-то оттуда, и здесь еще этот мерзкий король. Любопытство, конечно, крутая штука, но с меня уже хватит.

Она встала.

– Согласна.

– Тогда уходим.

– Но мы не можем их так оставить.

Она показала на крысиный клубок.

– И ты предлагаешь, взять их с собой? – Кекс недоуменно заморгал.

– Нет. Но они мучаются.

– Извини, оксикодон[8] я сегодня не захватил.

– Я сама могу это сделать.

Он покосился на металлический лом в ее руке.

– Ты серьезно?

– А ты что, хочешь так их оставить? Чтобы они умерли от голода?

– Нет, я мечтаю свалить отсюда и забыть о них.

– Жди у двери, я сейчас.

– Ок, отлично, ты самый странный человек из всех, что я встречал, но, черт возьми, мне это нравится.

Кекс стал удаляться.

– Эй, а фонарик?

– А зачем он тебе?

Она вопросительно выгнула брови.

– В смысле, может, лучше без него? Тебе вовсе не обязательно смотреть на такое… Просто сделай дело и уходи.

– Я в порядке.

Кекс чувствовал себя подлецом и трусом, но также ощущал необходимость устраниться от ситуации настолько, насколько только это в человеческих силах. В нем боролись два противоречивых желания, и желание стремглав убежать от нагретой ячейки с ее зеленой дрянью одержало победу над стремлением впечатлить Наоми нокаутом в первом раунде.

Он преодолел коридор за тридцать секунд, лишь раз оглянувшись через плечо. Он мельком увидел Наоми, увлеченно склонившуюся над кучкой крыс.

Добравшись до выхода, он шагнул наружу, оказавшись у подножия лестницы.

Никогда в жизни он не был так рад оказаться около девяностометровой бетонной шахты. Парень прикрыл дверь, чтобы не видеть и не слышать того, что собирается делать его спутница, и принялся ждать.

Наоми не появлялась.

Но ведь он сам еще не убивал из милосердия кучку полудохлых крыс, и потому откуда ему знать, сколько времени на все потратит Наоми.

Спустя несколько минут терпение у него кончилось, и он отворил дверь, чтобы проверить, не идет ли она, – и увидел прыгающий в темноте луч фонарика.

Подойдя ближе, она выключила телефон, и Кекс помахал лучом своего фонаря, указывая ей дорогу. Через десять секунд Наоми очутилась рядом.

– На тебе нет зеленой слизи?

– Нет.

– Уверена?

– Да. – Она направилась к люку, Кекс последовал за ней, после чего запер дверь. Механизм снова проделал свою работу: он наверняка сильно удивился, когда его открывали и закрывали дважды в течение пятнадцати минут после тридцати лет одинокой вахты.

Кекс запечатал тоннель с успокаивающим кликом металла о металл.

А потом осветил лестницу, оценивая путь, который им предстоял.

– Теперь, если хочешь, иди вперед или…

Он пропустил момент поцелуя, и если бы это мгновение можно было прожить вторично, то вел бы себя по-другому. Он просто стоит и говорит и вдруг чувствует ее губы на одной щеке и мягкое прикосновение ее ладони, чуть разворачивающей его к себе – на другой.

И они поцеловались – точнее, все сделала она – и это был нежный, приятный, полноценный поцелуй, такой, каким он, пожалуй, и должен быть.

Он закончился прежде, чем Кекс успел на него ответить, и потому стал идеальным первым поцелуем, таким, что оставляет у тебя ощущение свежести, жизни и желание, чтобы он повторился.

И тут Кекса прорвало.

– Подожди-ка, ты что? Ты…

Она улыбнулась.

– Спасибо тебе. Это было странно и очень круто.

И не прибавив ни слова, Наоми повернулась и начала подниматься.

Он ухмыльнулся. Некоторые вещи вы не можете описать.

– Как и ты, леди.

Кекс сунул фонарик в карман и начал карабкаться наверх. Он широко улыбался, и, надо заметить, даже не взглянул на зад Наоми.

16

Когда Роберто прибыл на базу, он уже знал, что Эбигейл не звонила Гордону Грею. Если бы она это сделала, его бы не остановили у задних ворот авиабазы «Эндрюс» и не отправили к главному входу. Ему не пришлось бы ждать десять минут двух болванов из службы безопасности, чтобы те посадили его в джип и отвезли на взлетную полосу, а STRATCOM[9] точно не отдал бы его на попечение 416-й боевой эскадрильи с приоритетным допуском и в списке пассажиров, который появлялся на каждом экране в Омахе.

Гордон бы действовал быстро и с умом. Диаз уже четверть часа назад был бы на борту 916-го крыла дозаправщиков – очередной офицер в отставке, который летит на запад повидать детей. Просто старый дурак, пилоты такого едва замечают.

А он оказался в одиночестве в задней части «Боинга С-40», как будто нельзя подобрать что-то менее убойное, чем борт ВВС.

Проклятье. Это же была такая хорошая речь: он и правда подумал, что вселил в Эбигейл страх божий.

Шесть или семь минут спустя после взлета в полированном ореховом шкафчике рядом с его на удивление удобным кожаным креслом зазвонил телефон.

– Слушаю, – сказал Диаз, приложив его к уху.

– Код, пожалуйста.

– А я верил в тебя, Эбигейл.

– Пожалуйста, не могли бы вы назвать код?

– Хотя в твоем возрасте я поступил бы так же. Ок, справимся. Ситуация стала чуть сложнее, но мы это исправим.

Она отключилась.

Разумеется, он знал, что она так и сделает. Она должна была. Он лишь подурачился немного. Роберто задумался и признался себе кое в чем. Даже несмотря на то что он устал и что судьба тех, кого он мог сейчас вспомнить, висела на волоске, было приятно вновь почувствовать себя полезным. Отставка дезориентирует. Он стремился к ней годами, но по-настоящему оказался к ней не готов.

В глубине души он знал, что работа по дому была отговоркой, не более того.

А сейчас, когда они привели свое жилище в порядок, делать ему стало и вовсе нечего. Нельзя вот так просто отбросить сорок лет активной жизни и вынужденное, но такое веселое партнерство с невероятно разнообразными персонажами этого мира – и спокойненько усесться в пенсионерское кресло.

Так ты себе только нервный срыв гарантируешь. И, кстати, не важно, насколько удобно то кресло.

Роберто обожал свою жену. Любой день, проведенный с ней, был прекрасен, но у всякого человека есть привычки, и Диаз привык быть в движении.

Телефон зазвонил вновь. Он еще держал трубку в руке, поэтому нажал на кнопку большим пальцем и ответил еще во время первого гудка. На сей раз без шуток.

– Ноль – четыре – семь – четыре – синий индиго.

– Спасибо.

– Que paso[10], Эбигейл? Я вроде выразился вполне конкретно.

– А что, какие-то проблемы с транспортом? По моим данным, вы сейчас должны быть уже над Фейетвиллем.

– Ты не позвонила Гордону Грею, – сказал он.

– Он был недоступен.

– Естественно, в два-то часа ночи – как и любой на его месте. Но меня ты нашла, и я уверен, что…

– Мистер Грей скончался в январе.

Мозг Роберто обработал новость в три этапа. Первые два оказались до боли знакомыми, поскольку случались слишком часто за последние десять лет. Первый шаг – понимание.

Гордон мертв. Человека, который однажды отказался разгонять пикет у казино (причем из моральных соображений), больше нет.

«Горди, – сказал ему тогда Роберто, – ты пьян как скунс, играешь на деньги, взятые в долг, и сломал парню нос, потому что он наступил тебе на ногу, и ты в Лас-Вегасе. Что конкретно ты здесь забыл?»

А он тогда лишь улыбнулся ему и пожал плечами.

«Я полон противоречий».

Были и тысячи других воспоминаний, в основном не столь добродушных, но именно таким Роберто предпочел запомнить Грея – скопищем непримиримых черт. А теперь Гордона, который парадоксальным образом сочетал в себе безрассудство и великодушие, не стало.

Когда Роберто забудет о том забавном моменте в Лас-Вегасе, тот рассеется, словно его и не существовало.

Таков первый шаг, внезапная и головокружительная пустота смерти.

Сразу вслед за ним подоспел и второй – сострадание. Диаз был расстроен огромной зияющей дырой, которая образовалась в душе близких Горди после его ухода.

А как насчет его друзей, братьев и сестер по оружию?

Роберто должен, хотя бы запоздало, выразить им свои соболезнования.

И, наконец, наступил третий этап: совсем новая мысль, с которой он прежде не сталкивался, хотя товарищи умирали и раньше.

У Роберто появилось жутковатое ощущение, что он вступил в новую фазу близости к смерти. Потому что никто не позвонил ему со словами: «Гордон Грей умер». Когда ты молод, ты реагируешь примерно так: «Черт возьми, такой-то и такой-то скончался, ты можешь поверить?» Но становясь старше, начинаешь просматривать некрологи, чтобы убедиться, что кто-то, кого ты знал, еще с нами. В целом данная стадия сюрпризом не стала, поскольку любой человек средних лет скажет тебе то же самое.

Затем, когда ты станешь старше, начнется печальная литания телефонных звонков, обретающих власть над тобой. Именно тогда природа, как снайпер, начинает методично отстреливать твоих хороших знакомых и членов семьи. Ты покупаешь траурный костюм и пару подходящих галстуков. В общем, ты постепенно привыкаешь к такому раскладу.

Но известие о кончине Гордона оказалось совершенно иным. Роберто уже исполнилось шестьдесят восемь, и когда кто-то из его друзей умирал, а Диазу никто не звонил, так происходило вовсе не потому, что живым было наплевать, а лишь потому, что просто-напросто никого не осталось.

Вот в чем заключалась новизна.

Но ничего из вышеперечисленного он Эбигейл, разумеется, не сказал.

– Понятно, – произнес он вслух.

– В январе, – повторила она.

– А кому вы позвонили вместо него?

За нее ответил мужской голос.

– Спасибо, Бельвуар, можете освободить линию.

Диаз мысленно выругался на себя за то, что предположил, что на линии они одни. Всего несколько лет на пенсии, а навыки уже растерял. Легкий щелчок, когда разъединилась Эбигейл, и он услышал на другом конце тяжелое дыхание полковника.

– Привет, Роберто.

– Привет, Джерабек, как твоя экзема?

– Твоя жена сказала помазать раздражение мазью, и теперь я в порядке.

Зачем двум мужикам вообще трепаться подобным образом? Встретились бы и вмазали друг другу пару раз, пока не почувствуют, что дела пошли на лад.

Джерабек продолжал, наслаждаясь сменой ролей. После увольнения Роберто полковник неплохо продвинулся по службе, и именно со своей высокой позиции он воспринимал Диаза сейчас.

– Я полагал, что ты отправил эту дрянь на покой еще тридцать лет назад.

– Но она проснулась, – ответил Роберто.

– По мне, термистор сдох.

– Хотелось бы так думать.

– Буду с тобой честен. Ты находишься на борту в знак уважения к Гордону. И только.

И опять, почему никто не позвонил ему и не сказал, что Горди умер? Ублюдки.

– Оценка угрозы и трезвый отчет. Вот что мне надо. Ясно?

– Да, – ответил Роберто. – Слушай, у тебя, случайно, нет мобильного номера Леффлера?

– Похоже, ты собираешься меня позлить. Ладно, я подыграю, раньше нам, помнится, нравилось этим забавляться. Но в данный момент мне не до шуток. Нужно действовать максимально быстро и тихо. Оценка и отчет. Никакой самодеятельности.

– Фил, да я прикалываюсь. Там делов-то. Я все проверю и снова домой. И кстати, пожалуйста. Я же больше вроде как не на службе.

Джерабек помолчал, решая, верить ему или нет.

– Знаю. Спасибо, что откликнулся.

– Тебе бы следовало вычеркнуть меня из файла.

– Не беспокойся. Будь на связи.

Полковник отключился. Роберто держал телефон в руке, раздумывая. Он посмотрел в иллюминатор – внизу справа светились огни Шарлотт, над которым они пролетали.

Термистор сдох, ага, конечно.

Пошел он! Именно самодеятельность Диаз сейчас и приветствовал.

Они сядут в Канзасе меньше чем через два часа. Не факт, что он успеет, но если Трини ответит, то шанс есть.

Нужно зашифровать канал, но на бортовом телефоне этого не сделаешь.

Роберто вытащил из сумки подаренный сыном Александром на прошлое Рождество MacBook Air (слишком дорогой подарок, все даже смутились, надо быть скромнее, сынок) и включил его. Wi-Fi оказался стабильным, и ему удалось войти сразу в Tor2web, не побеспокоив сетевую няньку Минобороны – настоящее везение.

JonDonym и еще двое-трое маршрутизаторов с Onion уже мертвы. Даркнет развивается стремительно, и ничего удивительного, что его данные тоже устарели. Он начал раздумывать, что делать дальше, как вдруг что-то зажужжало в кармане пиджака.

Ясно. Спутниковый телефон, который он взял из сейфа.

Диаз посмотрел на дисплей. Номер незнакомый.

Тем не менее Роберто сделал обоснованное предположение.

– Эбигейл?

– Я могу говорить две минуты.

И впрямь она. Потрясающе.

– Вы ошиблись номером, – выпалил он и отключился.

Болтать по спутниковому телефону нельзя, его точно прослушивают. Он нажал несколько клавиш, зашел в DeepBeep – сайт, которому доверял, слава богу, хоть кто-то еще уцелел – и взял оттуда первый же номер с десятью узлами шифрования.

И снова набрал ее: Эбигейл сразу ответила.

– Я говорю с личного мобильного в женском туалете. – Он мог слышать эхо ее голоса, отражающегося от кафельной плитки.

– Похоже, ты прочла мою «Белую книгу».

– Именно.

– И ты ей поверила.

– Что вы хотите, чтобы я… – Она замолчала, и он услышал, как хлопнула дверь.

Значит, в туалет кто-то вошел.

Роберто взял инициативу на себя.

– Ок, я буду говорить, а ты слушай. Даже с шифрованием Wi-Fi на борту небезопасен для звонков, которые мне нужно сделать, поэтому ты сделаешь их за меня. Найди повод выйти, купи «одноразовый» телефон и свяжись с бывшим агентом Трини Романо. Я повторю имя еще раз, прежде чем отключиться. Когда она ответит, скажи ей: «Марго приболела».

– Марго? Как жаль. – По ее напряженному голосу он понял, что она по-прежнему не одна.

– Точно. Затем расскажи ей, что тебе известно, и она поможет со списком. Даже с седьмым пунктом. Особенно с ним. У нас меньше двух часов, поэтому поторопись.

Роберто услышал шум бачка туалета. Он продолжил:

– Отправь мне сообщение с твоим временным номером через Mixmaster, и я перезвоню, когда сяду в машину.

В туалете еще шумела вода. Кто-то мыл руки.

Эбигейл вздохнула.

– Да, мам, но просто я думала, что все случится не так скоро после замены сустава.

Роберто улыбнулся. Учитывая обстоятельства… Умничка, схватывает на лету.

– Мне безумно хочется узнать, почему ты мне поверила, но это подождет. Да в принципе, и не важно.

Он услышал, как открылась и захлопнулась дверь.

Голос Эбигейл изменился.

– Все и правда так плохо, как вы написали в отчете?

– Абсолютно. И как назло, те, кто понимает ситуацию, больше не у власти. Джерабек будет следить за развитием событий, но помощи от него ждать не стоит. Веришь ты или нет, но я нечто подобное делал и раньше.

– Включая пункт номер семь?

Он ничего не ответил.

– Трини Романо, – повторил он и отключился.

17

Впервые Кекс влюбился в четырнадцать. Пэтти Вишневски уже стукнуло семнадцать, и ему не светило ни малейшего шанса, но он начал зависать со старшеклассниками еще давным-давно благодаря безудержному сексуальному влечению. Как и любой четырнадцатилетний подросток, он отличался мощной эрекцией и следовал за своим членом везде, куда бы тот его ни завел. Однажды он привел хозяина даже на прослушивание школьной пьесы, словно было нельзя выбрать чего-то получше.

В таком месте Кекс, который с детства мог похвастаться противозаконными наклонностями, оказался бы в последнюю очередь при обычных обстоятельствах, но в данном случае он преследовал свои интересы. Как-то днем всю школу заставили смотреть мюзикл, и он не мог не заметить повышенной концентрации красивых девчонок на сцене, окруженный толпой жалких неудачников.

Три недели спустя он пришел на прослушивание.

Поскольку он был человеческим самцом и не самой отталкивающей внешности, взяли его сразу. Ставили паршивую старую пьесу о кучке актрис, сидящих в своих апартаментах в Нью-Йорке в ожидании Больших Перемен. Кекс и тогда не запомнил название, и уж конечно, не вспомнил бы его сейчас. Он играл дворецкого Фрэнка и произносил две строчки.

«Мне вызвать такси, мисс Луиза?»

И коронную, во втором акте:

«Такси ожидает, мисс Луиза».

Как-то вечером он перепутал их местами, что должно было привести к катастрофе, но на самом деле никто ничего не заметил. Он в любом случае никогда не говорил громко. В следующие два раза Кекс произнес фразы как положено и, кстати, не хихикал.

Но его реальным достижением стало принятие в общество. В изобилующий сексом и наркотиками рай семнадцатилетних. Для своего возраста он был довольно мил и достаточно умен. Благодаря общению со старшим братом понимал, что говорить можно, а что нельзя. Потому ребята и приняли Кекса «под свое крыло» как своего рода талисман.

Он еще не был полностью развит, и его сексуальность не казалась чрезмерно угрожающей, что давало ему разного рода доступ к девушкам.

Однако он работал над своим половым созреванием весьма упорно, и на вечеринке, устроенной труппой пьесы вечером после премьеры, Пэтти Вишневски из милосердия удовлетворила его рукой в ванной дома отчима Креса Пэкхама.

Правда, Кекс тогда изрядно набрался, и в памяти о тех событиях у него остался черный провал.

Вот в чем заключалась проблема. Если бы его спросили про школьные годы, он вряд ли бы вспомнил хоть какую-то сексуальную связь или просто романтическую прелюдию, которая не подстегивалась бы алкоголем или наркотиками. Траву он начал курить в седьмом классе, как и большинство из тех, кого он знал, но это была одна из тех вещей, что ты делаешь вместе с друзьями, и, значит, в такие минуты тебе плевать, насколько глупо ты выглядишь. Если ты с женщиной, ты обязательно хочешь нажраться. Кокс тоже пробовал, но только если мог достать алкоголь (здесь нужна серьезная сумма: поможет подозрительный чувак двадцати – с – чем-то – лет, с которым ты зависаешь, или наличка, которую ты вытащишь из кассы на работе или стащишь у чьих-то родителей. Слишком много возни). Мет был, конечно, дешевле, но не надо быть умником, чтобы понять: курение такого дерьма ни к чему хорошему не приведет. Нормально не улетишь, а влечение пропадет сразу.

После выпускного, когда Кекс получил работу на укладке асфальта, личная жизнь парня нисколько не изменилась. Его родители развелись, и отец в одиночку наслаждался тесной дружбой с бухлом. Он всегда пил много, его старик, но Кекс не обращал на это внимания, поскольку все вокруг занимались чем-то подобным.

Зимой Атчисон представлял собой мрачную дыру, темную сторону Луны, кроме как нажираться, заняться здесь было нечем, а смысла прерывать увлекательное занятие на весну и лето не было никакого. В лучшем случае его папаша прикладывался к бутылке как-то, что ли, радостнее, когда погода улучшалась. Он, по крайней мере, мог спрятать банальный алкоголизм под прикрытием очередного праздника.

В общем, Кекс не волновался по данному поводу. На месте своего старика он бы тоже надирался каждый вечер. Чувак оказался настоящим неудачником, даже устроившись на дерьмовую работу, сразу же терял ее. Вдобавок ему изменяли жены, ему приходилось растить сына, которому нечего было сказать.

Они испытали нечто вроде родственных чувств лишь в тот момент, когда однажды вечером отец случайно наткнулся на «Шоу трех балбесов» и, уже навеселе, орал сыну: «Спускайся и посмотри со мной телик! Я люблю этих придурков!».

Но в основном они старались не лезть в жизнь друг друга, а что им надо было сказать, удавалось.

Сближало их только одно – оба оказались абсолютными неудачниками.

Да и ради чего здесь стоит оставаться трезвым? Раньше в Атчисоне было неплохо, но сейчас от былого «великолепия» в городе осталась лишь унылая Мэйн-стрит и тридцать процентов безработного населения.

Местные считали, что опьянение является эффективным методом выживания. И были правы. Это работало. В краткосрочной перспективе.

Через пару месяцев после окончания школы Кекс уже снимал вместе с другом квартиру. Он, почти всегда выплачивая свою долю, вкалывал на нескольких работах, а на досуге не просыхал. Что касается свиданий, их не было: попадались только редкие шлюхи, да и то он почти ничего не помнил (спиртное, знаете ли).

А ровно спустя полтора года после выпускного Кекс стоял перед судьей и слушал приговор. Его обвиняли в распитии алкоголя в общественном месте, неподчинении и сопротивлении аресту. Служитель закона объявил, что нарушителя ждет армия или решетка.

И Кекс сказал: «Здравствуйте, инструктор, сэр».

Правда, он выбрал флот, и потому фразе следовало звучать так: «Здравствуйте, командующий набором новобранцев».

Затем – два года плавания. В каждом порту было достаточно и женщин, и возможностей, чтобы их снять.

А уж эти журналистки! С ними всегда легко договориться: они обычно были не против, но любили напиваться в хлам, даже сильнее, чем он.

Сейчас Кексу двадцать четыре. Десять лет романтического прошлого превратились в дымку, порывы смутных ощущений, которые он едва помнил.

А теперь, значит, склад.

Пятнадцатое марта, два часа двадцать шесть минут ночи, он стоит у подножия девяностометровой бетонной шахты. Именно тут все и случилось.

Впервые в жизни Трэвис Митчем поцеловал женщину трезвым.

И, черт возьми, это оказалось потрясающе.

Что до Наоми, то для нее поцелуй стал сиюминутным импульсом, к которому она «шла» уже несколько часов. Вечером она приехала на работу в дурном настроении, в тумане гнева и отчаяния, в котором проснулась еще днем.

До этого у нее была еще одна ночная смена, хотя Наоми старалась делать так пореже – денег больше, но и спишь меньше. Итак, по приезде домой она собрала Сару, отвела ее в центр дошкольного образования и легла спать (в лучшем случае в половине девятого). Это означало – пять с половиной часов сна, потому что забрать дочь нужно не позднее трех пополудни. Вот так и обстояло дело.

Год назад она могла не забирать ребенка до половины пятого (роскошь!), но перед Рождеством заведение лишилось федерального гранта на проведение занятий. Сейчас уроки переименовали в «Возможность Расширенного Подготовительного Обучения», и проводила их некоммерческая организация, которая брала по сорок долларов в день. Между прочим, половина дневного заработка Наоми с вычетом налогов: экономического смысла никакого.

Правда, теперь она могла не думать о дополнительной работе.

Суть заключалась в том, что Наоми проснулась в два часа жутко разбитой. Последнее, чего ей хотелось в таком состоянии, чтобы один из тех мрачных призраков, преследующих ее в течение последних лет, вернулся. Но в тот момент, когда она открыла глаза, она поняла, что Черный Пес уже здесь. Так она называла депрессию, в которую периодически погружалась, и то был не дружелюбный лабрадор, а тощая, паршивая собачонка, состоящая из зубов и костей. Когда она приходила, Наоми видела, как во сне за ней среди деревьев гонится мерзкая тварь – язык свесился набок, желтые глаза неподвижно прикованы к жертве.

Обычно Черный Пес не покидал ее дня три-четыре.

Иногда она ощущала ложную надежду, что она почти в порядке, а чудовище убралось прочь, в свои первобытные леса. Но нет, оно просто пряталось, дурача ее, и возвращалось позже: наверняка хотело закончить свою отчаянную погоню.

Наоми знала, что в такие часы она не может ни общаться с людьми, ни просто находиться среди них, но ей было уже все равно. В любом случае виноват кто-то из них: именно они вызывали чертову псину. Она точно не знала как, но способность здраво рассуждать ее покидала, и за несколько лет она поняла: лучшее, что она могла сделать, это держаться от окружающих подальше. Надо лишь спрятаться у себя в комнате, свернувшись калачиком в кровати и заперев дверь.

«Если не можешь составить приятную компанию, – обычно говорила мать маленькой Наоми, – уйди куда-нибудь и не приставай к другим».

Это было еще до того как женщина решила, что сама не может составить приятную компанию дочери, и ради общего блага свалила подальше.

Той ночью Черный Пес не отставал от Наоми, однако появление Кекса прекратило морок. Раньше ничего подобного не случалось – никто не мог прогнать прочь эту тьму, даже пятьдесят человек. Но ему удалось: она успокоилась, когда они болтали у платформы. Она отправилась вместе с ним проверить источник сигнала не только потому, что ей стало любопытно: когда парень находился рядом, она чувствовала себя лучше. Черный Пес убежал в лес, но она продолжала и продолжала трепаться с Кексом. Но почему? Он не был невероятно сексуален или особенно умен, да и если уж говорить начистоту, недавно вышел из тюрьмы.

Но она засмеялась, и тогда Пес точно сгинул. так или иначе, но ей помог Кекс, Наоми хотелось побыть с ним рядом еще, хотя бы до конца смены, и убедиться, что это не сон.

Поэтому да, поцелуй был самым обыкновенным, но именно он кое-что и значил для них обоих.

Лед сломлен. Они оба ждали чего-то большего.

Они поднялись по лестнице и наконец увидели открытый люк в полу уровня SB-1.

Они смеялись, взволнованные тем, что увидели внизу. Они говорили, быстро и возбужденно, даже когда карабкались по ступеням. Следующим очевидным шагом был звонок Гриффину. С проломленной стеной они уже смирились: ведь они действительно кое-что нашли, реальную проблему: надо бы пригласить сюда копов, людей из головного офиса и бог знает кого еще.

Может, их даже наградят за обнаружение утечки газа, заражения или еще какого-нибудь кошмарного сценария.

Первой из люка выбралась Наоми. Она повернулась, чтобы не мешать Кексу подниматься, и села, скрестив ноги, на бетонном полу. Достав из кармана телефон, набрала в поисковике интересовавшие ее четыре трафаретные буквы DTRA.

Первым, что выдал ей Google, была «Ассоциация грязевых гонок». Наоми усмехнулась.

А вот вторая ссылка привлекла ее внимание.

– Агентство по сокращению военной угрозы, – прочла она.

Только что появившийся из люка Кекс ответил ей не сразу, но она не обратила на это внимания: она уже перешла по ссылке и листала официальную страницу Агентства с неутешительными заголовками вроде «Замечания относительно объекта по производству биотоксинов в Степногорске», «DTRA и Объединенная организация по борьбе с импровизированными угрозами» и «Смерть от нервно-паралитического газа: двое арестовано, вопросов только прибавилось».

– Твою мать, – пробормотала она.

– Твою мать, –  повторил Кекс.

Они оба произнесли одно и то же почти одновременно, потому что смотрели на нечто необъяснимое. В случае Наоми это был сайт DTRA.

В случае Кекса – огромный раздувшийся олень.

Животное стояло в конце короткого коридора и таращилось на людей. Само по себе это ничего не значило, олени в принципе так делают, они замирают и глазеют на вас, раздумывая, как же так получилось. Но внутри этого что-то двигалось, и это было хорошо видно всякий раз, когда олень делал вдох. Либо он рожал, либо съел кого-то, кому очень не понравилось быть пищей.

Наоми отвлеклась от чтения и встала, медленно, одной рукой держа телефон, а другую вытянув в сторону парнокопытного, как бы говоря: «Стоп. Тебя здесь быть не должно».

Олень помотал головой и издал странный кашляющий звук.

Кекс полностью вылез из люка и подошел к Наоми.

– Что с ним такое?

– Он болеет. Живот слишком раздут.

Олень опять кашлянул и шагнул по направлению к людям.

Кекс тут же поднял монтировку, которую использовал, чтобы открыть крышку люка.

– Не надо, – забеспокоилась Наоми.

– Скажи ему, чтобы не подходил ближе.

Она удивилась.

– Похоже, что я умею разговаривать с животными?

– Погоди минуту, – произнес Кекс.

Млекопитающее, словно подчинившись, вновь застыло на месте.

Парень думал.

Ок, на них пялится какой-то больной олень, но этот находится в подземном складе, куда добраться мог только одним способом.

На лифте.

– Как он, мать его, вообще здесь очутился?

Вдруг зверь поднял голову, как будто его позвали, затем развернулся и потрусил к выходу из коридора, обернувшись и кашлянув в последний раз. Он обогнул угол, слегка покачиваясь и показывая, что его копыта не приспособлены для бетона, и цокая, исчез из виду, только эхо отдавалось от стен.

Кекс и Наоми переглянулись и молча последовали за ним.

Они отстали от животного, которое перешло на рысь и уже обогнуло второй поворот в дальнем конце коридора.

Они пошли быстрее и быстро повернули за угол, который заканчивался тупиком у лифта.

Олень, как ни странно, направился именно туда.

Кекс и Наоми осторожно приблизились.

– Ох, а что мы будем делать, когда догоним его? – спросил он.

– Послушай, – ответила Наоми. – Я хочу помочь ему выбраться отсюда.

Олень уже достиг лифта и остановился, глядя на них через плечо.

Кекс шагнул к зверю.

– Знаешь, я с ним никуда не поеду.

Створки лифта разъехались.

Олень, похоже, только этого и ждал. Он, цокая копытами, вошел внутрь, повернулся к людям мордой, и во имя всего святого, посмотрел на панель с номерами этажей.

К счастью, створки уже закрывались.

Кекс и Наоми тупо смотрели на происходящее.

Парень ожил первым.

– Ну и ну! Гребаный олень только что уехал на гребаном лифте!

– Где мы, черт возьми? – ошалело проговорила Наоми.

18

Что касается той ночи и того несчастного оленя. После того, как Майк застрелил его на шоссе, зверь погрузился в бездонную черноту, вынырнув из которой очнулся в багажнике с безумным, наполовину дохлым котом. Cordyceps novus чудом, казалось бы, попав в машину, более восьми часов мариновался в мозгу беспомощного животного. Первым делом грибок занялся тем, что восстановил повреждения от пуль, попутно перепаяв нейронные связи, чтобы изменить поведение млекопитающего. Миндалина была расширена, фронтальная кора заторможена. Все базовые инстинкты животного – питание, воспроизводство, бегство от опасности – были подчинены главной цели – распространению Cordyceps novus.

Олени в целом не склонны удивляться чему-либо, поэтому ему не пришло в голову поинтересоваться, каким образом патогенный мутированный грибок, хранившийся в герметичном подземном хранилище, в конце концов оказался наверху, в багажнике «ШевиКаприс» девяносто шестого года выпуска.

Но данный вопрос стоит того, чтобы на него ответить.

К началу девяностых образец Cordyceps novus, обнаруженный в Австралии и хранившийся в Атчисоне, был весьма недоволен своим положением.

Когда тобой движет один-единственный биологический императив и он подавляется, это очень печально.

Итак, температура в запечатанном контейнере составляла четырнадцать градусов ниже нуля и грибок был почти недееспособен, но эта температура все-таки выше абсолютного нуля, не так ли? А почти инертен – совсем не то же самое, что полностью инертен.

Глубоко под землей, запертый в пробирке, которая, в свою очередь, находилась в чемоданчике, а тот в ящике, грибок продолжил эволюционировать, хотя и медленно, учитывая условия и неприветливый химический состав самой колбы из нержавеющей стали. Марганца и алюминия вокруг было в изобилии, но они оказались в принципе бесполезны, поскольку имели нереактивную природу. Но на шестнадцать процентов колба состояла из хрома, ингибитора роста для Cordyceps novus, и на скромные 0,15 углерода, его любимого блюда.

Поэтому он рос. Правда, медленно.

Однако время шло, и к две тысячи пятому году, спустя почти двадцать лет неустанных попыток, ему удалось проделать в колбе отверстие размером в несколько микрон. Сквозь него он протек в другой контейнер. Здесь он немного подкрепился полиуретаном из пенки в кармане, где хранилась емкость – по крайней мере, в нем было больше двух реактивных гидроксильных групп на молекулу, и с этим уже можно работать – но выбраться на свободу Cordyceps novus сумел только в конце две тысячи четырнадцатого.

Кстати, ящик, тот самый, с которого Роберто и Трини не сводили глаз двадцать семь лет назад, был сделан из углеродного волокна.

Суперпитательного, между прочим.

Грибок освободился из заключения, и единственное, что его сдерживало теперь – окружающая низкая температура.

Но не останавливало. Мощные холодные источники, которые подпитывались подземным течением реки Миссури, конечно же, нагревались вместе со всей планетой. Окружающая температура внутри подземного уровня номер четыре поднялась на семь градусов с тех пор, когда узника заперли здесь, и она постоянно росла, пока Cordyceps novus проводил свои собственные химические реакции. Его завоевание запечатанной ячейки завершилось к середине лета две тысячи восемнадцатого года.

Поэтому осенью грибок просочился через проводку и в ноябре выбрался в основной коридор. Морозная зима несколько замедлила его рост, но когда в начале марта девятнадцатого года наступила необычная для ранней весны жара, Cordyceps novus получил пару-тройку лишних градусов и смог отладить свои метаболические механизмы. Он снова, впервые после рождения в Австралии, проник в органическую материю.

Это случилось, когда он нашел пригодное насекомое.

У американского таракана, помимо его способности пережить ядерную зиму, есть немало других впечатляющих эволюционных характеристик. Одна из них заключается в том, что он целую неделю может прожить без головы.

Дышит он через маленькие отверстия в сегментах тела, поэтому даже после того, как первый в истории гибрид грибка и таракана лишился собственного черепа в кровавой бойне с зараженными собратьями, он не потерял способности продолжить долгий путь.

Теперь у него была цель.

С того момента, когда Cordyceps novus овладел вредителем, у него появилась биологическая цель, величайшая из стоявших перед любым тараканом в истории. А для рода, которому стукнуло двести восемьдесят миллионов лет, это немало.

Сейчас Cordyceps novus был одержим жаждой действовать. После тридцати двух лет заключения он почти не изменился, так как условия для роста оказались дерьмовыми. Эпигенетическая память о его первом успехе в Кивиркурре впечатляла. Первым живым существом, с которым он вошел в контакт, стал дядя Эноса Намаджиры, в которого он проник через лоскуток кожи под сломанным ногтем на правой руке. Тепло человеческого тела помогло ему распространиться очень быстро.

Человеческие существа мобильны и имеют свойство собираться вместе, словно Господь создал их специально для того, чтобы облегчить грибку жизнь. Полный захват двадцати семи сосудов оказался молниеносным. Как же прекрасно шли дела прежде, пока грибок не заточили в жестяные застенки!

Что хорошо во всякой тюрьме, так это то, что она дает вам кучу времени, чтобы сидеть и вспоминать о старых добрых деньках.

Cordyceps novus попробовал человека, и ему захотелось еще.

Сначала нужно выбраться отсюда, и таракан ему, разумеется, поможет. Безголовое насекомое четыре дня целенаправленно бегало туда-сюда по полу SB-4, увертываясь от разъяренного Крысиного короля, пока не достигло дальнего конца коридора. Здесь таракан нашел прикрытое решеткой отверстие в основании стены диаметром сантиметра четыре. По закону оно полагалось в любом подземном объекте глубиной больше пятнадцати метров – и было необходимо для снижения концентрации углекислого газа, который привел к гибели множества рабочих на рудниках в девятнадцатом веке. С точки зрения безопасности – это плохая идея, но шахты никогда не предназначались для хранения биологического оружия, само отверстие было крошечным, а люди, похоронившие здесь грибок, не обратили на него внимания.

Таракана не интересовали подробности, он всего лишь почувствовал приток кислорода, забрался внутрь и начал взбираться по почти вертикальному каналу.

Он лез вверх.

Два дня спустя, незадолго до своей гибели (и одновременно – как раз перед достижением величайшего успеха в своей жизни, а поздний успех – самый сладкий), он дополз до выходного отверстия на поверхности земли и выбрался на горячую глинистую почву.

Случилось это примерно в сорока метрах от главных дверей складов Атчисона, погожим вечером, в конце зимы.

Что за умница был этот таракан!

Он выдержал заражение грибком, лишился головы, методично искал и нашел путь из тюрьмы, специально созданной для того, чтобы не позволить сбежать инопланетному разуму, в разы превосходящему его собственный.

Но маленький гибрид грибка и насекомого сделал именно это. Безголовый, обезвоженный и умирающий, он преодолел почти сто метров вертикального подъема по скользкой поверхности. Учитывая его размер, данный подвиг можно сравнить с тем, как вы лезли бы на Килиманджаро на коленях, только что побывав на гильотине.

Таракан совершил, сам того не зная, величайшее физическое достижение в истории. А затем на нем припарковалась машина, и наш герой взорвался с хлюпающим хлопком под ее правым задним колесом.

Автомобиль принадлежал Майку. Именно в тот самый вечер он приехал на склады Атчисона закопать убитых животных. Пока он поднимался на холм в поисках нужного места, Cordyceps novus столкнулся с последним препятствием за свое тридцатидвухлетнее путешествие – восемью миллиметрами плотной резиновой шины. Но он и раньше имел дело с чем-то подобным и точно знал, кому звонить.

Benzene – Х, живущий на поверхности грибка, отозвался немедленно. Он проник через резину и, образно говоря, распахнул Cordyceps novus дверь в просторное внутреннее пространство колеса.

Грибок начал подниматься вверх, где они вместе с эндосимбионтом повторили процесс проникновения через канавки протектора. Отсюда по проводке они пробрались в багажник «Шеви Каприс», где Cordyceps novus обнаружил щедрый органический «шведский стол» в виде мертвого оленя и Мистера Скроггинса, почившего кота.

Большего и желать нельзя.

19

– Гребаный олень только что вошел в гребаный лифт.

Наоми, которая изумленно таращилась на закрытые створки, даже не взглянула на Кекса, пытаясь переварить то, что случилось.

Она лишь пробормотала:

– Ты это уже говорил.

– И готов повторить еще раз. Гребаный олень только что вошел в гребаный лифт.

Наоми посмотрела на телефон, зажатый в руке. Она точно не знала, чем занимается DTRA, но на сто процентов была уверена, что Крысиный король и олень, который знает, как работает лифт, по их части.

Она показала найденный сайт Кексу.

– Нам нужно им позвонить.

– Ага, давай начинать командовать.

– Ты не мог бы выбирать выражения?

– Извини. – Ради нее все, что угодно. – Да, пожалуй, им стоит позвонить.

Наоми долистала до раздела «Контакты», кликнула на него, и выскочил список с десятками номеров.

– Их не меньше сотни.

– А кто там есть?

Наоми начала читать названия отделов.

– «Директор», «Заместитель директора», «Старший командующий офицер», «Технологии противодействия ОМП»?

Кекс огляделся вокруг, заметно нервничая.

– Что насчет зеленой гадости, из-за которой животные ведут себя, будто спятили?

– «Центр химического и биоанализа»? «Программа защиты от радиационного облучения при Министерстве юстиции?»

Вдруг из шахты лифта послышался жуткий визг, эхом отдающийся от бетонных стен.

Кекс и Наоми вздрогнули и попятились.

– Или, – предложил парень, – мы сначала свалим отсюда подальше и уже потом позвоним им.

– Хорошая идея. – Из шахты донесся очередной вопль. – Где лестничная клетка?

– Сюда.

Они быстрым шагом дошли до первого поворота, где увидели запертую дверь с небольшим окошком.

Кекс снова звякнул ключами (что бы ни происходило вокруг, ему нравился этот звук) и открыл дверь. Так и есть – за ней располагалась лестничная площадка.

Через два пролета они достигли наземного уровня, и парень опять стал орудовать ключом.

Они вошли в сверкающий белой краской коридор, счастливые уже тем фактом, что очутились на поверхности.

Он взял ее за руку (у нее такая нежная кожа, мягкие, но очень сильные кисти, наверное, оттого, что она водит за руку ребенка, неа, это сделает сильнее руки, но не обязательно кисти, тогда почему же у нее такие кисти? Стоп, чувак, соберись, сперва нужно выбраться отсюда), повел по коридору к фойе.

А олень еще ехал в лифте, ожидая дальнейших инструкций. Это не означало, разумеется, что у него внезапно появились разум и личность. Он лишь обрел четкую цель, и пока он шел к ней, боль в животе почти стихла. Он не представлял, что с ним такое приключилось, да и, по правде говоря, не понял ровным счетом ничего из того, что с ним произошло за последние сорок восемь часов.

Створки лифта разъехались. Лифт прибыл в наземный уровень склада Атчисона.

Кекс с Наоми вскрикнули от удивления.

Они специально пошли по лестнице, чтобы избежать встречи с находчивым оленем, который умел пользоваться лифтом, и сейчас он опять настиг их.

– Какого черта? – заорал парень, и животное, кашляя, сделало в их сторону три неуверенных шага.

Кекс и Наоми ужаснулись. С близкого расстояния они заметили, что голова зверя прострелена в нескольких местах, а задняя часть туловища полностью раздавлена, после чего странным образом неправильно срослась.

Живот млекопитающего раздувался на глазах, его скрученные внутренности смахивали на витые ножки пианино.

Наоми вытянула руки вперед, одну к оленю, другую – к своему спутнику.

– Только – только – только… – лепетала она.

Парень посмотрел на нее, его голос стал на октаву выше обычного.

– Да?

– Не надо – не надо – не надо…

– Ты разговариваешь со мной или… вот с этим?

Она не знала.

Олень сделал в их сторону еще три шага, а они, наоборот, отступили назад и продолжали пятиться, двигаясь к Т-образному перекрестку.

В голове оленя в это время шла гражданская война. Здоровое звериное чутье вопило, приказывая ему повернуться и бежать от опасных двуногих, но инстинкт, еще более сильный, появившийся совсем недавно, требовал обратного. И этот новый голос был громким и твердым.

Иди вперед, говорил он, подойди как можно ближе, иди к ним, иди к ним, иди, иди, иди. И боль исчезнет.

Cordyceps novus знал, чего он хочет (он же все-таки не таракан, кот или парнокопытное).

Он нуждался в разумных, мобильных, социальных созданиях, стоящих в девяти метрах от него.

Олень продолжал двигаться к людям, а Кекс и Наоми – отступать, пока не достигли блочной стены в конце коридора.

Наконец они смогли развернуться и бежать, но это означало отвести взгляд от небывалого зрелища, которое сейчас разворачивалось в коридоре – они просто не могли такое пропустить.

Олень продолжал раздуваться, его тело стонало, скрипело и щелкало изнутри. Теперь он почему-то напоминал Наоми упитанного умпа-лумпа. Еще пять секунд, и его кишки полетят в разные стороны.

Люди были в радиусе попадания, но не знали, насколько они близки к неминуемой и болезненной смерти.

Однако в последний момент четырехлетняя дочь Наоми Сара спасла им обоим жизнь.

В последние три месяца девочка подсела на «Чарли и шоколадную фабрику» и на героя сказки, Вилли Вонку.

Дочь, а следовательно, и ее мать, смотрели киноверсию семьдесят первого года полностью или частично уже столько раз, что Наоми и сосчитать не могла. Иногда молодая женщина задремывала вместе с Сарой, а потом они обе просыпались, а фильм еще продолжался.

Иногда засыпала лишь Наоми, и ей снился Вилли Вонка.

Разбирая белье в другой комнате, она слышала диалоги и могла повторить их наизусть. Лучше всего помнила те эпизоды, которые пугали Сару.

Тогда девочка хотела, чтобы мама посадила ее к себе на колени, взъерошила волосы и сказала, что это всего лишь сказка.

Наоми не возражала. В такие минуты она и в самом деле любила дочь, потому что ощущала себя почти нормальной матерью. Самые страшные мгновения фильма оказались в то же время самыми мирными и счастливыми в жизни Наоми.

И она, конечно же, ощущала вину. Обязательно ли должен мой ребенок бояться и просить у меня защиты, чтобы я была счастлива? В общем-то, нет, но это помогало.

Однако единственное значение сейчас имел тот роковой эпизод, когда Виолетта Бьюргард крадет жвачку с обедом из трех блюд и начинает раздуваться, в итоге превратившись в огромную чернику.

Сара обычно зажмуривалась и в панике кричала: «Она сейчас взорвется! Мамочка, она сейчас взорвется!»

Вот что, похоже, олень и собирался сделать.

Наоми схватила Кекса за руку и потащила за собой, затолкав за угол и вместе с ним впечатавшись в стену.

А перегруженный скелет животного не выдержал. Нельзя сказать, что олень взлетел на воздух, как Мистер Скроггинс или как дядя Эноса Намаджиры. Все произошло немного иначе. Он стоял, и впрямь надувшись как Виолетта Бьюргард, а в следующую секунду его уже не было. Пол, потолок и стены коридора окрасились плотным слоем пенистого зеленого грибка.

Наоми плотно прижимала Кекса к стене – в нескольких сантиметрах от линии огня. Они находились под защитой бетонного косяка в то самое мгновение, когда во все стороны полетела липкая дрянь.

Это был уже второй раз, когда Кекс столь близко смотрел на Наоми, не чувствуя дрожи, а лишь благодарность и тесную связь.

Первая доля секунды стала волнующей – ее глаза были родным домом, единственным местом, куда он хотел прийти и остаться навсегда, и в его голове пронеслись последние строчки вызубренного стихотворения.

Невинность помыслов в избытке,

И взора мягкость –  неспроста.

Но потом наступила и вторая доля секунды, и мир в его голове испарился, и осталось только сожаление. Поскольку он знал – не важно, как чувствовала она себя в эту ночь, возбуждение, опасность, волнение пройдут, и наступит завтрашнее утро, эмоции испарятся, и она поймет, что им никогда не быть вместе. Мать-одиночка – нет, невероятная мать-одиночка, не будет, не сможет выбрать жизнь вместе с бывшим заключенным, получающим гроши на паршивой работе.

А если чудо и случится, то это будет уже не она, и он не сможет уважать ее. Потому он избавит ее от неловкого признания, когда они выберутся отсюда: он просто тихо уйдет прочь. Она не поймет почему, но, наверное, будет благодарна ему: ведь он уберег ее от многих проблем.

Они услышали звук створок лифта, после чего раздались шаги.

Кто-то шел по твердому бетонному полу.

Что теперь?

Наоми отпрянула от Кекса, оба смотрели друг на друга смущенно и встревоженно. Они еще прятались за углом, они молчали, общаясь жестами. Ее нахмуренные брови и вздернутый подбородок вопрошали: «Кто это еще, черт побери?» А его поднятые ладони и то, как он быстро мотал головой, отвечали: «Мне-то откуда знать?»

Шаги приближались и становились громче. Они принадлежали человеку, но в такое время здесь, кроме Наоми и Кекса, никого не было, и никто из них никого не впускал.

– Эй! – произнес парень.

Он старался, чтобы голос звучал уверенно, но не шевелился.

Наступила тишина, потом шаги возобновились.

Они услышали легкое хлюпанье, когда неизвестный ступил на край влажного ковра грибка на полу в середине коридора.

Кто-то продолжил приближаться к ним.

Наоми повернулась и спросила уже громче:

– Кто тут?

И опять воцарилась тишина – но только на мгновение.

Теперь кто-то шлепал прямо по зеленой луже.

А вот он уже за углом. Кекс и Наоми отступили на пару метров назад, на достаточно безопасное расстояние, чтобы в случае чего они могли убежать.

Человек зашел за угол и остановился, глядя на них.

Наоми заморгала.

– Майк?

Он растянул губы и обнажил зубы. На улыбку гримаса мало походила, но на большее он сейчас был не способен.

– Привет, милая.

А у Кекса в голове тотчас возникло три справедливых вопроса. Самые очевидные из них он предпочел опустить – «Вы что, знакомы?» и «Милая?» – и сразу перешел к самому главному.

– Ты ехал в лифте… с этим, да? – проговорил он.

Майк словно только что заметил Кекса.

– Да, именно так.

Парень взглянул на Майка и покосился на Наоми.

Да он у тебя с придурью.

Но вслух он произнес:

– Значит, ты нажал на кнопку?

– Ага. Олени же не умеют нажимать на кнопки.

Кекс прищурился. Он странно разговаривал, этот чувак, и его рот почему-то всегда оставался приоткрытым, как будто пытался улыбнуться, но его губы будто прилипли к зубам.

– Что ты тут делаешь? – вмешалась в разговор Наоми. – Что здесь вообще случилось? – Она указала на зеленую жижу, по которой только что прошлепал Майк (надо сказать, что рукава его рубашки пропитались кровью, сочащейся из многочисленных порезов). – И что с твоими руками?

С такими сложными вопросами полумертвый мозг молодого мужчины справиться не сумел.

А ведь он так хорошо чувствовал себя снаружи! Он увидел машину Наоми и понял, что поблизости есть люди, а если быть точным, – человек, которого он знал и к которому мог приблизиться.

Именно это я должен сделать? – спросил он себя, прислушиваясь к необычным ощущениям в своем теле.

Надо все сделать прямо сейчас?

Да, –  ответил ему внутренний голос.

Cordyceps novus после неудачи в Австралии и относительного успеха с Мистером Скроггинсом потерял интерес к высоте, как к условию заражения, и понял перспективность горизонтальной мобильности.

Подойди к ним так близко, как только сможешь, пожалуйста.

И Майк подчинился. Он был уверен в себе, он обрел цель, чего с ним давно не случалось.

Запертая входная дверь его не остановила: он нашел боковую со стеклянной панелью.

Он выбил стекло камнем и пролез внутрь. Осколки порезали ему руки, но он, не обратив на это внимания, пролез внутрь и встал, поглядывая через разбитое окно на оленя, который стоял неподалеку.

Майк был взволнован. Он чувствовал вину за зверя уже два дня, но вот он был здесь, живой и – каким-то образом человек в этом не сомневался – на его стороне.

Он открыл дверь пошире, и поманил оленя к себе.

Потом они блуждали добрых двадцать минут в поисках Наоми, но никого не обнаружили. Не говоря ни слова, они начали спускаться на нижние уровни.

Она должна быть где-то поблизости. У Майка и оленя был один и тот же императив – найди человека и зарази его, повтори это столько раз, сколько сможешь, прежде чем умереть, – и они собирались команду выполнить.

Майку хотелось преуспеть хоть в чем-то.

Когда они достигли SB-1 и двери лифта разъехались, Снайдер замер.

Он услышал ее голос, доносившийся из-за угла, и сорок девять процентов его мозга, где еще сохранялись остатки человеческих эмоций вроде вины и сожаления, напомнили о себе с новой силой. Он вспомнил, что он сделал, как сбежал и что у него есть ребенок, настоящим отцом которому он не сумел стать.

Вслушиваясь в интонации голоса Наоми, Майк прижался к стене лифта и старался, чтобы его не заметили. Он даже начал молиться о том, чтобы оказаться сейчас где угодно, но только не здесь.

Молитва – мощная психическая вещь, куда уж там Cordyceps novus!

Так продолжалось шестьдесят секунд. Майк взывал к Всевышнему о том, чтобы его не заметили, пока он еще способен сопротивляться.

Когда олень зашел обратно в кабину, человек был в состоянии нажать на кнопку.

Майка захлестнула волна облегчения. Ему не нужно видеть ее снова и опять столкнуться с тяжестью собственных грехов.

Они доехали до наземного этажа, и олень – Благослови тебя Бог, прекрасное, бесстрашное создание! – зашагал навстречу двум людям и постарался сделать все, на что он способен, чтобы заразить их.

Однако ему это не удалось, и религиозный бунт в мозгу Майка был сурово подавлен грибком, который просто сказал Следующий! и вытолкнул человека вперед, дабы тот исполнил свой биологический долг.

И теперь Наоми ждала, пока он ответит на ее вопросы. Хотя бы на один из них.

Он моргал, ошарашенно глядя на нее.

Кекс опять попытался разобраться.

– Парень, ты в порядке? – спросил он, но тот ничего не говорил.

Тогда Кекс повернулся к Наоми:

– Ты его знаешь?

– Да. – Она чуть помедлила, потому что ненавидела себя за это.

– В самом деле?

– Он отец моего ребенка.

Майк клацнул зубами.

Кекс посмотрел на него и снова повернулся к женщине.

– Что, правда?

А Снайдер вдруг двинулся к Наоми.

– Открой рот.

Она отступила назад.

– Что?

Кекс загородил ему дорогу, вытянув вперед руку.

– Стоп, чувак, что за чушь ты несешь, что с тобой?

Майк широко разинул свой рот, словно хотел растянуть челюстные мышцы, а затем снова щелкнул зубами на Наоми.

– Открой.

Из всех неприятных вещей, которые молодая женщина видела и слышала сегодня, последняя оказалась самой неприятной.

Что с ней не так в конце-то концов? Почему она уделяла этому придурку время и даже зачала от него ребенка? Почему он сейчас так судорожно глотает, словно кот, пытающийся выкашлять комок шерсти? И что он прячет за спиной?

Кекс познакомился с оружием в армии и немало времени провел на стрельбище, но в основном он пересмотрел кучу фильмов и понимал, что для подобного жеста есть одна-единственная причина. И это не внезапный зуд пониже спины. Пока бывший Наоми гримасничал, сомкнув правую руку на рукоятке заткнутого сзади за пояс пистолета, Трэвис в спешке изучал складскую топографию.

Майк стоял точно между ними и выходом, но позади Кекса был коридор, ведущий к ячейкам 201–249, а в конце его имелся поворот направо. Вероятно, так они выиграют время? Некоторые ячейки пусты, и у них обоих есть телефоны и поэтому…

Майк с трудом, как будто клинья, вбивал слова между тяжелыми вдохами.

– Открой – вдох –  свой – вдох –  рот – вдох.

Вдруг он резко вытащил пистолет, но Кекс уже развернулся и потащил женщину за собой. Блевотина, которую Снайдер исторг из своих внутренностей, покрыла добрых три метра, но беглецов не задела, попав ровно на то место, где они только что находились. Когда Майк прицелился, они завернули за угол. Прогремел выстрел, пуля выбила кусок бетона у них над головами.

Ни в кого из них до сих пор не стреляли. Радости в новом опыте оказалось мало. Они припустили вперед, слыша позади злобный, исполненный страдания крик Майка, который мчался следом. Единственный выход из здания находился позади них, но там были парень с пистолетом, блевотина и взорвавшийся олень. Вариант не слишком удачный. Кекс мысленно все просчитал, и ответ ему не понравился: коридоры длинные, и обогнать пулю ни у кого не получится. Будь он один, он бы еще рискнул – не факт, что больной идиот сумеет попасть в движущуюся мишень. Но вместе с Наоми он не станет испытывать судьбу.

Парень завернул за угол и притормозил перед ячейкой 231–232. Отличная ниша шириной два с половиной метра и почти пять в глубину. Он снял ключ со связки, отпер замок и приподнял дверь, которая открывалась наподобие гаражной.

Наоми сразу все поняла. Сжавшись, она прокатилась под воротами во тьму на другой стороне. Выше поднимать дверь Кекс не стал: он хотел опустить ее и запереть.

Тогда Наоми будет в безопасности.

Если Майк уже за углом, он успеет это сделать, и встретит ублюдка один на один, с оружием или нет, не важно. Однако, обернувшись, он увидел, что коридор пуст.

Правда, нечеловечески злобный вопль усиливался.

Кекс рухнул на пол и заметил ноги Снайдера.

Майк выбегал из-за угла, он теперь находился в трех метрах отсюда.

Раздались выстрелы. Пули зазвенели, срикошетив о металл. Потом ноги Майка перевернулись (Трэвис прокатился под дверью в ячейку), и возникли как раз перед дверью, ну а руки Снайдера потянулись вниз, чтобы поднять дверь до конца.

Кекс знал, что он чуть-чуть не рассчитал, ошибся на пару секунд, и сейчас он точно не успееет вскочить и, образно говоря, «задраить люк». Да уж, отличный план, придурок, он привел их прямо в тупик, в западню, загнал в угол.

Но Наоми не дремала: она встала и была готова ко всему. Вцепившись в ручку двери (она перережет тебя пополам, урод, подумал Кекс) – вложила в движение всю силу и действительно опустила дверь столь яростно, что эхо раскатилось по коридору.

Майк завопил: его пальцы на несколько мгновений застряли. Наоми приподняла дверь, не из сочувствия, разумеется, но чтобы он убрал свои жалкие грабли подальше. Снайдер выдернул их, а Кекс, который к тому моменту уже поднялся на ноги, быстро вставил запирающий болт в один конец двери и, метнувшись к другому концу, вставил второй.

Теперь они стояли в кромешной темноте, тяжело дыша и слушая, как Майк воет и беснуется снаружи. Он барабанил по двери кулаками, а она сотрясалась и грохотала.

Снайдер выпустил в преграду еще шесть пуль, и Кекс подумал, что на внутренней металлической поверхности наверняка появились углубления.

Майк пнул дверь снова и безумным усилием попытался ее приподнять.

Внизу блеснула тонкая полоса света, но, к счастью, стальные болты оказались крепкими.

Кекс заговорил первым.

– Это, значит, и есть папочка? – выдохнул он.

– Да! Майк, прекрати!

В коридоре наступила тишина.

Они ждали.

Спустя минуту они услышали удаляющиеся шаги. Они подождали еще секунд тридцать, затем оба вытащили телефоны, осветившие их лица.

– Гриффин звонил мне одиннадцать раз, – сказал он.

– Сейчас тебе на это не плевать? – спросила она.

– Мне еще нужна работа на складе.

– Ты уже говорил, – она, прищурившись, посмотрела на экран, где высвечивался сайт DTRA. – Здесь есть номер места под названием Форт Бельвуар.

– Форт Бельвуар? Это военная база.

– Мне связаться с ними? Или лучше с полицией?

Раздались приближающиеся шаги. Кто-то бежал прямо на ячейку.

Звук внезапно стих, словно некто поднялся в воздух и поплыл к ним, а потом рифленая дверь сотряслась от сильного удара, оставившего небольшую вмятину.

Но она выдержала.

Они могли слышать хруст тела Майка, скорчившегося на бетонном полу снаружи, он испустил животный вой, в котором смешались разочарование и боль. Человеческие голосовые связки не способны на такое.

Кекс посмотрел на Наоми.

– Да. Вызывай чертову армию.

20

Посадочная полоса приближалась, и Роберто потянулся. Он старался побольше двигаться в полете, но в шестьдесят восемь лет тело затекало гораздо быстрее, чем он предполагал, да еще и в самых неожиданных местах. Стоп, я потянул мышцу на заду? Такое вообще возможно?

Они с Энни часто говорили о своем возрастном самочувствии: мышцы внезапно начали ныть, а боль в спине, к примеру, возникала во время вполне безобидных раньше действий вроде открывания банки с ореховым маслом или просто когда долго стоишь на месте.

А это – последнее, что ему нужно сегодняшней ночью, когда он отвечает за судьбу тридцати тысяч человек.

Самолет приземлился и вырулил к дальнему ангару, который в Ливенворте держали специально для чиновников и экстренных служб.

Спасибо, Джерабек, я вроде просил не привлекать внимания, идиот.

Роберто не мог дождаться, когда же он наконец покинет правительственный борт, бросит телефон в сумку, блокирующую сигнал, и будет недоступен как минимум четыре-пять часов. Пока все не будет отсортировано.

Да, именно так. Отсортировано.

Он подцепил выражение в Лондоне, и оно всегда ему нравилось.

Улажено, разобрано. Все на своем месте, тихо и эффективно, как у клерка в офисе. Ну, тут тихо не получится, однако он разберется и решит проблему, если все пойдет по плану. Раз и навсегда.

Отсортировано.

Он выглянул в иллюминатор и уставился на широко распахнутые двери дальнего ангара. Внутри было светло, но, похоже, пусто, и виден только сверкающий пол.

Возле ангара стоял минивэн, и рядом с ним маячила фигура в темном пальто: над ней клубился дымок сигареты, подсвеченный сзади флюоресцентной лампой.

Пикап с трапом покатил к самолету, а Роберто уже топтался у выхода: его кивком встретил второй пилот. По этому моменту в обслуживании Диаз немного скучал. Любезности сведены к минимуму, что честно, и господи, сколько же времени это экономит.

Они оба немного подождали, снаружи послышалось тук – тук, пауза – тук –  после чего второй пилот щелкнул выключателями, нажал на ручки, дверь подалась вперед и открылась.

– Доброй ночи, сэр, – произнес мужчина.

Роберто вступил в прохладный ночной туман Канзаса.

Он сбежал вниз, поздоровался с техником и направился по гудрону к минивэну. Расстояние между ним и Трини сократилось, и оба они поразились.

Как они постарели! Он не видел ее пятнадцать лет, а значит, сейчас ей около семидесяти. Здоровым образом жизни она никогда не отличалась и привычкам не изменила, что подтверждал алый огонек «Ньюпорт Ментол Кинг». Сигарета не оставляла шансов.

Роберто остановился и огляделся вокруг.

– Даже охраны с базы нет?

– Я сказала им свалить отсюда домой в кроватку.

– И что, они послушали?

– Я весьма убедительна, – Трини закашлялась и подняла палец – подожди секунду.

Он подождал, пока она закончит.

– Как это возможно, что ты еще жива?

Она пожала плечами.

– Я тоже рада тебя видеть. – Она повернулась, открыла водительскую дверцу и села в машину.

Роберто обошел кругом, презрительно оглядев квадратную белую «Мазду», и устроился на пассажирском месте.

Поерзав, устраиваясь на сиденье из белого кожзама, он заметил:

– Крутая тачка. Твоя, да? Ты ведь не ожидала, что я буду за рулем.

Она покачала головой и завела машину.

– Ты прелесть.

Она нажала на газ, выкрутила руль.

Автомобиль понесся в ангар и выехал уже с другой стороны.

Повернув налево, Трини направилась к главным воротам, за которыми была Поуп-авеню.

– Серьезно, я же беспокоюсь. У тебя разве не нашли рак легких десять лет назад?

– У меня нет рака легких, невнимательный ты идиот, и никогда не было. У меня эмфизема, а это совсем другое. От нее не умирают, – и она затянулась.

– Может, ты хотя бы окно откроешь?

Она послушалась, и ветер пронес весь дым прямо мимо его лица.

– Ну, хватит.

– Извини, – она закрыла его и приоткрыла свое. – Голос у той девчушки из Бельвуара был такой, словно ты до полусмерти ее напугал. Что ты ей такого сказал?

– Правду. Часть ее, по крайней мере.

– Значит, сработало. – Она махнула рукой. – Все там.

Диаз обернулся. Задние сиденья были сложены, и сверху на нескольких складских ящиках лежало что-то, завернутое в брезент. Конечно же, нужного размера и количества.

– Включая номер семь?

Она покачала головой.

– За ним еще нужно заехать.

Роберто взглянул на часы.

– У нас времени в обрез.

Лет двадцать назад в их карьере произошел сдвиг, когда Романо прекратила расти по службе, а Роберто, наоборот, продолжил подниматься.

Отдавать приказы действительно стал он, но подчинялась она им без особого желания.

Трини раздраженно вздохнула.

– Он жалуется! Два часа назад я спала себе спокойно, а теперь на часах четыре утра, и я везу тебя с каким-то контрабандным дерьмом, за которое меня могут упечь за решетку до конца жизни.

– То есть дня на три?

Она засмеялась, прежде чем закашляться так сильно, что почти пришлось притормозить.

Он улыбнулся.

– Скучала?

– Еще как.

– А по чему конкретно?

– Вот по этому. По нашей тупой болтовне.

Ему тоже нравилось.

И он не представлял, как ему недоставало Трини.

– Гордон умер, ты знаешь?

– Да. Это была прекрасная служба.

Теперь настала его очередь злиться.

– Почему все об этом знают, кроме меня? Почему ты мне не позвонила?

– Не моя забота обзванивать всех, если кто-то умирает. Я бы тогда с гребаного телефона не слазила.

Пожалуй, она права.

Он уставился в окно, пытаясь вспомнить, когда они последний раз виделись или говорили с Горди, но не мог.

Вернувшись в настоящее, он покосился на Трини.

– Кстати, ты классно выглядишь.

– Я выгляжу паршиво, и ты в курсе. Зато ты выглядишь классно, как обычно, красавчик. Этакий мексиканский Кен. Я запомню тебя таким, без половых признаков.

– Не стоит.

– А как же мне тогда поступить?

– А зачем вообще тебе надо что-то запоминать?

Она пожала плечами.

Они доехали до главных ворот, и она полностью открыла свое окошко, бросив на Роберто недовольный взгляд.

– Интересно, сможешь ли ты заткнуться хотя бы на минуту.

Пока Трини расписывалась в журнале и выпускала в сторожку струйку дыма, Роберто вытащил сумку Фарадея[11], двойную, из ткани, тестированной военными, и открыл ее. Как только он собрался бросить туда телефон, тот зазвонил.

Он посмотрел на экран. Номер с телефонным кодом 703. Диаз нажал «Ответить» и прислушался.

Женский голос спросил:

– Алло?

Он молчал. На другом конце он услышал шорох мокрых шин по мостовой.

– Две минуты, – сказал он в трубку.

И отключился.

Он открыл приложение для погоды, набрал «Форт Бельвуар, Вирджиния» и обнаружил, что там действительно льет как из ведра.

Удовлетворенный всей информацией и тем, что не надо перенаправлять звонок через маршрутизатор, он бросил правительственный телефон в сумку и застегнул молнию. Достав ноутбук, сунул карточку в один из свободных портов USB, вставил в ухо Bluetooth и вошел на DeepBeep, как совсем недавно делал в самолете.

Затем ввел тот же номер, с которого ему только что звонили. Ответили моментально, однако Роберто заговорил первым.

– Ты снаружи?

– Да, здесь дождь идет, – произнесла Эбигейл.

– Когда я приземлился, Трини была на месте со всем необходимым. Хорошая работа. Пока мне ничего не нужно. – Он хотел отключиться, но Эбигейл выпалила:

– Было кое-что еще.

Он напрягся.

– Что?

– В Атчисоне. Кто-то позвонил в Форт Бельвуар оттуда.

– Кто?

– Гражданский. Молодая женщина.

– Откуда у нее твой номер?

– Она нашла в Интернете наш сайт по надписи на двери.

– Неглупая девочка. А ты что сделала?

Эбигейл помолчала (похоже, мимо нее шли какие-то люди – Роберто услышал голоса) и продолжила:

– Я выскочила на улицу и перезвонила ей с одноразового телефона. Сейчас она на другой линии. Хотите с ней пообщаться?

Роберто не переставал ей удивляться, но ситуация становилась сложнее, чем он предполагал, и он знал, что помощь Эбигейл ему еще понадобится.

Как бы не перехвалил ее.

– Да. Как ее зовут?

– Наоми.

– Брось гаджет в кузов любой проезжающей тачки, а потом возьми другой телефон и пошли СМС с новым номером.

– Будет сделано. Повисите немного.

Роберто ждал. Трини смотрела на него, наклонив голову, мол, в чем дело?

Он прикрыл большим пальцем микрофон.

– Гражданский. В хранилище.

Она поморщилась.

– Надеюсь, она прожила долгую и счастливую жизнь.

Связь стала хуже, и в ушах Роберто раздался встревоженный женский голос, пытающийся говорить уверенно.

– Ок, кто там теперь?

– Привет, Наоми. Меня зовут Роберто. Я хотел бы поговорить с тобой.

– Ладно, а почему первая женщина отключилась?

– Она беспокоится о тебе и хочет разобраться с ситуацией, как и я (до Диаза донесся мужской голос, выкрикивающий что-то вроде «Спроси его, что за фигня здесь творится!»). – Рядом с вами находится кто-то еще. Как его имя?

– Трэвис. Мы охранники на складе.

– Ок. Ты не могла бы оказать мне услугу и попросить Трэвиса заткнуться, пока мы беседуем?

Ее голос стал глуше, когда она произнесла: «Он говорит, чтобы ты заткнулся». После паузы послышалось неразборчивое бормотание, которое вскоре стихло.

– У нас тут серьезная проблема, – произнесла Наоми, обратившись к Роберто. – Какой-то вирус или грибок…

– Второе. Я знаю о нем больше, чем кто-либо еще. Вы сейчас в безопасности?

– Мы заперты в складской ячейке.

– Ок, могло быть и хуже. Пока оставайтесь там.

– Ясно. Но как долго? Вы посылаете людей?

– Кто-нибудь входил в прямой физический контакт с этим? Вы имеете представление о последствиях?

– Да.

– Дерьмо, –  прошептал Роберто одними губами.

Трини бросала на него взгляды так часто, как только могла, проезжая по местному Мосту Столетия со скоростью девяносто километров в час.

– Алло?

– Мне просто кто-то звонил, – солгал он. – Как много людей заражено?

– Думаю, только один.

– И он находится на складе?

– Да. Он пытается добраться до нас…

Опять раздались возгласы того парня, Трэвиса.

Наоми что-то затараторила, повторила: «Ок, ок, ок», и переключилась на Роберто.

– Здесь еще олень. Он тоже заразился.

– Где он сейчас?

– Он взорвался.

– Внутри здания или снаружи?

– Вы вообще меня слышали? Он взорвался.

– Да, я понял. Но где именно? Поверьте, это важно.

– В коридоре, – произнесла она недовольным тоном, но Роберто вздохнул с облегчением: значит, все произошло в помещении.

И Диаз продолжил:

– Слушайте меня, Наоми. С вами все будет в порядке. Вы позвонили туда, куда нужно, и тому, кому нужно. У вас отличные инстинкты, и они вас не подвели. Сейчас наступило время довериться кому-то еще. Я еду к вам, и мы знаем как делать. Мы имели дело с этим раньше и понимали, что рано или поздно эта проблема снова возникнет. Я буду у вас… – он взглянул на Трини.

– Меньше чем через час, – ответила та.

– Меньше чем через час. Оставайтесь там, где вы сейчас. Не открывайте дверь. Не звоните никому. Даже в Форт Бельвуар. Та женщина будет связываться с вами каждые десять минут. Говорите только с ней или со мной. Вы поняли?

– Что вы собираетесь предпринять?

– Скажите, что вы поняли.

– Поняла.

– Кому вам следует звонить?

– Никому. Та женщина будет звонить мне каждые десять минут.

– Пять с плюсом, Наоми. Передайте Трэвису, чтобы он не волновался, а то он похож на человека, который может запаниковать и попытаться выбраться. Этого делать ни в коем случае нельзя.

– А олень-то почему взорвался?

– Знаю, звучит безумно. Я вам все расскажу, когда буду на месте. Ждите. Один час. – он закрыл ноутбук, вытащил гарнитуру и потер голову.

– Три человека и олень? – произнесла Трини.

– Один заражен, и он еще в здании. Двое других здоровы, заперты в складской ячейке. Животное внутри, но уже разлетелось на куски.

– С этим, пожалуй, мы справимся.

Он пожал плечами.

– Ты шутишь? Да это дар божий. Будем надеяться, что управимся за час.

Трини кивнула, не отводя глаз от дороги, взвешивая услышанное. Наконец она высказала мучившие ее мысли вслух.

– Им ведь конец, да?

Роберто задумался.

– Вероятно.

Ответ ему не понравился, он подумал еще, но в итоге все равно ответил так же:

– Вероятно.

21

Первые пятнадцать минут прошли неплохо. Майк вроде бы присмирел и теперь просто сидел на полу между ячейками 231–232, остекленевшим взором глядя на металлическую дверь. В голове у него билась одна-единственная мысль: он должен попасть внутрь.

Мне нужно попасть внутрь, дверь закрыта, я должен попасть внутрь, дверь закрыта.

Что касается решения данной проблемы, его мышление сейчас работало далеко не на полную катушку, но старалось как могло и предложило несколько вариантов. Первая стратегия базировалась на отрывке песни, которую любил его отец и которая проигрывалась в глубинах подсознания – нечто о том, чтобы броситься на стену.

Однако метод оказался неэффективным.

Он, похоже, выбил плечо, ударившись о металл, и точно сломал два пальца, когда рухнул на бетонный пол. Мизинец правой руки торчал под таким углом, какого Майк никогда раньше не видел, но мужчина не придал этому особого значения.

Он вообще почти ни о чем не думал.

Должен попасть внутрь, дверь закрыта, попасть внутрь.

Стратегия номер два включала целенаправленный поток блевотины, на сей раз через щель приподнятой двери. Но саму идею затмевала боль в пальцах, сломанных, когда Наоми опустила на них дверь.

А стратегия номер три была, как говорится, еще в разработке.

Пока Майк ждал, когда она созреет, он сидел и таращился на рифленую поверхность невидящим взглядом. И помалкивал.

За дверью Кекс и Наоми чувствовали себя более комфортно, но не слишком уверенно. Ячейка, в которой они обрели убежище, оказалась удачным вариантом: ее арендаторы свезли сюда лишнюю мебель, когда купили себе дом поменьше. Может, они были уверены, что переезд будет временным и скоро они опять окажутся на высоте, и им снова понадобится все их добро. Лишние диваны и стулья хранились здесь уже несколько лет, но ничем не пахли, поскольку владельцы накрыли их силиконовыми пакетами. В одном из выходных отверстий имелся даже освежитель воздуха.

В итоге Наоми и Кекс накрыли два кресла дешевыми простынями и на всякий случай развернули их к двери (правда, передвинув как можно дальше от нее). Они уселись на креслах, поставили электрическую лампу (она, вообразите себе, работала) на коробку и взглянули друг на друга, пытаясь понять, как докатились до жизни такой.

Парень, ненавидевший молчание, как обычно, заговорил первым.

– Это, значит, и есть наш папочка.

– Пожалуйста, прекрати.

– Извини, мне как бы тяжело, ты понимаешь, заставить себя думать о чем-то другом. Как у такого вообще появился шанс с такой девушкой, как ты.

– Он же не всегда был таким, – ответила Наоми.

– Хм, ясно, такими ведь не рождаются. Но я имею в виду, что он и раньше был не идеален, верно?

– Думаю, ты прав.

– А ты… ну… ему вообще не пара.

– Спасибо.

Господи, когда же он замолчит.

– Да, кстати, она чудесный ребенок.

Упс.

Наоми посмотрела на Кекса и наклонила голову.

Как же он хотел в эту минуту забрать эти пять слов обратно, прежде чем они достигли ее ушей – и вернуться во времени назад всего лишь на три секунды. Но он не мог, а она услышала и поняла, что это значит.

Его ум лихорадочно перебирал варианты действий. Инстинкт подсказывал ему продолжать болтать, спрятать сказанное за потоком бессмысленных глупостей, чтобы она не заметила, забыла о том, что он не только знает, что у нее есть ребенок, но и видел его, о чем она до этого момента даже не подозревала.

Кекс был готов открыть пожарный шланг неловкой лжи, но что-то его остановило. Это была долгая и странная ночь, и Наоми была другой, и он подумал, что, наверное, его инстинкты всегда подводили его. Может, именно они стали причиной того, почему у него дерьмовая работа и нет хорошей девушки рядом.

Что, если ему хоть раз стоит сказать правду и принять реальность во всей красе? Может, и впрямь попробовать? А что? Вдруг он сможет говорить искренне, прямо, пусть и в ущерб себе. Он готов хоть в чем-то показать класс.

Что, если у него получится высказать вслух неуютную правду с теми же очарованием, легкостью, остроумием и стилем, с какими он обычно лгал.

Может, настал его час, и его признание, его откровенность покорят ее, а не отпугнут.

«Я следил за тобой… ехал до твоего дома однажды утром, я все испортил, прости».

Ну – или как-то так.

Телефон Наоми зажужжал. Она взяла его, посмотрела на номер и ответила:

– Алло.

Она помолчала, глядя на Кекса. Она продолжала небрежно болтать, но ее глаза пригвоздили его к креслу.

– Да. То же, что и десять минут назад. Нет, не пытался. Полагаю, да, мы не слышали, как он уходил. Да. Ок.

И отключилась.

– Она сказала что-то новое?

– Нет.

– А они скоро будут здесь? – Он преувеличенно внимательно проверял время на своем телефоне, благодарный за то, что они сменили тему.

Она забыла, да-да, конечно же! Он продолжал непринужденно болтать.

– После того, как мы тут заперлись, прошло минут сорок пять, да? Когда ты разговаривала с парнем, было где-то четыре и…

– Ты – тот парень, который пялился в телефон.

Она не забыла.

Он вздохнул.

– Прости меня, Наоми. Я делаю иногда очень глупые вещи. Я не хотел, я не мог…

– На парковке у дома, значит? Неделю назад. Ты тогда еще притворялся, что залипаешь в телефон.

– А ты меня видела?

– Разумеется. Ты мне еще до того, как все началось, показался знакомым, но я не могла понять, где встречала тебя раньше. Следовало догадаться, когда ты достал свой гаджет. Сейчас с такими мало кто ходит.

– Извини, я…

– Ты преследователь, Трэвис?

– Что? Нет, клянусь.

– Потому что это очень неприятно.

– Да. Прошу прощения. Раньше я никогда так не делал.

– Хотелось бы верить.

– Я просто хотел поговорить с тобой. А потом – вляпался в это и не знал, как выбраться. Извини.

Она посмотрела на него долгим взглядом, анализируя, оценивая, препарируя каждую мелочь, опираясь на выражение его лица. И наконец произнесла:

– Ок. Больше так не поступай.

И замолчала. Кекс был поражен. Он ожидал совсем другой реакции. У него камень с души свалился. Она честно, серьезно простила его, она не чувствовала к нему отвращения или чего-то подобного. Он сказал ей правду, и это сработало.

Он улыбнулся, и на минуту оба забыли о том, где находятся и что происходит.

А затем они услышали звук. Пока еще далекий, он был столь глубоким и низким, что вибрация чувствовалась сквозь бетонные стены и металл. Даже дверь подрагивала. Они оба посмотрели на нее – потом друг на друга. Неужели кавалерия и правда прибыла?

Кекс невольно вскочил с кресла.

– Они здесь!

Наоми покачала головой. Слишком рано.

– Вряд ли.

По другую сторону двери Майк тоже слышал звук. В коридоре он раздавался еще громче, эхом отражаясь от блочных стен. Глухой рокот усиливался. Майк не сомневался, что приближалось несколько автомобилей или другой техники.

А машины означают, что в них есть двуногие, которые вечно кучкуются вместе и постоянно куда-то перемещаются.

Это куда проще и приятнее, чем иметь дело с запертой металлической дверью, при одном взгляде на которую начинало ныть все тело.

Мне не нужно туда, я должен выйти к другим людям.

Он повернулся и зашагал по коридору в сторону источника шума.

У входа в здание, на парковке, по фасаду полоснул свет фар.

Их, надо сказать, оказалось девять – две от черного полутонного пикапа, и по одной от семи «Харлеев», которые и создавали весь этот грохот.

«Фэт Бой» Гриффина с прямым выхлопом был самым громким из них.

(Данный факт отметили бы даже друзья Гриффина.) Они сказали бы, что это уже слишком: «Слушай, чувак, в мире есть и другие люди».

Байк затормозил у дверей, хозяин слез с мотоцикла, повесил очки на руль и сплюнул на гравий.

Гриффин был пьян уже десять часов, что в выходные являлось его обычным состоянием. Но выкуренный косяк и полфунта говяжьего буррито, съеденного пару часов назад, привели к тому, что окружающее начало его подбешивать. Даже у такого жирдяя есть свои пределы. Вокруг крыльца ревели другие «Харлеи»: здесь были все – Седрик, Айронхэд, Вино, Куба, Мусор и Доктор Стивен Фридман.

Последний, как и Гриффин, являлся человеком, к которому невозможно приклеить дурацкое прозвище. Так и получилось.

Все в нем кричало о том, что он – Доктор Стивен Фридман, и таковым он им и остался – неплохой дантист, который любил гонять на мотоцикле в полном байкерском прикиде.

А из пикапа тем временем вылезли Коротышка и Рев. Большая часть прибывших находилась в той или иной степени опьянения, кроме Дока (он был в завязке целых восемнадцать месяцев), и Коротышки (она придерживалась философии straight edge[12]).

Ночь началась довольно невинно, в снятом Гриффином доме, скудно обставленном, с двумя спальнями в стиле ранчо, у Сидар Лейк, в самом конце тупика.

Соседи не жаловались на шум. Их жилища располагались далеко, им было плевать на Гриффина, а ему на них.

Поэтому его приятели знали: здесь можно нажираться, отрубаться, в общем, делать что хочешь.

Кроме того, Гриффин являлся счастливым обладателем сразу трех «Самсунгов» с 55-дюймовыми изогнутыми экранами, которые красовались в гостиной и в спальнях (с отдельным кабелем – у каждого, а это означало, что никому не приходилось драться из-за того, что смотреть).

Именно из-за телевизоров они и приехали на склад в четыре утра. После того, как «Самсунги» пять месяцев пылились в ячейке, Гриффин наконец-то продал половину из них. Задачка оказалась не из легких. Он усердно обрабатывал клиентов, но пока у него не вышли все скромные запасы пущенного по кругу кокса, народ не согласился дать ему по сотне баксов.

Теперь оставалось только взять технику и загрузить ее в тачку Рева.

Итак, каждому принадлежал один «Самсунг», хотя Мусор хапнул себе целых пять. Он хотел сдать их знакомому из отдела электроники в «Уолмарте», чтобы тот толкнул их на распродаже. Забавно.

Гриффин был уверен, что именно со склада в Топеке их сперли в первый раз. Но вопросов предпочитал не задавать.

Он еще в октябре согласился заняться краденым товаром, но уже горько пожалел об этом. В розницу телики продавали по семьсот девяносто девять долларов, ожидалось, что они произведут фурор, но на самом деле оказалось, что гребаный изогнутый экран никого не впечатляет.

Не важно, что это 4К, LED, или Ultra, или им подобное дерьмо: вы могли где угодно взять почти такой же телевизор за полцены с картинкой не хуже, чем у этих новинок. По условиям сделки выручку делили пополам, то есть той ночью за свои труды Гриффин получал всего лишь жалких шестьсот баксов. Чуть больше, чем аренда ячейки, где «Самсунги» пылились пять месяцев. По крайней мере, он избавится головной боли.

А сейчас он был злой как черт. За последний час он, должно быть, звонил мелкому ублюдку Кексу раз десять, сказать, что едет сюда с Серьезными Ребятами, и парню лучше свалить подальше и не видеть того, чего он видеть не должен. Но мелкий козел не отвечал. Впрочем, сообщение он получил: когда Гриффин остановился у двери, то заметил, что стойка регистрации пуста.

Однако, посмотрев на стену, он замер с ключом в руках. Его и без того выпученные глаза стали еще больше.

Там была дыра. Две, если точнее, здоровые, метра полтора.

Проломы в гипсокартоне.

Лысая голова Гриффина мгновенно стала пунцовой, к лицу прилила кровь.

– Что за фигня, урод, что за фигня, что за фигня?! – заорал он.

Он провел картой по считывателю, дверь открылась, и Гриффин ворвался внутрь.

Ссутулившись, как боксер перед ударом, он подбежал к столу, ошарашенно взирая на стену.

Айронхэд последовал за ним.

– Вау, что тут у вас происходит? Чем ты вообще здесь занимаешься?

– Я собираюсь порвать его, вот что! Что за фигню он устроил в том месте, где я делаю гребаный бизнес?

Седрику и Мусору все показалось забавным. Айронхэд перепрыгнул через ресепшен, заинтересованный мигающими огоньками.

– Ого, здесь куча всякой электроники и еще какого-то дерьма!

В помещение ввалился Стивен Фридман, трезвый и сочувствующий приятелю.

– У тебя, похоже, проблемы с персоналом, Дэррил.

Гриффин ненавидел Фридмана, в основном за то что только он называл его христианским именем.

Он вытащил телефон и ткнул толстым пальцем в экран, чтобы позвонить Кексу, но из фойе раздался нетерпеливый голос Рева:

– Мы идем или как?

Ладно, уродца он убьет позже.

– Да, сюда, – Гриффин зашагал ко входу в хранилища, снова вставил карту.

Ворота, жужжа, поднялись, и они отправились внутрь.

Пока они с шумом брели по коридору в глубину здания, Куба услышала что-то слева и обернулась.

Они свернули в другой коридор, и ей показалось, что она кого-то увидела. Явно не охранника, а одутловатого парня в тесных джинсах и рабочей рубашке, испачканной в чем-то зеленом и натянутой у пуговиц на животе, словно он недавно набрал вес, но не стал покупать новую одежду.

Он смотрел на их процессию, и до него еще оставалось метров тридцать.

Их глаза встретились, и она нашла его внешность приводящей в замешательство, лицо – таким же опухшим, как и остальное тело, а взгляд – чересчур напряженным.

Они таращились друг на друга пару секунд, а потом он проковылял мимо и скрылся за очередным углом.

Но, похоже, он двигался параллельно, причем в том же направлении, что и они, как будто преследовал их.

Куба – в ней не было ни грамма латиноамериканской крови, но она жить не могла без ропа вьеха[13] – удивилась.

Что этот странный чувак забыл в четыре утра на складе самообслуживания?

Она поспешила догнать остальных.

22

Трини выключила фары, когда они находились за половину квартала до складов, и бесшумно припарковалась на пригородной улице.

Роберто, который знал ее достаточно, чтобы не задавать вопросов, только если речь не шла о важном и срочном, очевидный вопрос все-таки задал.

– Куда мы идем?

Она заглушила двигатель, расстегнула сумочку и шарила в ней, пока не вытащила маленький круглый кожаный мешочек.

– За номером семь. – Она вылезла из салона, оглядела пустынную дорогу и направилась куда-то, стараясь не попадать под свет редких уличных фонарей.

Диаз выбрался наружу, осторожно закрыл дверцу и догнал Романо.

Он ничего не сказал, просто шел рядом, пока она считала дома. Свет везде был потушен, ни один нормальный человек не бодрствовал в такой час. Трини замерла перед милым двухэтажным коттеджем и прямо по газону ринулась к нему, но вовсе не к парадному крыльцу.

Очутившись на узком участке, отделяющем этот дом от соседнего, женщина опустилась на колени на бетонную плиту перед дверью и, положив рядом кожаный мешочек, развязала его.

– Посвети мне.

Роберто вытащил брелок с крошечным фонариком «Мэглайт», нагнулся и щелкнул кнопкой. Яркий луч озарил целый набор отмычек: штук шесть металлических инструментов разных форм и размеров.

– Ключи забыла? – прошептал он.

Трини не ответила. Чем меньше он знает, тем лучше, поэтому она предпочла промолчать. Она скользнула пальцами по торсионному гаечному ключу и «оффсету», осмотрела замок и выбрала L-образную насадку. Вставив ее в замок, она начала поворачивать, прислушиваясь.

Роберто огляделся вокруг и спросил ее с легким раздражением:

– У тебя точно не было плана получше?

– Тридцать лет работает, разве нет? – Она продолжала вертеть отмычкой в замке, но ничего не добилась, вытащила ее и вставила «оффсет» с бриллиантовой огранкой наконечника. – Единственный геморрой был с переездом. Полтора месяца пришлось изощренно врать, чтобы убедить их позволить уложить в подвале мои… Готово!

Замок лязгнул. Трини аккуратно повернула его отмычкой. Дверь приоткрылась.

Романо спрятала инструменты, быстро завязала мешочек и, выпрямившись, сунула его сзади за пояс. Взглянула на Роберто, ожидая благодарности, но, ничего не услышав, пожала плечами. Некоторым никогда не угодишь.

Трини ступила внутрь, Диаз – за ней.

Они очутились на просторной кухне. Наверное, дом принадлежал большой семье. Даже в темноте было видно стол, заставленный бутылками с оливковым маслом, специями, недочитанными книгами, тетрадками и разным пластиковым мусором.

Романо кивнула, и Роберто последовал за ней.

Трини остановилась у стены, на которой висела доска с детскими рисунками, лентами, планами и записками. Женщина нашарила скрытую ручку, повернула ее и отворила дверь.

– Не посветишь?

Роберто направил свет своего маленького «Мэглайт» куда-то вперед и увидел лестницу, ведущую в подвал. Они спустились вниз. Диаз освещал Трини дорогу, пока они шли мимо видавшего виды дивана, навсегда разложенного сломанного шезлонга и бильярдного стола – к другой двери в дальнем конце помещения.

За ней оказалась недоделанная кладовка.

Диаз решил, что семья жила в этом доме довольно давно, да и детей у них, похоже, несколько, причем самого разного возраста, поскольку тут хранилась куча вещей: от самокатов Big Wheel до старых лыж.

Задняя часть кладовой была прикрыта занавеской, Трини решительно откинула ее.

Все здесь валялось вперемешку. Детского хлама уже не было, только ящики и чехлы, громоздящиеся друг на друга, и не вызывающие сентиментальных воспоминаний сувениры вроде чемоданов и снегоочистителя. Между коробками вилась «тропа», самое то, чтобы встать и с упоением хомяка складывать сюда вещи.

– Дай-ка фонарик, – сказала Трини.

Роберто отдал ей его, и она боком протиснулась между коробками к самому дальнему концу, где высился контейнер, запертый в трех местах.

Романо вытащила отмычки, вручила фонарик Диазу, открыла замки и подняла крышку. Внутри оказался деревянный лоток с множеством отделений всех форм и размеров, наполненных цветными кусочками бумаги. Сначала Роберто подумал, что это деньги – может, Трини хранит здесь заначку, – но при более близком осмотре выяснилось, что для купюр они слишком маленькие и квадратные.

Женщина затаила дыхание, словно забыв, что лежало в контейнере, направила луч фонаря прямо на себя.

Она улыбалась счастливо, как шестилетний ребенок.

– Моя коллекция! – Трини нежно водила пальцами по рядам аккуратно уложенных марок, отсортированных по стране и континенту, каждая приклеена на кусочек жесткого картона с подписанной, но уже полустертой информацией о дате и происхождении. Она зачарованно подняла одну из них. – Кампучия! Она очень редкая!

– Может, в другой раз?

– Извини. Я просто забыла, что они тут хранятся.

Трини вытянула руки и обхватила края деревянного ящика. Немного повернув, она подняла его, вытащив лоток так, как вы снимаете крышку сундука.

Она развернулась, нашла на полу свободное место и поставила его туда. Роберто снова посветил внутрь. Под лотком оказалась очередная гора разного мусора, и он начал вытаскивать его. К нему присоединилась бывшая напарница, вынула остальное, и наконец они увидели то, за чем пришли.

Вещь была большой и напоминала вертикально срезанный бочонок для воды. Плоская часть усеяна зажимами, стяжками и скобами, прикрепленными к бочонку тремя-четырьмя кожаными ремешками. Он выглядел легким, но с таким размером вряд ли им был.

Помещался «бочонок» в брезентовом рюкзаке с твердым дном.

Именно таким Роберто помнил его тридцать лет назад, хотя почему-то подумал, что он должен выглядеть иначе.

– Такой старый!

Трини пожала плечами.

– Мы тоже не молодеем. Но, как и мы, он до сих пор в строю.

Это правда, но у них были человеческие тела, для которых нормально дряхлеть и время от времени барахлить, а штуковина была Т-41 Cloudburst – портативной ядерной бомбой с возможностью выбора мощности.

Если тела Трини и Роберто сломаются, они умрут и кто-то, может, даже всплакнет по данному поводу. А если сломается Т-41, умрут все в радиусе пятнадцати километров.

Т-41 был продуктом испытаний Операции Nougat в начале шестидесятых, после того, как Эйзенхауэр одобрил идею портативного ядерного оружия. Последующие улучшенные модели применялись во второй половине двадцатого века, большинство из них – в горячих точках Западной Европы, но в основном проект предназначался для предотвращения вторжения русских. Туда, где в них нуждались, их доставляли Green Light Teams – элитные отряды солдат, специально обученных обращению и активации портативных атомных бомб. Устройства были спроектированы таким образом, чтобы их могли переносить за линию фронта противника один-два человека.

Бомбы, конечно же, снабдили таймерами и радиодетонаторами, а использовались они для подрыва стратегически важных объектов вроде мостов, складов боеприпасов или танковых баз.

Их также можно перемещать на парашюте, по воде или закапывать на глубину до шести метров, хотя при этом детонация была менее надежной, чем в сопровождении техника.

Т-41, как и многие устройства из серии W54 (сюда входят специальные атомные боеприпасы) – можно отрегулировать от минимальной мощности в десять тонн до максимальной в килотонну, чего вполне достаточно, чтобы стереть с лица земли пару городских кварталов или даже небольшую страну вроде Лихтенштейна. Безопасный отход группам Green Light никто не гарантировал, и солдаты, которых набирали в мини-группы, должны были иметь в виду, что любая миссия может оказаться последней.

Данный конкретный Т-41 создали и задействовали в тысяча девятьсот семьдесять первом году для использования в так называемом Фульдском коридоре в Западной Германии. Стратегически важный объект представлял собой две низменности между горными массивами, через которые опасались вторжения советских танков в долину Рейна и в Западную Европу. Во избежание затяжного танкового боя было решено разместить там Т-41, которая в случае угрозы направленным взрывом уничтожила бы технику противника. Многие в Пентагоне в те ранние годы считали ядерное оружие просто более массивной и эффективной версией обычных бомб.

Однако в восемьдесят восьмом атмосфера изменилась, договор о ликвидации ракет вступил в силу, и последние триста переносных бомб изъяли из Западной Европы, списали и демонтировали.

Все, кроме этой. Поскольку три года после подтвержденного успеха бомбардировки Кивиркурры Роберто, Трини, Гордон Грей и кое-кто еще безуспешно пытались убедить вышестоящих в необходимости разработать план действий на случай, если Cordyceps novus вдруг освободится из своей подземной тюрьмы в шахтах Атчисона. Склады идеально подходили для направленного подрыва ядерного устройства, говорили они. Если все правильно спланировать и разместить, то человеческие потери можно свести к минимуму. Разумеется, даже подземный ядерный взрыв скрыть не получится, но в конце концов это же аварийный сценарий, к которому, вероятно, никогда не прибегнут. Но разве не стоит подготовиться и к нему?

Их предложение отклоняли всякий раз, поэтому группа решила взять дело в свои руки. В процессе разоружения Западной Европы они подделали отчеты о перемещении в рамках координирования ликвидации оружия, и тридцать лет спустя, вот оно. Экстренный план, в ящике, в подвале, под коллекцией марок Трини.

Начав вытаскивать штуковину из контейнера, Роберто вдруг почувствовал резкую боль в спине. Он тотчас остановился – потише, идиот! – выпрямился и поднял бомбу. Т-41 весила двадцать пять килограммов, побольше, чем он ожидал и чем помнил.

Диаз поставил ее на край ящика и посмотрел на Трини.

– Не подержишь ее немного?

Романо так и сделала. Роберто отвернулся, присел на корточки. Продев руки в ремни, он затянул их так сильно, как мог, выдохнул и встал. Теперь штуковина билась о его бедра. Она была тяжелой, да и он уже не молод.

– Ок, пошли.

Она посветила на него фонариком и засмеялась.

– Что?

– Ничего. Опять мы вляпались в какое-то дерьмо.

– Так на пенсии еще интереснее, – заметил он. – После вас, леди.

Они отправились в обратный путь вокруг бильярдного стола, мимо сломанного шезлонга и к лестнице, ведущей вверх.

Трини поставила ногу на четвертую ступеньку, а Роберто всего на первую, когда внезапно в подвале вспыхнул свет.

Они застыли, на мгновение ослепленные, одновременно сощурили глаза и наконец различили силуэт человека наверху, в боксерах и футболке «Канзас-Сити Чифс».

Он направлял на них дробовик.

В голове Роберто пронеслось несколько вариантов развития событий, но не подходил ни один, особенно с таким холодильником на спине и в таком вот положении: позади Трини, на лестнице, лицом к лицу с вооруженным типом.

Впервые за долгое время Диаз проверил все свои инстинкты, опыт и разум и остался ни с чем.

– Ого, – произнес он.

Мужчина вздохнул. Он опустил ружье, глядя на Трини.

– Мам, это ты?

Она улыбнулась.

– Привет, милый. А ты растолстел.

И правда, Роберто заметил, что футболка сына Трини натянулась на животе.

Мужчина спустился на несколько ступеней вниз и прошептал:

– Что ты делаешь?

Трини продолжила подниматься, и Роберто последовал за ней.

– Забираю кое-что, – ответила она. – Через пять секунд нас тут не будет.

Вспомнив, что она не одна, Романо обернулась:

– Извини. Энтони, это мой друг Роберто.

Диаз протянул мимо Трини руку:

– Мы встречались. Думаю, тебе тогда было года три.

Энтони механически пожал ее.

– Ага-ага.

И снова обратился к матери.

– Джанет тебя убьет. Да и меня тоже.

Трини провела по губам так, как будто застегивала молнию: дескать, молчи, и ткнула пальцем вверх.

Энтони кивнул и начал подниматься по лестнице, чтобы не мешать им.

Он не мог помочь, хотя видел огромную армейскую штуковину, висящую на спине Роберто, поэтому отвел глаза и устремил взор в другую сторону.

Пройдя к кухонной двери, он, не говоря ни слова, распахнул ее перед Трини и Диазом.

– Может, на День благодарения? – произнесла Романо.

– Хорошо бы. Я постараюсь.

– Люблю тебя, милый.

– Я тоже тебя люблю, мам.

Дверь тихо закрылась.

Пока они шагали по лужайке, Роберто произнес:

– А он здорово вырос.

– Да. Славный мальчик.

Диаз посмотрел на нее.

– Я тут подумал…

– Да?

– Про то место, где ты хранила ее.

– А что с ним не так?

– Гм… дети?

Она закатила глаза.

– Ой, перестань! Не похоже, что они знают, как активировать ее. Господи, ты слишком осторожен.

Спорить бесполезно. Такова Трини. Ее не переделаешь.

И ему это в ней нравилось.

Десять минут спустя они припарковались у ее дома.

Трини сделала свою работу.

Теперь Роберто сидел на сиденье водителя, а рюкзак с номером семь лежал в багажнике.

Они приедут в пункт назначения через тридцать две минуты.

Трини показывала дорогу.

– Направо, потом второй поворот налево, и до съезда еще километр. И прямо по шоссе 73.

– Как далеко отсюда до Атчисона?

– Минут двадцать пять. Уверен, что не хочешь, чтобы я, – она хрипло закашлялась.

Роберто посмотрел на напарницу. Ночь оказалась для нее изнурительной, и оба знали, что ей не стоило ехать с ним.

– Я справлюсь, – сказал он. – А ты все еще хороша.

Она снова закурила.

– Ты ведь сумеешь вытащить тех двоих?

Он подумал.

– Если получится.

– Попробуй, хорошо?

Роберто покосился на нее.

– На закате жизни ты становишься мягче.

Трини улыбнулась.

– Солнце уже село, красавчик. И теперь повсюду сидят светлячки, – она затянулась и выпустила облачко дыма, которое заклубилось вокруг ее головы.

Роберто положил руку ей на плечо. Она благодарно склонила голову.

– Звони в любое время, когда захочешь, – сказал он, – я готов выслушать самую дурацкую чушь.

Она улыбнулась еще раз.

– Было бы чудесно.

23

Мэри Руни уснула на кушетке в своей ячейке SB-211 примерно час назад и проспала бы всю ночь, если бы не выстрелы Майка.

Не в первый раз она отдыхала тут, на самом деле, как она позднее поняла, хорошо высыпаться она могла только на складе, а точнее, в своем частном старом добром хранилище.

Началось все с того, что, приходя сюда, она ложилась чуть-чуть вздремнуть, только чтобы провести какое-то время наедине с воспоминаниями. А потом она перетащила сюда свою кушетку, и в ячейке стало весьма и весьма уютно.

Задремывала она все чаще, и сон становился все дольше. Где еще она могла почувствовать себя столь спокойно? Ее окружали вещи любимых ею людей, и она ощущала себя в полной безопасности.

Нет, дома она не могла бы себе этого позволить, опрометчиво взяв по настоянию детей квартирантку, чтобы «не чувствовать одиночества». Вот и сегодня Мэри пришла сюда с последними вещицами Тома – парой обувных коробок, наполненных его сувенирами и похвальными сертификатами, которые хранились еще с армии.

Пока она раскладывала все по коробкам, дорога воспоминаний оказалась слишком утомительной, потому она прилегла и задремала.

Теперь от сна не осталось и следа. Первый выстрел из пушки двадцать второго калибра сделал свое дело. Эхо на складе было отменное, а звук выстрела ни с чем не перепутаешь.

Мэри резко села, а следующие шесть выстрелов ответили на ее вопрос: Не приснилось ли мне это? Нет. Кто-то палил из ружья, где-то повыше.

Кому придет в голову грабить склад глубокой ночью, и зачем для этого надо убивать людей? Что за бессмыслица?

А может, сюда проник один из тех сумасшедших стрелков, о которых постоянно говорят по телевизору, но тут смысла было еще меньше – разве они не стараются убить максимальное количество людей? А здесь она редко видела хотя бы двух человек одновременно.

Мэри неподвижно сидела еще минут пятнадцать, не решаясь выйти из запертой ячейки, но и заснуть снова ей не удалось.

Когда раздался рев мотоциклов и гул голосов, она начала придумывать план. Сидеть в убежище до тех пор, пока ситуация не разрешится, было, наверное, лучшей идеей, но вдруг кому-то надо помочь?

И как она должна поступить? Надо бы спросить у Тома.

Она посмотрела на вещи мужа, аккуратно уложенные на стеллажах, которые она заказала на Amazon и собрала своими руками. И попыталась встать на место Тома.

Он точно бы сделал что-нибудь.

24

Недалеко от нее Кекс и Наоми тоже думали над своим планом.

Внезапно снаружи взревели «Харлеи», потом они услышали звук шагов Майка, когда он направился по коридору, тоже, очевидно, привлеченный шумом.

Кекс пришел к выводу, что бывший Наоми делал это против своей воли.

– Он, похоже, зомби.

Наоми возразила.

– Ок, начнем с того, что зомби – это сказки.

– Нет, они существуют. На сто процентов.

– Нет, Трэвис. Ты слишком много смотришь телик. Всякие монстры есть только в кино.

– Да, и я хочу заметить, что есть отличные фильмы. Зомби абсолютно реальны, ты же слышала про то, что творится на Гаити, да? Когда из мертвецов делают рабов с помощью магии. Не могу поверить, что ты не знаешь такого! А еще хочешь быть ветеринаром.

Она уставилась на Кекса.

– Ты что, и правда веришь, что кто-то на складе занялся гаитянской магией?

– Что? Нет, конечно. Я же не полный идиот, – парень начинал терять терпение.

– Так о чем ты?

– В общем, это дерьмо типа зомби, а не настоящие ожившие мертвяки, которым в Канзасе взяться как бы неоткуда, правильно? Короче, в реальности есть мы, а еще здесь растущий зеленый грибок, Крысиный король, взрывающийся олень и чувак, который хотел залезть тебе в рот. – Он сделал неопределенный жест в подтверждение своих слов.

– Правильно. А дальше?

– Эта штука – чем бы ни была – она распространяется. Называй ее как тебе угодно, но сейчас она находится на складе и мечтает выбраться отсюда в большой мир. А что мы можем поделать в такой ситуации? Представь, что двадцать лет спустя мы с тобой сидим у камина и наши внуки спрашивают нас, что мы сделали во время последней великой войны с зомби. И что мы им ответим? – Наоми попыталась прервать Кекса, но он поднял руку, останавливая ее, и продолжил: – Да, с внуками что-то не сходится, поэтому даже не начинай.

Она и не собиралась, и просто хотела заметить, что он слишком увлекся и перешел на личное. Но к делу это не относилось и по-своему оказалось мило, поэтому она промолчала.

– Мы должны выбраться отсюда и остановить чувака-зомби, пока он не залез в рот еще кому-нибудь.

– А зачем? Тот мужчина по телефону сказал, что будет здесь через двадцать минут.

– Допустим, но кто он такой? – выпалил Кекс. – Тип, который болтает без толку? А та дамочка в Форт Бельвуар, которая сбросила тебя, чтобы ты перезвонила ей на мобильный? С чего бы ей так делать? А я тебе скажу, зачем: они гребаные любители и напуганы не меньше нас. Я не знаю почему, но так и есть. Вот если бы ты звякнула полковнику Дику Стилу, и он заявил бы, что скоро здесь будет с полдюжины «Сикорских», вооруженных ракетами, у которых из динамиков несется песня «Don’t Fear the Reaper», то я, может, спокойно сидел бы тут и не шевелился. Но сейчас я не уверен, что у нас есть время дожидаться парочки фрилансеров, и не факт, что нас не сожрут прежде, чем они выйдут из машины. Мы должны выйти наружу и действовать.

Спор продолжался еще пару минут. Парень прочел сообщение Гриффина и понял, что он приехал со своими дружками забрать краденые телевизоры.

Это все была вина Кекса, поскольку он не хотел нарушать правила – очередной пример сделать что-то правильно и получить потом по черепушке.

В итоге они с Наоми решили, что пусть Гриффин с приятелями – те еще уроды, но, как-никак, они тоже люди и не заслуживают подобной участи.

Или, в крайнем случае, пусть не разносят зеленую заразу по миру, выйдя отсюда.

Поэтому логичнее сначала связаться с Гриффином.

Кекс нажал «Перезвонить» и принялся ждать.

Наконец босс ответил. Он начал говорить еще до того, как поднес телефон ко рту, поэтому фраза началась с середины:

– … ты, ублюдок, ты сбрасываешь меня, я уволю тебя, ты думаешь, что это гребаная игра, я обещаю тебе… – а затем раздались гудки.

Парень изумленно посмотрел на телефон.

– Однако.

– Что?

– Вот урод. Меня всегда это бесило.

– Он отключился?

Кекс кивнул и набрал номер снова. На сей раз звонок перебросили на голосовую почту.

– Но надо признаться, ничего необычного я не услышал, – пробормотал парень.

– Судя по голосу, он в порядке?

– Ну, вещал он как последний придурок, значит, с ним пока ничего плохого не произошло. Нам нужно добраться до него раньше твоего дружка.

– Он мне не друг, – возмутилась Наоми.

– Не важно. Парень, который сделал тебе ребенка. Давай остановим его.

Кекс направился к двери и вынул удерживающий болт с одного конца. Наоми взялась за другой, еще продолжая сомневаться.

– Но у него пистолет.

– Двадцать второй калибр. Да, и та зеленая слизь тоже может отправить тебя на тот свет, но в магазине только десять патронов, и думаю, они уже закончились.

– Откуда тебе известно?

– Так пока мы сидели здесь последние пятнадцать минут, я их посчитал. Один в коридоре, когда мы убегали. Три за дверью, когда я прокатился под ней. И еще шесть он высадил в дверь, когда понял, что она закрыта. Тут и следы остались.

Она посмотрела вверх и действительно обнаружила шесть вмятин на участке метра полтора на металлической поверхности.

Это ее впечатлило.

Кекс продолжил:

– Застрелить нас у него не получится. Он может только сблевать на нас или взорваться, но мы будем держаться подальше. Ладно, мы найдем Гриффина и остальных, объясним им ситуацию и будем держать папочку…

– Хватит, прошу тебя.

– А потом подождем кавалерию. Если они нам помогут, тогда бум! – и мы спасем мир. Или как минимум восточный Канзас. – Он перевел дух. Когда у хорошего продавца есть туз в рукаве, он всегда приберегает его напоследок. Кекс сообразил, что у него есть такой козырь, поэтому он выдержал должную паузу и выложил его на стол. – И твою дочь тоже.

Наоми была глубоко тронута.

И он перешел к кульминации. Данная часть значила для него гораздо больше, чем все остальное. Тем не менее важности ее он почти не осознавал, пока не произнес всю речь до конца. Только сейчас он понял, почему был так настойчив и ратовал за то, чтобы открыть дверь и рисковать своей жизнью без особой необходимости. В этот момент за него говорило сердце.

– Слушай, я в курсе, что мы оба вкалываем на паршивой работе, но меня наняли сразу после того, как я вышел из тюрьмы, и никто другой бы на это не согласился. Поэтому я должен позаботиться о складе и хоть раз в жизни не облажаться. Я ведь вроде прав, да? Поэтому это моя проблема, и тебе не нужно идти со мной. Ты будешь здесь, а когда все уладится, я вернусь и заберу тебя.

Наоми покачала головой.

Забавно. Некоторые становятся лучше, если к ним присмотреться. Он уж точно.

Она вынула болт с другой стороны двери, вместе они приподняли ее и осторожно выглянули в коридор.

Кекс убедился, что в одном он действительно не ошибся – пистолет лежал на полу, там, где Майк его оставил. Они успели сделать три или четыре шага, когда у Наоми зажужжал телефон.

Она жестом велела парню остановиться и прошептала:

– Он еще здесь.

Звонила Эбигейл, истекли следующие десять минут.

– Хорошо. Просто проверяю. У вас без изменений?

Наоми чуть помедлила.

– Не совсем.

– Что такое?

– Мы вышли в коридор.

Эбигейл вздохнула.

– Но зачем?

– Тут есть другие люди. Мы должны предупредить их.

– Сколько их?

– Понятия не имею. Перезвоните мне.

Наоми отключилась и посмотрела на Кекса.

– Ей это не понравилось.

Парень пожал плечами.

– А кому бы понравилось?

И тогда пошел отсчет.

Последние тридцать четыре минуты

25

Погрузка коробок с «Самсунгами» пока шла неплохо, хотя и дольше, чем хотел Гриффин. Все затянулось из-за переговоров. После того, как он наконец уломал придурков, жадный дебил Айронхэд в последнюю минуту захотел сбить цену до семидесяти пяти. И нет чтобы вести переговоры тихо, в сторонке, – нет, все это слышали и, конечно, захотели того же.

Торговаться Айронхэд умел: называли его так не только из-за байка. Он работал продажником в IRT, и дипломатия была его второй натурой. Поэтому он подождал, пока ребята соберутся в ячейке, и ему хватило одного взгляда на излишки, чтобы припереть Гриффина к стене.

Они поторговались некоторое время, но голова у Гриффина уже раскалывалась, и идея, что они уйдут отсюда, оставив товар на складе, была невыносимой. Поэтому они сошлись на семидесяти пяти, и общая сумма за ночь вместо шестисот снизилась до четырехсот пятидесяти долларов, но выбора у него теперь не оставалось.

Телевизоры были тяжелые, неудобные, поэтому носили их по двое. Седрик и Вино взяли первый, Куба и Мусор – второй, Коротышка и Рев – третий, а Гриффин и доктор Фридман сделали две ходки. Айронхэд каким-то чудом избавился от обязанностей по переноске «Самсунгов». Он просто наблюдал за ребятами, дымя электронной сигаретой и привалившись к стене.

А затем в проходе появился Майк.

Он стоял довольно долго, шумно и тяжело дыша. Уставился на Айронхэда, который тоже посмотрел на него.

– А тебе чего надо?

Майк не ответил.

Айронхэд выдохнул облачко дыма.

– Я задал вопрос, урод.

Мужчина по-прежнему не отвечал, и Айронхэд шагнул вперед.

– Чувак, у тебя серьезные проблемы. Тебе ничего видеть не стоило, поэтому ты либо сваливаешь отсюда прямо сейчас, в эту гребаную секунду, либо я разобью твою башку. Ясно?

Майк отвернулся и посмотрел в другую сторону, но вовсе не потому, что так сказал Айронхэд: он услышал голоса. Седрик, Вино, Куба и Мусор шли за остальными коробками.

Они заметили Снайдера, но он быстро попятился, уступая им дорогу. Айронхэд решил, что запугал психопата как следует.

– Вот и хорошо, – сказал он Майку.

Куба посмотрела через плечо и узнала того самого странного парня, который как будто преследовал их еще в коридоре.

Его рубашка натянулась еще сильнее, две пуговицы слетели с раздувшегося живота, а еще три грозились оторваться в любую секунду.

– Чего ему надо? – спросила она. – Я видела его раньше.

– Без понятия. Да забей. Продолжайте грузить, а то мы тут до утра проторчим.

Седрик был сыт по горло командирскими замашками Айронхэда и не выдержал.

– Может, ты возьмешь хоть один, ленивый кусок дерьма?

– Эй, я координирую. А вообще мог бы спасибо сказать. Я сэкономил вам двадцать пять баксов, и надо было взять их с тебя комиссионными.

Вдруг откуда-то они услышали вопли.

Кричали двое, они посмотрели налево, потом направо, но никого так и не увидели. Айронхэд затянулся.

– Поторапливаемся. Берите коробки, ну же, и валим отсюда.

Рядом раздался странный треск, словно рвали лист бумаги, и все одновременно повернулись в сторону зкука.

Сзади опять стоял Майк. Трещал его живот: он раздулся, выйдя за пределы естественной эластичности и наконец превратился в свободно колышущуюся массу вязкого студня.

Жить Майку оставалось не больше минуты.

У всех отвисли челюсти, но только Айронхэд смог выдавить:

– Что за…

Закончить он не успел, поскольку живот Майка взорвался изнутри, и его содержимое выбросило наружу через глотку, в рот и в воздух со скоростью тридцать километров в час. Немного для автомобиля, но для блевотины супербыстро, и менее чем за секунду все оказались испачканы в ней. Отреагировать, собственно, никто и не успел бы. Они закричали, отшатнулись назад, а Снайдер, потянувшись вверх, захлопнул дверь и сунул замок в щель – он не знал точно, зачем, но он сделал еще не все и не хотел, чтобы кто-то мешался под ногами.

Эволюционировавший Cordyceps novus внутри Майка время даром не терял и пришел к выводу, что эффективнее не взрывать носителя сразу, при первой же возможности. Рвота оказалась весьма эффективным способом распространения грибковой массы плюс тело носителя могло функционировать на протяжении еще минуты.

Cordyceps novus был отличным студентом. Он учился.

Из ячейки Майк слышал крики, но сделать байкеры ничего не могли. Им просто следовало посидеть взаперти пару минут.

Плоть Снайдера пожирала себя, и он должен был убедиться, что то немногое, что у него еще сохранилось, послужит поставленной перед ним цели.

Другие люди.

Он повернулся в ту сторону, откуда услышал крики.

За пару минут до взрыва Наоми и Кекс выбрались в коридор.

Молодая женщина ответила на звонок Эбигейл, и они продолжили идти. Телефон заверещал снова, но теперь Наоми проигнорировала его и переадресовала на голосовую почту.

Впереди кто-то кричал.

Кекс выглянул из-за угла и стал изучать соседний коридор, где, как он знал, Гриффин хранит краденые телевизоры.

Ячейка находилась метрах в пятидесяти, а ее дверь оказалась приподнята. В проходе застыл Майк, уставившись внутрь, а в нише маячили какие-то силуэты.

Вроде бы там четыре или пять человек, сообразил Кекс. Они были заняты чем-то, но, черт возьми, не обращали на Майка внимания. Зря они так.

Наоми подбежала к своему спутнику и тоже выглянула из-за угла, ну а Майка начало тошнить.

Кекс и Наоми одновременно закричали несчастным ублюдкам внутри, чтобы те поскорее проваливали и бежали, спасались, но было уже поздно.

Теперь они стояли и бессильно наблюдали: Майк опустошил содержимое своего искореженного желудка, и теперь грибок заполнял ячейку.

Потом Снайдер опустил дверь и обернулся.

Какое-то мгновение он просто таращился на Кекса и Наоми, после чего ринулся по направлению к ним.

Глядя на распадающееся тело мужчины, было трудно поверить, что он способен на такое, однако он резво бежал трусцой, правда, порой приволакивая ноги.

Расстояние сокращалось. Еще полминуты, и все будет кончено.

Внезапно Трэвис с сожалением понял, что в его прекрасном героическом плане практически нет реальных идей. Выйти из ячейки, помочь другим, спасти мир?

Как-то все получилось паршиво. В общем, этот жалкий мысленный лепет даже не заслуживал того, чтобы называться планом.

Кекс убедил Наоми, во всех отношениях достойную женщину и прекрасную мать, которая действительно что-то значила на этой земле, покинуть убежище и подвергнуть себя опасности без конкретной стратегии, и никого нет рядом, кроме него, Мистера Дурня, чтобы защитить ее.

И вдруг он услышал в голове голос своего отца, говорящего своему сыну-идиоту то же самое, что повторял последние пятнадцать лет.

«Если бы у тебя не было дерьма вместо мозгов, значит, у тебя и вовсе не было бы мозгов».

Майк был всего в секунде от них, и Кекс пригнулся, чтобы броситься на него и, по крайней мере, позволить Наоми убежать. Он напряг ноги, готовый ринуться вперед.

А молодая женщина услышала выстрелы: они прогремели как раз в полуметре от ее левого уха. Грохот был такой, что перепонка левого уха чуть не лопнула, а на правое она почти оглохла.

Glock 21SF 45 Automatic находился на вооружении дорожного патруля Канзаса с две тысячи девятого года. Никто не знал, зачем ребятам такая огневая мощь, но последними в эту ночь, кто мог бы пожаловаться на нее, были Кекс и Наоми.

Шесть пуль сорок пятого калибра просвистели над плечом Трэвиса, и ударили в грудь Майку с такой силой, что сбили его с ног, отбросили назад, и он рухнул на бетонный пол уже мертвым.

Его буквально пронизанное грибком тело практически разлетелось на части.

Наоми, полностью оглохшая на левое ухо и поглощенная звоном в правом, повернулась и обнаружила женщину, сжимающую в руках дымящийся пистолет.

Кекс встал, глядя на незнакомку круглыми от удивления глазами.

– Миссис Руни?!

Та опустила табельное оружие покойного мужа, о котором сообщила как об утерянном, вместо того чтобы вернуть после его смерти, то самое, которое принесла сегодня в коробке из-под обуви.

Она отвернулась от изувеченных останков Майка и посмотрела на молодых людей.

– Парень просто был не прав.

Эхо выстрелов еще отдавалось в коридоре, когда Коротышка и Рев, не думая ни секунды, прыгнули в пикап. Ситуация была не из тех, когда ты захочешь пойти и проверить обстановку. Шесть пушечных выстрелов, прямо скажем, звучат из полуавтоматического оружия где-то метрах в тридцати впереди, пока ты грузишь краденый товар глубокой ночью. Разумеется, ты сразу же свалишь как можно скорее.

Итак, Коротышка дала задний ход, нажав на газ с такой силой, что гравий дождем полетел из-под колес, оставляя царапины на боковом стекле. Она выкрутила руль, машину занесло почти на сто восемьдесят градусов, и автомобиль умчался прочь.

Гриффин и доктор Фридман были, однако, не в такой выгодной позиции. Они шагали к ячейке за очередным телевизором, когда услышали выстрелы. Док пригнулся и закрыл уши руками – биологически бесполезная реакция, и в этом положении он смахивал на утку – легкая добыча посреди коридора, – но в стоматологическом институте студентов не учили реагировать на подобные ситуации.

С Гриффином все было по-другому. Он сто раз проигрывал подобный сценарий в скачанной из Интернета модификации Half-Life 2: School Shooter. North American Tour 2012. Он отреагировал инстинктивно и весело, распластавшись по стене, одновременно доставая из плечевой кобуры под курткой Smith & Wesson M&P 40C. Еще до того как стихли выстрелы, он осмотрелся, влево-вправо-влево, заметил, что в коридоре никого, кроме доктора Фридмана.

Гриффин шагнул вперед, схватил дантиста за воротник и прижал к стене.

Тот в ужасе уставился на него и спросил дрожащим шепотом:

– Что тут происходит?

– Active Shooter[14], – ответил Гриффин.

Ему давно не было так хорошо.

26

Роберто ехал уже по шоссе 73, в двенадцати километрах от Атчисона, когда раздался звонок от Эбигейл. Его телефон еще был в сумке, поэтому он оставил ноутбук открытым на пассажирском сиденье, поддерживая соединение с Интернетом с помощью карточки AT&T. Он вставил в ухо гарнитуру, нажал пробел для ответа и слушал, пока она рассказывала последние новости.

Сначала он подумал, что не расслышал.

– Они вышли? В каком смысле?

– Они покинули ячейку.

– А какого черта?

– Она сказала, что в здании есть другие люди и их нужно предупредить.

– Как благородно с ее стороны. И сколько их?

– Она не уточнила.

– Ты можешь перезвонить ей?

– Я пробовала уже четыре раза. Не отвечает.

– И как долго все это происходит?

– Меньше двух минут.

– А что с другим человеком? – спросил он. – Зараженным за дверью.

– Про него она не говорила.

– И ты не спросила?

– Разговор оказался очень коротким. Потом она сбросила. Вы знаете столько же, сколько и я.

– Ок, – произнес Роберто, подумав. – Ок, ок, ок. – Он повторил все, что она сообщила, поскольку так его учили сорок лет назад. – Наоми заявила, что она вместе со своим знакомым выбралась из ячейки, потому что они слышали, как приехали другие люди. Сколько, она не сказала. С того момента ты с ней не связывалась. Это случилось около двух минут назад. Правильно?

– Да, сэр.

– Тебе известны их полные имена?

– Да, сэр.

Роберто размышлял. Оценка ущерба, убывающая доходность, уменьшение отдачи, риск против награды, разбор поганой ситуации и выбор наименее поганого варианта действий. Была у него кое-какая идея, но это значило расширить круг участников, и ночь должна быть безоблачной.

Он опустил стекло и, высунув голову наружу, уставился на небо. Чистое, безоблачное, усеянное звездами до самого горизонта.

Хоть с погодой повезло.

– Похоже, мне понадобится поддержка с воздуха, – произнес он в телефон.

На другом конце наступило молчание.

– Не думаю, что это возможно.

– Ошибаешься, Эбигейл. Просто некоторые вещи доступнее, чем другие.

– У меня даже ресурсов таких нет.

– Я и так знаю, какие ресурсы у тебя есть, а каких нет. – Он не хотел задеть ее, поэтому смяг-чил тон.

Сейчас она являлась его единственным союзником, и он не мог позволить себе ее потерять.

– Вы хотите разведывательный спутник, – выпалила она так, как другой произнес бы «Ты хочешь миллиард долларов».

– Мне нужен Global Hawk[15] – причем висящий в трех километрах над головой, но с авиабазы «Эдвардс» мы вовремя его не получим. В общем, сгодится и KeyHole[16]. Достаточно будет перенаправить его к нам минут на десять.

– Понадобится одобрение генерального прокурора.

– В обычной ситуации, да. Но мы не станем его беспокоить.

– Вы с ума сошли. В оперативном смысле, я имею в виду. Что за бред!

– Нет, Эбигейл, я лишь амбициозен, как и ты. Итак, кого ты знаешь из управления космической разведки?

К слову сказать, Национальное управление военно-космической разведки США координирует работу спутников, собирает и распространяет данные среди АНБ, ЦРУ, ФБР и Министерства национальной безопасности.

– Никого, – раздраженно буркнула она.

– Может, ты передумаешь? Я буду на месте через девять минут. – Он увидел, что стрелка спидометра перевалила за восемьдесят, и чуть сбавил скорость.

Снова наступила тишина, но вскоре голос Эбигейл опять зазвучал, правда, еще озабоченный, но Роберто уже чувствовал, что она решила проблему.

– Моя подруга Стефани встречается с парнем из ADF – E. The Aerospace Data Facility East, оперативный штаб разведывательных спутников по всему миру, находится на другой стороне Форта Бельвуар.

– Класс, – удовлетворенно произнес Диаз, – Можешь же, когда захочешь.

– Но мне придется ее разбудить – он должен быть сейчас на работе.

– Без сомнения, чем-то потребуется пожертвовать, чтобы прорваться. Нам надо убрать препятствия и не задавать лишних вопросов.

– Я перезвоню.

– Подожди, – сказал Роберто. – Ты когда-нибудь видела этого парня?

– Нет, только один раз на фотографии.

– Кто из них выглядит лучше, он или Стефани?

– Не знаю. У нас точно есть время?

– Стефани – в смысле, Эбигейл – черт возьми, – Роберто начинал уставать. – Пожалуйста, ответь на вопрос.

– Стефани выглядит шикарно. Он ей вообще не пара.

– Отлично. С первым препятствием разобрались. Разбуди ее, координаты у тебя уже есть. Мне необходимы «глаза» наверху – через пять минут. Если кто-то из зараженных покинет место, я должен знать, сколько их и куда они направились. Поняла?

– Да.

– И собери всю личную информацию об этих двоих, которые находятся на складе. Где учились, работали, любимое мороженое и так далее. Мне любые детали тоже понадобятся. Ясно?

– Да, – Эбигейл отключилась, чтобы приступить к работе.

Роберто вытащил гарнитуру и закрыл ноутбук. Он позволил себе слегка перевести дух. Дела вроде бы пошли на лад. Он уже и забыл, как много людей знал и как он может быть хорош, вдохновляя других делать лучшее, на что они способны.

У него давно появились морщины, и он принял наступление старости, но сноровку не потерял. Да и опыт, в конце концов, ничем не заменишь. Берем приобретенные за жизнь навыки, приправляем нажитой с годами мудростью, немного инстинктов и рефлексов по вкусу – научить им нельзя, можно только пригласить их на вечеринку – и вот ты становишься крутым оперативником. Может, ему вообще не стоило увольняться. На месте он будет через восемь минут, а со всем разберется в течение часа. Он улыбнулся.

И тут коп сзади включил проблесковые маячки.

Роберто посмотрел в зеркало заднего вида со знакомым тонущим ощущением в животе. Полицейский приближался: от ярко-алых огней слепило глаза.

А что там со спидометром? Стрелка ушла за девяносто. Он превысил скорость? Да ты гений, Роберто.

Он ударил кулаком по рулевому колесу и застыл на несколько мгновений, мозг его понесся в восемнадцати разных направлениях, но все они заканчивались тупиком.

Коп дважды врубал сирену, и от этого вуп вуп Диаз едва не подпрыгнул на сиденье.

Выбора у него не оставалось. Он свернул к обочине.

Гравий захрустел под шинами плавно притормозившего минивэна. Роберто снова посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы узнать, нет ли там чего-то знакомого. Вроде нет: стандартный четырехдверный седан, скорее всего, «Шеви Импала». Красные мигалки на крыше, квадратные фары и бегающий синий огонек на передней решетке. Информация – слишком общая и, если честно, абсолютно бесполезная.

Взгляд через плечо был бы очевидным признанием вины, поэтому Роберто стал смотреть в боковое зеркало, где из-за угла схождения стекла его меньше слепило огнями. Машина копа остановилась недалеко от него, и он различил силуэт полицейского через ветровое стекло. Тот глядел вниз, держа в руке рацию, наверное, пробивал номера и ждал ответа. Диаз старался дышать ровнее, думая, что делать дальше. Как назло, хороших вариантов не было. Смыться нельзя – радиоволны ты не обгонишь. Все закончится гонкой с заранее известным результатом.

Он решил дать задний ход и ударить машину копа спереди, если повезет, пробить ему переднее колесо. Нет – в таком случае он пробьет его себе, что сделает вероятную погоню еще короче. И даже если ему повезет и он повредит только тачку полицейского, см. пункт про радиоволны.

С неохотой он подумал даже о том, чтобы пристрелить копа. Допустим, он бы осмелился на убийство невиновного офицера, который просто выполнял свои обязанности… но ведь в данный момент у него нет при себе оружия. Ближайшее – разряженный M9 – лежал в багажнике. Трини, конечно, оставила рядом с ним полный магазин в кармашке, но добраться до пистолета проблематично. Если он сделает хоть малейшее движение в сторону багажника, коп тотчас выскочит из машины и, спрятавшись за водительской дверью, наставит на него ствол.

И еще эта часть про убийство невинного человека. Он никогда раньше так не поступал.

Дверца полицейской машины открылась, и коп вышел. Он оказался высоким, под метр девяносто, и держал в руке шляпу с круглыми полями.

Он захлопнул дверцу и долго, тщательно надевал головной убор. Отлично. Ко всему прочему, он, похоже, та еще заноза в заду.

Мужчина направился к минивэну. Диаз смотрел на него в боковое зеркало, размышляя. Взятка ничего не даст, да и собой у него было лишь несколько сотен.

Когда коп наклонился к окну, у Роберто мелькнула отчаянная мысль. А что, если сказать правду?

И не думай.

Он опустил стекло.

Полицейский поглядел на правонарушителя, пригнулся, осматривая салон и убеждаясь, что Роберто в машине один.

– Права и регистрацию, пожалуйста.

– Я превысил скорость?

Господи, что он несет? Опытный профессионал, а говорит то же самое, что повторяет каждый водитель на протяжении всей истории дорожного движения. Я превысил скорость?

– Да, сэр. Права и регистрацию.

– Я как раз собирался открыть бардачок, – сказал Роберто.

Я порядочный гражданин. Я разумный человек, как и ты. Мне можно верить. Правда-правда.

– Разумеется, – произнес коп.

Роберто нагнулся и открыл бардачок, понятия не имея, что найдет внутри. Как только он нажал на кнопку, внезапно в голову пришло, что там вполне может заваляться пистолет. Трини всегда готовилась тщательно, и она бы не отпустила его одного этой прекрасной ночью, не подготовив к любой возможной ситуации.

Он помедлил, держа палец на кнопке, и раздумывал, как много всего может внезапно на тебя свалиться. Ему нужна еще минута. Если коп увидит оружие, ситуация только ухудшится.

– Сэр? – Голова Роберто была повернута в сторону бардачка, поэтому копа он видеть не мог, но услышал шорох рубашки, когда мужчина шевельнул рукой.

Сейчас Роберто, даже не глядя, знал, что правая рука копа лежит на рукоятке пистолета, немного приподняв его из кобуры, чтобы убедиться, что тот не застрял.

Все портилось на глазах. Выбора у него не было. Он должен открыть бардачок и надеяться на лучшее. Роберто нажал на кнопку, она щелкнула, и крышка откинулась.

Оружия там не было. Диаз на секунду зажмурился и позволил себе дышать. Порядок. Там лежали документы на аренду машины, в аккуратной желтой папке, там, где они и должны храниться.

Роберто вынул их, повернулся и протянул копу.

– Машина в аренде.

Тот взял бумаги.

– Ваши права?

– У меня в куртке, – он протянул руку в ее сторону. – Можно?

– Конечно.

Диаз вынул бумажник, права и протянул их копу.

Он ждал, пока полицейский изучит документы. Если Трини арендовала машину на себя, то ему придется кое-что объяснить, но сейчас это была наименьшая из проблем. Он глянул на часы на приборной панели. Он уже потерял три минуты, и похоже, придется просить еще об одном окошке для спутника, и не факт, что Эбигейл сможет все уладить (ведь то, что она выяснит к моменту, когда он доберется до места, уже потеряет актуальность).

Как ситуация может так измениться за какие-то сто восемьдесят секунд?

– Спасибо, мистер Диаз, – Роберто услышал легкую паузу перед своей фамилией и пытался понять, на руку ему этот банальный расизм или нет, и решил, что ему вообще без разницы.

Коп отдал ему документы, ничего не сказав по поводу регистрации. Черт, Трини, какая ты молодчина, даже машину арендовала на мое имя.

Он взял бумаги.

Когда полицейский переключил внимание с документов на салон, взгляд его сразу же остановился на сложенных задних сиденьях.

Наброшенного Трини на ящики брезента оказалось мало, чтобы полностью скрыть их, особенно вместе с массивной Т-41. Любому, у кого есть хоть какой-то опыт или он смотрел «правильные» ТВ-шоу, стало бы понятно, что вещи сзади выглядят именно тем, чем и являются – оружием в ящиках.

Коп снял с пояса фонарик. Он не мог обыскать багажник без разрешения или причины, но никто не мешал ему все разглядеть через открытое окно. Роберто уставился на полицейского, пользуясь моментом, пока тот отвлекся, чтобы оценить оппонента. На мгновение он решил резко распахнуть дверцу, ударив ею мужчину, чтобы тот упал, или, если повезет, двинуть дверью парню по яйцам.

Если все пойдет по плану, Диаз быстро разоружит копа и вырубит парой ударов по голове рукояткой его же пушки. Слишком много «если», и вероятно, все закончится тем, что Роберто или пристрелят прямо здесь, или он отправится за решетку в Канзасе, пока грибок, как чума, будет опустошать округу.

Так себе идея.

Внезапно он заметил татуировку. Поскольку копу приходилось держать правую руку на оружии, левую, в которой был фонарик, он вытянул, чтобы осветить багажник. Для марта оказалось необычайно тепло, на копе была летняя форма, и рукава его светло-синей рубашки заканчивались как раз чуть ниже бицепса.

Руки у него были крупные, натруженные, и пока он водил фонариком, рукав задрался над изгибом мускула, обнажив то, что в обычных условиях скрывал.

Там виднелась татуировка в виде простой жирной буквы X, две толстые линии, образовывающие на углах правильные треугольники. Никаких цветных узоров, обычные черные чернила, но Роберто был почти уверен, что видит флаг южных националистов. Перекладины означали крест святого Андрея и синее, усеянное звездами, знамя конфедератов. Но с этого цвет и звезды были убраны тем, кто хотел или кому пришлось оставить в тайне свои правые взгляды, например, состоя на службе в полиции.

Мужчина перевел луч фонарика на переднее сиденье, на миг осветив лицо Роберто.

– Что у вас сзади, мистер… Диаз?

Ага! На сей раз пауза длилась дольше, и легкое ударение на фамилию Роберто подтвердило все подозрения.

Ты, расистский сукин сын, я тебя раскусил. Белый националист, значит.

Ок, теперь можно работать.

– Ты поймал меня, брат.

Коп посмотрел на него. Брат? Это уж слишком, но когда у тебя на руках один-единственный козырь, ты будешь играть им на полную.

– За чем я поймал вас, мистер Диаз? – Лицо его было непроницаемо.

– Готовым.

– К чему, сэр?

– К тому, что этот день придет.

Полицейский долгим взглядом посмотрел на него. Он не знал, с чего вдруг Роберто так воодушевился, но и не просил его выйти из машины. Диаз расценил это как разрешение продолжить и выложил фишки на стол.

– Видел твою татуировку. Живи мы в свободной стране, на ее месте были бы три процента, я прав?

Коп смотрел на него в упор и молчал.

За последние семь или восемь лет работы Роберто в DTRA отмечался резкий рост приобретения оружия внутренними военизированными организациями. Он читал эти разделы ежедневных отчетов, но мельком, поскольку его работа была в основном за рубежом, однако знал названия наиболее крупных националистических движений.

Туда как раз входили и Трехпроцентники, члены данной организации обещают оказывать вооруженное сопротивление попыткам правительства ограничить право на покупку оружия и другие конституционные права. Название, по легенде, происходило из утверждения, что только три процента населения первых тринадцати колоний боролись и одержали победу над Великобританией. На самом деле их было около пятнадцати, но кто в таком случае станет считать.

Среди Трехпроцентников насчитывалось немало служащих правоохранительных органов, и группу офицеров из Джерси-Сити в две тысячи тринадцатом году отстранили за ношение нашивок с надписью ОДИН ИЗ III %.

Тогда исполняющие публичные обязанности члены движения предпочитали держать свои убеждения при себе. Флаг конфедератов оказался более популярным и менее узнаваемым.

Роберто не сомневался, что коп – один из них. Вопрос только, в какой степени.

Полицейский еще добрые десять секунд буравил его взглядом.

Диаз сохранял спокойствие.

– День близится, брат. Страна, которую мы любим и которой гордимся, хочет, чтобы мы были готовы.

Коп скользнул лучом фонарика по ящикам и опять посмотрел на Роберто. Интересно, клюнет ли на уловку этот тип и выглядит ли для него Диаз достаточно белым?

Коп подумал еще немного.

– Езжай осторожно, патриот.

Сработало.

Коп выключил фонарик, повернулся и зашагал в машине, хрустя ботинками по гравию.

Дважды просить Роберто не пришлось. Он включил двигатель и тронулся, не слишком быстро и не слишком медленно, подняв руку в благодарном жесте – в свете фар полицейского автомобиля.

Он вернулся к тому, на чем остановился. Я чертовски хорош в том, что делаю.

В Атчисоне он будет через семь минут.

27

Через полминуты после того, как Мэри Руни выпустила шесть пуль в грудь странного парня, который сразу взорвался, до нее дошло, что она сделала. Она только что убила человека.

Тот малореальный факт, что он разлетелся на куски, окутанный зеленой жижей, оказался для нее менее важен, чем объективная реальность ее положения. Она совершила убийство – допустим, непреднамеренное, в зависимости от того, как повернуть дело, – застрелила человека, который бежал прямо на них с вполне очевидными намерениями. Но он был безоружен, а она держала в руке пистолет, который в глазах закона она «украла» у штата Канзас. Не надо быть юристом, чтобы понять: если дело дойдет до суда, то ничем хорошим это не кончится.

Наоми согнулась, прижимая от боли ладони к ушам, сквозь ее пальцы просочилось немного крови. Кекс повернулся к миссис Руни.

– Господи, мэм, спасибо вам, но где вы взяли пушку? – выдавил он, глядя на дымящееся дуло пистолета в ее руке.

– Я должна выбраться отсюда, – сказала она.

– Не, не, не, все в порядке, нормально. Как круто, а тот парень, он был заражен чем-то, каким-то дерьмом и стал, типа, зомби, там еще был олень, который взорвался, и какая-то дрянь в подвале, и он, он пытался сблевать на нас и…

Она, ничего не понимая, смотрела на него. Кекс вовремя замолчал, но потом все же добавил:

– Вы правы. Вам нужно поскорее убраться отсюда.

За углом раздались чьи-то голоса, низкие, что-то бормочущие. Кексу показалось, что он узнал утробное ворчание Гриффина. Он повернулся к миссис Руни, взял ее за плечи и опять затараторил:

– Только не вперед, идите обратно тем же путем, два раза поверните направо и выйдите через боковую дверь, – он указал на ее пистолет. – А пушку выбросьте в реку.

Она не двигалась.

Из-за угла Гриффин заорал еще громче:

– Я вооружен, ублюдок! – Он пытался казаться храбрым, но голос у него дрожал.

– Ну же! – крикнул Кекс, обратившись к миссис Руни.

– Спасибо, – с трудом произнесла она и быстро пошла в направлении, которое он ей указал.

– Слышишь меня? – снова завопил Гриффин. – У меня полная обойма!

Трэвис проорал в ответ:

– Спокойно, чувак, это я, Кекс!

– У меня пистолет, урод!

Кекс наклонился к Наоми и мягко отвел ее ладони от ушей. Молодая женщина посмотрела на него. В ее левом ухе царила странная тишина – полная, дезориентирующая, – однако громкий, резкий звон в ее правом ухе целиком перекрывал этот умиротворяющий эффект, и потому она плохо соображала. Да еще ее голова гудела и раскалывалась от боли. Со зрением у нее, впрочем, был порядок. Она видела Кекса, его глаза, полные беспокойства. Его губы двигались – он что-то говорил ей. Ей не удавалось разобрать ни слова, но она могла читать по лицу, где сейчас каждое выражение было ясно как в открытой книге.

Может, не слышать его в данный момент и было самым правильным. Она не отводила от него взгляда, отмечая постоянные перемены в чертах его лица. Она не знала, что он говорит, но понимала о чем. С ней все будет хорошо. Он ее не подведет.

Он обернулся и, наверное, что-то закричал через плечо – может, полиция уже здесь? Она видела пятно на полу, которое когда-то было Майком, оно двигалось, бурлило, как живое. И медленно ползло к ним.

Сейчас Кекс поднял ее на ноги, убеждая сделать что-то. Уйти? Да, он этого хотел. В чем бы ни заключалась опасность, или что бы он ни собирался сделать, Трэвис явно не желал, чтобы она стала частью этого.

Наоми выпрямилась. Сейчас она могла только чувствовать, и его эмоции были очень мощными. Он что-то повторял ей снова и снова – она не умела читать по губам, но разобрала имя дочери – он просил ее двигаться, потому что сейчас только ее дочь имела значение, и она должна позаботиться о ней.

Кекс опять повернулся и вроде бы что-то прокричал.

Наоми не могла понять, что он говорит, но кто бы ни приближался из-за угла, он был опасен.

Парень начал энергично и настойчиво подталкивать Наоми к другому коридору, и она поняла, что лучше с ним не спорить. Она скрылась за углом, чтобы ее не видел тот, кто собирался к ним выйти.

Затем она на мгновение задержалась, не зная, что делать дальше. Наоми ничего не слышала, голова продолжала раскалываться. Она не знала, кто к ним приближается, а единственный человек, который мог объяснить ей все, просто попытался спрятать ее на некоторое время.

Итак, она застыла, не зная, что предпринять.

Секунду спустя из-за угла вывалился Гриффин, направив пистолет на Кекса. Он согнулся, подражая движениям спецназа SWAT. Он водил дулом из стороны в сторону, словно опасаясь, что кто-то выскочит из ячейки и набросится на него.

Кекс закричал ему с другого конца коридора:

– Ты, идиот, опусти пушку!

Гриффин, однако, обхватил рукоятку обеими руками и вытянул пистолет перед собой, целясь Трэвису в голову.

– Руки вверх!

Тот поднял руки вверх.

– Это я, ок?

Гриффин продолжал приближаться на полусогнутых, крепко держа оружие, неосознанно подражая движениям и позе своего аватара в School Shooter.

– Брось пистолет!

Кекс в недоумении посмотрел на свои пустые ладони.

– Чего ты несешь?

– Бросай!

– Но у меня нет пистолета, ок?

Из-за спины Гриффина выглянул доктор Фридман, оценивая ситуацию.

– Ага. Дэррил, похоже, он безоружен.

Трэвис, стараясь не опускать руки, указал на месиво на полу, которое совсем недавно было Майком.

– Не подходи к нему близко, чувак.

Гриффин остановился, уставившись на останки. Сморщившись от отвращения, он опять посмотрел на Кекса, наставив на него дуло.

– На пол!

– Зачем?

– Лицом к стене!

Кекс, который уже собирался лечь ничком, остановился.

– Что?

– Я не шучу!

– Серьезно, ты определись, мне лечь или встать лицом к стене?

Гриффин, услышав что-то позади себя, быстро обернулся. Док, у которого скрипнул правый ботинок, едва успел убрать голову (его мог запросто задеть ствол пистолета).

Гриффин свирепо оглядел пустой коридор и повернулся к Кексу.

– Где стрелок? – спросил он наконец, сужая свой постоянно меняющийся список требований.

– Ушел, – ответил Трэвис, солгав только в том смысле, что подобрал неверный глагол. – Сразу же после того, как в него попали.

Гриффин покосился на взорвавшегося Майка.

– А тут… кто?

– Именно это я и пытаюсь тебе объяснить, – начал Кекс, шагнув вперед.

– Не подходи!

Парень вздохнул. Сперва ночь была странной, затем волнующей, потом пугающей, а теперь, в присутствии Гриффина, она просто его раздражала.

– Не знаю. Он болен чем-то или вроде того. Оно заразно. Оно убьет тебя. Сюда едет чертова армия или, по крайней мере, чувак, который как-то связан с военными, или… можно мне опустить руки?

– Ты вызвал копов?

– Типа того, DTRA.

– Это еще кто?

Прежде чем Кекс успел ответить, справа раздался резкий грохот, заставивший Гриффина развернуться.

Доктор Фридман успел пригнуться, и Гриффин направил пистолет на ячейку справа.

– Что еще такое?

Внутри кто-то закричал, и множество увесистых кулаков забарабанило по двери. Знакомые голоса.

– Айронхэд? Какого черта ты там делаешь, мужик?

Крики стали громче, дверь тряслась под ударами, и Гриффин заметил открытый замок, висевший в прорези. Его было достаточно, чтобы держать дверь закрытой, но, если бы она продолжила трястись еще некоторые время, он бы слетел.

Он опять наставил пистолет на Кекса.

– Зачем ты их запер?

– Это не я, а он, – парень указал на останки Майка.

Босс Кекса нахмурился и напряг свои куриные мозги, пытаясь разобраться в ситуации.

Держа Трэвиса на мушке, он направился к двери.

Кекс вновь шагнул вперед.

– Чувак, не надо.

Гриффин остановился.

– Почему?

– Они заражены.

Док вынырнул из тени своего приятеля, поняв, что может сыграть в разговоре свою роль.

– Чем они больны?

– Мне-то откуда знать? – воскликнул Кекс, начиная терять терпение. – Дерьмом каким-то! Последний раз прошу, опусти свой гребаный пистолет!

Гриффин прищурился. На полу валяются ошметки мертвого парня, друзья заперты в ячейке, а в коридоре, кроме Кекса, никого.

Черта с два он опустит пушку. Он отошел от ячейки, поманив Кекса стволом.

– Ты ее откроешь, – сказал он.

Трэвис посмотрел на Гриффина.

Разумных доводов эта свинья, похоже, не понимает. Кекс заметил болтающийся в прорези замок, бьющий о края металлической петли, пока люди внутри продолжали колотить, требуя, чтобы их выпустили.

– Ни за что, – ответил он.

– Сейчас же! – взвизгнул Гриффин.

В эту секунду его потный указательный палец случайно нажал на спусковой крючок, настроенный на максимальную чувствительность. Пуля пронеслась над ухом Кекса, поцарапав его, прежде чем пролететь дальше по коридору, отрикошетить от двух металлических дверей и наконец уткнуться в бетонную стену.

Парень вскрикнул и схватился за ухо от боли.

– Что за фигня, чувак?! – закричал он.

Он отнял руку и с удивлением обнаружил на ней кровь. Рана оказалась неглубокой и напоминала порез, но все равно это было огнестрельное ранение.

Этот идиот попал в него, совершенно точно.

– Ты попал в меня! – выпалил Кекс.

– Ты попал в него, – подтвердил доктор Фридман.

Гриффин сделал все, что мог, чтобы скрыть тот факт, что он не собирался стрелять. Ему понадобилось полминуты, чтобы стереть с лица ошеломленное выражение, затем он напрягся и вновь наставил пушку на Кекса.

– И сделаю это еще раз, если ты не откроешь чертову дверь! Там мои друзья!

Кроме того, они являлись его клиентами, о чем он предпочел умолчать.

Он надеялся на ничтожный шанс, что краденые телевизоры удастся вывезти отсюда до того, как появятся копы, армия или кто-нибудь еще. Плюс на кону были четыреста пятьдесят долларов, и он не собирался от них отказываться.

Кексу нужно было подумать. Он вытер кровь о штаны и стал медленно приближаться к двери, одновременно он посматривал на своего босса, а тот, в свою очередь, держал его на мушке, все с тем же встревоженным выражением лица – он никогда раньше ни в кого не стрелял. Доктор Фридман пятился, увеличивая расстояние между собой и Гриффином.

Кекс поглядел на болтающийся замок. Звуки внутри, стихнув во время выстрела, раздались опять, голоса яростно вопили что-то, кулаки колотили по металлической поверхности двери, люди в панике требовали их выпустить.

Кекс приблизился к двери почти вплотную. Дотянулся до замка. Сомкнул на нем пальцы.

С другого конца коридора раздался женский крик:

– Эй, Гриффин!

Тот повернулся, и ситуация мигом изменилась. Струя пены из огнетушителя, который Наоми держала в руках, стоя от них метрах в девяти, ударила Гриффину и доктору Фридману прямо в лицо, на мгновение ослепив их.

Начальник Кекса взмахнул пистолетом и случайно выстрелил еще раз.

Трэвис защелкнул замок, а док, которому надоели опасные выходки приятеля, схватил того за руку, пытаясь вырвать у него оружие, пока он и правда кого-нибудь не убил.

Ничего лучше Кекс и пожелать не мог. Он помчался к Наоми. Когда он подбежал к ней, она с грохотом бросила на пол огнетушитель, крепко взяла его за руку, и они вместе ринулись в следующий коридор.

Они направлялись к боковой двери, из которой вышла Мэри Руни.

Стоя возле ячейки, Гриффин высвободил свою руку с пистолетом, успев наградить друга хорошим пинком.

– Что ты творишь?! – зарычал он, вытирая с глаз пену.

Затем он схватился за замок ячейки. Изнутри колотили еще сильнее и яростнее, чем прежде, глотки надрывались от криков. Внутри ситуация явно изменилась, происходило что-то нехорошее.

Гриффин проорал:

– Айронхэд! У тебя мои ключи, кретин!

Из ячейки донеслись звуки борьбы, и о дверь ударилось что-то тяжелое. Наверное, чье-то тело.

Гриффин попятился. Нечто громоздкое снова ударило о дверь, и она прогнулась наружу.

Драка в ячейке усилилась, вопли сопровождались незнакомыми звуками: низким ворчанием, влажными шлепками, грохотом упавшего и разлетевшегося на миллион крошечных кусочков Samsung Premium Ultra 4K.

А затем наступила тишина.

Мужчины молча стояли и таращились на дверь.

– Айронхэд? – позвал Гриффин, понизив голос.

Тишина.

– Седрик?

Никакого эффекта.

Но потом дверь приподнялась на пару сантиметров. За ней колыхнулась тень. С легким звоном металла о бетон изнутри выскользнули ключи.

С другой стороны раздался спокойный голос Айронхэда.

– Гриффин?

Тот не ответил.

– Ты там?

Гриффин поднял ключи. Посмотрел на доктора Фридмана.

И снова раздался голос Айронхэда, на этот раз ироничный:

– Все нормально, чувак, мы просто пошумели немного.

Они не ответили.

– Эй!

Гриффин медлил.

– Ты еще там?

Гриффин и док были в замешательстве.

Айронхэд не унимался.

– Эй! Грифф?

И Гриффин повернулся к двери. Он ждал тридцать один год, чтобы кто-то назвал его так, как он хотел. Услышать это стало бальзамом на душу.

Он вставил ключ в замок.

28

Роберто ответил на звонок сразу же.

– Я почти на месте.

Эбигейл на другом конце удивленно отозвалась:

– Вы уже минут шесть как должны быть там.

– Небольшие трудности. Но сейчас я в порядке. Я к западу от Миссури и собираюсь сворачивать на Уайт-Клэй-Роуд. Что у тебя?

– Я связалась со Стефани.

– И?..

– Парня из ADF – E зовут Озгур Ондер. И сейчас он не на работе.

– Черт.

Эбигейл продолжала:

– Но в данный момент они в постели, у нее дома. И он может перенаправить KH-11 со своего ноутбука.

Роберто закрыл глаза и пообещал Господу, что, если все закончится хорошо, он никогда больше не помянет Его имени всуе.

– Черт возьми!

– Ну, сразу после сегодняшней ночи. – Отлично. Он согласился?

– Он не в восторге, но уже работает. Похоже, он так делал и раньше, чтобы произвести впечатление на Стефани. На их третьем свидании он заснял их обоих перед ее домом, машущими в сторону неба.

– Наша национальная безопасность в хороших руках. Надеюсь, он не подведет.

– Я тоже.

Диаз сбавил скорость, фары осветили вход в хранилище и парковку.

– У нас есть картинка?

– Да. Осталось девять минут, прежде чем мы потеряем орбитальный обзор, и контроль перейдет к Канберре.

– Кто-нибудь покидал здание?

– Да. Женщина за шестьдесят, за рулем Subaru Outback последней модели. Номер лицензии нужен?

– Если она может вести тачку, я за нее спокоен. Меня интересуют те, кто движется пешком.

Он вырулил на парковку, после чего поехал прямо на холм. Отсюда виднелись огни над входом в хранилище.

Диаз притормозил.

– Я прибыл. Озгур на связи?

– Да, сэр.

– Оставайся с ним. Все, что знаешь ты, должен знать и я. – Он потянулся выключить гарнитуру, но тут его посетила одна идея. – Эбигейл?

– Да, сэр?

– Ты ведь в курсе, что я собираюсь сделать?

– Так точно, сэр.

– И ты ничего не имеешь против?

Она чуть помедлила.

– Я прочла «Белую книгу», сэр.

Умница. Как много смышленых молодых людей вокруг. Роберто надеялся, что с ними ничего не случится и они и в старости останутся такими же прекрасными, как и теперь.

Но стареть на самом деле не так уж плохо. Только если ты выбрал правильного человека. Но об Энни лучше не думать. Не тяни за эту нитку, а то распустишь свитер и точно не захочешь делать то, что нужно.

– Расскажи мне в двух словах о ребятах, которые спрятались в ячейке, – попросил он.

Эбигейл так и поступила, и он сделал в памяти нужные пометки.

– Мне надо воспользоваться сотовым. Значит, Джерабек прознает, где я, и проявит ненужное любопытство. Будь внимательнее.

– Как всегда, сэр.

– До связи.

Роберто осмотрелся по сторонам. Крыльцо хранилища выпирало на склоне как толстая губа.

Справа от себя он обнаружил машину с настежь распахнутым багажником, из которого исходило слабое еле заметное фосфоресцирующее свечение и мерцающие следы, которые огибали автомобиль.

Плохой знак.

Внизу у главного входа припаркованы «Хонда Сивик» и с полдюжины «Харлеев».

Диаз выключил фары. Итак, он находится как раз между тачкой с открытым багажником и входом.

Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и вышел из минивэна.

29

Кекс и Наоми выбежали через заднюю дверь с разбитым стеклом, резко повернули направо и устремились к парковке.

– Моя машина прямо здесь! – закричал парень.

Молодая женщина едва его расслышала сквозь звон в правом ухе (левое до сих пор не пришло в норму).

Они пробежали вдоль здания, активируя датчики движения в верхней части стены. Пронеслись мимо «Харлеев» и уже были у «Хонды», как в них ударил галогеновый луч и властный голос произнес с расстояния метров пятнадцати:

– СТОП.

Приказ был ясным, а тон таким, что спорить с ним не хотелось, поэтому, не раздумывая, они замерли и подняли руки вверх.

Свет фонарика оказался ярким, пронзительным, и они оба сощурились, не в силах разглядеть впереди стоящего. Из той же точки шел еще один тонкий алый луч. Кекс опустил глаза и увидел над сердцем точку лазерного прицела.

Пока он смотрел, луч сместился на Наоми и теперь целился ей прямо в грудь.

По гравию захрустели ботинки, когда темный силуэт осторожно приблизился к ним.

Человек выключил фонарик, сунул его на пояс, но оружие по-прежнему направлял на них. На нем была пара больших защитных зеленых очков, сдвинутых на лоб. В руках он держал М16 с лазерным прицелом.

Наоми заговорила первой. Походило это, правда, больше на крик, потому что себя она едва слышала.

– Роберто?

– Наоми? – произнес мужчина.

Кекс стер со своего раненого уха запекшуюся кровь.

– Ты не против? – сказал он, указывая на свою грудь, где мерцала яркая красная точка прицела. – Сегодня в меня уже стреляли.

Роберто опустил автомат.

– А ты, должно быть, тот другой парень.

Трэвис оглядел парковку и склон холма.

– Где остальная команда?

Диаз, замявшись, ответил:

– Я один.

– Один? – переспросила Наоми.

Роберто вопросительно посмотрел на Кекса.

– Почему она так кричит?

– У нее прямо над ухом стреляли из сорок пятого калибра. Но правым она слышит.

Роберто взглянул на здание.

– У кого внутри оружие?

– Похоже, у всех, кроме нас.

Диаз кивнул, надеясь, что Трини не забыла, как собирать вещи в дорогу.

У неказистого на первый взгляд минивэна имелось чудесное свойство – боковые дверцы, как и задняя, открывались автоматически.

Когда Роберто подвел молодых людей к белой «Мазде», Кекс был не слишком впечатлен. («Должно быть, ты шутишь, они послали одного парня на гребаной «Хендай», да что это вообще такое?» – но свое мнение он изменил сразу же, как только увидел армейские ящики.)

В первом находился аккуратно сложенный костюм биозащиты с лежащим сверху шлемом, напоминающим маску из фильма «Крик». В других коробках был стандартный набор военно-морского спецназа: разгрузочный жилет, боевой нож Ka-Bar, снайперская винтовка, автоматический пистолет Heckler & Koch, с полдюжины зарядов для вышибания металлических дверей, которые могут встретиться на пути, и огромное количество сухого пайка. Кроме оперативника, Трини была еще и мамой и позаботилась о том, чтобы никто не голодал.

Но ничто из вышеперечисленного так не привлекало внимание, как бомба в рюкзаке.

Наоми тотчас заметила ее: очевидный возраст, армейское происхождение и странная форма предмета безошибочно указывали на то, что это тот самый джокер в колоде.

– А это что? – спросила она.

Роберто, занятый вооружением, не спешил с ответом.

Учитывая события предыдущих пяти часов, подробно вводить их в курс дела ему не пришлось. Диаз рассказал, что знает о грибке, а в его летальности они прекрасно убедились и сами. После того, как он проверил, что оба они здоровы, последовал непродолжительный спор, и Роберто, довольно неуверенно, предложил им уйти. Но груза реальности аргумент не выдерживал – на складе было не менее семи зараженных. И оставались они трое, единственные три человека на Земле, видевшие Cordyceps novus в действии. Они понимали необходимость разобраться с ним раз и навсегда, здесь и сейчас.

Да и Диаз не мог находиться в двух местах одновременно. Чтобы его план сработал, кто-то должен остаться наверху и проследить, чтобы зараженные не покинули здание, в то время как двое других отправятся вниз, на подземный уровень номер 4.

– Да ты спятил! – выпалил Кекс. – Зачем?

Роберто нагнулся и взял рюкзак за лямки. Спина заныла. Когда он наконец поймет, что нагибаться под углом и поднимать тяжести – плохая идея с ортопедической точки зрения?

Он сделал очередную попытку. На сей раз он почувствовал, что боль, жгучая, резкая, вспыхнула в районе крестца и прошила его правую ногу до большого пальца. Поясница тоже запротестовала, высказывая свою точку зрения, но через несколько секунд позвоночник отпустило. Роберто согнул колени и осторожно подтянул рюкзак к краю багажника. И задумался на мгновение. От реальности не сбежишь. Он мог сколько угодно изворачиваться, но потом она настигнет его и ударит прямо в лицо.

Он повернулся к Кексу и Наоми.

– Вам нужно будет активировать устройство.

Наоми, которая уже почти слышала на правое ухо, эту часть разобрала отчетливо. Она посмотрела на тяжелый рюкзак, а затем на Диаза.

– Что за устройство?

– Представьте себе, что это большая бомба.

– Насколько большая? – уточнил Кекс.

Роберто решил не юлить.

– На три, пять, десять или восемьдесят килотонн. Мощность можно регулировать.

Наоми закрыла глаза – ее худшие опасения подтвердились, – но парень, похоже, не верил своим глазам.

– Атомная, да? Гребаный ядерный чемоданчик?

– Нет, не чемоданчик, – раздраженно буркнул Роберто, затягивая жилет. – Его вообще не существует. Где ты видел, чтобы пехота наступала с чемоданами в руках?

– Чувак, ну ты понял, о чем я…

– Да, это она, – оборвал его Диаз и обратился к молодой женщине. – Ты спрашивала, есть ли у нас экстренный план. Вот он. Ты видела, как быстро и агрессивно растет грибок, и насколько он может быть смертелен. У нас было тридцать лет, чтобы все обдумать и принять меры предосторожности. Другого выхода нет.

Кекс уставился на Наоми, которая казалась абсолютно спокойной.

– Вы убьете всех в восточном Канзасе!

– Мы не собираемся никого убивать. Детонация произойдет глубоко под землей. Облучена будет только непосредственная зона взрыва, но атмосферных осадков не ожидается, и проблема решится. Когда мы разберемся с грибком, все останутся в выигрыше. Будем надеяться, что взрыва зеленая дрянь не переживет.

– Ты точно не в своем уме, – потрясенно проговорил Трэвис.

– Нет, он прав.

Роберто улыбнулся, прикрепляя к бедру Ka-Bar. Наоми показалась ему разумной, еще когда он общался с ней по телефону, он порадовался, что не ошибся.

Он оглядел Кекса с головы до ног.

– Сколько ты сможешь поднять в становой тяге?

– Без понятия. Килограмм шестьдесят? – брякнул Трэвис.

Роберто прищурился.

– Она весит побольше, да?

– Позже разберемся, – произнес Роберто. – Вы вдвоем спуститесь на четвертый уровень, где активируете пусковой механизм, я покажу как. Сам я буду наверху для устранения любого зараженного организма, который попытается покинуть здание.

– Устранения? – выдавила Наоми, уже зная ответ.

– Я собираюсь убить их, – ответил Диаз. – Тех нескольких человек, чье единственное преступление состоит в том, что они заражены смертельно опасным грибком. Какую часть работы вы предпочитаете, свою или мою? – Они промолчали, и он продолжил: – Когда запустите таймер, у вас будет от восьми до тринадцати минут, чтобы подняться, сесть в машину и отъехать отсюда минимум на километр.

– От восьми до тринадцати? – переспросила Наоми.

– Без механического провода таймер становится нестабильным.

Кекс был в шоке.

– Значит, эта штука может рвануть когда ей вздумается?

Роберто повторил, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

– Таймер становится нестабильным.

Парень недоверчиво покосился на рюкзак.

– Что обычно говорили тем несчастным, которых отправляли в бой с этой фигней, да?

– Скажите своим родителям, что вы любите их.

– И они все равно шли и взрывались?

– Нет, Трэвис, никто так не поступал. Такие бомбы вообще никогда не использовались. Ты, вероятно, слышал об этом в школе. Но люди действовали, потому что верили, что от них зависит судьба мира. Как, например, сейчас, – он взял пистолет, вставил в него новый магазин и выпрямился, пользуясь каждым сантиметром своего преимущества в росте перед Кексом, чтобы вдохновить его. – Рядовой Флота Митчем, ты то, что есть у меня сейчас, и честно говоря, ты лучше, чем я ожидал. Ты служил на ракетной подлодке, точно не идиот и как минимум знаешь основы, если не слишком налегал на косяк в учебке. Подозреваю, что ты достоин большего, чем то, чем тебя наградили. Как насчет доказать это сегодня?

Трэвис пораженно смотрел на него.

– Откуда тебе все известно?

– Ну, твое имя и место работы не являются государственной тайной, – он повернулся к Наоми. – Дома вас ждет ребенок, миссис Уильямс. Но рюкзак весит двадцать шесть килограммов, и Трэвис в одиночку не спустит его с лестницы. Вы умеете стрелять? – Она неуверенно кивнула. Диаз вынул из кейса Glock 19, зарядил и протянул ей рукояткой вперед. – У Трэвиса будут заняты обе руки, поэтому ваша задача – прикрывать вас обоих. В магазине двенадцать патронов, один предохранитель здесь, другой тут. Чтобы нажать на спусковой крючок, нужно спустить оба. После этого для выстрела нажимайте на крючок один раз, но предохранители не встанут на место, пока вы не уберете палец. Вам ясно?

Она кивнула и взяла пистолет. Она никогда раньше не держала такой в руках, да и вообще ненавидела оружие.

– Мне бы не хотелось им воспользоваться, – призналась она.

– Если понадобится, придется.

– Сомневаюсь.

– Когда стреляете в кого-то, цельтесь в грудь, это самая крупная мишень, – объяснил Роберто. – Подождите немного, пусть противник приблизится к вам: тогда не промахнетесь. Два выстрела в грудь, и когда он уже лежит, контрольный в голову. Не тратьте патроны зря. Считайте. Когда в магазине останется три патрона, меняйте. Понятно?

Она опять кивнула.

Роберто задумался.

– Вы двое начали эту ночь как простые охранники с минимальной ставкой, но заканчиваете ее как группа Green Light. Гордость Америки, лучшие из лучших. А теперь надевайте костюмы.

30

В тот момент на планете обитало четыре колонии Cordyceps novus, каждая со своими особыми хромосомными характеристиками и амбициями к захвату новой территории.

Глубоко под землей, в подуровне 4, первоначальная, если точнее, первоначальная американская колония оставалась в фазе роста, хотя он сильно замедлился, когда она выбралась из ячейки в коридор. Крысы, конечно, являлись богатым источником питательных веществ, но всему – рано или поздно – приходит конец.

Крысиный король угасал. Скоро он начнет медленно разлагаться. Поэтому побочная ветвь грибка потянулась по сухому бетонному полу к лужице воды под трубами системы охлаждения, но пока не достигла ее.

Реакцию грибка на нее предсказать трудно, поскольку в чистом виде с водой он никогда раньше не сталкивался, но рискнем предположить, что она бы ему понравилась.

Данная колония по-своему напоминала Рино в Неваде – место, прежде популярное, но ограниченное расположением и климатом, куда сейчас не сунулся бы ни один уважающий себя турист.

На поверхности земли, на склоне холма за машиной Роберто, находилась вторая колония, основанная хитроумным гибридом грибка и таракана менее пятнадцати часов назад. Начала свою жизнь она еще в багажнике машины Майка, где до сих пор обитала немалая ее часть. Но после того, как олень и Мистер Скроггинс машину покинули, пищей грибку служили только старые полотенца, резина, железо и прочие неаппетитные вещи.

Более успешной оказалась та ее часть, которую выпустил Мистер Скроггинс, взорвавшись на верхушке дерева. Она разлетелась во всех направлениях в радиусе метров тридцати. Грибок тотчас впитался во влажную лесную подстилку, распространяясь со скоростью примерно метр в час.

Условия оказались почти идеальными, за исключением того, что распространение тормозилось почти полным отсутствием быстрых и независимых переносчиков. На территории мог найтись разве что бродячий койот да несчастная белка, но на какое-то время Cordyceps novus был вынужден остаться здесь и снизить скорость роста.

Впрочем, если дать ему время, еще неизвестно, как далеко он смог бы продвинуться.

Эта колония напоминала Лос-Анджелес: медленный, неумолимый, и ему плевать на чьи-либо интересы, кроме своих.

На полу главного зала хранилища находилась третья, и ее успех был совсем скромным. Расползшись по бетонным стенам и полу, пятно в стиле Джексона Поллока, недавно бывшее Майком Снайдером, сейчас в основном сохраняло инертность, по крайней мере, с человеческой точки зрения. Cordyceps novus не погиб и не впал в анабиоз, однако его распространение замедлилось до едва ощутимого уровня. Пол и стены возводились по всем стандартам из портлендского цемента, состоящего в основном из извести, кремнезема и алюминия – столь же питательных для грибка, как для нас сандвич из песка и бетона. Но ему было не привыкать к таким условиям – он смог выбраться из герметичной колбы, значит, и с коридором как-нибудь справится. Он прожигал, копал и внедрялся внутрь всеми силами, но фаза бурного роста, когда он проник в тело Майка, давно миновала. Если ему повезет, лет через десять он наткнется на железную руду, но пока этого не случилось, о скорости можно будет забыть.

Продолжая сравнение с городами, можно сказать, что данная колония смахивала на Атлантик-Сити – прежде серьезный игрок, но давно уставший от жизни.

Была еще и четвертая – и это отдельная история.

В тысяча девятьсот пятидесятом году китайский Шэньчжэнь представлял собой рыбацкую деревушку с населением три тысячи жителей. К две тясячи двадцать пятому там будет жить двенадцать миллионов человек. В смысле безудержного, бесконтрольного, опасного роста сравнить его не с чем. Кроме того, что происходило внутри ячейки G-413 в хранилище Атчисона.

После того как блевотина Майка хлынула через открытую дверь, Cordyceps novus нашел богатую питательными веществами среду. Он попал на всех пятерых, но Седрик, Вино и Мусор стояли с разинутыми ртами, и в их случае заражение стало мгновенным. Грибок проник в их организм с яростным удовольствием. У Айронхэда и Кубы, у которых не обнаружилось порезов, ран и открытых отверстий, все произошло чуть позже. Чтобы пробраться через поры их кожи, грибку пришлось снова обратиться за помощью к эндосимбионту.

В течение нескольких минут в телах всех пятерых разыгралась настоящая вечеринка, которую никто не мог запретить. Cordyceps novus вошел в самую продуктивную фазу в своей истории, наращивая биомассу благодаря гармоничному балансу углерода-азота в человеческом теле в соотношении 12:1. Он начал со знакомого взрывного роста внутри Вино благодаря ускоряющему процесс алкоголю – глюкозе в ее крови. Пока Гриффин снаружи приказывал Кексу открыть замок, Вино вопила и взрывалась внутри ячейки, к ужасу остальных. Через тридцать секунд к ней присоединились Седрик и Мусор.

Айронхэду и Кубе оставалось только выть от страха.

Но затем случилось нечто неожиданное. Грибок замедлил свой рост. Намеренно. Вероятно, он оценил ограниченное пространство, в котором оказался, и то, что в живых осталось два носителя. Либо он понял, что стены ячейки питательной ценности не представляют, или где-то на клеточном уровне еще помнил об успехе отложенного взрыва в случае с Майком.

Так или иначе, но Cordyceps novus действительно замедлил свое распространение. Это подразумевало если не проявление воли, то как минимум способность грибка передавать информацию за пределы собственных клеточных стенок.

Впервые с момента начального контакта с человеком в австралийской глубинке Cordyceps novus изменил свой механизм контроля.

Несущийся сквозь мозг Айронхэда и Кубы грибок получил дополнительные инструкции и свернул работу.

Итак, мозгам было позволено сохранить определенную долю автономности, но Cordyceps novus все равно захватил основной объем миндалин, отвечавших за проявление страха и паники. В результате люди считали, что с ними полный порядок. Оба думали, что по-прежнему управляют собой.

– Да нормально, чувак, – сказал Айронхэд, обратившись к Гриффину через дверь. – Мы просто немного пошумели.

И Гриффин повернул ключ в замке.

31

Костюм биозащиты весил килограмма четыре, баллон с кислородом и дыхательный аппарат – почти десять, а Т-41, которую Кекс взвалил себе на спину, около тридцати. Значит, делая каждый шаг, он поднимал, кроме своего веса, еще сорок килограммов сверху. Плечи у него заныли сразу же, как в них впились лямки, бедра начали гореть, и когда он приблизился ко входу в здание, пот так и струился по его шее.

Наоми приходилось чуть легче, но с учетом того, что она являлась их единственным охранником, и тех усилий, что она предпринимала, поворачиваясь из стороны в сторону в громоздком костюме, ей тоже оказалось несладко.

Да и пистолет в правой руке висел мертвым грузом.

Надели костюмы они довольно быстро, не без помощи Роберто. Идея спуска по лестнице была, по их мнению, безумной, но раньше времени об этом думать не стоило.

Диаз застегнул костюмы вокруг их лодыжек, запястий, шеи и талии и научил пользоваться двухканальной рацией. На секунду он даже задумался, не получится ли подключить свой Bluetooth к их системе, но отказался от этой идеи.

Отсюда он все равно мало чем мог им помочь. Он показал, как активировать Т-41, что было в принципе совсе не сложно. Оружие разрабатывалось для солдат, действующих в полевых условиях, часто под огнем противника, и простота была ее главным козырем. Она и расщепляемое топливо, поддерживающее цепную реакцию.

Третьего костюма – для Роберто – не нашлось. Кекс спросил его, почему он вообще взял два, но Диаз недоуменно посмотрел на него.

– По той же причине, почему я беру всего по две штуки. Что, если один выйдет из строя?

Некоторых людей Роберто никогда не поймет.

Он пожелал им удачи, сказал поторопиться и отправил в путь. Он наблюдал за тем, как они плетутся к двери: так смотрят родители на своего ребенка, впервые идущего в общежитие для первокурсников, думая, что столько всего не сказано, столько советов еще нужно дать, но уже поздно.

Он знал, что нести рюкзак должен был именно он. Именно ему следовало спустить его на подземный уровень и, если понадобится, ждать успешной детонации, ведь именно так они планировали целых тридцать лет вместе с Гордоном и Трини.

Но он понимал, что не справился бы. Принять реальность и довериться двум юнцам, которых он встретил пятнадцать минут назад, стало самым трудным решением, которое он когда-либо принимал в жизни. Но выбора у него не было.

Разумеется, он все предусмотрел. Экстренные действия на случай экстренного плана. Этой частью с Кексом и Наоми он делиться не стал. Они и так нагрузились под завязку, и остальное он расскажет им в свое время.

Он смотрел, как они открывают дверь и входят внутрь, затем перевел взгляд на парковку. Там тоже ждали неотложные дела. Нужно убедиться, что никто не покинет это место. Он вынул нож, решив начать с «Хонды Сивик» Кекса. Глубоко погрузив лезвие в заднее правое колесо, Роберто вдвинул его внутрь сантиметров на десять. Обычный прокол ничего не даст, воздух будет выходить слишком медленно, и при желании кто-нибудь сумеет выехать со стоянки, зато с такой дырой точно ничего не получится.

Шину спустило, и он проделал то же самое с другой стороны. Ось осела на пару сантиметров. Любой, кто попытается на ней повернуть, сотрет покрышки до осей, и подвеска сломается еще до того, как он сможет отъехать от здания.

С «Харлеями» проблем не возникало: следовало пробить у каждого переднее колесо.

На пробитом заднем еще можно продержаться, но переднее сразу сломает вилку.

Никто не уедет отсюда, кроме как на его «Мазде», но сперва желающие свалить должны вырвать ключи из его окоченевшей руки.

Он вывел из строя четыре байка и собирался заняться пятым, когда зазвонил телефон. Диаз сунул в ухо гарнитуру.

– У вас гости, – сказала Эбигейл.

Роберто резко выпрямился и огляделся.

– Где?

– За углом. Десять секунд. Мужчина, движется быстро, сработала тепловая подпись.

Роберто повернулся, сделал несколько шагов влево, чтобы лучше видеть восточный угол здания. Вытащил пистолет из кобуры, большим пальцем правой руки сдвинул предохранитель. Левой спустил на глаза тепловизор, активировал его, и мир окрасился в оттенки оранжевого и фиолетового.

На свету тепловизор ему не нужен, да о человеке за углом Роберто прекрасно мог догадаться по вспыхивающим датчикам движения.

Но сейчас ему нужен именно тепловизор. Итак, что же он увидел?

Рассеянная на склоне холма колония грибка засверкала теплым красным цветом, и тот же цвет он увидел в открытом багажнике машины. Значит, здесь происходил бурный рост Cordyceps novus, а химическая реакция как раз и выделяла тепло.

Теперь он видел противника и мог сразу понять, заражен человек или нет.

Было бы неплохо избежать гибели невинных людей. По возможности.

В глаза ударила внезапная вспышка ярко-желтого, и каждая колбочка в сетчатке Роберто пробудилась и кричала ему глядеть в оба.

Он не отрегулировал тепловизор до конца, когда из-за угла выбежал, шатаясь, человек (сквозь тепловизор он смахивал на раскаленную добела металлическую болванку).

А вот и ответ на вопрос о заражении.

– Сними с меня эту дрянь! – закричал человек.

Диаз не стал задумываться о том, почему этот тип, облепленный грибком, сумел каким-то образом контролировать свои действия.

Роберто прицелился, нажал на спусковой крючок и выпустил доктору Стивену Фридману прямо в грудь пять пуль.

У автоматических пистолетов Heckler & Koch отдача и перезарядка происходят при коротком ходе ствола: ствол резко движется назад, заставляя казенную часть приподниматься и расцепляться с затвором. Эффект данного движения на стрелка обычно компенсируется тем, что он придерживает рукоятку второй рукой.

Но левой Роберто опускал и активировал тепловизор, и пистолет он держал правой. Само по себе это нормально, и для устойчивости в таком положении нужно лишь прижимать правый локоть к боку, чтобы ствол не гулял.

Диаз много раз делал так на стрельбище и в поле.

Но не тогда, когда тебе шестьдесят восемь.

Отдачу от первых трех выстрелов тело еще выдержало, но после четвертого спина взбунтовалась. Спазм был внезапным и острым, поясницу свело судорогой, нервные окончания в панике отправили мозгу сигнал об опасности. Отдача от пятого выстрела, который мозг Роберто отменить не успел, довершила дело.

Слепящая боль вспыхнула во всем позвоночнике, и ноги Диаза подкосились. Он дернулся, рухнув на землю рядом с доком, и разница между ними заключалась только в том, что для дантиста проблемы окончились навсегда, а у Роберто они только начинались.

Он упал на бок и беспомощно перекатился на спину, глядя на звезды над головой. Он понял, что не просто потянул что-то, а, хуже того, надорвал. Может, связки или сухожилия, а то и выбил позвоночный диск.

Что бы это ни было, важно другое.

Важно то, что он не мог двигаться.

32

За несколько минут этого у ячейки G-413 Гриффин вынул замок из паза, повернул ручку и приподнял дверь.

Увидев то, что оказалось внутри, они с доктором Фридманом невольно попятились. Зрелище было жутковатым – на полу три мертвых тела или, по крайней мере, их изуродованные останки, – но больше их поразила вонь. Интенсивная химическая реакция породила острый и резкий запах: плотно упакованные облака молекул неимоверного зловония, которые мгновенно проникали в носовые пазухи и били по обонянию. Волны смрада прокатывались по ячейке и на мгновение перекрыли все остальное.

Высокомобильный Cordyceps novus, завладев телами людей, ранее известных как Айронхэд и Куба, спокойно вышел из ячейки и улыбнулся.

– В чем дело, Грифф? – спросил Айронхэд.

Куба подмигнула доку.

Здоровые таращились на зараженных.

Хотя выглядели Айронхэд с Кубой спокойными и даже дружелюбными, сразу было ясно, что они больны. Странный цвет проступал на их лицах, животы начали предательски раздуваться, хотя значительно меньше и медленнее, чем раньше, с тех пор как грибок изменил свою тактику. В любом случае, с их организмами происходили необратимые изменения, и под кожей их рук что-то шевелилось – это кровь бурлила в венах, видимая теперь невооруженным глазом.

Доктор Фридман, который за свою карьеру повидал немало гнилых десен и разъеденных кариесом коренных зубов, обомлел. Он что-то промычал и отшатнулся назад. Боясь повернуться к ним спиной, он не заметил, что пятится к останкам Майка Снайдера, вязкой скользкой жижей покрывавшим пол и стены коридора.

Док ступил на край живого ковра, поскользнулся, и нога поехала под ним. Крутясь, он упал лицом прямо в зеленую лужу. Закричал, попытался уцепиться за воздух, уставился на окружавшее его болото и принялся трясти пальцами, пытаясь избавиться от вязкой дряни. Все было бесполезно. Тогда он уперся ладонями в пол, угодив уже в середину месива, и попробовал встать.

Правая рука заскользила, он снова упал, теперь на бок, перекатился на спину и с трудом встал на ноги.

Сейчас, покрытый грибком, доктор Фридман смотрел на Гриффина и остальных: глаза раскрыты, рот – в немой гримасе ужаса.

Гриффин, который еще держал в руке пистолет, направил было его на дока, потом, испугавшись, что оставил Кубу и Айронхэда без присмотра, снова прицелился в них.

– Что за фигня происходит, что за фигня, что за фигня, – только и смог выдавить он.

Ослепленный паникой, док повернулся и побежал. Между ним и главным выходом не должно быть преград, но он помнил, что Кекс с Наоми убежали в другую сторону, а это означало, что на складе есть и другой выход – поближе.

Он помчался по коридору, завернул за угол и действительно заметил красный знак ВЫХОД в дальнем конце. Он устремился к нему так быстро, как только мог. Подняв правую руку, он посмотрел на грибок. Тот тоже двигался, окольцевав его пальцы и постепенно проникая в поры кожи, все больше расширяя естественные отверстия.

Наконец док обнаружил дверь с дырой в стекле, которое пробил Майк.

Он ринулся к ней, зная, что нужно лишь найти свой «Харлей», и тогда он сможет добраться до безопасного места, где смоет с себя эту мерзость и разберется, что вообще с ним стряслось. Может, он сразу поедет в больницу.

Он с грохотом распахнул дверь, ворвался в ночь, в лицо ему ударил свежий воздух, и ему стало получше.

Завернув за угол, он понесся вдоль здания. Датчики движения вспыхивали, когда он пробегал мимо них. В груди разливалось странное тепло – наверное, от усталости, но вдруг он отчетливо ощутил, что его волосы движутся, словно он надел парик, а тот внезапно ожил у него на голове. Да, конечно же, больница, –  говорил он себе, добравшись до следующего угла здания, я точно туда поеду, а где я сейчас? Где ближайшая? – ага, в Уокешо по шоссе 18, вот туда я и поеду, но, черт, я буду сильно удивлен, если смогу вести байк, –  подумал он, прежде чем на его разум начал опускаться непроглядный туман.

Он уже хорошо понимал, что не справится с мотоциклом в таком состоянии – ему и здоровому это не всегда удавалось.

Поэтому, когда он увидел стоящего на парковке парня в забавных больших очках и с какой-то штуковиной в правой руке, то почувствовал облегчение.

Он мне поможет, он сделает что-нибудь.

– Сними с меня эту дрянь! – изо всех сил закричал он.

Вдруг в правой руке у того парня что-то полыхнуло несколько раз, нечто тяжелое и горячее ударило дантисту в грудь, и он начал падать.

Странно, успел подумать он в тот момент, когда к нему стремительно приближалась земля, меня, похоже, подстрелили, но почему чувак с пушкой тоже завалился?

Доктор Фридман упал, еще живой на какую-то долю секунды, и заметил, что его правая рука насквозь изъедена зеленым грибком. Он понял, что умирает.

Может, и к лучшему.

Такова была его последняя мысль.

33

Кекс и Наоми уже преодолели половину лестницы, когда парень понял, что большую часть остального пути придется проделать вслепую. Вот это было действительно плохо, поскольку они вошли в здание без особых проблем, а теперь следовало поднапрячься.

Услышав выстрелы рядом с ячейкой Гриффина, они повернули налево, в параллельный коридор и направились к лифту.

Кекс настоял на том, что будет спускаться по лестнице первым, потому что от тяжести гребаной Т-41 ноги у него дрожали и подкашивались. Он не испытывал уверенности, что сможет спуститься и не упасть, хотя громоздкий рюкзак прижимал его к стенке шахты.

Если Кекс полетит вниз, а Наоми будет под ним, он протащит ее за собой.

Такого он не мог допустить.

Костюм словно сконструировали специально для того, чтобы максимально затруднить спуск. Перчатки неуклюжие, руки в них болтались, и крепко ухватиться за что-либо не получалось. Перенос веса с одной ступеньки на другую требовал максимальной концентрации и немалого везения в придачу. Рюкзак терся о стену, замедляя его и без того неуклюжие движения.

Усилия от подъема лишних сорока килограммов стали изнуряющими, и Кекс весь вымок от пота. Дискомфортно, конечно, но не это оказалось главной проблемой, а то, что внутренняя поверхность пластиковой маски тоже запотела – от его тяжелого дыхания. Система рециркуляции кислорода учитывала небольшой объем конденсата, но определенно не в таком количестве.

Разработчикам, наверное, никогда не приходило в голову спускаться в своем изобретении по стометровой лестнице, поэтому объем тепла и углекислого газа, выделяемые Трэвисом, костюм компенсировать не мог.

– Я ничего не вижу, – сказал он Наоми по рации.

– Что? – ответила она.

– Я ничего не вижу! – прокричал он.

Отлично. Один из нас слепой, а второй глухой. Идеальная команда.

У Наоми, впрочем, было забот по горло. Спускаться вниз, даже держась обеими руками и без костюма, также было сложно, но сейчас она столкнулась с теми же трудностями, что и Кекс, плюс сжимала в руке заряженный Glock. Ей приходилось держаться за каждую ступеньку левой рукой, правой вцепившись в пистолет. Это означало, что слабая левая трудилась за двоих и горела так сильно, что она почти ее не чувствовала.

А тут еще и слух, который подводил.

На левое ухо Наоми почти оглохла, а звон в правом хоть и стал слабее, усиливался всякий раз, когда активировались радиочастоты. Как будто костюм специально заглушал то, что говорил Кекс, делая звон громче, и стихая, когда он замолкал.

Но его второе «Я ничего не вижу!», однако, прорвалось сквозь «помехи», и она ответила:

– Почему?

– Из-за пота! Все как в тумане. А тебе видно?

– Более-менее.

– Сколько еще?

Она замерла, просунув для надежности пальцы через ступеньку, прогнулась и всмотрелась в темноту.

– Ступеней пятьдесят. Вроде бы.

– Ок! – Он продолжил спуск.

Левая рука Наоми пульсировала и ныла. Пора как-то сменить положение.

Она подняла вверх правую, дотянулась ею до ступеней, чтобы взять пистолет в левую. Он лязгнул о ступеньки, и она чуть его не уронила, успев прижать к стенке шахты.

Кекс, похоже, услышал лязг и что-то проговорил, но звон опять ей помешал, да она и не обратила внимания на вопрос, сосредоточившись на оружии, прижатом к бетонной стене.

Вытянув пальцы левой, Наоми продела их в спусковую скобу и освободила правую руку. Glock перевернулся, и удерживал его сейчас только ее указательный палец.

Молодая женщина перехватила перила свободной правой рукой и медленно вытянула левую из-под ступеней.

Она сомкнула пальцы левой вокруг рукоятки и с облегчением вздохнула. Кровь снова побежала по затекшему бицепсу, смывая накопившуюся молочную кислоту. Наоми благодарно закрыла глаза. Посмотрела вниз. Кекс спустился уже на десять ступеней. Она последовала за ним.

34

Лежа на спине, Роберто смотрел на небо.

Именно поэтому я не взял рюкзак. На случай, если произойдет нечто подобное. Господи, как не надоело вечно быть правым.

Звезд стало меньше, чем раньше: их скрыли набежавшие тяжелые облака.

Диаз задумался. Открыто ли еще «окно», если спутник находится где-то над ним.

Видят ли сейчас его Озгур Ондер и его подружка Стефани, сидя в кровати и удивляясь, какого черта он валяется здесь и ничего не делает?

Роберто не слишком нравилось быть правым, учитывая его текущее положение. Сначала он решил что полностью парализован ниже пояса, но спустя пару минут жар стал слабеть, сменившись интенсивной сковывающей болью в нижней половине тела. О том, чтобы встать, нечего и мечтать, как и о том, чтобы ползти, катиться или вообще как угодно передвигаться.

Голова его находилась рядом со входом в здание, и если повернуть ее налево – а в таком состоянии он мог сделать только это – он мог видеть рядом труп доктора Фридмана – в паре метров от себя.

Ок. Ок.

Он считал вдохи, чтобы успокоиться. Я здесь. Я здесь.

Он был в тепловизоре и наблюдал, что плотный слой грибка на мертвом теле проявлял активность. Бурлящая масса уже стекала с тела, чтобы исследовать окружающее пространство, но слегка замедлилась, попав на гравий.

Но не остановилась.

Роберто услышал знакомое чириканье и начал искать глазами его источник. Гарнитура слетела с него, когда он упал, и теперь валялась неподалеку от него, мигая нежным голубоватым светом. Звонила, наверное, Эбигейл, чтобы спросить: «Что ты делаешь, мужик? Почему не встаешь?»

Но преодолеть полтора метра, чтобы ответить на звонок, он сейчас был не в силах.

Диаз повернул голову еще раз, вывернув ее назад, зарываясь затылком в гравий и закатывая глаза, чтобы рассмотреть получше крыльцо.

Картинка перевернута, но так лучше, чем ничего. На складе горел свет, внутри раздавались крики и выстрелы. Но никто не выходил, по крайней мере, пока, а если даже и выскочил наружу, то Роберто и понятия не имел, что он мог предпринять.

Он уставился на землю и заметил пистолет сантиметрах в тридцати от своей правой руки. с этим он еще справится. Он впился пальцами в гравий, сгруппировался и пополз. Когда он сдвинулся на пару сантиметров, он застонал от боли. Мир поплыл, и он чуть не потерял сознание.

Но почти сразу его отпустило, и он продвинулся еще немного.

Он поднял глаза, глядя на три «Харлея», стоящие на подножках в ожидании хозяев.

Никто не выходил.

Он снова вонзил пальцы в гравий, повторил движение, взвыл и почувствовал, что может отключиться.

Нет. Осталось двадцать сантиметров.

Он доберется до пушки или умрет, пытаясь это сделать.

В коридоре у ячейки G-413 Гриффин отвернулся от дока, как только тот исчез за углом. И опять направил пистолет на Айронхэда и Кубу, переводя его то на одного, то на другого.

– Отойдите от меня, мать вашу, отойдите, отойдите от меня, ублюдки! – повторял он, хотя они и не пытались приблизиться.

Куба подняла руки и заговорила первой:

– Полегче, чувак.

– Да, Грифф, брось, – вторил Айронхэд. – Мы же в одной лодке.

Гриффин посмотрел на ячейку за ними, на ее стены, потолок, пол и коробки из-под телевизоров, покрытые зеленым грибком.

– В какой еще лодке, а, в какой еще, что ты несешь? Что за фигня здесь творится?!

Айронхэд шагнул вперед, подняв руки: мол, я не вооружен. Голос его был спокоен.

– Тут точно происходит что-то странное, дружище. Ты еще внутри не был, и это жутко, мужик.

– Да, ужасно, – подтвердила Куба, и она знала, о чем говорила.

Все нормально, твердил ей мозг, все хорошо. И станет еще лучше, когда вы выйдете отсюда.

– Как насчет свалить отсюда поскорее? – предложила она.

– Давно пора. Но без шуток! Ты первый! – рявкнул Гриффин, указывая на Айронхэда. – Я должен тебя видеть!

– Конечно, мужик, о чем речь, – согласился тот, покосился на Кубу, кивнул и двинулся в ту сторону.

Она зашагала за ним.

Айронхэд был уверен в себе. Он давно не чувствовал себя так хорошо.

А парень позади тебя настоящий псих, твердил ему мозг. Постарайся его не злить. Неизвестно, как он себя поведет. Просто сваливай отсюда.

Они продолжали идти. Добравшись до угла, Гриффин оглянулся через плечо на месиво в коридоре. Он и забыл, что собирался разобраться в происходящем, теперь это уже не имело смысла, и он очень хотел убраться подальше.

Он повернулся и уставился на Айронхэда и Кубу. На их шеях что-то шевелилось, точнее в шеях. Кожа пульсировала.

Но ему было на все наплевать. Главное, выбраться наружу. Пусть потом они делают что угодно, а он, Гриффин, оседлает свой «Фэт Бой» и уедет отсюда подальше. А если кто-то встанет у него на пути, то пожалеет.

Айронхэд и Куба шагали к выходу. Думали они не слишком много, да и мысли их разнообразием не отличались.

Они были сосредоточены. Cordyceps novus быстро учился, и последние двадцать четыре часа оказались для него весьма продуктивными. Метод подъема, пригодившийся, чтобы выбраться из подземной камеры, в случае с Мистером Скроггинсом, взорвавшимся на верхушке дерева, показал невысокую эффективность. Зато Майк Снайдер продемонстрировал отличный результат по распространению в горизонтальном положении, и теперь мини-колонии, расцветшие в телах носителей, нуждались только в том, чтобы найти себе подобных. Тем самым они обеспечат максимальное размножение и распространение.

Хотя он вряд ли думал об этом в подобных терминах и не факт, что размышлял вообще (хотя и понял, что работает, а что нет, и отдался первому с той же полнотой, с какой отбросил второе).

Забираться на дома и деревья – нет. Распространяться с помощью человека – да, да и еще раз да.

Айронхэд и Куба были движимые одной целью: выйти наружу.

Ступайте в город, говорил мозг каждого.

Уезжайте отсюда туда, где больше людей.

Итак, вперед, к флюоресцентным огонькам в фойе.

Айронхэд и Куба шли размеренно и не останавливались.

35

Пол подвального этажа гулко звякнул под ботинком Кекса. Он опять не смотрел под ноги. Он сошел с лестницы и как можно сильнее прижался к стенке шахты, но места для Наоми все равно не осталось.

– Подожди, – услышала она в наушниках.

Даже скорее поняла, потому что звон жутко мешал. Наоми застыла. Внизу она видела Кекса, но рюкзак на его спине выглядел таким огромным, что он едва мог повернуться, не говоря уже о том, чтобы освободить место для нее.

О том, чтобы и активировать устройство прямо здесь, тоже не могло быть и речи.

– Тебе надо открыть дверь! – прокричала она в микрофон.

В ответ от него донеслось лишь невнятное гневное шипение, из которого она поняла только одно: да ни за что на свете.

Поняв, что другого выхода нет, она заорала:

– Здесь бомбу мы активировать не сможем!

Кекс посмотрел на Наоми сквозь затуманенный пластик маски. Он различил светлое пятно ее костюма и ее вытянутую руку, указывающую на металлическую дверь. Парень потряс головой, пытаясь стряхнуть капли пота с лица и с маски. Хоть бы на пластике пролегли дорожки! И это действительно помогло: на прозрачной поверхности образовалось окошко, через которое он смог разглядеть ручку на двери.

Он попробует.

Кекс крепко сжал ручку. Будь он без перчаток, он сразу бы ощутил тепло. Но через толстый пластик никакой разницы он не почувствовал.

С другой стороны двери ситуация за последние десять минут кардинально изменилась. Побег грибка, протянувшийся от истощенного Крысиного короля, достиг лужицы на полу. За всю свою историю как вида Cordyceps novus еще ни разу не контактировал с чистой водой. С момента своего рождения в герметичном кислородном баллоне, краткого детства на засушливых задворках Австралии и даже в недавнем опыте попадания в человеческую кровь вода оставалась редкой и сильно растворенной субстанцией. Да и присутствуя в изобилии внутри, к примеру, млекопитающих, она была сильно перемешана с другими элементами.

Когда грибок прикоснулся к краю лужи и в него попали первые молекулы воды, он испытал невиданный прежде прилив сил. Сперва он расцвел в ней за считаные секунды, словно снятый в таймлапсе[17] распускающийся весной цветок. Затем он поднялся по стекавшему со стены ручейку и яростно атаковал внешнюю поверхность самой запотевшей трубы. И тотчас начал расти по ней во всех направлениях. На пол падали живые зеленые капли.

Везде, где он соприкасался с трубой, грибок развивал безудержную активность, обильно выделяя Benzene – X, и разъедая сталь, чтобы растворить стенки и освободить несущиеся внутри потоки воды.

Когда ему это удастся, он проникнет внутрь со скоростью лесного пожара, разойдется по трубам в подземные воды, а затем и в Миссури.

Химическая реакция ускорялась, а с ней росла и температура в коридоре. Когда Кекс повернул ручку, она поднялась уже до двадцати шести градусов. Запирающие болты выскользнули, и створка подалась внутрь.

– Господи! – вымолвил парень, глядя на смертоносную теплицу.

Споры и мельчайшие частицы кружились в воздухе.

Наоми каким-то образом расслышала голос Кекса. Кроме того, она увидела то, что видит он, и не имела никакого желания остановиться и полюбоваться зрелищем.

Развернув Кекса, она закричала в свой микрофон:

– Стаскивай рюкзак!

Он неловко начал снимать кожаные ремни, чтобы активировать Т-41 и убраться отсюда к чертовой матери. Застежки внизу отошли достаточно легко, а плечи расправились, когда Наоми подошла и помогла Кексу. Он наклонился вперед, тело вздохнуло с облегчением, и на какое-то мгновение он почувствовал, что летит. Он слышал, как рюкзак с тяжелым глухим стуком ударился о бетонный пол, и шагнул в сторону, не веря своим глазам, уставившись на булькающую массу грибка.

Раздался щелчок застежки и шорох ткани: Наоми развернула рюкзак так, как показывал Роберто.

– Сукин сын! – произнесла она.

Трэвис оттолкнулся от стены и посмотрел на нее.

Наоми стояла на коленях. Верх рюкзака был открыт, со всех сторон свисали пряжки, ремни и застежки. Предупреждающих наклеек на нем оказалось достаточно, чтобы отпугнуть и отчаянного камикадзе. На обитом прочным брезентом дне примостилась пара металлических трубок, лежащих бок о бок, невероятно древнего вида. Слева и справа располагались: небольшая коробочка, генератор нейтронов, и на конце каждого – красный колпачок детонатора, «пули», подрывающий ядерный заряд в трубках.

Спутанными проводами детонаторы соединялись со штуковиной, подозрительно напоминающей выключатель, сейчас находившийся в нижнем положении. Выглядел он так, словно бомбой в случае необходимости можно управлять вручную, и также соединялся сетью проводов с маленьким квадратным таймером.

В нем и заключалась проблема. Он был установлен на четыре минуты сорок семь секунд.

И обратный отсчет уже шел.

Наоми посмотрела на Кекса.

– Сукин сын запустил его!

36

Тем временем сукин сын наверху искренне надеялся, что ребята добрались до места, открыли рюкзак и увидели таймер. Он ненавидел себя за то, что пришлось это сделать, но другого выхода и правда не существовало.

Они выглядели сильными и подтянутыми, и если смогли продержаться здесь несколько часов, было вполне резонно предположить, что они уложатся в срок.

Он и правда в это верил.

Или решил поверить.

Что касается его самого, ситуация выглядела не особо радужной. Роберто наконец удалось дотянуться до рукоятки пистолета, но тьма продолжала подступать к границам его сознания всякий раз, когда он делал хоть малейшее движение. Такой боли, такого интенсивного дискомфорта он раньше никогда не испытывал. Однако ему удалось положить руку на рукоятку, и сверхчеловеческим усилием он поднял пистолет, с трудом прицелился в три последних «Харлея» и нажал на курок.

Магазин данной модели рассчитан на пятнадцать, тридцать или сорок патронов, и Роберто не знал, какой именно стоял сейчас.

С пятнадцатью Трини точно бы его не отпустила, для сорока обойма коротковата, поэтому он поставил на тридцать.

Первые два выстрела попали в переднюю часть первого байка, который через мгновение завалился на бок. Когда упал второй, Роберто закрыл один глаз и прицелился в заднее колесо, но угол стрельбы из такого положения оказался слишком узким.

Ему понадобилось выпустить три пули, однако потом он убедился в том, что байк вышел из строя. А тогда стало лучше видно последний. Он находился дальше всех, и тепловизор в данном случае был бесполезен: тепло-то мотоцикл не излучал. Для верности Диаз выстрелил четыре раза. Если его подсчеты верны, он израсходовал четырнадцать патронов, и шестнадцать осталось для всех, кто попробует выйти из здания.

Позади себя он услышал голоса. Он снова выгнул шею, зарывшись затылком в гравий и глядя на дверь фойе вверх ногами через тепловизор. Моргнув, смахнул пот с ресниц и обнаружил выходящих людей – мужчину с женщиной впереди и кого-то позади них.

Они ускорили шаг.

Оба были заражены. Тела их через тепловизор светились раскаленно-красным, не так ярко, как у доктора Фридмана, но грибка внутри было предостаточно.

Человек за ними выглядел нормально, зато вроде бы был вооружен.

Роберто набрал в легкие воздуха и со стоном переложил пистолет на грудь. Заскрежетав зубами так, что мог сломать коренной, он вытянул руки назад и вверх, стараясь держать ствол как можно дальше от уха. Но удалось ему это только сантиметров на двенадцать, не больше.

Мужчина шел впереди женщины, размытая ярко-красная мишень. Промазать почти невозможно.

Роберто знал, что, как только он начнет стрелять, остальные разбегутся, поэтому лучше сделать три коротких, но точных выстрела вместо длинной очереди.

Он нажал на спусковой крючок.

Грудь Айронхэда взорвалась, и он подался назад, на Кубу. Такого поворота событий Диаз не учел.

Теперь вторая мишень оказалась скрытой, и ему нужно выждать момент, и таковой вскоре настал.

Куба согнулась под тяжестью упавшего на нее Айронхэда.

На мужчину ушло три выстрела, в женщину Роберто выпустил четыре.

Две пули попали в цель, но отдача вызвала приступ чудовищной боли. Рука дрогнула, и дуло ушло в сторону.

Два других выстрела ударили в дверную раму, сломав нижнюю петлю и выбив искры из металла. Одна из пуль рикошетом полетела обратно в Роберто, зарывшись в гравий в нескольких сантиметрах от его лица.

Айронхэд и Куба были повержены, но за те секунды, что понадобились ему, чтобы снова прицелиться, третий успел сбежать.

Гриффин кинулся обратно в здание и теперь отчаянно старался добраться до стойки регистрации.

Роберто глубоко вдохнул и, задержав дыхание, неуверенно выстрелил.

Мужчина уже спрятался за ресепшен.

Диаз насчитал семь выстрелов, пришедшихся на сломанную гипсокартонную стену, но понял, что в Гриффина не попал ни разу.

Видимо, везучий ублюдок успел перебежать еще дальше, пригнувшись, и остался невредимым. Черт.

Роберто уже израсходовал в лучшем случае двадцать восемь патронов. Значит, в магазине осталось только два.

В фойе находился вооруженный человек, укрывшийся за деревянной стойкой. И еще Роберто по-прежнему не мог встать.

Ситуация, далекая от идеала.

Вдруг на линзе тепловизора расплылось какое-то пятно.

Диаз моргнул. Он посмотрел на небо, и несколько капель появилось в поле видимости, сопровождаясь низким грохотом где-то вдалеке.

Начинается гроза.

Услышав шум слева, Роберто повернулся и взглянул на тело доктора Фридмана. Зеленые шарики грибка вспухали из-под мертвой плоти, надуваясь, когда на них падали капли дождя. Cordyceps novus с восторгом приветствовал воду.

Масса грибка, наливающаяся новой жизнью, выходила из дантиста и двигалась, заполняя парковку.

А еще она ползла к Роберто.

37

Кекс и Наоми наступили на колонию, очутившись в главном коридоре четвертого уровня. Не наступить на нее, собственно, было невозможно, даже если бы они знали, что Benzene – X обладает чудесным свойством проедать толстые резиновые ботинки.

Подошвы у обоих оказались заполнены незваным гостем, который принялся за дело еще тогда, когда они начали взбираться по лестнице. Они ни о чем не догадывались, но у них оставалось меньше минуты до того, как Benzene – X закончит свою работу и грибок получит доступ к коже.

Но следить приходилось не только за этим. Когда они поняли, что таймер активирован, единственное, что им оставалось, – это сломя голову броситься к лестнице.

Кекс при каждом шаге проклинал Роберто последними словами, но Наоми, как всегда более благоразумная, считала поступок Диаза хоть и неприятным, но логичным. Времени у них было в обрез, он не мог рисковать в случае, если они неверно активируют устройство, поэтому сделал разумный выбор.

Кроме того, Диаз хотел, чтобы они доставили устройство на место, и он правильно все рассчитал. Они выполнили свою задачу и сделали все быстрее, чем он.

А теперь у них появился дополнительный стимул подниматься наверх еще быстрее. С тактической точки зрения его действия имели смысл.

Кекс, став на двадцать шесть килограммов легче, почти взлетел по лестнице. Наоми, державшая пистолет, отставала от него на дюжину ступеней. Она подняла голову и увидела светлый кружок люка, который они подняли, казалось, целую вечность назад.

Они лезли вверх, считая в уме секунды, и по расчетам выходило, что у них есть еще три минуты, чтобы покинуть здание и отъехать от него на безопасное расстояние.

И молиться, чтобы их не задело взрывом. Каким бы он ни оказался.

Кекс выкарабкался наружу с изяществом пса, вылезающего из бассейна. Он лег на пол, перекатился на спину и, чиркнув молнией у подбородка, стащил с головы шлем. Приток свежего воздуха был приятен, но еще приятнее снова видеть мир отчетливо.

Парень отполз в сторону, давая возможность вылезти Наоми, и начал выбираться из костюма, стаскивая его с груди и бедер.

Голова Наоми вынырнула из люка несколько секунд спустя, и первое, что она заметила, это зеленая тина на подошве ботинок Трэвиса.

Она ахнула, вскрикнула, но он расслышал только глухой стон. Смысл стона, он, впрочем, уловил – что-то было у него на ботинках – но даже не стал смотреть, а с удвоенной силой принялся стягивать с себя костюм, отчаянно извиваясь и сбрасывая ботинки.

Наоми закричала еще громче.

– Что ты делаешь? Нам нельзя их снимать!

– В них мы никогда отсюда не выберемся!

Она поняла, что он прав: в громоздких костюмах идти-то практически невозможно, не говоря уже о беге.

Наоми выскользнула из люка и стянула с головы шлем. Кекс, освободившись от костюма и сняв ботинки, отбросил их подальше и поспешил к ней. Стараясь не трогать ее ботинки, вместе они мгновенно стащили ее костюм и в одних носках понеслись по коридору.

На таймере оставалось меньше двух минут.

Но в сознании Наоми, пока они неслись к выходу, прозвучал спокойный голос Роберто: «Таймер становится нестабильным».

38

Тем временем дождь перед входом усилился, и грибок пузырился среди гравия сантиметрах в тридцати от Роберто. Через тепловизор Диаз видел сверкающую белую пену, ползущую к нему справа.

Мужчина повернул голову и снова посмотрел на здание. Стрелка пока не видать, он прятался где-то за ресепшен, но сейчас у Роберто были более срочные дела. И идея. Он пригляделся к входной двери, висевшей под углом благодаря сломанной нижней петле, в которую он попал, целясь в Кубу.

Створка открывалась внутрь, и Роберто лежал прямо перед ней. По крайней мере, он на это надеялся.

Он бросил взгляд на грибок, который подползал все ближе, словно устроил буйные танцы во время ливня. Сейчас он находился сантиметрах в тридцати от левой руки Роберто.

Диаз сделал глубокий вдох и со стоном подтянул руку к телу. Движение вызвало колющую боль, пронесшуюся по ноге, заставив ее содрогнуться в спазме, который, в свою очередь, вызвал новый приступ.

Зато он выиграл несколько лишних секунд.

Он опять уставился на дверную петлю, с трудом поднял ствол пистолета вверх и прицелился, уповая на то, что правильно рассчитал патроны.

Ему повезло.

Две оставшиеся пули ударили в верхнюю петлю, снесли ее с рамы, и дверь из закаленного стекла шлепнулась, как костяшка домино.

Роберто зажмурился, когда створка проехалась по его телу. Он закричал и скрючился от боли, но использовал момент агонии, чтобы из последних сил сдвинуться вправо.

В итоге получилось вот что.

Теперь дверь левым углом зарылась в гравий, и сейчас она нависла над его левой рукой, бедром и ногой, превратившись во временный щит между человеком и грибком.

И как раз вовремя. Зеленая слизь вспенилась на косяке, растекаясь по стеклу прямо над Диазом. Benzene-X сразу принялся за дело, пытаясь понять, что за очередной кремниевый барьер перед ним – и как с ним справиться.

Времени оставалось немного, но это лучше, чем ничего.

В фойе Гриффин высунул голову из-под стойки. Кто бы ни стрелял в него снаружи, он слышал сухие щелчки, а значит, у нападавшего кончились патроны.

Гриффину, в общем, было плевать, жив парень или нет, он просто хотел убраться отсюда побыстрее, пока не закончил как остальные. Увидев лежащие на парковке «Харлеи», он понял, что на них рассчитывать не нужно, но кем бы ни оказался тот тип, лежащий на земле (он наверняка тоже на чем-то приехал, поэтому у него, конечно, есть ключи от тачки).

Гриффин выпрямился, держа перед собой пистолет, и направился к выходу.

Он осторожно переступил через тела Айронхэда и Кубы, пытаясь не смотреть на них. Он сконцентрировался на человеке, который скорчился под стеклянной дверью.

Каким-то чудом тупой чувак промазал из своего автоматического пистолета и попал в дверь, упавшую на него же.

Классная шутка.

Гриффин сделал еще один шаг и повертел головой. Надо убедиться, что вокруг никого нет. Он обнаружил доктора Фридмана, покрытого странной пеной, какую он уже видел в ячейке, и вздрогнул.

Кекс прав, во всем виновато какое-то дерьмо, делавшее из людей зомби.

Ему нужно проваливать.

Он проверил мотоциклы, убедился, что все испорчены, а затем заметил минивэн, припаркованный выше на склоне. Наверняка он принадлежал стрелку, на которого упала дверь.

– Эй, придурок! – крикнул Гриффин, и Роберто с трудом повернул голову.

Гриффин приблизился, крепко сжимая в руке пистолет.

Если понадобится, он пристрелит парня. Он убьет любого, кто встанет у него на пути.

Он обошел чувака, с опаской поглядывая на зеленую плесень, которая расползалась по стеклу всего в нескольких сантиметрах от лица Роберто.

Диаз посмотрел на Гриффина. Его глаза молили о помощи, но он молчал.

Да даже если бы и вслух попросил, не важно, подумал Гриффин.

Незачем мне кому-то помогать. Здесь каждый сам за себя, понятно?

Нагнувшись, он запустил руку в правый карман брюк лежащего мужчины, ища ключи от машины.

Роберто застонал от боли.

Гриффин стон проигнорировал. Остальные уже мертвы, и он не планировал к ним присоединяться. Нащупав связку ключей, он выдернул их из кармана. Затем он повернулся и прицелился в голову Роберто. Последнее, что ему нужно, чтобы чувак выжил, а потом в зале суда указывал на него со словами: «Это он, ваша честь, тот человек, который бросил меня умирать».

Он не был уверен насчет формулировки, но к чему рисковать?

– Не смотри на меня! – заорал он и напряг руку, прицеливаясь Роберто прямо в лоб.

– Гриффин!

Позади него раздался женский голос. Он обернулся. А вот и та горячая девчонка, которая берет ночные смены: каким-то образом она тоже сумела выжить.

У нее была пушка, правда, она не озаботилась направить ее на Гриффина, и пистолет просто болтался у нее на боку.

– Нам нужно проваливать отсюда!

Он замер и не сводил с нее глаз.

И знаете что? Ее он тоже пристрелит, как и мелкого придурка Кекса, который терся рядом с ней. Он не станет рисковать, ему не нужны наполовину зараженные ублюдки.

Стоя перед выбором «жизнь или смерть», ты обязан играть до конца. И разве не она сейчас шла к нему с пистолетом? Их тоже надо убрать. Если это сделает его последним уродом, так тому и быть.

Гриффин начал выпрямляться. Ствол его пистолета, который он только что сунул под кромку стекла, зацепился за нее мушкой на пару секунд.

Тем не менее в сочетании с импульсом от резкого подъема этого хватило, чтобы ствол отвело вниз, и он нацелился прямо в землю. Внезапное непредсказуемое движение собственной руки заставило Гриффина сжать пальцы, и он случайно (уже в третий раз) выстрелил.

И ранил себя в ногу.

Он взревел от боли, внизу вспыхнуло жгучее пламя, он подпрыгнул, потерял равновесие и, смешно взмахнув руками, будто ветряная мельница – крыльями, завалился на правый бок. Рука с пистолетом оказалась под ним, ствол впечатался ему в грудь, немалый вес надавил на палец, лежавший на спусковом крючке, и опять прогрохотал выстрел.

Пуля вошла прямо в сердце.

Итак, Дэррил Гриффин стал последним в долгой цепочке вида Homo Sapiens, убитым вовсе не потому, что был безмозглым уродом, а исключительно благодаря тому, что был безмозглым уродом.

Кекс увидел на стекле двери – прямо над лицом Роберто – зеленую пену.

Он подбежал к Диазу, приподнял дверь за чистый участок и отбросил ее, освобождая лежащего.

– У него ключи от машины! – выдавил Роберто.

Наоми взяла связку из раскрытой левой ладони Гриффина.

– Вставайте! – крикнула она Роберто.

– Не могу. Вам придется мне помочь.

Решив, что он ранен, но не тратя время на выяснение этого, они вдвоем подхватили его под руки и поволокли к минивэну.

Тепловизор упал у него с головы, но теперь он Роберто не требовался. Грибок был виден невооруженным глазом.

Пока они поднимали его на склон, Диаз мог смотреть на землю, покрытую живым зеленым ковром пенящегося грибка, который стремительно разрастался вширь из-за ливня.

Добежав до минивэна, они втащили стонущего Роберто на заднее сиденье. Кекс уселся рядом с ним, а Наоми скользнула за руль и завела машину.

– Ты поставил таймер, не предупредив нас! Мы чуть не сдохли!

– Я знал, что вы выберетесь.

– Ты не мог этого знать!

– Но ведь вы справились.

– Но ты же не знал!

– Какая разница, вы уже здесь.

Наоми дала задний ход, перебросив руку через спинку сиденья, и ударила по педали газа.

– Заткнулись оба!

Машина помчалась к выезду с парковки.

Наоми резко повернула, отчего Роберто с Кексом едва не вывалились наружу (дверцы оказались не заперты).

– Сколько у нас еще есть? – крикнула Наоми.

Диаз задумался.

Он повернул голову и посмотрел на страховочный таймер, запущенный, когда он первый раз активировал бомбу.

1.07.

– Она должна была взорваться еще минуту назад.

Наоми прибавила скорость, и они понеслись по Уайт-Клэй в сторону трассы. На мгновение в салоне воцарилась тишина.

Наконец женщина ее нарушила:

– Таймер ведь нестабильный, ты сам так сказал.

– Угу, – отозвался Роберто.

Они продолжали ехать. По-прежнему ничего. Ни вспышки в небе, ни землетрясения, ни огня с серой.

Ничего.

– Как мы узнаем, что она сработала? – озабоченно спросил Кекс.

– Поверь мне, ты не пропустишь, – ответил Роберто. Он снова посмотрел на таймер.

1.49.

Наоми гнала дальше. Все молчали.

Каждая секунда тянулась будто вечность, поэтому живое воображение Кекса принялось за работу. У него было достаточно времени, чтобы представить себе целых три варианта развития событий, каждый живее предыдущего. В первом из них Т-41 не сработает. Трубы в подвале под напором грибка наконец прорвет, и тот начнет размножаться, попадет в подземные воды, а оттуда в Миссури.

В течение нескольких дней полноводная река превратится в кишащее грибком месиво, и это болото распространится по окрестностям, бесконтрольно и неудержимо переписывая законы жизни на планете и приближая Шестое Вымирание, гибель всего и вся, и людей и животных на Земле.

Первый вариант его совершенно не устраивал.

Во втором детонаторы сработают, и устройство взорвется, как и планировалось. Но здесь имелись свои сложности.

В этом случае, как грезилось Кексу, взрывная волна вырвется на поверхность, закрывая небо огромным грибовидным облаком, которое так любят показывать по телевизору.

Ядовитое радиоактивное облако понесет попутным ветром к востоку, и оно будет сеять смерть и болезни на всей восточной части Штатов.

Правда, данный вариант не так и плох, как первый, но веселого в нем тоже мало.

Третий был самым любимым, и именно за него он молил Бога, в которого не верил.

Итак, детонаторы срабатывают как надо, лучше поздно, чем никогда, инициируя взрыв в металлических трубках и начиная процесс сжатия энергии. Происходит цепная реакция с выделением неимоверного объема тепла – от двадцати до двухсот миллионов градусов. Подземный этаж и ближайшие участки горной породы испаряются в ту же секунду, формируя огромный кратер, куда проваливается все содержимое складов Атчисона.

Ненужная мебель, хлам из домов, в которые уже никто никогда не заселится, все накопленное тысячами несчастных людей, краденые телевизоры, семь архивных шкафов миссис Руни, набитых школьными отчетами и открытками ее детей и внуков, ее сорок две кофейные кружки и карандашницы, сделанные на курсах гончарного мастерства между тысяча девятьсот девяносто пятым и две тысячи восьмым годами, ее семь нейлоновых мешков, забитых газетами с новостями о самых важных событиях мировой истории, и даже ее виниловый пенал со Спасателями Малибу, где хранились шесть тысяч пятьсот баксов наличными на случай, если банки В Самом Деле рухнут… в общем барахло, складированное в коробках, которые хранились в ячейках (и надо сказать, давным-давно забытое) – вся эта убогая, старая, бесполезная рухлядь расплавится и будет похоронена в гигантской яме.

Ему представлялось, что на поверхности вырастет идеально круглый кратер, втягивающий в себя здание, склон холма и все, что есть в округе, за считаные секунды, как гигантский лифт. А Господь где-то далеко-далеко нажимает на кнопку «Вниз», и все вернется туда, откуда пришло, в Матушку-Землю, чтобы измениться, переродиться и быть использованным вновь – для новой, более высокой цели.

Грибок будет сожжен дотла, уничтожен до последней молекулы, как и в Австралии, и когда взрыв пройдет, только безобидное облако грязи и пыли останется от складов Атчисона и безумной ночи.

В конце концов, с опозданием на две минуты и двадцать шесть секунд, именно это и произошло.

Позже

39

Снежный шар снова убрали в шкаф. Роберто обновил безопасный аварийный телефон и вставил в него новый аккумулятор. И то и другое он запер в потайном шкафчике на кухне и большую часть времени надеялся, что ему уже никогда не придется доставать их оттуда. В другие дни, когда он чувствовал за себя особенную гордость, он размышлял о том, как удивительно он был хорош в своем деле и что такие навыки нельзя просто так взять и поставить на полку.

Сразу после Инцидента в Атчисоне, как его теперь называли, правительство обратило на случай самое пристальное внимание. В первые часы Джерабек пытался отыгрывать карту предателя/террориста/красной угрозы, но Роберто был слишком опытным игроком и на уловки не поддался.

Первый экземпляр «Белой книги» спрятали в архив в трех копиях, чтобы его нельзя было уничтожить без общественной огласки, и рано или поздно он неизбежно просочится в прессу. Эбигейл, а это было ее настоящее имя – не все он, однако, мог предугадать – оказалась решительным противником лжи и искусным игроком в закулисные игры.

За двадцать четыре часа правда всплыла на поверхность, и они стали героями. Болтовня о происках агентов Глубинного Государства быстро сошла на нет, уступив место серьезным беседам о планах на случай масштабной биологической угрозы в будущем и о недвижимости вдоль холмов Миссури. Домыслы множились, теории выдвигались одна за другой.

Сейчас Роберто сидел на заднем крыльце своего дома в Северной Каролине в кресле-качалке, таком удобном для его спины. Он еще не до конца оклемался, но операция прошла успешно, и он блаженствовал под второй за день дозой оксикодона, и боль его не волновала. Он наблюдал за Энни, которая работала в саду. Ему нравилась широкополая шляпа, защищавшая ее от солнца, которую они купили на острове Харбор. И ее синие резиновые Веллингтоны, в которых она топала туда-сюда (их приобрели в «Кларкс» на Кенсингтон-Хай-стрит в две тысячи пятом году).

Ему нравилось, как она отступает назад, критически оценивая обработанный участок и раздумывая, достаточно ли он ухожен или надо поработать еще. Почти всегда она решала, что вон там не помешает еще немного подрезать, а там слегка подровнять, и продолжала.

Он до сих пор любовался ее фигурой и никогда не уставал восхищаться ею.

Она символизировала собой их дом.

Рядом с ним зазвонил телефон. Он взял его в руку и улыбнулся, узнав номер.

– Ты ужасно смотришься на экране, – произнес он.

– Я в курсе, – ответил Кекс. – Даже не знаю, зачем я вообще занимаюсь этим дерьмом.

– Зато я знаю. Сколько ты получил?

Парень засмеялся.

– Пять штук.

– По-моему, ты продешевил.

– Я бы так не сказал. Слушай, а что это за бумажка?

– Какая именно?

– «Уведомление о снятии судимости». Мне в письме прислали. объясни мне, чувак, что это значит.

– То и значит, Трэвис. – Никто больше не называл парня Кексом, да он и не скучал по своему прозвищу. – Твой приговор пересмотрели и отменили. Вот так-то.

– Как, черт возьми, ты это сделал?

– Легко, Трэвис.

– Охренеть, мужик, спасибо огромное! Правда!

– Ты бы выучил другое слово, приятель. Ну, ты понимаешь, когда нужно подчеркнуть что-либо в разговоре.

– Я пробовал. Но ни одно так не подходит, как это. Короче, очень круто, спасибо тебе.

– Не за что.

– И еще – не налегай на болеутоляющие. Я по голосу слышу. У тебя язык опух.

Роберто улыбнулся.

– Будет сделано.

– Я серьезно, чувак, ты, типа, ступил на скользкую дорожку. Я видел тех, кто подсаживается на колеса.

– Я тоже, друг мой.

– Тогда до скорого.

– До скорого, Трэвис. – и Диаз отключился.

Он смотрел, как его жена работает в саду.

Я здесь. Я здесь и сейчас.

Трэвис положил телефон в карман и снова взял Наоми за руку. Сара бежала впереди них, и вместе они шли на детскую площадку.

Он посмотрел на Наоми, решив, что лучшего момента может и не представиться. Поэтому он заговорил, сначала тихо и запинаясь, но постепенно более уверенно.

– Я много думал, и это, не то чтобы я часто про такое трепался, и я не хочу быть чуваком, который вроде бы как: «О, я тот самый парень, который разбирается в этой фигне». Но вообще, как бы, учитывая то, что случилось, да ты ведь уже знаешь, что я хочу сказать, и я не могу соврать и просто заявить, что говорил про это раньше, точнее, могу, короче, ну ты, типа, понимаешь. Ну, в общем, я люблю тебя.

Наоми ничего не ответила. Она продолжала идти вперед, глядя, как ее дочь вприпрыжку добегает до песчаного раздолья детской площадки, устремившись к качелям.

Трэвис смотрел на Наоми, нахмурив брови. Он, может, и не ожидал ответного признания в любви, однако сейчас был озадачен.

Она игнорирует его? Почему она молчит? Что за чушь? Или он совсем вывел ее из себя?

И вдруг он вспомнил.

Он отпустил ее руку и зашел с другой стороны, где было здоровое ухо, единственное, которым она слышала.

– Я люблю тебя, – произнес он.

Она повернулась и взглянула на него в ответ, впервые услышав эти слова.

– Я тоже тебя люблю, – ответила она.

И поцеловала его.

Ого, подумал Трэвис, насколько же потрясающе целоваться трезвым.

С ней.

Благодарности

Я крайне признателен всем, кто помог этой книге выйти из моей головы и попасть в руки читателей – Закари Уэгмену, Дэну Хэлперну, Лауре Черкас, Мириам Паркер, Соне Чез, Меган Динс, Элисон Зальцман и Уиллу Стэлу из Ecco; Молли Глик, Брайану Кенду, Ричарду Ловетту, Даниалу Монданипуру из CAA; Дэвиду Фоксу; Майклу Лупике; и особая благодарность доктору Андрею Константинеску за важные научные уточнения. Если читатель найдет что-то слишком надуманным, это не его вина.

За вдохновение и первую вычитку я благодарю также Мелиссу Томас, Джона Кемпса, Говарда Франклина, Гэвина Полоне, Уилла Райхеля и Брайана де Пальму. Спасибо моему сыну Бену: его потрясающее чутье на хорошие истории и невероятное воображение так помогали мне все это время. Моему сыну Нику, чей заразительный энтузиазм и критика неоценимы. Моему сыну Генри, разделившему со мной удивительную любовь к науке вообще и к Ophiocordyceps в частности, а также моей дочери Грейс, доказавшей, что женскому полу данная история также будет очень интересна. И спасибо всем вам четырем за понимание своего отца, который может сочинять страшилки и все равно оставаться хорошим парнем.

Примечания

1

Название жевательной резинки, снижающей тягу к курению. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Это имя является омонимом слова «герой» в английском языке.

3

Комплекс национальной безопасности Y-12.

4

Чертов понедельник (англ.).

5

Ибупрофен, обезболивающее и противовоспалительное средство.

6

Официальный правительственный документ по какому-либо вопросу.

7

Путешествие в течение года, обычно по окончании колледжа или университета; здесь: длинная и яркая история.

8

Обезболивающий препарат, опиат, наркотик.

9

Стратегическое командование Вооруженных сил США.

10

В чем дело? (исп.)

11

Сумка, оборудованная так называемой «клеткой Фарадея», металлической ячеистой сеткой, которая препятствует прохождению электромагнитных полей. Предотвращает «отслеживание» радио- и мобильных телефонов.

12

Одно из течений субкультуры, пропагандирующее отказ от вредных привычек и вегетарианство.

13

Кубинское мясное блюдо с гарниром из овощей.

14

Активный стрелок (англ.).

15

Беспилотный летательный аппарат (БПЛА) ВВС США RQ-4.

16

Тип разведывательных спутников – они запускались Национальным управлением военно-космической разведки США с 1976 по 2013 год.

17

Покадровая съемка.

Content

Дэвид Кепп
Ниже нуля

Пролог

Декабрь 1987

1

2

3

4

Март 2019

5

6

7

8

9

10

11

12

Следующие четыре часа

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Последние тридцать четыре минуты

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Позже

39

Благодарности

Примечания