Анатолий Горбов

Плохие привычки

Все герои и события являются вымышленными, все совпадения случайны

ГЛАВА 1

Полдень пятницы тринадцатого

Жизнь ничего не дает бесплатно, и всему, что преподносится судьбой, тайно определена своя цена.

Стефан Цвейг

Страшной приметой считается, если черный кот разобьет зеркало пустым ведром. Похоже, в пятницу тринадцатого произошло нечто подобное. Я решил бросить курить.

Процедура отлучения от пагубной привычки мне довольно хорошо знакома. Не хочется повторять Марка Твена, к творчеству которого я отношусь с любовью и почтительным благоговением, который однажды произнес что-то вроде: «Бросить курить? Нет ничего легче! Я сам бросал раз сто!» В моем случае такая интерпретация подошла бы просто идеально.

Курить я бросал много раз — и, должен сказать, довольно успешно. Единственным недостатком моих регулярных отказов от легализованного наркотика было то, что я всегда оговаривал длительность моратория на поклонение табачным палочкам. А после окончания указанного срока закуривал снова. Начинал я с сорока пяти дней и постепенно довел свой личный рекорд до года.

Сказать, что я совсем не испытывал неудобств при отказе от сигареты, было бы кокетливым лукавством, а мужчина не должен выглядеть кокетливым. Поэтому я оставлю для себя лишь лукавство и признаюсь, что эта недостижимая (как они сами себя обманывают!) для многих зависимых от табака людей процедура со мной проходила без особых трудностей. Я не впадал в трансовое состояние крысы, загипнотизированной волшебной дудочкой Нильса, проходя мимо курящих. Я не уходил в себя, озлобленный и раздраженный, во время никотиновой абстиненции. Не становился частым гостем собственного холодильника в то время, когда вокруг, словно выиграв тяжелую и беспощадную войну против всепоглощающего табака, начинали просыпаться чудесные запахи. А собственный язык и иже с ним в знак простой человеческой благодарности начинали радовать настолько нежными и волшебными оттенками вкуса, что даже питье обычной воды превращалось в праздник.

Я неоднократно в такое время ловил на себе изумленные взгляды окружающих, которые начинали принюхиваться ко мне и офисному кулеру, откуда я только что испил водицы. Принюхивались они на предмет наличия алкоголя, ибо мои собственные глаза выражали настолько бесстыдное удовольствие и опьянение, что всем хотелось тут же разделить со мной чарку-другую этого волшебного зелья.

Итак, 13 ноября, как уже говорилось, в пятницу, я был на работе. Компания, где я трудился, «Колосов и А» была довольно крупной, в ней обитало много народа, а также идей, амбиций и проектов. Проекты были самые разнообразные. От обычных рекламных акций до грандиозных многомиллионных начинаний. Здесь были свои PR-отдел, служба доставки, куча сервисов и многое другое. Я работал в IT-отделе на подхвате.

Работа на подхвате в IT-отделе не означает, что я грузил компьютеры бочками или вытирал пыль под кактусами. В основном я занимался программированием и работой с базами данных.

Но на вопрос знакомых «Кем работаешь?» я никогда не говорил — программистом. Говорил — айтишником. Это казалось мне скромнее, да и для работы в нашей организации необходимо было знать и уметь кучу других вещей, с программированием и проектированием СУБД непосредственно не связанных. Хотя, если верить Леонарду Брендвайну, «стоит опасаться программистов, носящих с собой отвертки!». Ну да бог с ней, с работой. Дело-то совсем не в ней!

Закончив месячное тестирование очередного продукта, я довольно потянулся на своем расплющенном кресле со скрипящими колесиками. В свое время я пытался его заменить на что-нибудь менее продавленное и скрипучее. Но, как отвечал наш хозяйственник Фома Андреевич Брутов, которого за глаза никто иначе, нежели Хомкой, не называл: «А нечего было к нему Аллочку привязывать на корпоративе и устраивать гонки с отделом доставки». Это означало, что «кресло офисное, серое, для служащих среднего звена, инвентарный номер 16010» как материальная ценность еще не полностью перенесло свою стоимость на изготавливаемую этим креслом продукцию. И должно было еще поработать на благо купившей его фирмы.

Фома Андреевич, в прошлых жизнях, видимо, неоднократно бывавший прапорщиком, вообще был не очень приятным человеком. Когда его занудное общество, от которого не было никакой возможности избавиться, утомляло кого-нибудь (а оно всегда кого-нибудь утомляло), тихонько говорили в сторону, причем исключительно загробным голосом: «Позовите Вия!» Фома Андреевич обычно делал вид, что ничего не услышал, но тем не менее заканчивал надоевшую беседу про скучные хозяйственные вопросы и быстренько ретировался в сторону другой жертвы.

Брутов не мог без слез и жалоб расставаться с вверенными под его начало активами. Единственное, что он отдавал с легкостью — это скобы для степлера, которыми кто-то в далеком прошлом расплатился за сделанную нами работу. Бартером, так сказать. Поистине астрономическое количество этих скоб заняло целую кладовку.

Но для IT-отдела сие канцелярское излишество было неактуальным — востребованы были обычные стикеры. Ими были обклеены все мониторы нашего отдела. Кое-кто с сожалением вспоминал старые мониторы с электронно-лучевыми трубками, на которых можно было разместить несравненно большее количество необходимой информации. Но на дворе XXI век. Стикеры, живущие на LCD-мониторах, были исписаны более мелким почерком, дабы возместить дефицит обклеиваемой территории.

Я напевал старенькую песню Круиза «Как трудно жить без светлой сказки», когда именно такая бумажка и попалась мне на глаза. На ней удивительно каллиграфическим почерком (Ирка моя любимая писала, заботится человек!) маркер вывел еще весной «Бросить курить». То ли мелькание перед глазами этого стикера за полгода создало эффект 25 кадра, то ли назревшая проблема с бронхами требовала стремительного разрешения, но я проникся.

Твердо решил воскреснуть в ближайшее воскресенье, то бишь послезавтра. «Почему не в тот же момент?» — спросите вы. На то была веская причина. Прошлый проект отдела объявили принятым заказчиком, каким-то медицинским институтом. А это означало весомую премию-бонус. Что было очень кстати — давно хотелось сделать Ирине более-менее существенный подарок. Как раз приближался 6-месячный юбилей наших нежных отношений. На роль сюрприза были выбраны псевдостаринные напольные часы, искусно отделанные под красное дерево. Стоили они примерно как настоящий антикварный раритет с жизненным пробегом впятеро длиннее моего. Но, как утверждал юркий продавец, были гораздо легче по весу и совершенно не несли на себе темной ауры прошлых веков. Думаю, Ирка, запавшая в последнее время на старину, осталась бы вполне довольна такой поделкой-подделкой.

Радостное событие, предвещающее появление шикарного напольного хронометра, конечно же, просто необходимо было отметить в сугубо мужской компании. Без сигареты? Разве Моцарт и шампанское доставят удовольствие, когда пухнут уши и кругом все вдыхают ядовитый, но такой привычный дым? Я решил, что один день в моем ответственном начинании роли не сыграет. А опасаясь, что с утра в субботу по причине не очень хорошего самочувствия я могу попросту забыть взятое на себя обязательство, я добавил еще один день. Час X должен был соответствовать первой минуте воскресенья, 15 ноября.

Место празднования бонуса ни у кого не вызывало сомнения — «У рыцаря». Кабачок располагался недалеко от офиса, и его давно облюбовала компьютерная братия для своих вечеринок. Домашняя обстановка также способствовала легкому загулу — Ирка укатила на недельку к теще в Краснодар (теща — это номинально, мы не расписаны, да и живем вместе не очень давно) и должна была предстать пред моими ясными очами только к вечеру воскресенья.

Дело оставалось за малым: сформулировать условия сделки, по которым я бросаю курить. Назначить кнут и пряник. Кнут — это наказание, которому меня подвергнет жизнь, если я нарушу свое обещание не прикасаться к сигарете немногим более 500 дней. А пряник — то, что мне жизнь вручит безвозмездно, то есть даром, за страдания, вызванные изживанием вредной привычки. Странная штука, но всегда работает. Мало того что здоровее становишься, так еще и всякие приятности получаешь от жизни.

Я создал текстовый файл, озаглавив его «Пари», и сразу же его запаролил — на всякий случай. И, словно опытный чревоугодник в хорошем ресторане, принялся придумывать, что мне хотелось бы получить в ближайшем будущем.

Поскольку подсознание плохо понимает имена и цифры, а также некоторые другие условности, надо было быть очень внимательным в формулировках. Нельзя было писать о том, чего не хочешь, а лишь исключительно о том, чего хочешь. Желания, пока еще не сбывшиеся, должны были быть вписаны в настоящем времени — будто бы они вот-вот исполнились или исполняются. Чтобы Пари выглядело адекватным под суровым взором сознания, оставаясь при этом понятным подсознанию, я старательно исхитрялся.

Наказание было придумано сразу — я решил, что довольно пугающим стимулом будет потеря самоуважения. С приятными сюрпризами было сложнее, однако я «расписался».

Перечень приятностей, которые станут мне доступны, занял почти три страницы. Особо тщательно я оговорил, что не хотел бы потерять любовь. Хоть и прекрасно понимал, что в жизни ничто не может длиться вечно. Расставаться с аурой взаимных чувств, возникших между мной и Ириной, даже через многие годы мне не хотелось ни под каким соусом.

«Я счастливо живу со своей второй половинкой, люблю ее и любим ею. Это продолжается всю нашу жизнь. У нас родились умные, добрые, красивые, достойные дети».

Необходимо было логично закончить этот практически юридический документ, и я приписал еще несколько строк. «Пари составлено — сегодняшняя дата, подпись. Бросаю курить, начиная с 15 ноября сроком на 18 месяцев или более. Подпись. Свидетели и заинтересованные стороны…» Я оставил прочерк. Подразумевая под этим любые стороны от божественных до вполне материальных. Уже немного фиглярствуя, я дописал своеобразный постскриптум:

«Если мое обязательство отказаться от курения окажется ложью, все блага окажутся ложью. Если я сдержу обещание, я получу все и даже больше. Причем блага начнут входить в мою жизнь с момента составления настоящего Пари».

Я распечатал текст и удалил исходный файл. Лист с пари был отправлен в сумку. Ну вот, после этого непосильного труда можно было бы перейти и непосредственно к работе…

Отстучав оставшееся время в клавиатурной лихорадке и заполучив заслуженное покраснение глаз, я с наслаждением вытянул руки вверх, сдаваясь во власть прекрасного пятничного вечера. Оставалось предупредить ребят из охраны, что машину сегодня я оставлю ночевать на офисной стоянке, и — вот он я, пятница!

ГЛАВА 2,

в которой все уже, собственно, началось, только никто об этом не догадывается…

— Одно дело шпицштихель, и совсем другое — больштихель!

Из х/ф «Покровские ворота» (1982)

В кабаке, как всегда, царил средневековый полумрак. Кирпичные неоштукатуренные стены сходились аркой над головой, в них были вбиты какие-то цепи и сделаны ниши. В оформлении ниш никаких порядка и системы не наблюдалось: в двух ближайших к выходу стояли пустые доспехи рыцарей Тевтонского ордена. И были эти доспехи небольшого, практически карликового размера (хотя, возможно, это были детские доспехи).

В третьей нише раскинуло свои розоватые листья какое-то неизвестное растение, в четвертой находился пожарный кран. Два дальних углубления в стене вмещали дубовые полочки, на которых красовались фарфоровые статуэтки дуэний и пастушек. Немного сумбурный интерьер, но мне всегда нравилось здесь бывать — обстановка располагала к отдыху и неторопливой беседе. Музыка не била по ушам запредельным количеством децибел, а сервис не бил по всему остальному.

Мы с Мишей выбрали четырехместный стол рядом с неизвестным розовым растением, которое я тут же окрестил Фикус Инкогнито, два других места были для Жоры и Кеши. Больше никто из нашей компании приходить не собирался — трое были в командировке, один на больничном. Еще один отпросился на свадьбу друга, и его послепраздничный зеленоватый облик все ожидали увидеть не раньше понедельника. Мы сделали предварительный заказ и в ожидании остальных налили себе по рюмочке водки.

Часа через полтора всем уже захорошело. Разговор вился вокруг совершенствования человека вообще и его мозга в частности с позиции до неприличия компьютеризированных людей. Основную тему разговора очень старательно развивал Кешка, видимо, давно озадаченный этим нелегким вопросом:

— Отнесись к мозгу, как к компьютеру. Вот какие проблемы — глючит у тебя комп. Взял ты и переставил ось. Ну, или отшаманил, если не сильно глючит. С человеком как быть? Ежели без психиатрии? — свои слова он сопровождал старательным разглаживанием дубовой столешницы — скатертей на столах не было.

— Ну и кто тебе мешает? НЛП в помощь, ковыряй свои заморочки, только не стань совсем обезбашенным, — любитель психологической литературы Георгий распрямлял авторитет, не забывая отправлять в рот аппетитные кусочки телятины.

— Нет, мы будем рассматривать сильно замусоренный случай — нам-то лет уже ого-го. Барахла ненужного в голове — немеряно. Там обиды всякие, комплексы полноценности и наоборот. По одной выдергивать занозы уязвленного самолюбия, несчастных Любовей, вирусов — себе дороже, остатка жизни не хватит. Короче, связываться с чисткой реестра не будем. А вот если взять это все — и отформатировать. Причем в более продвинутой файловой системе. Скинуть на флешку необходимый минимум ценной информации, переустановить ось.

Мишка, более близкий к техническим вопросам программного обеспечения, нежели Кеша — заместитель командира отдела доставки, возражал:

— Нет, не получится, ведь это, считай, полная потеря памяти. В жизни, конечно, можно головой удариться больно-пребольно, заполучить шикарную амнезию, как в длинных сериалах, чтоб она отретроградила тебя по самые ясельки. Только как-то жалко прожитых лет — не все же там мусор. И если воспринимать мозг как компьютер, то не на все 100 процентов. Что такое флешка для жизни — ее просто нет! Ты же не можешь хранить свою память нигде, кроме как в своей голове. Ну да, бывают фотографии, видео знаменательных событий — но как ты сохранишь запах любимой женщины? Вообще, считается, что в подсознании вся информация чуть ли не с момента зачатия хранится. Если верить в реинкарнацию, еще и прошлые жизни аккуратно заархивированы. В общем — форматировать нельзя, ведь это, считай, полная потеря памяти…

В разговор включился я, несколько легкомысленно произнеся:

— Но можно, например, спионерить у Господа Бога еще одну лицензионную версию Жизни. Разбить жесткий диск на два-три и поставить разные файловые системы. Ну, например, FAT32 и NTFS — одна быстрее с мелочью работает, у другой защита информации лучше. Скинуть инфу на один логический диск. Переставить операционку. А на другой поставить более продвинутую вторую ось, с Божьей помощью…

— Ага, будет Бог тебе помогать, если ты у него спионерил лицензионный продукт. Может, смысл всей твоей жизни — это альфа-тестирование операционки Жизнь 1985.25.09, причем урезанной версии. А ты тут хочешь себе установить Жисту8, да еще и нерусифицированный вариант! — скептицизм Михаила бил через край.

— Ну ладно, спионерить — это я так, по пути наименьшего сопротивления. Мы же взрослые люди, можно же и купить, в конце концов. В смысле приобрести легальным путем — заслужить праведными делами. Например, на ниве борьбы с шаманизмом. Или образцовым соблюдением седьмой заповеди.

— А что это за заповедь? — спросил Кешка, ровненькими полосками разрезая «Мясо по-рыцарски».

— Не прелюбодействуй, — Жорик произнес это, будто бы личное наставление собственному потомку, причем сопровождалось это намерением треснуть самого молодого из нас Кешу по голове ложечкой из теплого салата «Жанна дʼАрк», который на поверку оказался обычным «Цезарем» с курицей.

— Ну да, а винчестер-то у тебя один! Ты, конечно, можешь выбирать операционку, но только при загрузке, либо в boot.ini надо ковыряться каждый вечер перед сном, то есть отключением. Определяя, каким человеком тебе завтра проснуться. Из FAT32 ты не видишь, что у тебя на диске под NTFS записано.

И просыпаешься ты утром в FAT32, чтобы быстро переделать кучу всяких нудных мелких домашних дел. Рядом жена спит. С которой твое тело познакомилось, будучи под новой операционкой. А под старой ты ее не помнишь, — Миша тряс головой, словно партизан на допросе. — И тещу не помнишь. И что детей двоих нарожал — не помнишь, не знаешь! Вся информация за последний пяток лет тебе под старой системой не доступна!

— Да ладно, чего ж вы все так буквально к компу привязываете? Допускаем, что все ты помнишь — и последние годы, и сопливое детство, и супружницу любимую. Начинают же люди жизнь заново? И в молодости, и в зрелости. Помнят же, что с ними раньше-то было? Может, они и есть счастливые обладатели новых версий!

— Вот тут я не согласен — они практически забывают старую жизнь. Можно считать, не имеют доступа к первой жизни — ну, разве что на уровне сторонних носителей. Тех же фото и видеозаписей плюс знакомых из прошлого. Ни чувств старых, ни привязанностей. Скупые информационные факты. Это о чем говорит? Что версия на порядок ниже — каждая следующая поддерживает предыдущие.

— Ну да, или в небесной канцелярии надоели их барахтанья, и им жесткий диск потерли и все заново установили…

— А может, производителя сменить — не все же тебе «Майкрософт». Есть еще «Линукс» и «Макинтош»…

— А какой это такой другой производитель? Бог один — я раскачивался на стуле в нетрезвой серьезности, обличающе взирая попеременно то на одного, то на другого. — Сатана? — последнее слово было произнесено несколько громче обычного и даже слегка перекрыло фоновый шум в «Рыцаре». За моей спиной тут же материализовался официант Сережа с мефистофелевскими усиками, концы которых были приподняты дежурной улыбкой.

— Что вам угодно?

Жора вздрогнул и размашисто перекрестил стремительного работника сферы общепита, скомандовав ему:

— Сгинь! — но тут же щелкнул пальцами, задерживая официанта, и, обводя стол глазами, добавил: — Водочки еще и сочку грейпфрутового принеси, пожалуйста.

Сережа, кивнув, испарился в полумраке заведения так же молниеносно, как и нарисовался. Мне даже показалось, что это не сигаретный дым за ним вьется, а густая элитная сера из преисподней.

— Ладно, все это тонкости. Нам сейчас совершенно не принципиально в них разбираться. Нам нужно концепцию построить. У нее еще скелета нет, а вы уже спорите, куда этому динозавру половые органы приставить…

Я встал. У меня заканчивались сигареты. Обычно я бросал празднично. То есть последней выкуренной пачкой, как правило, становился какой-нибудь необычный сорт сигарет, что-нибудь новое или хорошо забытое старое. Дорогое и красивое.

Я подошел к бару и долго разглядывал презентацию табачных компаний, пока не обратил внимание на светло-бежевую пачку с красиво срезанными ребрами — прямо как у настоящего гробика. Хмыкнув, я приобрел ее у бармена, который, не переставая нервно разговаривать по мобильнику, услужливо улыбаясь одними губами, ловко пошелестел пачкой за барной стойкой и отдал мне ее распакованной.

Я взглянул на зал. С моей позиции он просматривался идеально: клубы дыма над столиками и красноватая подсветка создавали фееричное впечатление, будто находишься в таверне, освещенной камином-жаровней. Вечером здесь играла живая музыка, и сейчас по чьему-то заказу музыканты задушевно выводили «Владимирский централ», что не было типичным репертуаром для данного заведения. Но эта икона шансона идеально вписалась в пьяное настроение среднестатистического средневекового программиста.

Пока я, выковыривая сигарету, обследовал пальцами свой последний гробик (пардон, предпоследний — последний будет непременно из дорогого лакированного дерева, и сделают его только лет через семьдесят), меня заинтересовало небольшое происшествие.

Все столики были заняты, а пара пустых зарезервирована, и ввалившаяся в кабачок троица девиц запнулась на администраторе. Как оказалось, столик ими был предварительно заказан, но пока две из них выясняли это, третья подошла к стойке. В легком шоке я раскуривал сигарету со стороны фильтра, не замечая этого, и откровенно пялился на девушку…

ГЛАВА 3,

в которой герой дважды успевает покраснеть

Твои волосы, руки и плечи — твои преступленья,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

М. В. Андреев

Ее глаза были большими и красивыми. Я бы даже сказал, огромными и прекрасными. Нежное голубое сияние мягко окутывало верх ее лица, подсинивая поразительно чистые, словно юная снежинка, белки глаз, и трепетало сквозь приопущенные ресницы феноменальной длины, делая их еще более пушистыми.

Мне вообще глаза кажутся в человеке самой главной чертой, а в ее случае и вздернутый носик, и изящная волна верхней губы, словно специальные указатели, тихо шептали на всех языках мира: «Смотри мне в глаза…» Даже тонкие брови почтительно огибали этот волшебный свет настолько высоко, насколько это было возможно сделать, не принеся ущерба красоте этого необыкновенного лица.

Она немного отошла от стойки, и стало видно ее профиль. Мой взгляд скользнул вслед ниспадающим пшеничным волосам, густым и ровным. И, подобно лыжнику на трамплине, следуя безупречной геометрии тела, отскочил от упругого зада, даже не добравшись до нижнего края короткой, но аппетитно пышной фиолетовой юбки, которая соблазнительно подрагивала елочкой из трех ярусов, обрывающихся задолго до колен — девушка словно пританцовывала в такт музыке. Музыке моего сердца. Мне просто хотелось так думать, ибо нимфа, душевно выплясывающая под «Владимирский централ», автоматически теряла основной пакет акций в моих глазах. Хоть мне и нравились некоторые песни Михаила Круга.

Я судорожно глотнул ядовитый дым и снова взглянул на нее — уделив на этот раз внимание не очень большой, но, скорее всего, безупречной груди, обтянутой белым топом, и обнаженному участку загорелого упругого живота, который являл взору пирсинг из желтого металла, уютно спрятавшийся в ее глубоком пупке.

Стройные ноги были обуты в короткие сапожки из белой кожи на стальной шпильке, и, глядя на икры, я готов был расплакаться в умилении. Пытаясь накрутить на палец сантиметровую прядь волос у правого виска, я наливался оптимизмом, думая, как не повезло Александру Сергеевичу, нашему дорогому Пушкину, с поиском «хоть пары стройных ног» и как повезло мне — ибо я лицезрею их эталон. Легкую кожаную курточку под цвет сапожек девушка держала, набросив на руку.

Уж не знаю, в силу каких именно особенностей собственной психики, но я не влюбляюсь с первого взгляда. Скрупулезный анализ всех моих влюбленностей позволил мне выявить формулу собственных привязанностей.

Сначала я вообще не замечаю свою будущую любовь. Но поскольку девушки и женщины, в которых я влюбляюсь, неординарны, красивы, привлекают других мужчин — причем в количествах, за которые Минздрав непременно бы отругал и даже отшлепал, а не просто предупредил — я непременно вовлекаюсь в обсуждение их достоинств. Только, в отличие от своих друзей или знакомых, уже наглотавшихся розовой влюбленной облачности, я выступаю в роли трезвого обвинителя.

И без устали, аргументированно и убежденно ставлю акценты исключительно над недостатками. Я искренне негодую и плююсь, кручу пальцем у виска и хохочу над вкусом несчастных влюбленных, бесспорно полагая, что сам никогда бы не попал под чары этой красотки, потому что а), затем б), и еще у нее в) и, что уж совсем в ворота не лезет — г).

После этого, проснувшись каким-нибудь до неприличия добрым и солнечным утром, я обнаруживаю себя по самое не хочу влюбленным в предмет недавней беспощадной критики. И это самое недавнее «не хочу» вероломно меняет знак на противоположный. Причем положение моих дел оказывается гораздо более запущенным, чем у утешаемых мною накануне сотоварищей. В общем, влюбляюсь своеобразно. Медленно, но верно. Всерьез, так сказать, и надолго.

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове, и из этого вороха нарядной лирики и психологии, блеснув холодной и безапелляционной обыденностью, отделилось простое стеклянное зерно уверенности, что в отношении сей прекрасной особы чувство любви я не испытаю — увы и ах, ибо нарушен привычный ход вещей. Вместо того, чтобы сейчас раскритиковать ее, а потом влюбиться, я стоял и искренне любовался этим совершенным телом, абсолютно не замечая никаких недостатков. Ну, и не стоило забывать о том, что я никогда не был влюблен одновременно в двух дам, а на сегодня сердце мое безраздельно занимала одна лишь Ирина.

Девушка улыбнулась мне и сделала какой-то непонятный жест, однозначно имея в виду мою сигарету. Я опустил глаза и понял, что до середины докурил фильтр. Боже, какой конфуз! Стою расфуфыренным самцом, а веду себя, как лох. Я покраснел, затушил сигарету и быстренько ретировался к своему столику, злясь на дурацкую невнимательность. Люди, поверьте, не стоит начинать курить! И уж тем более не стоит начинать курить с фильтра!

Беседа за столом, видимо, несколько обострилась:

— Речь о банальной ответственности за свою жизнь! — вещал Жора.

— «Об анальной ответственности» — это сильно очень сказано, — как бы что-то новое поняв в существующем мире, Михаил закивал головой, дожевывая хрустящий огурчик-корнишон.

Тут, наконец, до пьяной компании дошла шутка юмора, и мы долго ничего не могли сказать, давясь от смеха и вытирая слезы. Истерика длилась минуты три, и за это время у нас появились соседи — те самые девушки. Кавалеры галантно прекратили ржать и принялись пить дальше.

Вскоре Жора почувствовал себя сводником. Он молниеносно угадал ту девушку, которая привлекла мое внимание.

— Пойди познакомься, — толкнул он меня локтем. — Такая девушка один раз в жизни появляется. Второго подобного случая тебе не представится. Тем более квартира пустая, Ирка будет только послезавтра.

— Да она и так счастлива, без меня Видишь, как заразительно улыбается, — я отнекивался, пытаясь заглушить внутреннюю неловкость развязным тоном.

— То, что она улыбается, говорит только о том, что она веселая, — мой довод был повержен без единой секунды на раздумывание.

— Ну, видишь, у нее глаза блестят, а они еще ничего не заказывали. Значит, трезвая. Но — счастливая, — я значительно ткнул указательным пальцем в потолок.

— Эх, мо́лодежь и по́дростки, все вас учить. Блестящие глаза говорят о прекрасном самочувствии. Еще — о живости ума и характера. Возможно, о наличии хорошего чувства юмора. А чтобы с уверенностью сказать, что девушка счастлива, к первым двум признакам кое-чего не хватает…

Я вопросительно глянул на расплывшегося в улыбке Жорика. Не стану же ему объяснять, что никакого желания изменять Ирке даже в мыслях у меня нет. Не принято это в мужской-то компании. За слабость сочтут.

— У счастливой девушки должны быть стерты коленки и локоточки, — аналитик плотоядно, но тихонько заржал, аккуратно разливая всем по новой порции горячительного напитка.

Через часик Кешка и Мишка уже по разу станцевали с соседками, но к той, которая научила меня курить сигареты обратной стороной, никто не подходил. И я не решился. К чему это гусарство? У меня есть любимая женщина, мне вполне достаточно ее внимания. А главное, эта любимая женщина любит меня. Ни за какие коврижки я бы не хотел доставлять ей негативные эмоции. Ведь в нашем мире любая тайная вещь когда-нибудь становится явной…

Народ усиленно наливался спиртным, я скромничал, пил по полрюмки. Завтра нужно будет вести машину, поэтому сегодня набираться не стоило. А я уже был хорош. Не желая усугублять завтрашнее вождение автомобиля дорогостоящим перегаром, я собрался. Оставил свою долю денег и распрощался с дружной кампанией. Уходя, чуть не упал у столика девушек, споткнувшись. Выронил из кармана злополучные сигареты и зажигалку. Девушки прыснули, а я, приняв уже привычный сегодня нежно-розовый окрас (боже, какое счастье, что освещение в тон, никто не заметил), поднял выпавшее, вымученно улыбнулся и еще раз махнул товарищам рукой. Было десять часов вечера.

Выйдя на улицу, я почувствовал себя свободным человеком. Моя душа парила над этими прекрасными серыми улицами, пыльными домами и деревьями. Над головами спешащих прохожих и раскачивающимися кронами деревьев. Душа пела и выплясывала на сверкающих от блеска фонарей крышах автомобилей, убегала вперед и заглядывала в лица прохожих, кружась вместе с жухлой листвой на тротуаре. Звучала в ушах щемящей осенней лирикой.

Все складывалось как нельзя лучше. Я был счастлив и понял, что очень соскучился по этому чувству. До сего момента все время куда-то надо было бежать, что-то форсированно доделывать. Постоянно приходилось перекраивать планы, потому что каждый новый день вносил свежие и незапланированные коррективы. Ничего в результате не выполнялось в срок, делалось буквально в последнюю минуту. Вся эта сумасшедшая спешка сильно утомляла и не давала времени насладиться работой и жизнью — расслабиться и почувствовать вкус.

Дома тоже не все было гладко — время от времени Ира начинала намекать на то, что меня не ценят на работе так, как должны бы были. Что я очень много работаю, но заработанные мною деньги делятся на всех. А лавры вообще обходят стороной. Что я рохля и не могу постоять за себя, потребовать свое, кровное.

Я кривился, но даже не начинал оправдываться — был абсолютно уверен в том, что деньги за работу получаю адекватные. Общение с некоторыми своими одногруппниками показало, что у них было заметно худшее финансовое положение, и их работа — утомительная и абсолютно не творческая — отнимала гораздо больше времени и хуже оплачивалась. Хотя, возможно, они просто прибеднялись, не желая быть со мною честными до конца. Но все равно я был доволен. И работой, и теми деньгами, что мне за нее платили.

А Ира, если честно, со своим максималистским подходом к жизни всегда о чем-то ворчала, если это касалось только меня. Если это касалось каких-нибудь совершенно скромных успехов нашей совместной деятельности — недавнего ремонта в спальне, например — все ее радовало и было достойно гордости. Хотя уже через месяц наклеенные нами обои кое-где на швах отстали, а местами вздулись небольшими пузырями. Обращать внимание на эти пузыри, по негласному закону, запрещалось.

Если же приходилось говорить о личных достижениях Ирины — тут всегда нужно было начинать с искренних дифирамбов. Не меньше. Иначе все могло закончиться некрасивой истерикой и парочкой ночей без секса. Но она — женщина, ей невозможно жить без комплиментов. Помнится, мне пришлось нахваливать приготовленную ею говядину с инжиром, после которой дня три ныл желудок, а весь вечер во рту оставался довольно странный привкус — следствие обугливания инжира посредством духовой плиты.

Теперь все эти мелочи пропали из зоны видимости. Вокруг были Здесь и Сейчас, и эти Здесь и Сейчас мне очень нравились. Я готов был расцеловать их и потискать за мягкие места — при условии принадлежности их к противоположному полу. И по-дружески обнять, если это были мужские субстанции. О чем-то среднем я старался не думать. Непонятных существ а-ля унисекс достаточно и в обычной жизни, а сегодняшний вечер обычным не был.

Неумение выражать собственные чувства абстрактным категориям требовало выхода. Я был готов распространить поистине вселенскую приязнь, овладевшую моим существом, на всех окружающих. За малым не обнял постового гаишника на углу Большой Садовой и не похлопал его по плечу, растягивая собственную улыбку от уха до уха. Мое внимание своевременно привлекла какая-то дворняга, иначе полицейский пережил бы сильнейшее впечатление за эту смену — ибо я, обнимая его, собирался философски качать головой и ни-че-го не говорить. Чтобы не мешать проникновению Вселенской Любви через мою, вне всякого сомнения, озаренную сущность в сущность блюстителя порядка.

Грязно-белая собака лежала в подворотне ЦУМа и практически ничего не делала. Разве что созерцала текущий мимо нее людской поток и, видимо, медитировала на него. Побочным результатом этой медитации стал выуженный из вереницы пешеходов я, который присел на корточки и потрепал собаку за ухом, качая головой и ни-че-го не говоря, а лишь распространяя собственную улыбку от уха до уха.

Собака не очень любила запах алкоголя, но не укусила мою озаренную сущность. Она высунула свой длинный розовый язык и часто задышала, подарив мне не менее приятный букет органического происхождения из собственной пасти. За это уличной псинке была скормлена затаившаяся в кармане для подобного случая конфета.

Я внезапно передумал идти к остановке общественного транспорта, решил прогуляться. Благо погода располагала — относительно тепло и до пыльности сухо, несмотря на конец осени. Кто бы знал, к каким последствиям это приведет…

ГЛАВА 4,

в которой незваным гостем приходит похмелье, пугая и удивляя

— Это конгениально, — сообщил Остап Ипполиту Матвеевичу, — а ваш дворник довольно-таки большой пошляк. Разве можно так напиваться на рубль?

И. Ильф, Е. Петров, «Двенадцать стульев»

Суббота начиналась плохо. Голова, похоже, после вчерашнего все-таки треснула где-то над переносицей. Сначала расстрельной очередью затрещал будильник, напоминая о том, что сегодня рабочий день. Короткий, но рабочий. От того, что работа должна была закончиться нынче не в 18.00, а практически сразу после обеда, мне легче не становилось. Будильник продолжал строчить очередями. Все они точнехонько попадали в район мозжечка. Я, хоть не мешал накануне водку с портвейном, полностью отождествлял себя с булгаковским Лиходеевым. Поэтому, роняя перья, накрыл голову влажной от пота подушкой, прошептав пересохшими губами: «Расстреливайте…»

Пульсирующая боль в голове и тошнота продолжить сон не позволили. Я был готов отдать полцарства за стакан рассола, а за бутылочку прохладной минеральной воды ненадолго бы одолжил собственную душу. Хотя возникали серьезные сомнения по поводу того, находится ли все еще оная в теле.

С трудом сел на смятой кровати. Дрожащими руками дотянулся до будильника и испытал намек на первые с утра положительные эмоции, когда он наконец-таки заткнулся. Под ногами валялась пластиковая полторашка «Нарзана», предательски пустая — а ведь только вчера она была полнехонькой.

— Сушняк, однако, — неискренне удивился я.

Раненым комиссаром доковыляв до санузла, болезненно морщась от малейших прикосновений окружающих предметов к моему телу, я открыл холодный кран и долго, жадно пил воду прямо из него, наплевав на хлорку и прочие примеси. После минутного облегчения стало дурно, и я не на шутку испугал белоснежного фаянсового друга. Неоднократно и неэстетично. Зато после этого акта вандализма реально полегчало.

Пустив воду в джакузи, я отправился на кухню ставить чайник. Каждое движение давалось с трудом, меня шатало. Изображение было практически черно-белым, и темный тон преобладал. Изредка в голове начинала играть музыка из вчерашнего репертуара. Было ощущение, что я всего час назад прекратил пьянствовать. На лбу выступила испарина. Глаза болели так, будто бы я сутки просидел перед экраном компьютера в прокуренном помещении. Делать ничего не хотелось и не моглось, но на работу необходимо было идти, чтобы написать сопроводиловку к законченной мною программе, которая вот-вот должна отчалить на тестирование к заказчику.

Вот же идиот! Надо было вчера закончить все эти несущественные моменты, опоздал бы на часик к «Рыцарю», зато сегодня можно было бы на работе не появляться, сказавшись больным. При воспоминании о «Рыцаре» опять замутило, и я вернулся к отдышавшемуся, но рано обрадовавшемуся унитазу.

Насколько я помнил, так плохо мне никогда не было. Да и опьянение было каким-то странным. Картина вчерашнего вечера была смазана, из нее торчали яркими пятнами какие-то несущественные события, а все остальное было написано бледненькой неумелой акварелью. Кое-где виднелись совсем незакрашенные участки. Сегодняшнее мое «я» вообще сомневалось в своей принадлежности к авторству этого батального полотнища.

Я абсолютно не помнил, куда черт меня понес после кабака и главное — зачем. Помню, такси до дома я поймал в районе набережной, но что я там делал, оставалось загадкой. В такси я шутил, рассказывал шоферу анекдоты на тюремные темы, пил пиво из примятой жестяной банки и вообще вел себя, как заправский урка. Это было по крайней мере странно.

Я никогда не был мальчиком-паинькой, рос в довольно криминальном районе. Но сам дел с криминалом не имел, так, детские шалости и общие познания, полученные в подростковом возрасте от дворовой шпаны, с которой давно уже не знался.

В такси же я общался исключительно на фене — хотя это-то как раз объяснить было можно. Шутки памяти — в свое время мне попала в руки книжка «Тюремный жаргон», которую я с интересом прочел. Много нового оттуда почерпнул, но в совершенстве «ботать по фене» все равно не научился. Так, запало несколько фраз, которыми я иногда удивлял своих рафинированных знакомых.

Мое вчерашнее поведение на фоне сегодняшнего самочувствия особенно не волновало — волновало другое. Нужно было ехать на работу. Приняв чуть теплую ванну, я понял, что жизнь постепенно возвращается в мое тело. Расход движений на бритье требовал немыслимого по размеру аванса сил, и этот аванс был единодушно отклонен Советом Старейшин.

Впрочем, я бы не удивился, если бы в голове Совет Старейшин после вчерашнего передох полным составом. И было впору объявлять выборы нового Царя Головы…

Насыпав от души сахара в кружку с горячим зеленым чаем, я через силу сделал несколько глотков и, закурив, вышел в прихожую. Черные спортивные туфли, в которые я вчера был обут, представляли собой душераздирающее зрелище. Толстый слой пыли, царапина на носке левой туфли и оторванный шнурок на правом придали картинке вчерашнего разгула ужасающие оттенки. Если уж я не помнил истории загубления любимой обуви, неудивительны и остальные белые пятна.

Состояние, и так омраченное нездоровьем, усугубилось стыдом за свое, наверное, жутко неприличное «пострыцарское» поведение. Холодной молнией мозг прошила страшная мысль: «А вдруг я вчера кого-нибудь убил?» — но тут же логически довершилась возвращающимся чувством юмора: «И съел».

При мыслях о еде опять замутило, но я сдержался — зря испуганно заскрежетал за стеной унитаз своими трубами, ожидая от меня очередной пакости. Недокуренную сигарету пришлось выбросить, дабы не усугублять свое тошнотворное состояние. Тут я, кстати, вспомнил, что бросаю курить — очень своевременной была моя отсрочка этого ответственного шага на лишний день.

Вернувшись в гостиную, нашел в аптечке аспирин, анальгин и активированный уголь. Запил фармацевтический завтрак остывшим чаем и отправился взглянуть на свой вчерашний наряд.

Иссиня-черные джинсы были с вечера аккуратно сложены в холодильник, что стало мне известно еще при поисках лимона для чая. Носки почему-то оказались в задних карманах. Одежды же с верхней половины тела не видно было нигде. После долгих поисков, заставляющих нагибаться и испытывать от этого приливы тошноты, я было отчаялся. Но когда понес к стиралке вчерашние носки, пропажа нашлась.

Когда-то белоснежная сорочка, покрытая пятнами пива, возлежала в стиральной машине и слала мне пламенный воздушный поцелуй с отпечатка розовой губной помады на воротнике. Я похолодел. Мы всегда боимся того, чего не знаем. В моем случае — о чем не помним. Из нагрудного кармана я извлек водительские права и несколько смятых купюр.

В машинке оказался и шерстяной джемпер, наверное, тоже в пятнах — их не было видно из-за насыщенного черного цвета. Также была извлечена хрустальная пепельница с горой окурков. Еще бы, логично. Вообразил, будто пепельницу необходимо постирать. А мог бы, решив, что пепельница — это штука одноразовая, просто выбросить ее в мусорное ведро. Я с трепетом обследовал окурки — ни на одном помады не было. Вздохнув с облегчением, я затаил надежду выяснить, чей же отпечаток остался на воротнике.

Нацепив свежую сорочку и костюм — любую другую одежду необходимо было гладить, а сил на это не было — я добавил к своему гардеробу черный плащ. Взбрызнулся очередным шедевром от «Baldessarini» и вышел из квартиры на площадь. Но тут же вернулся за ноутбуком и зонтом. Вчерашняя солнечная осенняя сухость сменилась плотным мелким дождем, немного похолодало. Количество луж и их наполненность говорили о том, что дождь шел уже давно, а свинцовая серость неба обещала, что такая погода надолго.

Легкие физические упражнения, которые пришлось проделать, отыскивая одежду, немного разогнали кровь. Они придали несколько оживляющих мазков моей зеленоватой физиономии. Поэтому ссутулившиеся от избытка влаги прохожие не пытались перекреститься при моем появлении. А горемычная пара похмельных алкоголиков у магазина проморгала в моем лице вероятного «третьего».

Купив бутылочку минералки, я влез в маршрутку. Которая, подобно скоростному глиссеру, унесла меня по водноасфальтовой глади в рабочее субботнее утро.

ГЛАВА 5

Кто, где, когда?

А может, это страус злой,

а может, и не злой.

А может, это дворник был…

Он шел по сельской местности

к ближайшему орешнику

за новою метлой!

Э. Успенский, из м/ф «Пластилиновая ворона» (1981)

Поздоровавшись с серого вида Мишкой и его дымящейся чашкой (сегодня из отдела были только мы вдвоем), я принялся редактировать свои комментарии по программе, собирая их из разных файлов и самого программного кода. Никогда раньше не получалось вести работу с самого начала систематизированно и записывать всякие нужные вещи в одно место. За три часа непомерных мозговых усилий написал сопроводительное письмо-инструкцию и собрался к шефине.

Непосредственным моим начальником была супруга шефа — Алина Сергеевна. Она, в отличие от самого Колосова, в программировании понимала определенно больше меня. Это была высокая зеленоглазая брюнетка лет 30, хотя, почти наверняка, лет ей было больше — просто выглядела она очень хорошо. Алина обладала магическим грудным голосом и какой-то весьма необычной мелодикой речи — слушать ее можно было бесконечно.

Мужчины почему-то с недоверием относились к тому, чем она занимается. Считая, видимо, что настолько обаятельная женщина не может трудиться на такой специфической работе. Некоторые из заказчиков откровенно полагали ее должность номинальной «мужниной синекурой», и отказывались воспринимать ее как серьезного программиста и аналитика.

Убедившись в этом, она особо не афишировала свою профессию. Представлялась при необходимости на всяких официальных приемах и вечеринках куратором проекта или еще кем-нибудь. Главное, чтобы это соотносилось с ее внешним видом и, собственно, полом. Хотя сама профессию свою боготворила и была знатоком своего дела.

Все сотрудники ее любили — ну, возможно, за исключением пары-тройки девиц, лицемерно улыбающихся ей в лицо и неприятно кривящихся за ее спиной. Имела место версия, что такая реакция обусловлена прошлой любвеобильностью ее мужа, Александра Ивановича, который в молодости якобы не пропускал мимо ни одной юбки и до сих пор был весьма привлекательным сорокалетним мужчиной.

Алина Сергеевна сидела в кабинете, огромный офисный стол был завален бумагами, дисками, из-за трех мониторов ее практически не было видно. Поприветствовав шефиню, я водрузил на крохотный свободный островок столешницы подготовленную документацию и диск с исходником. Она устало кивнула, спросив, что, по моему мнению, представляет из себя Вадик Шлепковский.

Я пожал плечами — Вадик работал у нас всего месяца три, занимался web-интерфейсами. Сейчас как раз был в командировке. Какой он человек, никто из сотрудников с точностью сказать не мог — Вадик был малообщительным и старался избегать всяких коллективных мероприятий. Лично мне он не очень нравился — взгляд у него был какой-то скользкий да и общий вид не очень опрятный. Примерно такое же ощущение у меня бы вызывал червячок, если бы его, подобно Шарикову, удалось бы очеловечить. И погоняло прикрепилось нелестное — Шлямбур. Видимо, из-за худобы, высокого роста и кажущейся внутренней пустоты.

— Да вроде справляется, — ответил я. — А там бог его знает. Он практически ни с кем не общается. Даже на обед не ходит — постоянно в офисе торчит, работает. Может, с собой бутерброды таскает, может, на гастрит копит, — я вымученно улыбнулся. Все, что касалось желудочно-кишечного тракта, до сих пор поднимало во мне тошноту.

Она кивнула, вернувшись к своим делам, а я отправился обратно в отдел. Мишка пил очередную чашку кофе, придерживая левой рукой голову, тоже явно потяжелевшую после вчерашнего вечера.

Я сделал себе слабенький кофе и подъехал к нему на своем кресле. Начал нетривиально:

— А скажите, батенька, вы розовой перламутровой помадой не пользуетесь? — мимика моя была на больничном, поэтому я улыбнулся одними уголками губ. Глаза сохраняли страдальческое выражение.

Мишка поперхнулся кофе и посмотрел на меня, будто на заезжего сумасшедшего коммивояжера:

— А чего, есть хорошая и недорого?

— Ты, сволочь, вчера сидел слева, а я на левой стороне воротника рубашки сегодня утром обнаружил отчетливый, как отказ королевы, отпечаток розовых губок, — я осторожно покачал головой и с сомнением добавил: — Да нет, те губки явно попухлее твоих будут, — непомерным усилием вытянул собственные губы, целуя воздух и как бы сравнивая размерчик. Любое движение лицевых мышц вызывало неприятное ощущение, что я — почетный обладатель недорогой китайской физиономии из жесткого зеленоватого пластика, взятой на денек в пункте проката. Причем размерчик был явно не мой.

Он махнул рукой, с облегчением вспоминая:

— Да это мы пошутили. Знали же, что Ирки нет дома, ты следы успеешь убрать. Но ты вчера был такой пьяный, устоять не смогли. Жора подговорил эту красотку за соседним столиком, помнишь, Настю? Она поцеловала салфетку, а приложить ее к твоему воротнику было уже делом техники. Да не обижайся, вспоминай, как сам пошутил 8 марта?

Я не знал, что девушку звали Настя — это они уже после моего ухода перезнакомились. А вот свою шутку накануне женского дня помнил хорошо…

Меня сподвигла органическая неприязнь к Хомкиной супружнице, да и к нему самому. Женский день на работе отмечали 7 марта. Все закончили свои дела пораньше и собрались в холле на торжественную часть, которая обычно много времени не отнимала. После поздравлений и подарков любимым женщинам от лица мужской половины организации должно было наступить безудержное веселье. Которого все и ждали с нетерпением — ибо что может быть интересного в стандартном подарке. Шампунь какой-нибудь, гель для душа, открытка с поздравлением да бутылка шампанского. Ну, что-то в этом роде.

Праздник не был сугубо корпоративным — приглашались все супруги и супружницы работников фирмы. Так как коллектив в основном был довольно молодой, количество обремененных узами брака было небольшим, да еще и не все пришли. Но жена Хомки присутствовала — знойная женщина, мечта заикающегося поэта-декламатора. Крупная блондинка с выдающейся челюстью и неприятными духами, отчего-то напоминавшими мне испортившийся лимон, щедро политый «Тройным» одеколоном.

Давно не пользуюсь пословицей «Снаряд дважды в одну воронку не попадает», и семейная пара Брутовых полностью подтверждала это мое мнение, ибо ей досталось по полной от обеих составляющих. Деструктивная энергетика вороватого и меркантильного до мелочности Хомки бледнела перед мощью этой гром-бабы, одна лишь манера общаться которой могла бы разрушить не одну семью. Короче говоря, Матильда Степановна Брутова была грубым, некультурным человеком с гипертрофированно высоким самомнением, абсолютно беспочвенным.

Недалекая любительница грязных сплетен — это если не касаться ее оплывшей до состояния качественной рульки физиономии, было бы самым точным из самых коротких резюме. Однажды она пустила сплетню об Ирине — якобы та не сотрудница, а просто штатная шлюха, иначе за что еще можно получать деньги, когда появляешься на работе 1–2 раза в неделю? Видимо, не то что о фрилансе, о простом совместительстве Матильда не имела никакого понятия.

На Хомку я имел зуб давно и не только из-за собственного разбитого кресла, вот и досталось обоим — ну и поделом, нечего других людей за глаза грязью поливать. Если уж быть до конца точным, коснулось это и еще одной женщины. И сильно коснулось — она потом дней десять в темных очках ходила, чтобы фингала видно не было. Человеком этим была сварливая уборщица Нона, внешне — родная сестра Матильды. Внутренне — диагноз тот же.

Именно она была разносчиком бредовой информации, которой всегда было в достатке у Брутовой — начиная от самых грязных интимных подробностей из жизни порядочных и уважаемых людей и заканчивая идиотизмом по поводу того, что из продажи вот-вот исчезнут спички. Или последней «сенсации» о том, что Алина Сергеевна — сумасшедшая, которая мечтает построить себе памятник при жизни, причем выше и значительнее пирамиды Хеопса!

А шутка, собственно, заключалась вот в чем. По моей просьбе Кешка (к слову, считавший, что в празднике 8 марта очень символична сама цифра 8, знак эрегированной бесконечности) проник в неопрятный кабинет Хомки, где хранились подарки для женщин, расфасованные в одинаковые пакеты. Минут пятнадцать у него ушло на то, чтобы найти нужный — в каждом уже находились собственно подарок и поздравительная открытка, где был напечатан текст с одинаковым для всех праздничным стишком и разными именами адресатов.

Поскольку второй Матильды у нас не было, ошибка полностью исключалась. Кешка изъял открытку, вложив подготовленную мной. Вечерок в фотошопе позволил изобразить на лицевой стороне обнаженную Нону в объятиях обнаженного же Хомки с плотоядной улыбкой.

Не скрою, идентичных обнаженных фигур, соответствующих их параметрам, в Интернете не оказалось (есть все-таки Бог на свете и оберегает нас от истинных кошмаров!), поэтому сгодились туловища в примерном соотношении.

Стишок тоже несколько отличался от стандартного, и когда Матильда, фальшиво улыбаясь и одновременно кривясь по поводу ничтожности подарка, читала индивидуальное пожелание, лицо ее неуверенно меняло очертания, выбрав под конец изображение покрасневшей Медузы горгоны. Поздравление начиналось позитивно:

Пусть льется Сплетня над Землею

И в глазках ненависть горит!

Обгадишь всех своей брехнею —

Не помешает целлюлит!

Потом следовали рассуждения об ответственности человека за свои слова, а заканчивалось послание так:

Шестнадцать подбородков сальных

Чванливо дальше уноси!

Коллекцию речей охальных

Для ада лучше припаси…

К этому времени народ разбрелся, приобщаясь к фуршетному пиршеству, а Брутова и еще несколько человек стояли в отдалении, за колоннами.

Видимо, в поисках обратного адреса она перевернула открытку и впервые увидела свою подругу и благоверного в таком неожиданном ракурсе. Ее даже не смутило то, что на заднем фоне высилась Эйфелева башня, около которой Хомка, никогда не уезжавший далее дачи в Обуховке, оказаться никак не мог. В полном соответствии тревожной окраски лица цвету новенькой пожарной машины она громко взревела и принялась колотить пакетом с шампунем (какое счастье, что шампанское находилось в другом, иначе не избежать бы мне уголовного преследования за провокацию тяжких телесных повреждений) ничего не подозревавшую Нону, стоявшую неподалеку.

Досталось также и Хомке, но он, подозреваю, не раз битый дома, был ловок и умело прикрывался — его только шампунем залили. Остальной народ благоразумно переместился подальше от семейной сцены, отнеся ее к каким-то сугубо личным событиям из жизни фигурантов.

Никаких последствий для меня это происшествие не имело, так как открытка, основное доказательство, была скормлена жестко зафиксированному между мраморной колонной и разъяренной супругой Хомке. Больше Матильду на корпоративных праздниках я не видел, да и дружба ее с Ноной, несмотря на разрешившееся впоследствии недоразумение, благополучно дала дуба…

ГЛАВА 6,

в которой герой признается, что он — гипотоник и рисовать не умеет

Собака состоит из кусала, махала и ходовой части. Кусало необходимо для захвата и удержания нарушителя, махало — для подавания визуальных сигналов, а ходовая часть — для доставки кусала и махала к месту преступления.

bash.org.ru — Цитатник Рунета

После Мишкиных разъяснений от сердца у меня отлегло. Значит, все-таки не настолько я вчера напился, чтобы в беспамятстве предаться блуду.

Мы еще немного потрепались, сдавленно хихикая над вчерашними происшествиями, естественностью смеха напоминая Бивиса и Батхеда. Ибо изнуренные организмы не могли позволить смеяться от души.

Когда основная работа была закончена, я почувствовал, что хочу спать. Вообще люблю подремать часок-другой после работы. И даже во время ее, если есть возможность. Потому что я гипотоник — давление у меня постоянно пониженное.

Никогда не подозревал в себе такой каверзы, но еще пару лет назад я случайно попался в руки сердобольных женщин из юридического отдела. Дело в том, что они обладали собственным тонометром и старались использовать его на все 200 %. В их разгоряченные диагностическими экспериментами руки попадали все, кому неосмотрительно довелось взбледнуть или, того хуже, схуднуть.

Я очень радовался, что у них не было более изощренных медицинских приборов и они ограничились тем, что измерили мне давление. Получилось 100 на 60, что не есть норма для здорового человека. Впрочем, это еще не значит, что я болен. Так — летчиком или космонавтом, конечно, не стану, но вот в отношении остального все не сильно смертельно. Я потом в течение недели проверялся еще пару раз, всегда в послеобеденное время, когда уже самые недобитые совы просыпаются, и приборчик показывал то же самое.

Тогда я сел возле своего компа и не то что пригорюнился, просто констатировал, что мой давно и надежно философски оправданный Культ Лени вполне может быть развенчан по причине присутствия достаточно объективных причин — гипотоники любят спать и лениться. Им это просто необходимо физиологически.

В состоянии, усугубленном тяжелым похмельем, я чувствовал это особенно остро. У гипотоников в коре головного мозга преобладают процессы торможения. Эту информацию я с торжественным придыханием и благородной бледностью, вызванными беспокойством о собственном здоровье, в свое время почерпнул из Интернета. Там, правда, говорилось, что в этом низком давлении может и не быть ничего страшного — если человек себя хорошо чувствует. Я себя чувствовал хорошо. Не сегодня, конечно, а обычно. Когда не злоупотреблял алкоголем.

* * *

До обеденного перерыва было довольно далеко, поэтому, чтобы не смущать местных стукачей своим праздношатанием, я зажал в подмышке пластиковую папочку с распечаткой характеристик нового мода для «Сталкера», состроил озабоченно-деловую физиономию и, напевая «Ветер перемен» из «Мэри Поппинс, до свидания», отправился в бухгалтерию, где обитал аналитик и статистик Жора Колузаев.

Вообще-то Жора находился не в самой бухгалтерии, у него был собственный кабинетик рядом с тремя бухгалтерскими. В этой комнатке даже было узкое и высокое окно, выходящее на задний дворик фирмы, где в отдалении виднелась крохотная беседка — единственное место на всей территории «Колосов и А», где разрешалось курить.

Некоторые бросали из-за этого пагубную привычку. Не всем улыбалось переться метров сто под дождем, чтобы оказаться в наполненной серыми лицами курилке. Унизительно это было. И лишний раз заставляло задуматься, доставляет ли тебе удовольствие чертово курение или это ты его ему доставляешь.

Курить в помещениях фирмы было чистым безумием. Повсюду были установлены дымоуловители, да и доброжелателей хватало. В первый раз штрафовали на месячный оклад, потом — увольняли. В результате уже через год этих драконовских мер количество курящих сократилось примерно на 5 %. А эффективность некоторых отделов на эту же цифру выросла — так говорил Жора, к которому стекалась вся статистическая информация по фирме, включая три ее филиала в других городах. Но на мое решение отказаться от сигареты повлияли совершенно другие соображения, о которых я уже высказывался.

Колузаев был полноватым шатеном с довольно крупными лобными залысинами. Взгляд его стальных глаз был немного колючим — но это только для тех, кто его не знал. Остальных не могла обмануть эта искусная маска, под которой скрывался далеко не злой человек с очень тонким чувством юмора и активной жизненной позицией.

Активной жизненная позиция Георгия Константиновича была по простой причине — он весьма сожалел, что человек очень быстро привыкает ко всему и перестает радоваться и удивляться. Он был против привычек и старался регулярно совершать какие-нибудь непривычные поступки. Если день прошел зря и никакого подвига совершить не удалось, Жора хотя бы домой старался возвратиться другой дорогой. Которой раньше не хаживал. Нагнетал новизну посредством ножного привода, ибо на работу и с работы Жора ходил исключительно пешком — для здоровья.

Хотя он всем говорил, что прирожденный консерватор, каждый день непременно делал что-нибудь новое. Однажды во время кризиса воображения и большого наплыва рабочих дел он подкрался к секретарше Колосова Аллочке сзади в темном коридоре третьего этажа. И громко гавкнул, сжав пальцами ее правую ногу в районе икры, что должно было имитировать собачий прикус. После чего метеором слетел вниз по лестнице, которая была всего в пяти шагах от кричащей Аллочки, стараясь не громыхать обувью.

Пока Аллочка изображала вопящего сеятеля важных документов, которые, на свое несчастье, оказались в ту пору у нее в руках, Жора по коридору второго этажа добежал до другой лестницы. И снова оказался на заполненном секретарскими криками третьем, но уже с обратной стороны. Откуда только резвость в сорок лет берется?

Подойдя к Аллочке, он сделал вид, что прибыл сюда исключительно из-за услышанных воплей и очень обеспокоен случившимся. А потом Жора принял настолько активное участие в успокоении всхлипывающей секретарши, что ему пришлось засчитать себе целых два необычных дела за этот день — вторым было прилюдное (народу собралось!) и неприкрытое, хоть и не хамское, ощупывание красивой девушки. Заметьте, при этом не находящейся с ним в близких отношениях!

Аллочка не заметила многого. Например, как убегал Жора. Она была свято уверена, будто бы это реальная собака проникла в здание. Причем исключительно для того, чтобы испугать ее до полусмерти и заразить бешенством. Аллочка не заметила даже, что ее беззастенчиво лапали в процессе успокоения. Причем прикосновения к некоторым местам должны были не успокаивать, а как бы наоборот.

Подробности этой истории знали лишь я и Мишка. Больше никому Жора довериться не решился, ибо сам ошалел от произведенного эффекта — ему пришлось потом как истинному джентльмену убеждать Аллочку, что ей совершенно не нужно делать 40 уколов в живот, так как собака не прокусила кожу. И заражения бешенством произойти не могло!

В конце концов он повез бедную секретаршу после работы в ветеринарную лечебницу. Где подкупленный им ветеринар успокоил впечатлительную девушку. И вколол какие-то безопасные собачьи витамины, сказав, что этого будет более чем достаточно для профилактики бешенства.

То ли из-за нервного стресса, то ли из-за побочного эффекта витаминной инъекции Аллочка тоже нарушила свои поведенческие стереотипы. И вечер закончился для Георгия в уютной секретарской постели — именно там у Жоры возникли первые сомнения по поводу того, что Алла не обратила никакого внимания на его недавние поглаживания и тисканья в коридоре третьего этажа.

Безумства любовных утех, захлестнувшие их, имели место после 12 ночи, и педантичному Жоре пришлось отнести этот подвиг к следующему дню — и очень хорошо, ибо в тот день его сил не хватило бы даже на альтернативную дорогу домой.

И тогда у Жорика появилось второе сомнение насчет Аллочки, а именно: действительно ли она не видела его, убегающего после «укуса»? Первый раз в жизни Жора почувствовал, будто ему искусно отомстили, высосав из него все соки до капли. Стоит ли говорить, что такая месть ему ну очень сильно понравилась?

Аналитик, в отличие от нас с Мишкой, выглядел замечательно. Как всегда, гладко выбритый, с румянцем на щеках и улыбкой на них же, он встретил меня укоризненным взглядом.

— Что, тяжко, молодежь и подростки, водку пьянствовать и безобразия творить?

— Такого у меня не было… Не все хорошо помню, — я лукавил. Кое-что я не то что плохо помнил, не помнил вообще.

— Вечером тошнило?

— Нет, утром, — при воспоминании об этом мне захотелось обратиться к фаянсу с пламенной речью.

— Утром не считается. Поздравляю с окончанием первой фазы алкоголизма. Отсутствие рвотного рефлекса, фрагментарная память плюс толерантность к внушительным дозам алкоголя — первая ступенька. Вторая — запои, разрушение семьи и социального статуса. Третья уже не лечится.

Я ошарашенно смотрел на Жору.

— Не пугайся. В России 80 процентов взрослого мужского населения находится в алкогольной зависимости. У меня вторая — я без пива утром себя румяным не ощущаю. Но реакция правильная. Тебе еще детей рожать. Да и красотуля твоя, Ирка, с пьяницей жить не будет. Дать телефончик знакомого нарколога? Он тебя по льготной цене закодирует.

Я изображал глазами максимально достижимые круги.

— Шучу. Все не настолько плохо. Вчера ты был просто в ударе. Еще несколько десятков таких ударов — и будешь работать не программистом, начальником водокачки средних размеров. Ну, или уйдешь в богему, — здесь Жора несколько оживился. — Давай пообщаемся, как художник с художником? Ты рисовать умеешь, как говорил Ильф с Петровым?

— Ильф с Петровым не говорили про «художник с художником». Эта фраза была в фильме, где Миронов с Папановым, а в книге ее нет, — я был растерян. — А рисовать не умею.

— Не суть. Жалко, что рисовать не умеешь. Смотри, — Колузаев протянул набросок. С него улыбалась Настя. Казалось, серый грифель исхитрился и даже подсинил ей глаза.

— Здо́рово! Подари!

— Это для каких опытов? — сощурился Жора.

— Это когда Ирка будет снимать с меня скальп, вопя на всю площадь Пасечников: «Чья губная помада на воротнике?», я предъявлю портрет руки неизвестного Жорика.

— Шутка… — замялся он, я успокаивающе махнул рукой:

— Ладно, проехали. Как там у вас с Аллочкой?

ГЛАВА 7

«Зачем, аптекари, вы нас не любите…»

— Прощай, наша встреча была ошибкой!

Из м/ф «Возвращение блудного попугая» (1988)

Обедать я поехал на машине, хотя все излюбленные кафешки были недалеко. Так, на всякий случай. Проверить свою водительскую профпригодность после алкогольного стресса.

Как всякого преступника, меня тянуло на место преступления. Я очень быстро оказался «У Рыцаря» и, немного волнуясь, вошел внутрь. Точнее, попытался.

Заведение не работало. Оказывается, вчера ночью, уже после того, как ребята покинули это уютное гнездышко, сюда нагрянула полиция. Искали наркотики, но ничего не нашли. Забрали кое-кого из персонала, в том числе и бармена. Уставшая от бессонной ночи официантка, которая обслуживала меня раньше, больше ничего не знала.

Пришлось перекусить в соседней закусочной. Впрочем, я не сильно пожалел — «У Рыцаря» были великолепные вторые блюда, а на супчиках они не специализировались. Я же отведал первоклассный горячий хаш — и в желудке моем затеплилась жизнь. Правда, это стоило моей физиономии сильного покраснения и легкой испарины. Но краска вскоре улеглась, и я с наслаждением выкурил сигаретку за чашкой кофе, в общих чертах осознавая, как приятно было обезьяне становиться человеком.

На обратной дороге я заехал в аптеку. Необходимо было купить медицинского спирта для Иры — ей нужно было для каких-то примочек. Однажды я было сунулся в поход за подобным — казалось бы, абсолютно нормальный продукт для аптечного прилавка. Однако в трех местах спирта не оказалось вовсе, а в четвертом заведении с меня затребовали рецепт. Рецепт на спирт!

От растерянности я даже назвал тогда симпатичную аптекаршу за окошечком доктором и спросил, не нужно ли теперь заранее озаботиться направлением на покупку презервативов и рецептом на зубную пасту «Жемчуг» — именно эти коробочки оказались на витрине передо мной в тот момент. Мы еще немного поулыбались друг другу, но спирт мне не продали.

Теперь в злополучную аптеку с труднодоступным спиртом я заходил, заблаговременно вооруженный почти настоящим рецептом с серьезной печатью, аккуратно выполненной в фотошопе. Впереди стояла небольшая очередь. Первым в ней был прыщавый подросток, который покупал какие-то таблетки от кашля — судя по мутным глазам юноши, не иначе как на основе кодеина.

Машину я припарковал в неположенном месте, поэтому очень спешил. И даже проявил свое нетерпение в регулярном топтании на одном месте, а также многозначительных вздохах.

Впереди оставались два человека. Для чего они стояли по отдельности, было непонятно, ибо пришли вместе. И пить полученное пошли тоже вместе — могли бы купить все необходимое в одни руки. Первый взял два флакона боярышника, а второй — три пустырника. Наверное, из-за того что пузырьки с пустырником были поменьше. А может быть, им достался какой-нибудь секретный рецепт Усмирения Печени, и указанные пропорции были строго определены.

Нетерпение мое доходило до предела — пока братья-алкоголики в обмен на долгожданные пузырьки старательно, монетку к монетке, выкладывали на потертый прилавок свою наличность, я отчетливо осознал, что, будь я участником суда присяжных по делу об импульсивном убийстве на почве общей раздражительности в похожей обстановке, голосовал бы за «оправдать».

Все же, видимо, в силу врожденного мазохизма или просто для оправдания своего высокомерно-снисходительного взгляда на гаишника, который стоял в какой-нибудь полусотне метров от моей неправильно припаркованной машины и не заметил такого вопиющего нарушения ПДД, я решил убить двух зайцев.

Раз уж оказался в аптеке, нужно было еще и презервативов купить. Ну, в конце концов, не всю же жизнь покупать их в продовольственном магазине рядом с домом. Некстати вовремя вспомнилась недавняя просьба Гаврилыча, соседа сверху, который хотел поэкспериментировать с виагрой, но стеснялся купить сам. Я вызвался приобрести для несчастного мужика необходимый препарат, благо сам никогда подобной конфузливости не испытывал.

А Гаврилыч являлся полезным человеком. Он был великолепным мастером — на все руки. Порой мне казалось, что их у него не две, а несколько больше. Он мог разрешить любую неприятную ситуацию — от сантехнических и электрических проблем до обычной психологической помощи методом изречения какого-нибудь опробованного на собственной пятидесятилетней шкуре философского замечания или афоризма типа «Жизнь как зебра: белая полоса, черная полоса, белая, черная… А потом задница».

Одна беда — его огромное сердце с переменным успехом конкурировало в размерах с печенью, которой приходилось перерабатывать по несколько благодарностей в день от спасенных Гаврилычем сограждан. И это, конечно же, не могло не отразиться на его половой сфере.

Девушка-аптекарь была другая. Но, как и у той, строгой, не ведущейся на продажу без рецепта, лицо ее было уставшее от однотипных завсегдатаев. Или наркоманы брали какие-нибудь двусмысленные лекарства, или алкоголики штурмовали прилавок с поражающим энтузиазмом и неутолимой жаждой боярышника. Нормальные люди за какой-нибудь зеленкой или клизмой, видимо, сюда заходили редко.

Поэтому она несколько оживилась и обозначила роскошной улыбкой свою симпатию мне, прилично одетому и вкусно пахнущему качественным парфюмом посетителю. «Жертва «Лакалюта», — подумал я, загипнотизированный блеском ровных зубов.

И тоже приветливо улыбнулся, наблюдая зарождение нервного тика в районе собственного левого глаза, готовясь после получения товара и отдачи денег за оный взять в направлении личного автомобиля разгон до 100 километров в час за какие-нибудь полторы секунды. Фраза, конкретизирующая мой визит, и купюра в размере 1000 рублей были заготовлены заранее, поэтому в аптекарское окошечко они готовы были проникнуть одновременно.

— Здравствуйте, одна виагра и десять упаковок презервативов, — выпалил я. Возможно, нервный блеск моих глаз несколько озадачил повеселевшую было работницу змеи и рюмки, но она тут же справилась с собой и с удовольствием начала применять наконец-то пригодившиеся знания семинаров по работе с покупателями и общие сведения об ассортименте фармацевтической продукции.

— У нас есть упаковки по одной, две, четыре, восемь и двенадцать таблеток, — у нее был мелодичный и сексуальный голос работницы телефонных услуг, но я не был настроен на наслаждение волшебными нотами в то время, когда автомобиль и кошелек находятся в столь близкой и явной опасности. Прикрыв глаза и стараясь дышать ровно и спокойно, я отчеканил:

— Одна… таблетка… виагры… и десяток… упаковок… по три… презерватива, — в конце фразы улыбка сама легла на лицо и очень хорошо. Иначе девушка могла бы испугаться. А так она не испугалась вовсе, а всего лишь немножко растерялась:

— Вы знаете, у одной таблетки виагры не настолько пролонгированное действие… — девушка пыталась как можно тактичнее усомниться в мужской силе собеседника. И заодно в фармацевтической — виагры.

— Я в процессе акта остальные надувать буду, — начал было ерничать я, но тут же сжалился над девушкой. — Первое не для меня, — я дышал, уже даже немного помогая себе руками, делая возвратные движения после каждого слова. Но паузы между словами уже не делал — некогда было. Оставалось секунды четыре до того момента, как нечеловеческая паника заставит меня завизжать и, вырывая и разбрасывая собственные волосы, броситься прочь.

Девушка улыбнулась и разрубила следующим, вполне уместным вопросом меня на две аккуратные половинки, одна из которых готова была ответить, а вторая — рвануть на улицу:

— У нас есть ребристые, со вкусом, цветные…

Я обеими ладонями толкнул в аптекаршу воздух, останавливая ее речь, и сделал руками косой крест, как бы отменяя все сказанное мной раньше. Выложил перед девушкой рецепт и обреченно вздохнул:

— Спирта два флакона.

Глаза девушки, скользнув по мне, как по предателю, приобрели предыдущее стеклянное выражение, с которым она обслуживала ценителей боярышника и гурманов российской «колесной» промышленности…

* * *

К трем часам дня организм совершенно вымотался. Присутствовало ощущение, что я проработал на разгрузке железнодорожных вагонов пятнадцать часов кряду и проявил при этом чудеса трудолюбия и усердия.

Выехав с офисной стоянки, я, несмотря на усталость, двинул в сторону ближайшего крупного торгового центра. Мне необходимо было сделать кое-какие покупки к приезду Иры, и я часа два потратил на шатания по магазину, забив тележку доверху всякой всячиной. Полный список этой всячины был написан Ирой, и я держал его перед глазами, словно карту, время от времени наезжая тележкой на других покупателей, тихонько бурча переделанную древнюю песенку Газманова: «Я сегодня не такой, как вчера, а вчера я был вообще никакой…»

Постоянно мучила жажда — видимо, обезвоживание организма приняло грандиозные масштабы. Через полтора часа после приезда в магазин одна из двухлитровых бутылок минеральной воды в тележке была уже пуста. А сухость во рту и общее желание пить так и не проходили. С момента пробуждения я выпил не менее четырех литров жидкости, и для меня это было не нормально.

В торговом центре я обнаружил аптеку, где купил виагру для Гаврилыча и презервативы в личное пользование, доделав незавершенное днем.

Знал бы, что случится по дороге домой, заночевал бы прямо здесь, хотя бы и в тележке…

ГЛАВА 8,

в которой «666» наносит материальный ущерб, но добро не дремлет

С несправедливостью либо сотрудничают, либо сражаются.

Альбер Камю

В паре километров от дома, когда я стоял на светофоре, собираясь повернуть налево, случилась авария. Черный джип «Чероки» с пафосным номером «666», стоявший далеко впереди меня, внезапно поехал назад.

Не знаю, что творилось в голове водителя, но он прилично ударил передок моей машины. Особенно досталось капоту и правому крылу. Я готов был заплакать. Энергии для разруливания каких-то проблем не было. Не было даже уверенности, что у меня хватит сил принять душ по возвращении домой — настолько я устал и хотел спать. За окном так успокаивающе моросил дождик, а тут эта неприятность…

Мужчина лет сорока, нагловатый и резкий в движениях, полный, ниже среднего роста, выпрыгнул из кабины, не воспользовавшись подножкой высокой для него машины. И сразу принялся материться. Его бесцветные, близкопосаженные глазки постоянно бегали, и оттого злость его казалась показной. Белки глаз были в красных прожилках. Он старался не смотреть на собеседника, говоря всегда чуть в сторону, цепляя меня своими поросячьими глазками лишь на короткие мгновения, когда переваливал щетинистую физиономию слева направо и обратно.

Стоять рядом с ним было неприятно, даже не вслушиваясь в ту мерзость, которую он лил нескончаемым потоком на невиноватого, в общем-то, меня. Мысленно я даже изобрел термин для этого безобразия — «Словонность».

От него пахло спиртным, это объясняло некоторую неразборчивость речи и путаницу мыслей, которые были предельно просты и сводились к тому, что я, несомненный представитель группы сексуальных меньшинств, заслуженный звонитель чреслами и просто сын козы, в силу того, что только что отведал рыбного супчика (что ли?), вступил в интимные отношения с задним бампером его машины, и поэтому он сейчас меня доведет до оргазма, потом вступит в половую связь, после чего уроет, закопает и снова вступит в противоестественную близость, отчего я — падшая женщина — буду работать остаток жизни на аптеку, наблюдать в своей моче избыток красных кровяных телец и обрету пристрастие к гомосексуальному оральному сексу.

В общем-то я никогда не отличался особой агрессивностью и всегда, когда ситуация это позволяла, старался обойтись без конфликтов. И уж тем более без драки. Но иногда, в очень редких случаях, я просто переставал себя контролировать.

Вот и сейчас в голове что-то щелкнуло, и я даже не стал развивать мысль о том, что из джипа, возможно, могут выйти еще несколько человек — уже конкретных братков, с целью быстро и качественно положить меня на этой блестящей от дождя вечерней дороге. Подождав, когда водитель джипа повернется ко мне в фас, я ударил его в подбородок, стараясь весь негатив вложить в один удар. Чтобы не озвереть вконец и не растерзать толстяка, вывалившего в мой адрес столько оскорблений, сколько я не получил за все прожитые годы.

Удар получился не очень сильным, но толстяку этого хватило — его голова откинулась назад, уронив кожаную кепку-бейсболку и обнажив блестящую лысину. Он упал на задницу прямо в мокрую грязь разделительного газона, споткнувшись о поребрик.

Сознания лысый не потерял — даже, похоже, наоборот, стал более осмысленно смотреть на вещи, наконец-то поняв, что его запугиваниям тут грош цена, а этот парень рядом совсем не настроен каяться во всем содеянном и трепетать перед ним.

Его таза забегали еще быстрее, на покрасневшем лбу выступила испарина от перенесенного унижения. Задыхаясь от мата и возмущения, он хлопал себя по карманам, что-то искал — возможно, оружие. Но, к моему счастью, не находил. Он не выглядел испуганным, но и на бойца не походил, хотя взгляд был еще тот. Злоба выплескивалась обильной волной, почти физически ощущаемой. Но я на такие взгляды насмотрелся, меня одними глазами не возьмешь.

При этом он продолжал в словесном смысле качественно топтаться по моим самолюбию и гордости, видимо, в силу инерции своего склочного характера. Ругань непрерываемым рвотным потоком хлыстала из его пахнущего чесноком и виски рта. И пока толстяк сидел, а потом вставал, опираясь руками о землю, я услышал едва ли не больше того, что было сказано им до полученного удара.

После того как хам поднялся и, явно намереваясь ударить, почти закончил очередное свое псевдопророческое заявление в отношении моего ближайшего будущего, он схлопотал еще два удара — боковой с левой руки по печени и прямой в нос с правой.

Полагаю, печень, скрытую толстым слоем жира, я не достал, но нос откликнулся. Кровь брызнула на его белую рубашку, а глаза затуманились. Ему снова пришлось подниматься с облюбованного газона, на этот раз уже молча. Он достал из заднего кармана мобильник и тупо смотрел на его потухший раздавленный экран. Тут толстяк как-то растерялся и немного сник.

— Ну ты, козел, мне за все ответишь… — шептал он, упорно тыча в клавиши мертвого телефона.

Тут меня снова на мгновение накрыло, но бить я этого урода уже не стал, а как-то на одном дыхании выдал неповторимую фразу, нагнувшись к его уху:

— Присохни в позе, шпидагуз дырявый. Я по ширме бил, когда ты, балабол, еще фазаном бурагозил. Номер не оторвется. За тачилу по полной нагружу, а за базар ответишь пятаком. Дуплом собственным ответишь. Въехал, чухан? (*Замри, пассивный гомосексуалист. Я совершал карманные кражи, прикрывая руку каким-либо предметом, когда ты еще молодым нарывался на неприятности. Задуманное не осуществится. За автомобиль получу полностью, а за разговор ответишь собственным анальным отверстием. Понял, опущенный?)

Фраза и самого-то меня удивила. Хотя бы тем, что собеседник был лет на десять-пятнадцать постарше. Так что когда он еще «фазаном бурагозил», я тихо ненавидел рассольник в младшей группе детского садика «Звездочка».

Да и настолько длинных фраз на фене я никогда не конструировал. Что говорить об остекленевшем толстяке, озадаченное лицо которого никак не могло справиться с мышцами, уронившими нижнюю челюсть и совсем не хотевшими поднимать ее обратно? Хотя смысл сказанного мной был для толстяка хорошо понятен — об этом говорил испуг, промелькнувший в его водянистых глазах на фоне бездонной злобы.

Он дернулся к своему джипу, но в этот момент перпендикулярно нашим машинам остановилась полицейская «Тойота», из которой, скрипнув дверцей, вышел гаишник в форме капитана. Неразборчиво представившись и козырнув, он спросил, в чем, собственно, дело.

Я на удивление спокойно, короткими, как лай, фразами описал обстановку:

— Стою налево поворачивать. Этот сдал назад. Передачи перепутал или в неадеквате… — капитан посмотрел на машины, не очень внимательно слушая меня.

— Я видел, стоял на перекрестке. Скорую вызвать? — он с интересом смотрел на вытирающего нос толстяка, который все время отводил глаза. Толстяк, до сих пор находящийся в легком шоке от сказанного и сделанного мною, отрицательно помотал головой. Но с появлением представителя власти уверенность и вальяжная наглость к нему вернулись, он даже плечи расправил.

— Попрошу предъявить документы на машину и права.

Я протянул свой пакет, а лысый захромал к джипу, все еще пытаясь завести свой мобильник. Через минуту, покопавшись в бардачке, он вернулся с документами, сверху положив визитку одного из самых высокопоставленных гаишников города.

— Слышь, лейтеха, пойдем перетрем…

— Слышкать будешь в своем хлеву свинарке тете Клаве, а сейчас вы разговариваете с капитаном государственной автоинспекции при исполнении служебных обязанностей, — лицо капитана сохраняло каменное выражение, лишь уголки губ едва заметно приподнялись в улыбке. В глазах же его бушевали такие всполохи, что боров не решился заново хамить.

— Да ты глаза разуй, — имелось в виду, что самым главным документом из переданных капитану является визитная карточка.

— Я же вам сказал, что видел, как вы нарушили. Причем здесь визитка начальника городского ГИБДД?

— Да то, что ты видел, жене своей будешь рассказывать или маме. Он дистанцию не соблюдал… — видимо, именно про таких говорят, что его могила исправит.

— Дистанция определяется между движущимися автомобилями. Вы стояли на светофоре. Кроме того, он стоял от вас метрах в пяти — этого более чем достаточно, — полицейский что-то выписывал из документов в свои бумаги.

— Посмотрим, умник. Как, ты говоришь, твоя фамилия?

Капитан заинтересованно отвлекся от бумаг:

— По буквам произнести?

— Внятно, по буквам, какое отделение, кто начальник? — боров брызгал слюной, лицо его покраснело.

Гибддшник подошел к нему, возвращая визитку.

— Фамилия та же, что и на визитке. Инициалы в обратном порядке.

Толстяк замолк, отдирая мокрые брюки от необъятной задницы, и вопросительно посмотрел на блюстителя закона, отказываясь верить, что перед ним сын главного городского гаишника.

— Звонить будем или протокол подписывать? У-у-у, да мы еще и в трубочку дунем? — капитан искренне обрадовался, почувствовав алкогольный выхлоп.

В глазах борова рушился мир. Такая знакомая и простая вселенная привычных продажных отношений. Когда безнаказанность покупается и все остальное тоже. А то, что не продается, все равно можно купить — по знакомству. Похоже, для него созрел серьезный тупичок в этом уютном, но вонючем мирке…

А я подумал, что, если черные и белые полоски в жизни будут чередоваться с такой неудержимой скоростью, задница личной зебры Толика Толиковича наступит намного раньше ожидаемого мною момента. Интересно, если бы я знал, что она уже наступила — это добавило бы мне оптимизма?

ГЛАВА 9,

в которой ангел-хранитель читает мне нотации, а плюшевым барашкам живется хорошо

— Э, скажите, а сколько тонн клевера от каждой курицы-несушки будет засыпано в инкубаторы после обмолота зяби?

Из м/ф «Возвращение блудного попугая» (1988)

Остаток вечера ушел на формальности с полицией и страховщиками. Толстяка пара дпсников, прибывших сразу после аварии, повезла на медицинское освидетельствование, так как дышать в трубочку на месте он отказался. Бесконечно долго я тащился домой — колесо сильно терло о смятое крыло, которое не удалось обратно выгнуть подручными средствами.

Дома незадачливого автомобилиста ждала одна лишь ванна — моя гордость и любовь. В свое время с разрешения хозяйки туалет с ванной объединили, старую чугунную лоханку изъяли, а на ее место водрузили неплохое джакузи. Стоило мне это сумасшедших денег, зато как уютно сверкало белоснежной керамикой шикарное джакузи на фоне мраморно-черной плитки!

К тому времени, когда я разложил купленные продукты, ванна была готова, и я, посолив воду ароматизированной солью с запахом бергамота, с наслаждением опустился в акриловый рай.

Ужин уложился в кружку кефира и венскую булочку, купленную в торговом центре. Дома адреналин от пренеприятнейшего вечернего инцидента и живительные водные процедуры позволили мне еще около десяти минут поваляться на кровати, пялясь в телевизор. Затем, осознав, что абсолютно не понимаю, о чем идет речь на экране, я из последних сил сделал красной кнопкой пульта финальный выстрел и моментально погрузился в сон.

Сон был, мягко говоря, занятным. Я осознал себя стоящим у белой двери, расположенной, как и сотни ей подобных, в огромном белом коридоре, наполненном людьми в обычной одежде и белых халатах.

Картинка напоминала сцену из сериала «Скорая помощь», только вот больничка была нешуточных размеров и радовала глаз небольшими странностями. На которые, впрочем, как это часто бывает во сне, никто не обращал внимания.

Переминаясь с ноги на ногу, у соседнего кабинета стояла девочка лет десяти с живым барашком. Барашек не блеял, а просто переводил свой грустный взгляд с одного посетителя этого бесконечного коридора на другого и что-то жевал.

Лицо девочки тоже было печальным, но не наполненным вселенской грустью, как у барашка, а каким-то сострадающим. Она не сводила глаз со своего питомца, который, при всей своей кажущейся вполне нормальной способности жевать и двигать кучерявой головой с выразительными грустными глазами, был абсолютно и бесповоротно плюшевым. Под брюшком у него даже виднелся вшитый в шов лейбл производителя.

Мне нравились такие цветные сны с элементами мультяшности — когда можно поговорить с томиком Шекспира, извиниться перед подушкой или попросить совета у стареющего на подоконнике кактуса. От таких снов пахло детством и вспоминалась давно забытая способность летать.

Я приободрился, душевный комфорт начал заполнять мое тело, перетянутое крест-накрест лентами с надписями «Пред жгучей жаждой опохмелки все остальные чувства мелки» и «Заслуженный гипотоник деревянного зодчества».

Из кабинета вышла женщина лет сорока, присела рядом на корточки и заботливо поправила на ребенке свитер с вышитым котенком. Провела по ее длинным белокурым волосам и с нежностью, ласково так сказала:

— Алена, я же тебе говорила, что, когда ты не можешь заснуть, барашков надо начинать считать со слова «раз», а не «один». Потому что у тебя со второго все барашки сбиваются в отару, им хорошо и весело, а первый так и остается один, и твой сон наполнен не космотаминами, необходимыми росту, а крадется временем, проведенным здесь.

Девочка улыбнулась:

— Спасибо, Ангелина Яковна, все время забываю, — повернулась к барашку и в тональности служебного собаководства скомандовала: — Один! То есть — раз!

Барашек улыбнулся глазами, состроил умильную рожицу и со звуком лопающейся жевательной резинки быстренько растворился в воздухе. Ангелина Яковна взяла девочку за руку и зашла с ней в кабинет.

Меня похлопали по плечу сзади. Я развернулся, напротив стоял низенький дядька, полный и почти лысый. С еле заметным зеленоватым нимбом вокруг головы и сложенными на спине длинными, до пола, крыльями, сливающимися с белизной халата. На груди у него болтался стетоскоп, подключенный к плееру, который висел на серебряном поясе.

— Ну что, террорист, ты по-другому перетянуться не догадался? — он искрил глазами в улыбке, которая, казалось, была размножена бесчисленным количеством подбородков, утомлявших коротенькую шею.

Я обратил внимание на свои абстинентно-гипотонические ленты, которые действительно были нацеплены на меня как-то не по-матросски: про похмелку, вертикальная, обогнув шею с левой стороны, ныряла в промежность, а вторая исполняла роль пояса. Я поднял глаза на него, всем своим видом как бы говоря: «Доктор, уколите меня чем-нибудь успокаивающим — я отдам колбасу».

— Да у нас тут полные непонятки, — взгляд толстенького добряка стал грустно-серьезным. — Куда только служба фильтрации смотрит… Ах, да, тебя же сюда из Эротических сновидений перекинули — мне Старший Эгрегор телепнул. Там две Конфетки обесточены минимум на час твоими ленточными крестами…

Он приподнял мне левое веко и пропел:

— Мда… Непонятка-непонятка, зови меня так… мне нравится слово…

Потом правой рукой провел над моей головой и уставился на свою ладонь, бормоча:

— Анальгетики по поводу головной боли, вызванной похмельем. Так-с-с… а это что? Да у тебя ломка! Кроме алкоголя еще и наркотик какой-то… новый, что-то я слышал о нем… Ну-ка, пошли!

Мы с ним шагнули в открывшийся кабинет, на двери я увидел очень уж знакомый геометрический рисунок — вписанный в красный круг зеленый ромб (или бубна? хотя нет — бубна зеленой не бывает!), пронзенный чем-то вроде золотой стрелы. Но вспомнить, откуда мне знакомо это изображение, я так и не смог.

Мне и сам коридор казался смутно знакомым, и этот добродушный подвижный толстячок тоже. Даже чувствовал некую реальность происходящего, хотя знал, что это сон. И был спокоен, как сотня удавов — совсем не боялся проснуться. С нетерпением ожидал грядущие события, обещающие быть интересными.

Кабинет был, словно интерьер документальной программы «Из жизни утопленников», освещен тем же зеленоватым светом, что и нимб у моего спутника. Нимб сразу же стал незаметен в этом освещении — он в нем растворился. В комнате, огромной, как спортзал, хотя расстояние между дверьми в коридоре не превышало полутора метров, прямо на полу была разбита лужайка с бассейном и стояли пляжные шезлонги. Пахло тиной.

Толстячок глянул мне в глаза, прочел там что-то, повел бровью и толкнул рукой воздух в направлении бассейна. Воздух задрожал, и обстановочка сменилась в мгновение ока на огромную библиотеку с двумя мягкими креслами у низенького столика и жадно трещавшим горящими поленьями камином, у которого лежал огромный улыбающийся далматинец. Или небольших размеров пятнистый королевский дог.

Ряды книг в стенных шкафах уходили в необозримую высь и терялись в ласково борющейся с каминными всполохами темноте, потолка видно не было. В комнате было тепло и уютно. Хозяин библиотеки жестом пригласил сесть, и я с удовольствием утонул в удобном кресле, спинка которого заканчивалась на метр выше моей головы.

— Ну, здравствуй, — мой собеседник перенес вес тела на правый подлокотник кресла и улыбнулся. — Ситуация требует некоторых объяснений. Я сейчас не имею возможности и, если честно, желания, — он хитро прищурился, — загонять в тебя тот огромный объем информации, который необходим для полного понимания происходящего.

Во-первых, ты им обладаешь, просто он сейчас намертво перекрыт действием анальгетиков и наркотиков. Во-вторых, эта информация в силу ряда причин, о которых сейчас тоже не буду распространяться, возможно, будет тебе доступна после пробуждения, а это есть нарушение основных установок твоей текущей инкарнации. В-третьих, тебе будет достаточно понимания основных моментов, которыми мы обойдемся.

Я сидел и глупо улыбался. Будь у меня кисть, краски, тут же переписал бы свои ленточки на что-нибудь хвастливое: «В мой внутренний мир без стука не входить: опасные глюки» и «Схожу с ума. Срочно». Знал, что это сон, но таких не видел. По крайней мере не помнил.

Сидел, глупо улыбался, понимая, не могу проснуться, даже если сквозь сон буду щипать себя до победного садомазохистского оргазма. Просто слушал толстячка и наслаждался атмосферой фантастического кабинета-библиотеки. Мое поведение не было привычным в обычных условиях — если бы такое случилось наяву, я бы, наверное, уподобился школяру, с жадностью и трепетом внимающему своему волшебному наставнику. Здесь же я был достаточно раскован, хотя и не понимал всех нюансов происходящего. Да что там, я и суть-то не особо улавливал.

— Меня зовут Грег. Может, чай, кофе? Конечно, напитки в этом измерении понятие условное, но вкусом, запахом и прочими атрибутами привычных вам чувств они обладать будут.

К тому же это немного отвлечет тебя, а вы, люди, гораздо лучше воспринимаете информацию или делаете Настоящие Вещи, когда заняты этим не напрямую, а опосредованно. Например, вы гораздо лучше улавливаете и прослеживаете мысли, когда ходите. Успешнее решаете проблемы, когда основное время посвящаете не своим проблемам, а, например, творчеству…

Он потянулся к столу, на котором появились миленькие чашки и чайнички с китайскими иероглифами.

— Это хороший зеленый чай, в нем много танина. Помогает от гипотонии и еще от горы проблем, — он налил чай в большую пиалу и вновь уселся на подлокотник.

Прихлебывая горячий напиток с ароматом жасмина, оказавшийся сладким, исподлобья задал вопрос:

— Вы сказали, наркотик. Никотин или алкоголь относите к наркотикам?

— В твоем организме присутствует какой-то сильный, отличный от легализованных в вашей стране наркотиков — алкоголя и табака. Кроме того, я затрудняюсь дать ему название — это что-то относительно новое. Довольно сильное и, несомненно, опасное. Не могу сейчас сказать точнее — это не моя епархия.

Я пожал плечами — разве что в еду подсыпали… Стоп, ведь «Рыцаря» и проверяли на предмет наркотиков! И опьянение было странное… В настоящий момент этот вопрос занимал меня меньше, нежели общение с этим толстячком.

— А почему Вы открываете мне доступ к закрытой ранее информации?

— Ну, информация эта условно закрыта. На уровне подсознания вы ее очень хорошо чувствуете, она направляет вас в трудную минуту и вообще определяет жизненные приоритеты. Правда, у большинства людей она в сознательной жизни забивается надуманными проблемами о материальном благополучии или привычками и пороками, да много чем. Но даже у самого безнадежного грешника всегда остается работающий информационный канал. Существует, правда, вероятность биологического перекрытия — вот как у тебя сейчас — фармацевтическими и не очень препаратами, — Грег хохотнул и налил себе чаю. — Но такое перекрытие очень редко бывает стремительным и непоправимым, человек ловит предупреждающие сигналы. Он даже может им не подчиняться — тогда он становится подобен автомобилисту, проехавшему на запрещающий знак, пробившему ограждение и врезавшемуся в канаву — все это поэтапно. Затем от удара он вылетает через лобовое стекло с некоторым количеством травм, но может двигаться дальше. Конечно, уже без транспортного средства.

Дальше его ждут грязь, болото с топью — оттуда он уже не выберется. Практической пользы на данном развитии человечества он в таком положении не принесет. Все насекомые на этом болоте уже изучены, все травинки описаны. Он может только погибнуть. И следующую свою инкарнацию начнет уже не с высокого старта, а вылезая из-под обломков прошлой жизни. В этом заинтересована только Темная Сторона. Ее интересуют энергии низкого, грубого тона. А для нас вы можете принести гораздо больше пользы, вырабатывая энергию творчества, любви. Поэтому борьба за душу человека не прекращается до самой его смерти.

Я сидел и думал, где же я мог подцепить такой религиозный бред — ведь сны всегда обусловлены реальными событиями. Теми, которые уже были, происходят сейчас и даже будут.

Грег взглянул на меня, улыбнулся и произнес:

— Религиозный бред? Да нет, все гораздо сложнее. И картинка не так поляризована — рая и ада у нас нет. Я даже не уверен, что есть чистое проявление Бога и Дьявола — но тут я могу ошибаться, потому что мое понимание тоже несовершенно. Сейчас между нами происходит обмен информацией на особом уровне. В реальном времени твой сон займет чуть более одной секунды.

К сожалению, я скован в возможности излагать информацию в истинном ее содержании — семантика любого человеческого языка сильно ограничена. Поэтому ты воспринимаешь ее в таком стилизованном виде — это по крайней мере знакомо тебе по земным религиям и не вызывает психологического отторжения. Сама структура Жизни даже на уровне того измерения, где мы сейчас находимся, настолько сложна для твоего понимания, что и не стоит пытаться.

Это примерно то же, что крепостному крестьянину, рожденному в 18 веке, пытаться подробно объяснить принцип работы компьютера, — Грег улыбнулся и, отпив из своей пиалы, добавил: — Даже еще хуже. Да, а по поводу моего имени — это производная от Эгрегора. Я твой Ангел-Хранитель. Это говорит о том, что игра в бирюльки с собственной жизнью закончилась, нужно начинать двигаться в правильном направлении, — Грег поежился в кресле и распахнул крылья. Они казались нематериальными, хотя и подразумевали определенную плотность. — В общем и целом, я думаю, картинка нарисована. Пусть она больше смахивает на наскальный рисунок, а не полотно кисти Рембрандта; но все же представление создано, и для дальнейшего разговора нам этого будет вполне достаточно.

Я допил чай и поднялся, потянувшись. Подойдя к камину, я присел у собаки, которая с интересом повернула ко мне голову и зажмурилась, когда я стал чесать ее за ухом. Поленья потрескивали под языками пламени, собака виляла по мраморному полу хвостом, а я чувствовал себя не очень. Видимо, из-за нежелания провести остаток своей жизни в смирительной рубашке — настолько реальным казалось происходящее.

Грег остался за столом и продолжал:

— Не переживай, после пробуждения реальность этого сна быстро сотрется. Останутся только основные установки. Они останутся навсегда — пока ты не заменишь свое восприятие мира более качественным. Но до этого, я думаю, тебе предстоит еще не одно прозрение.

— Все настолько плохо, раз вы вынуждены со мной общаться таким образом? — я старался отвлечься от этой мысли, но она вновь и вновь вспыхивала перед глазами ярко светящейся неоновой рекламой.

— И да, и нет, — Грег поднялся с кресла и пересел в мое — так ему было видно меня и собаку. — И камин еще видно, — добавил толстячок к моим мыслям. — Мне нравится смотреть на огонь. Кроме того, это полезно для энергетики сущностей нашего мира. Ты сейчас застрял на обочине развития. Тебе уже, условно говоря, вернули автомобиль — он работает, но ты газуешь и не можешь переехать насыпь. С нашей стороны не является большим нарушением то, что мы поможем тебе с этой проблемой. Тем более что основную работу ты сделаешь сам. Тебе лишь надо собственноручно или с помощью какой-нибудь лопаты разбросать эту насыпь. И еще мы покажем, в каком направлении тебе ехать — это уже более серьезная подсказка. Но и об этом ты бы сам догадался — вопрос времени. Сейчас мы хотим сэкономить именно время — из-за твоих барахтаний в болоте и перегазовок на насыпи мы потеряли его достаточно.

Кроме того, твое попадание сюда санкционировано не нами — ты должен был отправиться в Темную Сторону, когорту Эротических сновидений. Ты туда и отправился. Просто крест из твоих лент вырубил пару девиц из обслуживающего персонала, и они были вынуждены перекинуть тебя к нам. Все энергозатраты за их счет. Да, влетит Службе Фильтрации. Охранники не должны были пропускать тебя на Темную Сторону с таким энергетическим капканом, ну да бог с ними.

Все мы допускаем в своей работе недочеты, но в этом разнообразие мира, а не его несовершенство. Тем более ты, скорее всего, умудрился смастерить это перекрестие уже на Темной Стороне, что само по себе достойно удивления и уважения, — он подошел ко мне и с легкостью гимнаста, невзирая на тучность, уселся рядом, сложив по-турецки ноги и собрав крылья на спине. — Кстати, — он легонько пихнул меня локтем, — не стыдно в твоем возрасте обращаться в службу Эротических сновидений с таким нереализованным потенциалом? Это же верная поллюция! — он хохотнул и добавил: — Чай, не мальчик уже.

— Чай — это еще и не девочка, — я шутил как-то противно-серьезно. — Чай — это напиток. Ну, или же растение.

А сам подумал, что недельное воздержание для моего молодого организма — это действительно многовато.

— Вот-вот, это все ваша семантика. К слову, информация даже на нашем уровне — не буду забивать тебе голову всякими астралами и менталами, они все равно не так называются — обладает большей точностью и уникальностью. Каждое понятие закреплено образом, звуком, вкусом, тактильным ощущением, запахом. И еще ворохом недоступных для людей характеристик. Правда, почему-то стихи у вас получаются гораздо вкуснее, чем наши заклинания.

И еще о силе слова и мысли — знаешь, чем вызвана твоя гипотония? — я с интересом посмотрел на Грега, почему-то сразу же вспомнив девочку в коридоре. — Ты очень плохо засыпал в детстве, но считать овец или баранов перед сном не любил, потому что очень быстро сбивался на более волнительные дневные события, прошедшие или предстоящие. И ты просто монотонно повторял про себя лишь одно слово: «Спать, спать, спать…» Ты себе дал очень сильную установку на многие годы вперед, ведь ты и сейчас иногда проговариваешь эту мантру?

Я кивнул. Все было верно. Правда, последние годы эта привычка стала забываться — засыпать я стал без проблем. Гораздо быстрее затухаешь, если почти не горишь. Так вот почему я стал считать себя стрессофилом — мне нравились разрешимые неприятности, стимулирующие выброс адреналина и, как следствие, нормализующие давление.

— Ну да ладно. Раз уж мы коснулись твоей интимной жизни — подскажу немного. В настоящее время твои запросы не совпадают с возможностями. Но нужное количество событий ты уже набрал и большинство из них успешно прошел — так что в любой момент может произойти качественный переворот в твоей жизни. На этом уровне твои потребности станут соответствовать возможностям, но не ранее. Так что, к сожалению, вопрос о полном соединении с твоей второй половинкой пока не стоит. Хотя, как уже говорил, все близко. Возможно, ближе, чем я думаю.

До понимания сути качественного перехода тебе придется додуматься самому, это будет несложно, с учетом твоих прошлых событийных прохождений. Кстати, качественный переход может довольно сильно изменить твои собственные взгляды. И, возможно, человек, который окажется идеальной половинкой для тебя, уже давно тебе знаком, просто ты его сейчас не так воспринимаешь.

Я усмехнулся. Ну еще бы, мне очень хорошо знакома Ирина! Но толстяк говорил правду — была какая-то пряность в наших отношениях, которой лучше бы не быть. Может, это из-за того, что в последнее время мы частенько ссорились по пустякам. Хотя нет, это — следствие, а не причина…

У меня немного затекли ноги, поэтому я поднялся с пола и сел в свое кресло. Пес пошел со мной и положил голову мне на ногу — я продолжал его почесывать, а он не переставал вилять своим хвостом. Грег развернулся и, одним мановением руки уменьшив пламя, облокотился спиной о никелированную решетку перед камином. Он продолжал своим подсознательно знакомым голосом говорить мне сознательно сумасшедшие вещи.

— Еще один небольшой момент — знаешь, почему нужно, чтобы человек во время молитвы искренне хотел просимого и чувствовал внутреннюю уверенность в том, что он достоин получить желаемое? — в лучших традициях ответов на риторические вопросы, я молчал как рыба. — Сами слова нам не слышны, — продолжал Грег. — Ну разве что мы находимся рядом — уверяю тебя, это случается очень редко. Нам доступна окраска самого импульса — насколько он загрязнен негативными мыслями. Насколько силен, как сигнал, сам посыл. Это уже зависит от энергетики человека. Сродни платежеспособности: был хорошим мальчиком — у тебя на депозите скопилась сумма поступков. И ты можешь получить желаемое! Правда, не все так просто. Возможно, тебе не дают пряник, считая, что лучше преподнесут позднее торт.

В общем, вы при общении составляете мнение о человеке по словам и поступкам. Нам доступна эта аура, и по ней всегда можем сказать, какими делами она создана. Своего рода анализ. Какие слова при этом говорились, какие стремления вели, куда вообще направляется данный индивидуум…

То, что тебя переправили к нам с Темной Стороны, говорит о том, что влияние их сил на тебя сейчас сведено к нулю. Твоя энергоотдача будет примерно равна силам, которые им придется затратить, чтобы заполучить тебя. Но ты не должен терять бдительности — с накоплением тобой потенциала их интерес и попытки тебя обесточить будут расти. Да, еще существует стратегическое планирование. В том смысле, что проще задушить неприятность вначале. До того, как она сможет доставить хлопоты. Правда, и подпитка от Эгрегоров увеличится — ты заинтересуешь определенные Сущности, они установят с тобой каналы энергообмена. Это к уже существующим, — Грег глянул на меня, словно пытался продать что-то. — Сегодняшняя авария была подстроена. Употребление наркотика послужило сигналом, что тебя можно склонить в негатив. Однако то, как легко мы нейтрализовали их затею, говорит о дешевизне акции, и сейчас для них ты ценности не представляешь. Но после того, как они узнали о нашей заинтересованности, а об этом говорила скорость разрешения конфликта, Темная Сторона может изменить мнение. И выделить на тебя фонды… Вот тебе лопата для насыпи, — он протянул ошейник для карманной собачки. — Вот направление…

Шаги стали удаляться, почему-то становились громче. Я почувствовал, что меня потянуло назад с ускорением, проснулся. Стук вырвал из сна около пяти утра…

ГЛАВА 10

Про истинные двигатели торговли

Ой, что было, шеф, что было!

Из м/ф «Приключения капитана Врунгеля» (1976)

Громоподобный стук в дверь — похоже, ногами — вырвал меня из сна около пяти утра. Я вскочил, ища глазами автомат и готовясь строиться. Постепенно до меня дошло, что это никакая не армия. Просто с тех самых времен настолько сурово меня никто не будил.

Я натянул халат, с большим трудом попав в рукава. Не нащупав карманов, понял, что надел его наизнанку. И тут же вспомнил, что шиворот-навыворот одеваться нельзя — плохая примета. Перенатянулся уже быстрее. Продирая глаза, открыл дверь. У порога качался щупленький мужичок с бородой. Рядом с ним стояли огромные напольные часы позапрошлого века, о деревянный верх которых звонко разбивались капли с крыши. Часы качали маятником в такт мужичку. Они были на две головы выше его. На площади позади этой странной парочки было еще темно.

Икая и распространяя вокруг уже осточертевший всем запах перегара, мужичок прохрипел, почему-то по-волжски окая:

— Хозяин, купи часики. Недорого отдам!

Видимо, приняв мой ступор за немой вопрос о цене, мужик заискивающе протянул, любовно поглаживая двухметрового темно-коричневого монстра:

— Штука!

Я со сна все еще не понимал, что происходит, и пялился на этот изысканный антиквариат с ангелочками. Азарт халявы, наложившись на сонное состояние, вызывал странные чувства. Хотелось то ли жадно заснуть, то ли сонно торговаться. Тем не менее как-то автоматически брякнул, виртуозно выворачивая в зевоте собственную челюсть:

— За пятьдесят рублей давай?

— Давай! — мужик азартно махнул рукой, и часы с громкой радостью пробили пять раз, введя в легкий ступор местных котов и проезжавшее мимо сонное такси. Нет, все-таки не реклама двигатель торговли. Двигатель торговли — торговля! Я это еще в Турции понял, когда за вожделенную куртку отдал не 900 запрошенных гринов, а всего-навсего 200 кровных долларов.

— Краденые, небось? — я все еще не верил в реальность столь выгодной сделки. Тот новодел, который мне сватали в магазине, стоил больше тысячи евро. А тут — такой замечательный вариант.

— Не… Это Марья Прокофьевна померла, а внук ейный мебелями за работу расплачивается. У ней отопление — форсунка, давно под ремонт просилась. Я и переложил печь. А Васька расплатился не литрой, а энтой монстрой — куды ж мне их тащить? Я далече живу. А Гаврилыч сказал, что тебе спродать можно, вот я и спродаю…

Купюра перекочевала в карман бородача, а часы — ко мне в прихожую. Выглядели они просто шикарно, хоть и пахли дешевым табаком. Я закурил, попросил мужичка остановить часовой механизм, пожал шершавую ладонь бородача на прощание и на ощупь побрел в туалет. Свет включать мне не хотелось. Хотелось спать и видеть сны. Точно такие же, из которых меня только что извлекли. Извлекли бесцеремонно, но компенсировав неприятность дуновеньем старины глубокой.

Вся информация о сновидении, которую я только что помнил, стала улетучиваться по мере уменьшения длины сигареты. Сон оставил какое-то нездоровое состояние, хотя обычно я чувствовал себя отдохнувшим и добродушным после таких серьезных заплывов в цветной мир Морфея (чуть не подумал — Диснея). Списав весь неудачный оздоровительный эффект сна на то, что меня просто очень рано разбудили, я вернулся к кровати и с превеликим удовольствием нырнул под одеяло…

Проснувшись часов в девять, я с наслаждением осознал, что похмелье прожито и осталось во вчерашнем дне. Сегодня я ощущал себя вполне здоровым человеком — и даже уловил некое подобие аппетита. Кроме того, не стал досыпать до 12 часов. Пробравшись в халате на кухню, я сделал себе огромную чашку кофе с молоком и полдюжины крохотных бутербродиков с сыром, который покоился между ветчиной и майонезом. Что и умял, не раскаиваясь, а очень даже наоборот.

Нужно было срочно что-то делать с машиной. В свете незапланированных расходов на ремонт (когда еще я получу компенсацию от страховой фирмы!) Толик Толикович был банкротом.

Напялив спортивный костюм, я выскользнул из квартиры и под холодными каплями дождя забежал во двор нашего дома. Зашел в подъезд и поднялся к Гаврилычу.

Гаврилыч, как всегда, был слегка пьян, слегка брит, но полностью компетентен. Он тут же нарисовал записку в один из автосервисов в достижимой близости для моих трущихся о поврежденный металл колес. Сказал, что представиться мне надо будет его племянником, и обещал цену за ремонт ниже адекватной. Причем для страховщиков официально записанная цена ремонта будет значительно выше, что позволит мне даже заработать на аварии.

Он подтвердил абсолютную легальность утренней покупки. Часы можно было приводить в порядок, не боясь появления блюстителей порядка и обвинений в скупке краденого.

Мы перекурили на лестнице, и я, вручив ему виагру, вспомнил, что Гаврилыч свою импотенцию называл «противостоянием». Улыбнулся и рванул заниматься последствиями аварии. А соседа вернула к семейному очагу тетя Вера, его супруга, подозрительно глянув на меня: не спаиваю ли я ее благоверного.

Через час, с черепашьей скоростью, я доехал до автосервиса. Там присвистнули, но, увидев записку Гаврилыча, отнеслись ко мне с уважением. Машину сделать обещали в течение двух-трех дней — правда, без покраски. Покраску назначили на выходные. Оплата за ремонт была минимум на треть меньше реальной, а по документам обещали провести цифру, вдвое большую этой суммы. Другими словами, все с моей машинкой обошлось как нельзя лучше.

Домой я вернулся гораздо быстрее — у маршрутки колеса терлись исключительно об асфальт и никаких крыльев не цепляли. Уселся за стол и, закурив, подбил бабки. Денег практически не было. Даже с учетом того, что в сервисе я отдал только половину, вторую часть нужно будет им выплатить, когда настанет время забирать автомобиль. Это значит, грядущий бонус, который мы обмывали в пятницу, накрылся. Но вариант подарка, доставшийся мне утром практически даром, понравится Ирке даже больше. Наверное…

ГЛАВА 11

О юных котах и молодых холодильниках

— Знатная зверюга. Мех. Сало. Шкварок нажарю.

Из м/ф «Падал прошлогодний снег» (1983)

Через полчаса моя утренняя активность сменилась апатией, делать абсолютно ничего не хотелось. Настроение было под стать продолжающемуся за окнами дождю, а самочувствие опять решило, что оно не очень, и принялось в этом довольно успешно убеждать меня.

Было смутное ощущение, что недавно произошло какое-то важное событие. Дело в том, что сон я забыл напрочь, как поступаю практически со всеми ночными показами от Морфея, а именно из-за сна это чувство и возникло. Но я давно привык к присутствию дежавю и особо не заморачивался.

Напольные красавцы, в принципе, как и все немецкое, выглядели торжественно и немного напыщенно. За дверцей из постаревшего стекла с фацетом — похоже, того самого стекла, еще первого — висели маятник и пара латунных гирь со свинцовым наполнителем. Открыв дверцу, абсолютно без скрипа, я обнаружил клеймо «GUSTAV BECKER» — корону и две буквы, G и В. Под инициалами полукругом качалась надпись «FREIBURG IN SCHL» — позднее я узнал, что это означает «Фрайбург в Силезии». Латунный циферблат с чеканкой, к сожалению, изображал арабские цифры, а не римские. По самым скромным подсчетам, данному изделию Беккера было более 120 лет, и это внушало уважение.

Часы были в неплохом состоянии, хотя кое-где почистить и подкрасить не мешало бы. Было бы неплохо и стекло заменить — чтобы избавиться от ощущения, будто оно затянуто тиной. Но, с другой стороны, стекло выглядело ровесником часов — может быть, хорошей чистки будет достаточно? Я был доволен покупкой и очень быстро отыскал для обрусевшего, видимо, трофейного, Густава место в гостиной, между двух окон. Запускать механизм я не решился, помня давешний громкий бой в тишине площади по поводу наступления пяти часов утра, и постановил, что пока пусть постоят на полу.

На этом энтузиазм мой обнулился и устремился исследовать свои отрицательные значения. Я валялся на кровати и пялился в телевизор. Но счастья от жизни не испытывал никакого.

Опиатные эндорфины почему-то не вырабатывались. Это такая хитрая штука, медиатор системы положительных эмоций, которую мозг вырабатывает, чтобы быть довольным. Дело в том, что вырабатываются они в основном по случаю совершения чего-то полезного. После какой-нибудь приятной встречи, после решения трудной задачи или завершения какого-нибудь значимого дела, аки награда за предыдущие мучения.

Но я не мог ничего закончить, потому что не начинал ничего! Меня заборола лень, она подмяла меня под пледом, позволяя лишь щелкать пультом от телевизора. Еще она иногда позволяла посещать туалет и прикуривать сигареты. И все! А мозг тихо скулил и требовал опиатов… Грозился ввергнуть себя в меланхолию или, того хуже, в депрессию.

И я совершил подвиг: выбрался из-под пледа и натянул брюки. Брюки натянулись, но обнаружилось, что они все заляпаны вчерашней дорожной грязью. Все было против меня. Я придавил задом плед на кровати и попробовал, раскачиваясь, заунывным голосом пропеть песнь «О вещем Карнеги». Очень сожалея, что не прочитал в свое время его книжку про то, как нужно завоевывать друзей и оказывать на них влияние.

Мне бы так это сейчас пригодилось — подружился хотя бы с собственной головой, оказал бы на нее влияние. Она бы не доставала меня своими дурацкими воплями типа «Опиатов хочу!», «А вот раньше были опиаты…» и самым коронным «А ты, вообще, кто такой?». Очень уж мне не хотелось отвечать на последний вопрос, тема которого могла подмять под себя такое количество философского содержания, что голова и сама бы не обрадовалась. «Но зато хоть опиатиков посшибала бы…» — этот скулеж меня просто достал.

Я уже был готов сходить за пивом — алкоголь тоже вырабатывает опиаты… правда, несколько другого состава, причем, если этим увлекаться достаточное количество времени, они начинают замещать естественные, и, глядишь — опаньки — зависимость созрела.

Несомненно, подобные ощущения были следствием тяжелого похмелья после веселой пятницы. Значит надо бросать пить. Устроить эдакий забег во имя здорового образа жизни… Ну, полуздорового, курить-то не бросил. И тут я вспомнил! Сегодня же воскресенье! Причем уже далеко не одна минута первого ночи. Пропущен момент X! Я внутренне похолодел.

«И курить бросаю!» — добавил я вслух к мысли завязать со спиртным. Злорадная, но наполненная какой-то нешуточной решимостью мысль пронзила хныкающий мозг. Исполненный мечтами о большой коробке с опиатами, он как-то поежился и затих.

Я рванул к ноутбуку, извлек из сумки пятничное пари. От сердца отлегло — дата была проставлена сегодняшняя, а конкретное время указано не было. Значит пари можно начать в любой момент воскресенья, а не с первой минуты суток.

— Бросаю! — я смял остававшийся пяток сигарет вместе с пачкой-гробиком в набухшей венами руке, бросил этот скомканный пережиток на стол и, надевая спортивный костюм, с наслаждением услышал в удаляющемся и заикающемся шепоте-эхе виновато-истерический голос собственного эго: «А может, ну их на фиг, эти опиаты-шматиаты?.. Полежим, покурим, киношку посмотрим?»

— Доктор сказал в морг — значит в морг, — я решительно поставил крест на своей помощи табачным компаниям и раковым заболеваниям. На полтора года как минимум! Сказал как отрезал. Самому стало страшновато. Привязанность все-таки. Я нашел ручку и поставил свой дрожащий от возбуждения автограф в нужном месте Пари.

Так внезапно среди белого (простите, серого!) воскресного дня я никогда не совершал подвигов или жизненно важных начинаний. Все они, как правило, начинались с понедельника или первого числа месяца. И уж точно всегда вводились в действие с началом новых суток. Новый подход к графику изменения себя в лучшую сторону мне понравился — а почему бы нет?

Заново облачившись в спортивный костюм, влез в кроссовки. И краем уха услышал шебуршание под полом. Дом был очень старый — дореволюционный, под моей квартирой находился такой же древний подвал. В последнее время какая-то упертая мышка из подвала настораживала меня по ночам, пробуя на зуб половые доски. Но раньше это было исключительно в темное время суток и как-то ненавязчиво, скромно и воровато. А тут — на тебе! Час дня, а это чудовище грызет вверенную мне недвижимость!

Я топнул ногой, призывая мышь к интеллигентному поведению, и, одевшись, вышел на улицу, приговаривая: «Злые вы все, уйду я от вас».

На улице было мерзко — с крыши капало, с неба моросила какая-то влажная пыль, а промозглый ветер бесцеремонно пытался забраться за пазуху и коснуться закрытых участков тела. Свинцовая серость и общий минус настроения никак не хотели рисовать радужность ближайшего будущего.

— А мы пойдем на север, — пропел я, перебираясь через площадь, асфальт которой запутался в лужах и трамвайных рельсах. И, согласно песне, пошел в северном направлении абсолютно без цели. Просто чтобы пройтись.

Так как медленно и бесцельно я прогуливаться не умел, то всегда предварительно выбирал конечный пункт моей прогулки. И очень быстро к нему продвигался. Потом столь же быстро возвращался обратно. Девушки, семеня за мной, обычно жаловались, что я как-то чересчур быстро прогуливаюсь.

Я прошел мимо Нахичеванского рынка и тихими улицами брел вверх — дорога шла немного в гору, прохожих было мало. Да я и сам мало присутствовал на этой улице, полностью пребывая в своих мыслях.

Вскорости все же удалось расконсервировать воспоминания о теплых весенних денечках, я включил плеер с чем-то медленно-мелодичным и был вполне доволен жизнью, когда оказался рядом с еще одним рынком — небольшим рынком домашних животных.

Давно хотелось себе собаку, но возможности не было… Работа отнимала много времени, иногда случались командировки. А собака такого не поймет — с ней гулять нужно Обеспечивать же дополнительными хлопотами Ирину не хотелось. Да я и не был уверен — будет ли она «за» лающего домашнего питомца, сертифицированного истребителя модной обуви.

Я прошел по рядам — продавцов было немного, в основном торговали кормами и всякой упряжью. Основную армию питомцев для продажи обычно привозили в субботу. И покупателей больше, и самим продавцам, наверное, так было удобнее. Сегодня стояли две-три бабульки с котятами и парнишка-кореец с канарейками. Да и тот уже собирался.

Возле выхода стояла грустная женщина нездорового вида в стареньком драповом пальто. Из-за пазухи торчала голова серого в полоску разбойника с огромными усами. Янтарные глаза котенка пытливо уставились на меня. Я протянул руку, чтобы погладить его по лобастой голове. А он постарался своей лапой зацепиться за провод от наушников, которые радовали меня мелодией из «Криминального чтива».

Женщина воодушевилась.

— Возьмите котеночка! От матери-крысоловки, последний остался из выводка. Для дочки оставила, а она не смогла приехать — они с мужем в Иркутске живут. Ну да ничего, ей Мурка еще нарожает, а этого жалко… Без денег возьмите, он к лотку уже приучен! Я вам скажу, когда у него день рождения, будете праздновать! Он родился… — она немного запнулась, вспоминая, — 25 сентября он родился!

Я вздрогнул. 25 сентября — день моего рождения. И тут же принял очередное судьбоносное решение. Если считать с отказом от курения — уже второе за сегодня. Я решил приобрести себе котенка. Во-первых, рано радовалась эта мышь под полом. Во-вторых, Ирке будет приятно. Ну и я тоже котов люблю. Даже имя моментально в голове созрело — Джин. Джин с Толиком — вот потеха! И день рождения у нас с ним один на двоих.

За янтарноглазое создание я все же заплатил женщине, практически насильно — не хотелось счастья на халяву. У корейца-птичника, торгующего еще и всякой звериной пластмассовой бижутерией, я приобрел все необходимые причиндалы для юного зверя.

Сама же мелкая пушистость перекочевала во внутренний карман моей куртки, а в рюкзак были помещены кошачий туалет, наполнитель для него, две миски, ошейник от блох (почему-то показавшийся мне смутно знакомым), сухой корм и пара игрушек. И еще — прыгучий мячик под цвет глаз Джина и огромная серая мышь из плюша для жестких спаррингов — пусть трепещет подвальная мышка, квартира № 18 вызывает кошачий спецназ!

Домой я возвращался другой дорогой. Солнце вроде бы было на небе и даже честно пыталось светить, но ему мешали в этом благом начинании тяжелеющие тучи.

Джин наружу не высовывался. Похоже, он заснул в моем кармане. Настроение улучшилось, и этому весьма способствовал маленький теплый и пушистый комочек в районе сердца. Я остановился, чтобы взглянуть на него.

Мимо меня прошлепал растрепанный мальчишка лет двенадцати с полиэтиленовым пакетом, полным ветра. Двигались мы с ним в разных направлениях. Я прошел шагов десять от места встречи с пацаном и увидел очень редкую картину — на земле лежали деньги, согнутая пополам внушительная стопочка российских рублей высокого достоинства. Судя по верхней купюре, мальчишку послали купить к ужину грамм 200 свежего золота.

Не могу с уверенностью сказать, что лишние деньги мне бы помешали. Потому что лишних денег у меня никогда не было. А в свете последних событий их не было вовсе. Потерял бы эти бумажки кто другой, наверное, оставил бы себе с пребольшой и толстой радостью. Искренней, животной радостью от соблазнительной халявы, в первом же раунде победившей хиленькую совесть, отягощенную наследственным урбанистическим авитаминозом.

Но мальчишку было жалко, поэтому я обернулся и свистнул, останавливая его. Он послушно подошел, не подозревая, в чем дело. Я показал ему на деньги, и его вид от этого стал еще более растрепанным. Он удивленно разжал кулак и заглянул вовнутрь. Кулак показал ему пустую ладошку. Растрепанность и растерянность парня, очевидно, достигли своего апогея, потому что он сначала что-то мяукнул, потом хрюкнул, и только после этого его горло и легкие смогли справиться со словами благодарности.

Я пожелал ему всяческих неудач в реализации проводимой им посевной кампании и проследил, чтобы деньги были перемещены в закрывающийся карман без дырок. Таковой без труда нашелся в его ярко-зеленой куртке. После чего я удалился в сторону своего дома с царской улыбкой.

Улыбка действительно была царской, и я мог гордиться собой минут примерно десять, шагая и позвякивая мелочью в собственном кармане. Хотя звякали там не только и не столько монеты. Эту незатейливую мелодию в основном исполняли ключи от квартиры на Пасечников. На этой связке также висели ключи от родительской квартиры, от рабочего кабинета и даже дубликат ключей от машины.

Внушительность связки вполне могла бы пригодиться в моменты, требующие необходимой самообороны. Я давно собирался разделить ее хотя бы на две. Оставить для себя ключи от квартиры, работы, а остальное переложить куда-нибудь в укромное место. Эту уже неоднократно откладываемую работу было решено незамедлительно сделать, вернувшись домой.

Довольно быстро я подошел к своей двери. Звякнув ключами в последний раз за сегодня, я открыл дверь квартиры и осторожно положил их на газету, на треть свесившуюся с полки шкафчика в прихожей. Но тут, блин, газета вместе с ключами соскользнула на пол, и ключи… НЕ ЗВЯКНУЛИ!

Я вдохнул металлический почему-то воздух прихожей, некстати подумав, что так должны пахнуть молодые, еще не крашенные холодильники, и стал лихорадочно вспоминать, кто ж это мог меня уболтать дать ему поносить мои ушки. С моей макушки. И тут же ощутил, что чердачное отделение моей головы бибикнуло и с места с пробуксовочкой умчалось в неизвестную, но, несомненно, розовую даль, полную изящных смирительных рубашек и одиозных личностей типа товарища Наполеона Буонапарте.

Я перекрестился, потом ущипнул себя и, наконец поняв, что делаю что-то не то, хлопнул в ладоши. Резкий хлопок влажными руками друг о друга. Потом поднял связку ключей и, держа ее за брелок, встряхнул. КЛЮЧИ НЕ ЗВЕНЕЛИ.

ГЛАВА 12

Про пьяного СЛОНА

— А вдруг он — разумное существо?

— Кто, Ерофеич?

Из т/с «Агент национальной безопасности» (1998)

Ключи сильно пахли железякой чертовой, но никак не хотели звенеть — во всяком случае, я не слышал никакого звука. Рука ощущала тяжесть металлических открывалок для дверей, ясно было, что они сталкиваются друг с другом и должны издавать приветственный (или прощальный?) звон, но звука не было.

Я оставил ключи в покое и принялся за собственные уши. Пощипав их за мочки и проверив пальцами наличие в ушных раковинах бананов, я понес околесицу — точнее, начал ее делать. Как делается околесица, я точно не знал, поэтому подошел к зеркалу и посмотрел в него глупыми глазами. Пару раз хлопнув ресницами, оттянул веки — вроде бы все было в норме. Глаза были зелено-карими и смотрели прямо, а не сходились к переносице, любуясь друг другом.

Тогда я показал себе язык, очень внимательно его осмотрел. С ним тоже все было в порядке. Единственное, он не умел сворачиваться в трубочку — этого он не умел раньше. Я растерянно причесался и побрызгался туалетной водой. Запах парфюма нос почуял, кожа ощутила приятную распыленную ароматную влагу.

В кармане проснулся Джин и не замедлил появиться снаружи. Его лобастая башка, протиснувшись между мной и курткой, сначала глянула с высоты на далекий пол, потом повернулась ко мне. Он сочувственно взирал на меня своими большими сонными глазами. Казалось, кот тоже почувствовал, что со мной творится что-то неладное, и был готов мчаться за ветеринаром. Хотя, конечно, все это было чистой воды выдумкой — беспокойство зверька объяснялось новизной обстановки. Я выпустил его на волю и снял мокрую одежду и обувь.

Пройдя в комнату, достал из холодильника бутылку минералки и припал к горлышку. Но не напился, потому что оно было закрыто пробкой, пришлось ее откручивать.

Когда вода с шипением (вся такая газированная) коснулась моего языка и иже с ним, я буквально вкусовыми рецепторами почувствовал звон ключей. И чуть позже, когда полоскал рот все той же минералкой, опять глуховатый звон — такой же, который должны были услышать мои уши, когда я трусил связку, держась за брелок. Звук я не слышал в полном смысле слова — я его распробовал на вкус. Причем информация, которую нес этот вкус о звоне, была полноценной, она ничуть не искажалась; как если бы я ЭТО действительно слышал, а не пил.

Я сел на пол, поставил к ногам бутылку и попытался закурить. Даже чиркнул спичкой и держал ее в дрожащей руке, пока искал сигарету. Потом вспомнил, что уже несколько часов как не курю. Спичку бросил на пол и начал думать о том, что мне из вещей нужно будет в психиатрической лечебнице.

И тут зазвонил телефон. Зазвонил! Он звенел звуком, а не был запахом, изображением или вкусом. Я это не чувствовал кожей, а слышал ушами. Решив, что самая полезная вещь в психушке — это действительная справка о собственной нормальности, но все же до конца не придя в себя, я поднял трубку и вместо привычного «Да» или «Алло» спросил:

— Кто говорит?

— Слон, — ответила трубка голосом Вячеслава Михайловича Слоновитого после небольшой паузы, вызванной неординарностью моего телефонного приветствия.

— Что надо? — я продолжал возвращаться к полноценной жизни, но, похоже, застрял где-то в четырехлетием возрасте.

— Шоколада! — радостно вспомнил Корнея Чуковского Славик на другом конце провода. Он, судя по всему, тоже пускал там пузыри, но не по причине легкого сумасшествия или из-за впадения в детство: из трубки явственно слышался запах перегара.

Я решил не обращать внимания на путаницу, возникшую в работе моих органов чувств, и продолжил познавательную беседу:

— Ты откуда? — спросил и тут же осознал всю неправильность постановки вопроса. Судя по алкогольному акценту и тяжести запаха, Славик на такой вопрос, кроме того, что он местный, не ответит ничего. Ну, или вспомнит о кораблях пустыни. Но он оказался на высоте:

— Из будки.

— Бери тачку и дуй ко мне, — я искренне надеялся, что он вдали от собственной квартиры и не полезет в кладовку за зеленой двухколесной тачкой. И не станет дуть на нее, транспортируя в сторону моего дома. С него бы сталось…

Трубку на место Славик повесить забыл, и я еще услышал его залихватский свист, звук останавливающегося автомобиля и хлопок дверью. После этого какой-то добрый самаритянин вернул трубку на место, и все сменилось гудками. Вообще, была у Слона какая-то патологическая любовь к проводным телефонам — звонить же по собственному мобильному он люто ненавидел.

Я вступил в тапочки и пошлепал открывать форточки. Относительно свежий воздух урбанизированного города ворвался в комнату, подняв почти до потолка белоснежные гардины, и хлопнул дверью на кухню.

Джин обходил владенья свои, тщательно засовывая крохотный любопытный нос во все уголочки. Я разобрал собственный рюкзак, поставил в прихожей кошачий туалет, насыпав в него наполнитель. Миски установил на кухне, в белую сразу же налил воды. На кухню тут же приплелось это маленькое чудо, пока еще косолапое и неуклюжее.

Начинать хлебосольство с сухого корма не хотелось. Покупал я его для экстренных случаев как неприкосновенный запас. В холодильнике отыскался жареный зеркальный карп — не очень свежий (три дня как пожарили), но вполне еще съедобный. Я его покромсал небольшими кусочками и выложил в серую миску. Джин, урча громче двухкамерного холодильника, принялся жадно поглощать рыбку.

Открыв стоящий на подоконнике баллон с отстоявшейся водой, я затеял поливать цветы, одновременно пытаясь освобожденной от тапочка ногой включить стоящий на полу музыкальный центр. Когда это удалось, центр сообщил мне, что он — рекламная служба «Антикварного радио», а через какое-то время голосом Ветлицкой спел песню, в которой были строчки: «Теплая вода, золотой песок. К северу лицом, сердцем на восток». Я с удивлением отметил, что, судя по словам песни, сердце у певицы должно находиться с правой стороны, или, в крайнем случае, песня должна исполняться исключительно на Северном или Южном полюсе. Ну, или (уж в самом крайнем случае) кому-то просто свернули шею.

Я закончил поливать чахлики на подоконнике и принялся молоть кофе. Через десять минут в халате, взяв через его рукав ароматно дымящуюся турочку (пластмасса с ее ручки исчезла после празднования прошлого Нового года), я отправился в гостиную. В дверь постучали.

Равномерный стук продолжал раздаваться, пока я искал место для горячей турочки и шел к двери. На пороге стоял Слоновитый и радостно улыбался.

На ногах он еще держался, но качало его по всем пространственным координатным осям, а на временной он, похоже, сел на мель. На лице было написано простое, дешевое алкогольное «счастье». Которое завтра сменится несчастьем — уж кому как не мне знать и помнить об этом! Судя по всему, пил Славик со вчерашнего вечера.

Пакет в его руке красноречиво звенел. Я начал уже было делать вздох облегчения по поводу посещения моей скромной персоны пьяным Слоном со слоновьим же запасом алкоголя, как явственно почувствовал запах коньяка. И со злорадством подумал: «Ну уж тут-то точно ошибочка — от Славика определенно несет водкой и пивом», — и с надеждой на отрицательный ответ спросил:

— Коньяк?

Брови Славика изобразили нечто среднее между «А ты откуда знал?» и «Обижаешь — только водка». Он всегда удивлял меня способностью изображать на собственной физиономии противоположные, практически взаимоисключающие выражения, которые легко читались и друг на друга не наслаивались.

Я взял из его рук пакет и заглянул внутрь: бутылка «Арарата», какое-то красное сухое вино, коробка конфет и лимоны…

— Сейчас ты будешь отмокать. Ты мне нужен более-менее трезвым. Говорят, жизнь появилась в воде, попробуем тебя к ней вернуть. В смысле к жизни, — я вздохнул обреченно, поставил все на стол и пошел готовить джакузи, посадив Славика на табуретку расшнуровываться.

После того, как вода стала набираться в ванну, достал из заначки имени Самого черного дня последнюю сотню евро и пошел в ближайший магазин за хлебом, потому как его дома не было. Рядом с магазином было отделение банка, где я надеялся обменять валюту — рублей не осталось даже на такси для Ирки, которая должна приехать сегодня вечером.

Когда я вернулся минут через десять, неся хлеб, пельмени и яйца, о которых вчера напрочь забыл в торговом центре, Славик уже справился с туфлями и одним рукавом рубашки. Ванна была полна, и тепленькая вода в ожидании чьего-либо тела заставляла слегка потеть зеркало. Я прогнал Славика отмокать, взяв с него обещание не тонуть и не пить шампунь.

Пока он плескался, я успел убрать со стола, сварить пельмени, довести до ума кофе и порезать лимоны, умело соединив всю эту работу с чтением Джину лекции о вреде пьянства и алкоголизма, а также с сетованиями на отсутствие любимой женщины.

Расставив еду на журнальном столике, снова чуть не закурил. Очень уж хотелось затянуться этой чертовой отравой, запивая ее кофе. Неожиданно из ванной нарисовался Славик с протрезвевшим взглядом и мокрыми волосами. Натянутая наизнанку майка и сплошь запятнанные водой джинсы очень хорошо сочетались с чудными пузырями, которые он пускал изо рта. Сердце мое опустилось — последняя четверть флакона шампуня…

Про шампунь я сказал ему, разумеется, в шутку — даже у такого огромного оригинала, как Слон, не было привычки употреблять моющие средства вовнутрь. «Выходит, накаркал», — подумал я, но все оказалось несколько проще — Славик настолько пришел в себя, что решил почистить зубы. Правда, выбрал он для этого не зубную пасту, а тюбик крема для бритья (у него всегда было плохо с языками, а «shaving cream» или «tooth paste» как надписи несли для него абсолютно одинаковую смысловую нагрузку).

Говоря о том, что он начал приходить в себя, я поспешил. Это мне стало ясно после того, как я узнал, что он использовал в качестве зубной щетки. В ванной стоял почти целый блок этих щеток, и все из подруг и друзей, кто оставался у нас на ночь, с утра одаривались индивидуальным средством для чистки зубов. После чего на щетке царапалось имя, и она готова была ждать своего хозяина вплоть до страшного суда. Ну, или до ближайшего ремонта.

Дело в том, что щеток Слона в связи с его частыми посещениями и редкой памятью у меня было уже три. Он их сначала пытался запомнить по цветам, но, видимо, против была какая-то злобная Цветоаномалия — зеленая, синяя и красная щетки были подписаны соответственно «Слон», «Я» и «Слава КПСС». Сегодня же он почистил зубы желтой щеткой с каллиграфической надписью «Евдокия Петровна».

Евдокия Петровна — это хозяйка снимаемой мной квартиры. Ее муж, Саша, за поистине энциклопедическую эрудицию называл ее Дока, а она его — за казачьи корни — Сабля. Причем частенько делая паузу между слогами. Хотя, по логике, правильнее было бы Шашка, но тогда бы, увы, незаслуженно терялось столь значимое — особенно в моменты, когда Саша закладывал за воротник — мужественное окончание первого слова.

Я ничего не сказал Слоновитому ни про крем для бритья, ни про то, что неэстетично пользоваться предметами личной гигиены посторонних женщин, а просто отобрал чашку с кофе, за которую он схватился, и сказал:

— Евдокия Петровна сегодня будет пить вместо кофе молоко, — и пошел на кухню кипятить молоко, поймав его обиженный взгляд, в котором, кроме всего прочего, читалось: «Какого ж тогда отнимать у меня кофе, если Евдокия Петровна будет пить молоко» и «А кто вообще такая Евдокия Петровна, она симпатичная?».

Он курил, когда я принес молоко. Оно получилось с добавлением кофе, потому что турочку я мыть не стал — отключили воду. А разговор у меня к Слону был очень серьезный…

ГЛАВА 13,

в которой главный герой неожиданно узнает, почем нынче ШИЗА́

— А эта бредятина откуда?

— Из «Упанишад».

— А что такое «Упанишады»?

— Не знаю…

Братья Стругацкие,

«Понедельник начинается в субботу»

Слон был типичным сердцеедом — высокий голубоглазый блондин. Нельзя было сказать, что он семи пядей во лбу, но женщин это не особенно интересовало. Был он коммерсантом средней руки и при этом очень хорошо знал преступный мир города. Вести криминальную хронику в какой-нибудь газете было его сокровенной мечтой. Однако этому сильно препятствовал недостаток образования — я бы даже сказал, словообразования. И словосочетания. Слон упорно копался во всем городском мусоре и все это конспектировал — возможно, делая задел на будущее. И все равно неумение выражать мысли словами, не жестами, было серьезной — если не сказать, фатальной — преградой для его мечты.

Изъяснялся он своеобразно, весьма легкомысленно употребляя незнакомые или малознакомые слова к месту и не очень. Или на его голову когда-то — непременно во время чтения сборника армейских «перлов» — свалилось нечто тяжелое и зафиксировало какой-то нужный рычажок в ненужном положении, или одно из двух. Он мог сказать с абсолютно серьезным лицом что-нибудь вроде: «Я тебе эксклюзивно заявляю: эти раки несвежие» или «Никаких эксцессов, граничащих с правопорядком, на празднике не было».

Да что там — он и со знакомыми словами справиться мог не всегда. Однажды, пытаясь выпросить у моей матери предварительное поздравление по поводу грядущего собственного дня рождения в ближайшую пятницу, он заявил ей в среду: «А вы знаете, теть Нин, у меня же в пятницу — воскресенье!» Маме ничего другого не оставалось, как осторожно намекнуть моему вечно пьяному другу, что «у тебя, Славик, каждый день воскресенье».

Славик обладал поистине грандиозными связями. Как в милиции-полиции, так и в криминальной среде. Как-то раз у него угнали новенький, но не очень дорогой «Лексус», подарок одной из почитательниц его скандинавской красоты. Машину вернули на следующий день, после того как он ночь напролет пропьянствовал в кабаке «Три тополя и Плющиха» с одним местным мафиози.

Рассказав о вчерашней истории, я с интересом слушал, что выдаст его мозг по моему запросу. Очень надеясь на то, что эта информация будет более-менее полезна. Через минутку, допив горячее молоко, Славик обнаружил неосторожно прогуливавшегося Джина, заграбастал его к себе на колени и окружил лаской и вниманием, не забывая и о моем интересе:

— «Чероки» «666» — это Свин. Из всей околокриминальной братвы города только у этого придурка хватило ума повесить такой пафосный номер на машину. Говорят, он даже не знал, что «666» — это библейское число зверя, когда проплачивал номер в ГИБДД (Слон давно не блистал при мне такими глубокими околооккультными познаниями, не иначе недавно пересматривал «Омен»). А когда объяснили, не стал менять. Занимается в основном наркотой. Вчерашняя шестерка — поднялся год назад, когда отец одной девчонки-наркоманки завалил Зулу. Свин был его правой рукой, ему и досталось это наследство.

По наркоте у Свина какие-то проблемы с цыганами — то ли он им денег должен, то ли торговал на их территории. Да, еще недавно помер Лешич, крутейший химик, но безбашенный наркопет. Он был для Свина всем — гениальный придурок, вывел свинобизнес на первое место в городе за каких-то пару месяцев. Так вот, грешат на цыган — вроде как они Лешича к праотцам отправили.

В общем, точно не знаю, кто там из них начал, но в последнее время ментам сдали две хорошие цыганские точки. Думают, что это Свин сливает информацию. Через своего адвоката… как же его? Юровский Юрий Юрьевич, у него белый «Кайен» «555». А вчера, скорее всего, цыгане сдали ментам «У Рыцаря» — только менты ничего там не нашли. Или кто-то вовремя предупредил бармена, или самого Свина.

— Ты выпьешь? — Слон открыл коньяк.

Я отрицательно покачал головой — хватит с меня подвигов, до сих пор от одного запаха алкоголя мутило… Интересно получалось с моим любимым кабаком. Слон нацедил рюмочку коньяка и макнул лимон в сахарницу. Смакуя, медленно выпил и после протяжного вдоха закусил лимоном.

— Еще говорят, что Свин пихает какой-то новый наркотик, называется «Шиза». Вот, я тебе почитаю…

Он порылся в кармане, извлек оттуда газетную вырезку, изрядно потрепанную, и начал читать:

— Яркая мультипликационная эйфория, привыкание практически с первого раза. У принявшего начинается своеобразное расщепление личности. «Шиза» выделяет актуальное состояние на момент принятия и глобализирует (Слон трижды запнулся на этом слове) его до масштабов полноценной личности. Если вы примете наркотик во время легкого душевного подъема, весь вечер пройдет под ощущением небывалого развития собственного таланта. Один посредственный композитор под «Шизой» в единовременном порыве написал часовую рок-оперу «Принц и нищий», которая сейчас собирает один за другим призы международных конкурсов и топы в чартах радиостанций. Пожалуй, это единственный известный случай, когда наркотик принес ощутимую пользу.

Гораздо чаще встречаются сообщения, когда «Шиза» делает из людей монстров. Если, допустим, вы перед приемом препарата ударили человека — то практически со 100 %-ной уверенностью можно сказать, что вы превратитесь в изощренного садиста или убийцу. И будете таковым часов восемь. Причем у всех окружающих сложится мнение, что вы всю жизнь именно таким и были — настолько органичным является вхождение в роль. После окончания действия препарата наступает глубокий сон, а вместе с ним — амнезия. Наркоман абсолютно не помнит, кем он был накануне и что делал. Своего рода современная история «Джекила и Хайда».

Он спрятал вырезку обратно в карман и от себя добавил:

— Можно курить эту «Шизу», но наркотик дорогой — поэтому практичнее все-таки его пускать по вене. Распространяют среди состоятельных клиентов, одна доза стоит 200 евро.

— А как она выглядит, эта «Шиза»?

— Без понятия. Знаю, что продают ее обычными сигаретами. Причем, если ты выкуришь сигарету, ничего не будет. Сам наркотик прячут в фильтре. То есть берешь сигарету, отламываешь фильтр, достаешь «Шизу» и вставляешь в полученную сигарету без фильтра. Куришь, и через двадцать минут начинаются чудеса.

На какое-то время мы забросили разговоры и принялись за еду. Ну, как принялись — в свете озвученной информации кусок мне в горло особо и не лез. Я ковырял несчастный пельмень, искренне надеясь, что до сих пор с «Шизой» не знаком. Слон пару рюмок коньяка выпил. Я обошелся томатным соком. Славик умял все нарезанные лимоны, засобирался:

— Устал я. Завтра очень тяжелый день. Если уж не судьба мне напиться со старым другом, то пойду-ка я отсыпаться домой.

Мы распрощались, и Слон поехал к себе. Я извлек из мусорного пакета смятую пачку. Внутри оказались 6 разломанных сигарет. Захотелось курить, но я категорично выставил это желание вон. Первый разорванный фильтр выбросил мне на ладонь кубик размером со спичечную головку. Выковыряв начинку и из остальных фильтров, я сложил это в масленку из сервиза в посудном шкафчике. Несмотря на динамичное развитие событий, меня опять начало клонить в сон. Я нырнул под плед, взяв с собой Джина. Сытый котенок, расположившись сверху, урчал, закрыв глаза, и когтил плед.

Обращаясь к Джину, я начал излагать последние события.

— Итак, я покупаю «У Рыцаря» пачку сигарет. Случайно или нет, мне достается пачка с табачными изделиями, заряженными «Шизой». 20 сигарет — 4 штуки евро… Неслабо. Потом приходит Настя с подружками. И я под «Владимирский централ» раскуриваю фильтр с «Шизой». Видимо, какую-то часть отравы я скурил — иначе было бы труднее оправдать провал в памяти и мое уркаганское поведение на набережной. А так все сходится. Я нацепил на себя личину опытного вора и старался полностью ей соответствовать.

Хорошо хоть, я был вором на отдыхе и меня не утянуло на всамделишную кражу. Хотя не факт, что не утянуло. Часа два из моей жизни просто вычеркнуло. Еще, наверное, сыграло роль то, что доза оказалась меньше положенной — спасибо за это Насте, обратившей мое внимание на курение фильтра. Да и алкоголь вмешался, изменив действие наркотика…

А следующим вечером в меня въезжает предполагаемый хозяин этой «Шизы», и я бью ему морду. Такого рукоблудия этот отморозок, судя по всему, не простил бы даже крестному папе. Значит, мстя свершится — это вопрос времени.

Кругом одни вопросы… Время вопросов… Время собирать вопросы… В руках у меня был вопрос, весьма напоминающий для меня бумеранг. Я его бросал, а он возвращался. Все это происходило уже во сне…

ГЛАВА 14

Самоучитель телефонных переговоров с незнакомыми людьми

— Алло! Я туда попал?

— Нет, вы попали не туда.

Вас послать куда надо?

Из телефонного разговора

Я проснулся часа через полтора хорошо отдохнувшим, но с неприятным осадком в душе. Похоже, меня можно поздравить с богатым, опасным и сильным врагом. Тот, кто продает наркотики, способен на любую пакость. Тем более ему особенно и заморачиваться не придется — достаточно будет просто дать мой адрес паре отморозков, пообещав дозу в награду. И — «уно, уно, у но, ун моменто»… Как говорится, без сантиментов…

Больше всего я волновался за Иру. Нужно будет ей строго-настрого запретить открывать дверь незнакомым людям и шастать вечерами по темным улицам. Я порылся в шкафу, нашел там старенький электрошокер «Гюрза-02». Он не работал, села батарейка. Запасной «кроны» у меня не было, нужно было покупать. У Ирины есть газовый баллончик — это точно. Ну что ж, уже неплохо. Еще я в совершенстве владею утюгом, если кому-нибудь необходимо пригладить непослушные волосы… Ах да, Свин же лысый…

Однако все это не есть правильное решение проблемы. Нужно обесточить инициатора моих возможных неприятностей. Ликвидировать причину, а не бороться со следствиями. Лучше пусть он борется со следствиями… в смысле — со следствием. В смысле со следствием по какому-нибудь уголовному делу, возбужденному против него! Мысль мне понравилась, и в организме начало образовываться некоторое оживление.

Я сел прямо на пол. Посреди квартиры, где было очень много предметов, гораздо больше подходящих для комфортного сидения — одна огромная четырехспальная кровать чего стоила! Но я не искал комфорта. Я подсознательно стремился вывести себя из равновесия — полусонного существования, которое сегодня как-то настойчиво овладевало мною, совершенно вытесняя из жизни всяческие яркие моменты.

Захотелось закурить, но я сдерживал себя. Поэтому просто чихнул.

— Ну вот, сквозняки даже посидеть не дают там, где хочется, — соврал я нарочито громко, мне совсем не улыбалось сидеть на полу. Когда здорово можно растянуться на кровати в любом направлении, щелкать пультами, наслаждаясь каким-нибудь очередным шедевром кинематографа, название которого забудется завтра, а сюжет канет в небытие через неделю.

Не расслабляться, держать вес, — скомандовал я себе, поднимаясь с ковра, и пропел контрольную песню: — Мы наш, мы новый мир построим. Кто был никем, тот станет у-ух-х-х! — для наглядности того, кем станет тот, кто был никем, я погрозил кулаком выключенному телевизору, даже нахмурил бровь. Петь я никогда не умел. Об этом ясно говорил настороженный вид котенка, который, следя за моими песнопениями, совершенно не собирался пускаться в танцы, а лишь за малым не вертел у своего серого в полоску виска своей серой же в полоску пушистой лапкой. Кстати, интересно, есть у котов висок, или за ненадобностью стреляться он отсутствует как пережиток?

Я подошел к креслу на колесиках, стоящему у компьютера в углу гостиной, сел и крутанулся на 180 градусов. Мне нужно было как-то отвлечься и хорошенько подумать. Поэтому я развернулся к компьютеру, включил его, нашел в своих музыкальных архивах альбом Элвиса Пресли, который начал с «Love Me Tender», и принялся раскладывать какой-то пасьянс.

В голове вертелись сумасшедшие планы о том, как подбросить Свину его же зелье и сдать его доблестной полиции. Все они выглядели наивно, как низкобюджетные шпионские фильмы, и особо не воодушевляли. Нужна была какая-нибудь здравая мысль, которую можно было бы воплотить в жизнь без наличия разветвленной агентуры и спецсредств.

Телефон зазвонил очень кстати — пасьянс уже достаточно поднадоел и никак не хотел одарить меня гениальной идеей. Так как никакого звонка я не ждал, то с 50 %-ной вероятностью был уверен, что ошиблись номером. Почему-то сюда частенько звонили по ошибке. То бабушкам была нужна аптека, то суровым дядькам — районная администрация. Однажды у меня поинтересовались по поводу прогноза погоды, а еще раз пять просили принять факс.

Трубка лежала рядом, поэтому схватил я ее быстро и торжественно объявил в телефон, немного изменив голос и старательно «окая», как сегодняшний бородач с часами:

— Ассоциация анонимных алкоголиков, прапорщик Брехло! — трубка после секундного замешательства нервно запищала отбоем.

— Ну и ладно, — сказал я Джину, выходя на кухню и открывая свой любимый холодильник в поисках большого и толстого бутерброда с ветчиной, сыром, помидором и майонезом. — Захотят лечиться, еще позвонят, — голос я так и оставил измененным, поэтому Джин взирал на меня с прежним подозрением, хотя слов, конечно, не понимал.

Телефон зазвонил снова, я захлопнул холодильник, так и не успев предаться чревоугодию, приложил к трубке салфетку и голосом опаздывающего, сильно запыхавшегося одессита протараторил в одной тональности, без пауз и знаков препинания:

— Ну наконец-то дозвонился, где вы там ходите, сколько можно мне вас набирать, это ты, Сарочка, алле? — пауза на этот раз была более продолжительной, но опять сменилась гудками. Я решил, что в холодильник залезть не успею — обязательно еще раз перезвонят.

«Еще перезвонят — еще пошучу», — подумал я, и точно. Звонок раздался, я схватил трубку и с иностранным акцентом произнес фразу, которую обязательно бы записал на свой автоответчик, если бы он у меня был:

— Вы позвонили в штаб-квартиру броуновского движения. К сожалению, никто не может в настоящий момент. Если вы хотеть наговорить на память, ждите сигнала…

Трубку на том конце провода не вешали. Выждав секунд пять, я уже своим голосом задушевно спросил:

— Что, сигнала ждешь?

— Ага, — женский голос был растерян и немного взволнован.

— Значит, я за тобой буду, — я никогда не любил называть женщин моложе себя на Вы. Хотя по звуку голоса можно было сильно ошибиться в прогнозе о количестве годовых колец в стволе собеседника.

— Это… Толик? — собеседница не знала, что ей делать: то ли опять вешать трубку, то ли затаиться и ждать обещанного сигнала.

— Сама ты Толик. Я лучше. Я Толик Толикович, — произнесено это было весомо и вкрадчиво, даже с долей некоторого хвастовства.

— Ну хватит прикалываться. Ты так всегда по телефону разговариваешь? — ее начало понемногу отпускать, слегка растерянные нотки сменились на слегка обиженные.

— Нет, иногда я по телефону разговариваю чисто выбритым, — я был честен, как юных ленинцев отряд, и даже провел рукой по своей двухдневной щетине. Она хихикнула:

— А ты понял, кто это?

— Ну, если ты сама себя называешь «это», то это несколько настораживает. Ты — девушка. Слабое, беззащитное создание, от которого нет спасения.

— Ну почему нет спасения? — она, похоже, наморщила свой носик.

— Ну раз ты звонишь в третий раз, у тебя должны быть для этого веские причины и серьезные намерения. Я, кстати, женат, — соврал я.

— Ну, у меня не настолько серьезные намерения, чтобы исправлять твое семейное положение, — она улыбалась.

— Э-э-э… — тоном расчетливого торговца протянул я, — исправлять или усугублять?

— Ни то, ни другое. Я дала обет, — она, похоже, вовсю там веселилась.

— А меня не пригласила… — хныкал я. — Бедные мы, голодные, на обед нас никто не приглашает… — я с сожалением взирал на многообещающий холодильник.

— Я обет дала. «Т» в конце, а не «д»! — она честно пыталась разрешить недоразумение. — А чего это ты себя во множественном числе упоминаешь? Ты там не один?

— Я там вдвоем. Джин с Толиком. Вечно голодный кот и бесконечно добрый хозяин, — я почти расшаркался, мысленно проводя рукой по напомаженным усам и расшитому золотом камзолу.

— И чего ж такой добрый хозяин не кормит своего кота? — она явно хотела поставить меня в тупик. Святая наивность! Да мне только дай поиграть в говорильню!

— Кот специальный. Его нельзя досыта кормить, пока он не поймает свою первую мышь. Мы — крысоловы! — я был очень горд за нас с Джином.

— Ну вот, проблемы хозяина достались его бедненькому коту.

— Ну как… это не проблемы хозяина! Это общечеловеческие проблемы! В смысле, общекошачьи! Нельзя так бессердечно к ним относиться! У них же инстинкт! Охотничий! Его удовлетворять надобно и способствовать ему всячески! — я был похож на нетрезвого трибуна.

— Кстати, о проблемах! У меня тут есть одна проблемка, — она вернула разговор к интересующим ее баранам, а я приглушил свою шутливость до минимума.

— Невежливо начинать рассказывать о своих проблемах, даже не представившись, — проворчал я, понимая, что сейчас придется что-то делать.

Женщинам всегда что-то от нас, мужчин, нужно. И сил отказать обладательнице такого мелодичного голоса у меня не было. Видимо, это во мне с рождения. Я даже представил себя со стороны, изможденного и израненного, из последних сил вкручивающего лампочку по просьбе миловидной блондинки и тут же падающего бездыханным. Ну, бездыханным — это так, для пущего героизма.

Девушка из телефона, услышав напоминание о том, что мы не знакомы, сразу же поторопилась исправиться:

— Мне твой телефон Ира дала, мы с ней в одной группе учились. Она сказала, что ты шаришь в компьютерах, а то у меня тут что-то не то с ним. А зовут меня…

— Света, — выброс информации из моего подсознания или чего-то там еще был настолько стремительным, что мне просто пришлось его озвучить.

Света не удивилась:

— Ира уже предупредила? — я не мог не блеснуть своими сверхъестественными способностями и буднично — да чего там, мы тут на короткой ноге с телепатией и экстрасенсорикой — проинформировал:

— Да нет, это мне просто телепнулось.

Света не проявила должного почтения к моим способностям, но я не стал на этом особенно акцентировать внимание. Расспросил ее об анамнезе компьютерной хвори, взял у нее адрес и договорился о времени приезда, затребовав как можно больше плюшек, вкусных и разных, за причиненное мне беспокойство.

ГЛАВА 15

Про невкусную глиняную кружку

— А не пойти ли нам в гости?

Немного подкрепиться?

Из м/ф «Винни-Пух»(1969)

Я положил трубку и развернулся к кровати. Назревающая необходимость делать что-то не для себя любимого пробудила энтузиазм (все активные начинания во имя собственного блага лень отстреливала с меткостью снайпера). Из меня поперла совиная энергия, я активно забегал по квартире. Вечер начинался:

— Плед снять, раз-два. Заменить на легкомнущееся покрывало! Сидеть только на пуфиках! Спать стоя! Свободу плюшевым медведятам! — я за малым не брызгал слюной и отчетливо чувствовал нехватку создаваемому образу крохотных усиков и косой челки, но эти «медведята» рассмешили меня, и Джин так и не услышал ничего про «Три дня на разграбление города».

Времени до встречи с захворавшим компьютером было предостаточно, хотя ехать нужно было в другой конец города. Я собрал диски с нужными программками, немного запасного железа. Приказал Джину пользоваться исключительно собственным туалетом, а не устраивать его в близлежащей обуви. Налил ему молочка и обулся. Быстренько привел в порядок обувь и джинсы, надел кожаную куртку. Выковырял из кармана плеер, включил его и открыл дверь в мир. Мир был полон вечерних огней, пронизывающего ветра и капающей влаги.

Я отошел от полосы воды, стекающей с крыши, придерживая ремень рюкзачка, когда открытую входную дверь порыв ветра с силой природного катаклизма впечатал в родственный ей косяк. После этого металлического лязга у меня в ушах наконец грянула песня. Я отметил, что это была старенькая вещь из «Doors». Символичность происходящего легонько разбросала мурашки у меня по спине, но я, как матерый материалист, отнес их ко все тому же пронизывающему ветру. А что? Мои мурашки — к чему хочу, к тому и отношу…

Света была дома вместе с двенадцатилетним братом Егором, который меня немного стеснялся. Она оказалась курносой, красоткой себя не считала — и правильно. Ее немного портили близко посаженные глаза, но застенчивая улыбка успешно компенсировала этот недостаток, и девушка была довольно милой. Хоть и не в моем вкусе.

Компьютер был старенький, и поэтому возможно было все. Но поломку я нашел быстро — едва включив процессорный блок. Точнее, не включив его. Никаких признаков жизни друг и помощник человека не подавал. Я снял боковую панель и убедился, что питание на материнскую плату не поступает, ни один кулер не работает. То, что я и предполагал. Достал из рюкзака свой запасной блок питания, поменял. Материнка ожила, но до загрузки операционки дело так и не доходило.

— Ничего внутри не меняли? — Светка отрицательно замахала головой. Я не особенно разбирался в компьютерном железе, и дальнейшая диагностика могла затянуться. Сильно хотелось пить, и Егор принес мне глиняную кружку с какой-то цветной шипучкой. Когда я брал из его рук кружку, мне неожиданно показалось, что я ее уронил — пальцы перестали ощущать гладкие глиняные бока. Зато перед глазами абсолютно явственно возникла и тут же пропала интересная картинка. Как Егор протягивает кому-то плашку оперативной памяти, а взамен получает другую.

«Интересненько, — подумал я. Слух, вкус, теперь зрение. Вот тебе, батенька, последствия приема наркотиков…»

— Света, не могу эту отраву пить. Не сделаешь мне чайку — если есть такая возможность, не сильно горячего? — я отдал ей кружку.

— Да, конечно, — она вскочила и отправилась на кухню.

Я подозвал Егора, пока Света суетилась на кухне.

— Менялся оперативной памятью с кем-нибудь? — он обреченно махнул головой. Я извлек из материнской платы оперативку и вставил туда свою, из закромов родины, расположившихся в моем чудо-рюкзаке.

Машинка завелась. Лицо Егора просияло — видимо, он был уверен, что окончательно сломал компьютер в результате своих неосторожных действий. Я отдал ему неудачную оперативную память и сказал:

— Мне негде ее протестировать. Возможно, она рабочая, просто по спецификации не подходит к твоей материнской плате. Обменяешь на такую (я написал данные памяти, которую только что вставил) и добавишь во второй слот. А в следующий раз всегда консультируйся со спецами, когда надумаешь апгрейд делать!

Егор благодарно кивнул и улыбнулся.

Когда «винда» загрузилась, я почистил для профилактики реестр и установил несколько полезных программок по просьбе хозяйки. Потом мы пили чай со вкусным домашним печеньем и болтали ни о чем. Правда, пару раз, когда я брался за печенье, пальцы вместо печеного теста вполне явственно ощущали давешнюю глиняную кружку с пахучей шипучкой, поэтому откусывал я очень осторожно. Ну а как бы вы обгладывали глиняное изделие?

Света ждала какую-то свою подружку, с которой они собирались пойти в кино. Через час я закончил и собрался — можно уже было ехать встречать Иру, причем я вполне успевал на вокзал на обычном автобусе. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

Света пыталась вознаградить меня денежно, но я категорически пресек все ее попытки подкупа. Не беру денег с друзей, тем более с девушек. Тем более что все установленные мною компоненты были б/у, в свое время технично списанные на фирме в обход острого чутья Хомки.

Похоже, с подругой Светы я разминулся при выходе из подъезда. Девушка меня, по-моему, не заметила, она была занята и даже немного нагнулась, пытаясь закрыть зонтик. Я тоже не разглядел ее лица, мешал капюшон, да и освещенность возле двери оставляла желать лучшего. Я обошел девушку справа и, зачем-то оглянувшись на нее — наверное, кого-то она мне напомнила — выбрался на улицу. Сзади меня хлопнула магнитами, закрываясь, дверь подъезда, а я глубоко вдохнул вечерней влажности, доставая из кармана плеер.

* * *

Вошедшая девушка наконец-то усмирила непослушный зонт. Она распрямилась, отбросила капюшон на спину, слегка поправила волосы. Поднялась на первый этаж и возле лифта попала в освещенную зону. Это была Настя…

ГЛАВА 16,

в которой герой встречает героиню, а она — кота Баскервилей…

— Жизнь без кошек была бы скучна и безрадостна.

Из т/с «Альф» («Alf», 1986)

Встречая Иру в здании Пригородного вокзала, я слушал на плеере «Кладбищенские истории» Акунина, от души наслаждаясь мастерски сделанной аудиокнигой. Электричка приехала вовремя, поэтому ждал я недолго.

Размеры багажа показавшейся на перроне любимой были внушительными. Огромная красная сумка на колесиках даже катилась с трудом, скрипя и постанывая из-за собственного богатого и разнообразного внутреннего мира. Пару-тройку услужливых мужчин, явно предлагавших ей помощь, Ира с улыбкой отшила, а я пройти на перрон через турникет не мог — для этого нужен был действующий билет. Завидев меня, она улыбнулась и помахала рукой.

Я дурачился. В ответ на ее приветствие удивленно поднял брови домиком, ткнув себя указательным пальцем в грудь. Отрицательно помахал головой — мол, знать вас не знаю, мадемуазель. Даже немного отвернулся, явив гордый профиль.

Она, подкравшись с неимоверным шумом, издаваемым бедной переевшей сумкой, зашептала мне в ухо:

— Носильщик… — я сделал вид, будто что-то слышу, но скосил глаза в другую сторону.

— Насилующий… — шепот ее становился громче и горячее. Я перекрестился, всем своим видом показывая, что не ведусь на воображаемые голоса, потому как регулярно принимаю прописанные лекарства.

— Потаскун! — она выиграла. Несколько человек с интересом обернулись на нас, а я с укоризной покачал головой, улыбаясь.

— Не было уговора работать на зрителя, — сказал я, собираясь расцеловать ее в сахарные уста.

— Это с каких пор симпатичной девушке нужно кого-то уговаривать? — Ирка подбоченилась, не допуская меня к телу. Пара мужиков из обернувшихся до сих пор пялились на нее. Она остановила мои губы указательным пальчиком и блеснула своими в темно-красной помаде, как бы говоря тем самым: «Осторожно, накрашено».

Ирка была красива и прекрасно знала об этом. Тем не менее это не помешало ей стать умной и образованной — она справедливо считала физическую красоту собственного лица и тела хорошим довеском к своим данным, но отнюдь не самодостаточным и основным.

Первым, что бросалось в глаза в ее облике после блистающих бриллиантовым мерцанием влажных очей, была, конечно, безупречная кожа с едва различимым розовым румянцем, гладкая и нежная. Удачно, но совсем чуть-чуть подправленный умелой рукой росчерк черных тонких бровей позволял сохранять лицу независимое и немного гордое выражение, а взмах ее легких пушистых ресниц приковывал внимание своей природной грациозностью.

Аккуратный остренький носик указывал на некоторую степень задиристости хозяйки, а едва заметные веселые морщинки в углах лучистых глаз объясняли, что эта задиристость может быть направлена только на благое дело. Четко очерченная линия пухленьких губ, с немного вздернутой верхней, создавала соблазн в чистом виде — желание прикоснуться к ним было практически зомбирующим. А белеющие влажным блеском идеальные зубы будили дикую зависть у лиц обоих полов.

Ее волосы цвета вороного крыла были собраны сзади в хвостик, обнажая изящный затылок, на фоне загорелой кожи которого красиво блестела тоненькая золотая цепочка. Волосы падали ниже лопаток, как отвес, подчеркивая прямоту осанки и общую стройность фигуры. Ровные, немного широковатые плечи и упругая высокая грудь свидетельствовали о долгих занятиях спортом, а именно — плаванием.

Ну а осиная талия и соблазнительные бедра говорили о том, что занятия спортом не заброшены до сих пор. Это божественное тело оканчивалось длинными ногами в ботиночках — хозяйка могла себе позволить обходиться без шпилек из-за высокого роста. Никакой надобности напоминать о цокающих копытах черта вовсе не было — дьявольского в ней и без того хватало. И это настолько тщательно было перемешано в ней с божественным, что со стопроцентной уверенностью никто бы и не сказал сразу, что от кого ей досталось.

Держалась она абсолютно естественно всегда и везде. Ее тело с легкостью принимало непринужденные позы, каждая из которых могла бы войти в учебник соблазнения как эталонная. Причем было абсолютно неважно, загорает ли она на пляже или чистит на кухне картошку.

Ее улыбка, то взрывающаяся искренней радостью, то лишь немного расходящаяся в легкой иронии, была очень сексуальной и неизменно заставляла проявляться трогательные ямочки на щеках.

Тембр голоса действовал на мужчин, как дудочка факира на змей. И те представители мужского пола, которые по каким-то причинам просмотрели красоту лица и тела Ирины, тут же немного испуганно возвращали ей свое внимание, услышав мелодичный голос. Они озирались в поисках источника волшебных звуков, будто бы боялись быть смытыми неудержимым потоком сексуальности.

Одевалась она со вкусом — не особенно выпячивая свои достоинства, но и не загоняя себя в бесформенную унисексовую одежду. Я знал, что выбирала Ира свои одеяния исключительно из соображений удобности — практически все они были спортивного стиля, но при этом безоговорочно сексапильными.

Впрочем, невзирая на неотразимость, Ирка никогда не ставила перед собой целью покорение как можно большего числа лиц мужского пола. Ей, конечно, льстило внимание сильной половины человечества, но легкость, с которой она отшивала поклонников, была поставлена на поток. Хотя легкость эта не была обидной отповедью зазнавшейся красотки, все же она давала понять, что штурм этой крепости невозможен. А следовательно девушка лишала шансов сразу же — не давая повода к надеждам, что тоже заслуживало уважения. Хотя и навевало уязвленному мужскому самолюбию мысли о существовании розовой подружки.

Женщины тоже заметно реагировали на нее — и лишь немногие, наверное, самые сволочные, высокомерно тужились в лицемерной улыбке и быстро отворачивались от этого явленного совершенства. Заодно прятали под столики свои кривоватые ножки или незаметно выпячивали не очень развитую грудь. Но даже они время от времени кидали в ее сторону взгляды, подоплека которых, несмотря на тщательную маскировку, была ясна даже для неискушенного наблюдателя. Имя ей Зависть, фамилия Черная.

Рассказывать про аварию любимому человечку не хотелось, поэтому пришлось соврать, что начал троить движок и я отвез машину на лечение. Ну, хоть половина из сказанного оказалась правдой. Домой мы добрались на такси минут за двадцать, и Ира рассказывала мне по дороге семейные новости.

Дома путешественницу ждал сюрприз. Даже два. Даже три. Джин, «Gustav Becker» и я — Толик Некурящий. Первый ее немного испугал. Рядом с входной дверью, сделанной в свое время из окна (на самом деле до революции в этом месте уже был вход, я видел на старых фотографиях, потом его переквалифицировали в окно, а перед моим заселением вновь вернули на прежнюю должность), находились по бокам узкие оконца. Пока я рылся в карманах, отыскивая ключи от двери, Ира стояла рядом, пытаясь в левом оконце разглядеть родную обстановку. В квартире было темно и ничего видно не было. Однако заинтересованный шумом и тенями поблизости, на низкий подоконник по обоям взобрался сторожевой котенок Джин.

Глаза девушки и зверя встретились, причем последние полыхнули из мрака прихожей фосфорным блеском. Кота Баскервилей видели? Наверное, подобное впечатление очень добрый и маленький, но хищный комок шерсти произвел на мою любимую. Ибо она не знала, что дома уже давно — почитай, целый день — живет Почетный Отпугиватель Мышей второго разряда.

Она отшатнулась от оконца и как-то жалобно произнесла:

— Толь, квартиру окропить надо… Давай священника вызовем, а?

Вообще-то, новизной эта ее идея не поражала. Ирина холила и лелеяла ее почти с самого своего вселения — ибо время от времени Морфей посылал ей какие-то невкусные, кошмарные сны. Которые она списывала то на домового, наверняка невзлюбившего ее, то на «плохую ауру помещения». Я же был склонен винить в этом ее всепоглощающую любовь к ужастикам. Кстати, именно из-за них она начала интересоваться старинными вещами. Правда, антиквариата в ее арсенале было пока немного — старинный фамильный перстенек с голубоватым алмазиком, прабабушкина икона, писаная на дереве, и столетняя потрепанная колода карт…

ГЛАВА 17

Про достойную награду и то, что не всякое утро вечера мудренее

Удивительное рядом, но оно запрещено!

Высоцкий В. С.

(Письмо в редакцию телевизионной передачи «Очевидное — невероятное», 1977)

Я наконец-то справился с дверным замком, и мы вошли. Когда загорелся свет, Ира завизжала от восторга, увидев щурящегося на нее с подоконника Джина. Не раздеваясь и не снимая обуви, она принялась его тискать, гладить и прижимать к себе, сюсюкая. Мне, как отцу семейства, оставалось снисходительно улыбаться, испытывая заслуженную гордость за свое правильное воскресное решение. Мелькнула мысль, что было бы забавно сказать возлюбленной в такси, что у нас будет третий, и посмотреть на реакцию…

Тогда пришлось бы рассказать о котенке, и Ирка бы не испугалась его горящих глаз, а это значит, что, возможно, понадобилась бы легкая вечерняя порция очередных ужасов про вампиров. А я сегодня ни на что, кроме эротики, согласен не был. Что ни говори, что ни делается — к лучшему…

— У меня для тебя подарок. Завтра полгода, как мы встречаемся…

— Спасибо, он мне ну очень нравится, — она просто сияла, кутая нос в полосатую шерстку. — И как же нас зовут?

— Нас зовут Джин с Толиком, — я снова за сегодня употребил это словосочетание, обещавшее стать хитом. — Но Джин не подарок, а Главный Прогонятель Мышей! — я до конца не определился с его титулом. — Подарок — «Густав Беккер».

— А кто это? — она немного нахмурила брови, пытаясь среди пяти-шести миллионов брендов, которые ей были знакомы, вспомнить это имя, и в испуганных глазах была видна страстная надежда: «Хоть бы это оказался не концертный рояль!»

— Он стоит в гостиной, — я протянул руку, предлагая ей войти туда и поздороваться с утренним трофеем.

Ира быстренько, немного побаиваясь увидеть очередное живое существо (сказывались Джиновы глазки), какого-нибудь треногого монстра, разулась и зашла в комнату…

Часы так же, как и кот, доставили ей большую радость, но немного другого рода. Было бы странно, если бы она стала прижимать их к груди и путаться волосами в гирьках и маятнике, чувственно поглаживая стрелки…

После принятия ванны она вышла с нахлобученным тюрбаном из полотенца и, обрабатывая пилкой ногти, поставила меня в известность:

— Может, Светка будет звонить, одногруппница моя. Я сдала тебя с потрохами, сказала, что ты у меня — компьютерный гений. А у нее что-то с компом не але.

— Уже звонила, уже починили… Желаете тайский массаж ступней? — я преданно кланялся и улыбался услужливой улыбкой официанта Сережи из «Рыцаря», но без усиков.

— Супермен, возьми меня! — Ира, восхищенная вышеупомянутой гениальностью, отбросила пилку и повисла на мне, обхватив ногами за талию и чмокнув в шею. Так мы и отправились на свежеперестеленное ложе: я на ногах, она на мне. Я старательно пытался одновременно не падать, целоваться и быть счастливым — и у меня все получалось!

* * *

Утром на улице опять моросило. Я осторожно пробрался к автобусной остановке по уделанному грязью асфальту. Ослепительным носкам черных туфель все же перепало — от щедрот грязных колес автомобилей, припаркованных на ночь на газонах.

Газоны эти выглядели плохо. Будто на них побывали не обычные легковушки с двигателями около ста лошадиных сил, а реальные сотни лошадей, подкованных Пирелли, шлялись тут и доедали ту скудную травку, что не успели втоптать своими мощными конечностями куда пониже. А напоследок аккуратно стряхивали налипший чернозем на рядом валяющийся старый асфальт. Хоть считается, что он не валяется, а специально положен. Для удобства пешеходов.

Настроение, конечно, немного осунулось. Ну еще бы. Идете вы такой — гладко выбритый, благоухающий искрящимися переливами зелени, с нотами полыни и шалфея под мускусными аккордами «Фреш» от Версачи. Мышцы приятно ноют после легкой утренней тренировки, душа поет после любовных утех с любимой женщиной. Кожа скрипит чистотой из-за утреннего контрастного душа. Белоснежный воротничок стабилизирует шею, напоминая о том, что сорочка не просто чистая, а новая. В общем, все в порядке в стремительном туалете утреннего айтишника, все поет гимн ухоженности и аккуратности. Хоть сейчас на обложку глянцевого журнала. А тут раз — и полнастроения пропало. Из-за этой чертовой грязи. И оказывается вдруг, что отсутствие влажных салфеток — преступная халатность. Туфелькам очень бы пригодился этот простенький аксессуар.

И если бы он оказался в сумке, то можно было в полной мере прочувствовать свой генезис из грязи в князи. Причем ровно за три секунды и четыре взмаха рукой. Но не судьба. Я старался выразить лицом просьбу «Не пяльтесь на мою обувь, я, в сущности, неплохой человек, хоть и в ужасно грязных туфлях». Оставалось нетерпеливо ждать, когда же меня заберут от этих жутко внимательных к чужой неопрятности людей. Чтобы в сонной еще маршрутке смириться с необходимостью немного потерпеть свое несовершенство.

Кстати, оно станет совсем незаметным в салоне — никто в маршрутке не смотрит на обувь, поджатую под сиденья, дабы не оттоптали. Смотрят вскользь на лица. Замирают, глядя в окно. Провожают взглядом выныривающих девчонок, разодетых в джинсы. Чтобы, наверное, лишний раз провести безмолвную перекличку полупопий на девицах — благо граница раздела отчетливо видна и очерчена стрингами. Едва заметно шевелятся губы: «Левая, красные, правая… Левая, белые, правая… Левая… оп-па, нету!.. правая».

Когда подъехала нужная маршрутка, желающих забраться в сухое нутро старенькой газели, кроме меня, не было. С самого ближнего к двери сиденья соскользнул парень и, расплатившись, вышел. Его место тут же заняла мечтательного вида сероглазка призывного возраста — лет 17, не более. Мне досталось ее прежнее место — самое неудобное в древних маршрутках — левым боком к движению, лицом к двери. Я уселся на кресло, серый кожзаменитель которого любезно был подогрет седалищем юной пассажирки. Сумка с ноутбуком легла на колени, правая рука взялась за поручень, очень кстати произраставший рядом с сиденьем…

* * *

Совсем недавно точно так же здесь сидела и сероглазая девушка — ну, разве что рукой она держалась чуть ниже, и на ногах у нее лежал не переносной компьютер, а сумочка цвета беж из тисненой кожи. Девушку звали Викой. Ей было очень хорошо — с самого пробуждения… нет, еще раньше! Ей приснился замечательный сон — Сергей был с ней очень нежен и внимателен. Во сне им было так здорово вместе, будто бы они действительно созданы специально друг для друга. Царило такое взаимопонимание, захватывало дух… и еще что-то захватывало, внизу. Такое чувство у Вики было всего один раз, когда в прошлом году летела из Питера домой. Когда самолет приземлялся, это чувство и возникло. Было страшно и приятно, будто проваливаешься в саму себя, в свое собственное естество. Щеки потом горели, наверное, часа два, и уши заложило — то ли от чувства этого, то ли из-за гула самолетных двигателей.

Ей уже 16, правда, выглядит она немного старше — макияж и серьезный взгляд прибавляют пару-тройку лет. Пока это считается достоинством — выглядеть старше. Интересно, когда уже для нее станет предпочтительнее выглядеть младше своего паспортного возраста?

Но сейчас — это точно преимущество. Отношения с Сергеем могут испортиться — он думает, что ей уже 18. И не знает, что она еще девственница.

Решение отдаться Сергею возникло сегодня утром. Она открыла глаза за сорок две секунды до того, как сработал таймер будильника на музыкальном центре, и в сонном воздухе девичьей спальни зазвучала любимая Максим. Вот в эти-то 42 секунды она и приняла решение. Даже нет, не так — она с ним согласилась и утвердила окончательную форму своего согласия, сменив непонятно откуда возникшее театральное «Возьми меня» на более честное «Я целая. Хочешь меня?..».

Все это должно произойти в субботу, в день рождения Сергея — на его даче. Они останутся одни, он будет целовать ее в уголки губ и трепетать от ее прикосновений. Рука Вики решительно сжалась, и ладонь коснулась разорванной пластиковой пленки на поручне, из-за этого изъяна поручень показался холоднее, ведь кожа теперь соприкасалась с голым металлом. «Да, именно так — я целая… Хочешь… меня?..» — Вика отчетливо представила, как скажет эти слова, во всех оттенках и обертонах, с легкой хрипотцой и горячим дыханием прямо ему в ухо. Но абсолютно без волнения. Да, определенно, без волнения. Но не равнодушно, а сексуально! Это будет королевский жест, и сделан он будет по-королевски — легко, но с достоинством.

Вика улыбнулась, ее мысли принялись с жадностью и решительностью оголодавшего отца Федора выхватывать всякие вкусности из будущего. В полнейшем хронологическом беспорядке: вот свадьба… высокий лиф и диадема… Вот ребенок — пока еще бесполый… нет, сын! — идет в первый класс… Вот она в одной мужской рубашке потягивается на кухне, делая завтрак любимому… Вот он кружит ее на руках, не обращая внимания на прохожих — она сказала, что у них будет первенец…

На следующей остановке Вика пересела ближе к выходу, прижав свои длинные ноги к креслу, чтобы пропустить входившего симпатичного, но хмурого парня, и невольно повела носиком вслед шлейфу чудесного запаха, который скользил за ним, будто шикарный развевающийся плащ. Вике почему-то даже показалось, что плащ этот непременно бирюзового цвета. И на нем обязательно вышит крест — как у Арамиса, изящным серебряным шитьем…

Я перестал хмуриться, почти уговорив себя, что не стоят капельки грязи на туфлях столь пристального внимания. Рука скользнула по поручню чуть ниже, и я сжал ее, когда маршрутка вильнула при обгоне медленной, словно уставший пешеход, «Оки». Моя ладонь коснулась поврежденного пластика поручня, ощутив прохладу металла. А потом поручень из руки куда-то пропал, но искать его по всей маршрутке у меня не было никакого желания. Потому что в то же самое мгновенье над моим правым ухом с легкой хрипотцой раздался очень волнительный, почти детский, женский голосок: «Я целая… Хочешь… меня?..»

Я вжал голову в плечи и медленно посмотрел направо, откуда раздался голос. Там сидел улыбающийся в бородку благообразный старичок, который утвердительно мне кивнул, как бы подтверждая услышанное. Я вспотел. Нестерпимо захотелось перекреститься…

ГЛАВА 18,

в которой герой случайно избегает увольнения

— Мне всегда задают три вопроса: почему я в армии, сколько мне лет и отчего у меня волосы на груди окрасились. Начну с последнего: волосы у меня на груди окрасились, потому что я пролил на них ракетный окислитель. Лет мне двадцать девять, скоро юбилей. А в армии я потому, что меня жена с тещей хотели в сумасшедший дом отдать — за убеждения. …Видишь суслика?

— Нет.

— И я не вижу. А он есть!

Из х/ф «ДМБ» (2000)

Однако выделение холодного и липкого пота прекратилось через несколько секунд: сероглазка, которой я был обязан теплотой своего кресла, собралась выходить. И поставила водителя в известность об этом точно таким же голосом, которым мне только что предложил себя справа сидящий дедушка. Фраза «Остановите на следующей, пожалуйста!» звучала не так сексуально, как то, что услышал я чуть раньше. Но голоса были определенно одинаковыми. У меня сразу же отлегло от сердца, хотя ничего понятно не было. «Но по крайней мере старичка реабилитировал», — думал я, выходя на следующей остановке.

Проходившая мимо женщина одарила мое обоняние ярким цветочным ароматом, который почему-то тут же пропал. Хотя, если судить по интенсивности парфюмерного облака, запах должен был сопровождать меня до самого входа в здание — именно оттуда женщина появилась. Зато в руке я явственно ощутил дефектное покрытие поручня из маршрутки. Даже на ладонь взглянул — не оторвал ли я в самом деле эту держалку. На память или по рассеянности…

На работу из нашего отдела уже пришли оклемавшийся Мишка и, судя по всему, вернувшийся из командировки Шлямбур. Хоть Шлепковского и не было нигде видно, но на столе рядом с его компом дымилась чашка кофе. Я поздоровался.

— Что-то вид у тебя какой-то странный, — глядя поверх очков, произнес Мишка, развалившийся в офисном кресле, и, оттолкнувшись ногой, отъехал на нем к своему монитору: — Ты получил предложение руки и сердца от Анджелины Джоли?

— С бо́льшим желанием я бы просто подружился. Причем не с Анджелиной, со своей головой, — я был торжественно печален, словно гот в канун Хэллоуина.

Длинноволосый Мишка повернулся ко мне. Взглянул поверх тонкой металлической оправы на короткий ежик моих волос и утешил:

— Не, твоейная голова с тобой дружить не будет. За такую прическу, что ты ей купил, я бы с тобой разговаривать перестал, не то что дружить. И парочку припадков с последующей амнезией организовал бы, так сказать, в назидание.

Он мечтательно закинул ногу на ногу и с легкой улыбкой, театрально взмахнул рукой:

— Представляешь, заявляешься ты каким-нибудь погожим четвергом на работу, а озабоченные сослуживцы интересуются, откуда у тебя деньги на такие дорогие наркотики. Ибо ты вчера, как оказывается, украл любимый дырокол главного бухгалтера, помочился в лифте на камеру наблюдения в потолке и, полакав водицы из аквариума, соблазнил фикус в вестибюле. Причем во время всех этих безобразий ты иногда поглядывал куда-то в сторону, хитро туда же щурился и, прикладывая руку к уху, произносил: «Будет сделано, Сатана!»

— Представляю… А ты считаешь, это было бы очень плохо для меня? — я выглядел, как анонимный сумасшедший, впервые присутствующий на одноименном заседании.

— Ну, если бы ты впоследствии на фикусе женился… — Мишка все с большим интересом рассматривал меня. Особенный интерес у него вызвала моя грязная обувь — такого раньше точно не бывало.

— Да нет, я про голоса…

— То есть твоя голова все-таки сделала это, — печально подытожил он. — А кто бы мог подумать — все считали ее типичной серой мышкой: тихой, слабохарактерной и неавантюрной… А она раз — и бомбой в царя…

— Мышка… тьфу, Мишка, что тебе известно о слуховых галлюцинациях? — я пытался войти в рациональную колею.

— Ну, вопрос, конечно, интересный, — насмешник крутился на кресле то влево, то вправо, отталкиваясь ногами от зеленого линолеума. У меня, например, бывают иногда голосовые глюки на вторые или третьи сутки без сна — обычно звучит что-нибудь фоновое. Песни там какие-нибудь «Dire Straits» или просто неразборчивый треп — будто в коридоре кто-то общается. Слов практически не разобрать, просто ясно, что это люди говорят. Но это и не глюки, наверное, а так — белый шум от усталости.

Как-то раз я ответил Кешке на вопрос, о котором он подумал, но сказать не успел. Когда пиво пить ходили к «Рыцарю». Он потом пялился на меня весь вечер, как на Мессинга. Хотя вопрос его какой-то простой был — ну, не очевидный и единственно возможный, но довольно простой. Это, наверное, не то? — он пожевал пухлую нижнюю губу и опять блеснул чертиком в карих глазах поверх очков:

— Скажи честно, к тебе пришел голос и попросил, чтобы ты сознался в убийстве Кеннеди?

— Да никто ко мне не приходил, — мне было очень плохо. Наверное, из-за того, что проблема не имела четких границ. Никогда раньше я ни с чем подобным не сталкивался и не знал совершенно, что делать с этим самым счастьем. Даже не знал, где у этого счастья попа, чтобы старательно туда пнуть. Или расцеловать — может, тогда оно отвяжется? Хотя все говорило о том, что седалище это настолько серьезно настроено, что одними поцелуями его никак не задобрить.

— И сплю я регулярно, — на эту фразу Миша поднял брови домиком и кивнул, как бы радуясь за товарища, у которого на интимном фронте все в порядке.

— В смысле высыпаюсь я… — хотелось пить, я зашарил взглядом по комнате в поисках своей кружки с частично отбитой ручкой и разухабистой надписью «Лучшему компьютерщику юга России».

— Дохтор, он уысыпается, — Миша пытался копировать голос Анатолия Папанова из «Бриллиантовой руки». — У смысле, дохтор, он — сыпучее тело…

Тут он с неожиданным энтузиазмом отвлекся:

— Слушай, а у меня в школе была тетрадка с приговором для таких, как ты — там так и написано было: мера для сыпучих тел. Интересно, а высшая мера для сыпучих тел — это сколько? Двадцать лет или шесть мешков?

Я являл собой грустное зрелище, не издавал никаких звуков. Было сомнительно, что у меня имеется какой-нибудь отличный от нуля запах. Казалось, что невидимое нечто пожирает меня, по очереди лишая физических параметров — настолько я был подавлен икебаной из недавних событий. Причем букет этот был составлен определенно с каким-то смыслом, истолковать который уж очень хотелось — и желательно правильно истолковать. Потому что иначе я точно сойду с ума. И плакал тогда породистый Ficus benjamina, стоящий в вестибюле…

— Я веду относительно правильный образ жизни. Черепно-мозговых травм не было… разве что в детстве… Не помню таких, в общем. Но за последние пару дней случаются какие-то необъяснимые с обычных позиций события. Сейчас мне хотела отдаться какая-то школьница. В воскресенье ключи звенеть перестали, а только лишь железом воняли… Что мне делать? — я наконец-то нашел кружку и наполнил ее холодной водой из кулера.

— Бежать на Кубу, по дороге нещадно лупя себя пятками по ягодицам. Там уголовная ответственность за сексуальные контакты со старшеклассницами очень либеральная. Потому что совершеннолетие наступает в 16 лет. А еще лучше — на Фарерские острова, там все это можно после 14. Вот насчет ключей… ну не знаю — попробуй их искупать или дезиком обрызгай… а железо — оно сильно вонючее? — его интерес был столь же неподделен, как у юного последователя Павлова при виде ничейной собаки.

Следующие 15 минут мне пришлось посвятить тому, чтобы подробно описать странные случаи, приключившиеся со мной. Правда, перед этим я все же отыскал свою кружку и, метнувшись к кулеру, набрал холодной воды. Потому что пить горячий кофе не хватило бы терпения, да и никогда я им не напивался — даже наоборот. Нередко после кофепития наблюдалась настойчивая сухость во рту, которой сейчас и так было предостаточно.

Лишив Мишку возможности вставлять свои смешные комментарии в повествование, я с грехом пополам привел его в более-менее серьезное состояние. Потому что хиханьки хаханьками, а своя корова ближе к телу. Дело было серьезным и требовало серьезного подхода. Посмеяться можно будет потом, когда все окажется далеким и неопасным. Теперь же главное, чтобы это пресловутое Прекрасное Далеко наступило и я в нем присутствовал бы не в роли коллекционера дыроколов и честного воспитателя собственных отпрысков — фикусов Ficus benjamina-tolika.

Мне же было очень важно вернуть себе личину адекватного, живого и дееспособного человека, хотя в моей гладкошерстной голове об этом пока заявлял исключительно один здравый смысл. Инстинкт самосохранения неуверенно молчал, стоя примерно посередине между Начальником Главной Паники и Индифферентом Шестнадцатого Порядка.

Я собирался идти мыть туфли, когда меня по селекторной связи затребовали наверх, к шефу. Поэтому пришлось сразу же отправляться к начальству — пусть сначала случится все неприятное. А то, что вызов к шефу пахнет неприятностями, я почти не сомневался. Такое было всего один раз пару лет назад, когда по моему недосмотру произошла недопустимая оплошность. Программа, запускавшаяся только после ввода магнитного ключа доступа, начинала, сволочь, работать после элементарного нажатия пробела. Тогда с меня сняли премию-бонус за трехмесячный непосильный труд. Несмотря на то что исправление ошибки было делом двух минут.

По дороге я все же заскочил в туалет, оторвал бумажное полотенце и протер обувь — хотя никакого удовлетворения данное очищение не принесло. Настроение болталось гораздо ниже ватерлинии, в голову лезли всякие неприятные мысли по поводу вызова на ковер. Я лихорадочно вспоминал, где мог накосячить — но увы и ах, в голову ничего дельного не приходило.

Шеф крайне мало понимал и в специфике работы IT-отдела, и в программном обеспечении. От Аллочки было известно, что он с трудом пользуется Интернетом, не говоря уже о других прикладных программах. Но это ему было и не нужно — Колосов был хорошим администратором, и на всех ключевых должностях его фирмы работали первоклассные специалисты. Можно даже сказать, лучшие в городе. А некоторые фрилансеры — лучшие в стране. Программные продукты выпускались эксклюзивно, не тиражируясь, в единственном экземпляре, и поэтому стоили дорого. Зато были качественными и безопасными для заказчика — фирма завоевала свою репутацию, создала, так сказать, бренд.

Войдя в кабинет Колосова на четвертом этаже, я понял, что правильно угадал насчет неприятностей. Александр Иванович нервно ходил по кабинету, переругиваясь с кем-то по сотовому телефону. Дав отбой, он устало посмотрел на меня и без предисловий выложил:

— В программе прописан шпион. В программе, которую мы создавали для «Сфинкса». Боже, как хорошо, что мы это заметили сами.

Он махнул мне рукой, и мы пошли в кабинет к его жене. У меня немного отлегло от сердца, ибо Алина Сергеевна, по крайней мере перед повешением, разберется, кто виноват.

Однако кабинет ее был закрыт, а секретарь сказала, что Алина только что поехала вниз, в IT-отдел. Чертыхнувшись, шеф поволок меня к лифту.

— Кто имел доступ к участку программы, проверяющей пароли? — мы вошли в обшитую металлом коробку и, развернувшись плечом к плечу, поехали вниз, вдвоем пялясь на табло с горящим номером текущего этажа, которое располагалось над лифтовой дверью.

Я уже собирался сказать, что никто — кроме меня, когда картинка дверей лифта с горящей над ней цифрой 3 на какой-то миг застыла, и я отчетливо услышал название этого непритязательного полотна. Звучало оно так: «Если он мне сейчас ответит «Никто!», уволю на хрен этого мальчишку без выходного пособия, и пусть его служба безопасности прессует». Причем озвучка была Колосовская. А само табло, отсчитывающее этажи, вообще куда-то пропало. Металлическая панель, к которому оно крепилось, была, а цифирь исчезла.

Длинное колосовское название этой странной картинки мне не понравилось, но одно его существование тут же впрыснуло в организм дозу адреналина, и альтернативный ответ нашелся мгновенно.

— Доступ имел только я, Шлямбур и Алина Сергеевна, — я отрапортовал, стоя по стойке смирно. Ответ мой несколько удивил Колосова, он хотел было что-то сказать, но тут двери лифта разъехались, и мы вышли на первый этаж.

К нам, цокая каблучками, по направлению от IT-отдела подошла шефиня. Выглядела она не как всегда — видимо, прошлая ночь у нее была бессонной. Кроме того, вскоре ее изображение пропало, одарив меня радостно светящейся цифрой 3 из лифта.

— Какой еще Шлямбур? — наконец вымолвил Колосов.

— Шлепковский. Его нет на месте, охрана говорит, что пять минут назад он покинул здание, — видимо, задачка для Алины Сергеевны давно уже была решена. Хотя для меня было странным наблюдать, как умничает табло лифта голосом моей начальницы.

— А при чем тут Шлепковский?

— Он web-интерфейс прописывал, доступ у него был практически ко всем участкам программы.

— Думаю, он и насовал в программный код построчно разбитого шпиона, чтобы в глаза не бросался. Сразу его не обнаружили, потому что информацию из программы этот вирус никому не передавал. В том числе и через web-интерфейс — не такой он простак, чтобы себя подставлять. Стандартными методами тоже ничего не обнаруживалось — тело программы-шпиона было разбито на строчки, и все они в беспорядке были вставлены в основной программный код. Функции и процедуры удаленного управления были рассыпаны по разным dll-библиотекам. Если зайти под простым пользователем с рядовым доступом в систему «Сфинкса», достаточно набрать определенную комбинацию клавиш на клавиатуре, как тут же появляется доступ к информации высшего уровня. Я так понимаю, что там должны были храниться тайные досье на клиентов охранной фирмы, а также всякие защитные коды высшего уровня — не для простых охранников. Это очень-очень дорогая информация…

ГЛАВА 19,

в которой герой старательно пялится на заборы, а они посылают его куда надо

— Ни-че-го не понимаю!

Из м/ф «Падал прошлогодний снег» (1983)

Во вторник мне позвонили из автосервиса, сказали, что машина готова. Я занял денег у Жоры Колузаева — до выплаты бонуса, который откладывался, пока не закончится внутреннее расследование. Потом поднялся наверх и отпросился у Алины на вторую половину дня.

Машинка моя выглядела отлично, если не считать некрашеного крыла. В движке спецы тоже покопались, это ощущалось при движении. Я ехал куда-то по городу, не особенно задумываясь над тем, куда же попаду в конце своего пути.

Раньше мне очень помогали договориться с собственным подсознанием какие-нибудь знаки. Например, песни. Я частенько что-то пел — причем далеко не всегда песенный репертуар составляли последние хиты или просто модные навязчивые мелодии. Как правило, это были всем знакомые, но очень старые песни, уже давно вышедшие из обихода. Наверное, окружающим было странно слушать, когда молодой парень распевал комсомольские песни середины прошлого века или пафосные пролетарские хиты времен октябрьской революции и гражданской войны двадцатых годов. Или еще что-нибудь, но непременно из ретро.

Однако эти песни безошибочно помогали уловить мне собственный внутренний настрой, понять истинные желания своего эго. С очень большой вероятностью я мог даже предсказывать свое ближайшее будущее. Не видел всей грядущей картинки, но исход какого-либо волнительного события мог предвидеть. К сожалению, это не касалось счета спортивных матчей или карточных прикупов в преферансе.

Практически всегда, идя на важное дело, я твердо знал, чем это закончится. И даже каких усилий данная победа или поражение будет стоить. Для этого нужно было внимательно вслушаться в слова старых песен, которые крутились в моем мозгу. Иногда это составляло довольно сложную задачу — во многих песнях вспоминались всего одна-две строки. Иногда оригинальный текст, наложенный на музыкальное произведение, вовсе подменялся какой-то нелепицей — но нелепицей это могло показаться только для неискушенного слушателя. Для меня же это было четким указанием места расположения клада — толковать подобную белиберду было проще иных сновидений.

В этот вечер почему-то не пелось — даже выключил музыкальный центр в автомобиле, дабы тот не сбивал настрой и не давал неправильных подсказок. Подсознание молчало, во всяком случае, по старым явкам его нигде не обнаруживалось, не хотело оно выходить на контакт категорически.

— Как раз тогда, когда это особенно необходимо — просто жизненно важно, — скулил я от собственных усилий получить знак любой ценой, пытаясь пропеть даже эту мысль. Но мелодия не сложилась, все было похоже на плохую оперетту с бездарным либретто.

— Господи, ну помоги мне, если ты существуешь!

Уставший взгляд скользнул по кирпичной стене у довольно высокого холма справа, я вздрогнул от увиденного. Стена была выкрашена в темно-зеленый цвет, краска выглядела довольно свежей. На этом фоне отчетливо выделялась сделанная трафаретом белая надпись: «БОГ ЕСТЬ». Надпись повторялась на одной и той же высоте, будто продублированный несколько раз позывной в радиоэфире.

Так-с, похоже, обратная связь обнаружилась — но никогда подобным образом она не проявлялась. Бывало — взгляд выдергивал фамилию автора или название книги на книжном стеллаже. Но ведь там выбор-то какой — наверное, на все случаи жизни. То есть, например, думаешь — брать на футбол ставшего несколько замкнутым в последнее время Стаса или идти вдвоем с Мишкой, а взгляд падает на «Три мушкетера». Сразу ясно, что на футбольном матче окажутся как минимум трое. А то еще и какой-нибудь четвертый дʼАртаньян объявится. Или думаешь о том, когда Катька из параллельной группы обратит на тебя внимание, а взор уже остывает, напоровшись на «Двадцать лет спустя». Терзаешься сомнениями, не подловит ли тебя Хомка на списании какой-нибудь компьютерной приблуды, вполне еще рабочей — на тебе, «Неуловимый Хабба Хэн» Макса Фрая тут же успокаивает…

Общение с собственным подсознанием методом надписей на заборах и граффити показалось мне совсем уж нереальной затеей. Ибо всем хорошо известно, что выбор посланий вообще и слов в частности там невелик. Поэтому уже через пару минут я пришел к выводу, что произошедшая случайность внимания не заслуживает и знаком свыше являться не может.

Как вариант, можно было бы просто выкинуть из головы всю эту кутерьму и отвлечься на что-то другое. Иногда я так делал, когда нужно было выбрать подарок на день рождения — а выбор этот не был очевиден. Переставал думать о выборе на пару дней, а потом неожиданно, сам по себе в мозгу всплывал вариант подарка. Причем оказывалось, что этим вариантом были довольны все, а в особенности — именинник.

Вот только перестать думать о том, что терзало, не мог. Это было выше изрядно поубавившихся сил, предмет волнений слишком много для меня значил. И пусть откуда-то с незримых глубин подсознание слабенько сигнализировало, что все будет хорошо, я запретил себе удовольствоваться столь расплывчатой и сомнительной информацией. Я жаждал убедиться в собственной нормальности. Очень уж не хотелось оказаться в салатной пижаме не по размеру в одной из палат психиатрического диспансера.

— А шансов у вас, батенька, вагон и тележка… вместо того чтобы пойти к профессионалу, ты ездишь по городу и пялишься на заборы да рекламные плакаты, — я бурчал, обгоняя белую «Калину».

О ситуации, из достоверных сведений, можно было сказать только одно — все началось после пьянки в пятницу, «У Рыцаря». Точнее, после того жуткого похмелья, которое я испытал — вот уж действительно и врагу не пожелаешь. Сначала ключи объявили мне звуковую забастовку. Потом озарение при ремонте Светкиного компьютера. Затем эта девчонка в маршрутке. Шеф в лифте… да много всякого уже набралось…

И что, все эти события — последствие рядовой пьянки, слегка сдобренной «Шизой»? И что мне теперь — совсем пить бросать? Я резко ударил по тормозам. Благо сзади никто не ехал, иначе не избежать аварии. На площади 5-го Донского корпуса, на каменной плите постамента, под барельефом с лицами героев Великой Отечественной войны мелом была сделана неровная надпись — «Не бухай». Вот так, просто и понятно. Ты спросил — тебе ответили. Желаете еще спросить что-нибудь?

Я осторожно тронулся с места. И начал подозревать, что не только с места тронулся. Головой все-таки, похоже, тоже. Мокрая от пота спина подалась вперед, до отказа натянув ремень безопасности. Это я сделал, наверное, для того, чтобы расшалившиеся мурашки ссыпались по спине и перестали дистанционно управлять шевелением волос на голове.

«Одно дело, когда ты Наполеон, — рассуждал я, смирившись. — Ну, или тебе инопланетяне шлют очень важную информацию посредством желтой прессы. Или ты вообще мессия, второе пришествие. Тогда это по крайней мере романтично и красиво. Возвышенно и очень полезно для собственной самооценки.

Другое дело, когда ты шастаешь по городу и принимаешь за откровения всякий бред, написанный на стенах. Это ж до чего может дойти? Это ж я как-нибудь задам вопрос — а вопрос, надо заметить, довольно популярный, типа «Куды бечь?». И на тебе, вот оно, на заборе, точный посыл. С адресом и, можно сказать, с индексом. То ли с мужским, то ли с женским. Тут как повезет. Я поежился и откинулся назад на сиденье, придавив пару-тройку неугомонных мурашек. Чтобы меня заборы посылали — такого еще не было.

Посещали ли кого-нибудь подобные мысли — гадать по настенным граффити? Конечно, всякие надписи были на заборах всегда — и в эпоху коллективизации, и в лихие девяностые. Может быть, и в эпоху Петра Первого где-нибудь да попадалось что-то вроде «Изяславлъ — баламошка*» (*дурачекъ, полоумный зряшный); «Машка — плеха*» (*женщина легкого поведения); «Баринъ — мордофиля*» (*чванливый дуракъ). Просто никто и никогда не воспринимал их как прямое руководство к действию. Вот мне теперь, похоже, придется.

Помотав головой, скрепя сердце, решил — пока рано. Раз — совпадение. Два раза — сильное совпадение. Но не приговор.

Я развернул машину и поехал домой. Настроение не то чтобы улучшилось, но заметно разрядилось. Возможно, просто сказывалась дневная усталость. Возможно, в организме сработали какие-то невидимые предохранители, решившие, что нагонять напряженность достаточно.

Поэтому на растяжку с рекламой какого-то медицинского учреждения я особого внимания не обратил. Но имя профессора, ведущего консультационный прием, запомнилось — Борис Сахаров. И еще там была фраза, что Сахаров — гуру медицины…

И тут меня осенило: надо ехать к Гуру. К Вовке Гурину!

Погоняло закрепилось за Володькой в студенческие годы. Поистине энциклопедическая эрудиция и великолепная память на фоне мощного интеллекта и довольно стойких жизненных позиций выделяли его из общей массы бестолковой молодежи, которая с неутомимым энтузиазмом дралась, напивалась, предохранялась и накануне экзаменов звала Халяву. В принципе, если уж разобраться досконально, все различие было исключительно в последнем пункте.

Володька не нуждался в халяве. Он никогда не пользовался шпаргалками и уж тем более не искал способа дать взятку преподавателю.

Однажды, еще в самом начале учебы, он подрался. С пьяным пятикурсником. И побил его. То ли здоровенный пятикурсник был сильно пьян, то ли щуплый очкарик Володька действительно что-то знал в единоборствах, но эта его единственная за все студенческие годы драка вошла в анналы общежития на Турмалиновской как торжество юного «духа» над потасканным «староучащимся».

Гуру с первого курса дружил с одной девушкой, Женей. Женя была тихой красавицей, темноволосой и такой же высокой, как и Володька. На ее губах всегда уютно располагалась легкая, будто прикосновение воздушного молочного коктейля к губам, располагающая улыбка. После четвертого курса они поженились, а через полгода после окончания универа у них родилась двойня. Как любил, подобно Новосельцеву из «Служебного романа», повторять Володька, «девочка и… девочка».

Еще через три года без всякой аспирантуры он защитил кандидатскую, работая в какой-то странной конторе — не то правительственной, не то секретной. Попал туда Вовка на третьем курсе и особо о своей работе не распространялся. Но после того как он приехал забирать Женьку из роддома на новеньком темно-синем «Пассате» и подарил ей ключи от новой трешки в шикарной новостройке у Переходного моста («по комнате за каждую малышку, одну тебе, а я буду жить на кухне»), стало ясно, что именно в таких конторах работа превращается в праздник.

Я почувствовал, что мне просто органически необходимо повстречаться с бывшим одногруппником и хорошим другом. Ведь кто как не Гуру сможет дать ответы на интересующие меня вопросы. И вообще, о чем я думал раньше? Бегом к Володьке!

Позвонив из машины Вовке и предупредив о приезде, я довольно быстро доехал до симпатичной высотки, где и обитало все его семейство. Жены с детьми дома сейчас не было — заботливый папашка накануне отправил их в Кисловодск. Женька в последнее время жаловалась на гастрит, вот Володька и организовал для нее эту трехнедельную путевку.

Жило дружное семейство на самой верхотуре — аж на 17 этаже, откуда открывался просто неописуемый вид на Дон, расстояние до которого было примерно километра полтора.

Захлопнув за собой дверь, я скинул туфли и заскользил по ламинату в сторону кухни. Оттуда гремела посуда, хлопали дверцы и звучала приглушенная музыка. Володька старательно варил кофе, и, судя по всему, настроение у него было просто превосходное — он что-то невнятно мурлыкал над джезвой, причем песня его явно отличалась от звуков включенного радио, и даже слегка раскачивался в такт чему-то. У меня возникла мысль, что этот танец туловища своим происхождением был обязан какой-то третьей мелодии, услышать которую никому, похоже, не суждено никогда.

Когда Гуру обернулся, стало ясно — моя надежда в хлам пьяна. Об этом говорили блаженная улыбка на небритой физиономии, а также кухонный фартук, повязанный на боку. Надкушенный бутерброд с ветчиной в нагрудном кармане завершал приговор, который был окончательным. Ветчина с него свешивалась в сторону окружающих и вот-вот готова была сказать свое веское «шлеп». На это, судя по взгляду охотника на колбасы, очень сильно надеялся кот Джеральдино, сидевший в окружении собственного хвоста на почтительном расстоянии от своего далеко не трезвого хозяина.

Что они все, сговорились, что ли? У меня, что ли, все друзья — алкоголики? Или это испытание судьбы такое — натыкали мне разнообразных препятствий, а теперь сверху смотрят, ставки делают, болеют. Злые они все… вот только уходить из этого террариума под названием Жизнь некуда…

ГЛАВА 20,

в которой за простую оплошность взимается максимальная плата

Вот случилось где-то что-то, ой-ой-ой-ой-ой!

Кто-то с кем-то сделал что-то, ай-яй-яй-яй-яй!

Из м/ф «КОАПП» (1984)

Презентация, назначенная на сегодняшний вторник, 14.00, срывалась. Пунцовая Ира нервно щелкала по клавиатуре ноутбука — но уже понимала, что все это без толку. Нужная информация осталась на домашнем компьютере. Растяпа! Как можно было так глупо сесть в лужу! Вчера вечером она просто забыла перенести ее на ноутбук, и теперь все пропало. Вот же дура, ведь времени было море, неужели нельзя было увидеть, что здесь только черновой вариант…

Колосов общался с заказчиком, время от времени поглядывая на нее. Ирка была в панике. Все пропало, все пропало! Он ведь спросил у нее перед началом — все ли в порядке? А она, как дура, улыбалась начальнику и со скаутским задором говорила, что «Все замечательно! Увидите — сами в восторге будете!». Сейчас он в диком восторге ее уволит, и поделом… такую дуру… И такое резюме даст, что ей потом будет очень сложно найти какую-нибудь приличную работу.

Шеф видел предыдущий вариант презентации на прошлой неделе и в целом утвердил его. Указав на два места, которые необходимо было изменить. И еще один весьма важный момент. Презентация рекламы новой парфюмерной линии содержала существенную, недопустимую ошибку. Неправильно было написано название бренда. Конечно же, вины Иры в частности и рекламщиков вообще в этом не было — простая опечатка в исходных данных, которые предоставил сам заказчик. Как выяснилось позже, в недоразумении была виновата неопытная секретарша, которую заказчик использовал исключительно в немашинописных целях.

Ира легко исправила все недочеты дома. Работать с 24-дюймовым монитором Толика было гораздо удобнее, чем с небольшим ноутбуком. Тем более если дело касается зрительного восприятия. Когда она закончила работу, позвонила подружка, и переписать новую версию презентации на свой компьютер Ира забыла. А теперь боги покарали ее за невнимательность и несобранность.

Можно было бы, конечно, чтобы кто-нибудь начал вести презентацию по старым материалам, а Ирка пока бы мотнулась домой и переписала последнюю версию. Но начинать в ее отсутствие было просто некому — здесь были только она и шеф. Должна была быть Люся Львовна, глава рекламного отдела, но с ней случился приступ почечной колики, и ее увезли на скорой. Больше никто об этом проекте ничего толкового рассказать бы не смог…

Устав оттягивать момент расплаты, потупив глаза, Ира наконец-таки подошла к шефу и на ухо объяснила ему свой конфуз. Колосов строго взглянул на нее, и Ирка вся сжалась, внутренне ожидая чего угодно. Ей было невдомек, что Александр Иванович откровенно наслаждается ее беспомощностью и чувством вины. Как не знала она и того, что заказчик, директор ростовского филиала крупной московской фирмы — его старый приятель, и презентацию вполне можно было безболезненно перенести вообще хоть на конец месяца.

Пошептавшись с заказчиком, Колосов остался доволен, но все же сохранил озабоченное выражение лица специально для Ирины. Для него все складывалось очень неплохо. Во-первых, просмотр был перенесен на 5 часов вечера. Сегодня ожидался приезд главы основного офиса из Москвы, и он, точнее, она — Алла Витальевна, с удовольствием поприсутствует на презентации. И если их продукт понравится, это неплохой шанс влиться в столичный рынок.

Во-вторых, ему нравилась эта двадцатитрехлетняя девчонка, и забавлял тот факт, что она чувствовала себя перед ним виноватой и… обязанной?

Колосов вернулся к Ирине, взял под локоть и потащил на улицу.

— Где готовый вариант?

— Дома, тут не очень далеко, на площади Пасечников…

— Поехали, заодно просмотрю его перед презентацией.

У дома они были через четверть часа. Шеф вышел из своего «Брабуса» первым, подал руку Ире и дал ценные инструкции водителю. Через минуту они зашли в квартиру. Ира не могла справиться с нервным напряжением и, когда клала ключи на подоконник рядом с дверью, выронила ноутбук.

— У нас два часа, можно так не нервничать и не бить электронику. В доме спиртное есть?

Ира вопросительно глянула на шефа.

— Желательно что-нибудь не сильно крепкое. Мне не нравится твоя нервозность. В таком состоянии ты не продуктивна.

Он оглядел гостиную, с удивлением заметив дорогие старинные часы среди обычной типовой мебели. Ира открыла шкафчик, исполняющий обязанности бара. Колосов осмотрел содержимое и хмыкнул. Да, такое он давно уже не пил. В основном отечественные и недорогие напитки. Исключением был «Бейлиз» и виски «Ред Лейбл», купленные в дьюти-фри в Турции этим летом и оставленные на Новый год. Но и это было не то. Когда он практически готов был налить расстроенной Ирине коньяку, в глубине бара нашлась початая бутылочка неплохого португальского портвейна.

«Самое оно», — отметил про себя Александр, вспомнив давний разговор с одним медиком. Этот медик характеризовал портвейн или обычное крепленое вино как самое действенное зелье, если необходимо соблазнить девушку. Не такой крепкий, как водка или коньяк, напиток не превратит ее в бесчувственное существо. Но полностью раскрепостит в сексуальном плане.

Он достал два бокала и в один почти до краев налил темную жидкость. Пахло приятно, но Колосов не любил вина ни в каком виде, предпочитая более крепкие напитки. Себе он плеснул армянского коньяка и протянул бокал Ирине. Та, уже включившая компьютер, лихорадочно искала в сумке флешку, чтобы переписать нужную информацию. Вино она выпила, словно воду, и довольно быстро захмелела. Сказывались нервное напряжение и пропущенный обед. Колосов налил еще, и тут его внимание привлек выползший из спальни сонный Джин.

— Какой замечательный зверь, — произнес он, поставив свой бокал на компьютерный столик и взяв котенка на руки. Животных Александр Иванович не любил, но знал, что к ним неровно дышат почти все представительницы прекрасного пола. Джин неуверенно мяукнул в руках незнакомого человека, требуя свободы и неприкосновенности.

— Это Джин, кот моего парня, — двусмысленность обстановки и некоторая приватность несколько настораживала Иру. Шеф отметил для себя: имя парня названо не было, это хороший знак. Кроме того, девушка не замужем, а всякие бойфренды в счет не идут. Однако она вспомнила о существовании третьего, а это значит, что надо усиливать позиции.

— Скажи: «Я не кот парня. Я — кот сам по себе!» — просюсюкал он коту, погладил и отпустил животное, снова подходя к бару.

— Давай, показывай, — кивнул Колосов на компьютер, подливая Ирине вина, а сам усмехнулся двусмысленности фразы, точнее, ее сексуальной составляющей. Приказной тон в интимных отношениях ему нравился.

Презентация была сделана на совесть. Продуманы слоганы. Со вкусом, броско, но не кичливо оформлен товарный знак. Для рекламного клипа был написан блестящий сценарий, идеально дополнявшийся нарисованным Ириной комиксом. Двухмесячная работа, выполненная с душой. Для Иры это была в большей степени собственная презентация — первый крупный самостоятельный проект в фирме Колосова.

Сделав в одном месте толковое замечание, шеф вернул девушку в виноватое состояние, но тут же похвалил ее за креативность в исправлении замеченного на прошлом просмотре ляпа. Прогнав всю презентацию еще раз, Александр попросил Иру сделать кофе. Сам же, испросив разрешение, скользнул в ванную помыть после котенка руки. Включив свет, он с удивлением воззрился на джакузи, которое было здесь совсем не к месту. Впрочем, как и те часы. Такое же джакузи стояло в его городской квартире и влетело ему в копеечку. Но здесь? Хотя их, простых российских тружеников, разве поймешь? Он хмыкнул, открывая кран с горячей водой.

Ирина была полностью выбита из колеи. Собственное положение казалось неясным — ее то хвалили, то показывали ошибки. Сам шеф, как мужчина, ей нравился. Он был высоким — на полголовы выше ее, и в свои сорок выглядел замечательно. Подтянутый и ухоженный, внимательный и… добрый? Да, наверное, так. Она вспомнила начальника на предыдущем месте работы — крикливого потного психа, жутко высокомерного и абсолютно без чувства юмора.

Колосов зашел на кухню и резюмировал сегодняшние события:

— Ну что же, мне нравится то, как ты работаешь. И, поскольку Людмила Львовна пока не работоспособна, у меня есть хорошая кандидатура для ее замещения. Единственное, нужно как-то более внимательно относиться к своей работе и не делать в ней досадных оплошностей. Ты же не будешь больше делать ошибки?.. Ты ведь все… сделаешь… правильно?

Ирина стояла к нему спиной, только что закончив разливать кофе в чашки, но повернуться не успела. Последние слова Александр прошептал ей на ухо, подойдя сзади, левая рука его легла ей на живот, а правая, еще теплая после мытья, скользнула под короткую юбку, оттянув трусики — она была без колготок…

Девушка опешила. Если бы ее шлепнули по заду или сделали еще какой-нибудь неуклюжий шаг сексуальной направленности, она рефлекторно бы это прервала. Но это был не шаг — это был огромный прыжок, быстрый и неожиданный бросок матерого, сильного хищника. Голова после выпитого не очень быстро реагировала на любые события, а таких она вовсе не ожидала. Ощущение вины перед директором за свою оплошность и маячивший призрак бесславного увольнения вряд ли были сильнее чувств к Толику. Даже в состоянии опьянения. Все решили умелые пальцы Колосова, окончательно задурившие голову (и не только голову) и успешно завершившие наступление, стремительное и победоносное.

Звякнула пряжка ремня на брюках Александра Ивановича. Ира развернулась и, став на колени, потянула расстегнутые брюки шефа вместе с трусами вниз, когда в дверь постучали…

ГЛАВА 21,

в которой кое-что проясняется, но героем опять недовольны аптекарши

По сути, задача их сводилась к анализу кривой относительного познания в области ее асимптотического приближения к абсолютной истине.

Братья Стругацкие,

«Понедельник начинается в субботу»

Это хорошо, что друг был дома. У него был предпоследний день отпуска, а в рабочие дни его не то что днем — бывало, и глубокими ночами семья не видела. А таким, как сегодня, семья своего главу не видела никогда. И это очень хорошо, что они уехали на курорт.

Гуру был действительно сильно пьян. Такого никогда раньше не наблюдал за ним — нет, конечно, он мог выпить по случаю, но чтобы вот так, до положения риз? Для этого должна была быть существенная причина.

Путаясь в словах и фартуке, Володька все же объяснил — у Андрея, соседа снизу, родился сын. А Вовка, неоднократно доставлявший семье соседа неудобства в виде случайных протечек и постоянно носящегося по их потолку неугомонного табуна, состоящего из двух симпатичных лошадок-близнецов, просто не нашел морального права отказать ущемляемой стороне по столь замечательному поводу. Вес соседа и его способность поглощать спиртное в несколько раз превосходили соответствующие характеристики вечно стройного, если не сказать — болезненно худого, малопьющего Володьки, поэтому все так печально для Гуру и закончилось.

В настоящий момент он как раз пытался выправить свое состояние с помощью кофе. Я его отговорил, так как стрелять из рогатки по взрослому мастодонту, а именно таким мне представлялась степень его опьянения — бесполезная грата времени.

— Жаль, — сказал я тоном человека, разбежавшегося и прыгнувшего, несмотря на убранный уже трап, в направлении борта отходящего судна. — У меня были на тебя определенные планы, — я договаривал, мысленно опускаясь в неуютные воды между пристанью и бортом.

Видимо, траурность тона была настолько кричаще-трагичной, что проняла даже осоловевшего друга.

— Что, все… настолько… се… ик… езно? — он неопределенно пошевелил пальцами. Кроме того, Гуру, выражая озабоченность, попытался нахмурить брови, но у него никак не получалось: нижняя часть лица постоянно норовила расплыться в улыбке. Он ее даже прикрыл рукой, дабы не смущать меня своей пьяной легкомысленностью, и громко прокашлялся, чтобы сбросить дурацкое алкогольное наваждение. И из-за нескоординированных манипуляций чуть не уронил на пол собственные очки, которые вовремя застряли в фартуке.

— Так, есть один способ… тем более я давно собирался его пор… верить… Вот заодно я и поэкспе… ир… ментирую, — он, шатаясь и все-таки уронив, к стремительному удовольствию Джеральдино, припасенную ветчину из кармана, ушел в комнату, откуда тут же донесся его приглушенный возглас:

— Прсмотри пока за кофе, пжалста! — было ощущение, что он забрался в платяной шкаф и вещает оттуда. Через какое-то время, двигаясь, будто бы по невидимой для обычных людей линии-синусоиде, Володька вышел из закромов квартиры.

— Я думал, что ты гардеробчик пошел сменить, — снимая с конфорки созревшую джезву, я кивнул на фартук, болтавшийся по-прежнему сбоку.

— А, это… не знаю, зачем я его напецил, — он с минуту рассматривал на себе радостных желтых зайчиков, честно пытаясь вспомнить. — Я за этим вот ходил, — он предъявил небольшой пузырек из коричневого стекла с китайскими иероглифами.

— Друзья пдарили. Говорят, любое опьянение за пол… саса снимает. Правда, ударом по печени, но еще не известно, что по ней стучит сильнее — алкоголь или лекавр… ства, его выводящие…

Он залпом выпил весь пузырек и скривил физиономию, будто бы собираясь разрыдаться, в отвращении яростно замотав кулаком. Видимо, помогал жидкости упасть и не вернуться. Я подал ему кружку с водой, Володька запил, не переставая корчиться, потом выдохнул:

— Гадость… какая… бр-р-р… эта ваша разливная, — тут Володька всмотрелся в этикетку китайского пойла и закончил фразу прочтением английского названия пузырька: — Мя-Са!

Он снял фартук жены, и мы, разлив кофе в яркие чашечки с какими-то мультяшными героями, отправились в гостиную размерами под стать кухне. Меня восхищал простор новостроек, в таких домах хочется жить!

Обе чашки были у меня в руках, потому что Володьке сейчас я не доверил бы и его любимого кота, хотя близняшки давно натренировали домашнего зверя и подготовили ко всяким экстремальным испытаниям. Впрочем, Джеральдино, давно отпраздновавший свою удачную охоту на колбасей где-нибудь в уютном уголочке, наверняка уже и в ус не дул. Старательно вылизывал этот ус вместе с еще какой-нибудь не самой близкой частью своего большого пушистого организма.

Гуру попросил у меня двадцатиминутный тайм-аут, пока не начнет действовать снадобье. За это время я пересказал ему все не очень важное, а именно: поход к «Рыцарю», аварию и то, что услышал от Слона.

К концу моей истории Гуру приободрился, с его глаз сошла пелена, и он казался вполне трезвым.

Взглянув на часы и прислушавшись к собственным ощущениям, Володька удовлетворенно покачал головой, поджав губу и приподняв бровь. Как бы давая понять, что совершенно трезв, хоть и не очень-то верил в победу китайского чуда над русским проклятьем.

Он отлучился в спальню дочерей и вернулся оттуда со стопкой бумаги и цветными карандашами.

— А теперь поговорим о главном, — Гуру с сочувствием смотрел на меня, всем своим видом давая понять, что любые мои проблемы будут разрешены, обличены и расстреляны на этом самом месте. Суд, если и будет, то очень скорым и предвзятым. Но жутко справедливым!

Я рассказал ему обо всех последних странностях, которые вытворяли мои органы чувств в недавнее время. Он постоянно что-то писал, кривившись, и, когда я закончил, попросил сделать перерыв в общении. То ли алкоголь, то ли китайское снадобье, ударяя по печени, промахнулись и подранили желудок, и Гуру попросил меня сходить за лекарством в аптеку, пока он поразмышляет над услышанным.

Аптека была недалеко, поэтому я пошел пешком, припоминая, все ли рассказал товарищу или что-то запамятовал. Судя по всему, у Гуру были какие-то здравые рассуждения, но делиться он ими пока не спешил.

Выудив из внутреннего кармана сотовый, набрал Ирину, намереваясь предупредить ее, что задержусь сегодня немного. Она не ответила мне, и я, решив, что назначенная на сегодня презентация сейчас в самом разгаре, отправил ей смс-ку.

Войдя в аптеку, я настолько увлекся отгадыванием — что же на самом деле умного расскажет мне Гуру по поводу всех этих странностей — что даже не заметил некоторой несуразности в своем поведении. Несуразность эта со стороны выглядела примерно так: парень, скрестивший руки на груди, с вызовом взирал на дородную аптекаршу, как бы обращаясь к ней с невысказанным вопросом, изначально адресованным Володьке. Румяная тетенька, стоявшая в точно такой же, как и я, позе, зеркально отображала выражение моего лица. Правда, она к нему добавила еще и нетерпение человека, находящегося при исполнении служебных обязанностей.

Вот так и стояли мы с минуту, слегка покачивая головами, как бы соглашаясь друг с другом. Думаю, продлись это немое откровение еще хотя бы мгновенье, тетенька хладнокровно начала бы набирать номер скорой психиатрической помощи.

Я всполошился первым, вернувшись на грешную Землю из ментального мира, и подал накарябанное Вовкой на листке с детскими каракулями название лекарства. Хмыкнув, аптекарша величественно уплыла в подсобку, словно шестипалубный круизный лайнер. Не хватало лишь прощального гудка.

Впрочем, уплыла она не в кругосветку и вскоре вернулась с флаконом «Альмагеля», спросив голосом того самого прощального гудка:

— Что еще? — тон ее, непреклонный, словно смертный приговор, был обращен ко мне, как к человеку, который сегодня, в одиночку, пренепременно сделает аптеке дневную выручку.

— Больше… все, — растерянно сказал я, разводя руками и отчего-то краснея.

— Вы уверены? — она определенно имела в виду странность недавней паузы и, скорее всего, намекала на какие-нибудь препараты, стимулирующие мозговую деятельность.

Я как-то растерянно затряс головой, почему-то выражая свое согласие по-болгарски — махая головой влево-вправо вместо обычных, положенных по смыслу стандартных кивков вверх-вниз, расплатился и зачем-то пискнул на выходе:

— До свидания…

— Да поменьше бы вас таких, — молча ответила она мне и улыбнулась, как здоровый врач многообещающему больному, на примере хвори которого он будет защищать кандидатскую диссертацию.

По приходу мне пришлось сварить еще кофе, и я, кстати вспомнив, рассказал Гуру о гаданиях на заборах. Он хмыкнул, похлопав меня по плечу с фамильярностью старого семейного врача, но, услышав фамилию Сахарова, проткнул воздух указательным пальцем и утвердительно кивнул, направившись к огромному — я бы сказал, двуспальному — компьютерному столу.

Включив компьютер, он моментально нашел в Интернете ссылки на Бориса Сахарова и скачал его книгу с многообещающим названием «Открытие третьего глаза». Книга была небольшой, и мы быстренько, за какие-нибудь час-полтора, прямо с экрана с ней ознакомились.

Не сказать, что в десятку, но книга все же была в тему. Некоторые моменты меня даже вдохновляли, заставляя перевернуть старый анекдот про феномена и мудозвона в одном лице обратной стороной, более лестной для меня. Приведу некоторые выдержки оттуда:

«Еще Ламброзо, ученый с мировым именем, посредством гипноза вызывал у слепого способность чувствовать запах пальцами ног, вкус коленями, читать внешней поверхностью ушной раковины…»

«Я пришел в совершенный восторг: это был уже вовсе не обман чувств, не галлюцинация, а настоящее восприятие, самое что ни на есть подлинное «яснообоняние» или «дальнообоняние…»

Книга, хотя и изобиловала множеством разных восточных терминов, написанная европейцем, не убивала насмерть, была довольно понятной для неискушенного читателя:

«Так как этот «глаз» стоит вне действия пространства и времени, сфера его действия также лежит вне трех измерений пространства, т. е. по крайней мере в четвертом измерении. Поэтому он должен быть неограничен временем или, по выражению древних йогинов, «Трикаладжна», что значит «знающий три времени» — прошлое, настоящее и будущее, или всеведущий…»

А особенно внимание привлекли следующие моменты: «Естественно, возникает предположение, что эти видения являются галлюцинацией. Но разве действительность — грубая материальность, разве действительность — только то, что воспринимается ограниченными пятью чувствами? Если… рамки восприятия наших чувств могут расшириться до неопределенной степени, где тогда граница и критерий «истинно воспринимаемого»? Наша западная психология чувствует себя растерянной перед этими «нереальными», и все же воспринимаемыми вещами, а наша школярская, едва вышедшая из пеленок наука более чем склонна отнести такие причудливые явления в ничего не говорящую и противоречивую рубрику «галлюцинации».

Кроме того, я немного подправил эрудированность, узнав, что такое «поза майтрейи» — это сидение на стуле! Мы еще порыскали по Интернету, почитали про синестезию, про «Шизу». К этому времени на улице уже стемнело, выполз откуда-то Джеральдино, принялся обхаживать меня в буквальном смысле — он терся о мои ноги, описывая между ними восьмерку, и при этом довольно громко мурлыкал. За все время Гуру не высказал ни одного замечания, он, как губка, впитывал всю информацию, лишь изредка начиная неожиданно «да-да-дакать», удовлетворенно потирая руки — делал он это в самых неожиданных и неоднозначных местах.

Я был заинтригован, но все же старался сдерживать любопытство, пытаясь выглядеть хладнокровно. Не уверен, что у меня это получалось. Несмотря на общий благоприятный прогноз, мне хотелось бы конкретики, не простого осознания того, что пора пойти и порадовать своего окулиста, небрежно заявив ему, что у меня открылся третий глаз…

ГЛАВА 22

Про Свина

Торговец наркотиками — самая презренная тварь на свете.

Джеймс Хедли Чейз, «Гроб из Гонконга»

Свин обитал в трехэтажном доме желтого кирпича с готическими башенками по углам. В двух башенках находились лестницы, две другие использовались как огромные кладовые. Зимой и в тех, и в других было холодно, потому что стены башенок толщиной в полкирпича тепло не держали. Когда выявился этот изъян нового дома, прораба утопили в пруду неподалеку, даже не став выслушивать его оправдания, что это сам Свин приказал делать такую кладку, мол, «нечего меня разводить на удорожание проекта».

Постоянно живущей в доме прислуги не было. Дом убирали пару раз в неделю и готовили еду две великовозрастные девицы-сестрицы, живущие по соседству. Страшные, как голод, но заботливые, как мама, тетки вполне устраивали Свина. Им, единственным из обслуги, бывало, перепадали подарки к Новому году и на 8 Марта.

Еще было несколько узких специалистов из приходящих не так часто — садовник, чистильщик бассейна и кинолог. Дело в том, что огромная московская сторожевая, жившая во дворе, буквально через пару-тройку месяцев выходила из строя — забивалась в будку и сутками не ела. Причина такого поведения пса была непонятна, одни говорили, что это — собачья депрессия из-за недостатка общения. Другие считали, будто дом стоит в плохом месте, и собака от этого болеет. Хотя, скорее всего, правы были первые — сам Свин постоянно путал и перевирал имя собственной собаки, да и регулярно меняющаяся охрана не успевала подружиться с косматым чудовищем — его просто выпускали на ночь, а утром загоняли обратно с помощью еды.

Свину жалко было пускать в расход породистого, но явно психически нездорового пса, вес которого достигал центнера, и хозяин безропотно оплачивал специалиста, который приводил собаку за пару дней в нормальное состояние — до следующего витка депрессии.

В небольшой сторожке у ворот постоянно находилась пара братков, там же стояли мониторы, на которых выводилась информация с камер наблюдения. Камеры были натыканы только по периметру земельного участка, и еще две у входов в дом, внутри здания наблюдение не велось.

Отсутствие любовниц или простых проституток подручные Свина списывали на обычную импотенцию, хотя бытовала и версия, что Свин в свое время перенес сложную травму, которая и повредила его основание. В пользу этого говорило то, что Свин всегда огрызался на подобные вопросы о даме сердца, почему-то отвечая: «А ты что, уролог?»

Хотя, с другой стороны, Свин иногда уезжал без сопровождения и охраны, и где он куролесил в это время, одному… чуть не сказал, богу — прости, Господи… одному черту было известно. Так что слухи о его мужской смерти могли оказаться несколько преждевременными.

Этим днем Свин сидел на втором этаже у зажженного камина и смотрел мультики «Том и Джерри» Он смеялся над проделками ушлого мыша и потягивал газированный виски со льдом. Не виски с содовой — а именно газированный в сифоне виски. Физическое напряжение двух последних дней сильно утомило его, с детства не любил мускульных усилий — именно из-за этого и полнел. Ел он часто и вкусно, но немного. Вот только образ жизни, который вел, не давал возможности справиться даже с этим количеством калорий.

Полгода назад, когда он занял место Зулы, пропала необходимость нервничать и суетиться, теперь он был боссом, а босс должен быть спокоен. Таким он и был — вплоть до недавнего времени. До пятницы тринадцатого.

Сейчас он вспоминал тот день. Свин не был суеверным, и число 13 его никогда не пугало. И номер его машины — «666» — совершенно не был связан ни с чертом, ни с библейским антихристом. Это была дата его рождения. Шестьдесят шестое июня. Шучу, шестое июня шестьдесят шестого года. То есть, в идеале, ему нужны были не 3, а 4 шестерки на номере, так как июнь — шестой месяц года.

Днем в пятницу Борис Михайлович, неторопливо смакуя и абсолютно ни о чем не думая, пережевывал тигровые креветки. И с удивлением заметил, что тихая классическая музыка, фоном звучащая в «Кармине», его совершенно не раздражает. Странно — ему никогда не нравилась классика, а эта мелодия — ничего так. Пойдет. Надо будет узнать, какой Шекспир ее написал.

Вибрирование «Vertu» на кипельно белой скатерти, а затем и «кря-кря», обозначающее, что звонит кто-то из малозначимых для него людей, разрушило идиллию первым же кряком, и настроение сразу испортилось.

Все, кто звонил по этому номеру, знали, что в обеденное время Бориса Михайловича лучше не беспокоить. Он мог бы не отвечать на звонок. Мог бы, откинув крышку пальцами, испачканными жирными морепродуктами, даже не интересуясь, кто звонит, послать несостоявшегося собеседника так замысловато, что тот растерянно пробормотал бы «Спасибо» и униженно отключился.

Но сейчас какое-то смутное беспокойство и предчувствие нешуточных неприятностей заставило его, наскоро обтерев пальцы салфеткой, поднести телефон к правому уху, почему-то более лопоухому, чем левое.

— Борис Михайлович… Извините за беспокойство… Это дядя Алексея… Лешича… Еще раз извините — я тут кое-что в его вещах обнаружил… после похорон не прикасался, а тут вот… нашел. Думаю, вас это заинтересует…

— Что? — горячий пот Бориса Михайловича после виски и содержательного ужина начал активно разбавляться ледяным потом сиюсекундного происхождения.

— Это не телефонный разговор… — голос на том конце продиктовал адрес. Борис Михайлович отключился и с размаху вонзил вилку в оставшуюся на тарелке одинокую креветку, спрятавшуюся в листе изумрудного салата. Тарелка раскололась, и нежный соус карри с орешками кешью замарал безупречную поверхность стола, быстро впитываясь в скатерть…

После этого он отпустил охрану и поехал по указанному адресу. Борис Михайлович подъехал к перекрестку поздновато, чтобы проскочить на желтый, и пришлось немного отъехать назад, чтобы не мешать перпендикулярному движению. Забыв, что включена задняя передача, и вместо того, чтобы рвануть на перекресток за секунду до того, как загорится зеленый, он поехал назад.

Опьянение и неожиданность происходящего просто не дали возможности вовремя среагировать, и лысый толстяк изрядно помял своим танком стоящую сзади машину. Но все то, что произошло после, в голове у Свина не укладывалось. Ну что ж, этот щенок заплатит за все…

Мало того что пришлось башлять и этим дэпээсникам, и врачу на медицинском освидетельствовании — а подобные расходы всегда бесили экономного и бережливого Свина — так еще и тот капитан-ментенок (или понтенок?) оказался никаким не сыном городского главмента… главпонта!.. а всего лишь его однофамильцем. Ну ничего, и до него очередь дойдет. Но сначала — щенок на «Хендае».

Он поежился, заново переживая унижение, которому подверг его этот козел. Сердце неожиданно скакнуло куда-то в сторону и забилось, будто сильно брошенный баскетбольный мяч о борта корзины: «А вдруг это наезд? Слишком уж он уверенно себя вел. Слишком уж смело для обычного фраера. А вдруг он что-то знает о том… проколе? Да нет, скорее всего, просто какой-то приблатненный, отсидел на малолетке, вот и бычится».

Свин достал из кармана нож-бабочку, молниеносным движением разложил его и тут же, не спеша, спрятал лезвие. «Странно — всегда ношу его с собой, а тогда забыл, — этот факт тоже сильно нервировал толстяка. — Я б этого сосунка побрил… На всю оставшуюся двухминутную жизнь побрил бы!»

Затрещала рация, и Свин вернулся в настоящее. «В любом случае, — подумал он, — наказание этот горе-водитель «Хендая» определил себе максимальное — его сначала попугают, а потом накажут по-взрослому. На этой же неделе». Борис Михайлович не любил откладывать то, что вызывало зуд. А с тем делом, до которого он не доехал из-за аварии, надо бы покончить как можно скорее. Желательно сегодня. Тьфу, непруха — ну почему все возможные и невозможные неприятности поперли одновременно?

Опять затрещала и пискнула вызовом рация, лежавшая на низком стеклянном столике у бутылки восемнадцатилетнего «Чиваса», и голос охранника прохрипел, купаясь в радиопомехах:

— Борис Михалыч, привезли Аркашу. Заводить?

— Давай его сюда, — Свин поставил к сифону стакан, в котором виски заканчивалось быстрее, чем таял лед. Он прошел к небольшому бюро напротив камина и достал оттуда пухлый конверт старого советского образца — ширина которого совпадала с шириной денежных купюр.

Охранник зашел вместе с худым небритым мужчиной, которого явно хумарило — он трясся мелкой дрожью и время от времени вытягивал голову или какую-нибудь из конечностей.

Свин вернулся к своему креслу и спросил, не оборачиваясь:

— Сколько ты торчишь мне денег?

— А… восемь… А… я отдам завтра, я всегда отдавал. А… сейчас просто работы нет…

— Вот только не надо меня лечить, — Свин поморщился, ибо слова Аркаши были чистой ложью. Эти деньги он должен был уже в течении полугода.

— Тебе ведь в день нужно гораздо больше, чем ты можешь украсть, — знаток и практически законодатель цен на наркотики как-то презрительно хмыкнул, отвлекаясь на экран огромной жидкокристаллической панели, больше смахивающей на черное мраморное надгробие с насмешливой эпитафией в виде Тома и Джерри.

Аркаша уже перешел ту грань, когда наркоман еще может работать и торчать одновременно — теперь он мог только торчать. Аркаша — это не имя, звали этого в прошлом неплохого квартирного вора как-то по-другому. Воровское погоняло у него было Уж, а Аркаша приклеилось позже — то ли из-за созвучности с «наркошей», то ли из-за фонетической близости к «анаше». Впрочем, анаша — это уже давно пройденный этап. Детские, так сказать, игры. Теперь без 5 уколов опия в сутки Аркаша не человек. И с ними его вряд ли можно таковым назвать.

— Короче, вот тебе адрес, хату выставить надо срочно. Оставишь записку внутри на видном месте. Что найдешь хорошего — твое. В конверте полдозы — чтобы не трусило, не хумарило, когда на дело пойдешь. Если сделаешь все чисто, спишу половину долга. Что не ясно?

— А если там дома кто сегодня? Если сегодня не получится, меня завтра в рог единорога скрутит, — Аркаше стало дурно лишь при одной мысли, что будет завтра, если он не раздобудет денег или опия.

— Успевай за сегодня. Что хочешь делай, хоть мочи их там, если у них отгул или проснутся случайно, пока ты их нычки шманать будешь, но чтобы дело было доведено до ума. Все, вали отсюда, — Свин хохотнул над очередной проделкой Джерри и махнул рукой охраннику.

ГЛАВА 23,

в которой случается то, что должно было случиться

Красная Шапочка поначалу испугалась Серого Волка. Но потом похоть все же взяла верх над трусостью.

КВН, «Уездный город»

Аркашу вывели за ворота и отпустили. Пройдя с полквартала, он зашел за гаражи, разорвал конверт, найдя там листик с адресом, оскорбительную записку для хозяев и неполный двухкубовый шприц с мутным содержимым, от одного вида которого Аркаша испытал предоргазменное состояние — уже давным-давно отлученное от секса и с женщинами никак не ассоциируемое. С нежностью достав шприц, он укололся, едва нащупав бледную вену в паху. Приход был бесцветным, недостаточным. Его немного отпустило, но до нормального состояния было еще далеко.

Очень хотелось выкинуть бумажку и отправиться на поиски ширева или денег на него, но отказать Свину было бы чистым самоубийством, а Аркаше хотелось убивать себя более приятно — торчать, торчать, торчать…

* * *

Ирина вздрогнула от громкого стука в металлическую дверь. Не прекращая дрожать, она со взглядом сомнамбулы поднялась с колен и отправилась открывать, отстранив шефа и, похоже, тут же о нем забыв. Опешивший Колосов бросился приводить себя в порядок в гостиную, все его мысли были расплющены этими ударами в дверь, они растекались от них, как ртутные шарики, никак не желая соединяться в сколько-нибудь осмысленную форму.

Герой-любовник впервые оказался в такой нелепой ситуации. А во всем виновато нарушение первой заповеди — встречи должны происходить только на нейтральной территории! Руки его тряслись, когда он пытался застегнуть ширинку, но нервозность и спешка затянули не только его разум в плен паники, но и несчастную сорочку — в замок молнии на ширинке. Колосов чертыхался, ощущая, как начинает потеть, и нервничал от этого еще больше.

Ирина подошла к двери на негнущихся ногах. Ей и в голову не пришло, что если бы это был Толик, то он открыл бы дверь своим ключом.

Редкие мысли, которым удалось пересечь простреливаемое поле апатии и попасть в фокус ее сознания, были какими-то странными и абсолютно не соответствовали трагизму ситуации.

Почему-то преобладала детская обида. Обида была сконструирована по типу: «Элка из бухгалтерии спит с таксистами, которые ее подвозят — и ничего! Я же решила поспособствовать собственной карьере — и на тебе, виновна еще до преступления!»

Еще присутствовали злость и раздражение. А также осознание того, что если она вот так запросто позволила себе изменить Толику — то либо она его не так уж и сильно любит, либо не настолько моногамна, как полагала.

Она открыла дверь и тупо уставилась на Аркашу. Даже заглянула за него — а Толик-то где? Аркаша был удивлен не меньше — по его расчетам, никого дома не должно было быть. Постучался он чисто рефлекторно. Сначала позвонил, но опытное ухо позволило усомниться в работоспособности звонка. Потом он несколько раз беспорядочно, но сильно стукнул в дверь — без ритма и мелодии, чтобы не обратили внимание соседи, если услышат. На такой стук окружающие не реагируют, он воспринимается, будто в кузове машины подпрыгнули на ухабе какие-то металлические причиндалы.

Так и стояли они, заглядывая друг другу за спину. Молчание нарушил Аркаша, быстрее среагировавший на ситуацию:

— А… здрасьте. А… Лину позовите.

— Какую Алину? — Ирина тоже начала приходить в себя, всматриваясь в карие глаза, полностью состоящие из расширенных зрачков.

Услышав имя супруги, в гостиной начал покрываться бурыми пятнами Колосов.

— А… Климову Лину… Надо, — Аркаша с удивлением заметил вышедшего из гостиной пятнистого мужчину, отчего-то облегченно вздохнувшего после его слов. Вроде тому, чья квартира, и тридцатника нет, а этому явно все сорок. Может, адрес перепутал. Ему хотелось уйти — опять начало ломать, и разговоры с кем бы то ни было не о дозе представлялись чистой воды мазохизмом.

— А… адрес перепутал, наверное, — он отвернулся от Иры и, сильно сутулясь, пошел по улице прочь от дома неповторимой наркоманской походкой, делающей его похожим на марионетку или существо на шарнирах.

После того, как дверь закрылась, настроение у горе-любовников моментально улучшилось. Колосов налил спиртного, они выпили, улыбаясь и почему-то перенося друг на друга заслугу за выработанные организмом по причине несостоявшейся неприятности гормоны счастья.

Спиртное подействовало просто моментально, и уже через минуту они целовались, а еще через минуту Колосов подхватил Ирину на руки и понес на диван. Почему-то отнести ее на двуспальную кровать не хватило наглости — можно сказать, брачное ложе. А он только что избежал участи любовника, застигнутого на месте преступления. Так к чему гневить богов?

Как бы в подтверждение того, что боги не очень-то одобряют затеянное им, Александр наступил на лапу котенка, и Джин огласил комнату душераздирающим мявом, близким по тональности к хрипу, тут же сбежав на трех оставшихся работоспособными конечностях подальше от этого неприятного мужчины — в угол, где стоял компьютерный стол хозяина. Чтобы, кряхтя от боли, зализать раненую лапку, сверкая глазами в сторону дивана, где устраивались эти двое.

* * *

Аркаша никуда с площади не уходил. Он шатался неподалеку от заказанной квартиры, когда случайно увидел подъезжающий к продуктовому магазину автомобиль — «Peugeot 207», беленький и ухоженный. Выскочившая пухленькая блондинка грациозно отослала распахнутую дверь машины на закрытие, громко смеясь в телефонную трубку, и поцокала за покупками, держа перед собой сумочку.

Только вот дверь не захлопнулась — помешал высунувшийся из салона ремень безопасности. Аркаша, проходивший в десятке метров от неожиданного подарка, плавно изменил траекторию движения и вскоре устроился на водительском сиденье.

Так, сумочка уплыла вместе с хозяйкой, но тут было чем поживиться — он быстро отстегнул панель музыкального центра и снял сверху навигатор. Из бардачка в его карманы перекочевала какая-то мелочевка — недорогой фотоаппаратик, полупустой флакон духов, лак для ногтей, упаковка презервативов. Больше ничего ценного там не было, лак с презервативами тоже можно было не брать. На заднем сиденье царили чистота и пустота, а музыкальные диски были какими-то потертыми — за такие не заплатят. Все это заняло не больше минуты, и вскоре Аркаша, сутулясь, семенил в сторону рынка.

Болезненное состояние организма вело напрямик к «точке», где, если повезет, весь этот хлам превратится в пару-тройку «чеков» — доз опия.

Хорошо, что точка оказалась цыганской — Аркаша был почти уверен, на любой свиновской точке ему бы зелье вряд ли продали. В лучшем случае засчитали бы принесенный хабар в счет уплаты долга. Так что до выполнения задания он туда — ни ногой…

* * *

Почему-то никакого удовольствия Ирина не испытывала. И даже возбуждения не было, это больше походило на визит к мужчине-гинекологу, практикующему на дому и не включающему свет из-за экономии электричества. Все было механично и совершенно лишено эротизма. То ли сказывалось опьянение, то ли нервное напряжение давало знать, то ли в этом интерьере мужчина, отличный от Кулешова, не воспринимался как мужчина.

В любом случае, она испытала облегчение, когда в заключительной фазе Колосов исчез из ее поля зрения, оставшись сзади. Она стояла на коленях, уныло прислушиваясь к шлепкам живота шефа о свои холодные ягодицы, когда сотовый на компьютерном столике запел голосом Жени Отрадной «Я люблю тебя очень-очень». Песня была настроена на звонки Толика, и целый табун морозных иголок рванул по спине, заставив вздрогнуть. Колосов засчитал это движение в свою пользу и задвигался активнее.

Она укусила подушку и зажмурила глаза, боясь заплакать. «Хватит, мы с тобой уже сегодня общались», — злясь на саму себя, подумала Ирина, виртуально обращаясь к звонящему. Как бы возражая ей, вскоре принялась пиликать пришедшая смс-ка…

Когда все было кончено и Колосов пошел в ванную, ей стало плохо. Хмель прошел. Она ощущала себя обманутой и чужой. В душе зияла рваная рана, но омерзение, которое овладело всем ее существом, не давало возможности оказать первую помощь самой себе. Она встала и, ежась от внутреннего холода, нацепила коротенький китайский халатик с золотыми иероглифами «ming yunn», «Судьба». Его они выбирали вместе с Толиком. Такой уютный и теплый обычно махровый халат коснулся кожи с неожиданной прохладцей, а пояс долго не хотел распутываться.

Даже комната изменилась — тени стали совсем другими, более мрачными и длинными. Силуэт напольных часов беззащитно вытянулся — казалось, что он крайне испуган и возмущен событиями, невольным свидетелем которых он стал только что. Куда-то подевался котенок Джин. На обычном месте, в стареньком глубоком кресле, его видно не было.

«Что в этом находят?» — подумала Ира, вспоминая подругу Нику, которая принималась рассказывать о любовниках, считавшую, что жизнь проходит зря, если в записной книжке смартфона раз в неделю не появится новая зарубка.

Колосов вышел из ванной, завязывая галстук на еще полурасстегнутой сорочке, которая закрывала белыми мятыми лохмотьями ремень и причинное место. Именно эта недоступная постороннему взгляду помятость вызвала в ней новый прилив отвращения, на этот раз — к Колосову.

Ира через силу улыбнулась и попросила подождать ее в машине, не в состоянии больше его видеть. Она даже чмокнула Колосова в щеку, на всякий случай прикрыв глаза, чтобы не расплакаться. Колосов привел в порядок костюм, заправив пожамканную часть рубашки в брюки, и открыл дверь, которую порыв ветра чуть не вырвал из рук.

«Мачо-мен», — подумала Ирина и усмехнулась — ветром сдувает. Прошла в ванную. Присвистнув, выдохнула армейскую хохму из арсенала Толика: «Что за корова здесь прошла, свинья, что ли?» Немытая лоханка джакузи с волосами, коврик с грязным отпечатком туфли шефа (где грязь нашел? все в машине, по улице не ходит!), мокрое полотенце и лужицы являли такой же беспорядок, что был в ее сердце.

«Что снаружи, то внутри, — вспомнила восточную максиму и в очередной раз с ней согласилась: — Причем эту мерзость устроил один и тот же человек — и внутри, и снаружи».

Не закрученный до конца кран, из которого сочилась, презрительно надувая пузыри, вода, предвещал скорое отключение водоснабжения. Ей надо было торопиться.

ГЛАВА 24

Про Аркашу и Бело-Серую засаду

Трудно представить то благотворное изменение, которое произошло бы во всей жизни людской, если бы люди перестали одурманивать и отравлять себя водкой, вином, табаком и опиумом.

Лев Николаевич Толстой

Колосов, внешне довольный и удовлетворенный, забрался на заднее сиденье. Хотя его внешний вид совершенно не соответствовал внутренней растерянности. Девицы, побывав под ним, всегда высказывали неподдельную — как ему казалось — радость и искреннюю признательность по поводу его умелых ласк. Эта же явно была не в восторге, хоть и старательно пыталась это скрыть. Фригидная, что ли? Да не похоже… Мужскому самолюбию Колосова крепко защемили главную составляющую.

От собственных комплексов Александра отвлек голос водителя. Гена возил его уже лет семь и был в курсе практически всех его похождений — единственный из всего окружения шефа. На это были определенные причины — ни в коем случае о любовных приключениях мужа не должна была узнать Алина. И, что гораздо важнее, еще один человек не должен был знать об этом: отец Алины, Сергей Владимирович Зверев. Тот, на чьи деньги была создана маленькая колосовская империя.

— Тут к вам наведывался один штришок, — Гена повернулся к шефу, равнодушно плюща мощными зубами жевательную резинку.

— Да видел я его, ошибся адресом. Торчок какой-то, — Александр пытался отмахнуться от водителя, он был настроен анализировать и искать сегодняшний промах.

— Ага, а он перед этим к замку примеривался. Я знаю, как квартирные воры работают, — Гена покачал головой, усиливая значение своих слов. — Если бы вас там не было, он прямо сейчас бы дверь вскрыл. Для того и стучал — проверить, есть кто дома или нет.

— Точно? — шеф оживился. Так-так-так… ну-ка, набери начальника охраны.

Пискнула горячая клавиша телефона, и Колосов припал к трубке.

— Вадим Викторович? А подскажи мне, с кем трется Ирина Ерина… из рекламного… да, да, вольный художник… С Кулешовым? А квартира на Пасечников — это его? Ага, снимает… Знаешь что, Вадим Викторович, мне бы пару толковых ребят здесь в наружку поставить… на пару суток… нет, не ночей, а именно суток… Ну, ты помнишь, с этим сюрпризом для Сфинкса… да Кулешов как раз и работал. Думаю, может быть, он что-то дома хранил, да к нему кто наведывался… Гена только что видел, как его квартиру вскрыть собирались… Нет, если кого твои архаровцы поймают, пусть нас ни в коем случае не впутывают — ни себя, ни Кулешова этого… Или сами пусть разберутся, или ментам сдадут… Ну, спасибо, пусть прямо сейчас где-нибудь рядом и станут.

Колосов отключился и взглянул на Гену, тот пожал плечами:

— А по-моему, простой воришка. На дозу сшибает.

Александр радостно улыбнулся — вот чем будет завоевана признательность этой красивой девчонки. Защита и благородство!

Ирина вышла в черной, практически траурной паре — дневной наряд изрядно помялся во время… ну, тогда, в общем, и помялся. Она старалась не думать о произошедшем, это был единственный способ не начать плеваться в саму себя. Она нервно сглотнула, тут же подумав: «А чем сглатывание собственной слюны не плевок в себя? Да и наряд подходящий — хоть сейчас на панихиду…»

Колосов отвлек ее рассказом о визитере, Ирина испуганно вскинула брови:

— Нас? Обокрасть? А что там брать? Денег нет, драгоценностей тоже, — она мельком глянула на свое кольцо с бриллиантиком. Джакузи вынесут?

— Наркоман. Ему и компьютера хватит. Может, еще что найдет…

— И что же теперь делать? В полицию звонить?

— Мы сами себе полиция, — произнес Александр весомо. — Постоит тут недалеко пара моих ребяток, посмотрят, что зачем…

Ирина с признанием взглянула на Колосова, а он неопределенно махнул рукой, мол, не стоит благодарностей.

* * *

Серый и Белый подъехали на место через полчаса после звонка Вадима Викторовича. Серый заехал за Белым домой — благо жили через квартал, и зевающий тяжеловес полез на заднее сиденье серой девятки, отчего та заметно присела — то ли от испуга, то ли от почтения перед 130 килограммами живого веса.

— Че, опять? — ворчал Белый, которому не дали отоспаться после вчерашней смены. Сначала это были жена Марина с тещей Горгоновной (вообще-то, Верой Гургеновной), решившие устроить генеральную уборку среди недели, а теперь вот — начальство позвонило и заставило срочненько бежать в дозор. Правда, оно и неплохо. Во-первых, вдвоем, а не как в прошлый раз — ни в туалет отойти, ни пожрать толком. А во-вторых, бдение обещали оплатить по тройному тарифу.

Сказав жене, что вызывают подменить заболевшего напарника (нечего ей знать про всякие тройные тарифы, это плохая примета — денег в заначке не будет), Белый спустился к стоявшему под окнами Серому. В руках он нес по-быстрому собранный Маринкой тормозок и кипу газет со сканвордами, а в душе — огромное желание спать.

С трудом втиснувшись на заднее сиденье, Белый с часок подремал, пока Серый щелкал семечки и безучастно пялился на нужную дверь старого дома, абсолютно не понимая, чем вызван такой повышенный интерес к этой обычной квартире.

Через час, когда Белый смог расстаться со своими снами более-менее безболезненно, но до конца так и не выспавшись, он сменил товарища на посту. Серый же, выйдя из машины, немного размялся, покурил и сходил в магазин за минералкой. Чтобы потом, не отвлекаясь на всякие мелочи, погрузиться в чтение огромного талмуда со странным названием «Полная иллюстрированная энциклопедия заблуждений о главном».

* * *

За принесенную электронику Аркаше дали два чека — ну, и то масло, до вечера хватит, а к тому времени он уже отработает заказанный адрес, и все вокруг снова станет спокойным. Первым чеком он вмазался прямо на месте, и сразу же полегчало. Мысли перестали виться вокруг засасывающей воронки, образованной желанием уколоться, они заскользили легко и свободно, планируя сегодняшние события.

Даже из скромной квартиры можно вынести довольно много ценного, а эта фифа, что открыла сегодня, не выглядела, как скромная продавщица из маленького магазина. Значит поживиться будет чем. Вот только машина нужна. Тут, недалеко, жил кореш, который ему обязан. Отказаться не сможет, да и чего бы ему не согласиться — постоит на шухере, не выходя из машины, а потом отвезет вещи. Долю свою получит ни за что практически. Всю работу сделает Аркаша.

Он жил в этом районе давным-давно — здесь прошла его юность. Правда, дом, в котором жил Аркаша, снесли, зато два соседних, чуть поцелее, поприличнее, если вообще один хладный труп может быть приличнее другого неживого тела, еще стояли. В одном жил кореш Игорь. Рыжий, словно солнце, хромой, как дьявол. Ногу он сломал, когда ему было тринадцать — они убегали от берберовских, Игорь сорвался со скользкой крыши гаража и с тех пор больше не бегал.

А в другом доме жила златокудрая Лина — первая и последняя любовь Аркаши. Именно она наградила его кличкой «Уж» — Аркаша в юности слишком часто «жекал», иногда и по два-три раза в одном предложении. Он напоминал Буратино: «Школа же никуда же не уйдет же, — я только же взгляну, послушаю — и бегом же в школу». Лина хохотала, кружась вместе с чирикающей весной перед глазами, и твердила: «Что, уж замуж невтерпеж?» Аркаше было невтерпеж — хоть замуж за нее, хоть жениться, хоть просто быть рядом — всегда.

Они и были рядом. Первой на иглу села Лина и сгорела за два года. Когда ее выкручивало, будто полотенце при отжиме, Аркаша насобирал использованной ваты с опийными нифилями из пепельницы, выварил эти тампоны и уколол любимую. Какое-то время Лину трясло, как отбойный молоток, а может, даже и сильнее — во всяком случае, вскоре душу вытрясло, и Лина умерла. Лицо от смерти спокойнее не стало — на нем навсегда застыла маска страдания, и Аркаша, долгое время избегавший участи любимой, сорвался, не в силах смотреть на это лицо ежедневно и еженощно.

Она теперь всегда была рядом с ним, но когда он был под кайфом — Лина приходила в легком простеньком платье и приносила с собой весну и птичий щебет. А когда его хумарило, она являлась с тем самым мертвым лицом, в черном кожаном плаще, и умоляла уколоть ее хоть чем-нибудь.

Аркаша прошел во дворик и поднялся по ржавой, местами дырявой наружной лесенке без навеса на второй этаж, постучал в тонированное многолетней грязью стекло. Через минуту заскрипели половицы, дверь открыла немая соседка Игоря по коммуналке. Перевязанная грязным платком опухшая щека и потухшие от боли глаза говорили о том, что ей сейчас даже не до жестов. Немая впустила Аркашу, закрыла дверь на засов и ускрипела в свою комнату, самую ближнюю в коридоре. Сколько ее знал Аркаша, она всегда выглядела одинаково — лет на сорок. Хотя, получается, либо тогда ей было двадцать, либо сейчас шестьдесят.

В коридоре очень вкусно и аппетитно пахло ароматной жареной картошкой и отвратительно, мерзко воняло чем-то разлагающимся или давно пропавшим. Дверь Игоря была второй справа и закрыта она не была.

Единственным плюсом всех этих ветхих комнатенок были высоченные потолки, собрать с которых заросли паутины без наличия летательного аппарата было просто невозможно, поскольку ни одна швабра до такой высоты и близко не доставала — даже в стремительном прыжке со стола и при наличии двухметрового роста.

На убогом журнальном столике в квартире Игоря между тремя столь же пустыми, сколь и грязными стаканами была рассыпана сырая вермишель, в которой сноровисто суетилась пара тощих рыжих тараканов. Под столешницей, на покрытом пятнами и затертом ногами овальном коврике, стояло и лежало с десяток разнокалиберных бутылок, в комнате пахло кислятиной и смертью. Друг детства, видимо, маялся похмельем, лежа на жуткого вида диване. Его голова была под подушкой в почти черной от грязи наволочке, само тело, скрюченное под пледом, состоящим из нарисованных квадратиков и пропаленных сигаретами дырочек, признаков жизни не подавало. Аркаша похлопал по пледу в районе предполагаемого бедра друга…

ГЛАВА 25,

в которой наконец-то находятся приемлемые объяснения

Что может быть проще примитивного нуль-передатчика? Только примитивный нуль-аккумулятор.

Братья Стругацкие «Обитаемый остров»

Мы с Гуру изрядно проголодались и заказали себе пиццу, потому что дома у Володьки ничего скороготовящегося не было, да и тратить время на готовку не хотелось. Вовка извинялся, говорил, что Женька собиралась наготовить ему перед отъездом гору еды, на что получила отказ. Гуру посчитал, что через два-три дня еду придется выбросить, потому что он не очень любил стареющие в холодильнике яства.

Пиццу привезли быстро — огромную, с маринованной говядиной и белыми грибами, под миксом из сыров. То ли она была действительно вкусной, или мы проголодались изрядно, но покончили с ней в считаные минуты — причем Джеральдино помогал в уничтожении холостяцкого ужина нам обоим с поистине пионерским прилежанием и образцово-жалостливым поведением. Наскоро запив тепловатым зеленым чаем, ибо кофе уже поднадоел, мы приступили к разбору полетов. Володька — с чувством выполненного долга перед товарищем, я — честно борясь с сильным желанием закурить.

— Итак, что у нас есть, — тоном высокооплачиваемого лектора начал Гуру. — Имеет место ярко выраженная синестезия непонятного происхождения, разноплановая и непредсказуемая…

— Ага, великий и ужасный, давай по существу, — меня веселило, что Володька становился похож на Карлсона из мультфильма.

— Имеет место трансляция чувственных ощущений по непривычным каналам: вместо картинки — звук, вместо тактильных ощущений — то звук, то картинка, вместо звука — запах…

Происходит это обычно при каком-то душевном подъеме или волнении, причем некоторые «ощущения» изымаются у людей, находящихся неподалеку. Ну, — Гуру перешел на нормальную речь и больше не кривлялся, — например, у брата Светы, у девушки в маршрутке, у Колосова. Причем в последних двух случаях ты слышишь их мысли или видишь реконструкцию событий, с ними происходивших.

— Так тогда неувязочка получается, мысли — это же не чувства! — мне было даже немного обидно, я мучился и страдал непонятками, а тут, оказывается, «достаточно одной таблэтки».

— У тебя с ними возникает определенное общее чувство: ключи пока в покое оставим, это вообще первый блин, он и должен быть комом. Следующими были тактильные ощущения. Вы держали одну кружку, полагаю, она практически одинаковая на ощупь со всех сторон. Затем вариант усложняется — вы держались за один поручень с характерным дефектом — но уже в разные промежутки времени. С Колосовым, в лифте — вы оба смотрели в одно место, следовательно имеем общую для двоих картинку. Каким-то образом через одно общее испытываемое чувство, находясь рядом с другим человеком, становишься совладельцем, или наблюдателем, другого чувства, которое испытывает этот же человек. Либо свидетелем мысленной картинки, которую он себе рисует.

А что касается путаницы мысли-чувства, как вариант, есть у Сахарова по этому поводу, — он покопался в своих заметках и прочел: — «Йоги говорят о так называемом Манас-чакре, или центре мышления, который символически изображается в виде шестилепесткового лотоса; он описывается, как центр восприятия с шестью нервными каналами, или стволами. Из них пять — это каналы наших нормальных чувственных восприятий — зрения, слуха, вкуса, обоняния, осязания, а шестой канал, или Сваммахаба Нади, служит проводником для таких проявляющихся изнутри впечатлений, как сны и галлюцинации». Почему бы там и мыслям не обитать или воображаемым конструкциям, то бишь фантазиям? — он глянул на меня поверх очков, на правом стекле которых виднелся жирный отпечаток пальца.

Кроме того, девушка наверняка проговаривала фразу, да и начальник мог. В сердцах репетировал, публичный человек… Вот, взгляни, — он предъявил мне следующую табличку с заголовком:

«Толика торкнуло»

— Пропадающие ощущения, что не противоречит закону сохранения материи, через время возвращаются, но тоже по разным каналам, временно «забивая» их текущую трансляцию. Своего рода аналогия повторной рассылки пакетов в компьютерных сетях, — Гуру удовлетворенно хмыкнул.

— Вот еще занятный отрывок из Сахарова:

«Шестой лепесток Манас-чакры связан с «Тысячелепестковым Лотосом Света», который считается местопребыванием нашего духа — Дживатмы, тогда как Манас-чакра (сенсориум) есть центр нашего бодрствующего сознания. Этот факт безмерно важен, т. к. в то время, как наше бодрствующее сознание воспринимает ощущение пяти органов чувств через пять нервных путей (пять лепестков этой чакры), то должно же это сознание во время сна, когда наши чувства не функционируют, проводить картины сна, «фантастические образы» через шестой канал, т. е. прямо из «Тысячелепесткового Лотоса» к «третьему глазу». Когда пять внешних органов чувств во сне или как-нибудь иначе отключены, то начинает работать именно шестой лепесток цветка Манас-чакры: он разрастается, становится большим и сильным, начинаются сновидения, а в бодрствующем состоянии появляются так называемые галлюцинации, или, правильнее говоря, необыкновенные вещи.

Такое же доказательство дает и наука индийских йогов, утверждающая, что человек, если ему временно удается отключить (Пратьяхара) свои чувства, приходит в состояние, в котором он открыт трансцендентному восприятию».

— Проанализировав предшествующие события, — Володька снисходительно глянул на меня, — и зная глубину твоих познаний восточной философии… — он прервался и спросил у меня шепотом: — Ты техникой «стрельба из лука» не занимался ведь, нет? — и сам же утвердительно кивнул, продолжая:

— Можно с уверенностью предположить, что данная синестезия является отсроченным результатом действия наркотика «Шиза» и, скорее всего, скоро сама прекратится.

Но ты можешь процесс ускорить, вот, в «Открытии третьего глаза» написано: «Учитель придавал самое большое значение регулярности (соотношению интервалов и ритма) упражнений, так же как и исполнению правил воздержания в жизни». Следовательно хороший загул или пьянка, сравнимая с моей сегодняшней, вполне могут вернуть тебе личину обычного человека. Конечно, это не совет, а обоснованная догадка!

Вот так все просто. Хотя, возможно, если бы мне попалась пораньше в руки книга Сахарова, помощь Гуру и не понадобилась бы. Но все равно одна голова хорошо, а две — страшно! В моем запущенном случае страшно продуктивно. Один я, почти стопроцентно, пропустил бы информацию о том, как излечиться от своего недуга.

Я с чувством пожал Гуру руку и сказал, что я теперь его личный раб лампы навеки. Потрепав за ухом довольно жмурящегося Джеральдино, я покинул гостеприимный дом друга и устремился к любимой подруге, пряча в карман подаренную на память табличку «Толика торкнуло». Сердце и успокоилось…

ГЛАВА 26,

которая героя не коснется

— Волнуетесь?

— Да.

— Первый раз?

— Нет, я волновался и раньше.

Из к/ф «Аэроплан!» («Airplane!», 1980)

Игорь вообще не реагировал на похлопывания, ноль эмоций, и даже внушительный пинок ногой его не разбудил.

«Может, коней двинул? — подумал Аркаша. — И запах подходящий…»

Однако тело на кровати пошевелилось и, повернувшись, упало на пол вместе с пледом, жалобно застонав.

Освободившись от плена клетчатого одеяла, Игорь явил Аркашиному взору небритую рожу с синими мешками под глазами и ирокезом из грязных волос, любой панк с радостью отдал бы за такой что-нибудь дорогое и любимое.

— А… здорово, Грязный Гарри, — Аркаша подал другу руку, поднимая того с одноименного пола, напоминавшего весеннюю землю сразу после таяния снега.

— Здоровее видали, — Игорь принялся проверять пустые бутылки на наличие хоть какой-нибудь влаги. — Че надо?

— Тачка нужна вечером, на часок. А… твоя как, на ходу? — Аркаша спрашивал на всякий случай, ибо еще перед визитом заметил у дома старенькую желтую копейку Игоря.

— Нету у меня тачки. Продал… — это меняло ситуацию, Аркаша нахмурился:

— А… кому хоть продал?

— Да есть тут один… Нафаней кличут. Почти коллега твой — форточник. Молодой, правда, бестолковый. Но напор, как у «Белаза».

— А… мне нужны тачка и один человек за рулем. Ты в себя придешь часа за три-четыре?

— Если не похмелюсь, не приду. Если выпью, за руль не сяду, — описал порочный круг Грязный Гарри.

Аркаше это не подходило. Никого из посторонних в дело ввязывать не хотелось. А из Игоря толку действительно никакого в таком состоянии.

— А че за дело-то? — вывел его из мрачных размышлений довольный Гарри, обнаруживший под диваном треть бутылки паленой водки и тут же выливший это в один из тусклых стаканов.

— А… вещи надо взять из квартиры — это совсем недалеко, на площади Пасечников. А… угловой дом, старый.

— Много вещей? — Игорь выпил, крякнул и теперь рылся в пепельнице, ища окурок побогаче.

— Сколько получится, — Аркаша взглянул товарищу в глаза, и тот поперхнулся дымом.

— А, ну так бы сразу и говорил. Херня война — прорвемся. Нафаня мне услугу должен, я ему скажу, что корефан от бабы съезжает, шмотки забрать надо. Поставлю его на соседней улице с моим «Боливаром», то есть уже с его «Боливаром», а ты мне свистнешь, когда пора будет, я тебе помогу нести.

Такой вариант Аркашу устраивал. Конечно, если Нафаня не полный идиот, он просечет, откуда вещички, но тогда будет уже поздно. Да можно будет и что-нибудь из доли дать, чтоб не возмущался.

— А… лады, договаривайся иди. А я у тебя посплю пока чуток.

Когда Грязный Гарри, нацепив какую-то драную куртку, скрипнул входной дверью, Аркаша быстренько поставил хлипкую стремянку к антресолям, устроенным на крыше самостоятельно пристроенного в углу прихожей туалета. Крыша туалета была почти вдвое ниже 4-метрового потолка, но все пространство между ними было забито разнообразным хламом. На самом верху, за древним, еще не электрическим, утюгом и рассыпающейся в ржавый прах от одного прикосновения связкой всевозможных дверных ключей, Аркаша нащупал тяжелый целлофановый пакетик с промасленным тряпьем. Судя по количеству пыли, хозяину за последние два года не приходилось здесь не то что убираться, но и просто бывать. А значит содержимое пакета было в целости и сохранности. Пистолет Макарова и две обоймы к нему.

Освободив от тряпочных оков и спрятав волыну во внутренний карман куртки, Аркаша зашел в спальню, где царил такой же бардак, и осторожно прилег на продавленный матрац полуторки, весь в разводах посередине и дырках от кропалей по всей поверхности…

* * *

Серый не очень любил смотреть телевизор, а вот научно-популярной или художественной литературой зачитывался с младых ногтей. Правда, информация у него в голове особенно не задерживалась — если книга была объемной, ему смело можно было бы начинать читать ее заново сразу же после первого прочтения. Хотя пара фактов всегда усваивалась, но их выбор был абсолютно непредсказуем — например, сюжет известного романа Александра Дюма «Сорок пять» растворился без остатка через неделю после того, как была закрыта книга, зато Серый стал к месту и не к месту повторять почерпнутое оттуда выражение монаха Горанфло: «Равнение налево — то же самое, что равнение направо, с той разницей, что все делается как раз наоборот».

А легендарное творчество Бернарда Шоу навсегда впечаталось в его мозги коротким «Не пытайтесь жить вечно, у вас ничего не выйдет».

Серый знал Белого еще по спортивной молодости в «Трудовых резервах», где они вместе занимались классической борьбой. Белый тогда не был таким мастодонтом — впрочем, и хорошим борцом он тоже не был.

Серый легко побеждал на соревнованиях, добрался до КМС, но потом спохватились родители, с тренером состоялся неприятный разговор, и Сергей Калина перестал посещать тренировки. Причиной прекращения спортивной карьеры стала успеваемость в школе — точнее, ее полное отсутствие. За полгода Сергей наверстал упущенное, выровнял оценки, но в большой спорт не вернулся.

С Белым они снова пересеклись уже после службы в армии, когда оба оказались среди охранников «Колосов и А». Их частенько ставили на дежурство вместе — в дополнение друг к другу. Невысокий плотный Калина был хладнокровен и расчетлив, его было сложно вывести из себя.

А огромный Белый — тоже Сергей, по фамилии Белов, в любом конфликте стартовал стремительно, словно реактивный снаряд, и был столь же страшен в своей разрушительной силе.

Через три часа бдения Серый отложил огромную книгу, так и не почерпнув для себя ничего интересного — такое случалось редко. Обычно это означало, что выбор книги не оправдался и ни одной интересной мысли там не нашлось. Ему хотелось уже немного размять голосовые связки и о чем-нибудь поговорить.

— Белый, ты знаешь, что если бы ты положил в банк 1 цент под 4 % годовых в 1-й год от Рождества Христова, этот цент принес бы тебе к 1750 году золотой шар весом с Землю, а к 1999 году — 8200 таких шаров.

— Прикольно, — Белый отвечал, не сводя глаз с охраняемой двери. — Интересно, что же тогда никто не положил этот 1 цент под такой процент. Был бы сейчас уже императором Земли…

К двери подкатил «Брабус» Колосова, и Белый присвистнул — из утробы выбрался великолепный образчик племени красавиц, еще более ярко сияющий из-за какой-то с трудом сдерживаемой радости. Помахав ручкой шефу, дива отперла охраняемую квартиру, и ее исчезновение внутри сопровождалось грандиозным лязгом двух металлических тарелок дверного формата.

— А говорили, что шеф непокобелим… — Серый отложил книгу и с интересом взирал на происходящее. При наружном наблюдении радует любое незначительное происшествие — а тут целый Колосов с любовницей!

— Я ее помню — она работает в фирме, кажись — рекламщица.

— Вряд ли любовница, — осадил товарища Белый, — стал бы шеф откровенно палиться. Тем более знает, что наблюдение.

Как бы в подтверждение его слов автомобиль шефа развернулся через площадь и уехал в сторону офиса. Через сорок минут подъехало такси, и красотка, тепло одетая, с большой дорожной сумкой, укатила на нем в противоположную сторону — наверное, в аэропорт.

Когда стемнело, книжку пришлось отложить до лучших времен — иначе вся конспирация полетела бы к черту. Деятельный ум Калины уже был готов предложить какую-нибудь игру, когда Белый вышел из машины, бросив напарнику:

— Пойду к кустикам побрызгаю, пока спокойно.

Однако сразу же после ухода Белого спокойствие закончилось. К квартире подходил, словно на плохо смазанных шарнирах, какой-то худой тип, явный наркоман. Когда он, подражая пьяному, оперся о дверь квартиры номер 18 и осторожно стукнул пару раз, Серый понял — это их клиент.

Пока вор примерялся к нехитрому замку, Сергей успел перейти площадь.

Дверь открылась как раз в тот момент, когда на плечо Аркаши легла тяжелая рука борца, а над ухом кто-то, немного картавя, реально зарычал:

— Р-р-р-р-р…

— Р-р-р-р… А еще они называли тебя желтым земляным червяком и говорили, что ты ешь лягушек, — Серый очень любил мультфильм «Маугли», и почему-то именно эти слова всплыли в голове, когда он взял за плечо Аркашу. Их он и прошептал вору в поросшее редкими светлыми волосиками ухо сразу же после показательного игрушечного рычания. Этот задохлик не представлял никакой реальной опасности. Костлявое плечо и общая невесомость тела ставили его в ряд инвалидов, а с детьми, женщинами и инвалидами Серый не сражался.

— Х-х-х… то? — растерянный наркоман не очень хорошо понимал, откуда взялся этот крепыш: площадь минуту назад была абсолютно пуста. Он вжал голову в плечи и не очень-то ориентировался в происходящем.

— А это уже не важно. Кража, совершенная с незаконным проникновением в жилище, статья 158, часть 3… — Серый, увидев семенящего на помощь Аркаше рыжего пьяницу с ножкой от кухонного стола наперевес, тут же поправился:

— Вру, статья 158, часть 4 — кража, совершенная организованной группой!

Грязный Гарри понял, что немного не успевает, побежал, заранее замахнувшись своей дубинкой, метрах в десяти от Серого резко остановился и, не меняя выражения лица, столь же стремительно рванул в обратную сторону. Если втроем — он, дубинка, Аркаша — еще имели какой-то шанс отбиться от этого случайного прохожего качка, то с появлением прообраза Годзиллы в лице подходящего Белого игра свечей не стоила. Ни свечей, ни калачей.

Для Серого и Аркаши такое поведение Игоря выглядело одинаково странным — распахнутая дверь закрывала от них подходящего Белого. Но неожиданное бегство напарника вора подействовало на участников конфликта совершенно по-разному. Серый немного расслабился, понимая, что работа выполнена и драться с двумя инвалидами не придется. А до вора наконец-то дошло — тюрьма близка, как никогда, и наркоману в тюрьме очень плохо.

Аркаша кулем рухнул вниз, выскальзывая из крепких рук охранника и отступая спиной за дверь. Снаряженный ствол сам по себе оказался в руке взбешенного наркомана, готовящегося дорого отдать свою свободу. Теперь была очередь Сергея приходить в замешательство, и он зачарованно смотрел на вороненую сталь — а она тупо косилась своим единственным и смертоносным глазом на него.

Стрелять не было никакой необходимости — человек его не преследовал и был безоружен. Но небывалая волна злости и раздражительности, нахлынувшая на торчка, полностью подавила Аркашу, и телом марионетки всецело завладел его настоящий хозяин — какой-то мерзкий опийный демон. Абсолютно не контролируя свои действия, наркоман щелкнул предохранителем пистолета и, поймав смертоносным оком Макарова растерянные глаза Серого, нажал на спусковой крючок…

ГЛАВА 27

Про кисло-сочный помпадур

— Сегодня на ужин я могу предложить сардины и… сардины.

— Ну, я не знаю. Пожалуй, я выберу сардины.

— Отличный выбор.

Из х/ф «Цепная реакция» («Chain Reaction», 1996)

Спускаясь от Гуру в лифте редкой чистоты, я достал из кармана телефон — тот был скорее мертв, чем жив. «Предатель, — подумал я, — хоть бы пикнул на прощание». И стал лихорадочно вспоминать, есть ли в машине зарядка.

Было около десяти вечера, когда я выруливал из Володькиного двора. Пробки все уже давным-давно просочились и рассосались, мне досталась полупустая дорога, блестящая мокрым асфальтом снизу и запускавшая через равные промежутки солнышки фонарей несколько повыше. Дорога вела в направлении заслуженного отдыха…

* * *

Скорость реакции человека составляет примерно 0,2 секунды — с момента принятия решения до наступления мышечной реакции. Возможно, у наркоманов эта величина несколько больше — а может быть, в конкретном случае, меньше — учитывая то, что это была чисто рефлекторная реакция без привлечения головного мозга.

Когда от рецептора сигнал по нервному волокну идет в спинной мозг и затем прямиком к мышце, побывав всего в трех нервных клетках — чувствительном нейроне, вставочном нейроне из спинного мозга и двигательном нейроне, то время синаптической передачи составляет порядка 0,1 секунды.

В любом случае, этих долей секунды до вылета пули вполне хватило Белому, чтобы уронить свой кулак сзади на макушку худенькому наркоману, и тот моментально скомкался, как перевернутый бумажный стаканчик, прихлопнутый сверху ладонью. Единственное различие — Аркаша не издал громкого хлопающего звука. Он с легким шорохом сложился на асфальте в кучку неопрятного тряпья и неожиданно запах дорогими женскими духами из повредившегося при падении украденного флакона.

Друзья посмотрели друг на друга — Белый развел руками, как бы извиняясь за опоздание, а Серый произвел глубочайший в своей жизни выдох, избавляясь от некрасивой бледности…

Как и просил шеф, Кулешова впутывать не стали — вскрытую дверь захлопнули и набрали «02». Наличие у этого наркомана воровских отмычек и огнестрельного оружия, очень смахивающего на табельное полицейское, было достаточным фактором для того, чтобы гарантировать Аркаше весьма серьезные неприятности…

* * *

Свет в окнах моей квартиры не горел — что было довольно странным. Я припарковал машину на ночную газонную стоянку и поболтал пару минут со сторожем. Потом зашел в магазинчик возле дома: очень хотелось яблок. На самом деле подобные желания — стопроцентные последствия 3-х дней без никотина.

Ну что ж, организм нужно было порадовать тем, что ему хотелось. С ним сейчас спорить нельзя — как с беременной женщиной, нужно старательно исполнять все его прихоти и желания. Все, кроме предательски вклинивающихся время от времени провокаций умирающей привычки — по поводу «давай закурим, товарищ, по одной». Слова песни я находчиво заканчивал чем-то вроде «давай закурим, и гробик — твой», и привычка, обнаруженная и разоблаченная, ненадолго отставала.

Я четко помнил опасные вехи на пути к здоровой жизни. Очень настойчивые желания закурить проявлялись обычно в первые три дня после отказа от сигарет, потом где-то на седьмой день, потом к концу второй недели — и к концу четвертой. Когда вы перевалите первый месяц, становится проще. Но и тут расслабляться не надо — прошла только физиологическая привычка, а психологическая — если она вообще пройдет когда-нибудь — то уж точно не через месяц после того, как вы перестанете ей потакать.

Да, чуть не забыл. Примерно на сороковой день призрак убиенной вами привычки припрется и устроит настоящее театрализованное представление — с заламыванием рук, звяканьем цепями и с ритуальными танцами эротического содержания… Все это будет очень соблазнительно, но нужно найти в себе силы не поддаться искушению.

Яблок в магазине было мало — всего два сорта: «Семеренко» и нелюбимые. Нелюбимые — это такие темно-красные, красивые, крупные, но рыхлые и на вкус, словно весенний чернозем. Таким образом, вроде бы имеющийся выбор для меня был лишь выбором кажущимся. Так как красные яблоки забытого сорта я отказался бы жевать и под пытками, взор мой благосклонно улегся на живительную зелень «Семеренко». Я уже было собирался нагрузить в пакетик с полдюжины плодов покрупнее, как до меня дошла некоторая несостыковочка.

Любой магазин пахнет по-своему. В крупных дорогих центрах не обойдется без запаха кофе — говорят, этот аромат способствует быстрейшему освобождению собственного кошелька от наличности реальной и магнитных карт — от наличности виртуальной.

В деревенских магазинах пахнет недорогим мылом, сладким печеньем и резиновыми сапогами, потому что тут хоть распространяй запах кофе, хоть не распространяй — все равно, кроме самого необходимого и водки, ничего не купят.

Магазинчик около моего дома был маленьким и очень тесным, и в нем обычно пахло тем, что недавно разлили или разбили. В этот раз уборщице определенно повезло, поскольку никакой аромат с пола не распространялся. Запахи аккуратненько построились по отделам и пахли по очереди, лишь слегка смешиваясь в районе границ.

Яблоки тоже пахли, наверное. Мне даже показалось, что я различил аромат красных и красивых, но когда перешел к ящику с зелеными и вкусными, запаха там не обнаружил. Зато нестройный хор голосов, надышавшихся гелия, начал прямо в левое мое ухо повторять одну и ту же фразу: «Кисло-сочный помпадур… кисло-сочный помпадур…»

При чем здесь известная куртизанка, я рассуждать не стал, просто отметил начало очередного приступа синестезии, набирая в пакетик яблоки посимпатичнее. Синестезия завершилась на кассе, когда, едва звякнув внутренностями, касса лишилась звукового ряда, а беззвучное выползание чека стало сопровождаться запахом зеленых кисло-сладких и очень сочных яблок. Я расплатился за этот «помпадур» и поспешил домой, слегка обеспокоенный темными окнами, которые диагностировали отсутствие Ирины.

Перед дверью в квартиру вился шлейф древесных сандаловых и кедровых нот с долей мускуса — судя по всему, прямо с асфальта. Было ощущение, что здесь неожиданно упала и принялась усердно тереться надушенными участками тела женщина, злоупотребляющая «Барбадосом» от Paolo Gigli. Я даже на пару секунд приостановился, с большим наслаждением вдыхая этот приятный стойкий аромат.

Дома любимой не было, хоть я втайне надеялся обнаружить ее дрыхнущей после тяжелого, но успешного трудового дня. Даже дверь не была толком закрыта — так, захлопнута. По кухне рыскал голодный Джин, тычась в мои ноги и урча громче морозилки средних размеров.

В квартире отчего-то воняло мокрой псиной. Не то чтобы я любил принюхиваться к влажным собакам, но именно это словосочетание выскочило из обоймы характеристик запахов. И это было вдвойне неприятно после неожиданной встречи с божественным ароматом на улице. Я открыл обе форточки у двери — пусть кобелиный запах выветривается…

К холодильнику огурцом-магнитом была прилеплена быстрая записка, как всегда каллиграфическим почерком, словно образец для прописей: «Проект принят, еду защищать его в Москву. Буду — не знаю когда! Звонила тебе, телефон отключен». Как-то не понравился мне текст, уж не знаю почему — то ли из-за того, что внизу не было ни «целую», ни подписи, ни времени написания. То ли из-за капризности, обострившейся после безалиментного ухода от курения.

Я провел по листу бумаги — ожидал, что синестезия выдаст что-нибудь вкусненькое. Но, кроме легкого запаха лака для ногтей, я ничем не вознаградил свои чувственные анализаторы. Поэтому в поисках положительных эмоций побрел к родному джакузи, захватив с собой Джина — чтоб не скучно было. Кота мочить не стал — что я, изверг, что ли?

Я посолил воду морской солью с запахом иланг-иланга и погрузился, принявшись читать дежурный номер «Моей веселой семейки», одновременно наслаждаясь гидромассажем. Курить не хотелось абсолютно. Организм радовался отсутствию отравы. Все-таки молодец, что бросил курить.

* * *

Когда Александру Борисовичу позвонил Юровский и сказал, что некто Аркаша арестован за ношение огнестрельного оружия, он слушал это очень внимательно. После чего зашипел, как десяток половозрелых королевских кобр, не в силах членораздельно выругаться, и разбил свой серебряный «Vertu Signature» о стену. Поэтому звонить киллеру дяде Вове пришлось с запасной трубки…

ГЛАВА 28

Про эксперименты над людьми

— … Я работал над этим проектом пять лет.

Я единственный верил в этот проект.

Все говорили, что это невозможно.

— И это невозможно?

— Да, теперь я это знаю. Я это доказал.

Из к/ф «Пробуждение» («Wake», 2009)

Рабочий день четверга закончился как-то быстро. Ничего интересного, новый проект пока еще не начинали — пока шли переговоры с каким-то агентством недвижимости, которое толком-то и не могло сформулировать, что же им от нас нужно.

Трудились над обычной текучкой, устраняли редкие и незначительные ошибки из прошлых проектов, занимались внутренними вопросами фирмы. Мишку отправили в командировку в один из филиалов, а Жора ходил не в настроении — повздорил с Аллочкой по какому-то пустяку вроде того, где именно встречать ближайший Новый год.

Служба безопасности никак не могла обнаружить Шлямбура — тот как сквозь землю провалился. На снимаемой квартире не появлялся, сотовый отключил, знакомые его тоже не видели.

Пару раз я звонил Ирке — но она постоянно куда-то спешила, отделываясь короткими фразами: «Приеду на выходных, все расскажу», «Мне некогда, пока-пока» и «Я тебя лю, чмоки-чмоки».

Джин стремительно интегрировался в окружающий мир, осваивал новые трюки и игры. Повадился воровать крохотные круглые кактусы из горшков на подоконнике и вовсю разрабатывал концепцию колючебола, гоняя их по всей квартире, время от времени получая от меня желтые карточки и зарабатывая штрафные удаления в санузел.

Еще он любил лазать по занавескам, и я был заинтересован пресечь эту привычку прежде, чем его вес станет критичным для таких путешествий. Одно меня радовало бесспорно — Джин очень осторожно относился к электрическим проводам и приборам, тактично обходя их стороной.

Борьба с табакокурением велась в режиме ленивой позиционной войны — курить время от времени хотелось, но я не разрешал. Никаких вопиющих провокаций ни одна сторона себе не позволяла: мне на голову не валились миллионные выигрыши (если не считать найденные и тут же отданные у рынка домашних животных деньги и чудесное приобретение напольных часов). И не случались какие-то сверхнеприятности (авария и наркодилер в роли закадычного врага вошли в мою жизнь несколько раньше), чтобы я, в шоке от произошедшего, трясущимися руками поднес бы ко рту сигарету и этими же руками щелкнул зажигалкой, затягиваясь собственной смертью.

Раньше какая-нибудь реакция на отказ от курения поступала непременно в течение первых трех дней. Она могла быть позитивной, могла быть негативной. Но цель подобного события была одна — вывести меня из равновесия. Перевернуть хотя бы на короткое время мир с ног на голову и показать, что мой отказ от вредной привычки был несвоевременным, ненужным и ошибочным.

Однажды я закурил на второй день из-за того, что вырвали зуб, изнуренный донельзя кариесом. Просто моему эго стало необычайно грустно лишаться собственной части тела. И продолжать настаивать на лишении его же пусть пагубной, но такой родной привычки совет директоров в моей голове не счел возможным. Все заревели в моей черепушке в голос и дали эго покурить, отложив следующий приступ «бросаю курить» на целых три месяца.

А еще раз, буквально через 12 часов после того, как я щелчком отбросил сигарету из своей жизни, мне в любви неожиданно призналась девушка, в которую я был влюблен по самые свои пушистые уши. Просто в силу каких-то надуманных причин я никак не мог ей сказать о своих чувствах. Даже думал уже написать письмо, ибо носить в себе любовь было невыносимо, а собственные шансы на взаимность я оценивал в микроскопических долях процента. Думаю, что даже ювелиров бы не заинтересовала такая размерность, разве что микробиологов каких-нибудь. А тут на тебе, такой неожиданный поворот. Из-за такого не то что закуришь. Тут и в карты заиграешь, и грабить банки пойдешь, и «Аврору» стрелять научишь.

В этот же раз с некурением все шло тихо и спокойно, и это меня несколько нервировало. Нервировало ощущением, что я каким-то образом незаметно проскочил линию фронта и спокойно топаю в тылу противника, вооруженный до зубов и полный партизанских замыслов. Нервировало предчувствием, что рано или поздно меня обнаружат — и тогда начнется.

Но это, так сказать, в глобальном плане. Текущая картинка была сдобрена хорошим самочувствием и небывалым аппетитом.

Чтобы не потакать собственному желудку, теперь желавшему есть постоянно, я перешел на строгий режим питания — прием пищи осуществлялся в одно и то же время, ну, плюс-минус час. Это хорошо дисциплинировало собравшееся разгуляться чревоугодие и вообще было полезным для здоровья. Во-первых, я начал завтракать, что со мной, курящим, случалось очень редко. И еще я исключил из домашнего рациона всевозможные плюшки — перестал покупать тортики, пирожные и печенья (кроме овсяного — на него рука не поднялась), которые постоянно водились у меня в закромах, задевая диетически настроенную Ирину своими соблазнительными формами. Короче, курить я бросил как-то подозрительно просто.

Но не все в жизни складывалось так же легко, как с отказом от употребления табачных изделий. Мне, например, очень хотелось обуздать неизвестный дар, который Вовка обозвал синестезией — а то какой же это дар, если пользуешься им абсолютно случайно и непредсказуемо?

Очень бы я радовался в детстве, если бы мне подарили игрушечную железную дорогу, работающую только тогда, когда ей заблагорассудится! Например, когда я в школе, или сладко сплю, или с друзьями гоняю мяч во дворе — да я бы ее вышвырнул в окно из-за тяжелой психологической травмы, причиной которой она и стала. И страшно подумать, что ожидало бы родственника или знакомого, подарившего мне такой странный подарок…

Поэкспериментировать с даром я решил на рынке — точнее, перед ним. Почему? Да бог меня знает, как-то неловко было вовлекать в это людей знакомых. По мне — это все равно что украдкой читать чужой дневник. А вот к незнакомым людям я такой щепетильности не испытывал.

Прямо на улице у рынка торговали всякими фруктами, замороженными куриными окорочками, рыбой и прочей снедью. Для опытов я выбрал колоритного кавказца, худого и маленького, но в огромной кепке — нет, не в «аэродроме», а черной бейсбольной кепке, но уж с очень гипертрофированным козырьком.

Торговал он прямо с асфальта, на который были выставлены многочисленные ящики с виноградом, бананами, яблоками, киви, сливами и прочими вкусняшками. Кавказец был последним в ряду прочих торговцев, и купить что угодно у него можно было с трех сторон: спереди, слева и даже сзади — расторопный продавец был универсален, если дело касалось удобства для покупателя.

Прямо напротив его точки находился киоск «Союзпечати», очень кстати предлагавший общему вниманию довольно смелые обложки глянцевых мужских журналов, которые нет-нет да и притягивали его взгляд. Он иногда даже наклонял голову — красотки на обложках были повернуты на 90 градусов, а обладатель безразмерного козырька привык наблюдать красоту в естественных положениях.

Я посчитал, что этот дядечка подходит для моих опытов идеально — ибо ничего более однозначного, чем визуальная реальность, быть и не могло. Всякие там тактильные ощущения вряд ли одинаково воспринимались его мозолистыми и моими изнеженными клавиатурой руками. Звуки, вполне возможно, тоже несли совсем разное содержание, ибо мы принадлежали к совершенно разным языковым группам.

О запахе говорить не приходилось — вьющееся вокруг рынка огромное количество запахов сводило с ума любую взрослую собаку, и никогда нельзя было с уверенностью сказать, чем сейчас пахнуло на твоего соседа: то ли свежестью зелени, то ли сырой рыбой. Вкус — это вообще чувство интимное, его я даже не рассматривал как возможный «переходной мост» в чужую голову. Оставалось только зрение, тем более с Колосовым такой способ однажды уже сработал.

Кучу времени простоял я рядом с Большой Кепкой, пытаясь спровоцировать «чудо», и все абсолютно безрезультатно. Ну, разве что присвоил торговцу заочное прозвище. Ожидаемого эффекта синестезии так и не наступало. Я старательно пялился на газетный киоск, когда тот привлекал внимание кавказца, даже наклонял направо голову, как и он.

Единственными достижениями стали: убитые насмерть сорок минут личного времени; купленная в киоске «Союзпечать» батарейка «Крона» (для электрошокера) и около дюжины осторожных взглядов продавца на подозрительно крутящегося возле торговой точки молодого человека. Еще килограмм черных слив, полкило желтых груш, полкило красно-зеленых яблок, пяток ярко-зеленых киви, огромная кисточка янтарного киш-миша, кисточка поменьше туманных дамских пальчиков, два солнечных лимона.

В этот день Штирлиц был особенно близок к провалу…

ГЛАВА 29,

в которой наш герой становится свингером

— Видимо, вы совсем не знали большой любви.

— Не знала бы — не хромала бы на правую ногу.

Из к/ф «Амели»

(«Le Fabuleux destin d'Amelie Poulain», 2001)

Дома, дурачась, я постучал — на всякий случай — в дверцу холодильника и, не дождавшись стандартного «Да-да, войдите!» (ну, или для холодильника нестандартного — «Никого нет дома!»), что уже само по себе было неплохо, попытался уместить в белое нутро вновь приобретенное вопиющее изобилие витаминов — результат неудачного самонадеянного эксперимента.

Взамен достал из прохладного друга палку «Московской» колбасы. Я намеревался сократить ожидание грядущего ужина поглощением этой копчености, которую люблю и уважаю — несмотря на то, что содержание канцерогенов в ней гораздо выше, чем в сигаретах. Бессовестно наплевал на имеющееся в моем распоряжении огромное количество скоропортящихся фруктов, которое легко бы заставило любого уважающего себя грызуна утонуть в собственной слюне. Что поделаешь — мужчины непоследовательны…

Покрошив в собственный рот хлеба и погрузив туда один кусок колбасы внушительных размеров, я взял второй кусок, ничуть не меньше первого, с собой и потопал в гостиную. Где с чувством выполненного долга собирался предаться ничегонеделанию у телевизора, как вдруг откуда-то снизу неожиданно раздался душераздирающий мяв, и внутри у меня похолодело — будто кто-то сорвал стоп-кран, прекратив все жизненные процессы, ходьбу и жевание в том числе.

Котенок перестал вопить практически сразу, как только я убрал с его лапы свою лапу, обутую в тапок, да и крик его, скорее всего, был вызван испугом, а не болью. Но кроху было жалко, я схватил зверя на руки и принялся его нянчить, гладя по жмурящейся лобастой башке и говоря что-то успокаивающее — насколько это возможно с набитым ртом.

Током меня прошибло после того, как я передал второй кусочек колбасы в фонд котов Юга России, пострадавших от ног хозяев. Когда Джин, зажмурив от удовольствия глаза, принялся жевать внушительных размеров деликатес задними зубами, начиная слегка тарахтеть от мурчания, а я, продолжая его гладить, дожевывал свою колбасу, почему-то потерявшую вкус, меня и прибило к линолеуму.

В буквальном смысле — было ощущение, что меня взяли и безболезненно вогнали по самый подбородок в пол, существенно изменив наблюдаемую картинку и лишив возможности чувствовать приглаживаемую шерсть четвероногого друга.

Электрическое освещение исчезло — свет падал из окон, хоть и было ясно, что в конце ноября, в восемь часов вечера, сие невозможно. Однако, несмотря на скудность такого освещения, все было видно просто великолепно — четко, как под лупой. Поле зрения расширилось. Красный цвет исчез вообще — его заменили оттенки серого, которых стало жуть как много.

Янтарный шарик, купленный мной для Джина, по цвету был практически не различим с моей синей спортивной курткой, висящей на кресле у компьютера. Но все это занимало меня мало — я в шоке услышал, как мужской голос произнес: «Единственное, нужно более внимательно относиться к своей работе и не делать досадных оплошностей. Ты же не будешь больше делать ошибки?.. Ты все… сделаешь… правильно?..» — и растерянно наблюдал, как становится на колени у кухонного стола Ира, расстегивая ширинку какому-то мужику.

Потом киномеханик в моей голове чего-то напортачил, и после секундной ряби я увидел, как мужчина, оказавшийся Колосовым, подхватил Ирину на руки. После чего я на собственной шкуре ощутил, как он пребольно оттоптал мне лапу, то есть ногу, за малым ее не сломав своей конечностью, размерами больше меня самого. После были еще два фрагмента с отличным звуком и такими интимными подробностями, от которых мне стало плохо.

Я не разделял свингерских взглядов, к физической измене относился так же, как и к любой другой. Измена — она и в Африке измена. Это предательство, унижение и боль. Я не позволял себе подобных поступков в отношении своих девушек и считал, что вправе рассчитывать на такое же отношение ко мне. Видимо, ошибался.

Но одно дело — узнать об измене, а совсем другое — стать ее невольным участником, не имея возможности это предотвратить или каким-то образом изменить вопиющие события. Ведь они уже произошли, они уже в прошлом, и это остается принять как данность.

«Ну что, накаркал? Затяжная позиционная война, никаких событий из ряда вон? На тебе, событие года! Событие десятилетия! Событие всей жизни!» — я отпустил ничего не понимающего кота на волю, а сам прошелся по комнате. В голове шумело. Казалось, что вокруг стоит с десяток старательно гудящих трансформаторных будок. Вернулось обычное человеческое зрение, но не до конца — перед глазами плавали несколько вращающихся огненных кругов и веселеньких розовых крестиков. В голове стучала кровь, которая хлынула носом, и я, запрокинув голову наверх, побрел в ванную, по дороге захватив какую-то тряпицу, чтоб не портить кровью белоснежные бамбуковые полотенца.

Я был зол, мне хотелось крови — и я почувствовал ее вкус, так как малая часть через носоглотку проникла на язык. Впрочем, долго наслаждаться вкусом крови мне не пришлось — он тут же сменился пошлым вкусом колбасы, а тряпица, которую я после промывки носа приложил к лицу, на ощупь казалась Джином.

Жрать колбасу и вытирать нос собственным котом было невыносимо, хоть это все и являлось галлюцинациями моего давшего сбой мозга. Особенно невыносимо это было в моем до предела расстроенном положении. Это выставляло постигшую меня трагедию в каком-то совсем уж несерьезном свете, превращая ее в водевиль или, того хуже — в анекдот.

Чтобы понять мои ощущения, представьте, будто на ваших похоронах вас с гробом дважды роняют, и вы оба раза вываливаетесь из своего последнего, самого скромного по размерам пристанища. Причем в первый раз с вас слетают штаны, и все скорбящие в прострации пялятся на ваши (хотя, конечно же, не ваши, а случайно на вас оказавшиеся) — огромных размеров — красные семейные трусы с черепашками в солнцезащитных очках. А второй раз, уже недалеко от собственной могилы, вы падаете в коленно-локтевую позу — как будто пытаетесь уползти с кладбища…

Звонить Ире в Москву я не стал. Во-первых, она сама мне звонила пару часов назад и, уложившись в одну минуту, похвасталась, что у нее все хорошо. На прощание пожелала всего наилучшего Джину с Толиком, как то: не съесть друг друга в отсутствие женщин и ни под каким соусом подобное отсутствие женщин без нее не исправлять. То есть не водить посторонних кошек домой. Меня еще тогда просьба насчет кошек несколько удивила — Ира никогда не шутила в таком ключе. Видимо, на воре что болит, то горит.

А если уж быть до конца честным — не стал звонить из элементарной трусости. Пока существовала возможность объяснить увиденное и услышанное мною каким-нибудь другим способом — кроме того, что все так и произошло в действительности — я цеплялся за нее, как правильный бультерьер за врага. Я старательно слюнявил эту возможность и сжимал в зубах, делая себе больно, а самой возможности — непереносимо больно.

Всю пятницу из головы не шло вчерашнее происшествие. По дороге на работу я дважды чуть не попал в аварию, причем оба раза — по своей вине. Машине нужно было дать отстояться пару дней, как я и делал иногда, даря своим мозгам легкую профилактику. Кстати вспомнилось о покраске, которую обещали провести на этих выходных — вот и отдохну.

Думать о том, что все показанное мне Джином — истина в последней инстанции, я не хотел, потому как это было чревато как минимум увольнением по собственному желанию. А как максимум — двойным убийством…

К счастью, в пятницу Колосова на работе я не видел — не знаю, просто ли мне повезло, или он там действительно не появлялся весь день. Этот факт по крайней мере избавил Толика Толиковича от избиения собственного шефа по причине, вполне достаточной для долгого принудительного лечения, ибо все галлюцинации нужно лечить, особенно такие яркие!

Положенное время на рабочем месте я «отбыл», никакой работой не занимаясь — рыскал по Интернету, шлифуя свои знания по синестезии и прочим актуальным для меня понятиям. Ничего особо ценного мною обнаружено не было, и это лишний раз подтверждало собственную уникальность — точнее, уникальное действие на родной организм всякой химической дряни вроде «Шизы».

После работы я сразу поехал в автосервис и оставил им машину. Обещали покрасить к понедельнику, ну и слава богу, эта грунтовка на капоте и крыле сильно раздражала. Примерно так же, как нечищеные туфли.

Когда я подходил к остановке общественного транспорта, меня ждал очередной сюрприз — прямо навстречу, распространяя отвратительный смрад, шла пустота и грязно материлась. Воняла она мочой и немытым телом, была довольно сильно пьяна и при этом чем-то раздражена — если вообще можно давать подобные характеристики пустоте.

Посторонившись, я пропустил это облако ненависти мимо и немного пробежался к стоявшему автобусу, заходя в который больно ушиб ногу о ступеньку. Уже собираясь зашипеть, втягивая в себя сквозь зубы воздух и тихонько ругаясь, я заплатил водителю и вдруг понял, что боль куда-то подевалась, а на меня прет, стремясь к выходу, жуткого вида бомж с измятым лицом в щетине, с симметричными лилово-синими фингалами под каждым глазом. В провале его ощерившегося рта чернел единственный видимый зуб — передний верхний, троечка где-то, а на правом рукаве, наиболее активно расчищающем себе проход в мою сторону, висела огромная сопля радикально зеленого цвета. Сказать, что меня это очень настораживало — значит не сказать ничего.

Опешивший от такой напористости (да кто его вообще в таком виде в общественный транспорт пропустил?), я хотел было голосом Наины свет Киевны поинтересоваться: «А зубом они не цыкают?» — когда монстр прошел сквозь меня и ссыпался по ступеням в сторону выхода из автобуса, отъехавшего от остановки… Я зажмурился, втянул в себя голову, было жалко это существо, выпавшее из салона на полном ходу…

ГЛАВА 30,

в которой все тайное начинает становиться явным

Измена есть измена. И не важно, будете ли вы прыгать в постель или медленно заползать.

Лариса Гузеева

Паренек лет семнадцати, вполне сформировавшегося неблагополучного вида, неопрятно чавкающий жевательной резинкой, с восхищением глазел на меня, пригибающегося и кривляющегося без всякой на то причины, бледного и откровенно испуганного. Для него, конечно, причина была абсолютно ясна — ему было не ясно, как ЭТО называется и у какого дилера ЭТО можно приобрести. Но уже готов был платить любые деньги за препарат с таким прикольным действием…

То, что у меня наступил приступ синестезии, понял не сразу. Не знаю, чувства там спутались или опять приоткрыл тяжелое похмельное веко мой третий глаз, но таких пакостей они раньше себе не позволяли.

Мало того что я с минуту осматривал куртку, ища зеленую соплю, так еще и собственные воспоминания, видимо, из врожденной вредности, через какие-то пять минут предъявили мне заснятую НАСТОЯЩУЮ сцену происходящего.

* * *

Оказывается, все было не совсем так, как показалось мне вначале. И был я не настолько молчалив и пассивен в отношении воображаемого бомжа. Все ближайшие пассажиры, имевшие честь путешествовать в тот вечер на том злополучном автобусе, лицезрели следующее действо.

Зашедший в салон молодой человек, достаточно прилично одетый, в процессе оплаты проезда отчего-то шипел и сжимал кулаки — как будто ему кое-что прищемили. Затем, удивленно подняв брови и округлив глаза в абсолютно свободный проход в глубь автобусного чрева, он заявил, ни к кому напрямую не обращаясь: «Да кто ж его сюда пустил в таком-то виде?» — и всем сразу стало ясно, что надо прижиматься к стенке и начинать опасаться этого волка в овечьей шкуре, ибо он имеет в виду исключительно себя. А то, что он делает это в третьем лице, только подтверждает диагноз.

Но потом люди испытали небольшое облегчение, так как странный парень никаких агрессивных действий не предпринимал, а, наоборот, застыл, оглянулся, втянул голову в плечи и, побледнев, зажмурился. После чего распрямился и, достав платок, стал лихорадочно осматривать собственную куртку, приговаривая: «Сопля, сопля, сопля… где же сопля делась?» И, в довершение этого представления, видимо, желая разъяснить некоторые непонятные моменты зрителям, обратился к стоящему рядом и увлеченно жующему парню с простыми человеческими словами, исполненными искреннего сожаления и непередаваемой боли утраты: «Она… она… зеленая была!..» — после чего смешался и прошел в глубь салона.

Ехать дальше с такой репутацией, пусть и среди абсолютно незнакомых людей, я не мог — и на ближайшей остановке вмиг выскользнул из злополучного автобуса. Шел по улице, понурив голову, и очень сильно надеялся, что никто из знакомых не стал свидетелем моей выходки.

* * *

Ирина прилетела утром в субботу. Несмотря на мокрую холодность осеннего мира, настроение ее было великолепным. Шеф был в курсе всех достигнутых результатов и ждал ее с подробным докладом не раньше понедельника. Ближайшие выходные дни должны были быть украшены праздничным флажком успешности и заслуженной истомой.

Во-первых, проект принят, и рекламой всей линии будет заниматься «Колосов и А», во-вторых, шеф поднял ей зарплату сразу вдвое. Ну а в-третьих, довольно сильно потускнели неприятные события вторника. Да и как им не потускнеть — за последние три дня она встречалась с такими интересными людьми, получила такой ядерный заряд от любимого дела, неожиданно снесшего золотое яичко, что забыла бы о чем-то более существенном, чем обычный перепих. Хорошо, не обычный перепих, но никто же не умер! И было это в прошлой жизни!

Произошел существенный прорыв по многим параметрам, вкупе называющимся «социальный статус», и произошло это настолько стремительно, что Ирина сейчас физически ощущала, как жмет ей прежняя одежда, как устарел недавний взгляд на вещи и события, даже эта старенькая квартира стала какой-то неродной… И, чего скрывать, сам Толик уже не казался завидной кандидатурой. Ну, по крайней мере в том состоянии, в котором он сейчас находился — да что сейчас, последние лет пять, не меньше.

Она расстегнула меховую куртку на пороге — хорошо, что вовремя сообразила одеться потеплее, в Москве было снежно и морозно. Ключи с брелоком в виде пушистого колобка-смайлика звякнули, рухнув в карман сумочки, и Ирина широко улыбнулась. Уже не мечтам, а вполне ясным и многообещающим перспективам.

Джин спал на подоконнике, зарывшись в какой-то допотопный мохеровый шарф, который Толик носил, наверное, еще в школе. Она слегка погладила котенка, и тот сладко потянулся, выпячивая тугой барабан пузика, моргнул и, зевая, предъявил великолепную юную пасть с остренькими, но какими-то игрушечными зубками…

Выгрузив половину багажа из сумки, она принялась сортировать грязное белье в уже почти доверху заполненной стиральной машине. На дне этого вороха и отыскалась сорочка Толика с отпечатком пухлых розовых губ…

Молния, скользнувшая вниз по позвоночнику и вернувшаяся в мозг алой мерцающей надписью «Тревога» (которая тут же была исправлена на «Измена»), плюхнула ее седалищем об пол.

«Как же так. Как. Он. Мог», — собственную неверность, потерявшую яркость недозволенности в московской кутерьме, по-хозяйски жирно закрасила унижающая ревность, и обоснованное подозрение, словно чернобыльский мутант, тут же вымахало до неопровержимого факта.

Как он мог? Толик неоднократно говорил ей, что, если в его жизнь войдет новая женщина, он расскажет об этом перед первой близостью. Когда он это говорил, видно было, что сам факт существования такой женщины — вещь невероятная и невозможная. Глаза лгать не могут, но…

Как он мог? Как… он… мог?

Делать что-либо перехотелось, она прошла в гостиную и включила телевизор. Налила себе полный бокал «Бейлиза» из зарезервированной на Новый год бутылки и уставилась на экран, абсолютно не понимая, о чем там говорят.

* * *

Когда я вернулся с работы, опять не встретившись с Колосовым, на моих наручных «Frederique Constant» было около двух часов дня, а в квартире был разгром.

Упавшая с вешалки Иркина куртка выглядела убитым человеком-невидимкой с оставшимся невидимым голым низом. Одна его рука тянулась к ложечке для обуви, а вторая, видимо, так и не успела выхватить из поваленного набок высокого желтого ботинка «Caterpillar» какое-то секретное оружие.

Мохеровый шарфик, из которого я сделал лежанку для Джина, сполз с подоконника — видимо, пытался помочь человеку-невидимке, но неудачно, не дополз. Его Мохеровая Пушистость была придавлена Иркиным тапочком, пошитым в виде щенка с черными пластмассовыми глазами. Один глаз болтался на честном слове, и на эту неприятность с табурета с сожалением взирал щенок на правом тапке, у которого с глазами все было нормально, но начинала отрываться подошва.

Походная сумка, которую Ирка брала в Москву, стояла наполовину выпотрошенной. С ее борта свисал фен — то ли пытался выползти сам, то ли решил повеситься на собственном шнуре, не вынеся разыгравшейся здесь трагедии.

Если бы не громкий голос телевизора из гостиной, я бы решил, что квартира пережила налет. Ведь чего-то подобного я и ожидал от Свина. Но просматривающийся фрагмент кухни с грязной посудой и тремя бокалами в молочных потеках от «Бейлиза» с подобным предположением согласен не был.

Я избавился от обуви и одежды тоже не особенно аккуратно и вошел в гостиную, всем своим видом являя неудовлетворенный знак вопроса.

Ира пила в обществе моей сорочки и собственных слез, отстраненно поглаживая спящего Джина. Телевизор создавал фон для этого эмоционального всплеска, вещая о проблемах сельского хозяйства области. Котенку было наплевать на громкость, он уютно посапывал на ногах у хозяйки.

Она молча ткнула пальцем в грязную сорочку, немых вопросов в квартире стало два. Меня приятно окатило этим олицетворением ревности, и сердце сжалось от теплой жалости к нам обоим. Эх, если бы оба наших подозрения были одинаково беспочвенными!

На какое-то время даже показалось, что все так и обстоит. Ведь никто не говорил, что та информация, обладателем которой я стал по вине Джина — истина в последней инстанции. Может, этого вовсе и не было?

Я сел на край кресла напротив дивана и посмотрел в заплаканные глаза Ирины. Женщины сильны своей красотой и своими слезами. Второе я предпочитал не видеть… и не являться их причиной. Потому что чувствовал себя злобным троллем, укравшим у ребенка любимую игрушку.

— Че на чем? — она старательно не смотрела на меня.

— Шутка, — проскрипел я пересохшим горлом. — Мишка и Жорик устроили, еще в прошлую пятницу. Ни одна женщина, кроме тебя, не касалась моей рубашки и меня самого за последние полгода.

Ирина перестала всхлипывать, пытаясь уловить хоть малейшую примесь лжи. Она знала, что я не умею врать.

— Правда? — она сказала это, уже поверив в мои слова.

— Правда. Можешь у них самих спросить — хоть прямо сейчас, чтобы я не успел никого предупредить.

Она шмыгнула носом, вздохнула и набрала Жорика.

— Георгий Константинович? Это Ира… у меня к вам вопрос по поводу прошлой пятницы… да, помада… до сих пор не постирал, — она стрельнула в меня красными от соли глазами. — Да, спасибо, извините, — тут же набрала Мишку.

— Привет! Ты ничего не хочешь мне рассказать?.. Не о чем, а о ком — о тех девицах, с которыми вы познакомились, пока я соленьями и зимней одеждой дома запасалась… Не знакомился? То есть его просто так целовали, анонимно?.. Да, розовой… придурки!

Ирина была готова к примирению — как быстро восстанавливается человек, если по жизни все складывается наилучшим образом. Она хлебнула остатки ликера, опустив на пол Джина и поджав под себя ноги, и уставилась на меня, поигрывая пустым бокалом в ожидании коленопреклонения. Я и впрямь бы так поступил, если бы не одно но. Так как прожил я с этим «но» несколько дольше, чем Ирина со своим, и от этого оно стало гораздо больше похоже на «увы» или «ого», я не торопился. Встал и полез в открытый посудный шкаф, из которого она доставала по очереди бокалы.

В хрустальной ладье обнаружилась высохшая донельзя сигарета, неизвестно кем и для каких целей сюда положенная. Я начал вертеть ее в пальцах, а она отзывалась заманчивым хрустом. Моя реакция Ире не понравилась…

ГЛАВА 31

Про истерический поход к Дону

И тут он тоже замолчал,

потому что заплакал…

Антуан де Сент-Экзюпери,

«Маленький принц»

Моя реакция Ире не понравилась, а когда я спросил, был ли в этой квартире Колосов, голос девушки дрогнул, говоря «да» и объясняя, по какому именно поводу нашу обитель посетило начальство.

Повод был вполне уважительным и безобидным, о чем клятвенно заверяли приподнятые в удивлении тонкие брови. И все-таки что-то мне не нравилось. Может быть, я начал чувствовать фальшь, даже старательно спрятанную настоящим мастером?

— А скажи, к работе ли только имели отношение слова «Ты все… сделаешь… правильно?» — я старался сохранить интонацию Колосова.

Видимо, фраза не очень запомнилась Ирине, она уставилась на меня, не понимая, чего вообще от нее хотят. Она лихорадочно вспоминала и, оторопев, вспомнила, что именно говорил шеф, забираясь ей под юбку в тот самый момент, когда я произнес:

— Или «Нагнись, моя хорошая, вот так…» — я поражался, насколько легко вошел в роль возбужденного Колосова.

Лицо Ирины исказилось гневом, но брови оставались в удивленной приподнятости. На ее щеках, и так уже румяных от выпитого ликера, проявились яркие пятна, и моя любовь уронила бокал:

— Ты что, в квартире жучков натыкал? Придурок компьютерный, быстро отдал мне эту запись!

Это был мой приговор. Раненая любовь, которую я на своих руках тащил последние три дня, умерла, когда были озвучены «жучки». И у «придурка» опустились руки, предавая бездыханное тело земле. По этому когда-то красивому и желанному для многих людей телу тут же заметалась босыми ногами с безупречным педикюром и розовыми пятками моя бывшая вторая половинка. Муж и жена — одна сатана, даже если они не расписаны. Теперь, похоже, Ирина была одной сплошной Сатаной, невольно лишив меня личной дьявольской составляющей.

Она брызгала слюной, забиралась на стулья — искала жучков. Конечно же, в то, что их нет и не было, Ирина мне не поверила. Да и как еще можно было воспроизвести то, что происходило между двумя людьми в закрытой квартире? Ей грезились кошмары, в которых она занимала топ-листы порносайтов, и она с ужасом прорисовывала осуждающие лица родителей и родственников, а также ухмыляющиеся и приценивающиеся — знакомых парней. И еще презрительные — женские.

Видимо, это несколько отрезвило ее, и поток ругательств прекратился. Опасно злить человека, обладающего такой убойной записью. Иначе все ее кошмары станут явью.

Собиралась она быстро, словно покидала зачумленный район. Я почувствовал себя лишним, накинул куртку и ушел. Забыв головной убор и зонтик, я шел по улице вниз, к Дону, и крохотные капли дождя, казалось, моментально испарялись с моего пылающего лица.

Неожиданный удар судьбы. Именно так гадалки говорят, когда выпадает перевернутый пиковый туз. Неожиданный… Только вот был ли он неожиданным? Сейчас я понял, насколько мне не хотелось верить в кино, прокат которого был любезно предоставлен собственным мозгом и Джином. Я не верил до последнего в то, невольным свидетелем чего стал.

Вместо того чтобы попытаться разрешить все сразу после памятного «просмотра», в четверг, я растянул этот удар на два раза. От этого удар не стал слабее — он разделился на два равноценных, каждый из которых был вполне смертелен. Раньше я со смехом читал или слушал про приговоры американской судебной системы — такие, как «два пожизненных заключения» или «186 лет тюрьмы». А теперь ощутил, как дважды за последние три дня умерла одна и та же моя любовь — и вместе с ней дважды умер и я.

Я наблюдал за своими ощущениями, ощущениями трупа, не в силах размышлять ни о чем другом. Дышать было трудно, сердце старательно изучало пляску святого Витта, то застревая в горле, то отдаваясь в мокрых пятках — я выскочил на улицу в тапочках.

От меня нестерпимо несло стрессом, и, почувствовав это, какая-то мелкая шавка выскочила из подворотни и больно укусила за правую лодыжку. Видимо, приняла стресс за страх. Не знаю, может быть, она не так уж и неправа…

Несмотря на позднюю осень, почти на всех деревьях подрагивали листья. И в большинстве своем листья эти оставались зелеными — это делало осень какой-то фальшивой и ненастоящей. Даже ночных заморозков еще ни разу не было, а осень уже близилась к календарному концу.

Довольно быстро я оказался в самом низу крутого спуска двадцать девятой линии и смотрел на рябой Дон, неспешно текущий мимо. Спускаться по крутой улице в тапочках было сложно — они постоянно норовили соскочить, но я не обращал на это никакого внимания, как и на дождь, и на боль от шавкиного укуса. Понтонный мост на Зеленый остров уже разобрали, готовясь к зиме, и никаких рыбаков видно не было.

Я не отдавал себе отчета, что по лицу вместе с каплями дождя стекают слезы. Раскинув руки, заорал, освобождаясь от вони стресса и очищаясь от налипшей на душу грязи, и на какую-то секунду мне это удалось, я будто бы вылетел вместе со своим криком…

* * *

Листья, как сумасшедшие, бились на ветках в истерике. Пьяный дождем ветер задал им трепку и рассказал, что они скоро умрут. Сначала станут желтыми или красными. Некрасивыми, одним словом. Потом высохнут и оторвутся от веток. Если сами не оторвутся, ветер им поможет, он всегда помогает таким задохликам. А потом он будет гонять их, макая в грязные лужи и бросая под ноги равнодушным людям.

Некоторые люди в оранжевых жилетах будут их собирать, свозить в одну огромную кучу. А потом вывезут куда-то за город. Что там будет, он не знает — там живет другой ветер, провинциальный. Он с ним не общается.

А если не успеют вывезти, кто-нибудь подожжет. Непременно подожжет — только гореть они толком не умеют. Разве что тлеть. Тлеть и пахнуть дымом. Говорит, запах этот ему нравится — он его любит разносить по окрестностям. Окрестностям запах тоже нравится. И людям некоторым. Тем, которые не очень равнодушные.

А если повезет и сразу ударит мороз, у них есть шанс умереть заживо. Тогда и с веток падать необязательно. Их к ним приморозит. Так и будут висеть — зеленые и мертвые, жуткое зрелище. Такое же примерно, как равнодушный человек — живой, но мертвый…

* * *

Курить хотелось, как никогда за последнюю неделю. Собственное эго, упав на колени, умоляло закурить ту самую сигарету, которую нашел в шкафу и забрал в этот истерический поход к Дону. В том состоянии, которое окутывало меня последний час, я мог быть побрит налысо или быть накормленным ненавистным рассольником и не заметил бы этого.

Руки зашарили по карманам в поисках зажигалки, когда ко мне подошел какой-то дядька в защитной плащ-палатке и фуражке с синим околышем без кокарды — наверное, лодочный сторож.

— Закурить нет, сынку? — он улыбался сквозь казачьи усы и напоминал мне деда Щукаря.

Я невольно улыбнулся одними губами его плутоватому виду и молча протянул единственную сигарету.

— А огоньку нема? — тут как раз отыскалась одна из моих бесчисленных зажигалок, которые населяли карманы моей одежды.

— Спасибо, — он затянулся сухим «Винстоном», все больше и больше напоминая Щукаря — теперь уже не человека, а фарфоровый сувенир из детства, который дымил целлулоидными самокрутками. Щукарь протянул мне огниво обратно.

— Оставь себе, отец, мне оно теперь без надобности, — я еще раз невесело улыбнулся и пошел обратно, наверх.

Подниматься было трудно — поток воды, стекавший с высящегося над Доном города, был сплошным, а у тротуаров вообще казался горной речкой.

Искалеченный в этих местах асфальт зиял глубокими промоинами, идеально иллюстрируя поговорку о том, что вода камень точит. Подъем был крутым — особенно пару первых кварталов, когда он достигал, наверное, сорока градусов. Но что по сравнению с этой дорогой та крутизна, на которую необходимо было вскарабкаться моей душе, чтобы вернуть себе спокойное и умиротворенное существование?

* * *

Когда Толик ушел, Ирина еще раз тщательно обследовала все стены и мебель в поисках камеры. Даже «Густава Беккера» осмотрела — но ничего нового так и не обнаружила. Потом включила компьютер, зайдя под учетной записью Толика, и усердно рылась там, пытаясь обнаружить хоть какие-то следы.

Чисто рефлекторно она подключила Интернет и открыла почту — как делала всегда в начале работы. Тут же хлынули потоки спама и редких ожидаемых писем с сервера провайдера. Почта не была востребована с вечера воскресенья — того момента, когда Ира вернулась из Краснодара. Это практически означало то, что компьютер под этой учетной записью на текущей неделе не включали.

Покопавшись в файлах и запустив поиск чего-либо, созданного или измененного после 15 ноября, она удивилась. Ибо ни одного объекта не нашлось. А это говорило о том, что Толик всю неделю пользовался лишь своим ноутбуком, который не мог быть дома в тот момент, когда она здесь «работала» с Колосовым. Потому что Толик всегда таскал свой «Asus» на работу.

Колосов! Ну как же она сразу не догадалась! Это он просветил Кулешова о своем подвиге и ее грехопадении! Да и кто еще? Ну не Джин же…

Она собрала свои вещи, созвонилась с подругой и вызвала такси.

ГЛАВА 32

Про киллера дядю Вову

— Только, пожалуйста, не стреляйте. У меня на пули аллергия, я сразу дырками покрываюсь.

Из т/с «Агентство НЛС» (2001)

Когда я, изрядно промокший, в разорванных тапках вернулся домой, Иры не было. Первым делом я проверил, дома ли Джин — кот в наличии имелся и был занят выковыриванием из-под шкафа вновь украденных кактусят. У меня отлегло от сердца — почему-то на самых подходах к дому в меня вселилась уверенность, что Ирина обязательно заберет Джина с собой.

Самочувствие было не очень, и, чтобы не усугублять его последствиями недавнего марш-броска, я начал набирать горячую воду в ванну. Но потом выключил ее и принялся старательно, со всеми возможными чистящими веществами отмывать ванну, засунул постельное в машинку и тут же включил ее.

Почувствовав себя лучше во время работы, я решил сохранить это состояние и устроил уборку — часа на три. Работал я быстро и продуктивно, вымывая и вычищая все, кроме посуды и стекол. Добрался до таких закоулков, куда не заглядывал ни разу за все время жизни в этой квартире. Мимоходом навел порядок и в одежных шкафах, и в кухонных, и даже на компьютерном столе.

За время уборки мною было обнаружено немалое количество предметов, принадлежащих Ирине и забытых ею в спешке отступающей армии. В числе прочего я нашел: две пары трусов и бюстгальтер — все разноцветные; пару зимних шерстяных носков с гномиком; темно-синюю кружку с надписью «Ира»; китайский халат с иероглифом «Судьба»; два лака для ногтей, пилку для них же и «Кальций Д3 Никомед» — опять же для них, любимых (ну, или для того, чтобы мои рога росли шелковистыми и не отказывали себе в ветвистости); расческу с длиннющими черными волосами; пушистую мочалку; четыре DVD-диска и два CD; книгу Энн Райс «Черная камея»; упаковку ватных палочек и женский бритвенный станок. Забытую ею зубную щетку я просто выкинул, и в хозяйском стаканчике осталась лишь одна — моя, синяя. Которую, немного подумав, я тоже выкинул, заменив новой, изумрудно-зеленой.

Приняв в конце дня как заслуженную награду ванну, полную хвойной пены, я совершенно точно осознал, что сегодня у меня трудностей со сном не будет — я был выжат и морально, и физически. Хотелось добавить, что и материально — но я не стал делать этого даже в мыслях, чтобы не сглазить все еще маячивший бонус.

Впервые с воскресенья я почувствовал заслуженную гордость, что не закурил. Думаю, что читатель согласится со мной — причина была более чем уважительная, и я нисколечко не винил бы себя впоследствии, если бы мне не удалось избежать соблазна затянуться любимым ядом.

Но я себе этого не позволил. Именно так определяется целеустремленность — когда ты идешь вперед, невзирая на отсутствие выходных дней, удобной обуви; не обращая внимания на мнение окружающих; не ища уважительных причин, чтобы остановиться; и несмотря на то, что ты уже вторую неделю мертв…

* * *

Киллер дядя Вова очень сильно огорчался, когда его называли Вован. Его близкие и знакомые об этом знали и так к нему не обращались. Ну, а те, кто рисковал именно этим словом обозначить коренастого заикающегося блондина лет пятидесяти, рисковали очень сильно. Потому что Вова хоть и не был вспыльчивым, зато обладал хорошей памятью, и она, в отличие от стандартной человеческой способности воспроизведения прошлого опыта, не стремилась со временем затереть негативные моменты из его жизни, своеобразно отретушировав былое.

Вова одинаково хорошо помнил и комплименты, и оскорбления, и победы, и поражения. Правда, картины из его прошлого были всегда статичны, но запечатлевали, как правило, самый значимый момент волнующего события с лаконичными субтитрами.

Вот — давний снимок высокого разрешения, слегка обработанный сепией прожитых лет, когда дед взял его впервые на рыбалку и, мастерски насадив единственной рукой вертлявого червячка на крючок № 5–0,2-10, поплевывает на него. Надпись была примерно такая: «Даже если ты опытен и располагаешь хорошей оснасткой, поплевать никогда не помешает».

А вот воспоминание недельной давности: Гурон, опухший от трехдневной пьянки после удачного скачка[1], лыбится и орет на весь кабак, брызжа слюной: «Вован, кореш!» Здесь надпись гораздо ворчливее и лаконичнее: «Замочу дэ́била», — именно так, и никак иначе. Когда его в детстве пытались поправить, что правильно говорить не «пионэр», а пионер, Вова бычился и замыкался.

Из-за чего у него на постоянное место жительства устроилась такая настойчивая привязанность к «велосипэдам, крэмам и музэям», точно сказать не мог никто. Хотя вроде бы его однорукий дед — герой Великой Отечественной, умерший от последствий военных ран и дешевого портвейна, когда юному Вовке было 6 лет, произносил эти слова именно так. Дед очень любил внука, а внук — деда. И день, когда доброго старика не стало, был худшим в долгой (для такой профессии) жизни дяди Вовы…

Сегодняшнее воскресенье было для него рабочим. А это значило, что в это воскресенье с легкой руки дяди Вовы кто-то должен усопнуть. Подходя к адресу, он незаметно сплюнул трижды — но выглядело это так, будто он просто оглянулся через левое плечо. «Ну что за дуги[2], все не как у людей», — поморщился Вова, глядя на торчащую чуть ли не в центре открытой всем ветрам площади Пасечников дверь нужной квартиры…

* * *

В ночь с субботы на воскресенье ударил мороз. Не сильный, но все же. Первый мороз за всю осень, когда до декабря осталось каких-то 10 дней. Странная осень.

Для того, чтобы не торчать дома, где даже стены напоминали об Ирине, я поехал навестить родителей, где и пробыл полдня. Там старался быть веселым и вовсю изображал, что ничего плохого не произошло. Трепался ни о чем, выслушивал многочисленные новости большого двора, где прошло мое детство. На вопросы об Ирине отвечал уклончиво, но полагаю, мама что-то заподозрила. Я плохой актер, поэтому, думаю, заподозрить меня было несложно.

Во время обеда и очередного маминого короткого рассказа о Ленке из четвертого подъезда я только и делал, что думал об Ирине Ериной и наших с ней бывших отношениях. В результате этих копаний вдруг отчетливо вспомнил, как однажды спросил у Ирки: «А как правильно пишется твое имя — Е-рина или И-рина?» — и она мне ответила: «Правильно — Кулешова!» После этого остатки моего настроения стремительно ухнули в прошлое, и я, насильно что-то дожевав, распрощался и уехал на Пасечников.

Плеер помог отвлечься по дороге, но минорную тональность не изменил. Я открыл дверь квартиры и лениво переступил порог — было ощущение, будто что-то забыл сделать. Ощущение, что не нужно заходить домой, а нужно побыть именно снаружи. Даже площадной ветерок потащил меня обратно вместе с дверью — но я оказался сильнее. Махнул рукой — если что-то действительно нужное, вспомню потом.

Джина видно не было, я разделся и нацепил гостевые тапочки, тут же прилипшие к ногам — похоже, они вчера пили «Бейлиз» вместе с Ириной. Такой десерт на ногах носить не хотелось и мыть тапки сейчас — тоже. Я в носках протопал в темную гостиную, щелкнул выключателем и пошел открывать форточку дальнего окна. Проходя мимо напольных курантов, которые Ира не стала забирать, я услышал слегка заикающийся, смутно знакомый басок:

— П-привет тебе от С-свина, — я развернулся на голос, и мимо меня пролетела свинцовая оса, ранив «Густава Беккера» и заставив его жалобно звякнуть.

— Ёчики-м-маёчики, впичужили[3] заказик. Ты, что ли, К-Крашанок? — на меня с дивана смотрел дяденька в слесарной спецовке, серьезный, словно пушка в его руке.

Отчего-то вдруг мне стало понятно, что пуля досталась бедному «Беккеру», а не мне, именно потому, что я — Крашанок. А вовсе не из-за нетвердой руки или дефекта зрения заикающегося человека на диване.

— Ну? — вот когда понимаешь, сколько стоит последняя минута жизни. Я хотел заказать две и потолще. И потом повторить, продлить, влюбиться и жениться на этих продажных коротких шлюшках. Впрочем, я их уже любил и мысленно умолял не покидать меня…

— Не признал? — человек, каким-то образом узнавший меня, начинал проявлять неудовольствие.

У меня было два варианта — врать или врать изобретательно. Просто врать этому матерому волку было глупо — его серые глаза буравили меня не хуже банковского сканера сетчатки. Чтобы врать изобретательно, нужен был, как никогда, мой дар, но мы с этим слесарем револьверных станков не смотрели в одном направлении и не прикасались к одной и той же вещи. Я уже начал читать «Отче наш», старательно щипая себя левой рукой за собственный окорочок — в целях улучшения работы буксующего мозга — когда меня осенило…

ГЛАВА 33

Про чифирь на брудершафт с киллером

Гвозди бы делать из этих людей.

В мире бы стало гораздо гвоздей.

Из т/с «Агентство НЛС» (2001)

Точнее, меня одурманило специфичным ароматом пороховых газов.

Запах! Я блаженно улыбнулся и прикрыл глаза, втягивая результат сгорания великой выдумки древних китайцев и автоматически продолжая щипать бедную ногу. Запах исчез очень быстро, а вместо него мой мозг посетила звуковая комбинация без каких-либо интонаций, сложившаяся в несколько простых слов, спасших жизнь окончательно: «Дядю Вову не срисовал[4]. Будяк[5] какой-то. Валить[6] его и валить отсюда».

Прежде чем он приподнял гипертрофированное из-за глушителя дуло пистолета, я, все еще с улыбкой, промямлил:

— Дядя Вова? Да я тут шеро[7] недавно запятнал, сейчас и старшего дворника не призна́ю…

— А он мне т-туфту[8] толкал, что пациент — л-лох голимый, филки[9] з-захамничал[10]… — проворчал начало оправдательного приговора киллер.

Такого напряжения мозговых извилин я не испытывал ни на одном невыученном экзамене. Приходилось, пользуясь своими куцыми знаниями фени, одновременно переводить «с» и тут же «на». Из-за этого я тормозил с ответами, и дядя Вова окончательно уверился в том, что голову я поранил существенно, причем в самом уязвимом месте.

Выделение норадреналина организмом велось по принципу «Пятилетку за три дня». Мои короткие волосы были залиты потом, словно рис на вьетнамских полях. Было страшно наклонять голову — почему-то казалось, что этот бассейн тут же выплеснется и зальет палас. Робко постучавшейся в сознание мысли о том, что поверхность головы выгнута, а не вогнута, вообще никто не открыл — весь остальной мозг боялся. Руки мои не тряслись только потому, что я их вообще не чувствовал.

Откуда мне был знаком голос, особенно заикание, и лицо этого киллера, я не помнил. Кроме варианта белого пятна ночи пятницы тринадцатого, в голову ничего не приходило. Когда он предложил мне сигарету, закуривая сам, а я в ответ махнул головой и скрестил руки, этот вопрос окончательно решился в пользу пятницы, ибо Вова, кивнув, продымил кольцами:

— А, ну да, б-была ж у тебя маза[11] з-завязать[12]…

В голове откуда-то всплыла фамилия дяди Вовы — Заяц. Даже нашел силы мысленно улыбнуться способности современного общества эволюционировать (или все же деградировать?) травоядного зверя в матерого хищника. Ведь его показательная фамилия в прозвище не отразилась совершенно…

Из тяжелого для меня по причине языкового барьера разговора и непосредственной близости огнестрельного оружия я узнал, что от смерти Толика Толиковича спасло не то, что он — уважаемый Крашанок. Точнее, не совсем это. Оказывается, Свин, оплативший заказ, сказал, что нужно убрать обычного обывателя, не желающего платить долги.

Голова же Крашанка стоила явно больше, и вообще — убирать авторитетного вора (вор я, оказывается!) было связано с определенными проблемами и решением воровского совета — ну, во всяком случае, для представителей старой школы, к которым дядя Вова и относился.

Решающим фактором, искривившим траекторию первой пули и отменившим вылет следующих свинцовых подарков, был недостаточный размер гонорара. Что бы дядя Вова ни рассказывал о понятиях…

Я посвятил киллера в подробности недавней автомобильной аварии со свиновским внедорожником, в результате которой я якобы и повредил себе голову, а также обрисовал свои планы взыскать со Свина за базар — не вдаваясь в подробности полученных мной оскорблений. Что-то мне подсказывало, что если бы их действительно услышал Крашанок, то Свин, один раз шлепнувшись на газон, больше бы оттуда не поднялся.

В ходе долгой беседы мы чифирнули — к счастью, в кухонном шкафу нашелся антикварный мелколистовой черный чай, который, видимо, принадлежал хозяевам квартиры, так как я такой никогда не пил. Дядя Вова взялся готовить чифирь[13] сам (вот я бы ему наготовил!), бухнув в пол-литровую кружку с надписью «Boss», почти доверху наполненную кипятком, всю пачку, и накрыл сверху минут на десять тарелкой. Потом отцедил густую жидкость перелил в кружку поменьше, сделал три глотка и, передавая кружку мне, причмокнул от удовольствия:

— Ядово[14]…

Я сделал также три внушительных глотка и передал кружку, словно косяк, обратно, многозначительно кивнув и сжав губы, боясь выплюнуть эту горячую терпко-горькую жидкость, которая к тому же нестерпимо противно воняла сгоревшим порохом.

Никак не удавалось вызвать новую синестезию. Сначала я пробовал зацепиться за тактильные ощущения, но кружку псевдослесарь постоянно подавал ручкой ко мне, а сам абсолютно спокойно держал горячий фаянс прямо за бока. За вкус его поймать тоже не удавалось — видимо, этот любимый им и абсолютно непривычный для меня напиток дарил нам разные вкусовые ощущения. А может быть, я просто сильно отвлекался на арго-переводы и не мог сконцентрироваться на желаемом?

К концу первой кружки мое сердце вернулось к уже выученной им пляске святого Витта и изобретательно придумывало новые па, больше походившие на акробатический рок-н-ролл.

Когда мы закончили, я сильно взмок. По́том были пропитаны даже носки. Руки начали обретать чувствительность и при этом предательски — нет, не вздрагивать — дергаться в судорогах. Не иначе, сердце и до них добралось и научило плохому.

Вскоре Вова, открутив глушитель, уложил свой инвентарь в ящик для инструмента и стал окончательно походить то ли на сантехника, то ли на слесаря-инструментальщика, причем непременно героя социалистического труда. На татуировку в виде перстня с кинжалом, обвитым змеей[15], я старался не смотреть и глупо улыбался, демонстрируя последствия придуманной черепно-мозговой травмы.

Собравшись уходить, дядя Вова поинтересовался, как скоро я разрулю проблемы со Свином. Я ляпнул, что в течение недели — и угадал насчет реальности срока, потому что киллер, видимо, оценив по памяти охрану Свина, задумчиво кивнул. В участии, которое дядя Вова проявлял ко мне, больше всего было заметно мерцание трехгранного вопроса про бабло — сто́ит ли отдавать задаток, или запросить существенной добавки, или пока лучше подождать?

— Я те, по х-ходу, антик[16] п-покоцал[17] децала[18]. Ну, хоть не набурагозил[19] по п-полной! — он хохотнул, показав испорченные чифирем зубы. Коротко потер указательные пальцы друг о друга, сжав остальные в кулак. Я знал, что это — жест одобрения. Похоже, Свина не очень-то любили…

Киллер перешагнул порог, забрав с собой все мое напряжение…

Хотя нет — психологическое напряжение спало, а вот чифирь давал о себе знать настойчиво, будто неуемный кредитор.

Я прошелся взад-вперед, пытаясь вспомнить, чего же не хватает в квартире. Не хватало Джина — это стало ясно при взгляде на нетронутую миску с творогом, который уже заветрился.

Такого с пушистым пронырой не случалось. Не то чтобы он был ярко выраженным рабом желудка, растущий организм требовал свое, и мыть за котом миски приходилось очень редко — конечно, отчасти из-за лени, отчасти из-за того, что все вылизывалось до зеркального блеска. Чего нельзя было сказать о его личном туалете — ну, тут тоже на кота роптать было нельзя, ведь он нигде, кроме отведенного для этого места, сюрпризов не оставлял. Не соврала та женщина, котенок к лотку был приучен.

Поиск в комнатах результатов не принес, но немного помог утихомирить сердце — а может, просто выдыхался чифирь. Проверив все знакомые мне нычки и не найдя там никого, похожего на полосатого исследователя, я озадачился.

Оставался последний козырь — я бы даже сказал, джокер. Вынув из морозилки пайку мелкой рыбешки, которую продавали на рынке живьем за сущие копейки, я поместил ее размораживаться в микроволновку, а сам крикнул с кухни:

— Джин, рыбки хочешь?

Тут же где-то послышался приглушенный мяв, который, подобно поисковому биперу, больше не замолкал ни на секунду — до того самого момента, когда я извлек бедного Джина из санузла. Там он оказался еще утром, пока я брился, и был случайно захлопнут в кафельном плену. Амнистированный котенок был приговорен к двойной порции рыбешки, с чем он, хрустя и урча, справился за пару минут. А потом, умывшись и хорошенько подумав, доел и творог…

А что? Голод не тетка. И даже не дядька. Как сказал великий Шиллер, «Любовь и голод правят миром»…

ГЛАВА 34

Перелом

Человек начинает жить лишь тогда, когда ему удается превзойти самого себя.

Альберт Эйнштейн

На душе было скверно. Как-то совсем уж. Наступающий на меня кошмар никак не мог быть исправлен известными и привычными мне способами. А пока я мешкал и выжидал, он с каждым днем усугублялся и являл новые неприятные сюрпризы.

Мною проживался короткий временной отрезок, после которого бездействие будет самоубийством. Чтобы немного собраться с мыслями, я вышел прогуляться, с удивлением наблюдая погодные изменения, на которые не обратил внимания в первой половине дня. Исключительно по причине молниеносных перемещений между домами и маршрутками.

На улице недобросовестная осень спешно готовилась к зиме. Некоторые листья, как предвещал ветер, не успели пожелтеть и не стали, вальсируя в прощальном танце, опускаться на землю. Они так и примерзли к ветвям зелеными. Унылая пора стремительно ушла в декретный отпуск, обещая вернуться через девять месяцев снова. А то, что не доделала она, приходилось быстренько отрабатывать зиме. Та действовала, как могла — сердце за промахи в чужой работе у нее не болело.

Застывший холодец из разноцветных листьев и льда выглядел красиво, но непривычно. Ветви деревьев не выдерживали веса обледеневших листьев и их страстного желания коснуться земли и ломались. В замерзших лужах мутно отражались провисшие электрические провода и озябшее небо, с которого наконец-то перестало капать.

Я ходил по аллеям парка Фрунзе, наматывая круги большого радиуса около Вечного огня. Мне всегда лучше думалось, когда я ходил. Неизменный плеер плакал Стингом, и такой саундтрек неплохо подходил к моему состоянию.

Почему-то не работало мое пари про некурение. Такого раньше не бывало. Я всегда был готов к разным неприятностям, которые возникали сразу же после отказа от привычки целоваться взатяг с сигаретой. Говорят, что на человека после исповеди практически сразу обрушивается какое-нибудь испытание. Для проверки твердости. Или искренности исповеди. Не знаю точно, никогда не исповедовался. С отказом от сигареты всегда было что-то похожее, выбивающее тебя за поля обыденной жизни.

Как ни странно, Свин, невзирая на всю серьезность его темных замыслов, в рейтинге Гадостей занимал не первое место. Самым больным и неприятным было расставание с Ирой. А форма этого расставания была вовсе чудовищной.

Потом следовали штучки-дрючки с синестезией. Причинно-следственное резюме моего текущего положения выглядело неутешительно: я бросил курить, и вследствие этого полностью прекратились мои любовные отношения и сексуальная жизнь, и, вдобавок, поехала крыша.

И еще, сразу же после письменного заключения пари на категорический отказ от сигарет в мою жизнь врезался Свин. Ничего себе, сходил за хлебушком…

Из изначально хороших событий можно назвать приобретение «Густава Беккера». Для моего мозга, сердца и души такой размен не выглядел равноценным.

Я брел по аллеям парка и думал: а может быть, все не так плохо, и я просто не пользуюсь теми благами, которые мне добросовестно подкидывают Высшие Силы — участники пари? Быть может, не стоило отдавать деньги, потерянные пацаном у рынка домашних животных? Да нет, чепуха, ну стал бы я немного богаче, а ребенку влетело бы от родителей, еще не известно, сколько они зарабатывают. Хотя, конечно, и отправлять одного ребенка с такой суммой было откровенным безрассудством с их стороны…

Меня терзало непонимание вопроса: я же просил оставить и упрочить мои отношения с любимой женщиной. А они рухнули. Они вообще оказались не такими взаимными, как я полагал. А может быть, это как раз и есть хорошее событие? Мысль была явно притянута за поросшие редким пушком звуковые уловители и звучала слишком глупо.

Я понял, что сам себя пытаюсь обмануть — ведь если нарушен основной пункт пари, само пари не выполнено. И никогда не будет выполнено противной стороной. И тогда я могу не выполнять свою часть обязательств.

То есть можно смело купить в уставленном табачными изделиями киоске, мимо которого я как раз проходил, обойму в двадцать зарядов и с наслаждением расстрелять собственные легкие и остальные внутренние органы.

Даже слюнки потекли. Как я сейчас понимал Еву, надкусившую яблоко… Силы воли хватило лишь на то, чтобы отвести свое тело от соблазна подальше, пообещав ухмыляющемуся и потирающему руки демону, что сигареты я куплю на следующем кругу…

Стинг закончился, в наушниках зазвучало «Утро» Грига. Мои знакомые приходили в ужас от количества и разнообразия моих музыкальных привязанностей. В этом плане я был практически всеяден. Главное, чтобы настроению соответствовало.

Через пять минут, оказавшись в глубине парка, я окончательно понял, что голос внутреннего соблазнителя-закурителя, вещавший о неисполнении условий пари моими оппонентами, принадлежал не рассудочному реализму, а коварной привычке. К этому времени я уже должен был выкурить сигарету и щелчком отбросить окурок, и пари было бы мною проиграно абсолютно и бесповоротно.

Демон курения был напорист и убедителен, но, к моему счастью, он очень быстро выдыхался. Каждая разоблаченная его маска и проваленная провокация автоматически присваивали мне очередное звание из табели о рангах Силы Воли или награждали меня заслуженной медалью за успешное взятие очередной высоты.

Только что взятая высота как минимум тянула на орден. Похоже, к концу этой битвы, если я выживу стану маршалом и кавалером ордена Великой Оздоровительной Борьбы. Заслуженно и честно побеждать — всегда приятно. Побеждать себя — приятнее в тысячу раз.

Я внутренне улыбался, поздравлял себя, пока Макаревич пел «Однажды этот мир прогнется под нас», и рассеянно присел с краю на одну из деревянных лавочек. Она оказалось жутко холодной, что неудивительно при минус 3 °C, но мне было уютно. Я только что победил себя и стал чуточку лучше.

Организм разжалобился и выделил Толику толику дофамина или какого-то другого гормона радости, и жить стало лучше, жить стало веселее…

Как-то внезапно и очень сильно захотелось чуда — даже под ложечкой засосало. Где находится ложечка для чуда, я не знал, но был уверен, что она у меня огромных размеров, как и эмоциональный голод из-за отсутствия чудес и положительных событий в жизни.

Что же делать? Вот хочется хороших шашлыков — идешь в проверенное кафе и покупаешь. Или напрашиваешься в гости на дачу кого-нибудь из друзей. Ну, или механически жуешь пельмени, думая, что будет и на твоей улице праздник. А с чудом как? Чудо можно было только заслужить.

Купить немного чуда в ближайшем магазинчике не мог, хотелось того, что не купишь за деньги. И денег не было. Завтра нужно расплачиваться за покраску, а денег ноль. Выплата по страховке когда еще будет!

И тут я поймал себя на революционной, хотя и вполне очевидной мысли. Я понял, что по жизни всегда был потребителем и ведомым. Я осознал, что жил так всю свою жизнь. Потреблял только те чудеса, которые мне дозволялись. И шагал только по тем утоптанным направлениям, которые были ко мне поближе. Я думал, что хочу этого. На самом деле я просто не хотел другого, и на фоне общего минуса даже мой серый ноль воспринимался как нечто положительное.

Я понял, что большую часть своего существования, за исключением самого раннего детства, я старательно жевал чью-то безвкусную стряпню, называя это собственной жизнью. И я тут же осознал, что стряпня эта мне надоела. Во-первых, она полнит своей скучностью. Кроме того, отсутствие остроты и пикантности может в конце концов сделать из меня тупое жвачное животное. И еще — она вредна, как любой фаст-фуд, ибо может привести к заболеваниям психики.

У меня была склонность к трем вариантам психической онкологии — телевизоромания, тупые компьютерные игры и лень обыкновенная. Во всех трех случаях я тупо плыл по течению и абсолютно не задумывался — кто же мною рулит. Но главное, что этот тупизм занимал практически все мое существование.

Сейчас в моей жизни созрела ситуация, когда я уже не мог себе позволить такую роскошь — раздавать свое время, эмоции, чувства, любовь и вообще себя. Оно и понятно — ведь мысли мои сейчас были заняты другим. Они сейчас были заняты тем, чтобы устранить все неприятности, в которые я вляпался за последние 10 дней. Зачем? Затем, чтобы скорее вернуться к прежнему спокойному растительному существованию!

А оно мне надо? Прежнее спокойное растительное существование? Мой ответ на этот вопрос прозвучал приятным искренним откровением. Мне это не нужно! Хочу интересной жизни — чтобы потом не было мучительно больно… Я хочу прожить свою жизнь сам, а не следовать лекалам, которые зомбируют подавляющее большинство людей. Я хочу делать свои ошибки и совершать свои подвиги. Я хочу жить и хочу чуда! Я хочу такого, чего никогда раньше не имел!

Домой мне шагалось легко. Я чувствовал себя окрыленным нежданным счастьем. Душа была полна сил, тщательно перемешанных с мощнейшим энтузиазмом. Я ощущал себя, словно молодой специалист, только что совершенно неожиданным образом принятый на весьма престижную, очень высокооплачиваемую и бесконечно интересную работу.

На самом деле столь мощный эффект был создан твердым намерением начать работать на собственное чудо. Всего лишь. Такая, казалось бы, очевидная и естественная для человека мысль… Точнее, намерение. Но как долго я оставлял его на завтра. А ведь, завтра — это тот день, который никогда не наступит…

Похоже, что-то в моей тонкой психологической машинке хрустнуло и сломалось. Или, наоборот, не сломалось, а как раз завертелось в нужную сторону. Я жаждал переквалифицироваться из ведомого в ведущего. И даже знал, как это сделать.

Как сказал кто-то до меня: хочешь то, что раньше никогда не имел — начинай делать то, что раньше никогда не делал…

ГЛАВА 35

Как кота вы назовете, так и требуйте с него

Делай что должен, и случится что суждено.

(Приписывают Катону Старшему,

царю Соломону, считают французской поговоркой

и одним из принципов Карма-йоги)

Прежнее мое паническое беспокойство ушло с того самого момента, когда я принял на себя ответственность за свою жизнь. Вечер я провел в написании плана действий. Просто сел и начал себе задавать письменные вопросы. Тут же давать на них эмоциональные, но тоже письменные, ответы. Под это дело я смолотил большую часть фруктов от Большой Кепки.

Эта работа показала мне весьма перспективные направления и вселила намек на уверенность в завтрашнем дне. Тупая депрессия под воздействием трудотерапии куда-то укатилась. Желание чуда не ушло. К уже имеющемуся гаранту всяких приятных событий и чудес, письменному пари, я решил для надежности добавить кое-что. «Кое-что» как раз игралось с огромным бантиком на ниточке. Чтобы завладеть вниманием неугомонного кота, пришлось бантик отобрать.

— Вот скажи, Джин, отчего желания не исполняешь? — я издевался над котом, не давая тому завладеть бумажной игрушкой. — Или мне нужно сначала приобрести для этого специальную лампу?

Котенок, неожиданно охладев к игрушке, быстро обернулся туда, где обычно мышь осуществляла свои настораживающие поползновения.

Я глянул туда же с замиранием — ибо с появлением кота звуки из-под пола и, должно быть, сама мышь пропали, не оставив своего нового адреса. Хитрая же зверюга Джин, воспользовавшись моим рассеянным вниманием, обхватил бантик передними лапами. Эта сволочь валялась на пушистой полосатой спине и с наслаждением кусала один конец бумажной игрушки, ритмично избивая ее другой конец задними лапами. А венец природы, обведенный вокруг пальца, растерянно хлопал глазами. Я чувствовал себя тем парижским старьевщиком, которому Виктор Люстиг продал Эйфелеву башню, навешав лапши, будто гордость Парижа продается на металлолом из-за больших расходов муниципалитета на ее содержание.

— Ну ты стратег, блин! — восхитился я. Но потом мстительно заметил: — Это все оттого, что лампы на тебя нет! — и тут же спохватился. — Постой-ка, постой, и лампа на тебя найдется!

Я извлек из шкафа беленькую китайскую лампу-прищепку, которая, пришпиленная к монитору, была незаменимой вещью при ночной работе. Повертев ее в руках и убедившись в исправности, я расплылся в широчайшей улыбке, обнаружив абсолютно непонятную маркировку «for JN 259».

— Вот видишь, тут написано: «Для Джинов, родившихся двадцать пятого числа девятого месяца», — я с самыми честными на юге России глазами протянул котенку электроосветительный прибор. Тот им заинтересовался, на время оставив полуистерзанный бантик, потрогал лапой, понюхал и смешно чихнул.

— Сейчас я потру лампу — и ты будешь мне должен три желания! Да нет — больше, больше… — заговорил я голосом Михаила Евдокимова и действительно потер лампу. Потом, подражая классическим гопникам, поскреб небритую шею и хрипло заявил Джину:

— Че, брателло, попал? Ты мне теперь торчишь три желания, — говорить хриплым голосом было трудно, и я съехал на другую тему — мультипликационную.

И продолжил уже, как «Вовка в Тридевятом царстве» про «пирожное и морожное», едва сдерживая хлынувшие слюни, начал перечислять, загибая пальцы:

— Хочу богатства — раз, душевного спокойствия — два, и любви — три! Любви к доброй, порядочной и красивой умнице! Причем взаимной любви!..

Я поймал себя на мысли, что на самом деле озвученные желания имели для меня приоритетность, обратную озвученной. Вспомнились Стивен Кови и матрица Эйзенхауэра. Способ разбиения дел на 4 группы по характеристикам срочности и важности.

Важны лишь несрочные важные дела. И их единственных только и нужно делать, никогда не доводя до категории «срочные и важные». Остальное просто мусор, который ворует время, силы и вообще жизнь. И я сейчас это лишний раз подтвердил, подсознательно отодвинув именно то, что нужнее всего, на «потом». А ведь завтра — это день, который никогда не наступит…

* * *

Лешич умер месяц назад. Официально — от передоза. Но, скорее всего, его очередное изобретение оказалось смертельным не с отсрочкой, как все наркотики, а убийственным сразу и бесповоротно.

Это был сумасшедший и гениальный сукин сын. Нашел его еще покойный Зула, но при нем Лешич выполнял лишь стандартные действия штатного химика, а именно: осуществлял проверку качества наркоты. Той, которую покупали — с ней проблем практически не было. И той, которую сбывали на точках Свина — там бодяжничество случалось нередко. Дилеров исправно карали, но всегда находились те, которые считали себя умнее и хитрее «начальства».

Еще тогда Свин понял, что Лешичу неплохо было бы дать свободу действий, что он и сделал, когда занял место Зулы. Круг интересов Лешича не ограничивался одной химией — он давал советы в вопросах организации бизнеса, осуществления надзора и даже разработал действенную тактику общения с коррумпированными полицейскими и чиновниками.

Он изобретал новые наркотические препараты и практически все пробовал на себе — при всем своем высокоразвитом интеллекте Лешич был бесконечно жаден до кайфа. Торчал он постоянно — сгорая в этом адовом огне, генерировал гениальные идеи.

Свин надеялся, что химика хватит еще хотя бы на три года, но ошибся. Когда Лешича нашли холодным в его лаборатории, толстяк чуть не плакал — он успел привязаться к этому чудаку и по-своему даже полюбить.

Кроме того, за последние полгода прибыль от сбыта наркоты увеличилась почти на 40 %, а это были огромные деньги. И весь этот прирост был организован и осуществлен именно Лешичем. Теперь этот завоеванный прирост будет потихоньку уменьшаться: кое-что переймут конкуренты, кое-что устареет и отомрет само. Жизнь не стоит на месте…

Свин перезвонил дяде Лешича и договорился о новой встрече. Встреча состоялась в людном месте на набережной Дона и подтвердила худшие опасения Бориса Михайловича. Его шантажировали. Дядя Алексея, Вадим, был ненамного старше своего племянника и некрасивыми темными глазами производил ощущение неприятного человека. Человека, который своего не упустит.

Он и не упустил. Сказав, что у него есть о-о-очень интересный фильм, который был обнаружен в отошедшей ему по наследству от племяша видеокамере. Фильм этот стоит полмиллиона евро и ни центом меньше. Посмотреть? Утром деньги — вечером просмотр. О чем хоть фильм? О, он, будьте уверены, того стоит! Но анонса не будет. Единственное, что дядя согласился указать в дополнительных сведениях, что снято видео было в День Независимости США, 4 июля этого года.

Когда была произнесена дата съемки, Свин почувствовал себя выброшенной на берег рыбой — он дважды судорожно вдохнул, но воздуха все равно не хватало. Именно с этим днем было связано одно из самых главных событий последних лет, а может быть — и всей его жизни. Именно это событие нельзя было афишировать ни в коем случае. Это было, мягко говоря, очень опасно.

Похоже, от Вадима не укрылась столь явная заинтересованность лысого толстяка, и в его белесых глазах начало проскальзывать сожаление об озвученной величине гонорара. Но, закуривая сигару «Montecristo» (Свин это узнал по оставленному сигарному банту, такие же вонючки курил его адвокат Юровский, он еще говорил, что это любимые сигары… как его? а, Хичкока!), алчный дядя зацепил взглядом троицу охранников наркоторговца, и его денежный аппетит заметно притупился. Во всяком случае, пока.

В связи с тем, что Свин соврал, будто на сбор денег необходимо какое-то время, встречу с просмотром видео и последующим его выкупом назначили на среду, 23 ноября. Провести ее решили в людном месте, и хитрый толстяк предложил кафе «У Рыцаря». На что Вадим, выпустив густой сигарный дым в лицо Борису Михайловичу, улыбнулся и выбрал одну из сетевых кофеен в центре. Свин должен был прибыть туда без охраны к часу дня с дипломатом купюр по 100 евро.

Свин даже не был зол, когда шел к своей машине. Он был напуган.

* * *

Сон был ярким и четким, словно жизнь без наркотиков. Мы что-то делали с Ирой за одним столом, причем стоя. Друг напротив друга. То ли пельмени лепили, то ли деловые бумаги разбирали и разговаривали. Это совершенно не важно. Она случайно меня задела, и я в шутку бросил:

— Грубиянка!

Она заканчивала фразу и не сразу среагировала. И только через целых 3, а то и 5 секунд деланно возмущенно воскликнула:

— Я грубиянка?! — и бросилась за мной вокруг стола с твердым намерением отшлепать. Я, убегая и давясь от смеха, успел припомнить ей эту паузу:

— Нет! Ты — тугодумка! — и рванул в другую комнату. Она догнала меня там, мы обнялись — как-то чересчур нежно, но совсем не как любовники, хоть и целовались — или я просто слизывал ее слезы? Она с болью в голосе произнесла:

— Ты моя шишка. Мне хочется больше уделять тебе внимания. Потому что сам ты себя жалеть не можешь…

Я подумал, что шишка — это из-за того, что я на видном месте и ей больно от меня. Но узнать правильность моих выводов мне не довелось. Зазвенел будильник. Я проснулся, хотя все еще находился всем своим существом в ее объятиях, безумно ласковых, но при этом абсолютно не сексуальных. Было ясно, что чувства переполняли и ее. Правда, это была не любовь. Точнее, не страсть и не желание, а что-то вроде ответственности за тех, кого мы приручили.

И еще, у нее был какой-то странный акцент — он легко узнавался, был приятен, и его вполне можно было бы вписать в графу особых примет. Акцент чувствовался в каждой фразе — сначала сила голоса нарастала, а с середины фразы с такой же скоростью затухала. Это было как езда на горках. И на этих горках я бы катался всю оставшуюся жизнь. Даже если во фразе было всего одно слово, состоящее из нескольких слогов, оно тоже подчинялось этому закону, иногда даже казалось, что Ира с ловкостью опытного фокусника делает в слове два ударения, и это было очень мило. Потому, что больше никто не умел так говорить. И потому, что это была Ее особенность…

Пробуждение прошло больно. Разница между нашими текущими отношениями и теми, что были во сне, не хотела помещаться в голове. Безумно хотелось позвонить Ирке и начать все заново. Просить прощения, прощать самому, глотать свои слезы и слизывать ее.

Хорошо хоть вовремя очухался какой-то изначальный хохмач в моей голове, выдувший огромный переливающийся мыльный пузырь с надписью «Недостаток соли в организме?», и тут же громко его лопнул неприличным звуком, разом вернув меня на землю.

Было ясно, что, если я начну развивать эту тему, депрессия вернется, и вместо ожидаемого сегодняшнего крохотного шажка вперед я сделаю два шпагатообразных шага назад. А то и вовсе разревусь и убегу в детство…

ГЛАВА 36

Ах, увольте!

— Вот она, жизнь холостяцкая.

Некому даже к черту послать.

Из к/ф «Чародеи» (1982)

Зима отменялась. Снова заметно потеплело, на улице все оттаяло. К счастью, прохождение теплого фронта не сопровождалось дождем. По мне, пусть уж лучше мороз, чем плюс 10 с капанием на уставшее настроение и бедные мозги.

Следовать принятому накануне плану я начал уже через полчаса после пробуждения. Трехкилометровая пробежка, зарядка, контрастный душ. После бритья никаких цветочных ароматов — единственно уместная неутолимая свежесть Issey Miyake, воплощенная в его гениальном «L’eau D’issey». Овсянка и кофе с сыром на завтрак.

Следующий шаг был не очень логичным. Но мне он показался красивым и — интуитивно — правильным. Идею я взял из философии единоборств, когда в бою частенько используют инерцию противника, усиливая ее в нужном направлении и таким образом лишая врага равновесия. Самым вероятным предполагаемым направлением следующего удара неприятностей по мне я считал свою работу. Должность айтишника в «Колосов и А» была единственным источником моего дохода. Кроме того, гаденыш Колосов в настоящее время был для меня тем начальником, которого я бы охотно порвал аки Тузик грелку. Причем сделал бы это в нерабочее время, абсолютно бесплатно и с превеликим удовольствием. Хоть вдоль, хоть поперек…

На работе я появился с твердым намерением уволиться, несмотря на то, выплатят бонус или нет. Однако просочившиеся слухи из бухгалтерии обещали долгожданную премию после обеда, что породило здравую мысль чуток обождать. Денег не было, а я должен был и за покраску машины, которую нужно было забирать сегодня, и Жорику, да и за квартиру платить надо было.

Настроение было полностью нерабочим. Идея собственного увольнения порубала в капусту все жалкие попытки приносить пользу и зарабатывать деньги для совратителя Ирины и его корпорации. Я сидел у компьютера, опасаясь выходить из отдела — боялся встретить где-нибудь в коридоре Колосова и разбить ему лицо. Или убить чем-нибудь. Фикусом, например. Или своим продавленным креслом. Или просто ему глотку перегрызть. Все вышеперечисленное было для меня совершенно ненужным да еще и уголовно наказуемым.

Посвященный в мои планы насчет увольнения Мишка возмутился, так как не знал большинства подробностей. А о том, что мы расстались с Ириной, из моих друзей вообще никто не знал:

— И чего? Уволишься, а потом? Ты работу другую нашел?

Крыть адекватными аргументами возможности не было, иначе пришлось бы рассказывать всю предысторию, а этого ох как не хотелось! Поэтому я просто обиженно надул щеки и отвернулся к чашке с кофе.

— Нет повести печальнее на свете, чем повесть о заклинившем Reset’e! — выдал мне диагноз Мишка и, пожав плечами, уткнулся в свой монитор.

К чему еще прислушиваться, как не к словам друзей? Немного поостыв и вспомнив в охлажденном состоянии, что не израсходовал положенный мне отпуск, я поднялся к Алине. В конце концов, уволиться я всегда успею, а пока просто уйду в отпуск. За время отдыха может многое произойти. Или падишах сдохнет, или осел помрет…

На столе шефини, как всегда, отсутствовал и намек на аккуратность. Если что и было на нем образцового, так это беспорядок. Начальница моя сидела без настроения, и я вполне смог бы поработать ее отражением, если бы как-то решился вопрос разницы полов.

Алина работала с компьютером и при моем появлении свернула программу, подняв на меня уставшие глаза. Но я успел заметить в отражении второго монитора, сейчас выключенного, что свернутая программа была обычной игрушкой — убийцей времени. Это было странно — сам я подобного за ней не наблюдал и даже ни от кого не слышал, что она способна наплевательски относиться к своему времяпрепровождению.

Не став надолго отвлекать явно выбитого из колеи человека от невинного развлечения, я вкратце изложил свою просьбу о желании догулять неиспользованную часть отпуска и был с легкостью благословлен на две недели безделья. Она тут же позвонила в бухгалтерию и попросила начислить мне отпускные. Из непродолжительной беседы Алины с главбухом я понял — бонус действительно выплатят сегодня, а если мне повезет, то вместе с ним я получу и отпускные.

Настроение заметно улучшилось, распрощавшись с бойцовским напряжением, и трансформировалось в легкую благодушность толстого бога богатства и благополучия Хотэя, которого частенько путают с Буддой. Такая ипостась идеально подходила для аппетитного обеда. Во время трапезы в той кафешке, где я реанимировался хашем, Кеша рассказал мне новость. Оказывается, Колосов срочно укатил на неделю куда-то в Италию, причем покинул Россию еще ранним утром, не появляясь на работе.

Это меня взбодрило, хоть я с завтрашнего дня уже буду в отпуске. Предпочитаю ходить над пропастью с надежной страховкой, нежели с сильно обнаженной и весьма спорной верой в то, что я — эталон везучести. То, что Колосов находился вне пределов моей досягаемости, было хорошим оберегом от того, что я откушу ему голову или устрою с ним то же самое, что он устроил с моей любимой девушкой. Бывшей любимой…

«Кстати, — подумалось мне, — любимая действительно может стать бывшей. А вот любовь бывшей не бывает…»

Бонусная выплата, предназначенная мне, оказалась выше запланированной, что не могло не радовать. Успешный и великодушный Хотэй, пришедший в гости перед обедом, решил остаться в моем существе до конца дня.

Очень кстати были и отпускные — я сразу же отдал долг грустному Жорику — тот никак не мог помириться с Аллочкой. Ему не помог даже компромисс в отношении празднования Нового года. Дело в том, что, решив проблему с Новым годом, Георгий Константинович создал своими руками новую, куда более серьезную.

А все его тяга к новизне: взял да и сделал Аллочке сюрприз: купил на выходные две путевки в Домбай. На лыжах покататься, на горы посмотреть. А тут оказалось, что у Аллочки в субботу запись к какому-то супермодному парикмахеру, плюс нет ни одного порядочного спортивного костюма, плюс в эти выходные она хотела познакомить его с родителями…

* * *

Свин недовольно поерзал в кресле: диск «Том и Джерри» все же повредился, когда он его уронил и, пытаясь поймать на лету, протащил рабочей стороной по шершавой стене. Теперь в некоторых местах мультфильм «прыгал» на несколько минут вперед, а в некоторых вовсе зависал.

Запустив в стенку запиленным диском, Свин снова поерзал в кожаном кресле — сидеть в нем в трусах было неудобно, его собственная кожа прилипала к кресельной. Он поднялся и зашлепал по теплому полу к гардеробу.

Бездумно полистав вешалки, он для чего-то снял плечики с летней парой цвета беж, плюнул и забросил костюм в шкаф. Подошел к комоду и извлек оттуда финский спортивный костюм, брюки которого нацепил задом наперед. Снова психанул, содрал брюки, усевшись на кожаный — опять кожа! — диван. Вскочил, скомкал брюки и, не глядя, отбросил, зацепив вазу на тумбочке. Дорогая фарфоровая ваза со смальтой и золотом закружилась в предсмертном вальсе, но матерящийся Свин успел подхватить произведение искусства. Он шумно выдохнул и засеменил к бару.

Сегодня все валилось из рук. Сегодня все раздражало, некоторое даже бесило. В сердцах он дал приказ усыпить Лаки, который в очередной раз впал в депрессивное состояние, отказываясь от еды, и имя которого он впервые вспомнил без подсказки.

Завтрашний день был для него решающим. В жизни Свина было немало моментов, которые, будь они запечатлены на кинопленку, стоили бы жизни и ему, и многим другим людям. Но если дядя Лешича действительно обладает записью от 4 июля, нельзя допустить, чтобы это видео увидел еще кто-то. А тот, кто с этой записью ознакомился, жить не должен. Впрочем, он должен умереть за одну только попытку шантажа — вне зависимости от содержания фильма.

Для этой цели уже была подготовлена сигара «Montecristo», листья которой были тщательно пропитаны смесью «Шизы» и впоследствии высушены. Доза просто слоновья — у нового химика из лаборатории Свина на эту сигару ушло 30 доз. Зато достаточно будет пары затяжек. Даже с учетом того, что глубоко сигарой не затягиваются, а всего лишь собирают дым во рту, не пуская его в легкие.

Если этот шантажист действительно обладает тем, чего страшится Свин, нужно бежать из страны. Сразу же. Потому что нет никакой гарантии, что видео не скопировано. Не продано еще кому-то. А желающих купить такой фильм найдется немало…

* * *

Машинка моя сверкала чистотой и выглядела, словно царица после двух кило молодильных яблок. Я расплатился с ремонтниками, провел рукой по вновь выкрашенному крылу и с сожалением отметил предчувствие скорого расставания со своим четырехколесным другом. Дело в том, что воплощение моего плана в жизнь было сопряжено со значительными расходами, а продать, кроме автомобиля, мне было нечего.

Ну, еще разве что можно было бы попытаться реализовать «Густава Беккера». Но в отношении него я сильно сомневался. Во-первых, чтобы получить за антиквариат приличную цену, нужно было время. Во-вторых, все-таки не известно, насколько антикварными были эти часы. А деньги мне нужны были срочно. И деньги немалые.

Те наличные, что были у меня на руках, таяли не по дням, а по часам. После того как я оплатил коммунальные услуги за квартиру, оставалось лишь перевести арендную плату за жилье хозяйке — и Толик Толикович мог смело вешать на лобовое стекло переходящий вымпел «Человек без долгов». Это обстоятельство грело душу — очень уж я не любил быть должным кому бы то ни было.

Я припарковал машину недалеко от банкомата, пошел переводить деньги на счет Евдокии Петровны, когда столкнулся со знакомым пацаном. С тем самым, который в свое время подвергал меня соблазну, разбрасывая деньги на улице. В этот раз он был не один — с отцом.

Малец, виновато улыбаясь, рассказал отцу историю нашего знакомства и едва не схлопотал от папаши подзатыльник. Но был помилован и отпущен в машину, а угрюмый мужчина, выглядевший чуть ли не угрожающе, остался побеседовать со мной. Голос его был хриплым, очень выразительным, темно-карие, почти черные, глаза — очень внимательными и серьезными, но не злыми.

Он поблагодарил за добрый поступок в отношении его отпрыска и выразил желание вознаградить «возвращающего утерянное», невзирая на мои категоричные отнекивания. Хрипатый остановил мой словесный поток, который ничего содержательного, кроме «да так бы любой поступил», «мне от вас ничего не надо», «ах, оставьте, это лишнее», не содержал, и вручил мне белый прямоугольник визитки. На ней красовались только имя, фамилия и номер телефона. Ну что ж, этот человек вполне мог себе позволить такой минимализм.

Дело в том, что я уже заочно его знал. Это был широко известный в России, а особенно в Ростове-на-Дону и Ростовской области, криминальный авторитет Грум…

ГЛАВА 37

Клин клином вышибают

Не велика штука пить — пить и лошадь умеет…

Нет, ты с толком выпей!..

А. П. Чехов «Иванов»

Домой я входил с уже заметно расправленными крыльями. Мое неожиданное знакомство с Грумом вселяло некоторую надежду, что, если не получится разрулить ситуацию со Свином собственными силами, у меня есть теперь к кому обратиться за помощью. Конечно, стремление местного мафиози «отблагодарить» я делил на 48, но даже после этого на моем балансе все же оставалась некоторая, отличная от нуля, величина. И именно эта мелкая, но реальная надежда позволила мне немного воспрянуть духом и двинуться далее вниз по списку запланированных действий.

Очередная ступенька в моем гениальном плане выглядела легкомысленно. Но таковой она могла показаться только несведущим лицам. На самом деле все было очень серьезно. И оправданно.

Следующим пунктом в моей бумажной скрижали красовалось одно-единственное слово, трижды подчеркнутое и даже заключенное в ромбик, словно «блок условия» в блок-схеме программного алгоритма. Этим словом, выписанным со всевозможными готическими спойлерами и завитушками, было волшебное для многих мужчин — «пьянка»…

Наверное, правильнее было бы напиться с кем-нибудь. Но никого из знакомых или друзей после разрыва с Ириной видеть не хотелось — поэтому я решил напиться в одиночку. Я устал от странных вещей, происходящих со мной в последнее время, а случай, когда довелось собственными глазами и ушами убедиться в красоте и ветвистости собственных рогов — поприсутствовать, так сказать, при их появлении — вообще грозил трансформироваться в фобию. Молчу уже про досадное происшествие в автобусе.

Хотя именно эта история с бомжом требовала более пристального анализа, так как была самой странной из всех случаев синестезии. Она никак не хотела вмещаться в нарисованную мною совместно с Гуру концепцию.

Для начала единственным общим сенсорным каналом, или одинаковым чувством, для меня и бомжа мог быть только чудовищный запах — но, я уверен, он к нему давным-давно привык и воспринимал совсем по-другому. А сама синестезия началась до того, как я почувствовал запах.

Можно допустить, что для меня и бомжа общим ощущением была боль — я ударился о ступеньку, бомж зацепился (это объясняло причину его ругани, хотя ругаться он мог по любому поводу). Но не объясняло начало эффекта — ведь тогда никакой боли я еще не чувствовал, а матерящуюся пустоту видел — точнее, слышал и обонял.

Или тут как-то поменялись местами причина и следствие, причем без какого-либо ощутимого ущерба для производимого эффекта, или действительно прав Сахаров, и «этот «глаз» стоит вне действия пространства и времени, сфера его действия также лежит вне трех измерений пространства, т. е. по крайней мере в четвертом измерении. Поэтому он должен быть неограничен временем, или, по выражению древних йогинов, «Трикаладжна», что значит «знающий три времени» — прошлое, настоящее и будущее время, или всеведущий.

Прочитанная более внимательно книга «Открытие третьего глаза» одарила меня еще одной выдержкой, весьма настораживающей: «Мы установили, что активизация «третьего глаза» не представляет собой болезненного развития и не способствует заболеванию, а является вполне нормальным развитием органов, которыми мы владели миллионы лет тому назад, но в течение этого огромного времени запустили и таким образом достигли, вместо более полного гармоничного развития, хилости соответствующих органов и потери связанных с ними способностей. Мы открыли, далее, что целенаправленное развитие этих органов (гипофиза и шишковидной железы), вначале незначительное и медленное, впоследствии начинает происходить автоматически».

Это могло значить то, что если я не прекращу чудеса сейчас, как советовал Гуру, с помощью пьянки, то сами эти чудеса не прекратятся никогда. Более того, они разовьются и усилятся, и вариант с соплей в автобусе покажется мне детским лепетом в сравнении с конфузами, меня ожидающими.

В голову, обессиленную последними неприятностями, навязчиво часто стала приходить мысль, что неплохо бы покончить с этим экспериментом. Мысль так и звучала: «Пора с этим новшеством заканчивать», — причем никаких уточнений, с чем же конкретно надо заканчивать, не было. Это уже потом, анализируя события и поступки, я пришел к выводу, что мысль сия была про другое, являясь порождением огорченного и обделенного эго, которое тупо хотело курить.

И зная, как я отнесусь к любой попытке вернуть организм к пагубной привычке, попыталось схитрить. Как опытный дипломат, начало оно издалека, причем без конкретики, шаблонными фразами.

Запустило своего рода вирус, который должен был привести меня к срыву и тысячам новых поцелуев в срамные сигаретные фильтры.

Так, наверное, работают всякие провокаторы. Ходят, ропщут. Бросают в неудовлетворенное общество идейки следующего содержания: «долой царя», «землю — крестьянам, море — матросам». Или «бабе — цветы, детям — мороженое».

В этот раз идея выстрелила не совсем туда, куда хотелось. Но эго не расстраивалось, а, наоборот, потирало руки, узнав про планирующуюся пьянку. Потому как давно знало: пьяного человека гораздо проще развести на долгожданный табачок, чем трезвого.

Не учло оно одного: пьяный пьяному рознь! То, какой рознью в этот раз оказался я, было вообще отдельным вопросом для наркологов, психиатров и врачей общей практики, равно как и для остальных заинтересованных граждан, любящих головоломки типа «Найди сорок восемь отличий». А началось все с закуски…

Собирая на стол, я нервничал, будто перед первым свиданием. Никогда раньше пить в одиночку мне не приходилось — ну, разве что бутылочку пива. Огурец порезался неровно, а ломтики твердой «Московской» колбасы выходили какими-то некрасиво-толстыми для застолья. Горячей закуски мой одиночный заплыв не подразумевал. Да и к чему? Я все равно не умел толком закусывать — ел я только до третьей-четвертой рюмки, потом у меня аппетит отшибало напрочь, и было уже непонятно, от чего же я кривляюсь больше, от водки или от закуски.

Сваренные вкрутую три яйца я очистил быстро и разрезал пополам. Одну половинку пожаловал Джину, и тот, с интересом ознакомившись с новой едой, с удовольствием умял пайку. Я отдал ему вторую половинку и вернулся к «праздничному» столу. Покромсав еще сулугуни и разрезав на четыре части огромный розовый помидор, я взглянул на стол, потирая руки и удобно усаживаясь — а зря. Потому что пришлось вставать и извлекать из морозилки запотевшую бутылку с загустевшим содержимым. Бутылка больно обжигала ладонь: похоже, я несколько переусердствовал в охлаждении. Как бы не схлопотать ангину с таким горячительным напитком!

Достав две рюмки чисто автоматически — все-таки не привык пить один — я поставил их на стол и соблазнился сочным помидором. Вы когда-нибудь пробовали бутерброд из колбасы и помидора? Очень рекомендую! Единственное условие: помидор должен быть розовым и сладким, желательно породы «Розовый фламинго», а колбаса должна быть сырокопченой породы. Хотя, наверное, и хорошая вареная колбаса подойдет (не сочтите за оксюморон). Подумав, я немного посолил помидор и добавил чуток майонеза — вприкуску.

Взглянув на колбасу, настороженно помедлил. Колбаса — она разная бывает. Одна тебя накормит, другая покажет кино и рогоносцем сделает. Покосившись на Джина, я на всякий случай отвернулся в другую сторону и умял свое кулинарное творение, немножко нервничая. Видимо, со стороны я очень походил на иллюстрацию к вычитанному из Интернета перлу: «Когда я ем, я глух и нем, хитер, и быстр, и дьявольски умен». Однако ничего, кроме удовольствия, от еды я не испытал и расслабился.

Налив в дальнюю рюмку водки, поступать так же со своей я передумал. Достал граненый стакан и наполнил его до половины. Водка лилась неохотно — немного мешал дозатор, да и загустела она заметно.

Оправдывая лишнюю наполненную тару на столе, я накрыл водку в рюмке куском хлеба — в знак поминок по своей скоропостижно скончавшейся любви. Пусть это напыщенный символизм, но мне так захотелось. Я не желал зла Ирке, не строил в голове мстительных планов — я ее отпустил. Во всяком случае, очень на это надеялся. Она предала меня, значит, я этого заслужил. Пусть живет, как знает. А вот Колосову голову отбить бы не мешало…

Шумно выдохнув, всосал ледяную жидкость одним глотком, обжигая мерзлотой свою отдохнувшую от караоке и табака глотку. Захрустел огурчиком, нарезанным вдоль, посоленным крупной солью. Хорошо…

Лоснящемуся сочным боком очередному помидору долго не пришлось меня соблазнять. Я исполнил его предназначение с удовольствием, присовокупив к его розовой сахарности достаточное количество колбасы и майонеза. Чтобы придать звучность этому процессу, я подключил очередной огурчик.

Вкус приходит во время еды — я понял, что на столе не хватает сала. Таковое, с тонкой мясной прослойкой, оказалось в холодильнике и полностью восполнило дефицит холестерина в моем организме, и я наконец вспомнил о хлебе. Перерывчик между первой и второй оказался несколько больше, чем требовала поговорка — но оно и к лучшему. Потому что, если заполнять организм спиртным без достаточного количества съестного, он запросто может распоясаться и начать орать песни, шатаясь от нарушения координации движения. А то и вовсе станет падать при попытке осуществления грязного домогательства к великовозрастной продавщице какого-нибудь в достаточной степени винного (или виновного?) магазина.

Вторые полстакана я махнул с такой же легкостью и удовольствием, удивляясь, что до сих пор никакого опьянения не было — из-за ударной закуски, должно быть. По этому поводу я тут же родил сентенцию: если водка без пива — деньги на ветер, то водка с закуской — деньги туда же. Теперь я закусывал вяло — уже пропал тот увлекающий голод.

Все хорошее заканчивается, это умиротворение закончилось быстро. И неожиданно. Я выпил в третий раз и обернулся козликом…

ГЛАВА 38

Окончание выпивки, продолжение ужасов

Алкоголь — вот наиболее вульгарный и опасный из всех когда-либо изобретенных наркотиков.

Стивен Кинг, «Кристина»

Становление козликом оказалось для меня процессом незнакомым, но увлекательным. Сначала я подумал, что это опьянение, по каким-то неведомым причинам задерживавшее свой выход, спохватилось и выскочило на сцену, запыхавшись и напрочь забыв свою роль. Для стороннего зрителя, то бишь меня любимого, это выразилось в нарастающем монотонном шуме, плавно перетекающем из левого уха в правое, а потом обратно.

Что-то также произошло со зрением — вроде бы все вокруг стало темнее, но при этом вид имело более контрастный и отчетливый. И запахло как-то странно — больницей, что ли? Я так и не успел придумать точного определения запаху, когда началось представление.

Зрение притупилось по периферии, затемнившись там еще больше, и оставило передо мною освещенное поле обзора в форме небольшого овала. Напоминало это вид из маски для подводного плавания, только вместо рыбок прямо перед глазами начали плескаться какие-то красноватые огоньки.

Прелюдия длилась недолго, и вскоре затененность периферических участков рассеялась, все вокруг стало почти обычным. За исключением нескольких надписей, составленных из красноватых огоньков. Как эти блики воплотились в буквы, я не заметил. Только что мелькало-мелькало в беспорядке — и на тебе. Правая часть «маски» посвятила меня в страшное мерцание строгого шрифта: «В организме обнаружен яд и наркотическое вещество — этанол». Внизу со скоростью хорошего «Сапсана» неслась бегущая строка: «Количество спирта в организме около 80 мл, коэффициент концентрации алкоголя в крови — 1.0, в печени — 1.45, в спинномозговой жидкости — 1.5, а в головном мозге — 1.75».

Я себя чувствовал Робокопом, ибо надписи эти никоим образом не мешали мне лицезреть обычные предметы и мебель, а также членов семьи в виде неугомонного котенка Джина и двух кактусят. Молниеносная скорость обновления текста не утомляла и при этом требовала внимания гораздо меньше, чем, например, вождение автомобиля.

Что это за фигня такая, я понятия не имел — почитал этикетку бутылки водки, но там обещаний скорой белочки или других чудес не было. Ну что ж — здравствуй, новая синестезия!

Надписи тем временем начали менять собственный окрас, видимо, конкурируя между собой за мое внимание. Правая часть даже подключила некий высокотехнологичный электронный звук, долженствующий обозначать ейную близость к космическим технологиям. Или хотя бы хорошее знакомство с фантастическими фильмами.

Текст ее был таким: «Началась деградация когнитивных психических функций. Блокируются капилляры и кровеносные сосуды из-за слипания красных кровяных телец в «виноградные грозди». Как следствие, из-за алкоголя гибнут клетки всего организма, в основном — клетки печени, почек, клетки мозга, сердца, желудочно-кишечного тракта, органов внутренней секреции и периферической мускулатуры».

Нижняя бегущая строка, расширившись и стремительно рванув к центру воображаемого экрана в ритме бойкого состава из семейства американских горок, извивалась на огромной скорости. То несясь вверх, к звездам, то срываясь оттуда в невидимую глубочайшую пропасть, отчаянно рассыпая искры бесполезными тормозами и захватывая дух отчетливой близостью неотвратимой смерти. Я просто не мог отвести от нее глаз — она завораживала своим танцем, а от отчаянных падений хотелось громко кричать.

Вестибулярный аппарат начал намекать, что вскорости ему потребуется чуток очистить организм, как того требуют такие сверхскоростные перегрузки. Зато слова этого поезда забыть было невозможно, они высекались в памяти всеми органами чувств — свистящим шепотом скорости, неоновым огнем букв, запахом озона и плавящихся рельсов, неожиданными рывками, толчками и сотрясениями. И еще вкусом крови из прокушенной губы.

«Непосредственное поражение организма соответствует сокращению продолжительности жизни на 34 часа, размеры отсроченного поражения оцениваются. Предполагаемые невосполнимые потери клеток мозга — 8 тысяч».

Я себя почувствовал последней сволочью, когда надписи стали приводить данные по погибшим. Данные постоянно росли, и темп убытия моих родных клеточек ничуть не снижался, хотя прошло уже около 15 минут после последней рюмки.

Раньше я бы сказал — «крайней», но сейчас подсознание мне подсказывало, что рюмка была действительно последней. Теперь я заслуженно колебался, какому из приступов моих синестезий присвоить звание Наиужасного — тому, с порнографией, или этому — с бюллетенем о состоянии здоровья. Очень уж этот бюллетень норовил превратиться то в передовой виртуальный плакат из наркологического диспансера, то в мой собственный некролог с выдержками из отчета о вскрытии.

Списки захватывали все органы и группы клеток, даже зубную эмаль. Даже волосяной покров. Цифры бежали бойко, как на таксомоторном счетчике при езде на первой космической скорости. Информация перед глазами постоянно обновлялась, и я узнавал об алкоголе все больше нового и неприятно-страшного.

Например: «При ежедневном употреблении даже малых доз алкоголя алкоголизм формируется в 90 случаях из 100» или «Алкоголь обезвреживается в организме только на 16-й день. И если человек пьет спиртное всего два раза в месяц, он держит свой мозг в отравленном состоянии постоянно». «На пораженных участках новые клетки рождаются только при благоприятных обстоятельствах не ранее, чем через 3–4 года трезвой жизни».

Да нет, не может такого быть — хрень полная! Я же каких-то 200 грамм водки выпил! Это же капля в море! Это какой-то гипноз или обман!

Я, мотая головой и тем самым, как мне казалось, расплескивая свои беспокойные мысли, бросился к телефону и набрал Гуру Володька отозвался сразу же, был он в благодушном расположении:

— Здорово, трехглазый!

— Вовка, привет, слушай, а правда, что алкоголь очень вреден?

— Ты что, первый раз родился? Конечно, вреден! Готов поспорить, что ты знаешь гораздо больше, чем одного алкоголика. Возможно, даже кто-то из родственников уже за чертой. Однозначно вреден — это же химический яд и сильный наркотик!

— И что, реально 8 тысяч клеток мозга за одну пьянку умирают?

— Может и больше умереть. Слушай, ну я не помню точную цифирь. По-моему, 8-10 тысяч — это за скромную такую пьянку, не больше полбутылки водки. А чего ты вдруг спрашиваешь?

— Да так… Кино тут одно увидел — вот думаю, может, они это нафантазировали?

— Нет. Алкоголь — реальное зло. Еще Федя Достоевский говорил, что водка людей зверит и скотинит! В 1975 году Всемирная ассамблея здравоохранения постановила считать алкоголь наркотиком, подрывающим здоровье.

— Как же умеренное питие?

— Кто говорит? Cui prodest[20]? Те, кто продает алкоголь, те и говорят. И даже «покупают» медицинские исследования на эту тему — потом все эти «заключения ученых о пользе алкоголя» оказываются наглой ложью и грубейшей подтасовкой фактов. Цель тут одна: продать побольше и набить свои карманы. Какая может быть польза от тотального яда?

Безопасных доз алкоголя не бывает, если они не гомеопатические. Размер дозы — это вопрос, какое поражение организма ты получишь: непосредственное или отсроченное. Или и то, и другое. Вот и все. А всякие рассуждения о «минимально допустимых дозах алкоголя» — это наглая ложь жалкого подобия врачей, купленных пиво-водочными королями. Не верь им. Они хотят продавать тебе твою смерть.

Гуру под конец своей тирады не на шутку разошелся, даже телефон уронил. Но связь не прервалась, и он закончил:

— Алкоголь и табак — это легальные наркотики, причем они у нас не являются монополией государства. Весь урожай с этих полей смерти собирают в основном частные фирмы, отдавая бюджету мизер в виде акцизов. Это самые грязные деньги на свете. Потому что хоть и легальные — но это НАР-КО-ТИ-КИ! Они убивают людей, разрушают семьи и калечат детей. Если бы алкоголь был изобретен в последние 30 лет — он был бы запрещен везде как сильнодействующий наркотик, каковым он и является. Но в силу того, что известна эта отрава давно, ее используют. И активно на ней зарабатывают.

Я оторопело слушал, совершенно не понимая, почему вполне образованный 28-летний оболтус Толик Толикович до сих пор не знал общедоступных сведений о регулярно принимаемой им отраве! Даже не заметил, как вся иллюминация в виде текстов перед глазами исчезла.

— Ясно. Я, наверное, завяжу, раз так дело обстоит…

— Разумное решение. Не мальчика, но мужа! — он коротко рассмеялся.

— Баюшки, — закончил я. Не потому, что желал Вовке заснуть, просто так звучало в моих устах переделанное английское «bye-bye».

Все время разговора надписи не прекращали меня преследовать. Они обжигали меня неожиданной информацией, которая тут же вгрызалась в память и оставалась там навеки. Какие-то строки оставляли меня практически равнодушным, но от некоторых волосы вставали дыбом.

А как вы отреагируете на золотой курсив по темно-синему полю: «Через час после приема 100 граммов алкоголя 30 % ДНК мужчины получает нарушения в генетической структуре»? Или на мерцающую красным пламенем на черном фоне табличку «Организм молодого мужчины восстанавливает пораженные алкоголем половые клетки только через 100 дней полного воздержания от алкоголя»?

Несмотря на достоверность источников новой и неожиданной для меня информации, я все еще ощущал себя средневековым ударником инквизиторского труда, которому впаривают какую-то ересь насчет того, что Земля круглая.

Делом нескольких секунд было позвонить Жоре и закинуть ту же удочку. Он начал мне рассказывать почти слово в слово те же вещи, что и Гуру, но не только. Жора вещал, что, согласно британским исследованиям, алкоголь находится на 5 месте в иерархии наиболее вредных и опасных наркотиков. Сразу после героина, кокаина, барбитуратов и метадона. Кстати, — добавил он, — табак на девятом месте. А, например, марихуана — на одиннадцатом. А экстези — на восемнадцатом.

Это было очень интересно. Но перед тем как послать меня подальше или хотя бы в Интернет, Жора меня вообще убил.

Оказывается, не так давно одна американская исследовательница раковых заболеваний обнаружила, препарируя мозги алкоголиков, вещество, родственное героину. Это вещество называется Tetrahydroisoquinoline (тетрагидроизохинолин) — или THIQ, оно давно известно ученым. THIQ имеется в мозгу каждого героинового наркомана, и именно это вещество не дает отказаться наркоману от самоуничтожения.

Исследовательница рассказала об этом коллегам, выдвинув версию, что бездомные алкоголики, вскрытия трупов которых она производила, были не прочь после дешевенького пойла догнаться героином.

Коллеги ей, конечно же, не поверили. Потому что героин — наркотик дорогой, и бездомным он совершенно не по карману. Пришлось ей искать другое объяснение наличия THIQ в мозгах пьяниц. И это объяснение нашлось.

Организм здорового человека с помощью алкогольдегидрогеназы превращает этиловый спирт в ацетальдегид. Который, как и спирт, тоже очень токсичен. И организм его с помощью альдегиддегидрогеназы превращает в уксусную кислоту, которую уже расщепляет на воду и углекислый газ.

У алкоголиков часть ацетальдегида не расщепляется до уксусной кислоты, а уходит в мозг и превращается в дофамин и THIQ. Таким образом, алкогольная зависимость по силе сродни героиновой. И когда она начинается, до сих пор не известно — каждый употребляющий алкоголь рискует в любой момент стать почетным обладателем THIQ. Или, проще говоря, алкоголиком…

ГЛАВА 39

Урок латышского

Я ведь академиев не проходил. Я их не закончил.

Из к/ф «Чапаев» (1934)

Вечер я закончил у компьютера, подтвердив только что услышанную по телефону информацию. Кстати, к тому времени приступ синестезии, вещающей мне о вреде алкоголя из собственного мозга посредством всяких ругательных и обличительных надписей, прекратился. Оставив от опьянения какую-то рваную заторможенность, пульсирующую туповатой болью где-то в глубине левого виска. И еще — стойкую уверенность, что от синестезии я по крайней мере посредством пьянства не избавлюсь.

Удовольствия не было. Перегар был сильным и легко ощущался. Было грустно от этой околоалкогольной мерзости. Почему меня раньше это не интересовало? Информацию можно было найти! Не интересовало, потому что выращенный с помощью рекламы разного рода, фильмов и прочих удобных стереотипов образ врага растворился и переквалифицировался в доброго друга.

Я знал, что в советское время государство получало от производства и реализации алкоголя огромный доход. Четверть всего ВВП. Такую же сумму оно тратило на всю огромную военную махину. Причем не только советскую, но и всего соцлагеря. И это с учетом того, что в 80-е годы 20-го века пили вдвое меньше из расчета на душу населения (включая стариков и грудных младенцев).

И с учетом того, что государство тогда хотя бы часть «пьяного бюджета» отдавало в социальную сферу: лечила алкоголиков в ЛТП, платило пособия семьям, оставшимся пусть без пьяного, но кормильца. Выпускало многочисленные плакаты по поводу вреда алкоголя и не стеснялось эти плакаты вешать на видное место.

Третьим за сегодня ощутимым ударом под дых были обнаруженные ГОСТы разных лет на спирт этиловый ректификованный. Их явная деградация мерзко воняла грязными пьяными деньгами. В требованиях безопасности ГОСТа 1972 года черным по белому было написано: «Этиловый спирт — легко воспламеняющаяся бесцветная жидкость с характерным запахом, относится к сильнодействующим наркотикам, вызывающим сначала возбуждение, а затем паралич нервной системы».

ГОСТ 1982 года потерял подробности про паралич нервной системы, но все же называл этиловый спирт своим именем — сильнодействующим наркотиком.

ГОСТ 1993 года получил индульгенцию от водочных воротил и провозгласил этиловый спирт легковоспламеняющейся бесцветной жидкостью с характерным запахом. И ни слова о вреде и наркотической сущности…

Таким лохом я себя не чувствовал даже после того, как в далекой юности отдал говорливому наперсточнику всю наличность и неплохие наручные часы, пытаясь предсказать местоположение шулерского шарика. Тогда меня лошило частное лицо. Всего лишь на жалкие деньги и не самые необходимые вещи.

Здесь же шел открытый непрерывный обман всего населения со стороны государства. Государства, которое давно не обладало монополией на производство и реализацию легальных наркотиков и получало какие-то смешные крохи от водочных королей за этот низкий обман. За обман и идущее за ним след в след массовое убийство… Групповое истребление!

Единственным добрым знаком современной России в отношении употребления алкоголя ее населением была случайно обнаруженная мной «Концепция реализации государственной политики по снижению масштабов злоупотребления алкогольной продукцией и профилактике алкоголизма среди населения Российской Федерации на период до 2020 года».

В этом документе признавалась существующая катастрофическая алкоголизация населения и намечался ряд мер по исправлению этого прискорбного факта. Звучало это все красиво и впечатляюще: до 2020 года правительство собиралось сократить потребление алкоголя на 70 %.

Но очень настораживал тот факт, что среди приоритетных целей и задач государства в этом направлении выступали всевозможное информирование, профилактика и переориентирование населения на ведение трезвого и здорового образа жизни, а ничего подобного в реальной жизни я пока не заметил.

Да, была непродолжительное время на центральном телевидении социальная реклама о вреде пьянства — но она очень быстро прошла и больше не появлялась. Даже о существовании этой «Концепции…» я узнал случайно, довольно долго копаясь в Интернете.

А это говорило в пользу того, что опять «хотели, как лучше, а будет — как всегда». Неужели пиво-водочные короли уже успели прикрутить эту «Концепцию…» и прочие разорительные для их бизнеса и спасительные для народа меры?

«Какая мерзость!» — подумал я про спирт, его производителей и коррумпированное государство и пошел спать, забрав с собой любимого кота как единственную осязаемую поддержку в этом рушащемся вокруг меня мире…

Ничто не могло нанести большего вреда, нежели одно похмельное утро. Несмотря на небольшое количество выпитой накануне водки, утро началось хныкающей головной болью, легким ознобом и полным нежеланием подвигов. Оно завело старую шарманку про «поспать еще немножко», «бутылочку пивка для поправки» и прочее «как мне плохо, как я одинок и несчастен». Но я не дал ему полностью раскрыть ноющую пасть и ушел бегать, еще даже не проснувшись.

На улице было относительно тепло и сухо. Бежалось на удивление легко. Уже ближе к концу пробежки, когда плеер грустил с Alan Parsons Project под «Old and Wise», похмелье было растворено потом физических упражнений, и я понял, какой я молодец.

После завтрака с неизменной овсянкой, творогом и зеленым чаем (что там кривить душой — не очень сочетающиеся продукты, если не сказать большее, но мне хотелось!) я позвонил Слону. Он был мне нужен срочно, и мы договорились встретиться через час в маленькой уютной кондитерской на Пушкинской.

Придерживаясь восточной манеры ведения разговора, я не стал сразу обрушиваться на почему-то радостного пуще обычного Слона с вопросами и просьбами. Для начала я спросил его, как он поживает и отчего так светится.

Славик меня удивил. Сильно. Сияние его, аки сверхновой звезды, было обусловлено новым, как раз находящимся в стадии расцвета романом. Ну, постоянные любовные приключения Слона были вполне предсказуемы. Удивительным был не сам роман, а объект слоновьих воздыханий.

Славик сошелся с филологом Кариной. Лед и пламень на фоне этой пары выглядели однояйцевыми близнецами. Двух более противоположных стихий представить я не мог. Причем не только внешне — маленькая черноволосая красотка Карина Акопян в совершенстве говорила на армянском, русском, английском и итальянском языках. А высокий блондин Слоновитый, как вы помните, не очень-то управлялся и с родным русским.

Но его это не смущало. Он был счастлив и с отеческой гордостью за свою любовь сообщил мне, что Карина сейчас учит латышский. Мне не совсем был понятен именно такой выбор очередного изучаемого языка, но Карину я знал со школы и на справке о ее непредсказуемости расписался бы с удовольствием. Впрочем, недоразумение вскоре разъяснилось. Сразу же после того, как Слон пафосно продекламировал случайно застрявшую в нем фразу на «латышском». Фраза звучала как «Omne ignotum pro magnifico est». И в переводе с латыни означала «Все неизвестное представляется величественным».

Смеялся я довольно долго, но Славика не смутил. И когда собрался открыть глаза товарища на некоторое отличие латышского и латыни, он зарезал мое благое намерение на корню, выразив свою любовь к зубрежке и обучению. Впрочем, давно мне известную:

— Да, я не могу грызть гранит науки, но зато могу сводить его в кабак и расцеловать.

Я тут же вспомнил другую сентенцию: «Кто девушку ужинает, тот ее и танцует», — и снова заржал, представив ту незабываемую ночь, которая ждала гранит науки после кабака. С сожалением успокоившись и вытерев слезы, я перешел к серьезной части нашего разговора. А именно — к Свину.

Меня волновало все: где он живет, где бывает и как регулярно это делает. Меня интересовали его охрана, распорядок дня и кулинарные пристрастия. Конечно, всего Слон не знал, но и то, что удалось выцарапать из него, вдохновляло. Например, тот факт, что Свин постоянно обедает в «Кармине». И что охрану его дома в основном осуществляют не его головорезы, а охранное предприятие «Сфинкс», в котором лет пять уже работает Денис Калмыков — мой одноклассник.

Когда мы допивали по второй чашке кофе и нам принесли горку симпатичных профитролей, я перешел к основной части разговора.

— Слушай. Вот такой гипотетический вопрос. Чего у нас все знают злых наркоторговцев в лицо, но никто их не арестовывает? Это что, коррумпция невиновности или тупо классовая… или кассовая… несправедливость?

— Так кто ж его посадит — он же памятник, — Слон уже прожевал первую профитрольку, и это дало ему возможность чуток поржать. — Их же никто за руку не поймал — за что сажать? Ты вот профессионал в своем деле, а они — в своем. Главное не попадаться. Еще башляют кому следует…

— Гипотетически, если будет за что, то их закроют?

— Не совсем. Смотря у кого будет это «за что» и как он захочет этим распорядиться — то ли продать фигуранту, то ли закрыть фигуранта. Плюс еще уровень высокопоставленности мента — насколько будут на него давить сверху.

— Насколько должен быть высокопоставленным мент, чтобы закрыть Свина?

— Размах. Коммунистическую революцию в США не хочешь организовать? — гад ржал, а я был готов рыдать. — Скажем так, это не вопрос майоров. Даже не всякого генерала.

Упавшим голосом я спросил:

— А у тебя нет такого знакомого генерала?

— Гусары с генералами не знакомятся, — опять ржет, сволочь. Надо будет придумать этому слону породу соответствующую… В голове у меня, несмотря на серьезность ситуации, метросексуальным голосом Леонида Бараца из «Квартета И» озвучилась подсказка: «Слон-хохотун, известный еще как слоняка-ржака, очень редкий и опасный вид, водящийся только на родине слонов — в Ростове-на-Дону».

— Совсем никак? — не думал, что мой голос может так низко пасть.

— Нет генералов знакомых. Но можно выйти. Через людей. Есть вариант круче. У меня тут подпол есть один, фсбшник. Его сюда из Москвы сослали — слишком рьяно правду искал. Говорит: «Отправили меня в ссылку на Кавказ, несмотря на всех заступников». Ростовский уровень ему — раз плюнуть, тем более сделать козу ментам. Они же любят друг перед другом выделываться да носы утирать.

Слон замолчал, и, пока мой оптимизм возвращался в родное русло, его там одолевали фантазии — не знаю, насколько сексуальные, ибо продолжил он уж совсем жестким тоном:

— Дядька серьезный. Надо бить наверняка: не сработает — мне это потом таким боком выйдет, что лишь бы не раком…

ГЛАВА 40

Большой Кепке — широкие горизонты

…почему так странно получается, что когда у тебя самого чего-то нет, так об этом все время помнишь, а когда чего-то нет у другого, так забываешь.

Г. Остер «Бабушка удава»

Еще я попросил у Слона телефончик какого-нибудь толкового автоугонщика. Ну, чтобы с электроникой знался и всякие сигнализации мог обходить. Слон с уважением взглянул на меня, черкнул на салфетке номер, бурча еле слышно, мол, «скажешь, от меня», и заторопился по делам, а я остался.

Далее по плану у меня были авантюры. Точнее, авантюра номер раз. Под названием «Получение отпечатков Свина». Технологией я не владел, но кафе было с wi-fi, поэтому поиск рецепта переноса отпечатков с предмета на предмет много времени не занял. Согласно интернетовскому совету, для успешной операции мне были нужны цифровой фотоаппарат, суперклей, древесный клей и крышка от пластиковой бутылки. Я расплатился и пошел подготавливаться к авантюре номер раз.

В перечне многочисленных достоинств моего смартфона числился неплохой фотоаппарат. Оба клея я купил в хозтоварах, после чего, разволновавшись перед первым своим криминальным поступком, выпил бутылку минералки и получил недостающий компонент — пластиковую крышечку.

Чем ближе я подбирался к непосредственному получению свинских отпечатков, тем больше мандражировал. И именно из-за мандража не давал себе останавливаться, отвлекаться и отдыхать — прекрасно представлял, как будет сложно начинать свою преступную деятельность после отдыха. Да и какой отдых, когда внутри такая тахикардия наблюдается. До «Кармины» оставался какой-то квартал, когда я припарковал машину и пошел дальше пешком. Во-первых, в целях конспирации, а во-вторых, хотелось двигаться.

Чтобы добавить куража, я, проходя мимо абсолютно незнакомого мужчины в черном кашемировом пальто, поздоровался с ним. Я так загадал — если он мне ответит, значит все получится хорошо. Мужчина поздоровался, растерянно щурясь мне вслед и припоминая — кто же я такой. Я же улыбался и рвался вперед, к своему скромному преступному дебюту.

Свежевымытый «Чероки» блестел чуть поодаль ресторана. В рядом стоящих машинах никого не было. Силуэты охранников тоже нигде не отсвечивали. «Н-да, — подумал я, — эдак тебе кто-нибудь запросто может взрывчатку подложить или еще какую дрянь. Мне было невдомек, что три минуты назад двоих быков из черной «бэхи», стоящей за «Чероки» Свина, шеф вызвал в «Кармину» на инструктаж по поводу завтрашней «покупки» видео.

На подходе к уже видневшейся машине с чертовым номером «666» я наполнил клеем пробку. Тонировка лобового стекла вблизи позволяла рассмотреть кое-какие внутренности авто. Главным для меня было то, что видеорегистратор отсутствовал. Ну, оно и понятно. Обычно этот прибор спасает автомобилиста от тюрьмы, а в этом случае он запросто мог своего владельца туда отправить. Noblesse oblige, как говорят французы — положение обязывает. А положение наркоторговца обязывает нарушать закон, и лишние свидетели и регистраторы тут ни к чему.

Я поводил пробкой в районе дверной ручки, и вскоре на металле под воздействием паров клея, вступивших в реакцию с кожным жиром, проявилась стайка очень четких отпечатков. Которые я несколько раз сфотографировал. Заняло это не больше минуты. Я даже испугаться не успел. И со стороны все выглядело вполне пристойно. Как будто человек в не очень удобном месте набирает срочную смс-ку.

Отходя от машины, я даже испытал некоторое разочарование. Не стоил этот пустяк того напряжения, которое я ощутил. Вспомнилось высказывание средневекового французского юриста и писателя Пьера Питу: «Настоящие бедствия переносятся легче, нежели те, которые угрожают нам в будущем». Ну да. Не так страшен черт, как его малюют…

Дома из фотографий пальчиков Свина я отобрал три самых лучших, поработал с ними в фотошопе и распечатал на лазерном принтере. Но не на бумаге, а на пленке. Получился своего рода негатив отпечатка с объемной текстурой, созданной тонером. Черная краска как раз соответствовала впадинам, а ее отсутствие — бороздкам папиллярных линий.

После этого залил картинку древесным клеем и, когда он застыл тонкой рельефной пленочкой, получил вполне себе годные пальчики моего недруга. Далее я действовал в перчатках. Из обнаруженной дома упаковки хозяйских маленьких пакетиков с защелкой вверху я вытащил один, из серединки. Даже невооруженным взглядом было видно, что он девственно чист и никаких отпечатков на нем не имеется. Вспомнив название такого пакетика — гриппер, я покатал его на языке и усмехнулся. Свина посадят из-за триппера… Я даже пропел на мотив хита Кола Бельды «Увезу тебя я в тундру» пародию какого-то народного умельца, застрявшую в моей башке еще с ранней юности, лишь немного ее изменив:

Мы поедем, мы помчимся

В венерический диспансер

И отчаянно ворвемся

Прямо к главному врачу.

Ты узнаешь, что напрасно

Называют гриппер страшным,

Он теперь почти как насморк,

Я тебе его дарю!

Затем взял каждую пленку с полученным прообразом пальца и слегка смазал салом. А потом просто приложил несколько раз по очереди к пакетику. В полученный безупречный вещдок отправил всю «Шизу», что была у меня в наличии, и защелкнул его. Сам пакетик вложил в другой, побольше. На котором уже можно было оставлять собственные отпечатки.

Таким образом, у меня на руках был полиэтиленовый мешочек размером чуть больше визитки с отчетливыми отпечатками пальчиков Свина на своей поверхности и шестью дозами его же наркоты внутри. Это просто не могло не сработать как подстава. Я потирал руки и ощущал себя расчетливым и безжалостным мстителем, перед которым бледнел даже сам граф Монте-Кристо. Потому что у того были несметные сокровища, а у меня даже со сметными были большие трудности…

Угонщик при личной встрече оказался вовсе не угонщиком, но мне его специализация подходила. Звали его Кира, и он легко мог взломать любую сигнализацию. Работал он качественно, о чем заявил сам, да и запрошенный им гонорар впечатлил — потому как должен был обнулить мои финансовые запасы.

Поскольку выбор был классический — «кошелек или жизнь», я всего лишь для порядку прошепелявил тихонько: «Кофелек, кофелек… Какой кофелек?» — но выбрал все-таки жизнь и на запрошенную сумму согласился. Дав информацию об интересующем меня автомобиле, его завтрашнем ожидаемом местонахождении у «Кармины», ориентировочном времени операции и прочих мелочах, я пожал Кире руку и отбыл.

Мне просто необходимо было попробовать воплотить в жизнь очередной пункт собственного наполеоновского плана. Причем я должен был успеть это сделать, пока не начались продолжительные холода, которые выморозят с улицы моего подопытного торговца фруктами.

Тыкая в сенсорный экран своего любимого плеера с целью найти подходящую композицию, я переходил площадь Толстого. Впереди по курсу маячила спина искомого продавца витаминного товара. Покупателей вокруг него не было, и старательный работник ножа и арбуза занимался приведением витрины, несколько выщербленной недавними покупками, в привычно-соблазнительное аппетитное состояние.

Не знаю, кстати ли я тогда вспомнил, что в случае с киллером дядей Вовой старательно щипал себя за левую ляжку, но я чисто интуитивно ущипнул несколько раз левую ногу через карман, и было мне за это счастье. Когда до обладателя шикарной бейсболки оставалось метров пять, тот вполне заслуженно отвлекся на «Союзпечать». Я находился на одной линии между ним и свежим номером «Максима», когда в мозгу клацнуло, и песня сразу же перестала отыскиваться, ибо рука моя вместо уютного пластика плеера уже сжимала хорошо пропарафиненное яблоко сорта «Ред Делишес». А в ушах хрипловатым кавказским акцентом звучало: «Вай, какой хороший дэвушка!»

Обложку журнала с моего места видно было, мягко говоря, плохо. Но зато очень хорошо раскрылась причина моих неудачных попыток обуздать собственный дар на примере Большой Кепки, который видел журнал с 5 метров так же нечетко, как я с 10 метров. Другими словами, продавец был однозначно близорук, а я — неимоверно обрадован. Конечно, эйфорию мне доставил не сам факт его глазных проблем, а собственный удачно завершившийся эксперимент. Как же я сразу не догадался — ведь сам не так давно делал операцию по поводу близорукости и всякие нечастые, но характерные прищуривания Кепки должен был раскусить моментально!

Мне хотелось делиться своей радостью, и я в обнимку с одной свеженькой идеей нырнул в людской поток. Опасаясь зацепить кого-нибудь в густой толпе своей широченной улыбкой, я скользил по близлежащему рынку, отыскивая необходимый моей идее товар. Готовые очки продавал очень похожий внешне на Луи де Фюнеса мужчина.

Предложенную мне табличку из кабинета окулиста с пресловутыми буквами «ШБ» наверху я отказался рассматривать с положенного рубежа напрочь. Вместо этого я отошел на расстояние вдвое большее, чем несколько озадачил продавца. И продолжил его шокировать, когда очки с подходящим количеством диоптрий были уже подобраны. С загадочной улыбкой разыскивая свой черный бумажник в многочисленных карманах, я промурлыкал:

— Вот. Мне такие же, только затемненные и рассчитанные на периметр вашего лица! — я имел в виду, что овал лица продавца и расстояние между его зрачками гораздо более схожи с теми же параметрами Большой Кепки.

Когда я удалялся, сжимая подарочные окуляры, продавец волшебных стеклышек смотрел мне вслед, глубокомысленно качая головой и искренне считая меня наркоманом.

Не складывались этой осенью отношения с работниками аптек и оптик…

ГЛАВА 41

Аншлаг на подоконнике

В каждом коте есть что-то от мультяшного.

Терри Пратчетт, «Кот без прикрас»

Встреча Свина с шантажистом была назначена на полдень. Несмотря на всю важность этого события, Борис Михайлович не собирался пропускать обед в «Кармине», а обедать он начинал обычно не позже часа дня. Толстяк вез деньги, но расставаться с ними не планировал. Он прекрасно понимал, что шантаж — это всерьез и надолго. Что бы там ни пел этот пройдоха Вадим, дядя Лешича.

Люди были расставлены по местам и проинструктированы. Операцию разработал Коготь, начальник свинской охраны, он отслеживал ее точное выполнение из микроавтобуса у кофейни. Идеальной реализации этого действа соответствовали три пункта: 1) отбор видеоматериала, 2) сохранение денег и 3) несчастный случай для шантажиста.

Изначально Борису Михайловичу отводилась далеко не главная роль. Он всего лишь проверял актуальность видео, отдавал деньги в «хитром» кейсе и уходил. Но сам Свин предлагаемый сценарий подправил, и его стараниями вполне статистический реквизит — сигара, неизменный спутник дяди его бывшего химика, должна была серьезно и очень разрушительно выстрелить. И, при правильном раскладе, обеспечить наилучшее выполнение пункта № 3 за счет исключительных свойств «Шизы» и общей нервности обстановки.

Борис Михайлович волновался, ибо понимал — если на записи именно то, чего он опасается, он может не успеть покинуть город. И никакие деньги, никакие связи ему не помогут. Но оставался и небольшой шанс, что запись от 4 июля содержит какую-то другую информацию. Или вообще сделана не 4 июля.

Свин подъехал к кофейне без пяти двенадцать. Ему позвонил Коготь и сообщил, что Вадим уже 15 минут как приехал. Припарковал серый «Опель» в квартале от места встречи, занял удобный столик в углу кафе и жрет второй чизкейк.

После того как Свин пожелал шефу своей охраны ни пуха ни пера, а тот послал Бориса Михайловича к его ближайшему родственнику, основная фаза операции началась.

* * *

Настя не могла найти работу уже третий месяц. Сбережения не просто подошли к концу, они давно его миновали, и девушка все это время жила на заемные деньги. Конечно, если бы рядом было надежное мужское плечо, было бы полегче. Но после некрасивого разрыва со своим последним парнем начинать новые отношения с молодыми людьми она не торопилась. Да и подходящей кандидатуры, если честно, не было.

Впрочем, обстоятельства личной жизни ее сейчас не волновали. Сейчас ее волновали исключительно финансовые проблемы. Настолько, что она уже дважды ловила себя на том, что пристально разглядывает в газете объявление про «высокооплачиваемую работу для девушек». Конечно же, она никогда бы не клюнула на подобный вариант продажи души — в конце концов занялась бы какой-нибудь неквалифицированной деятельностью.

Но хотелось чего-то более достойного и лучше оплачиваемого, чем неквалифицированный труд. Диплом экономиста не особенно помогал этому желанию — без протекции устроиться в банк, или налоговую инспекцию, или страховую компанию было невозможно. А работать бухгалтером, как последние два года, не хотелось категорически: ну не ее это — дебет с кредитом. Вот бизнес-план составить или просчитать предполагаемую прибыль от вложений — это с превеликим удовольствием!

С такими невеселыми думами брела Настя сквозь объевшуюся моросящим дождем площадь в сторону областного казначейства, где договорилась встретиться с подружкой, там работавшей. Подружка обещала помочь — у них в отделе внутреннего контроля и аудита освободилась вакансия.

Было время обеденного перерыва, и возле входа толпились служащие, уходящие и приходящие, курящие и жующие. Просто вышедшие вдохнуть осенней влажности и обменяться новостями под широким козырьком казначейства. Настя, чтобы не мешаться среди незнакомых ей людей, перешла на другую сторону площади. Оксана, ее подружка, позвонит, когда освободится.

Девушка не очень-то верила в свою счастливую звезду. Если не возьмут на работу сюда, то оставались еще две потенциальные возможности заработка. Первая — работа экономистом в молодой аудиторской фирме — была сопряжена либо с полным переездом в Новочеркасск, либо с ежедневными челночными поездками туда-сюда. В общей сложности более 50 км в один конец. Вторая — опять трудиться бухгалтером. В одном мутном ИП за смешные деньги да еще и у грубоватого и пошловатого предпринимателя.

Ни про один из оставшихся вариантов даже не хотелось думать, не то что устраиваться туда на работу. Настя вздохнула и посмотрела на окна двухэтажного дома, рядом с которым стояла. Окна были давно немытые, краска с них порядком облупилась, а старые рамы даже в этот пропитанный влагой день просто вопили многочисленными трещинками о своей рассохшейся судьбе.

«Вот и у меня как-то по судьбе не складывается», — подумала девушка и снова вздохнула, скользя взглядом по старомодным нестираным, но когда-то определенно белым занавескам высотою в пол-окошка. Такие же, только с рисунком, бывают в поездах. Их обычно сразу же раздвигают по концам веревочки, на которой они висят, собрав по бокам окна — чтобы не мешали обозревать мелькающие окрестности. «А здесь, наверное, живет какая-нибудь бабушка. С котом», — начала фантазировать Настя, чтобы хоть немного отвлечься от невеселых мыслей.

Занавески висели, полностью закрывая от постороннего взора внутренности комнаты. Конечно, если бы Настя захотела подпрыгнуть, можно было бы заглянуть поверх этих сероватых кулис — но, во-первых, это было неприлично, а во-вторых, прыжки в высоту на каблуках — дело сомнительной полезности. И, в-третьих, Настя не была настолько любопытной, чтобы заглядывать в чужие окна. Просто сейчас ей было скучно и немного грустно.

Она уже собиралась отворачиваться, когда внутри комнаты гулко пробили часы, и одна из кулис дрогнула, как бы приглашая к представлению. Настя взглянула туда, и кулиса-занавеска дрогнула снова, а из-за нее выглянула хитрющая мордочка котенка. Он уставился на нее янтарными глазами, моргнул, облизнулся и вылез на «сцену» полностью. Усевшись на открытой взорам прохожих части подоконника, которая составляла в ширину примерно 30–40 сантиметров, и обернув вокруг себя хвост, маленький проныра стал внимательно глядеть на гостью.

Это было забавно. И то, что Настя почти точно угадала «про бабушкиного кота», и то, что котенок был симпатичным. А, судя по лобастой башке и плутоватым глазам, еще и довольно умным зверьком. Настя улыбнулась и негромко побарабанила по стеклу ноготками с бирюзовым, в цвет сумочки, маникюром. Пушистик тут же встал на задние лапы, пытаясь поймать Настины пальцы сквозь стекло, корча забавные рожицы. Девушка коротко рассмеялась, убрав руку от окна, а котенок почему-то тут же исчез.

Это было обидно. Что ему стоило посидеть на подоконнике? Однако Настя не успела толком расстроиться — котенок появился вновь. Да не один, а с каким-то зеленым мячиком. Почему-то овальным. Он футболил его передними лапами, и девушка признала в мячике крохотный кактус.

То, что вытворял юный виртуоз с этим кактусом, описанию не поддавалось. Он когтил его — но кактус в ответ когтил котенка, и тот стряхивал прилипшую колючку, чтобы тут же броситься ее догонять. Причем по дороге поскользнуться, упасть с подоконника и снова туда залезть с очумелым видом. Потом, лежа на спине, угрожающе прижав полосатые уши и нервно прядая хвостом, в результате неудачного жонглирования всеми четырьмя лапами отправить зеленый мячик на противоположную сторону подоконника. Вернуться с другой стороны и в примиряющей усталости придавить кактус лапой, начав лапу вылизывать — и зацепить языком колючку!

Настя рыдала от смеха. Весь «Ютуб» не стоил тех трех минут, которые ее развлекал этот полосатый футболист. Она никогда не видела, чтобы кот сводил глаза к переносице, пытаясь разглядеть наличие заноз на языке! Она даже не заметила подошедшую со спины Оксану.

— Чего рыдаешь! Все пока нормально, анкета прошла. Пообщаешься с начальником отдела кадров и все. Думаю, процентов семьдесят, что тебя возьмут — толковый человек срочно нужен, а в кандидатах только туповатые девицы, ищущие синекуру! Ну, и среди них ты — умница и разумница!

— Я не пла́чу… в смысле это от смеха! — Настя попыталась показать рукой на чудо-котенка, но того уже и след простыл. Поэтому она просто озвучила краткое содержание просмотренного спортивно-юмористического шоу, дав себе клятвенное заверение, что если ее возьмут на работу в казначейство, то она обязательно принесет зверьку какую-нибудь вкусняшку.

В здание управления федерального казначейства по Ростовской области Настя заходила со счастливой улыбкой.

ГЛАВА 42

Плата за шантаж

Избегай тех мест, где могут убить.

Чжуд-Ши (Канон тибетской медицины).

В кофейне вкусно пахло ванилью и жареными кофейными зернами. Людей было много, но аншлаг обеденного часа пик еще не наступил. Шантажист сидел боком ко входу за отдельно стоящим черным пластиковым столиком в дальнем углу. На столешнице вокруг массивной квадратной пепельницы были разложены: сигара, гильотинка для нее и коробка длинных сигарных спичек. Вадим нервничал — это было заметно по подрагивающей, оказавшейся при рукопожатии потной руке. И по сбитому набок мятому серому галстуку, который абсолютно не шел к его черному шерстяному костюму.

Свин сел напротив Вадима на довольно широкий диванчик, поставив дипломат с деньгами на сиденье рядом с собой, заказал подошедшей официантке апельсиновый фреш и уставился на шантажиста в ожидании.

Тот, спохватившись, полез под стол, и тех трех секунд, пока он извлекал видеокамеру, Борису Михайловичу хватило, чтобы заменить обычную сигару на пропитанную. В лысой голове мелькнула мысль — интересно, что бы делал профессиональный шпион на его месте, если бы Вадим уже успел обрезать кончик сигары, пока ожидал встречи?

Свин осторожно переложил «хитрый» чемоданчик на стол замками вперед, стараясь не стукнуть верхними углами спецкейса по столешнице. Отдавать драгоценную ношу до просмотра видеоматериалов он не собирался, о чем ясно свидетельствовала пухлая рука, придавившая черную кожу кейса.

Вадим дрожащими руками включил камеру и передал ее Свину, а сам схватился за спасительную, как ему казалось, сигару. Пока он ее обрезал и раскуривал, Свин пытался расположиться с камерой поудобнее, делая вид, будто сама запись его интересует не особенно сильно.

На самом деле с первых же кадров он уже понял — это похоже на 4 июля! Однако запись дневная или утренняя — на экране мелькнули залитое солнцем окошко и Лешич, как всегда, под кайфом, непричесанный и резкий в движениях. Химик был в белой майке, на которой то ли дядя Сэм, то ли просто нефтяной магнат в высоком цилиндре управлял марионеткой, сделанной из вооруженного до зубов америкосовского пехотинца.

Но днем ничего страшного не происходило, и толстяк опасался именно вечерней встречи с Лешичем и вечернего с ним разговора! Ну что ж, это было приятным сюрпризом. И Свин принялся смотреть, не будет ли дальше сюрпризов неприятных…

* * *

Пообщалась Настя не только с начальником отдела кадров, но и с руководителем отдела внутреннего контроля и аудита. И, похоже, на всех девушка оказала благоприятное впечатление. Разговаривала она легко, непринужденно, на вопросы отвечала по существу. Весьма кстати оказались и ее красный университетский диплом, и отличное знание компьютера, и давно уже забытая преддипломная практика в одном из районных казначейств с великолепной характеристикой оттуда.

Результаты собеседования обещали сообщить до понедельника, но все говорило о том, что шансы быть принятой у Насти весьма велики. Ей даже озвучили размер оклада на время испытательного срока — и эта сумма позволяла раздать все долги за один месяц. И вообще, вдохновляла и на труд, и на подвиг.

Воодушевленная Настя вышла в моросящую осень маленьким солнышком, на которое с удовольствием оглядывались прохожие. Она специально еще разок прошлась мимо места проживания Великого Полосатого Комика, но ни одной пушистой души на подоконнике не было. Ну ничего — она еще вернется к талантливому котенку. С угощением.

* * *

Кое-что Свин смотрел, кое-что проматывал. Кое-что слушал, время от времени поднося камеру к уху — иначе звуковую дорожку в довольно шумном кафе слышно не было. Он даже начал беспокоиться, что аккумулятор разрядится раньше полного просмотра часовой видеокассеты. Но запись завершилась примерно на пятидесятой минуте серым снегом и прочими помехами. Промотав немного вперед и убедившись, что и там пусто, Свин выключил камеру и извлек из нее кассету.

На записи, несмотря на дату в углу экрана, было не четвертое июля, а пятое. Как подумал Борис Михайлович, из-за путаницы в 12-часовом формате суток с этими дурацкими западными a. m. и p. m. Беседа между Свином и Лешичем, конечно же, представляла интерес — в первую очередь для правоохранительных структур, а также для конкурентов Свина по наркобизнесу. На ней подробно обсуждалась новая идея Лешича, дающая почти 30 %-ную прибыль от розничной реализации наркоты без каких-либо ощутимых финансовых вложений.

Идея была проста, как весь наркоманский мир — бодяжить. Но не пустым мелом или димедролом, а новыми присадками, изобретенными химиком. Эти добавки наркотиком не были, но в смеси с опием, кокаином и даже героином выступали как катализаторы их действия и давали ощутимый эффект синергизма[21].

Вот Свин с Лешичем и обсуждали почти час, сколько бодяжить, с каких точек лучше начать эксперимент и как это повлияет на ростовский рынок наркоты.

Кстати, это ноу-хау принесло даже не 30, а все 40 %, причем в первый же месяц. И это еще что — наркоманы были в восторге, часть постоянных клиентов перебралась с цыганских точек на свинские. Собственно, после этого с цыганами и началась конфронтация…

Во время просмотра, уже подсознательно поняв, что на кассете самых страшных для него кадров не будет, лысый толстяк принялся создавать и поддерживать нездоровую нервную обстановку. Поглядывал с опаской по сторонам, вздрагивал, недоверчиво щурился. Это представление на самом деле было нужно как декорации к будущему состоянию Вадима.

А того вставило от сигары с шизовской начинкой уже через пять минут после ее раскуривания. Вадим основательно «присел на измену»[22]. Он и без того был на самом краю нервного срыва, и наркотик лишь ускорил естественное и неизбежное. При этом сильно гипертрофировав и сам срыв, и его последствия, доведя их до гротескного абсурда.

Последние минуты в кафе для дяди Лешича показались настоящим кошмаром. Он с испугом таращился на купюры в дипломате, понимая, что абсолютно не знает, как отличить настоящие евро от поддельных. Надел пальто. Заготовленные заранее наручники застегнул на своем запястье и ручке кейса чисто автоматически, уже не помня, для чего это нужно.

Свин распрощался с Вадимом и, выходя из кофейни, подал условный знак — материалы сейчас у него, их значимость — 4 балла из 5 возможных, деньги находятся у объекта.

Дядя Лешича просидел одетым еще минут пять после ухода Свина, в ступоре глядя на стену, сильно потея и, кажется, седея на глазах находящихся в кафе людей. После чего встал и деревянной походкой направился к выходу.

Паника затопила неудавшегося шантажиста, когда он на полквартала отошел от места встречи с толстым наркобароном. Его накрыл приступ сильнейшей мании преследования — в любом прохожем Вадиму мерещился наемный убийца или грабитель.

Впрочем, он был близок к истине. Идущая навстречу тонкая брюнетка с яркими пухлыми губами и пронзительным голубым холодом огромных глаз в фейерверке длинных накладных ресниц, мило улыбнувшись, стукнула короткой красной дубинкой сложенного зонтика по углу его кейса. В результате чего ручка с прикованными наручниками отстегнулась от самого дипломата и осталась у него в руке, а девушка с молниеносно подобранным кейсом юркнула в ближайшую подворотню.

Вадим хотел было броситься за ней, но увидел направлявшихся прямо к нему двух дюжих братков, взвыл и, не разбирая дороги, бросился прочь. Чем быстрее он бежал, тем страшнее ему становилось, и он бежал еще быстрее. Параноидальный туман окутывал мозг, а льющийся ручьями пот заливал глаза. Возле Большой Садовой шантажист-неудачник снес своим телом случайного прохожего, и они вместе с ним вылетели на проезжую часть. Прямо под колеса многотонного пассажирского автобуса.

* * *

Людей на моих глазах не сбивали. А тут сразу двоих. Я ехал по противоположной стороне, когда обоих мужчин, бесспорно, насмерть сбил мощный «Ман». Никогда бы не подошел без лишней нужды — я противник подобных зрелищ. Но один из погибших показался мне смутно знакомым.

Я припарковал машину поодаль и пешком вернулся к месту трагедии. Расталкивая толпу зевак, я настойчиво продвигался к одному из тел, одетому в слесарную спецовку.

— Свят-свят! Вот ведь душегуб, и сам убился, и человека загубил! — какая-то бабушка, прикусив от волнения свой платок, указывала на незнакомого душегуба. А я смотрел на труп другого, ни в чем не повинного человека. На Владимира Заяца. Заслуженного российского киллера дядю Вову…

Жалко мне киллера дядю Вову и не было. Но смерть — даже абсолютно незнакомого человека — всегда потрясение. А его смерть могла еще и существенно приблизить мою. И, если сегодняшняя подстава не сработает, я вполне успевал оказаться рядом с собственным несостоявшимся киллером. В каком-нибудь темном морге на соседних столах благодаря посредничеству очередного убийцы, нанятого Свином.

Прибывшая полиция долго пыталась разогнать толпу, но получалось это у блюстителей порядка не очень хорошо. Народ неистово шумел и возмущался бездушными лихачами на дорогах, отсутствием светофоров и вообще демократами.

На вопрос сержанта, знает ли кто погибших, ответил утвердительно. Потом поправился, сказав, что знаю одного, слесаря Владимира Заяца. За что поставил автограф, предварительно дав списать данные со своих водительских прав и заявив, что больше о нем мне ничего не известно.

Впрочем, увидев наколки слесаря, полицейский хмыкнул, этот труп идентифицировать будет очень просто. По наверняка имеющимся в базе отпечаткам пальцев.

Я же с чувством исполненного долга направил свои стопы на дело, обещающее спасти меня от участи хладного трупа.

ГЛАВА 43

Каждому наркобарону — по грипперу!

Главное — это то, как человек сам оценивает свои поступки.

Маргарита Наваррская

Свин приехал к «Кармине» без кортежа. Вся его людская (чуть не написал — «людоедская») наличность была задействована в операции — кто-то в ней участвовал в первых ролях, кто-то прикрывал пути отхода, кто-то изображал прохожих статистов. Для дела пришлось отзывать даже кое-кого из охраны розничных точек сбыта. И кутерьма такая была обязана не только и не столько полумиллиону евро, сколько той злополучной кассете, которая сейчас валялась в бардачке его машины.

Сначала он хотел ее напрочь уничтожить, потом решил: пусть все-таки останется. Хоть какая-то память о Лешиче. На записи химик был не очень-то похож на себя, так как был до противного серьезен, а не валял дурака, как обычно.

Из-за своих шуточек он в свое время многим подпортил нервы. На него точили зуб и Коготь, и кое-кто из боевиков рангом пониже. Трогать Лешича боялись — это был личный шут Бориса Михайловича, и ему позволялось практически все.

Однажды он, обдолбанный, забрался на сторожку и вместе с легким дождиком мочился на ходящих внизу охранников, которые не замечали его довольно долго. В другой раз его битый час уговаривали вылезти из собачьей будки, где он пытался научить курить бедного пса. Тогда Лешич, кстати, так и не вылез — его вытащили после того, как он уснул под кайфом.

Как-то летом он взломал компьютерную сеть соседнего особняка и вывел изображение тамошних камер по wi-fi на мониторы охранников Бориса Михайловича. Эксперимент длился 36 часов, и за это время ни один из доблестных боевиков Свина и ухом не повел. Их абсолютно не заинтересовали неожиданное изменение рисунка тротуарной плитки во дворе, высота заборов и их цвет, внезапно ставший вместо желтого белым. И даже наличие частенько курящего на веранде (которой у Свина тоже не было) чернокожего повара. После этого братков из сторожки убрали и защиту периметра доверили профессиональной охранной конторе «Сфинкс».

А еще безумный химик как-то стащил у Когтя мобильник и почти штуку баксов, лежащую на счете, потратил на «секс по телефону», причем, как утверждала прислуга, присутствующая при разговоре, девушки с сексуальными голосками должны были изображать барбитураты и амфетамины, эротично выползающие из нарядных коробочек и медленно снимающие свои конволюты.

Частенько Лешич записывал свои проделки на древнюю, еще не цифровую видеокамеру. И не проделки записывал тоже, он вообще любил ходить с включенной камерой. Свин хотел сначала запретить такой откровенный сбор компромата, но узнав, что запись ведется по кругу, на одну и ту же кассету, махнул рукой. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось…

Когда Лешич умер, Свин первым делом заподозрил сведение счетов кого-то из его свиты с беспощадным на розыгрыши и злые шутки химиком. Но имелась запись камеры видеонаблюдения, которая не оставляла сомнений: Лешич был в лаборатории один, и плохо ему стало через 10 минут после укола, сделанного самому себе. Передозировка. Точнее, отравление каким-то новым препаратом, который не оправдал возлагаемые на него надежды…

Произошедшие сегодня события никак не повлияли на аппетит толстяка. После того как Свин умял два императорских жульена, цезаря с курицей и шикарную атаманскую лапшу, в блестящем солнечном бульоне которой плавали огромный куриный потрох и аппетитная белоснежная грудка, пришло время приняться за телячий стейк в слайсах бекона с японским соусом.

К этому времени уже стало известно об успешном — во всех отношениях — проведении операции. Все три пункта были выполнены просто идеально. Оставалась вероятность, что где-то может всплыть копия видеозаписи, но, с учетом ее содержания, это не сильно его волновало.

Лично он всего лишь несколько раз мелькнул в кадре — и еще нужно доказать, что это был именно он. А что касается главного героя, Лешича — так с покойника и взятки гладки.

Предмет записанного разговора был, конечно, интересен конкурентам — но через пару месяцев они и так будут знать все секреты авантюры с новыми присадками, если уже не знают. Но вот формулы этих присадок не узнает никто — они охраняются не хуже рецепта «Кока-Колы».

Так что как ни крути, а переживал он зря. С другой стороны, Свин даже немного расстроился. Он так долго готовился увидеть запись разговора 4 июля, так старательно пытался припомнить, о каких же конкретно случаях из своей прошлой жизни в тот вечер рассказывал Лешичу, а о чем умолчал, что сейчас испытывал легкое разочарование.

В тот июльский вечер Борис Михайлович был в таком состоянии, что далеко не все помнил. А один момент, всплывший утром вместе с пробуждением на клумбе собственного сада, в компании с тяжелейшей двойной порцией похмелья, тщательно старался и вовсе забыть.

* * *

Кира меня уже ждал, сидя в своем «Опеле» с ноутбуком на коленях.

— С машинкой полный порядок. Стоит «WHITE BUG» — охранный противоугонный комплекс. Сигнализацию я отключу, а иммобилайзер пусть тебя не волнует — ты же не поедешь на ней?

— Мне только вовнутрь — на минутку.

— Ну и лады. Так как угона не будет, с тебя половина суммы. Когда выйдешь, маякнешь мне, что все опаньки, я включу сигнализацию обратно. Ко мне не подходи — расходимся в разные стороны. И старайся под той камерой не засветиться, — он кивнул на вход возле кафе.

Я собрался вылезти из машины, но Кира меня остановил:

— Семен Семеныч… а деньги?

Я хлопнул себя по лбу и расплатился. Все, теперь можно двигать.

Сердце колотилось о грудную клетку, стремясь выскочить, схватить меня и за руку увести домой. Я очень сильно надеялся, что ему это не удастся. Когда джип пискнул, открывая замки, я мысленно перекрестился и юркнул на пассажирское сиденье, стараясь не наследить на относительно чистом резиновом коврике. Внутри вкусно пахло кожей, и я очень надеялся, что это не человеческая кожа.

Черные замшевые перчатки на моих руках были «кстати», словно ходули при ходьбе по канату, но бардачок все же открылся, откинувшись вниз. Располагался он в верхней части передней панели и был каким-то уж очень крохотным для такой внушительной машины. Я, вовсю реализовав свои истерические возможности, швырнул внутрь заранее приготовленный пакет с зельем. Но он туда не попал и шлепнулся под ноги. Я нырнул за триппером и чуть не отломал головой крышку бардачка, поцарапав ею лоб.

«Так, генетическим материалом я с местом преступления поделился, — подумал я. — Нужно еще что-нибудь несуразное совершить», — эта мысль, видимо, должным образом повлияла на мой жутко противоречивый организм, который тут же успокоился и первым делом тщательно протер выуженным из внутреннего кармана платочком место, меня ударившее.

То, что вместе с платочком наружу вылетели мобильный телефон и пропуск на работу, меня уже не шокировало — сам же заказал несуразность, чего удивляться. Зато спокоен я был, как обкурившийся (блин, курить-то как хочется!) удав. У меня даже возникла мысль послушать звучание встроенного музыкального центра, но я себе не позволил. Да даже если бы и позволил, у меня все равно бы не получилось — двигатель-то выключен!

Я аккуратно подобрал выпавшее и осторожно положил гриппер под старенькую аудиокассету в бардачке. На секунду мною овладела клептомания, и я украл кассету, а упакованную «Шизу» переложил под какую-то мятую бумажку, на самое дно. Послушаем музыкальные пристрастия Свина — интересно.

Машину я покидал, будто хозяин — хоть и выбирался с пассажирского сиденья. Небрежно захлопнув дверь, я кивнул Кире, и тот принялся колдовать со своим ноутбуком и остальными примочками.

Помня о камере, я пошел на запад, хотя машина моя стояла в противоположной стороне. Я неуклюже переставлял по тротуару ватные ноги, пытаясь уговорить самого себя, что все уже позади. Наконец какой-то важный блок организма в это поверил, и внутреннее напряжение начало спадать. Частоте моей дрожи мог позавидовать любой замерзший цуцик…

Я удалялся от ресторана «Кармина» совершенно другим человеком. Ни чудеса с восприятием мира из-за синестезии, ни расплющивающий удар измены, ни рандеву с собственным киллером — ничто из этого не делало меня заметно лучше или хуже. Это не меняло особенно мои взгляды на жизнь, ощущение себя в этом мире. Это практически не задевало мою личную парадигму.

А миг, когда я взял на руки свою собственную жизнь и понес ее по ней же, не пугаясь в своем порыве дурацкого ощущения ленты Мебиуса, изменил меня качественно. Начало — это уже полпути. И я НАЧАЛ в это воскресенье, приняв на себя ответственность. За себя. За свою жизнь. За каждую прожитую мною минуту, так и не прожитую мною.

Ощущение, что ничего не создаешь, а просто лихорадочно, но без души, копируешь из прошлого кусочки и мостишь ими настоящее, улетучилось и, разбрызгивая последние слезы умирающего инфантилизма, исчезло. Вот такой вот катарсис настиг меня уже в среду, на четвертый день вновь провозглашенной жизни.

Если бы я раньше знал, что меня от этого откровения отделяет всего лишь какая-то мелочная кража со взломом автомобиля, я бы нарушил закон давным-давно. Да еще из-за великолепного иммунитета к таблеткам от жадности выбрал бы себе преступление посерьезнее. Не из-за криминального склада ума или меркантильных соображений, а исключительно по расчету заполучить более качественное прозрение.

К сожалению, вернуться в прошлое и ограбить какой-нибудь приличный банк я никак не мог. Поэтому оставалось воспользоваться методами сохранения и усиления уже имеющегося в моем распоряжении божественного ощущения. Впрочем, я понимал, что взлом и проникновение в чужую машину были не основополагающими факторами Новой Жизни, а всего лишь ее надежным маркером.

Да, именно маркером. Для мужчины это было странным ощущением, но я чувствовал себя беременным своей Новой Личностью. И эта беременность только что подтвердилась двумя полосками, которыми для меня стал взлом «Чероки» с номером «666»…

ГЛАВА 44

Тучи сгущаются снова

Если не можете быть джентльменом, так не будьте хотя бы свиньей.

Чарльз Буковски, «Фактотум»

Клык приехал в «Кармину», едва сдерживая свое прекрасное настроение. Оказалось, что улыбка делает его довольно приятным человеком — несмотря на обилие шрамов на лице и татуировок по всему телу. Он присел за столик к Свину, который доедал десерт, и заказал себе бутылку виски. Пил он очень редко, но сегодня был именно тот день, когда выпить стоило.

Работа была сделана на славу, а предложенный Борисом Михайловичем вариант с «Шизой» позволил сильно сэкономить на гонорарах исполнителям. Ведь речь шла не об убийстве, а всего лишь об изъятии кейса с деньгами. Под автобус этот придурок бросился сам.

Свин поддержал своего главного охранника в плане виски, и они, довольные, стукнулись тамблерами[23], полными льда и 18-летнего «Чиваса», когда на мобильник позвонил адвокат Юровский. Борис Михайлович сначала отпил и только потом прислонил телефон к уху.

Улыбка его таяла медленно, уменьшаясь пропорционально услышанной информации. А информация была по меньшей мере странной. Юровский сообщил, что сегодня в результате якобы несчастного случая — автомобильного наезда — погиб Владимир Заяц. Причем труп его опознал не кто иной как Анатолий Кулешов…

* * *

Я обошел вокруг квартала, вышел к своей машине с тыла и поехал домой. Морось прекратилась, солнце начало пробиваться сквозь рваную облачность и робко поблескивать в лужах редким, но очень приятным осенним гостем.

Джин обрадовался моему приходу, уткнувшись в левую штанину, и немного поиграл в одногорбого верблюда, выгнув в потягушечках спину. Я взял кота в руки и посадил на правое плечо на манер пиратского попугая. Джин оттуда ничего про пиастры не мяукал, но с интересом обозревал окрестности, представленные в непривычном для него ракурсе. И пытался не очень больно сгрызть мое ухо.

Усевшись на вертлявое кресло, я щелкнул главной компьютерной кнопкой, и машинка начала просыпаться, радостно гудя кулерами. Котенок осторожно сполз с верхотуры плеча на более привычные и безопасные ноги и принялся грызть кончик ремня, чему слегка надкусанное правое ухо было только радо.

Мой план, лежащий на столе, вдохновлял на подвиги. Причем вдохновлял не грандиозностью замысла, обещающего мне решение большинства проблем и устранение смертельной опасности, а как раз уже пройденными, и оттого зачеркнутыми пунктами.

Любое большое дело спорится легче, когда у него появляется собственная инерционность. История и заслуги. Рост и вес. И когда начинаешь воспринимать его как доброго знакомого, а не «коварного типа гражданской наружности».

Наверное, именно поэтому большинство начинаний глохнут в самом зародыше — у людей не хватает силы дать им настолько хорошего пинка, чтобы количественного выражения такого импульса в секундах/часах/сутках полетного времени хватило бы этому начинанию на обзаведение собственным двигателем.

Пока грузился компьютер, я звякнул Слону и сообщил, что «закладка произведена» и наркота находится в бардачке машины Свина. Он перезвонил мне через пять минут, ровно в 15.00, пожелав ни пуха ни пера — механизм заработал.

Гладя кота, я отыскал в Интернете адрес головного офиса охранного предприятия «Сфинкс» — на всякий случай. Ибо, если Свина закроют с наркотой, все остальное шуршание, касающееся его самого и его темных делишек, можно смело прекращать.

Несмотря на значительную экономию средств из-за льготной стоимости взлома свинского «Чероки», денег оставалось максимум на пару недель скромного существования. И я скрепя сердце разместил на нескольких досках в Интернете объявление о продаже своей четырехколесной ласточки.

К пяти вечера долгожданного звонка от Слона с информацией о результатах операции все еще не было, и это начинало нервировать. Чтобы чем-то занять свою беспокойную натуру, я поехал в «Сфинкс».

В вестибюле головного офиса охранного предприятия дежурил туповатый с виду охранник лет 20 с небольшим, своей фигурой напоминавший грузовую «Газель», поставленную на попа (причем поп тоже предполагался немаленький). Отвечать на вопрос, как найти Дениса Калмыкова, моего одноклассника, он отказался, что само по себе для меня фатальным не было.

Однако предложенный им вариант стандартного бюрократического «справок не даем» звучал настолько хамски-оскорбительно и вызывающе-нахально, что, живи мы пару веков тому назад, я был бы просто обязан вызвать его на дуэль. Мало того что он обращался на «ты» ко мне, то есть к незнакомому посетителю гораздо более раннего, чем он, года выпуска, так еще и в остальных обидных словах показывал свою вопиющую невоспитанность и неоправданную высокомерность.

Еще раз обведя взглядом периметр его монументальной фигуры, я решил, что стрелялись бы мы с ним непременно на пушках, причем не меньше чем десятидюймового калибра. Иначе шансы причинить этому небоскребу повреждения, более существенные, чем незначительная потеря штукатурки, были бы ничтожно малы.

Не знаю, сочетается ли хоть чуть-чуть мое личное мнение о хамстве с библейским подставлением очередной щеки или все же идет вразрез с подобной философией. Но я уверен: хамство — это сорняк, которому не место в цивилизованном обществе.

Поскольку тяпки подходящих размеров у меня с собой не было (как и десятидюймового орудия), я хотел уже было нахамить ему в ответ и даже, упершись в стол, за которым восседал этот Халк, подался вперед, когда мой нос уловил нехарактерный для ситуации запашок.

Нюх у меня всегда был не промах, а тут в связи с отказом от курения он вообще распоясался. И, как узник, выпущенный на волю после долгих лет заключения, с жадностью цеплялся ко всяким запахам, ароматам и даже откровенной вони. Ну, на последней-то он надолго не задерживался. Так, отклассифицирует и летит дальше…

В этот раз старательно вымываемый и оттого еле-еле слышимый аромат мой нюх определил в доли секунды. Именно так, только гораздо насыщеннее, пах один мой однополчанин, развлекавшийся энурезом. Дело было в армии, и я уже точно не помню — то ли он взаправду ссался, то ли подпускал в кровать тепленького, чтобы поскорее комиссоваться. Но пахли они определенно в одном спектре.

Я, практически взбешенный поведением дежурного, моментально схватил этот запашок за жабры и самым наглым образом решил попользоваться данной мне свыше синестезией. Для чего и ущипнул себя за левое бедро.

Стрельнуло сразу. И запашок пропал. Причиной столь скорой «заказной» синестезии было, наверное, мое праведное возмущение. А может быть, накопившееся мастерство продвинутого синестезиолога. Или синестизитора? Или синестомана!

Чтобы не нарушать гармонии хамства, заданной первой фразой, и совершенно не подозревая о моем грядущем вероломстве, охранник продолжил в том же ключе:

— Че, не понял? Давай отсюда, одноклассничек, пока я весь не поднялся…

* * *

Сообщение о смерти дяди Вовы стерло улыбку с лица Свина, но настроение не испортило. Удивило — да. Показалось странным и подозрительным — пожалуй. Но успех сегодняшней многоходовой операции все равно был более значимым. Тем более этим Кулешовым должен был с самого начала заниматься не он, а Коготь, которому за подобные дела Свин платит деньги. И деньги немалые!

Он улыбнулся и наполнил бокалы заново. Может быть, в том и причина неудач, что он берется не за свое дело? Ну что же, пусть за дело возьмется профессионал. Ведь сам Свин уже давно отошел от силовых операций. Да и методы их проведения заметно изменились с девяностых годов, когда Боря только-только входил в преступный мир.

Кое-что про ту аварию и ее последствия Коготь знал, кое-что прошло совершенно мимо него. Например, контракт дяди Вовы на устранение Кулешова. Борис Михайлович восполнил все пробелы, рассказав историю с самого начала — ну, конечно, в том виде, в котором представлял ее сам.

В конце Коготь только и смог, что развести руками. Нанимать профессионального киллера для какого-то лоха просто из-за того, что тот подставил свою машину и не уследил за языком? Да не стоит оно того!

Можно посчитать ребра в темном переулке. Или машину раздолбать битами. Или, на крайняк, подругу лоха по кругу пустить — и то это уже слишком. Нет, конечно, и завалить его можно — никто не спросит. Но смысл? Из пушки по воробьям?

Коготь, хохотнув, напомнил и о шуточках Лешича, которые никогда не были безобидными, но на которые всем, по приказу Свина, приходилось смотреть сквозь пальцы.

Свин подумал и решил, что его главный охранник прав. Этот разговор помог ему взглянуть на ситуацию под другим углом, и такой взгляд ему понравился — потому как заметно уменьшал размер нанесенного ему оскорбления.

В предложенном Меню Возмездия Борис Михайлович выбрал первое блюдо. Но двойную порцию — ибо решил он подстраховаться, испытывая некую истерически-суеверную боязнь, что его обидчику опять удастся-таки увильнуть от заслуженной расплаты.

Пока они приканчивали бутылку, в общих чертах обрисовался и план возмездия. Дело поручалось двум группам по 3 человека. Действовать они будут автономно, абсолютно не зная ничего друг о друге — все это для того, чтобы надеялись боевики исключительно на себя.

Чтобы они случайно не пересеклись, одну группу направят к дому Кулешова, а вторая должна будет отделать его, скажем, возле работы. Вознаграждение наемники получат только по факту — никаких авансов. При правильном раскладе работа, по крайней мере подготовительная, будет выполнена обеими командами. А деньги получат только те счастливчики, которые осуществят возмездие первыми. Закон эволюции — выживает сильнейший. Точнее, наиболее успешный.

ГЛАВА 45

Воспитание чувств

А я всегда говорила: когда родители правильно воспитывают детей, дети не тонут в лужах.

Из м/ф «Рикки-Тикки-Тави» (1965)

— Че, не понял? Давай отсюда, одноклассничек, пока я весь не поднялся… — тоже подавшись вперед, газелоид смешно выкатывал глаза и поднимал брови. Делать ему это было незачем — он и так был страшен…

Имея в руках оружие против него, данное мне синестезией, я перестал испытывать злость. Но преподать урок хаму не отказался бы ни за какие коврижки. А уж поверьте, коврижки и плюшки я очень люблю и уважаю!

На этот раз у меня все-таки получилось выдернуть из подопытного полноценный букет разных воспоминаний, ощущений и мыслеформ. Видимо, тех самых, что торчали повыше остальных. То есть были наиболее волнительными, значимыми. Происходила эта сельхозуборка психологических насаждений настолько быстро, что, как только охранничек закончил свою недипломатичную речь, в моем мозгу уже был полностью готов сценарий предстоящего выступления.

Сценарий складывался из полученного мною, пусть не фотографически точного, но вполне качественного пожизненного слепка с натуры газелоида. И состоял этот слепок из четырех составляющих, принесенных мне по разным чувственным каналам:

1. Помыкание матерью и общая высокомерность по отношению к людям, самой же матерью и взращенные, выразились почти фальцетным визгом, адресованным ей: «Ну и где, мля, моя глаженая майка? Ты че, тупая? Я эту уже надевал вчера, надо было постирать! И жрать эту хрень не буду — я же говорил, что нужно не говядину покупать, а телятину!» И последовавшим покорным ответом матери: «Сейчас, Арнольдик, сейчас!» «Вот же гад, — подумал я, — да его только за одну родительницу надо усыпить!»

2. Категорическая суеверность предстала в виде слайдов, на которых Арнольдик шарахается от черной кошки, перешедшей ему дорогу, и других — с многочисленными гороскопами на ближайший день. Кстати, именно сегодня у него по гороскопу — встреча с Загадочным и Необъяснимым. Очень хорошо — я люблю выступать в роли Загадочного и Необъяснимого.

3. Трусость, прикрытая хамством, отлично ощущалась через его собственное чувство физической боли, переходящее в страх и обиду. И чувства эти были настолько нежелательными, что Арнольдик был готов хамить всем и вся авансом, лишь бы его лишний раз не ударили. Хоть и случалось это, в силу внушительных габаритов, крайне редко. Вот такая привычка. Точнее, образ жизни — потому что закрепилась она уже на уровне первой сигнальной системы. Шучу, все исправимо.

4. И главным номером моей воспитательной программы обещал стать недавно начавшийся у Арнольдика эпизодический энурез, о котором я узнал с помощью того самого запашка, ставшего ключиком к его тайнам. Причиной энуреза являлась какая-то незначительная мочеполовая инфекция, как подсказывало мне его подсознание. Но он-то об этом пока не знал, целую неделю уже ходил в памперсах и бился в тихой истерике, решив, что сия кара всерьез и надолго. Это благодатная почва, ибо все мужчины весьма мнительны в отношении вопросов, связанных со здоровьем. Точнее, с нездоровьем.

Повторюсь, весь анализ и подготовка сценария заняли какую-то долю секунды. А последствия имели просто грандиозные. Когда он произнес:

— Че не понял? Давай отсюда, одноклассничек, пока я весь не поднялся… — я несильно дунул в лицо Арнольдика, прерывая его речь, и он оторопел, слегка приподнявшись со стула и застыв в этом неудобном положении. Оторопел одновременно и от необычности моей реакции, и оттого, что я его не испугался, и из-за собственного страха. А может быть, и от моей обаятельной улыбки?

Пока он не пришел в себя (а то еще с испугу повредит мой любимый опорно-двигательный аппарат или челюсть какую испортит!), я вступил в роль и плотоядно зашептал, старательно усиливая почти все шипящие, зудящие и хрипящие согласные и чуток растягивая гласные:

— Давно памперс-с-с-сы менял, Арнольдик? Ш-ш-што ж-ж-же ты ж-ж-ж-жешь поч-ч-чем з-з-зря, на ш-ш-шамана ш-ш-шипиш-ш-ш-шь? Тебе не говорили, ш-ш-што с колдунами опас-с-сно с-с-с-сориться? Мало тебе того, ш-ш-што с-с-с-сыш-ш-ш-шься?

Честное слово, даже самому уже было смешно, ибо речь моя очень уж напоминала змеиное шипение, и я сильно опасался ляпнуть что-нибудь из репертуара одного известного удава вроде «А в попугаях-то я гораздо длиннее!».

Арнольдик, однако, моего веселья не разделял и внимал мне, широко открыв рот, как зачарованный. Или как пришибленный? Потому что очень уж просилась в «немую сцену» из гоголевского «Ревизора» эта 130-килограммовая тушка, оторвавшая свое мощное седалище от всхлипнувшего в облегчении стула да так и застывшая с молчаливым зевом открытого рта. И с выражением лица, серьезно претендующим на звание наглядного пособия по диагностике клинического дебилизма.

— Если будешь уважать своих родителей и людей, с которыми общаешься, излечишься антибиотиками. А если и дальше будешь хамить, еще и стул расстроится — самопроизвольную дефекацию приобретешь! — закончил я свое страшное пророчество, перестав шипеть, потому что надоело. И снова дунул Арнольдику в лицо. Он «отмер», и это стало приговором для пожилого стула, на который вернулось тело, погруженное в Мысль.

Видимо, Мысль была действительно стоящей, думать ее дежурный охранник собирался долго. Озадаченное выражение лица ничуть не изменилось, несмотря на то что стул под ним сломался, и Арнольдик вместе с деревянными ошметками казенного имущества рухнул на пол. Пол ощутимо содрогнулся под весом низвергнутого газелоида.

— Вот, видишь — один стул из-за тебя уже расстроился, — сказал я на прощание и пошел к выходу, где курили еще двое молодцов в форме охранников «Сфинкса», но заметно более скромного формата. Они не выглядели хамами и по крайней мере умели улыбаться.

Эти ребята и впрямь оказались доброжелательнее и для начала выразили мне общее удовольствие по поводу бесившего всех Арнольдика. Разговора нашего они, стоя за стеклянными дверьми, не слышали, но вид поверженного Халка и сломанный стул очень их порадовали, поэтому на мой вопрос они ответили охотно.

Точнее, ответил охранник, стоящий слева, который частенько бывал напарником Дениса Калмыкова. Оказалось, что мой одноклассник должен дежурить сегодня с 20.00 на пульте, куда стекается вся информация с охраняемых объектов. Пультовая находилась на Западном, и ее адрес они мне любезно сообщили.

Я поблагодарил их и пожал руки, прощаясь, когда парень справа от меня затянулся и выдохнул дым, но вместо привычного сигаретного запаха я почувствовал мерзейший, заметно усиленный давешний запашок. Издержки синестезии на этот раз были кстати — ведь они выступили фактически в роли хорошей кодировки от курения, ассоциируя одну из основных характеристик вредной привычки — стойкий табачный запах — с таким нежелательным ароматом, что меня даже передернуло… Хотя именно мочевину с 50-х годов прошлого века добавляют в сигареты для защелачивания и более быстрого всасывания никотина, что увеличивает зависимость курильщика от продукции табачных компаний.

Ехать к Калмыкову было еще рановато, и я порулил домой — перекусить. Не выдержав, позвонил Слону. Тот информацией об окончании диверсии не владел, хотя подполковник обещал перезвонить «как только, так сразу». Я ненавижу ждать, поэтому без лишних уговоров сделал значительный крюк и специально проехался мимо «Кармины».

«Чероки» стоял на месте — похоже, обед Свина плавно перетекал в ужин. Это меня успокоило, и я злорадно пропел: «Ешь ананасы, стейки рубай, день твой последний пришел, так и знай!» — и с чистой совестью поехал домой по бутерброды.

Денис был приятно удивлен встречей, мы тепло пообщались, прежде чем я выдал официальную версию своего визита. Впутывать неплохого парня в мутную историю не хотелось, поэтому я сообщил Калмыкову, что приехал по деловому вопросу — узнать, как функционирует разработанная нами программа.

Наплел ему, что мы специально проводим анкетирование выборочных пользователей на предмет ценности и удобности нового программного продукта. Чтобы впоследствии «учесть и отразить, исправить и улучшить».

Завладев компьютером и стуча по клавишам в ритме дятла, откушавшего экстази, я слушал его ответы невнимательно. Но головой кивал, даже уточняющие вопросы придумывал. И вообще, создавал видимость, что все это действительно очень важно.

Программа не пускала меня дальше рядового пользователя, да и то только с помощью магнитной карточки Дениса. Все мои ухищрения не приводили ни к чему. Не помогла моя карточка, с которой я тестировал в «Колосов и А» эту программу перед отправкой к заказчику. Замена файла, хранящего ключи доступа, на старый, «тестировочный» вариант ключей, который имелся в дистрибутиве на жестком диске, вообще подвесила прогу. Пришлось файл вернуть и комп перезагрузить.

Я уже был готов плюнуть на свою затею, когда, погладив приятным ознобом по затылку, пришла Эврика. Вспомнилось, как меня когда-то лишили премии за то, что, пользуясь нашей древней фирменной разработкой, я по окончании проекта не устранил существенную брешь этой разработки. Дело в том, что она давала абсолютные права администратора безо всякого ключа — достаточно было нажать на пробел.

Объяснялось это просто — ленью и удобством. А также тем, что права администратора для программиста и отладчика необходимы как воздух, и без них нормальная работа невозможна. Вот и разрешили такой доступ, чтобы постоянно не елозить по кардридеру магнитными ключами.

Так вот, эта же примочка использовалась и здесь. А то, что не я был ответственным за ее интеграцию, ничего еще не значило. Люди любят совершать однотипные ошибки, забывать про одни и те же вещи…

Прикусив от волнения язык, я зашел в нужный раздел меню и нажал пробел…

ГЛАВА 46

Непонятные результаты

— Он взял да и прихлопнул Прихлопа…

Из х/ф «Пираты Карибского моря:

Проклятие Черной жемчужины (2003)

Свершилось чудо! Друг спас жизнь друга! Кажись, в этот раз про пробел забыл Мишка. Но не это важно. Важно то, что я успешно вошел в систему. И вошел не как обычный юзер, а как Главный Администратор!

Информация по Свину была впечатляющей — правда, пока только по объему. В данный момент время на ее чтение отсутствовало напрочь. Теперь было бы неплохо перенести ее на флешечку… Но тут меня ждала новая засада: usb-портов компьютер не имел. Как не имел дисковода и прочих очень нужных причиндалов, таких необходимых при копировании данных.

Я задохнулся в возмущении. Денис истолковал мой жест по-своему, похлопал меня по плечу:

— Что, тоже сушняк? Эти душегубы топят, как в феврале. Я за ночь выпиваю кроме чая и кофе двухлитровую бутылку воды!

И тут же, немного смущаясь, добавил:

— Слушай, а ты не посидишь здесь минут 10–15, пока я в магазин сбегаю? А то и тормозок дома забыл, и пить тоже хочется… У нас сейчас «тихий час», обычно в это время ничего не случается. Я с собой рацию возьму на всякий пожарный, а ты тут посидишь?

Я с радостью согласился, запросив за услугу водички и себе — в помещении действительно было жарко, просто в хакерском порыве я не обратил внимания на тропические условия существования бедного Калмыкова.

Когда друг ушел, закрыв меня на ключ снаружи, я начал военные действия, первым делом обследовав системный блок на предмет пломбы. Подобие таковой нашлось — бумажная полоска с печатью «Сфинкса» и чьей-то размашистой подписью с датой трехлетней давности. Полоска эта давно уже ничего не опечатывала и не охраняла от вскрытия, держась на одном честном слове и только за один свой краешек.

Я достал из своей неизменной сумки отвертку и открутил боковую панель системника. Отсутствие usb-портов на корпусе компьютера меня не пугало. Для этих целей у меня была специальная флешка, которую можно было воткнуть прямо в материнскую плату. Всего и делов-то: знать, куда тыкать. А я знал!

Флешка определилась без труда — то есть сисадмин «Сфинкса» даже не потрудился пошевелить пальчиками в реестре, чтобы запретить подключение сторонних дисков. Ух, как я эту лень люблю и понимаю!

Секунда — и вся имеющаяся у «Сфинкса» информация о Свине была в моих закромах. Еще минута — и процессор стоял, как и прежде, с прикрученной боковой панелью и полуоторванной пломбой. А я со скучающим видом щелкал по клавиатуре…

Дома я очень внимательно ознакомился с полученными материалами. Кое-что, безусловно, было для меня полезным. Например, тот же план дома и схемы расположения всех камер наблюдения. Но основные данные, к сожалению, удручали.

«Сфинкс» охранял только периметр участка в 18 соток с трехэтажным домом. От них там постоянно дежурили два охранника, которые находились в специальной сторожке у ворот. Основную же охрану как дома, так и его хозяина несли от 4 до 8 его личных телохранителей.

Как наиболее привлекательные для проникновения назывались две комнаты — кабинет на втором этаже с огнестойким сейфом «VALBERG» пятого класса взломостойкости с электронным кодовым замком и спальня на третьем этаже со встроенным сейфом чуток попроще.

Для меня же абсолютно ясным был тот факт, что наиболее ценное хозяин дома хранит в подвале, в специальной потайной комнате, куда все тот же «Сфинкс» устанавливал шоковую сигнализацию и монтировал два стационарных супер-пупер-навороченных швейцарских сейфа. Подвальные сейфы на охране у «Сфинкса» не числились и, похоже, без охраны себя неплохо чувствовали.

Больше всего меня заинтересовала возможность удаленного доступа к камерам наблюдения. Шесть из них были расположены по внешнему периметру, семь — во внутреннем дворе, а одна снимала внутренности сторожки.

Правда, пароль доступа к камерам менялся раз в неделю, но это удручало не сильно — можно, в конце концов, еще разок сходить к Денису в гости на работу. Только непонятно было, откуда эту неделю отсчитывать? У нормальных людей она начинается в понедельник, у англичан — в воскресенье, а у «Сфинкса» — неизвестно когда.

Мне сейчас же захотелось взглянуть на иной мир, на настоящее логово наркобарона, и я полез в сеть, удаленно подключаясь к системе видеонаблюдения свинского домовладения. Картинка возникла так неожиданно и в таком пугающем ракурсе, что я тут же, клацнув зубами, отпрянул от экрана. Рефлекторно. Потому что в него с внутренней стороны стучал какой-то носатый урод.

Через секунду я догадался, что стучит он не в монитор, а в стекло видеокамеры. Но целую секунду я был погружен в ужас, на полном серьезе ожидая, что злыдень, в лучших традициях «Телемертвецов», выберется в наш мир из своего ада через мой дисплей.

Когда носатый убрал свою башку подальше, я увидел в свете фонаря садовую дорожку и двух типов. Один, который меня испугал, на удалении оказался совершенно не носатым, а курносым улыбчивым братком в теплом спортивном костюме, скорее всего, лыжном. На груди костюма алела огромная буква S, прямо как у настоящего супермена. А второй мужик был, похоже, техником, которому объясняли что-то по поводу камер наблюдения.

Славик позвонил в полночь. Операция вроде бы прошла удачно. Но не так, как планировалось. Дело в том, что Свин не поехал домой по привычному маршруту, где его ждал лично подполковник. Он поехал другой дорогой.

К счастью или к несчастью, информация об интересующем ФСБ «Чероки» была распространена и по пунктам ГИБДД. Один из таких постов и задержал Свина. Подполковнику сообщили, и он примчался туда резвым жеребчиком.

Беда заключалась в том, что примчался туда не он один. Изъятие наркоты он сделать успел — а дальше все. То ли расторопные гайцы сообщили кому следует, то ли сам Свин успел прозвониться, но понаприезжали такие звезды МВД, что принципиальный фсбшник только диву давался, насколько срослась полиция с криминалом.

Короче, Свина подполковнику не отдали. Поскольку задержание производили силы МВД да еще, как утверждали высокие чины, они сами давно «пасли» этого «волка в овечьей шкуре», Бориса Михайловича отправили в ИВС ближайшего райотдела полиции.

Обнаруженное в «Чероки» вещество коричневого цвета было также с удовольствием «позаимствовано у коллеги из ФСБ» и приобщено к делу.

* * *

Самого Свина происходящее вначале забавляло. Кстати, он был пьян, а эти правоохранительные орлы вообще не заметили такого пустяка. Поэтому Слон в ожидании начальства с чистой совестью хлебнул виски из серебряной фляжки. Одним махом снял стресс и обезопасил себя от проблемы лишения прав за вождение в нетрезвом виде.

И еще этот наивный подпол, который подбросил ему какую-то хрень — уж Свин-то знал, что никакой наркоты у него в машине никогда не было и быть не могло. Фсбшник копался в салоне автомобиля, а его помощник снимал все на видеокамеру — можно подумать, что запись будет иметь какую-то доказательную силу.

Потом Свин вспомнил про кассету, которая лежала в бардачке. Но кассету почему-то никто не нашел! Это было просто невозможно — ибо подполковник как раз из бардачка вроде как и доставал пакетик. И не увидеть кассеты никак не мог!

Но она исчезла — и пустой бардачок было хорошо видно в открытую дверь. А он за ее изъятие в протоколе не расписывался. Это было подозрительно, и Свин решил, что кассетой завладел ушлый фсбшник. Но зачем? Опять, что ли, его будут шантажировать? Ну почему он ее не уничтожил сразу?

* * *

Я слушал Слона очень внимательно, но, видимо, сильно отупел от долгого ожидания. Отупел настолько, что в конце этого на удивление довольно грамотного рассказа очень хотел спросить: «Ну и чем все закончилось?» Все оттого, что я никак не мог понять — достигнута ли моя цель. Интонация собеседника тоже никак не подсказывала — она и веселой не была, и замогильными нотками не отдавала.

Слон, однако, безо всякой подсказки догадался подвести в конце своего спича итоги:

— Короче, поздравляю тебя! Мы такое осиновое гнездо разворошили!

Я автоматически отдал Славику спасибо за поздравление и наконец-то понял, что вечер заканчивается хорошо. Но все равно сидел какое-то время с пикающей трубкой и искал подвох в последней фразе. Это было как с табличкой «Ремонт очков» на двери проктолога — вроде логично, но неправильно.

Когда до меня дошло, что гнездо должно было быть не осиновым, а осиным, я испытал настоящее облегчение. И за себя, и за Слоновитого — потому как такую длинную речь он просто не мог произнести, не сделав ни одной «очепятки».

Словосочетание «осиновое гнездо» обрело в моей голове иллюстрацию, и та представляла собой удручающее зрелище. Из абстрактного нагромождения осиновых веток тянулась молодая, но совершенно дикая осина, всем своим видом давая понять, что она голодна. А мама-осина в это время пыталась ее научить заводить собственных подосиновиков…

Понимая, что именно так шарики закатываются за ролики, я решил себя отвлечь какой-нибудь песней. На мотив «Малинового вина» Игоря Николаева, не сильно меняя оригинал, я запел свой вариант:

Осиновое гнездо, к преступному аромату

Подмешана горечь слез и ранняя боль потерь.

Осиновое гнездо разбили с тобой когда-то,

И злобно над головой осяры жужжат теперь!

Получилось как-то не очень оптимистично, и я поежился, представив жужжащих над головой полосатых насекомых. В общем-то, как в воду глядел…

ГЛАВА 47

Настя и ненастья

Все будет хорошо, я узнавала…

Из к/ф «Питер ФМ» (2006)

Звонка из отдела кадров Управления Федерального казначейства по Ростовской области Настя ждала с нетерпением. Она даже мечтать спокойно не могла — настолько принципиальным для ее будущего было поступление на службу в эту государственную структуру.

Обычный для ее характера оптимизм в последнее время работал со сбоями. Все потому, что зебра-жизнь подкинула Насте свою черную полоску. Давно уже подкинула. У Насти даже стало зреть и наливаться пессимистическими соками ощущение, будто пошла она через эту полоску вдоль, а не поперек. Как не ходят обычные смертные люди, далекие от мазохизма.

Началось все с того момента, когда она решила жить отдельно от матери — Ларисы Владимировны, которая, впрочем, сей факт и не очень-то заметила. Лариса Владимировна всегда была очень увлечена вопросами саморазвития и самосовершенствования и постоянно пропадала на каких-то странных курсах, тренингах и семинарах.

Ее не смущали непостоянные заработки, отсутствие мужчины и даже проблемы собственного ребенка. Для достижения цели все средства хороши. А цель у Ларисы была одна — точнее, она так думала, что одна. Она искренне хотела стать лучше и совершеннее.

Однако достижение этой цели получалось у нее как-то стабильно плохо. Конечно, если бы она порылась в своих многочисленных конспектах, то без труда убедилась бы в том, что «стать лучше и совершеннее» вообще не может считаться целью. Ибо любая достижимая цель должна быть измеримой. Иначе как вы поймете, что достигли ее?

Вот если где-нибудь в какой-нибудь завалящей палате мер и весов хранился бы эталон «лучшества и совершенства» или хотя бы была известна формула, по которой все эти зыбкости вычисляются, вся суета Ларисы Владимировны приобретала бы смысл. Тогда можно было бы рассчитать, сколько единиц совершенства приходится на каждую Ларису Владимировну ростом в один метр, весом в один килограмм и прожившую один год.

Но мама Насти, наплевав на основы целеполагания и измеримость собственной эффективности, слепо шла вперед, жадно проглатывая горы книг по психологии и эзотерике, посещая бесконечное множество курсов — от холотропного дыхания до бизнес-тренингов по сетевому маркетингу. И все бы ничего. Возможно, что и звучащие вполне по-шарлатански «Личные встречи с Небесным Ламой» могли бы принести ей какую-нибудь пользу, если бы не забывались напрочь в трехдневный срок и их место не занимали бы вебинары «Как заработать в МЛМ-проекте». А те в свою очередь сменялись следующими курсами, так и не отразившись своей теоретической частью в практической жизни беспокойной женщины.

Когда деньги подходили к концу и становилось совсем тяжко, Лариса Владимировна просыпалась от сна ненасытного до обучения разума, шла по многочисленным подружкам и впаривала тем какую-нибудь посредственную продукцию очередной сетевой структуры. Подружки покупали — из жалости. И, с болью глядя на Настю, которую неутомимая мамаша частенько таскала с собой и к подружкам, и на тренинги, совали ей ненужные вещи. И давали деньги в долг — зная, что Лариса эти деньги не вернет. Не тот человек. Не потому, что непорядочная — просто забудет.

Росла Настя неравномерно. Описывать ее жизнь нужно было исключительно зигзагами. Неровными рваными линиями. Если бы заметные характеристики человека — социальные, материальные, культурные — составлял навороченный генератор случайных чисел, он бы, познакомившись с Настей, сразу бы ее зауважал. Потому что Настя — это было нечто. Кроме явных статистических редкостей, таких как сочетание выдающегося ума и безупречной красоты, щедро политых порядочностью и человеколюбием, были еще странности.

Одноклассницы не могли понять, как у девушки, одевающейся в дорогущие шмотки (на самом деле это были подарки состоятельных подруг и знакомых ее матери, достававшиеся Насте уже не новыми), никогда не было денег, иногда даже на скромный завтрак.

А классная руководительница, учительница английского, очень хорошо знающая плачевное финансовое положение Настиной семьи, не понимала, каким образом ребенок успешно закончил дорогущие курсы оксфордского английского. Хотя, конечно, заканчивала эти курсы не она, а ее мама. Просто Настя на них тоже присутствовала, и деятельный детский ум впитывал все как губка. Именно поэтому Настя знала язык превосходно и говорила с безупречным оксфордским произношением.

Еще она благодаря материнской тяге к знаниям научилась ставить цели и достигать их, танцевать бальные и латино-американские танцы, видеть осознанные сновидения, быстро читать художественную и техническую литературу, вкусно готовить блюда французской и грузинской кухни, гадать на картах Таро, садиться на шпагат и даже вести бухгалтерский учет. Все это и еще многое другое давалось ей легко и хорошо у нее получалось.

Единственное, что не получалось в жизни Насти — это отношения с мужчинами. Ну не везло ей на них. Из всего сонма волочащихся за ней парней она всегда выбирала самого подленького и гаденького. Как говорила Лариса Владимировна, «Ну все точь-в-точь как у меня!». А Насте после этих слов становилось страшно — ей не хотелось повторить судьбу матери. Ей хотелось любимого мужа, собственный дом и троих детей — это обязательно.

Остальное варьировалось в зависимости от настроения и времени года — летом ей отчего-то хотелось троих сыновей, зимой — трех девочек. Весна и осень предполагали детей обоих полов, причем весной было больше девок, а осенью пацанов. Еще менялись животные, населявшие будущий дом. Когда было холодно, обязательно хотелось теплую и пушистую кошку, а когда тепло — озорную собаку с влажным холодным носом. Да и сам дом иногда был двухэтажным, иногда трехэтажным. Впрочем, порой ее мечта соглашалась и на квартиру — но квартиру шикарную! Где-нибудь в головокружительной высоте современных многоэтажек, с огромной кухней-столовой и хорошими соседями.

Именно поэтому Настя, помня почти все из психологических семинаров, посещенных ее мамой (на некоторых она была вместе с ней, некоторые «проходила» по конспектам и аудиозаписям), решила жить отдельно. Чтобы выстроить собственную жизнь, независимую и другую.

Да и ее тогдашний парень — Артем, вдохновлял на подвиги. Он был необычным — смешным и неординарным. Был до того момента, когда Настя узнала, что причина этой креативности и непохожести — наркомания. У нее были подозрения и раньше — но опыт общения с любителями кайфа отсутствовал, и единственное, что она могла — проверить, нет ли следов уколов на руках — она сделала. Следов не было. Там, где она проверяла. Они были на ногах, и в этом она убедилась не так давно. Сначала она узнала, что пропали ноутбук и все деньги — довольно значительная сумма, которую она копила почти год для поездки в далекую и заочно любимую Индию.

Артем свою причастность к пропаже компьютера и денег отрицал, говоря, что в этом виновата хозяйка, сдающая квартиру, или бывшие жильцы, сделавшие себе дубликаты ключей. И Настя даже сначала поверила. Но этим же вечером ее «любимый» отрубился от укола в ванной, предварительно там закрывшись. Приехавшая служба спасения вскрыла дверь, а седоусый врач, похлопав ее по вздрагивающему от рыданий плечу, сказал:

— Беги от него, дочка. Мы тело-то откачаем, но душу ему ты уже вряд ли спасешь. Поверь мне, я таких перевидал. Цена им — три копейки пучок. Выкарабкиваются единицы, и то лишь если родители богатые. Если они в состоянии организовать лечение и переезд подальше от старых друзей и есть хотя бы малюсенькое собственное желание завязать. Этот с передозом лично ко мне попадает второй раз за последние три месяца. Беги от него, дочка…

Врач ушел, прикрикнув на нетрезвых санитаров, которые все никак не могли втиснуться с Артемом на носилках в грузовой лифт. А она сползла по стене, не в силах что-либо делать.

Потом было завтра, и Настя, отпросившись с работы, привезла в больницу Артему фрукты. Того било дрожью, и он говорил, что никакой он не наркоман и что ему нужны особые лекарства, которые в аптеках купить проблемно. Попросил привести Настю деньги, объяснив, что заначка спрятана в кухне под духовкой.

Она опять поверила и поехала домой. Под духовкой действительно были деньги — почти две трети пропавшей недавно суммы. Она развернула пятитысячные купюры, одна из которых была некрасиво испачкана фиолетовым чернильным пятном в форме слезы, как раз сейчас стекающей по ее щеке. Эта заметная купюра была среди пропавших у нее денег, значит и остальные, скорее всего, тоже ее.

Артем перезвонил через час, голос его дрожал и сбивался — он беспокоился, почему не привезли до сих пор деньги. Настя, как в тумане, металлическим голосом ответила, что денег нет.

— Наверное, украла хозяйка, или бывшие жильцы сделали дубликат ключей и забрали деньги вместе с моими…

— Да че ты гонишь… слышь, вези бабло, хуже будет, — с Артема мигом слетела напускная пушистость.

— Не смей со мной так разговаривать, — тихо прошептала Настя и дала отбой.

Телефон звонил еще несколько раз, вызов шел с разных незнакомых номеров — видимо, Артем в страхе приближающейся ломки носился по больничке, прося мобильники у разных людей. А Настя тогда впервые испугалась — нет, не за то, что с нее станут требовать ее же деньги. Было кому за нее заступиться. Вот хотя бы друг детства, добродушный Денис Кораблев, которого называли «семь на восемь, восемь на семь». Или дядя Витя, сосед мамы по площадке, подполковник полиции. Испугалась Настя того, что Артем мог ее заразить СПИДом.

В панику она не ударилась и Денису звонить не стала. Забежала на минутку к вечно серьезному дяде Вите, рассказала все и попросила ничего не говорить маме. Как он решил вопрос — Настя не знала, но когда Артема выписали из больницы, тот категорически отказался заходить в квартиру за вещами, Насте пришлось самой спустить черную спортивную сумку вниз. Артем отдал ключи от квартиры и ушел из ее жизни навсегда, так и не сказав ни слова.

Ночь перед тем, как получить результаты анализов, Настя не спала, сбивчиво молилась и торжественно обещала, что следующий ее парень наверняка окажется ТЕМ САМЫМ, что он не будет знаться с наркотиками. Он даже пить и курить не будет. Еще она пообещала Богу, что, если окажется здоровой, потратит много денег на благотворительность.

СПИДа у нее не оказалось, как и вирусных гепатитов. А вот кое-что не очень серьезное по венерологической части нашлось — Настя была этому чуть ли не рада, ибо морально готовилась к худшему. На деньги, найденные под духовкой, накупила детских вещей и продуктов, отвезла в детский дом. Уже там, глядя в счастливые глаза малышей, поняла, на самом деле сделала подарок не им, а себе…

ГЛАВА 48

Западня

Ты не бойся, мы тебя небольно зарежем…

Чик — и ты уже на небесах…

Из к/ф «Место встречи изменить нельзя» (1979)

Четверг разбудил меня чувством блаженного умиротворения и очень символичным дождиком, после которого обычно и воплощаются всякие долгосрочные проекты.

Верный кот уже бодрствовал и хотел есть. О чем ненавязчиво намекнул, немного покусав меня за нос. Торжественно пообещав пушистому тирану всяких кулинарных излишеств, я отправился бегать.

После пробежки, ванны и завтрака количество впрыснутого в меня дофамина достигло, видимо, небывалых размеров. Я всерьез начал оценивать идею позвонить Ирке и помириться. Даже телефон положил рядом, а сам лег поверх пледа, врубив музыкальный центр, который окропил комнату чистейшим звучанием «The Strangest Thing» Джорджа Майкла.

Плавая в фантастической мелодии, великолепном настроении и трогательном предчувствии счастья, наконец-то собравшегося пожаловать в отдельно взятую душу, я слушал свое тело. Тело вопило от здоровья. Оно срочно требовало реализации переполнявших его сил, высвободившихся после отказа от курения.

Я потянулся за трубкой, решив все-таки звонить Ирке — а там будь что будет. Но этому не суждено было случиться, так как наевшийся обещанных вкусняшек Джин, играясь, смахнул телефон на пол. Тот разлетелся на несколько составляющих, и, пока я их искал под кроватью, а потом собирал это чудо мобильной связи, желание звонить исчезло.

* * *

Буль сразу же ухватился за предложение Когтя подзаработать — ему были нужны деньги. Три года он строил дачу, которая никак не хотела достраиваться и тянула, тянула, тянула на себя такой бюджет, что, знай Буль наперед об истинных размерах расходов, никогда бы не ввязался в подобную авантюру.

«Браткование» под крылышком Свина приносило неплохой доход, но и статусные расходы тоже были достаточно велики — на телок, на кабаки, на шмотки. Да что там — за один спортивный костюм с прикольной буквой S Буль отдал две штуки гринов! В общем, халтурка была кстати. По поручению Когтя он и еще двое братков должны были отделать одного типка неподалеку от его дома. Адрес и фото прилагались.

Главой дублирующего состава Коготь подрядил некоего Аслана, крикливого толстяка со стойким кавказским акцентом, неожиданно всплывшего в околокриминальной среде города с полгода назад. Поговаривали, будто этот чудак то ли купил, то ли по наследству получил главенство над небольшой межнациональной бандой, специализирующейся на мошенничествах и лохотронах разного пошиба. В данный момент из-за непродуманной политики нового патрона, а может быть, еще по каким причинам, банда очень плотно сидела на мели и была готова взяться за любую появившуюся работу.

Никакими нашумевшими подвигами или заслуженными отсидками Аслан славен не был, но для плевого дела рядового мордобития квалификация и ордена с медалями не требовались. С такой задачей справился бы и школьник. А этот тип на школьника не походил — был постоянно небрит и неспортивно пузат, причем пузо свое лишний раз подчеркивал разными вычурными ремнями с бляхами модных брендов.

Операцию «побей лоха» решил возглавить сам Аслан, вечно недовольный своими подопечными. Чтобы они на этот раз ничего не напортачили. Единственным странным условием в этой операции было то, что подсчет ребер «заказанного» должен был производиться в строго отведенном районе города, в центре. Неподалеку от «Колосов и А», места работы будущего пострадавшего. На роль экзекуторов были выбраны братья-боксеры Кириенко, на них была повешена и вся основная подготовительная работа.

Коля Кириенко, сердцеед-профессионал, который, по его собственным словам, «хорошо знал и умел» одну девицу из бухгалтерии «Колосов и А» по имени Элла, разузнал кое-какую ценную информацию об объекте.

Во-первых, на работе этот перец по собственному желанию в ближайшее время не появится — взял отпуск. Во-вторых, дружит он с неким Жорой Колузаевым, который, в свою очередь, «хорошо знает и умеет» некую секретаршу Аллочку. А уже эта Аллочка живет как раз в квартале от здания «Колосов и А», то есть попадает в ареал, на который распространяется действие охотничьего билета, выданного заказчиком.

План был прост: вломиться к этой Аллочке, когда там будет Жора, и заставить того вызвать искомого друга к себе. А там уже, в Аллочкиной квартире или в подворотне Аллочкиного дома, отработать деньги.

Так и сделали — дверь открыл сам Жора, тут же получил в бубен и отлетел в глубь квартиры. Кириенки быстренько связали его, а Аслан в канареечной куртке молодящегося плейбоя, шоколадно-коричневой рубашке штурмовика-нациста и зеленом галстуке спивающегося конферансье, похожий скорее на кислотного попугая, чем на серьезного мафиози, принялся тому угрожать.

Однако основной козырь для угроз — хозяйка квартиры Аллочка — только что ушла на часик-другой к соседке сверху по какому-то неотложному женскому вопросу, а боли Колузаев не боялся, в чем быстро убедились братья-боксеры, отправив аналитика в глубокий нокаут.

Ситуацию спас Коля, вызвавшийся написать смс-ку — они на зоне регулярно разводили лохов просьбами от якобы близких родственников перевести денег на указанный номер телефона. На том и порешили. Пока писалась смс-ка, Андрей Кириенко обшманал квартиру, забрав золотишко, кое-какие деньги и Аллочкин мобильник, забытый в прихожей.

* * *

Телефон запиликал сообщением от Жоры, когда я уже подъезжал домой. Было около восьми вечера, и ехать по колузаевской просьбе к Аллочке очень не хотелось, поэтому я сначала набрал его, а потом и саму Аллочку. Оба номера молчали, как партизаны, и это уже меня встревожило. Может, правда что-то случилось?

Машину пришлось оставить далеко от Аллочкиного дома — кругом все было перерыто, велась сезонная война с теплотрассами. Чертыхаясь на узкой асфальтовой тропинке, оставшейся от тротуара, я пробирался к искомому адресу, когда некая тень у подворотни привлекла мое внимание. Я насторожился, так как мало того что и простых теней в подворотне не люблю, а теней с палками в руках — и подавно. Тем более в темное время суток.

У самой подворотни я наконец-то нащупал в кармане связку ключей с брелоком-фонариком и посветил в чернеющий каменный зев. Вы помните детские шутки, когда перед кем-нибудь из друзей в темноте неожиданно подсвечиваешь свое лицо с заранее изображенной на нем страшной гримасой? Во-о-от. Конечно, страшной гримасы я не увидел, но и добродушно-симпатичным небритого верзилу с бейсбольной битой не назову.

Вообще-то, бегаю я довольно-таки быстро. Подвело меня только незнание местности. Я рванул от подворотни, перескочил через шаткие мостки над разрытой траншеей и с разгону влетел в какой-то закуток, оказавшийся глухим тупиком хоздвора ЦУМа. Я сам себя загнал в эту безвыходную западню.

Три персонажа не спеша двигались в мою сторону. Один, немолодой и пузатый, помахивал внушительных размеров битой, второй нес биту на плече. Подручных средств у третьего видно не было, но это меня не сильно успокаивало. Мне почему-то вспомнилась психическая атака каппелевцев, и жутко захотелось нажать на гашетку пулемета или хотя бы затянуть перед смертью нечто патриотическое. И тогда я запел дурным голосом то, что в мою шальную голову пришло:

Стоят подонки, стоят в сторонке,

Мошонки свои теребят.

Потому что у всяких подонков

Причиндалы всегда барахлят!

Моя песенка задела всех сразу. Они порывисто шагнули в мою сторону, и я, собираясь дорого продать свою жизнь, то ли заорал, то ли зарычал. Истово, как загнанный зверь. Мои голосовые способности их впечатлили — бандюки так же дружно, хором шагнули назад. Их руки с битами сразу опустились, а самый худой и нервный развернулся и дал деру.

Я, конечно, страшен в гневе, но не до такой же степени, чтобы мне на слово верили. Или на неистовый, злобный рык. Кто из нас в состоянии разоблачить хорошо выглядящую лесть? Я было хотел на бис опять что-нибудь прорычать, но опоздал. Рот открыл, а напрячь голосовые связки не успел. За меня это сделал другой. Причем напряг не мои связки, а собственные.

ГЛАВА 49

Кто предупрежден, тот вооружен

Все, совершенное тобой, к тебе же вернется.

Аль Капоне

Я обернулся и, старательно перебирая всевозможные варианты звучания буквы «ха», безуспешно пытался что-нибудь выговорить. Ибо в метре от меня стоял огромный пес с башкой, большей моей собственной раз в шесть-восемь. Все части, к башке прилегающие, тоже как-то не стимулировали желание срочно вступить в «Общество защиты животных».

Пес на меня никакого внимания не обращал. Видимо, его вкусовым качествам как нельзя лучше соответствовали именно мои недруги. Собачка угрожающе прыгнула вперед и остановилась одной лапой на крышке люка. Крышка, вспомнив проезжающие по ней время от времени груженые фуры, издала соответствующий этим событиям звук. Он прозвучал эквивалентом забивания гвоздей в крышку гроба всей гоп-компании. Однако не все трезво оценили возникшую ситуацию.

— Ишак тебя нюхал! Я твой дом труба шатал! — пошел на меня пузатый, не замечая Баскервилей и подняв биту.

Бита не успела прочертить дугу и была схрумкана, как сладкая соломка. И даже, как мне показалось, с некоторым аппетитом. У клоуна в зеленом галстуке, видимо, были серьезные неполадки с инстинктом самосохранения, и он попытался ударить собаку ногой.

Как и следовало ожидать, друг человека такое оскорбление сносить не стал и легким движением челюстей отхватил нехорошему дяде правую половину седалища — буквально. У меня в голове даже зазвучали слова из песни А. Новикова: «Кровь хлестала из разорванной щеки», — и я лихорадочно пытался заменить «щеку» на более подходящее случаю слово. И еще подумалось, что отныне, чтобы сидеть на попе ровно, дяде придется таскать с собой подушечку для правой стороны своего растерзанного багажника.

После такой наглядной демонстрации звериных челюстей бандюки растворились, как темная и необразованная нечисть после хорошей молитвы. За хорошую молитву впору было приниматься и мне, потому как пес не стал догонять свой ужин, а обернулся в мою сторону. Мои спина и затылок покрылись изморозью.

Но волновался я зря, ибо в поле моего зрения попал еще один собак. Давешний грязно-белый пес, которого я встретил после кабака. Тот самый, с которым мы пришли к консенсусу миропонимания.

Оказалось, что Огромный Зверь — это его подруга. Об этом я догадался уже после того, как присел на какой-то жбан, поглаживая обеих собак по голове. Причем ощущения от глажки Большой Девочки (у меня не было желания даже мысленно назвать это создание сукой) были точно такими же, если бы я гладил волосатую столешницу от стола на 12 персон.

Выйдя из закутка через несколько минут, я услышал сирену скорой помощи и увидел толпу зевак у разрытой траншеи, из которой валил пар. Оказалось, что покушавшаяся на меня троица, в темноте и с перепугу всем составом загремела в пятиметровую яму и умудрилась при падении повредить какую-то заглушку.

Это был их полный провал во всех смыслах. Из-за рокового падения потери банды заметно увеличились. Кроме оставленного в закутке полупопия вожака они еще сломали себе некоторые конечности и сильно обварились. Мне их не было жалко, но и особенного злорадства не ощущалось.

Я купил в близлежащем магазине пару килограммов вареной колбасы и честно разделил между своими помощниками: полкило досталось серо-белому, а остальное — Девочке. Справилась она со своей долей быстрее, чем мой недавний знакомый пес со своей…

* * *

Настя забежала в магазин, чтобы купить чуток недорогого сыра. Весь остальной продуктовый ассортимент девушки в последний месяц, за исключением одного-единственного нормального ужина «У Рыцаря» на дне рождения Оксанки, составляли дешевая китайская лапша и черный чай без сахара, более походивший на пыль.

Продавщицы долго не было, и у гастрономического отдела собралась небольшая очередь. Она была в ней третьей, а первым стоял парень, показавшийся ей знакомым. Она уже собиралась пройти немного вперед, чтобы увидеть его лицо, когда из подсобки вернулась девушка в белом чепчике, и парень попросил порезать два килограмма колбасы.

Голос был приятным, определенно незнакомым. И колбасу такую Настя не стала бы покупать, тем более такими дозами. А, он, оказывается, не для себя берет, а для собаки! Ничего себе собака. Наверное, жуткий монстр по сравнению с тем крохотным смешным котенком…

* * *

Почти все места на импровизированной парковке неподалеку от дома были заняты. Я еле втиснулся с самого краю, наиболее удаленного от дверей моей квартиры — почти квартал топать.

Шел домой и усмехался про себя, прокручивая в голове недавние события — а зачем я ношу в кармане шокер? Батарейку для него новую купил — зачем? Чтобы он играл роль плацебо в сфере безопасности? Я нащупал шокер в кармане. Было приятно ощущать его пластмассовый параллелепипед. И особенно осознавать, что он по моему хотению может предъявить усики-электроды, между которыми с голубым треском молнируют 60 тысяч вольт.

Однако как же я про него забыл сегодня? Ситуация была подходящей — дальше некуда! Как-то сразу начали вспоминаться сапожники без сапог, голодные повара и экономные в быту миллиардеры. Таскать в кармане довольно серьезное орудие самообороны, а в самый ответственный момент вместо заявления в виде сочных высоковольтных потрескиваний начать петь глупые обзывалки? Или просто не судьба моей Гюрзе покуситься на человеческую плоть?

До двери оставалось метров двадцать, когда одинокий встречный жестом попросил прикурить. Я уже собрался отказать, сославшись на то, что курить бросил, и так бы и сделал, если бы не одна заметная деталь на спортивном костюме этого типа. На груди куртки алела огромная буква S, прямо как у настоящего супермена…

Он стоял с крепко зажатой (нервничал, наверное) сигаретой в зубах, чуть приподняв локти — как-бы готовясь прикрыть ладонями ожидаемый от меня огонек. Правый карман его куртки был отягощен чем-то подозрительным. Шокер я достал, словно зажигалку, но ткнул им не в лицо, а, как это делают бойцы спецподразделений, в область подмышки и придавил, обеспечивая наилучший контакт.

Отреагировать на стремительно приближающегося со спины второго бойца я не успевал — мне не хватало какой-то доли секунды, чтобы уйти от удара занесенной резиновой дубинки. Я лишь рефлекторно зажмурил глаза, пригибаясь и закрывая голову руками, когда услышал звук, который мог родиться только лишь при тесном взаимодействии тяжелого, сильно пыльного ковра и какой-нибудь биты средних размеров.

— Мо́лодежь и п-по́дростки! — Жора заикался не столько от волнения, сколько от того, что запыхался. Именно его, тяжело дышащего, с плохо ошкуренным черенком от лопаты, я и увидел первым, когда глаза мои открылись.

Двое злоумышленников лежали без сознания. Третий, видимо, сидевший на подстраховке за рулем черной десятки, моментально оценил ситуацию и с пробуксовкой рванул прочь.

Пока ребятки лежали без чувств, я сфотографировал их рожи, внимательно слушая рассказ Колузаева. Он, так и не дождавшись возвращения Аллочки, смог развязаться через полтора часа после ухода бандитов и, первым делом вооружившись черенком от лопаты, бросился ко мне домой, чтобы предупредить об опасности. Потому что никаких номеров телефонов его мозг, давным-давно сдавший эту почетную обязанность мобильнику, не помнил, и кража трубки автоматически изолировала Жору от всех друзей и знакомых. К этому времени обварившихся и переломавшихся бандитов уже забрала скорая, а я как раз кормил колбасой своих четвероногих спасателей.

Когда братки у наших ног пришли в себя, я пообещал им гору неприятностей, показал снимки и сказал, что знаю, где их искать, если что, назвав адрес особняка Свина. Очень рекомендовал, чтобы они теперь молились о моей сохранности и безопасности, так как отныне оба — самые вероятные кандидаты на роль подозреваемых в моем несчастном случае, если таковой будет иметь место.

Потом они, лишенные дубинки, кастета и травматического пистолета, убрались, а мы с Жорой зашли ко мне. Там за чашкой чая (для меня) и рюмкой водки (для Жоры) я рассказал об смс-ке и бандюках, ее отправивших. Оказалось, что Огромная Собака давно знакома моему товарищу и Аллочке. Как знакома и всему тамошнему кварталу, где является всеобщей любимицей по причине безграничной доброты, общительного нрава и высокого интеллекта. Принадлежит ласковое создание неизвестной породы с невесомой кличкой Вата ни много ни мало бывшему председателю городского суда.

Вскорости Жора поехал писать заявление о разбойном нападении, а я после душа забылся беспокойным сном, пересыпанным множеством кошмаров, несколькими погонями и одной говорящей собакой, с завязанными глазами взвешивающей на весах правосудия зад чудака в зеленом галстуке…

Пятница началась часов в восемь звонком Слона, который кричал то на меня, сонного, то на продажных полицейских, сытых. Но, вопя на полицейских, он все равно вопил и на меня. Оказывается, Свина утром выпустили. Или даже еще ночью. Потому что в пакетике, изъятом из его машины, оказался не наркотик, а какое-то вещество, которое используют табачные компании в продвинутых фильтрах для дорогих сигарет. Имея целью более качественную очистку дыма от всяких там непонятных смол и понятного никотина…

Я упал бы, где стоял, когда все это услышал. Но валялся в кровати, поэтому травматизма Слон своим заявлением не нанес. Настроение — да, это он помял чуток. Я бы даже сказал, коварно так расплющил. И еще он с ног до головы облил меня какой-то липкой противной растерянностью, в возможность отмыться от которой я даже и не собирался верить.

Эмоции Слона были завязаны на зреющей необходимости запастись вазелином перед очередной встречей с подполковником ФСБ. А мне впору было интересоваться прейскурантом на ведущих кладбищах Ростова. Но вместо этого занятия я пристал к заползшему на кровать котенку:

— Это так получается, товарищ Джин? Вас из рабства выкупили, лампу нашли, потерли ее как следует. Желания в количестве трех озвучили. Что имеем? Ни тебе душевного спокойствия, ни сколько-нибудь приличного богатства, ни даже простой человеческой любви! Я непременно буду жаловаться в профсоюз, — с этими словами я хотел коварно напасть на удивленного Джина, но этот пройдоха отскочил в сторону, потом и сам напал на мою руку, обняв так же крепко, как всевозможные неприятности меня…

ГЛАВА 50

Подбор пословиц

На любой лежачий камень своя виагра найдется.

Анатолий Горбов

Это что-то с чем-то! Мало того что в подброшенном пакетике оказалась «Шиза», которую никогда, иначе как в сигаретах, подручные Свина не продавали. Так еще и пальчики там были его! Свин ходил по гостиной и был очень зол.

Дело его поручили какому-то чересчур молодому и правильному следаку, и тот принялся колоть Свина, невзирая на все рекомендации высокопоставленного начальства. Свин на примере давешнего гаишника даже испугался на первых порах, что это очередной сынок кого-нибудь из звездной элиты. И, если бы он не узнал вскоре полное имя следователя, наверное, до своего освобождения вел бы себя вполне корректно.

Представившийся вначале только по имени-отчеству Евгений Сергеевич был худ, очкаст и серьезен. Костюм болтался на нем, словно знамя на древке, и еще он иногда от волнения сбивался на фальцет. Когда на втором часу допроса он по просьбе Свина назвал свою фамилию, допрос фактически закончился.

Свин перестал отвечать по существу, начал хамить и оскорблять Евгения Сергеевича. Не потому, что тот имел вид зеленого новичка, а Свин устал. А потому, что фамилия у следователя весьма редкая — Отченаш, и толстяк не знал ни одного человека из местных «сильных мира сего» с такой фамилией. Все, что смог сделать Евгений Сергеевич Отченаш в ответ на хамство лысого толстяка — это обидеться и прекратить допрос.

Выпустили Свина рано утром в пятницу, но предшествовавший освобождению разговор с полканом из наркоконтроля был очень неприятным. А торги и того хуже — «Сотбис» отдыхает. Это чмо, которому Свин и так ежемесячно отстегивал приличную зарплату, ничуть не смущаясь, нарисовало на бумажном обрывке такую сумму, что находиться в одном кабинете с этими цифрами стало нестерпимо стыдно — и Свину, и здравому смыслу, и даже эмблеме «Ауди», свешивавшейся с полковничьих ключей. Кое-как утрясли до полумиллиона евро, что тоже было далеко не подарком, и Борис Михайлович поехал домой…

Свин запустил пустым стаканом в стену рядом с открытой дверью. В стену он не попал, и стакан осыпался осколками вместе с дорогим витражным остеклением двери. Это его еще больше завело:

— Не, ну прикиньте, пол-лимона — за здрасьте вам! Я че, бабосы у себя на грядке выращиваю? Или он считает, что, если меня закрыть, ему лучше будет? Да я его первого попалю, сучару ментярскую…

— Полицейскую, — поправил Коготь, до этого вместе с адвокатом молча наблюдавший за метаниями шефа по гостиной на фоне серого рассветного утра.

— Да какая разница, — толстяк взял другой стакан, наполнил его из сифона и прихлебнул.

— Говорила мама, не иди в наркоторговцы, иди в менты…

Свин безбожно врал. Мама, худенькая женщина с вечно виноватыми глазами, и думать-то о таком не могла — ее Боря вырос преступником. К ее счастью, она не дожила до этого момента — померла от сердечного приступа, когда сын-Свин служил срочную в армии. Ему тогда отпуск дали для поездки на похороны. На 5 дней. Когда он стоял над гробом, то думал не о том, как мать нянчилась с ним всю жизнь, а о том, как пройдут оставшиеся 3 дня отпуска.

— Что самое смешное, бабло так и лежит в кейсе. Я как знал — не достал деньги оттуда. Можешь прямо так и отдать, с чемоданчиком. Все равно его в среду сильно поцарапали. Да не предупреждай, что ручка отстегивается — может, потеряет где… сучара ментярская, — Свин даже немного улыбнулся Юровскому, который и должен был передать деньги.

— Вези, Юрьич, вези. Как обычно — за час до окончания срока. С полканом договорились, что бабосы должны быть у него не позже шестнадцати ноль-ноль.

Это было фишкой. Свин всегда платил в последний момент — когда оставалось не больше часа до конца срока. Этим он, с одной стороны, поддразнивал коррумпированную братию, а с другой — показывал, что его деньги работают на него каждую минуту.

Хотя деньги обычно просто валялись в сейфе, увеличиваясь в объеме после каждой инкассации точек. Лежали без дела и без движения — вплоть до момента закупки новой оптовой партии наркотиков.

* * *

К обеду, выглянув в окно и лишний раз прислушавшись к собственному настроению, я пришел к выводу, что как-то все вокруг заволакивает неприятными тучами. То ли этот факт гипнотизировал и подавлял мозговую деятельность, то ли по какой-то другой, объективной, причине, но мыслей, каким образом вернуться к безоблачной погоде, пока не было.

Составленный мною план обрел статус утопии. Шестеренки вроде бы вертелись — но друг друга, сволочи, не цепляли. Все потому, что с провалом подставы Свина из придуманного мною сложного механизма выпал очень важный элемент. Нужно было его отыскать и водрузить на место. Или найти ему достойную замену. А для этого нужна была здравая мысль.

Желание придумать или уловить хотя бы одну такую мысль было просто огромным — и тут спрос катастрофически опережал предложение. В голове было пусто, и вскорости эта пустота обещала заполниться паникой и отчаянием. А грех отчаяния — он посильнее прелюбодеяния будет… Нет уж, если суждено в аду гореть, то пусть этот гриль будет мне воздаянием за прелюбодейства, а не за уныние и тоску зеленую.

Ведь не даром столько поговорок на темы, идеально подходящие к моей ситуации: «Утро вечера мудренее»… Мне до следующего утра не вытерпеть, может, и не выжить! Мне сейчас надо! Больше ничего путного из поговорок не вспоминалось, и я, возмущенный своей необразованностью, полез в Интернет.

Этого добра, пословиц да присказок про кручину, там оказалось навалом. Первой на глаза попалась «Повесил головушку на праву сторонушку». «Эта как раз для песни Ветлицкой про «К северу лицом, сердцем на восток», — подумал я и перешел к следующей.

«Лихо не лежит тихо: либо катится, либо валится, либо по плечам рассыпается» — это точно, слишком уж оно внимание отбирает. «Одна беда — не беда» — ну, у меня и не одна. Они пришли компанией. Я бы даже сказал, организованной и враждебно настроенной группой. «Думы за горами, а беда за плечами» — это точно, думы не думаются, весь мозг тупо пялится на ужас, аки кролик на удава. Ну и где мудрые советы? Чего ж мне делать-то?

«Больше плачешь — меньше скачешь» — я себе это даже представил. Скачет, скачет какой-нибудь витязь, раз — остановился. Посидел, поплакал — и дальше скакать. Пока скакалку не отобрали…

«Не сиди сложа руки, так не будет и скуки» — о, самое то. Лег и вытянул руки по швам. Не помогло. Пришлось читать дальше.

«Своей бедой всяк себе ума купит». Ну да. Оптимизм forever. Куплю ума срочно, оптом, самовывоз. Конечно, ежели жив останусь. О, сам вспомнил — «Что не убивает нас, делает нас сильнее». Ницше, кажется. Ну, тут его любой шутник за язык поймает. Ибо ни одного человека не убивают, например, те же надувные шарики. Но ведь они же и не делают его сильнее!

«Горе горюй, а руками воюй» — ну вот, почти. Типа глаза боятся — руки делают… Пожалуй, больше ничего не остается. Только вот ЧТО воевать?

Наркотики подкинуть не удалось. Жаль. Это была сильная, умная и довольно дорогостоящая попытка отделаться от Свина. От нее зависело все. А она ничего не принесла… Кроме какой-то аудиокассеты. Хотя вряд ли мне помогут знания о музыкальных пристрастиях Свина… Гм, а вдруг там компромат какой-нибудь записан? Вдруг это запись какой-нибудь прослушки или важных телефонных разговоров?

У меня даже румянец выступил — не иначе как вспомнили меня не шибко добрым словом. Может, Свин и вспомнил. Чего ж я сижу — вперед!

Кассетная дека была в музыкальном центре. Правда, я ей никогда не пользовался за ненадобностью. Обычно хватало радио, флешек и разнообразных дисков. Если честно, и кассет у меня не было — такую древность я последний раз держал в руках лет десять назад.

Украденная у Свина кассета в деку не входила, так как оказалась чуть толще — из-за более широкой пленки внутри. Да она попросту не являлась аудиокассетой! Это была старенькая кассета для видеокамеры.

Данный факт огорчил, пришлось даже начать поглаживать Джина, чтобы отвлечься и успокоиться, но тот вырвался и ускакал к двери. Конечно же, никакого там компромата. Да даже если и есть что — вряд ли мне пригодится. В лучшем случае там запись какой-нибудь пьянки пятнадцатилетней давности. Толку с этого.

Но чем была хороша моя лень — так это своей полной демократичностью. В этот раз ей было попросту лень прекращать поиски возможности ознакомления с содержимым пленки.

Однако возможность ознакомления с содержимым отсутствовала, ибо подобной камеры я не имел и даже ни у кого ее не видал. Все давно уже перешли на более удобные цифровые форматы. Что же тогда делать? Можно, конечно, разыскать какую-нибудь контору, где запись с этой кассеты оцифруют… но если там действительно имеется что-то стоящее, то лишние глаза и уши совершенно ни к чему.

Стук в окно прервал размышления, я снял с подоконника кота, чтобы он не выскочил на улицу, и открыл дверь, предусмотрительно пряча кассету в карман. У порога стояла жена Гаврилыча тетя Вера. Выглядела она очень суровой и счастливой одновременно, и все же, судя по нет-нет да и проскальзывающей улыбке, сурового сегодня было меньше.

Она молча пожала свободную от кота правую руку и повернулась уходить, но остановилась. Обернувшись к нам с Джином, протянула купюру и проговорила:

— Ты купи моему, пожалуйста, еще тех самых таблеток!

После чего улыбнулась и потопала в сторону рынка, умело закладывая виражи возле луж и выдерживая практически ровную, самую короткую траекторию через площадь.

Я постоял, приходя в себя и соображая, за какие подвиги был вознагражден рукопожатием Стальной Веры, но вариант был один. Благодарить за него нужно было не меня, а виагру.

Что бы там ни говорили проповедники злого образа жизни, ни одно доброе дело на свете не проходит безнаказанно! Вообще ни одно! Это в хорошем смысле, разумеется…

Я оделся и вышел на улицу. Купил в магазине пачку сигарет в форме гробика, а в аптеке рядом виагру в форме таблеток. На обратном пути распаковал пачку, затем на ходу методично, по одной разрывал сигареты в районе фильтра.

Это было похоже на гадание по ромашке «любит — не любит». Получалось, не любит. Не любит меня полиция, проводившая экспертизу содержимого гриппера из машины Свина. Ни в одном фильтре ничего похожего на то, что я достал из сигарет, купленных «У Рыцаря», не было…

ГЛАВА 51

Сны из прошлого

Подлецы — самые строгие судьи.

Максим Горький

Когда, запинаясь и даже краснея — насколько могла позволить смуглая кожа — Коготь сообщил Свину про оба сорвавшихся нападения на ненавистного водителя «Хендая», Борис Михайлович кроме раздражения ощутил холодок суеверного страха, но тут же все второстепенное откинул прочь, в том числе и свою несчастливую мелочную месть.

Сейчас Коготь и Юровский должны задействовать всех доступных людей для детального разбора инцидента. Необходимо узнать, кто копает под Свина. Когда и как ему подбросили наркотики в машину, постоянно находящуюся под наблюдением. И вообще, что за всем этим кроется. Очень уж не любил непонятки Борис Михайлович, а оставлять без внимания столь серьезные события было чистым самоубийством. Даже если за странными событиями не прячется какой-то серьезный игрок, безвозмездная отдача ментам чемодана европейских денег — это ЧП.

Надавав ценных указаний и высосав почти литр виски на голодный желудок, недовольный Свин начал полностью соответствовать своему прозвищу. Он крушил стекло и дерево, оскорблял прислугу, хватал за грудки охранников с неизменным вопросом: «А вы где были, когда меня менты вязали?» Когда он заснул, что-то бормоча, на диване в гостиной, его свита вздохнула с облегчением и даже не стала накрывать пледом тушу с задравшейся под лопатки курткой и со сползшими чуть ли не ниже задницы спортивными брюками.

В беспокойном сне Свин увидел то, о чем очень много думал и пытался вспомнить в последнее время — подробные события вечера 4 июля. Правда, увидел он их не своими глазами. И даже не глазами единственного живого свидетеля — Лешича. А кого-то третьего. Может быть, это было око неизменной спутницы химика — его видеокамеры?..

* * *

— Рэвэ та стогнэ джып «Чероки». Кажись, наш главный лягушонок в своей уродливой коробчонке прискакал, — пробормотал Лешич, ни к кому не обращаясь, когда увидел заезжавшие в ворота джип шефа и машину охраны. А никого рядом и не было, одни колбы, реторты и химические препараты. Ему не нравилась машина шефа — слишком проста она была для человека с такими деньгами и возможностями. Неужели нельзя было купить себе что-нибудь более статусное — «Майбах», например, или «Хаммер» какой-нибудь?

Впрочем, химик тут же отвлекся от этой мысли и, развернув свою красную бейсболку козырьком назад, стал лихорадочно соображать, как бы получше подшутить сегодня над Свином.

Борис Михайлович прибыл в стельку пьяный, и Лешич рискнул провести над ним один интересный эксперимент, который давно требовал практического подтверждения. Ему удалось сделать жидкий эквивалент «Шизы». Жидкость представляла собой спиртовой раствор коричневого цвета, была втрое дешевле той «Шизы», которую нужно было курить, и вставлять должна была сильнее. Вот насколько она сильнее вставляет, решил сегодня испытать безумный химик.

Свин принялся вещать что-то из своей боевой молодости в лихие девяностые, и подсунуть ему тумблер с вискарем и экспериментальной «Шизой» взболтанным, но не смешанным, было легче легкого. Лешич и для себя сделал смесь — правда, исходя из собственного веса, несколько меньшего объема, и с интересом начал вслушиваться в историю шефа, которая постепенно наполнялась трехмерными зрительными образами, обретала звук и даже начинала источать запах настоящего шашлыка…

* * *

Боря сидел под навесом маленькой кафешки и лениво жевал шашлык, совершенно не слушая того, о чем без умолку говорила Лика. Приехал этим июньским утром он сюда не за тем, чтобы перекусить — хотя кто же откажется от хорошо прожаренной корейки, предварительно вымоченной в маринаде, рецепт которого был крайне удачен?

Хаким давно должен был денег. И давно плакал, что денег у него нет — но даже с тройкой по математике в школьном аттестате Боря великолепно освоил арифметику. Ему не интересны были геометрические графики или непонятные производные. Зато он очень хорошо прибавлял и вычитал, умножал и делил. Причем из этих четырех действий он предпочитал те, которые уменьшали чистый навар его подопечных — а кафешка имела неосторожность расположиться на трассе Ростов-Москва именно на территории их бригады ударного рэкетирского труда.

Дела у кафе шли довольно-таки бойко, и даже по самым скромным подсчетам та дань, которую «крыша» обязала платить Хакима, была вполне реальной. Но шашлычник принялся играть в игры, изображая бедного трактирщика, еле сводящего концы с концами. То задерживал выплату, то хныкал, прося отсрочки и уменьшения размеров ежемесячной дани.

Хотя, может быть, это он Штепе лапшу на уши вешает? Или Штепа мне? С такими мыслями Боря сюда и поехал. Здесь его не знали, и он решил для начала присмотреться. Все равно нужно было мотнуться по делам в Шахты. В 6 утра он уже сидел за пропаленным окурками пластмассовым столиком, сероватым от въевшейся дорожной пыли.

Маленькие юркие глазки моментально выхватывали из невзрачной обстановки нужные детали. Гора дров у мангала была просто огромной. Промышленный холодильник нешуточных размеров с остатками древних немецких переводных картинок также внушал уважение. Боря поморщился, вспоминая слова Штепы: «Да откуда я знаю, сколько там дальнобойщиков кормится. Мне че, там перепись населения вести?» Вот тебе и перепись, придурок.

Если закупают такое количество мяса и дров — значит, оборот более чем хорош. Вот она — главная ошибочка. Попросили мало! Нужно было выставлять сумму, раз в пять или десять большую! А теперь Хаким решил, что его «крышуют» несерьезные люди, и забавляется вовсю. Или все-таки он Штепе приплачивает?

Подъехала разбитая копейка, весь багажник и пол салона были забиты свининой, выгружать которую водителю помогал охранник Хакима — малоразговорчивое гориллоподобное существо с погонялом Йетти. Могучая спина охранника на всходы была гораздо плодороднее головы Бори даже в ее буйные юношеские годы, когда он еще не начал лысеть. Боря с завистью посмотрел на это пиршество волосяного покрова и вернулся к своему шашлыку с устной арифметикой. «Точно, раз в десять меньше выставили».

В кафе было пусто — для ужина очень поздно, для завтрака рановато. Из десятка пустых лишь один кроме их столика был занят — двое молодых кавказцев тихо о чем-то беседовали.

Борю раздражало, когда говорят с набитым ртом, он недовольно покосился на Лику, которая не замолкала ни на секунду, при этом не переставая жевать. Она увязалась за ним еще со вчерашнего вечера в кабаке, и он, поначалу польщенный вниманием красивой высокой девушки, постепенно начал раскаиваться в своей благосклонности. Боря почти не пил, так как был за рулем, а Лика становилась все наглее и говорливее, несмотря на небольшое количество выпитого и поистине чудовищную массу сожранных ею деликатесов, за которые щедро расплачивался толстяк.

Вот и сейчас она никак не могла закончить бесконечную историю про какую-то свою троюродную подружку:

— Ну вот, а он, короче, ей говорит… Мля, че уставился? — последняя фраза уже относилась к кавказцу, который, широко улыбнувшись, развел руками, как бы извиняясь. И на всякий случай добавил:

— Прости, прости. Ми не хатэли…

Но это Лику не удовлетворило — ей было наплевать на то, что парень сидел к ней лицом и волей-неволей его взгляд останавливался на ее ладной фигурке и широком декольте, из которого рвались на волю спелые груди.

Она встала и зацокала по бетонному полу к переставшим жевать молодым людям.

— Че ты пакшами своими растопырился, гость из солнечного Чуркистана? Че, борзый, что ли? На своих баб будешь в своем ауле пялиться!

— Наши женщины так не ходят, — он покачал головой, не глядя на нее, и крикнул Боре: — Э, слышь, утихомирь свою женщину!

Но было уже поздно. Лика, войдя в роль героини какого-то наивного боевика, схватила со стола кружку с пивом и плеснула в лицо говорившему.

— Э, слышь, пайдем вийдем, убери эту свою бешеную, — запылав лицом, вскочил с места облитый. После этих слов в Лику вселился зверь, и она вцепилась ему в лицо, ломая ногти.

Мужчина оттолкнул ее, и Лика звонко шлепнулась на пол. Ее мини-юбка треснула, обнажив молочную правую ногу и белые трусики. Лицо девицы исказилось, обрушивая неумелый макияж, и некрасиво искривленным ртом прошипело:

— Ну, сука, ты сейчас получишь бешеную, — она обернулась к Боре, который уже подходил к ней, и начала подниматься, многозначительно улыбаясь.

— Что он тебе сделал? — с интересом произнес Боря, пытаясь языком поддеть застрявшее в зубах мясо.

— Да он, сука, руки распускает… — звонкая пощечина с правой Бориной руки охладила Лику эффективнее всякого нашатыря и опять уронила на пол.

— Я спрашиваю, что он тебе сделал? — каким-то невыразительным тихим голосом проговорил ее спутник.

— Да он… мля… — пощечина с левой руки внесла некоторую симметрию в односторонне пылавшую физиономию Лики.

— Он посмотрел на тебя не так? Он извинился. Он тебя пивом не поливал и на родину в Усрачинск не отправлял. Крутизна поперла? Или привыкла, что за твой язык мужики вписываются? Хавальники друг другу бьют, ножами машут, в тюрьму садятся?

Лика даже всхлипывать перестала, непонимающе уставившись на Борю.

— Она ваша, — он взглянул на часы. — Пятнадцать минут.

Облитый без лишних слов схватил взвизгнувшую Лику за волосы и потащил за мангал — чтобы не было видно со стороны дороги. Второй засеменил следом, на ходу расстегивая ширинку…

ГЛАВА 52

В конце концов

Застань врасплох человека и увидишь животное.

Милорад Павич,

«Внутренняя сторона ветра»

К этому моменту и Свина, и Лешича «Шиза» засосала уже по уши, и рассказ почти забытой истории из прошлого стал самой этой историей, где каждый выбрал себе подходящую роль. Тем не менее единственным распорядителем сюжета оставался Борис Михайлович, и он продолжал, время от времени прикладываясь к тамблеру с виски.

…Там ее бить не стали, облитый пивом лишь что-то коротко сказал, и Лика трясущимися руками стала стягивать одежду. Но стриптиз тут же прекратили, удовольствовавшись выпавшими грудями и закинув на спину юбку. Видимо, желая уложиться в отведенные пятнадцать минут, пользовались Ликой одновременно. Причем тот, который пристроился сзади, попал не туда, куда Лике было привычнее. Об этом Боря догадался по взвизгам, впрочем, быстро и умело заглушенным. Свин даже почувствовал себя крутым крестным отцом из фильмов про мафию, но ненадолго.

— А ти не джигит, — презрительно обронил облитый пивом, вернувшись и усевшись за свой стол. Боря доел и свой, и Ликин шашлык, пока наблюдал за порнографической групповой сценой, и сейчас пил пиво. Все произошедшее его забавляло.

— Зачем такие красивые телки с такими, как ты, ходят, да? Или ти тоже хочеш? — осмелел второй, молчавший ранее, которому досталась голова Лики.

Боря, улыбаясь, встал. Он видел, как за спинами осмелевших от легкой добычи сынов гор из подъехавшей девятки вышли его подручные.

— Чего ж вы все такие тупые и невежливые кругом? Одну дуру научишь, другой дурак вылезет, — меньше секунды у него ушло на то, чтобы развернуть нож-бабочку и вонзить лезвие в сонную артерию второму кавказцу, совершенно не запачкавшись и повернув его голову так, что фонтанирующая кровь заливала первого. Тот, дважды за утро неожиданно облитый, упал со стула и, захлебываясь кровью своего товарища, начал отползать, шепча:

— Ти што? Ти што?

Именно за этот решающий удар Борю сначала прозвали Свинобой, а потом сократили до простого Свина. Но он не обижался — просто Свин нравился ему больше, чем просто Бой.

Братва и Йетти появились одновременно Боря кивнул Хасе, и тот разрядил обрез дуплетом в голову горилле с двух метров. Крупная дробь не оставила от головы ничего, добавив еще больше кровищи в лужу на полу и сделав из жестяной вывески первосортный дуршлаг.

Колун двумя выстрелами из Макарова застрелил ползающего по кровавому полу оставшегося насильника. Еще две пули достались порванной и измазанной Лике — она даже не удивилась. Выражение ее лица после столь изуверского предательства со стороны спутника оставалось отрешенным, с ним она и умерла.

Хаким вышел с трясущимися руками, постоянно вытирая их о грязный передник.

— Я Свинобой. Сколько ты отстегивал нам и сколько лично Штепе?

— По… по… поровну, — наконец сглотнул шашлычник, абсолютно забыв об акценте.

Боря развернулся к Штепе и развел руками. Тот стоял бледный, как будто у него, как и у трех трупов на полу, изрядно уменьшилось в организме количество крови.

— Я… Свин… я… — первая пуля из поржавевшего ТТ, купленного у «копателей», звонко чмокнула его над сердцем, а вторая сделала небольшой скворечник в грудине. Две другие ушли куда-то в печень.

— Свин — это я. А ты уже даже не ты…

И, повернувшись к Хакиму, закончил:

— Они сами друг друга. Из-за бабы. С этого дня платишь в пять раз больше. Плюс штраф за жадность, пятнадцать штук гринов. Все понял? Макарова вложишь в руку Штепе, обрез — вот тому, с целым горлом, а ТТ второму. Нож — Йетти. Поехали…

* * *

По дороге к дому я набрал Слона и выразил свою категоричную уверенность, что в сооруженной совместно с ним и все-таки рухнувшей непростой конструкции с подставой Свина слабым звеном являюсь не я и не те препараты, что были обнаружены в автомобиле задержанного. А, скорее всего, доблестная полиция, или не менее доблестные эксперты, или кто-то еще. Я вкратце все это аргументировал и дал отбой, потому как уже стоял у двери Гаврилыча.

Дверь открылась, и моему взору предстало небывалое зрелище — одновременно и трезвый, и выбритый сосед. Такого на моей памяти еще не случалось, и я, встречая всевозможные странности последних дней со стойким подозрением, непроизвольно окинул мастера на все руки более внимательным взглядом. Оказалось, что и его осанка приобрела некоторые конструктивные изменения, выразившиеся в гордо расправленных плечах и немного приподнятом подбородке. И еще в глазах Гаврилыча плескалась нескрываемая гордость, а на губах застыла легкая несмываемая улыбка.

Я поздоровался и отдал чудо-препарат, последствия которого столь явно проявлялись на лице соседа. Совершенно не надеясь на успех, вопросительно потряс перед его глазами кассетой, воспроизвести которую не имел возможности. Гаврилыч в очередной раз подтвердил свою исключительную техническую незаменимость, заявив, что имеет в наличии привезенную кем-то из родственников в незапамятные времена из самой Японии камеру «Sony», подходящую как раз для такой кассеты. Сердце мое сладко затрепетало, и проснувшееся было предчувствие начало бродить по всему организму, махая ярким транспарантом «Жизнь налаживается!».

Мне даже не пришлось брать камеру: узнав, что дома в наличии имеется кассетный видеомагнитофон, сосед подарил мне камкордер. Вставленную в него кассету можно было без проблем проиграть на обычном видюшнике. Я поблагодарил незаменимого Гаврилыча и нетерпеливой трусцой поскакал к себе.

Кассета, бесспорно, несла в себе очень ценную информацию. Однако, как подтверждало мое подсознание, информация не была особо взрывоопасной — на видео обсуждались обычные рабочие вопросы. Свина не было видно, он всего лишь несколько раз мелькнул в кадре и то не полностью. Лично я опознал его исключительно по голосу и барским интонациям.

Второй собеседник, наглый и довольно умный парень, был тем самым гениальным химиком, во всяком случае, наркоторговец называл его Лешичем.

Запечатленная информация вряд ли могла кардинально изменить мое незавидное положение, но перебирать мне не приходилось, и я думал, кому бы ее слить с наибольшей выгодой. Не в финансовом, конечно, смысле, а в плане наибольшего вреда для Свина.

Мысли, словно магнитом, тянуло к цыганам. Но, во-первых, вредить одному торговцу смертью, помогая его конкурентам, было тошнотворно, а во-вторых, в цыганской диаспоре у меня не было никаких завязок.

В этот момент кассета закончилась серым снегом помех, я нажал на «стоп», и тут же зазвонил мой мобильник. Как я уже писал, дом был старый, дореволюционный и толстостенный, что не способствовало хорошему прохождению сигнала, и в некоторых случаях приходилось подходить к окну в кухне, чтобы при разговоре с мобильного нормально слышать собеседника. Так пришлось сделать и в этот раз, и, пока я беседовал, из комнаты опять послышалось шипение — видимо, крутившийся около пульта Джин нажал кнопку воспроизведения.

Звонили мне по поводу продажи автомобиля. После ряда стандартных вопросов и вполне удовлетворительных ответов разговор завершился предложением, от которого я не смог отказаться. Дело в том, что заявленная в объявлении цена была готова упасть процентов на десять в результате торга. Однако потенциальный покупатель цену сбивать не стал, затребовав другой бонус. Он попросил, чтобы машину ему доставили по указанному адресу.

Единственный нюанс, который сильно смущал меня в сделке — это то, что покупатель был жителем не Ростова-на-Дону, а хутора Большой Лог. Но за подаренные мне 10 % от суммы сделки я готов был отвезти автомобиль хоть в Краснодар — ибо, повторюсь, надо мной довлел финансово-половой кризис. Финансово-половой — это такой кризис, когда вы открываете бумажник, а там — … ну, вы уже догадались.

Когда я, уже немного повеселевший, вернулся в комнату, Джин вальяжно лежал в обнимку с пультом, а экран телевизора старательно пестрел неугомонными помехами, трудолюбиво воспроизводя остаток кассеты. Я собрался выключить это буйство электромагнитного шипения, когда серое безобразие прекратилось, и помехи на экране были вытеснены сверху вниз преинтересным, хоть и отвратительным, коротким эпизодом.

В самом своем конце пленка предъявила события, видимо, произошедшие и записанные несколько раньше основного фильма. Действующие лица были теми же, но на этот раз видно их было отлично, камера снимала откуда-то сбоку. В моем распоряжении оказались семнадцать секунд видеоматериала, который коренным образом менял ценность кассеты.

Эти семнадцать секунд показали, как Лешич подошел к Свину, схватил его за плечо и почему-то с сильным кавказским акцентом спросил:

— Зачем такие красивые телки с такими, как ты, ходят, да? Или ти тоже хочеш?

Свин в испуге сжался, втягивая голову в плечи, и кокетливо заулыбался, словно педрила с большим стажем и богатым опытом. Лешич спустил с него штаны, и последовавшая далее развязка могла бы украсить любое гей-порно.

Свина, запрокинутого на стол, драли так, что ходуном ходил спектрограф, а колбы и реторты выплясывали настолько дикий танец, что многие из них не пережили такого канкана, упали и разбились…

ГЛАВА 53

Находка

Чем тяжелее испытание, тем больше потом награда.

Из к/ф «Крупная рыба» («Big Fish», 2003)

Криминальный мир — это та единственная часть современного российского общества, где пассивные гомосексуалисты до сих пор не в моде и не в почете. И, совершенно точно, никогда они и не будут в моде и уж тем более не будут занимать в этом сообществе почетную и уважаемую ступень. Ибо исконное место всяких петухов — возле параши и только там.

Я разыскал визитку и, немного волнуясь, набрал Грума. После ожидания в трубке наконец послышался хриплый голос бандита, и я со скаутским задором сообщил ему, что обладаю весьма ценной информацией, которой готов поделиться — срочно и безвозмездно.

Грум попросил завезти это добро к нему домой, дал адрес. Кассету мне нужно было передать некоему Владимиру, что я и сделал уже через полчаса. После чего с чистой совестью поехал продавать машину.

Автобусная остановка хутора Большой Лог, представляющая собой металло-пластиковую конструкцию на шести столбах с ярко-красной надписью «Б. Лог», прекратила свое существование за какую-то долю секунды. Вместе с ней прекратились и мои вялотекущие ассоциации на поздравительные темы, адресованные уважаемым Б. Ложцам. Или все-таки Б. Логгерам?

Белый турбированный «Порше Кайен», беспощадно коверкая свои безупречные формы и фонтанируя бисером разбитых тонированных стекол, с силой пятисот разогнавшихся лошадей сбил почти новую автобусную остановку. Если бы я был поклонником боулинга, то крикнул бы: «Страйк!» А если бы оставался там же, где был 2 секунды назад, то не успел бы и рта открыть.

Отрезвляюще запахло бензином. Пыль клубилась в затихающем эхе металлического реквиема. Оглушительный грохот столкновения загипнотизировал меня не хуже дудочки факира, хоть я и не был ползучим гадом. И вообще гадом не был. И даже никому не обещал, мол, «гадом буду». Я прирос к месту, лишь какая-то обезумевшая самаритянская мысль, соскочившая с пожарного стенда в моей голове, пыталась бросить тело на помощь тем, кто был в автомобиле.

Однако свистящий звук из поврежденного колеса — а может, из подушек безопасности — пресекал все поползновения в эту сторону. Ибо свист этот напоминал, что ничего похожего на подобный звук — например, визга тормозов или шепелявого шороха стирающихся покрышек — в ближайшее время не было. То есть водитель и не пытался тормозить. Он ехал на меня целенаправленно. С противоположной стороны дороги через двойную сплошную на огромной скорости. Может быть, это паранойя? Может, человеку стало плохо, он потерял сознание — оттого и не тормозил? Очень хотелось курить. И верить в то, что все это случайность.

Если бы машина не выглядела такой мертвой, она могла бы вызывать своим неглиже подобие эротического возбуждения. Ободранная до блестящего основания краска, вскрытый металл левого борта и полностью обнаженный, дымящийся на легком ноябрьском морозе двигатель являли взору наблюдателя то, что обычно скрыто от посторонних глаз.

Сразу вспомнился Азазелло, который «видел не только голых женщин, но даже женщин с начисто содранной кожей». И вообще, повеяло какой-то чертовщиной. В последнее время ею частенько веяло — я уже принюхался к этому аромату стресса, ненависти и предательства. А в похотливом сладком запахе смерти я только что научился различать еще одну нотку — бензиновую пронзительность неотвратимой смерти. От этой составляющей седеют, если выживают.

Дрожащими пальцами я извлек мобильник и вызвал скорую. К «Кайену» близко подходить не стал — не жалую я подобные зрелища. Заполняя гулом замершее пространство, собирались прохожие и люди из остановившихся авто. Молоденького паренька со смешным ежиком светлых волос, первым пробравшегося к развороченной машине с водительской стороны, качественно рвало под высоченным тополем, с которым столкнулся «Порше».

Скорая приняла заказ, а парень прекратил блевать и, шатаясь и утирая рукавом лицо, пошел прочь от только что увиденной смерти, споткнувшись о валяющийся на земле номерной знак. Знак перевернулся и издевательски уставился на меня тремя пятерками в окружении трех букв «ю».

Белый «Кайен». Ю-555-ЮЮ. Вспомнилось отчетливо: Юровский Юрий Юрьевич. Вот тебе и паранойя. Вот тебе и случайность. Вот тебе, дяденька, и Юрьев день…

Это было последней каплей. Сердце заунывно запричитало, стукаясь о грудную клетку, как сумасшедший головой о стену: «Ой, не надо было этой капли-и-и-и». Но как-то не жалобно. Даже наоборот — вызывающе. И страха не было. И волна адреналина, ставшая такой привычной в последнее время, была приятна.

Мелькнула злорадная мысль: «Надо, Федя. Надо!» И еще одна промелькнула: «Похоже, становлюсь стрессофилом…» И еще: «Хорошо бы, снег выпал». А дальше они замелькали одна за другой, быстрые, как «Кайен». Потому что три свидания со смертью за неполных две недели — это перебор. Это вам любой уважающий себя кот скажет. Хоть у него, в отличие от обычного смертного, целых семь жизней. Или даже девять?

В итоге сделка прошла без проблем, деньги я получил новенькими пятитысячными купюрами и распрощался с покупателем.

* * *

Юровский, перед тем как отвезти полумиллионную взятку, решил заехать на дачу — рабочие должны были завершить отделку сауны. Нужно было проверить качество работы и расплатиться. И отправить наконец-то супругу на весь уик-энд из города, а то эти волнительные шпионские маневры между ревнивой женой и страстной любовницей очень быстро загонят его в гроб.

Времени было навалом, до встречи с коррумпированным полковником оставалось целых три часа. Откуда же он мог знать, что смерть уже мчится за ним по пятам? Когда он, проезжая Большой Лог, выронил под ноги скользкий мобильник и нагнулся за ним, костлявая и настигла адвоката, скосив кровоизлиянием в мозг. Остановку Юрий Юрьевич сбивал уже мертвым.

* * *

Возвращение домой много времени не заняло. Особых переживаний ни по поводу продажи ставшего почти родным автомобиля, ни по поводу трагической смерти Юровского я не испытывал. Я ждал звонка от Грума. Звонка, который раз и навсегда избавит меня от Свина и его наемников.

И в свете последних событий мне было совершенно начхать на запылившуюся в Большом Логе обувь. Моя многолетняя обувная мания испарилась без следа, и это было странным. Даже пугающим.

Когда раздастся долгожданный звонок, мне было не известно даже примерно — это мог быть не нынешний и (о ужас!) даже не завтрашний день. А жить надо было уже сейчас и желательно жить с какой-то пользой. Мой суровый взгляд а-ля «очумелые ручки» рассеянно блуждал по комнате в поисках жертвы.

Я очень тяжел на подъем. Любое — не важно, грандиозное или ничтожное — дело должно «отлежаться», выстоять положенное время в длинной очереди запланированного. Не всегда эта очередь растягивается на километро-месяцы, но некоторые дела ждут своего воплощения весьма и весьма долго. Некоторые решаются совсем не так, как бы им хотелось. Некоторые не решаются вовсе.

Все, наверное, оттого, что в раннем возрасте меня неспешно покусала одна ленивая-преленивая лень, и сволочная ее инфекция расположилась в моем организме со всеми удобствами на всю оставшуюся жизнь.

Иногда очень хочется — что там скрывать — отправить эту гостью куда подальше, но у нее всегда такое количество аргументов, что просто разводишь руками. А потом руки опускаются, складываются, и ты, тупо улыбаясь пробегающей мимо энергичной молодости, зомбированно пялишься в экран телевизора, вместо того чтобы повесить какую-нибудь книжную полку. Или вместо полноценного обеда разогреваешь сомнительные полуфабрикаты. В общем, откладываешь на послезавтра то, что нужно было сделать позавчера.

Конечно, в последние дни я стал более деятельным человеком, и активность выбранной позиции мне нравилась. Но привычки не могли вот так разом рухнуть и рассыпаться в прах.

Я почти неделю ходил вокруг простреленных часов, молча давая им кучу обещаний залатать пулевое отверстие и вообще привести их в порядок.

Я даже провел ряд подготовительных работ — купил специальную шпатлевку для дерева по цвету и узкий блестящий шпатель, подходящий по размеру. На усердные многочисленные попытки «Густава Беккера» дотянуться маятником до лежащего на подоконнике ремонтного набора, как и на жалобный шепот раненного прямостоящего хронометра, адресованный этому ремнабору («Мой любимый цвет, мой любимый размер») старался внимания не обращать. Я могу быть твердым, как кремень, когда этого не надо.

Сейчас, рыская по комнате взглядом голодного до добрых дел тимуровца, я был привлечен паясничающим Джином, взгромоздившимся на самую верхотуру часов и хлопающим в ладоши. Своими хлопками тот пытался утихомирить не на шутку распоясавшееся перышко, видимо, из подушки. На морде кота сияло сосредоточенное недоумение, тщательно замешанное на охотничьем инстинкте.

Я снял неугомонного зверя с высоты вместе с его добычей и поковырял искалеченную угловую планку часов. Наверное, ковырнул я эту деревяшку несколько сильнее, чем рассчитывал. Все из-за того, что лень подустала и сложила липкие щупальца под свою заснувшую голову, на время отдыха приостановившую бубнение всяких анархистских лозунгов типа «Вас много, а я одна». Планка с сухим треском отпала, чуть не стукнув по вездесущей башке моего кота.

Деструктивное поведение антиквариата меня не расстроило, ибо я был обладателем моментального суперклея, который почему-то назывался «Притяжение любви».

Заворочавшаяся от моих мыслей лень заставила действовать энергичнее. Я отобрал у счастливого кота «Личную Игрушечную Деревяшку», по глупости свалившуюся в его шаловливые лапы, пока он не успел подключить свои юные естествоиспытательские зубки.

Выпавшая планка со своей стороны крепила заднюю панель часов. Я немного — совсем чуть-чуть, даже не знаю, для чего — потянул за эту панель и тут же услышал звон разоренного часового механизма. Детали звонко посыпались на пол, разбегаясь в панике по комнате. Мое внимание от этого побега старательно отвлекали сыпавшиеся из нутра антиквариата старые опилки.

Я похолодел. Я только что испортил хорошую вещь. Пытаясь проследить, куда раскатилось все содержимое, наткнулся взглядом на шестеренку у ноги и поднял ее — она была тяжеленькая и почему-то без зубчиков. С этой шестеренки мимо меня смотрел бородатый профиль дяденьки, вокруг которого было написано по-немецки: «FRIEDRICH GROSHERZOG VON BADEN». Я перевернул кругляш и уставился на роскошного пернатого при короне, также обрамленного надписью: «DEUTSHE REICH». Растопыренные лапы птички как бы указывали: левая — на цифру 20, а правая — на буковку «М». Под хвостом орла красовалась более понятная цифра 1873.

Мама ро́дная! Монета! 20 марок! Золотом!

Я бросился подбирать остальное, что сделать было совсем непросто. Пришлось забираться в самые укромные закутки комнаты, восстанавливая по памяти траектории сокровищ, дерзко дезертировавших из клада.

Не обошлось и без помощи Джина. С надевшимся на лапу золотым перстнем при огромном рубине это модное животное пыталось поскорее убраться от меня и пофорсить обновкой перед взрослыми кактусами на кухне. Во мне проснулся бдительный таможенник, и контрабандист Джин был в кухню не допущен, а незаконное украшение — конфисковано.

Я плохо разбирался в драгоценных камнях. Еще хуже, чем в простых булыжниках. Темно-красное мерцание правильных граней этой заразы было таким же густым и притягательным, как банка сгущенки для опытного сладкоежки. Слюна моя, хоть и не была такой рубиновой, но тоже загустела и совершенно не хотела глотаться, мешаясь комом в горле и создавая ненужную сухость во рту.

Я собрал с пола и отобрал у Джина в общей сложности 2 золотые монеты, одну сережку (наверное, с бриллиантом) и два мужских перстня — один с рубином, другой с изумрудом. Во всяком случае, один камень был кроваво-красным, а другой — ярко-зеленым.

Сложив сокровища на диване и строго-настрого приказав Джину не мародерничать, я отправился на поиски стамески. Золотая лихорадка разрумянила щеки и плясала с сердцем в ритме скорострельности еврейского пистолета-пулемета «Узи». Аккуратно отделив заднюю панель часов, я плюхнулся на собственную заднюю панель, заставив охнуть немолодые доски пола.

Ибо моему взору открылся тайник, по периметру напоминавший размеры моего ноутбука и пока еще неизвестной для меня глубины. Весь он был начинен разнообразными золотыми изделиями и обильно приправлен опилками — дабы сокровища не звенели и не катались внутри…

* * *

Свина разбудил около пяти вечера Коготь. Новость все никак не хотела помещаться в голове толстяка, и он после того, как дважды ее выслушал, так ничего и не поняв, побрел, шатаясь, в ванную. Через пять минут холодного душа он вернулся, полируя полотенцем свой гладкий череп и морщась от неприятных похмельных ощущений в организме.

Доклад, воспринятый Борисом Михайловичем, тоже радости как-то не добавлял. Разбился Юровский. Разбился около часа дня, поэтому, скорее всего, откуп за освобождение Свина он так и не передал. А это уже гораздо грустнее, чем просто смерть адвоката. Адвокатов, их много. А злой высокопоставленный мент, не получивший вовремя вожделенных денег и теперь считающий себя обманутым, один.

История имела свое продолжение. Словно иллюстрация к закону «Всегда может быть еще хуже, чем есть», в этом несчастном случае отметился Кулешов, с телефона которого «скорая помощь» получила сообщение об аварии.

Когда Коготь доложил, что за день до ареста камеры наблюдения зафиксировали Кулешова у «Кармины», Свин ужасно злостно заскрежетал зубами и излился порывом мощнейшей истерики на своего главного охранника-растяпу.

Ходившая на цыпочках и вжимавшая голову в плечи прислуга могла слышать обрывки противных хозяйских воплей:

— Хоть сам ты его компостируй!.. И чтоб я уже завтра знал, на кого он работает!.. Если до понедельника он проходит с целой башкой, я твою башку отобью!..

ГЛАВА 54

Опрометчивый шаг

Плывет пиратское судно по морю. Юнга задает вопросы старому боцману:

— А черная метка — это знак смерти?

Боцман:

— Да.

— А голубая?

— Да тоже ни хрена хорошего…

Из анекдота

Глубина скрытого от посторонних глаз хранилища оказалась несколько меньше, чем мне (да что там мне, и любому другому человеку, будь то женщина или мужчина) хотелось бы — всего каких-то 12 см. Однако, как говорят опытные женщины и оптимистичные мужчины, размер — это не главное. Главное — содержание.

Из тайника мною было извлечено: 78 золотых монет, от огромного античного статера (1 штука — грамм 150, не меньше) до луидоров 1787 года (6 штук), франков 1867 года 29 штук (по 100 франков) и немецких марок разных лет и герцогств 11 штук (по 20 марок). Плюс 22 статера Кушанской империи и 9 солидов — Римской.

А также разнообразные ювелирные украшения — от изящных браслетов и цепочек до монументального колье с бриллиантами, которое на моем диване смотрелось так же уместно, как королева Великобритании в пластиковом биотуалете.

Драгоценности вошли в мою жизнь, грубо растолкав остальные понятия о материальном благополучии и увесисто заняв свое до этого времени сиротливо пылящееся место. Они сверкали оттуда эквивалентами счастья и успеха. Сквозь инкрустированный брюликами платиновый рупор торжественно объявляли об отмене мелочных заморочек по поводу дальнейшей экономии при покупках. Ну и, конечно, отягощали ответственностью и озабоченностью свежеиспеченного мужа, которого угораздило жениться на очень красивой женщине.

Я чувствовал себя вторым воплощением Остапа Бендера и одновременно Ипполита Матвеевича Воробьянинова, которым в моей реальности наконец-то удалось завладеть сокровищами из «мебелей».

Остап во мне философски примеривай белые брюки для поездки в Рио-де-Жанейро. А Кисе, завороженному бриллиантовым дымом, чудились «грудастые дамские оркестры, беспрерывно исполнявшие танго-амапа». В общем, вполне определенно и даже с некоторым хирургическим привкусом я прочувствовал выцарапанную на моих мозгах надпись «Киса и Ося здесь были».

Богатство застало меня врасплох, словно… оно приехало всерьез и надолго, а я совершенно его не ждал. Я даже не мечтал, куда смог бы потратить такую недетскую сумму денег. Впрочем, этот пробел быстро заполнялся.

Где-то на задворках мозга крохотной лампадой мелькнула мысль о том, что неплохо бы поделиться с бывшим хозяином часов. Не с тем дедом, который мне их продал, а с тем алконавтом, который втюхал это сокровище за несложную работу.

Чтобы впоследствии не отвлекать своего читателя, скажу, что благие намерения вовсе не увенчались успехом. Василий, бывший владелец напольных курантов, в начале недели помер по причине и от следствий отравления метиловым спиртом. Очень жаль, так как был он последним представителем своей несчастливой семьи, столько лет прожившей в нищете. Бок о бок с несметными сокровищами, которые почтенный хронометр скрывал в своем деревянном прикиде…

— Это я, узнал? — голос Грума было сложно спутать с чьим-либо другим — он был до безобразия хрипат. Идеальный голос для антирекламы курения и холодного пива.

— Узнал, — осторожно протянул я в трубку, интуитивно опасаясь крупного хищника и шепотом разума обещая себе, что больше ни за какие коврижки не буду связываться с местным мафиози. Сейчас он мне сделает предложение, от которого я не смогу отказаться…

— Встретиться надо. Когда сможешь?

— Сейчас… смогу, — слова мои прозвучали неуверенно, как торжественное обещание «Всегда готов» устами пионера-импотента, только что откушавшего виагры.

— Выходи, — коротко уронил хрипатый.

Оказалось, машина Грума уже стоит под моими окнами. Бандит выбрался из «бэхи» свежего розлива в шикарном кожаном плаще и, совершенно не по погоде, в ослепительных солнцезащитных очках, на которые мне пришлось бы работать у Колосова до конца жизни.

— То, что ты мне дал посмотреть, дорогого стоит. Если бы не тот случай с моим сыном, тебя проще всего было бы… как лишнего свидетеля… Но ты, я вижу, парень порядочный. Эта сука мне руку жала. Так и зашквариться[24] можно. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Кассету никто больше не видел. Да и у меня в последнее время какие-то провалы в памяти…

— Я знал, что ты неглупый парень. Но вернемся к нашим баранам — я не люблю быть должен. Что ты хочешь?

Я немного осмелел и хотел уже было выкрикнуть: «Дайте две!» — имея в виду свои две просьбы. Но сдержался, старался вести себя, как солидный гангстер на приеме у крестного отца.

— У меня две просьбы. Если это не сильно нагло звучит, — Грум, сняв свои дорогущие очки, бесстрастно буравил меня своими карими до черноты глазами. — Первая — не главная. У меня тут наследство кое-какое объявилось. Старые драгоценности. Реальной стоимости не знаю, светить их, консультируясь, тоже бы не хотелось. Я готов кое-что продать, но хотелось бы получить адекватную цену, а не копейки за золотой лом. Сами понимаете — жизнь сейчас не дешевая…

— Попроси денег у меня. Зачем продавать фамильные бирюльки? Я готов купить твою кассету, — он развел руками в недоумении.

— Нет. Я ограничусь просьбами, материальное вознаграждение мне от вас не нужно. Да и драгоценности — реликвия не моей семьи.

Грум приподнял бровь, и я развеял его сомнения:

— Нет-нет, не краденые. Это точно. Скорее всего, трофейные, вывезены в конце Великой Отечественной. Кому принадлежали, не знаю.

Он достал сигареты и закурил. От пачки оторвал кусок, обгрызенным коротеньким карандашом написал на ней телефон и протянул мне со словами:

— Скажешь, от меня. Лучшую цену тебе здесь никто не даст. Это не барыга, коллекционер. Деньги у него есть, — Грум снова водрузил очки на нос.

Увидев мой недоуменный взгляд по поводу убитого и почти съеденного карандаша, который никак не вязался с изысканной одеждой, настоящим Vacheron’oм на руке и очками с брюликами на неоднократно перебитой переносице, пояснил:

— Да это так, кроссворды-мрассворды в машине разгадывать. Не все же в телевизор пялиться. Какая вторая просьба?

— Я хочу быть с вами, когда вы его наказывать будете.

— Это нереально.

— Почему нереально? — спросил я и тут же пожалел, ибо Грум, похоже, начал раздражаться.

— Потому что я его реально на кол посажу. И лишние проктологи мне при этой колоноскопии не нужны.

— Он меня… — я чуть не сказал «обидел», но вовремя вспомнил, что урки этого слова избегают, — он меня оскорбил. Пидором называл. Я должен с него спросить.

— Ты не из нашего мира, не обязан с него «получить».

— Обязан. Не кому-то — себе самому.

— Давай так договоримся — мы приедем туда вместе, но ты останешься на шухере. А я тебе потом фото покажу…

Честно говорю — не знаю, какой черт меня дернул ехать с бандитами к Свину. Я катился в машине с Грумом и, наблюдая его профиль боковым зрением, задавал себе вопросы: «На-фи-га? Шевели шевелюрой и отвечай мне — зачем ты самовольно впрягся в эту мерзость? И всю остальную тушку ввязал тоже! Бандюки бы прекрасно и без тебя обошлись!»

Только когда мы подъехали к особняку, я понял глубину и хитрость подсознания. Осведомленность ангела-хранителя.

Мы не успели. Нетрезвого Свина из ворот выводили полицейские. Грум с сожалением смотрел на ускользающего от расплаты толстяка. А я был этому бесконечно рад! Лучше пусть его закон покарает, чем лом. Согласитесь, лом в заднепроходное отверстие — это ортодоксальное отношение к гомосексуализму вообще и к задомазохизму в частности.

За Свином семенил Коготь, которому тот давал последние указания. Когда они увидели меня, лица их вытянулись. Наркотики не являлись темой Грума, и мысли наркодельца и шефа его охраны, окончательно запутавшись, никак не могли выстроить логическую цепочку между последними странными событиями, мной и вором в законе. Если учесть, насколько доброжелательно смотрел на Свина Грум…

ГЛАВА 55

Привычка — вторая натура

Не важно, будешь ли ты лучше кого-то.

Важно, будешь ли ты лучше, чем вчера.

Кано Дзигоро

Вечером, когда я был уже дома, позвонил Слон. Он был весел и спешил поделиться своей радостью со мной. Оказывается, Свина арестовали! Я не стал его разочаровывать своей осведомленностью в этом вопросе, а мое врожденное любопытство попыталось размотать клубок невидимых событий.

Оказалось, пресловутый фсбшник прислушался к уверениям Слона про то, что изъятое у Свина вещество стопроцентно является наркотиком, а совсем не той безобидной субстанцией, о которой писали полицейские эксперты. И, будучи человеком артистичным, при этом сильно склонным к авантюрам, около 16.00 нагрянул к тому самому деятелю, который проводил экспертизу.

И сказал, глядя в его бездонно коррумпированные серые глаза, что отдал не все изъятое вещество на полицейскую экспертизу, а всего лишь 6 кубиков коричневого вещества из 7. А седьмой отправил в Москву, старательно выполняя инструкцию о совместных операциях с другими силовыми ведомствами. Врал, конечно, но врал вдохновенно и харизматично.

Эксперт, трясясь руками и подбородком, потея и заикаясь, позвонил начальству. А начальство, так и не дождавшееся своего полумиллиона евро, не посчитало возможным более вступаться за такую нехорошую бяку-неплательщика, как Борис Михайлович. И Евгений Сергеевич Отченаш, не скрывая своего удовольствия, поехал производить задержание.

* * *

Аркашина ломка пошла на спад, но до нормального состояния ему было еще очень далеко. Переболеть насухо, а другого варианта выйти из наркотического плена в заключении не представлялось, было очень больно. Нет, не так — ОЧЕНЬ БОЛЬНО!!! Если бы нарисовать разноцветными красками эти слова на плакате размером в Театральную площадь, они бы, может быть, смогли претендовать своей масштабностью на один процент той муки, через которую прошел Аркаша.

Он до сих пор находился в изоляторе временного содержания, вместо медицинской помощи его регулярно таскали на допросы, пытаясь выяснить происхождение пистолета. Табельный номер Макарова был качественно сбит, и в пулегильзотеке данных на него не было тоже. Обвинения наркоману до сих пор не предъявили, и первые дни он готов был растерзать себя за то, что, перед тем как его загрузили в бобик, спулил последнюю дозу.

Аркаша представлял, как бы она помогла выбраться из того кошмара, который состарил его лет на двадцать. На допросах он ничего не отвечал, просил врача и ширево. У следователя он блевал, бился в истерике и даже один раз чуть не сбежал, прыгнув в окно. Стекла окна разбились, рама треснула — но за ними была решетка, и полет с четвертого этажа административного здания не удался. Правда, после этого ему все же оказали помощь — обработали зеленкой порезы.

На пятый день Аркаша начал галлюцинировать наяву, и этот прообраз алкогольной белой горячки его несколько развлек. Он снова оказался солдатом-срочником, рядовым роты связи мотострелковой бригады, забытой богом среди дальневосточных сопок.

Он вспоминал поездку в Южно-Сахалинск и потрясший его пик Чехова, который когда-то был священной японской горой. Вспоминал храмовый домик на вершине пика, сложенный в честь богини солнца Аматерасу. Они стояли недалеко от этого домика, пораженные красотой, захватывающей дух и окружавшей их со всех сторон. Охотское море и Сусунайская долина подбирались к ним с востока, Анивский залив с юга, горы Камышового хребта с запада. И еще, благодаря ясной и безоблачной погоде можно было разглядеть самую северную из японских префектур, остров Хоккайдо.

Сюда в увольнительную его вывез Дагурасу Сато, старый японец, которого однажды спас будущий наркоман Аркаша. Он, находясь на посту, в карауле, расстрелял по бродячим собакам целый рожок, прежде чем они отстали от человека, отмахивающегося от них сломанной двустволкой, и набросились на шесть или семь трупов своих собратьев.

Хотя поступил Аркаша правильно, ему вместо поощрения влепили сутки «гауптической вахты» — на всякий случай, чтоб другим солдатам неповадно было. А потом они с Дагурасу подружились. И старый японец, непременно желавший как-то отплатить за свое спасение, кое-чему попытался научить воина-связиста.

Называлась эта штука Дим-мак, «искусство ядовитой руки», или искусство отсроченной смерти, позволяющее легким касанием руки убить человека. Причем смерть противника могла наступить как сразу, так и через часы, дни, недели — в точно намеченный мастером срок. Русский паренек не очень-то верил в эту азиатскую сказку — до поры до времени.

Однажды Сато, рассердившийся на очередную саркастическую реплику Аркаши, тем не менее прилежно тренировавшегося, показал ему фокус. Он налил в трехлитровую банку воды и после непродолжительной подготовки, выразившейся в особом дыхании и жутком закатывании глазниц, нанес по стеклянной таре три быстрых несильных удара.

Через пять секунд бравый розовощекий связист прыснул от смеха, а еще через три секунды банка растрескалась и развалилась на куски. С той поры Аркашино мнение о Дим-маке изменилось, и тренировался он теперь не просто прилежно, а еще и сознательно.

Однако пыл его вскорости немного охладился — Дагурасу категорически отказался учить веселого русского отсроченному убийству трехлитровых банок. Объяснял он это принципиальным отличием этого процесса от процесса убийства человека — банка разбивалась энергией ци, а для убийства двуногого разумного существа достаточно было просто знать последовательность и направление ударов.

Впрочем, Дагурасу говорил, что и в отношении людей он преподает лишь сильно упрощенную схему. Число точек, связанных нервными окончаниями с важнейшими органами, превышает семьсот, правильный Дим-мак должен использовать не менее ста пятидесяти, а Аркаша будет ознакомлен лишь с полусотней. Большего за оставшиеся до дембеля полгода не успеть.

На сопках среди зарослей карликовой березы и курильского бамбука, багульника и черники заняться было нечем, и Аркаша, пользуясь правами «дедушки», большую часть времени пропадал у японца на его заимке неподалеку от части.

Тренировал его старый Сато на бочкообразном чучеле из тряпья — Какаси, как называл его японец. Голову Какаси заменяла когда-то белая плюшевая болонка, из-за которой чучело казалось толстяком с седым лицом.

— Прежде чем ударить, посмотри на Солнце, — говорил Дагурасу, имея в виду различную интенсивность кровоснабжения внутренних органов человека в разное время суток. Учитывая это, Аркаша тренировался на Какаси трижды в день — утром, днем и вечером, и каждая серия легких, словно ленивый хлопок равнодушного к выступлению зрителя, ударов была не похожа на другую. Удары наносились в разные места с разной силой и даже под разным углом. Важным было и то, какой рукой бить или каким пальцем тыкать.

Никогда в жизни не пользовался своим умением вор, наркоман и просто несчастный человек Аркаша-Уж. Не было нужды, да и особой кровожадностью парень не отличался. Однако на девятый день «сухой» ломки, когда боль и ужасы пошли на убыль, Аркаша вспомнил о своем умении. А мысль покончить жизнь самоубийством сменилась другими идеями — убить Свина или базарного торговца наркотой Крыса или хотя бы задушить прыщавого студента Гоню, у которого ему тоже случалось покупать смертельный кайф.

* * *

После, к счастью, несостоявшегося соучастия в убийстве меня зацепил очередной катарсис, заселив в черепушку жажду обновления нешуточных размеров. То ли это было следствием испытанного мною облегчения, то ли меня приговорил фатум, запечатленный иероглифами линий на ладони, то ли разновеликие ростки последних волнительных событий сложились в такую икебану — не важно, в общем-то.

Я вернулся домой и выгреб половину своего гардероба, распихав не прошедшие осмотра шмотки по черным пакетам для мусора. Я мысленно приговаривал и резал некоторые свои привычки и пристрастия с мазохистским удовольствием, а они, словно вековые дубы, визжали и скрипели наеденными стволами, рушились шумными развесистыми кронами, оставляя паразитов, в них скрывавшихся, без крова и пропитания. Я даже пеньков не оставлял и планировал позднее заняться мощной корневой системой, если она сама не осознает, что настало время обратиться в прах.

Под фатальные репрессии, письменно оформленные неровным почерком на обратной стороне настенного календаря, попали: телевидение, компьютерные игры, почти все плюшки, рваный распорядок дня и так далее. К вселению готовились — жестко закрепленный отведенным временем отбой, подъем и трехразовое здоровое питание, систематические занятия спортом, чтение мудрых книг и кое-что еще. То есть все, о чем я так долго мечтал и что собирался сделать, но, наверное, стеснялся. Или боялся, что, как только мечта станет реальностью, мне не о чем больше будет мечтать.

Грандиозность затеянного откуда-то черпала сильнейшую энергетику, и умирающие привычки шептали моему уму что-то о враждебных происках и финансировании сомнительного происхождения. Но душа, воспарившая над бесконечными играми ума, размяв придавленные автократическим интеллектом мышцы, исполняла настолько красивый танец, что сомнений в правильности моих действий быть не могло.

Я двигался в нужном направлении. Я шел к свету из подземелья собственных ограничений и заблуждений. Пока не видел цели, но чувствовал ее манящий запах. Убаюканный этим ароматом, я прямо в одежде уснул на диване, заблудившись пальцами в мурчащей пушистости Джина.

ГЛАВА 56

Дим-мак

— Возмездие все же есть, — глухо сказал он. — Есть.

За каждую каплю крови, за каждую слезу.

Не теперь, так завтра. Не самому, так потомкам.

Их суд или суд совести — возмездие есть.

Оно не спит. И записывает в Книгу Судеб, и обрушивается на голову преступников или их детей опустошением, бедой, войной.

И никому не убежать.

И я уверен, и это дает мне силу жить.

Владимир Короткевич, «Черный замок Ольшанский»

На допросе Свин вел себя более корректно, чем в прошлый раз, а жаль — Евгений Сергеевич Отченаш подготовился к свинскому поведению задержанного. Придумал несколько остроумных фраз, отрепетировал снисходительную улыбку и даже оформил почти все бумажки для вынесения обвинения и перевода Бориса Михайловича из ИВС в следственный изолятор.

Но Свин, которому Коготь пока не подыскал нового адвоката, давать показания отказался, вел себя спокойно, очень просился в камеру — сказывалось нездоровое похмелье. Месть следователя, не нашедшая своего применения, требовала выхода, и он нашелся: Свина поместили в камеру к наркоману Аркаше.

Придя в камеру, не обращая внимания на лежащего спиной ко входу соседа и наплевав на треволнения последних часов, общую гнетущую атмосферу, специфические запахи и заметную сырость, Борис Михайлович почти сразу же заснул.

Очнулся он где-то через час и понял, что тщательно связан порванной на полоски тельняшкой сокамерника. Серия ударов — несильных, похожих на простые тычки — рассыпалась по всему телу и голове Свина, он недоумевал, но даже не успел открыть рот, как все закончилось.

— Это Дим-мак, отсроченная смерть. Через 28 дней ты умрешь. И умрешь так, как я хотел — зная о том, что ты умираешь. И ничего не сможешь сделать.

Свин криво усмехнулся, узнав наркомана:

— «Убить Свина» и «Убить Свина — 2». Скоро в прокате! Ты все мозги проторчал, Уж. Бред какой-то. Я не поддаюсь гипнозу!

— Ты умрешь независимо от того, веришь в это или нет.

— Конечно, умру — все умирают, — Свин веселился.

— Ты умрешь через двадцать восемь дней. Через 5 минут у тебя пойдет носом кровь, и ее будет очень сложно остановить. Через двое суток у тебя отнимется вся правая половина тела. А через 28 дней ты сдохнешь. Я всегда считал, что не испытывающий вины не получает должного возмездия. Существо, которое сворачивает шею себе подобному и при этом с интересом думает, что же станет сегодня есть на ужин, никогда не будет испытывать вины. Потому что в своих неприятностях винит всех и каждого, кроме себя. Теперь ты знаешь, что ты умрешь только лишь благодаря тому, что ты — дерьмо…

Аркаша еще долго нес какую-то чушь, посвященную идее возмездия и божьей каре. Свин жил по другую сторону религиозности и относился к торговле смертью, как к обычному бизнесу, ему было забавно слышать подобный бред. Он усмехался, распутываясь из полосатых тряпок, но твердо осознавал, что оставаться с таким придурком в одной камере, несмотря на его внешнюю худобу и хилость, было опасно. Когда он избавился от пут и постучал в дверь камеры, бурча про «психов ненормальных и наркопетов с выжженными мозгами», из его носа хлынула кровь…

* * *

Суббота обещала быть странной. Разбудила меня хозяйка, Евдокия Петровна. С неожиданной просьбой освободить квартиру в кратчайшие сроки. Хозяйка была хорошей женщиной, и я представляю, как тяжело ей было сообщать подобное. Конечно же, она меня не выгоняла на улицу, а очень виновато-трагичным, почти траурным голосом сообщила о том, что неожиданно вышла замуж ее племянница, и они категорически не сошлись характерами со свекровью, у которой молодые прожили неполную неделю.

Новоиспеченную семью нужно было спасать как можно быстрее, и Евдокия Петровна пообещала сдать им свою квартиру — но сразу предупредила, что придется подождать, пока ее «очень положительный жилец» (ну не могла хозяйка не подлизаться и не сдобрить свою нагайку хоть таким пряником) не найдет себе другое жилье. Она, за малым, не рыдала от расстройства (правда, я так и не понял, по чьему поводу — моему или новобрачных), обещала вернуть мне плату за текущий и прошлый месяц и чуть ли не установить на доме мемориальную табличку с моим греческим профилем.

Я представил, как финансово тяжело было бы мне выселяться до обнаружения хранившихся в «Беккере» сокровищ — даже сердце екнуло. Но не сильно. Потому как теперь и в свете последних событий переезд был мне даже на руку.

Во-первых, здесь все просто пропиталось Ирой и ее флюидами. А мне бы очень хотелось, чтобы милый котенок Гав на хозяйском фартуке и жуткие зеленые обои в спальне не напоминали об Ирке, а желанное четырехспальное ложе и соблазнительное джакузи — об Ирке обнаженной. Во-вторых, смена места жительства несколько усложнит месть Свина, если она еще не выдохлась. В-третьих, я и сам был не прочь сменить обстановку. На что-то более постоянное. И более СВОЕ. Проще говоря, я решил квартиру не снять, а купить.

Заверив Евдокию Петровну, что «очень положительный жилец» на нее не обижается и в ближайшее время переедет, я дал отбой и пошел бегать. Утренний звонок несколько отрезвил меня, но вчерашний запал не растворился полностью. Для начала я передумал выбрасывать вещи — ведь их можно кому-нибудь отдать. И вообще — ломать просто. Гораздо труднее будет что-то создать. К несказанному удивлению моей лени, я был не против начать создавать что-то новое. Прямо сейчас, прямо сию секунду.

Я заехал в банк и наведался к арендованному сейфу, куда вчера поселил свои драгоценности из «Беккера». Взял несколько бирюлек, сложив в бархатный мешочек от солнцезащитных очков, и пошел ловить такси.

Встреча с антикваром прошла в теплой и дружеской обстановке, и я получил сто пятьдесят тысяч евро за десяток монет да два перстенька, на мой взгляд — самых невзрачных. Плюс приглашение приходить еще. Особенно антиквара заинтересовали монеты оптом, и он объяснил это тягой вновь народившихся нуворишей покупать уже готовые коллекции — чтобы хвастаться наборами редкостей перед такими же, как и они сами, «коллекционерами». Отсюда стоимость хорошей коллекции вполне могла превзойти суммарную стоимость, пусть даже самую максимальную, монет, продаваемых по отдельности.

Этот старый лис, похоже, чувствовал, что у меня есть еще много интересного для понимающего коллекционера, хоть я об этом и не говорил и тем более не показывал ему ничего сверх проданного. Не стал разуверять его в этом и, откланявшись, поехал покупать квартиру.

Наличие огромных денег в кармане в ощущение богатства еще не конвертировалось — наверное, пока. Надо было этот новый статус как следует осмыслить и рассмотреть поближе.

Купленная мной двушка располагалась в одном из новых десятиэтажных домов из желтого кирпича неподалеку от Театральной площади. Квартира была на четвертом этаже и очень мне нравилась — в ней даже имелось джакузи. В белевшей кафелем кухне умещались все мои пожелания о ее размерах, а также находился выход на застекленный балкон. Две просторные комнаты с точечным освещением, светло-бежевыми обоями, темно-вишневой паркетной доской и окнами, выходившими на бывший пионерский парк, казалось, ждали именно меня.

Вырученных сегодня денег хватило и для места на подземной парковке — но на нового четырехколесного друга финансов уже не оставалось. Почти все деньги, полученные за продажу «Хендая», я потратил на бытовую технику и новую мебель для квартиры. Что ж, вскорости придется снова навестить антиквара — но я дал себе слово, что на этом транжирить драгоценности перестану. Пора было подумать о собственном бизнесе.

Для начала успешного переезда я мотнулся домой и с кое-какой мелочью на такси привез Джина. Ибо в новое жилье перед заселением первым должна зайти кошка! Ну, и кот сгодится — тем более такой расчудесный, как мой Джин. Зверь зашел, немного стесняясь. И, принюхиваясь, начал осторожный обход новой территории. Перемещался он, слегка пригибаясь к полу и как-то дискретно, небольшими дергаными движениями. Судя по всему, на новом месте ему нравилось.

Когда через несколько часов доставили большую часть купленной техники и кое-что из мебели, я распаковал и подключил к электросети двухдверный холодильник и собрал в спальне огромную кровать. Потом силы меня оставили в связи с наплывом новых ощущений, вещей, вообще обстановки, и я рухнул спиной на белоснежный матрас.

Вокруг и внутри пульсировала приятная истома, она дарила ощущение счастья и понимание того, что жизнь удалась. Но она же, сволочь, сводила в судороге челюсти от желания закурить. Если честно, я совсем не ожидал такого подвоха от вредной привычки — и чуть было ей не поддался. К счастью, направившись к дверям квартиры со скрытым намерением и еще неявным, как любое подсознательное устремление, желанием спуститься вниз и купить одну (одну-единственную!) сигаретку, я споткнулся, запутавшись ногой в упаковочной ленте, и со всей дури треснулся головой о пол.

Рассыпавшиеся звездочки были такими живыми и настоящими, что я еле поборол желание начать их собирать и застонал. Плакать не хотелось — хотелось смеяться от собственной неловкости и нелепости позы, в которой я распластался на картонных коробках, в которые была упакована кровать.

Прямо перед собой я увидел очень уж знакомый геометрический рисунок — вписанный в красный круг зеленый ромб (или бубна? хотя нет — бубна зеленой не бывает!), пронзенный чем-то вроде золотой стрелы. И тут искры посыпались вновь. Только на этот раз причиной их была не боль, а память, выбросившая в меня, видимо, из-за обиды за столь неуважительное отношение к собственной голове, широкоформатное и полнометражное воспоминание сна про меня, Грега и королевского дога.

Я полностью окунулся в атмосферу того видения, вся его информация заплясала в нейронах головного мозга, тут и там находя большие и мелкие подтверждения, совпадения и подсказки и убеждая меня в том, что природа увиденного дней десять назад сна непростая. Вещая природа.

Желание курить, испуганно пискнув, исчезло в свою преисподнюю, ибо снова пришел ставший уже привычным катарсис. Посмотрел на свою руку — волосы стояли по стойке смирно, а меж ними бегали крупные, размером с горох, мурашки. Тенью на шум падения приплелся Джин и принялся вылизывать мою руку со вздыбленными волосами.

Я наказал коту бдительно охранять территорию и погладил, прощаясь. Нужно было отправляться на Пасечников, собирать вещи. Подключать к этому транспорт смысла не было — тут пешком минут 10–15.

Когда я уже подходил к старой квартире, произошла очередная неожиданность. Навстречу мне, широко улыбаясь и еще более широко распахнув объятия, шел Шлямбур. Если точно так же меня хотел бы обнять какой-нибудь ароматный бомжик, то я бы перекосился меньше.

Да, только этого мне и не хватало — фамильярностей от опального и всеми разыскиваемого программиста. Но, оказывается, судьба решила, будто не хватает мне на самом деле другого — острых ощущений. Потому что, театрально закатив глаза, Шлямбур почти пропел:

— Ну, здраве будь, боярин Крашанок!..

ГЛАВА 57

Теория и практика

Практика без теории ценнее, чем теория без практики.

Марк Фабий Квинтилиан

Обниматься я не полез, а лишь крепко пожал Шлямбуру руку. И тряс ее, пока слова из его приветствия не уместились в моей черепной коробке и из них не начали ветвиться всякие, в том числе и не очень хорошие, логические выводы и следствия.

Шлепковский хотел было что-то сказать, но я его прервал и потащил через площадь в парк — вести домой такого гостя не хотелось. Мы уселись на лавку и уставились на пыльные елки, он — с ожиданием моих объяснений, а я — с ожиданием хоть какой-никакой завалящей синестезии и мазохистским намерением начать щипать свой левый окорочок.

Щипать не пришлось — сработало и так! Синестезия стала приходить ко мне в голову без стука, словно к себе домой, это смущало и настораживало. Я перестал остро чувствовать границу перехода… Может, это опасно? Тут же мелькнула паническая мысль: а если я случайно поймаю флюиды либо мысли какого-нибудь маньяка-убийцы — это заразно? Мой родной склад ума начнет переукладываться в чужеродный, и я стану таким же маньяком?

Рефлекторно я отодвинулся от Шлепковского, мне совершенно не хотелось на него походить. Не потому, что он маньяк — просто Шлямбур мне никогда не нравился. К сожалению, вместе с испугом внутри проснулся и какой-то философ-моралист, обрушивший на меня целую лавину вопросов, касавшихся этого странного дара и ответственности за него.

Все прежние приступы синестезии из рваных пазлов сложились в полноценное полотно. Передо мной предстал не жалкий мазок неизвестной кисти, а вся масштабная панорама. Хотя, что касается авторства, то оно по-прежнему было скрыто. Были ли эти великолепие и дикость плодом Всевышнего, или это были происки вездесущего Сатаны? Была ли это странная шутка природы, уникальная случайная мутация, или это был очередной пик эволюции, и данные изменения вскоре коснутся всего рода человеческого?

Хотя кто и зачем это затеял — вопрос вторичный. Вопрос номер один был прост, словно сорок восемь рублей одной купюрой — как с этим жить дальше? Готов ли я, прикоснувшись к руке любимой девушки, узнать то, что она скрывает даже от себя самой?

Скорее всего, будет довольно трудно контролировать подобные озарения. Это ведь как с историей про белых обезьян, о которых не думать невозможно. Слишком стремительное и никем и ничем не сдерживаемое проникновение в интимную жизнь других людей может принести жуткие разочарования и просто подорвать психику.

Ведь все мы живем какими-то своими иллюзиями. И влюбляясь в девушку с первого взгляда, вы разлюбите ее со второго, ибо проникните в ее мысли. А они в любом случае не будут совпадать с тем, что заставило вас испытать чувство любви.

Конечно, читать мысли другого человека — ужасное занятие. Если не обсуждать этику происходящего, не бояться самому быть подслушанным кем-то, это все равно ужасно. Это раскрытие секретов, которые не должны быть доступны человеку ни при каких обстоятельствах. Это все равно что, показывая пятилетнему ребенку, как устроено тело человека, при нем вскрыть какой-нибудь труп. Да нет, не труп — живого человека. Причем того, кто близок этому ребенку — родителя или другого родственника. Жутко?

Раскрытие механики чужой мысли — это узнавание тайной технологии процесса, которую изобрел человек, которого вы наблюдаете. Это своего рода нарушение авторских прав. Ведь иначе вы были бы допущены к подобному секрету Человека только в том случае, если бы были близки с ним. Близки в течение многих лет. Побывали бы с ним в разнообразных сложных ситуациях, многое бы пережили. Тогда бы вам стал понятен волшебный ход его мыслей. Но и тогда бы вы не увидели тех волшебных шестереночек и пружинок, которые могли бы открыться вашему взгляду из-за этого дара. В любом случае, этот опыт нельзя было бы купить — ни за какие деньги на свете.

Без способности, подобной моей, могли бы предугадать поступки, слова родного человека, но никогда бы не знали точно, каким путем прошли нейроимпульсы, в какой цвет окрасилась душа и какие бы картинки из его прошлого при этом всплыли. Ведь даже если вы были вею жизнь рядом с этим человеком, все равно были секунды, минуты и даже часы, когда он оставался без вас — и его жизненный опыт наполнялся недоступной для вас информацией…

Я ужаснулся от этих мыслей и попытался заткнуть истеричный фонтан, разбуженный философом-моралистом. Взявшийся невесть из каких закутков совести, этот паникер мне не нравился. В конце концов, я никогда толком и не пробовал управлять синестезией — может, это совсем несложно? Во всяком случае, вызывать-то ее я научился довольно быстро!

Все эти мысли проскользнули в моей голове за доли секунды, вполне уместившись между двумя ударами сердца, в веселой тахикардии молотящего в глубине моей грудной клетки.

Тем временем очередное чудо уже начало происходить. Часть елок передо мной исчезла — размылась-размазалась, словно они были нанесены свежей масляной краской на задний фон, который состоял из других деревьев и кусочков серого неба. Картинка, возникшая на месте, расчищенном от хвойных насаждений, была неяркой, почти монохромной и какой-то зыбкой. И еще она была странной.

Странность заключалась в том, что на картинке я видел сидящего за столом какой-то кафешки Шлямбура. Он смоктал уже обглоданное донельзя свиное ребрышко и пил светлое пиво. По правую руку от него сидел незнакомый тип лет сорока со сбритыми бровями, а слева — ныне покойный киллер дядя Вова. Чьими же тогда глазами я смотрел? Может, это мои собственные воспоминания? Тогда неудивительно, что они такие мутные — пятница тогда удалась. Почему это воспоминания всплыли именно так — через елки с синестезией?

Еще бо́льшая путаница началась, когда изображение обрело динамику. После слов дяди Вовы «Да, братцы-кролики, тут вам нужен Крашанок» картинка начала смещаться влево, словно тот, чьими глазами смотрел я, повернул голову в сторону, и дядей Вов стало два. Оба они сидели и сосредоточенно жевали. Мне аж поплохело — гражданина Заяца и одного-единственного было многовато для этой многострадальной Земли, а тут целых два.

Когда дяди-киллеры с идеальной точностью членов сборной по синхронному плаванию симультанно хряпнули водки, меня осенило — это не мои воспоминания, а воспоминания пьяного Шлямбура! И его самого видно потому, что напротив висит зеркало! Ну и, соответственно, киллеров поэтому двое — один зеркальный. Просто качество изображения заретушировало любую возможность отличить отраженный мир от настоящего. Вместе с логическим объяснением увиденного пришла мысль — а какого черта я сейчас вообще полез в синестезию?

Ничего мне не угрожало, и, судя по поведению Шлямбура, он весьма заинтересован во мне — так чего же его прямо не расспросить? Сослаться на сотрясение мозга и амнезию да и разузнать покрытые мраком события ночи пятницы?

Как остановить синестезию, я не знал — раньше она заканчивалась сама. Но, чтобы преподать урок давешнему философу-моралисту, задумал оседлать свой дар по полной.

Для начала я решил все-таки кое-что из сегодняшней синестезии вытянуть — хотя бы имя безбрового. Ведь кто-нибудь за этот вечер к нему обращался по имени? Фильм тут же рванулся вперед, персонажи смешно замелькали руками и головами, как при ускоренной перемотке, но вскорости это мельтешение прекратилось, и Шлямбур назвал этого типа Сергеем Алексеевичем.

Меня обрадовали такая услужливость моего дара и предельная простота управления синестезией. На самом деле очень просто искать в тексте нужное слово — любой текстовый редактор это делает на раз! А вот как искать нужное слово в аудиозаписи? Вот где проблема зарылась! А мне такие удобства, значит, отныне доступны. Причем сейчас мне нашли и предъявили имя, которого я не знал. Супер! Интересно, а как такой поиск осуществляется — это уже проснулся во мне недобитый программист.

В азарте экспериментаторской деятельности я возжелал отмотать все действо на начало вечера — но тут меня ждало разочарование. Ибо ничего не произошло, моргнуло разок, и все. Те же рожи, тот же стол… И тут на помощь пришла моя дотошность: я разглядел, что рожи-то те же, но не пьяные! И в мелькнувшем окошке еще сереет вечер, фонари не зажглись! Значит, сработало! Откатило на начало застолья! Скрипит, старая шарманка!..

Похоже, про шарманку я подумал вслух, и теперь Шлепковский смотрел на меня с благоговейным испугом, не успев стереть с лица радостную улыбку от встречи. Мимическое сочетание этих эмоций выглядело столь же ужасно, как сутулая пресмыкающаяся винторогая собака. Сочетание было объяснимо.

Дело в том, что Шлямбур незадолго до этого, устав ждать продолжения беседы и моего возвращения из глубин меня (кстати, ждал он не очень долго — секунд десять), спросил:

— Как там Алина?

А я, значит, глупо улыбаясь в елки, с любовью и гордостью заявил:

— Скрипит, старая шарманка!

Мы еще немного посидели, думая каждый о своем: Шлямбур в легком шоке пытался понять, чего это я так о весьма красивой, далеко не старой и совершенно не скрипучей женщине, а я — про то, какая же мне досталась замечательная и навороченная синестезия! Последнего поколения! С мысленным пультом управления, интуитивно понятным интерфейсом и контекстным поиском, идеально правильно исполняющим команды в стиле «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что»!

Философ-моралист был повержен. Наверное, убрался в свою глубокую темную келью разрабатывать очередную пугалку.

А Шлямбур, не дав насладиться триумфом, одним вопросом вбил в меня килограммов двадцать воздуха, заставив закашляться:

— Ну что, когда грабить идем? А то ребята уже заждались…

ГЛАВА 58

Ограбление по-русски

Отродясь такого не было, и вот опять.

Виктор Черномырдин

Мы общались со Шлепковским почти час. За это время с помощью синестезии и обычных расспросов (даже на сотрясение мозга ссылаться не стал — пенял исключительно на нетрезвую голову) мне удалось восстановить несколько утерянных, как я раньше думал — навсегда, часов пятницы. Дело, значит, обстояло так.

В ту пятницу в кафе на набережной собралась команда единомышленников из двух человек, а также один приглашенный специалист — киллер дядя Вова, двоюродный дядя Сергея Алексеевича.

Именно туда совершенно случайно я и забрел. Некстати для себя и весьма кстати для присутствующих. Я был принят за Крашанка и на своевольной волне «Шизы» весело подыграл этой ошибке, то ли прикалываясь, то ли действительно мастерски войдя в роль. Троица обсуждала свои насущные проблемы, с которыми я пообещал помочь — с легкостью мистера Хайда, за слова которого придется отвечать доктору Джекилу…

Примерно год назад Сергея Алексеевича посетила христианская мысль отдать кое-кому из малоимущих что-нибудь ненужное, но полезное. Но чтобы отдать что-нибудь ненужное, нужно было сначала что-нибудь ненужное украсть, так как купить таковое на скромную зарплату преподавателя было нереально. Таким образом, изначально вполне христианская идея, сделав значительный крюк и далеко обогнув православное милосердие, обрела статус бандитско-робингудовской и прочно поселилась в голове учителя истории из Новосибирска.

Робингудовской идея была в том смысле, что пострадать должен был какой-нибудь беспринципный богатенький кровопийца, сколотивший свой капиталец далеко не праведными делами и желательно при этом также не являющийся эталоном обаяния.

Сергей Алексеевич, существо худое и тщедушное, но с обостренным чувством справедливости (то ли из-за проблем с желчным пузырем, то ли из-за врожденной истеричности, доставшейся ему от матери, двоюродной сестры киллера дяди Вовы), весьма несдержанно относился к вопросам классового неравноправия и ряду других несправедливостей в этом мире.

Ленинский политический лозунг 1918 года «Грабь награбленное» попался на глаза Сергею Алексеевичу в период кризиса среднего возраста и стал его девизом. Долгих пять лет этот девиз грел ему душу, но из заманчиво справедливой теории в суровую практику жизни воплощаться не спешил. Видимо, ждал подходящего момента.

И дождался. Однажды в размеренной преподавательской жизни наступил невыносимый момент, когда консервативная часть учителя истории уже не могла, а его революционная часть уже не хотела жить старой жизнью. Тогда он уволился из школы и поехал в далекий Ростов-на-Дону к двоюродному дяде Вове, обуреваемый жаждой экспроприаторской деятельности.

Дяде Вове было лестно, что задохлик-племянник наконец-то занялся мужским делом, пусть и с дурацким романтическим налетом. Но ничего — все лишнее и ненужное вскоре облетит, и останется неплохая денежная профессия. А главное — профессия уважаемая.

Он за неделю подобрал племяшу коллектив, состоящий из ранее знакомых или прославленных специалистов. В него входили, вместе с племянником, семь человек: матерый медвежатник, специалист по сигнализации, компьютерщик Шлямбур и три боевика — на всякий случай.

Бандитскому начинанию для полного счастья и успеха не доставало пары составляющих: потенциального пострадавшего и реального организатора — «Человека, видящего проблему», как выразился заслуженный киллер. Как ни пыжился в этой роли Сергей Алексеевич, главарь из него был никакой. Так, автор идеи — а идея эта, скажем прямо, новизной не блистала. Ну, может быть, учитывая опыт командования подростками в школе, получился бы неплохой «бригадир», но не более.

Чтобы как-то сохранить за племянником «руководящую должность», дядя Вова дал ему в руки единственный возможный козырь — имена и явки. Всех членов нарождавшейся преступной группировки могли собрать только сам дядя Вова или Сергей Алексеевич. А после трагической смерти и скромных похорон киллера в пятницу связывающие ниточки остались лишь у бывшего учителя истории.

Вадик Шлепковский, настоящее имя которого было Вадик Забабашкин и на которого были возложены почетные обязанности наводчика, со своей работой не справился. Он поспешил, сработал грубо и неосторожно, и теперь вся кропотливая и долгая работа по получению клиентской базы пошла насмарку, так и не порадовав ни одной поклевкой.

Нынче вся успешность проекта зависела от Крашанка, то есть, от меня, еще в памятную пятницу намекнувшего, что есть неплохой вариант, требующий детальной разработки, которая займет пару недель. Все это время Шлямбур, чувствуя свою вину и опасаясь остаться без доли, из кожи вон лез, дабы каким-то образом компенсировать свой провал — но ничего у него, кроме суеты, не получалось.

Предложенные им кандидатуры вызывали ряд сомнений, главными из которых было наличие денег и драгоценностей в адресе. Нынешние нувориши предпочитали хранить все ценное в надежных банковских хранилищах. Члены банды начинали роптать — ибо подготовительная фаза сильно затянулась, и финансовый голод уже ощущали практически все.

У меня же был для них беспроигрышный вариант: Свин, сейфы которого, спрятанные от посторонних глаз за фальшстенами подвала, наверняка не пустовали. Да и с разоренным неприятелем мне жилось бы спокойнее…

В свете полученных подсказок про пятницу также удалось кое-что извлечь из собственной памяти — правда, я до сих пор не могу назвать эти воспоминания СВОИМИ. Наверное, так начинается (а может, уже цветет ярким цветом?) шизофрения.

В этих воспоминаниях я помнил себя опытным преступником, неоднократно осужденным и абсолютно на Анатолия Кулешова не похожим. Ни в чем. Даже внешнее сходство, благодаря которому киллер дядя Вова спутал меня с Крашанком, лично мне казалось внешним различием.

Мозг преступника и его образ мыслей настолько изуродовали родную телесную оболочку, что во время очередного синестетического «прихода», увидев «себя» в зеркале, я не опознал Толика Толиковича. Это действительно был Крашанок — с тонкими презрительными губами цедящий отвратительные непристойности в адрес официантки. Человек, отлично успевающий следить блестящими похотливыми глазами за ней и в то же время холодными бесстрастными мазками фиксирующий настроение остальной компании.

Шкала ценностей и уровень образования изменились до неузнаваемости — я мог бы с легкостью ударить кого-нибудь ножом из-за незначительного оскорбления, если бы таковое последовало, даже не задумавшись о возможных последствиях. И в то же время я не мог, например, вспомнить, что же значат слова над дверью кабака с внутренней стороны: «Mundus vult decipi ergo decipiatur»[25]. Присутствовало сильное ощущение, что я ЗНАЛ, о чем эти слова, но знал когда-то очень-очень давно. В своей далекой прошлой или даже в немыслимой позапрошлой жизни, не более того.

Налет был назначен на поздний вечер воскресенья. Всю информацию по особняку Свина, отлучившись на несколько минут домой, я переписал на флешку и вручил эти драгоценные сведения Шлямбуру. Шлепковский-Забабашкин должен был через Сергея Алексеевича переправить ее остальным подельникам — все должны подготовиться к возможным сюрпризам.

Сам я по поводу ограбления особенно не волновался, ведь выступал в нем скорее в роли статиста, ибо вся моя работа уже была проделана — я указал банде, где, кого, каким образом и ради чего грабить. А помня воодушевление, настигшее меня после проникновения в машину Свина, даже хотел совершить свое следующее преступление.

Однако особого удовольствия оно мне не принесло. И даже подвергло смертельной опасности. Но обо всем по порядку.

В субботу вечером я собирал вещи. Их было не так много, поэтому часа за три практически весь мой скарб был рассован по мешкам и коробкам, перевязан бечевками и выстроился на подступах к двери, собираясь покинуть захваченную ранее территорию.

Ночевал я на новом месте. Но что мне снилось, хоть убей, на утро вспомнить не удалось. Да я особо и не пытался — с меня было достаточно радостного ощущения, с которым я проснулся. Проснулся и сразу даже не понял, где же я нахожусь. Зато когда вспомнил, что это МОЯ новая квартира, радость пробуждения взвилась до небес и, возможно, даже выше.

В связи с этим Джину пришлось наблюдать просто сумасшедшие па, которые его хозяин исполнял истово, увлеченно, что несколько скрасило убогую хореографию, но так и не удостоило спонтанные телодвижения почетного звания танца.

Бегать я пошел в парк, и двигаться по его тропинкам мне понравилось. Хотя ночью уже начало примораживать, и асфальтовые дорожки кое-где были довольно скользкими. Это означало, что в регулярных пробежках пора делать перерыв до весны или перебираться в крытые помещения от гололедного травматизма подальше.

Потом я отправился на Пасечников и позавтракал там в последний раз, пока ждал машину для вещей. Гаврилыч, вызвавшийся мне помочь, от спиртного гонорара отказался категорически, чем несказанно меня обрадовал. Переезд много времени не занял, а распаковываться пока было некуда — корпусную мебель должны были привезти только в понедельник…

Собрались мы все в восемь вечера воскресенья в маленьком домике киллера дяди Вовы в Александровке, где теперь на правах наследника управлялся Сергей Алексеевич. Перед выездом он произнес пламенную речь, лишний раз напомнив, что никто из охраны особняка не должен серьезно пострадать — так как мы благородные экспроприаторы, а не заурядные грабители и убийцы. Мы согласно покивали, погрузились в специально оборудованную газель и двинулись к Свиновскому особняку.

Так как все камеры наблюдения были по-прежнему нам доступны, мы вычислили количество охранников в доме (их оказалось трое) и дождались от двоих охранников на входе ежечасного доклада. После этого в дело вступили боевики-амбалы, которые очень быстро обезвредили расслабившихся от спокойной работы сторожей. Затем к ним присоединились спец по сигнализации и медвежатник, и они отправились в дом.

Нейтрализация троих боевиков в доме заняла пару минут, так как все они беспечно играли в карты на кухне, после чего «местных», большей частью пребывающих без сознания, заперли в сторожке, предварительно связав по рукам и ногам и снабдив кляпами. Газель заехала во двор, и началась тягомотина.

Как я и предполагал, медвежатник, специалист по сейфам, веселый косоглазый парень по прозвищу Крамер, со швейцарским чудом сделать ничего не смог. Вместо запланированных сорока минут мы провозились почти пять часов. Хорошо, что один из наших боевиков был очень похож на охранника Сфинкса и наловчился ежечасно докладывать по видеосвязи на центральный пульт, что «в Багдаде все спокойно».

Бандитов, находящихся в доме, ночью вообще никто не контролировал, и они никому не докладывали о наличии или отсутствии безобразий. Камеры наблюдения также ничего лишнего не показывали, так как транслировали вчерашний день. Точнее — вечер, с любовью записанный Шлямбуром.

Когда стало понятно, что открыть сейфы на месте невозможно, а резать — очень-очень долго, было решено их вывезти. Однако тут снова пригодился Шлямбур. Оказалось, швейцарские стальные монстры снабжены маячками, и увозить их в таком состоянии равносильно заблаговременной явке с повинной. Но Забабашкин сумел определить, на какой частоте работают маячки, и на этой же частоте сгенерировал более мощную помеху, тем самым заглушив сигнал.

Сейфы газосваркой отрезали от фиксирующих их металлических балок, замурованных в бетоне, и с помощью миникара, обнаруженного в гараже, погрузили в газель. После этого места в автомобиле значительно поубавилось, и кое-кому пришлось убираться своим ходом. В том числе и мне.

Натянув на глаза бейсболку, чтобы не засветиться на какой-нибудь камере наблюдения у соседских домов, я вышел за ворота и пошел на север вдоль Свинского забора. Когда повернул за угол, выйдя в тыл только что обчищенного с моей помощью домовладения, я нос к носу столкнулся с каким-то толстым типом в драном ватнике и вислоухой кроличьей шапке. Все бы ничего, мы бы с ним мирно разошлись да и потопали бы каждый в свою сторону. Если бы тип не был Свином собственной персоной…

ГЛАВА 59

Стечение обстоятельств

Самое опасное в войне — это недооценить противника и успокоиться на том, что мы сильнее.

Владимир Ильич Ульянов (Ленин)

Свина от Аркаши изолировали сразу же — ибо вид у наркомана был действительно устрашающий и сумасшедший. И никто из руководства ИВС не хотел нести ответственность за вдруг образовавшегося из теплого и румяного наркобарона холодного и бледного жмурика. Несмотря на увесистую просьбу прокурорских продержать его до утра с Аркашей, Свина отправили в следственный изолятор. Сначала почти час останавливали ему носовое кровотечение, а потом и отправили от греха подальше.

Кровопускание пошло наркобарону исключительно на пользу, и мозги его заработали с мощнейшей удесятеренной силой. Конечно же, в Аркашин бред насчет отсроченной смерти Свин так и не поверил, отнеся неунимавшееся кровотечение к досадному совпадению, помноженному на нервные события, повышенное давление и огромную дозу алкоголя. Но за собственную жизнь волноваться было самое время.

Он хорошо помнил взгляд Грума, и взгляд этот ему очень не понравился. Главное, совершенно непонятны были цели вора в законе. Он никогда не лез в дела с наркотиками, а Свин никогда не лез в его дела. Да в последние лет пять Свин вообще ничем, кроме наркотиков, не занимался!

Тем не менее, что бы ни пряталось за двумя черными дырами глаз Грума, эта сила вполне могла притянуть Бориса Михайловича и запросто поделить его на ноль. И никакая охрана от этого не спасет — его просто раздавят. И тогда уже будет совершенно не важно, из-за чего конкретно его раздавили.

В общем, инстинкт самосохранения подсказывал следующую последовательность действий: бежать отсюда, забирать деньги из сейфов и бежать из страны. А оттуда уже, если будет такое желание, разруливать ситуацию.

В следственном изоляторе служит человек, который вытащит отсюда Свина — даже без денег, ибо очень уж он ему обязан! Однажды Борис Михайлович пощадил его брата, проворовавшегося торговца одной из точек сбыта наркоты. Торговцу пришлось расплатиться за крысятничество, продав дом и остальное имущество, а его брату — продав душу и поклявшись оказать любую помощь, возможную и невозможную, если Свин попросит. Клятва эта была заверена видеопризнанием в ряде служебных, и не только, преступлений, которые могли стоить тюремщику 10–12 лет строгого режима.

Борис Михайлович и попросил. Правда, зная, каким хорошим стимулом являются деньги, он еще и заплатил. Не сам, конечно. И не через адвоката — Коготь так и не нашел ему нового защитника. Судя по всему, и не искал. Кто и какой информацией поделился с его главным охранником, заставив предать хозяина, Свин не знал, да это пока было не важно. Важно было то, что в собственный особняк его, скорее всего, не пустят. Или не выпустят.

Борис Михайлович указал должнику-тюремщику адрес тайника, в котором именно для такого непредвиденного случая лежали сто тысяч долларов, почти настоящие паспорта на другую фамилию — российский и заграничный, и заряженная беретта.

И его вытащили из следственного изолятора — правда, только на следующий вечер. Свина вывезли по фальшивым сопроводительным документам «на очную ставку» и отпустили. Конечно же, никто о теплой одежде не позаботился, а в тайнике ее не было. Свину, озябшему в спортивном костюме, пришлось нацепить старую солдатскую фуфайку в масляных пятнах и вислоухую ушанку загадочного происхождения, найденную под водительским сиденьем автозака.

До дома его не довезли — высадили неподалеку, как он и попросил. Потому как проникать в дом через главный вход Борис Михайлович не собирался. Отдали документы и оружие, холодно поблагодарили за деньги и укатили в холодный сумрак полночи.

С годами Свин научился вообще никому не доверять, поэтому никто и не знал, что заброшенный участок с невзрачным домиком напротив северной стены его особняка также принадлежит ему. Жил там старый глухой дед, которого Свин нанял сторожить свою недвижимость от блуждающих бомжей и наркоманов.

Никто также не знал о подземном ходе между двумя участками, ведущем от покосившейся летней кухни прямо в подвал шикарного особняка. Свин озаботился этим ходом еще во время постройки дома, свято веря, что пригодиться он ему может только в случае бегства из собственных хором. Жизнь распорядилась иначе, и Борис Михайлович был сейчас нацелен в обратном направлении.

План был таков: пока балбесы из его охраны будут дуться в карты, он через левую башню поднимется к себе в спальню, переоденется во что-нибудь приличное, возьмет сумку и телефон. Потом обчистит свои сейфы и тем же путем покинет дом.

Я бы удивился меньше, если бы увидел инопланетянина, а не Свина, своим прикидом сильно смахивающего на Доцента из «Джентльменов удачи». Чувства меня переполняли, но в слова воплотиться никак не могли. Я молча смотрел на своего недруга, пока мысли кубарем катались в моей голове и давили все стереотипные фразы, подобающие такому случаю.

Хотя даже невооруженным взглядом было видно, что случай совсем не стереотипный и фраза-клише сюда не подойдет. Я уже хотел было ляпнуть что-нибудь вроде: «А погоды нынче стоят премерзкие», — ну, чтобы что-нибудь сказать, а то молчание как-то сильно затянулось, но не успел.

— Ты опять? — Свин, похоже, особых трудностей со словарным запасом, в отличие от меня, не испытывал.

— Я не опять. Я — Толик, — ответил я. Фраза была короткой, но выход из словесного коллапса приятен.

Свин, видимо, хотел сначала меня о чем-то расспросить, но потом передумал, пожав плечами, и полез в карман. Достал оттуда пистолет, снял с предохранителя, навел на меня и совершенно без эмоций, как-то устало произнес:

— Да мне по херу, кто ты.

Я даже успел саркастически заметить:

— Или до задницы? — когда его правое веко дернулось в нервном тике, а палец нажал на спусковой крючок.

* * *

Насте позвонили поздно вечером в воскресенье, и в это время ей уже было совершенно ясно, что с казначейством она пролетела и нужно всерьез рассматривать оставшиеся варианты. Позвонили, извинились за причиненное волнение и поздравили — она принята на работу в Управление областного казначейства, где ее ждут уже завтра. Просили не забыть трудовую книжку, диплом и паспорт, а также, по возможности, соответствовать принятому в административных учреждениях дресс-коду.

Если бы они позвонили хотя бы в первой половине дня, Настя испытала бы огромную радость. Если бы позвонили до шести вечера — радость тоже была бы, но уже не такая внушительная.

А в десять вечера, растратившись за день на негативные эмоции, радоваться она не смогла, просто опустилась на пол и заплакала легкими слезами, несущими разрядку и смывающими все неприятности.

Положила в сумку банку паштета для котят, на него потратила последние деньги. Остальное было приготовлено…

* * *

Лицо Свина исказилось, и мне показалось, что это из-за того, что я умер. Но нет. Не умер. И выстрела никакого не было. Палец нажал на крючок и даже на пару миллиметров его передвинул, но для выстрела этого было недостаточно.

А потом со Свином что-то произошло — то ли инсульт, то ли еще какая напасть. Парализовало всю его правую половину, и он выронил беретту да и сам тут же упал. Я отфутболил оружие и наклонился к нему. Он был жив, но говорить не мог. Правая часть лица исказилась, мышцы больше не слушались своего хозяина. Покопавшись в его карманах, я выудил сотовый, позвонил в скорую и полицию — хватит уже, в конце концов, светить собственный номер на подобных вызовах!

Кинув мобильник ему на грудь, я подобрал пистолет и побрел прочь. О чем я тогда думал, не помню. Мне кажется, я просто пребывал в настоящем моменте, и это было главным. Шел и наслаждался жизнью, каждым вдохом холодного воздуха, каждым шагом по земле и каждым взглядом на блестящие звезды, которые были близки как никогда. Шел и думал, что всего этого могло и не быть, лежал бы тогда у стены Свинского особняка не его хозяин, а я. И меня не слушались бы все мышцы, а не только те, что справа…

Когда участок бывших садов, ныне заселенный коттеджами, закончился, мне повстречался подросток (и откуда он взялся в полночный час?), попросивший закурить.

Я рассеянно протянул пистолет и предложил:

— Чего тянуть-то, медленно себя гробить, давай уж сразу!

Парень понял, что пистолет настоящий, и исчез. Я дошел до пруда и выбросил ствол. Курить не хотелось совершенно…

ГЛАВА 60

Независимо от дорог, которые мы выбираем, наша суть приведет нас к одному концу.

О. Генри

Настя, несмотря на то, что тщательно подготовилась накануне, чуть не опоздала на службу в понедельник — подвел общественный транспорт, точнее, пробки в утренний час пик. В обеденный перерыв свободного времени тоже не оказалось, уже по рабочим обстоятельствам. Поэтому она с дарственной баночкой паштета появилась у заветных окон напротив своей новой работы лишь к вечеру.

Окна встретили ее мрачной темнотой — даже «поездные» занавески в них не белели, разведенные по краям оконного проема. Котенка нигде не было видно, и отчего-то у Насти защемило сердце — неужели что-то случилось с этой бабушкой, и ее увезла машина «скорой помощи»? А как же тогда ее любимый юный зверек?

Она, поборов стеснительность, уверенно нажала на звонок и, прочитав сделанную под ним надпись «Звоните громче», вдавила кнопку звонка глубже некуда. Однако дверь открывать никто не спешил. Тогда Настя довольно громко постучала в окно — но тоже безрезультатно. В незнакомой квартире было пусто, и пустота эта тоскливо аукнулась в ее душе.

Она направилась на остановку, с тихой грустью размышляя над властью Случая, который свел ее с забавным котенком и тут же разлучил, не предоставив второго свидания. Она шла и думала, что большинство знакомых людей в ее жизнь также привел Случай, и, наверное, этот самый Случай — совсем не случайность, а самая настоящая, пусть и очень сложная, закономерность.

Если так произошло — значит, должно было произойти. Возможно, Его Величество Случай еще сведет их вместе: вновь испеченную работницу казначейства и полосатого юмориста с янтарными глазами.

Постепенно плохой осадок от несостоявшейся встречи растворился, сменившись более актуальными и позитивными мыслями — о завтрашнем рабочем дне, об интересной работе и новом коллективе…

* * *

Прошел месяц с памятного «ограбленного воскресенья». Я обживал свою новую квартиру и очень сожалел, что не сохранился распечатанный лист с пари. Мозг отказывался вспоминать все художества, которые были мной туда вписаны в пятницу, тринадцатого ноября. А жаль! Очень бы хотелось еще раз пробежаться глазами по тем судьбоносным строкам!

Из очевидного всплывал лишь один пункт, который выполнен не был, но его я помнил наизусть и безо всякой шпаргалки: «Я счастливо живу со своей любимой половинкой, люблю ее и любим ею. Это продолжается всю нашу жизнь…» Единственное оптимистичное объяснение, которое приходило мне в голову — я сам и есть своя половинка, то есть вполне цельная единица, гармоничная и самодостаточная. Но, если честно, надежда повстречать Женщину Всей Моей Жизни меня не покидала ни на минуту.

Хотя нет, вру насчет единственного объяснения отсутствия такой Женщины. Было еще одно — курить-то я бросил на полтора года и свою часть пари до конца еще не выполнил. Так что все, возможно, вскорости исправится наилучшим образом.

Остальные пункты пари, насколько я помнил, выполнились. Я бы даже сказал — перевыполнились. Со здоровьем у меня все было в полном порядке, с настроением — тоже. Также хорошо дела обстояли с самоуважением. Был удовлетворен мой голод на чудеса. Я вообще ощущал себя другим человеком, ибо жить стало лучше, жить стало веселей.

Я больше не пытался «пережить» свою жизнь в бездумном стремлении к какой-то реальной, но далекой, а то и вовсе — мифической и недалекой — цели. Не пытался побыстрее проскочить «черную» жизненную полоску, хотя в моей жизни наконец-то наступила кипельно белая. Я наслаждался своим бытием как неразрывным процессом, а все цели были лишь приятной наградой за правильное времяпрепровождение.

Про деньги вообще молчу: второй визит к антиквару принес мне еще 140 тысяч евро, совершенно незначительно проредив мою сокровищницу, и в настоящий момент времени я тщательно выбирал себе новое авто. И собирался после Старого Нового года открывать свой бизнес. Правда, не до конца определился — какой именно.

Банда, с которой я имел честь поработать в особняке Свина, благополучно самораспустилась, поделив деньги. Из своей доли — а это была огромная сумма — я не взял ни копейки. Полагающуюся мне часть бывшие подельники перечислили на счет одного монастыря, двух строящихся церквей, нескольких детских домов и домов престарелых. А еще одну часть денег отправили аудиторской фирме, которая должна была проконтролировать целевое расходование средств по этим перечислениям.

Джин из милого круглого котенка превратился в угловатого долговязого подростка, впрочем, довольно симпатичного. Больше всего меня удивляло то, что он выполнял некоторые команды, словно собака: «ко мне», «сидеть», «лежать». И даже «голос». Эта команда выполнялась им особенно охотно. Он хитро зажмуривал янтарные глаза и, коротко мяукнув, тут же снова их открывал, довольный собой и произведенным эффектом. Казалось даже, что он при этом улыбается.

«Густав Беккер», отреставрированный и обновленный, стоял на почетном месте в гостиной, глядя своим сияющим циферблатом на парк. Он был похож на сухонького старичка, которому недавно успешно удалили доброкачественную, я бы сказал — ОЧЕНЬ доброкачественную опухоль. Иногда я разрешал ему вспомнить молодость, и тогда новая квартира наполнялась часовым боем из позапрошлого века, волнуя окрестных котов и удивляя всезнающего консьержа.

* * *

Борис Михайлович умер в тюрьме, аккурат накануне католического Рождества. Вроде бы от сердечного приступа, хотя тут с уверенностью никто ничего не скажет. Даже Слон, который и сообщил мне о полном окончании наших со Свином распрей — по причине безвременного ухода из жизни последнего.

Поговаривали о том, что он пошел на сделку со следствием и начал давать показания на всяких высокопоставленных фигурантов из «высшей цепочки» наркотрафика. Содержали его в отдельной камере со всеми удобствами, сдували с него пылинки и старательно пытались «завести» парализованную половину тела. Но, видать, не судьба. А уж кто именно был рукой этой судьбы — простой случай или специально обученный человек — мне и не важно.

Аркаша выжил, переломался всухую и выжил. Правда, цену за такой шоковый выход из зависимости он заплатил серьезней некуда — загремел в дурку. Где ходил с просветленным лицом и твердил, что свершил акт возмездия, в коем был карающей божьей дланью. Тут же, уставившись на ладони, отрицательно качал головой и исправлялся:

— Не, не дланью. Дланями… или дланьми? Короче, вот этими самыми руками…

Кабачок «У Рыцаря» выкупили какие-то развеселые столичные коммерсанты и за месяц сделали из культового заведения попсовое кафе с караоке — я сюда больше не хожу.

Жора и Аллочка были представлены родителям обеих сторон и получили их заслуженное одобрение. Может быть, одобрение это было несколько поспешным, но очень уж давно и тем, и другим предкам хотелось собственных внуков.

Жора с Аллочкой успешно съездили в Домбай, и тамошняя романтика им так понравилась, что на этот Новый год они едут в горы уже третий раз и, боюсь, на Старый Новый год поедут тоже. Похищенные вещи и почти все деньги им вернули, так как Аслана с компанией взяли в тот же вечер прямо в больнице — они даже не потрудились «сбросить» краденое.

Арнольдик перевоспитался. Об этом мне, искренне удивляясь, поведал Денис Калмыков, с которым мы случайно встретились в супермаркете. Даже я не ожидал такого мощного действия от собственного шипящего внушения. По словам Дениса, Арнольдик на несколько дней «замерз» и вел себя тише воды ниже травы. А потом потихоньку начал общаться — и люди его не узнали. Высокомерность куда-то испарилась, он стал отзывчивым и легко откликался на просьбу о помощи — подменить там кого или выйти в усиление. Мать свою, на которую он раньше в основном орал, теперь по телефону иначе как «мамочка» не называл.

Даже девушка у него появилась. Правда, смотрелся он со своей миниатюрной подругой, словно Кинг-Конг с человеческим детенышем, но это его ничуть не смущало. Он даже сам частенько отпускал шутки на эту тему.

Ирка уволилась из «Колосов и А» и куда-то делась. Не знаю, куда. Может, вернулась домой, в Краснодар. А может, ей предложили место в Москве.

Гаврилыч завязал бухать. Памятуя о нешуточном питейном стаже, на всякий случай закодировался, пока что об этом не жалеет. Вроде надобность в виагре уже пропала.

Мишка, как ни смешно это звучит, тоже из «Колосов и А» уволился. Сам шеф попытался оштрафовать его, как и меня, за пропущенный в программе «пробел». В результате Мишка психанул и ушел, забрав все свои наработки за последние полгода. Так что, думаю, фирма потеряла гораздо больше, нежели оштрафованный программист…

Гуру недавно позвонил и выдвинул очередную версию. Раз у меня синестезия не проходит — может, это не последствия «Шизы», а новая мутация такая? Есть же дети-индиго. А я, значит, являюсь одним из первых людей-бандюго — это он припомнил мне восстановленную по крупицам и пересказанную ему ночь пятницы тринадцатого, прошедшую в личине Крашанка.

Слон без анекдота — это как баня без голой… пятки. Кристина свозила его к родственникам в США. Оказывается, армянская диаспора в Лос-Анджелесе превышает 600 тысяч человек! Но речь не об этом. В силу каких-то непредвиденных обстоятельств Слону пришлось подменить в магазинчике «Овощи-фрукты» захворавшего троюродного дядю Карины. В общем-то, делов: бери деньги, вешай товар.

Слон, чтобы не запутаться, решил продублировать (на английском!) ценники, которые раньше вполне сносно были написаны по-армянски. Вооружившись словарем и собственными зачаточными знаниями ботаники, он старательно выводил название (например, яблоко, то есть «apple») и цену в долларах.

Все было бы замечательно, если бы не ассортимент продукции! Сортов было много — и яблок, и груш, и черешни, и винограда. И экономный на писанину Слон, конечно же, сократил себе работу, по русской привычке написав «в ассортименте». Точнее, «в асс.». Но написал по-английски («А чего, — искренне возмущался он потом. — По-английски ассортимент — «assortment», так что все правильно!»).

Таким образом, весь фруктовый развал красовался новыми ценниками типа «apple in ass.», «melon in ass.». Слон долго не мог понять, почему складываются пополам от хохота проходящие мимо люди, не торопятся у него что-нибудь покупать. Кто же мог подумать, что Слон не знает, что «ass» по-английски — «задница»…

* * *

Матильда Брутова, встреченная мной позавчера, выглядела очень мило. Не знаю, в чем секрет. То ли в том, что она занялась делом: начала рисовать для одной печатной фирмы поздравительные открытки с очень симпатичными зверюшками, настолько человечными, что сразу даже и не понятно было, заяц это или реальный мачо. Она показала несколько эскизов, и все они мне очень понравились.

— А вы знаете, это я тогда вашу открытку исправил…

— Да знаю, — она махнула рукой. — Это ты из-за Ирки своей, наверное. Вообще, это я извиняться должна. Знаешь, иногда люди, не очень сильно похожие внешне, абсолютно точно кого-то напоминают. Так вот она мне напомнила одну мою знакомую, которая была абсолютной стервой и… ну, слаба на передок была.

— Нет, похоже, не сильно ошиблись, — улыбнулся я и тут же постарался перевести разговор. — Свой лимит ошибок вы сможете набрать, признав ошибочным слух о том, будто Алина хочет возвести для себя нечто грандиознее пирамиды Хеопса!

— Ну-ну, — она хитро прищурилась. — Поживем — увидим!

* * *

Запоздавшая зима, растеряв свой снег по дороге, с охапкой лютых, коварных морозов явилась уже в самом конце декабря. На первых порах это было изумительно красиво — по-зимнему сиротливые, без листьев, ветви, залитые хрусталем.

Словно в сказке, сверкали они огнями, преломляя любой свет — искусственный или природный. Но, как и любая сказка, длилось это совсем недолго, и уж совсем не сказочным был финал этого сумасшедшего превращения — обледенение достигло своей наиболее критической точки, и деревья стали падать.

Сначала они издавали громкий треск при малейшем дуновении ветерка. Потом с мертвым и сухим хрустом валились тяжелые ветки — стволы уставших деревьев не могли больше их удерживать и бессильно роняли, блестя замерзшими слезами от корней до кроны. Затем стали падать пожилые и нездоровые, дряхлые деревья. Как погибшие в строю, они падали так же прямо, как и стояли. Практически не оставляя после себя никаких пеньков, уходили они из этого мира, уже без сознания круша стоявшие под ними автомобили и со свистом разрывая электрические провода.

Некоторые провода обходились без падающих деревьев, они и так стали вчетверо тяжелее — и рвались в истонченных местах и в местах креплений. Было странно смотреть, как из мертвого металла, растянутого в тонкую многокилометровую проволоку и укутанного в сухой пластик, синими агонизирующими молниями уходит единственный атрибут активности и жизни — электрический ток.

И вслед за его уходом умирали окна кварталов и районов.

После этого, чтобы соблюсти закон сохранения энергии ли, жизни ли, за потухшими сонными окнами загорались яркие свечи, прогоняя своим неровным желтым мерцанием мороки, оставленные телевидением и компьютерами.

Люди садились поближе друг к другу и, смирившись с неугомонной стихией и втайне немного благодарные ей, начинали увлеченно разговаривать — о себе, о жизни. О главном.

Сейчас можно было, превратившись в отсветах свечей в Героев и Красавиц, которыми никогда не были, предаться неспешной, и оттого содержательной любви. Или, капая на руки воском, листать желанную книгу. Или, смотря на горящий фитиль, признаться в чем-то неприятном, но важном для тебя и принять решение начать жизнь заново…

Сказка, начавшись с необычайно красивых «деревьев в хрустале», не закончилась — она ушла в души людей, каждый сам уже выбрал, как с ней можно поступить. Правы оказались лишь те, кто поселил ее у себя надолго…

ЭПИЛОГ

Судьба никогда не отворяет одной двери, не захлопнув прежде другой.

Виктор Гюго, «Человек, который смеется»

Эта история не была бы полной, если бы не заканчивалась началом другой истории.

Снег пошел накануне Нового года, вечером. Он падал величественными хлопьями, неспешно и грациозно. Загипнотизированный невиданным чудом, Джин вертел башкой на подоконнике и пытался ловить снежинки. Этим он и привлек мое внимание, довольно громко стукнув лапами по стеклу, но так и не добравшись до очередной белой гостьи с неба.

Я подошел забрать его от нервного зрелища и ублажить чем-нибудь вкусным — такое отвлечение всегда срабатывало. Но, взяв кота на руки, увидел веселую суету в парке: там красочно мерцали гирлянды, играла музыка, ходили переодетые в сказочных героев люди. И мне очень захотелось туда, к ним. К белоснежному покрывалу из свежайших хлопьев, к веселым лешим и кикиморам.

Снег продолжал падать, с щедростью одаривая все окружающие предметы и здания сказочной составляющей. Луны видно не было — наверное, из-за низкой плотной облачности, из которой снег и сыпался.

«Лягушатник», летний открытый бассейн, детский и неглубокий, из которого почему-то осенью не слили воду, теперь прочно замерзшую, окружили торговыми палатками, стилизованными под сказочные лесные завалы всякими корягами и пластиковой паутиной. В завалах этих сидели ряженые черти и чертовки и продавали всякую всячину, в основном съедобную. Молодых раскрасневшихся девчонок в темных пушистых шубках с острыми рожками и роскошными хвостами не портили даже не очень симпатичные накладные пятачки.

По аллеям парка бродили колдуны и прочая нечисть. Они хихикали и приставали к довольным прохожим, за спины которых испуганно жалась молодая поросль, которую злодеи и выпрашивали у родителей по сходной цене. Но сильно не перебарщивали — никто из малышей не плакал, зато все они клятвенно обещали родителям впредь слушаться, лишь бы их не отдали бабе Яге или деду Ёжке. После чего дружно топали к центру парка, где была сооружена сцена и вовсю гремело представление.

Я тоже подошел к сцене и, не сдерживая светлой праздничной улыбки, рвущейся из души на волю, рассеянно смотрел на разворачивающееся действо. Похоже, там все уже двигалось к концу, ибо добро вовсю побеждало невзрачное зло, ничуть не стесняясь быть не очень гуманным. Зло оказалось с юмором и шутило до последнего.

Впереди меня, время от времени заливаясь смехом, стояли две девушки с мальчишкой лет семи-восьми. Взгляд мой упал на девушку слева, блондинку с каре, которое прикрывал белый берет, изрядно припорошенный снегом.

Она немного напомнила мне ту Настю, с которой не познакомился и чей портрет в деревянной рамке висел в новой квартире аккурат над «Густавом Беккером». Правда, та Настя была чуть повыше, и волосы у нее были гораздо длиннее.

Настроение затуманилось легким сожалением о своей теперешней холостяцкой жизни, где-то на задворках памяти мелькнула Ирка, но тут же исчезла, а грустное послевкусие осталось, постепенно тая в лучах неистребимого предчувствия любви. Я снова взглянул на сцену поверх берета и подумал:

«Хорошо бы вот прямо сейчас влюбиться в эту девушку, да чтобы она оказалась именно той — настоящей, моей половинкой».

Девушка неожиданно развернулась ко мне и, хлопая заснеженными ресницами, удивленно спросила:

— Простите, что вы сказали? Влюбиться в меня? Я — та самая… половинка?..

Последнее слово она не произнесла, а лишь обозначила, уже изрядно побледнев и начав заваливаться вперед. Мне только и осталось, что подхватить ее на руки, не соображая толком, что происходит.

Очень трудно было понять, что же больше меня поразило — тот факт, что девушка, похоже, услышала мои мысли, причем, скорее всего, благодаря все той же синестезии (то есть прав был все-таки Гуру насчет людей-бандюго, или как там нас теперь называть!). Или то, что девушка со всей своей голубоглазой бесконечностью оказалась Настей!

Подстриженная, с другим макияжем и без каблуков, но это была именно та девушка, которую я впервые в своей жизни увидел в пятницу, тринадцатого ноября, в кафе «У рыцаря»!

Дальше все происходило, как в тумане. Я нес Настю на руках, рядом со мной порхала ее взволнованная подружка с мальчиком, а я их успокаивал, что это простой обморок, и сейчас все пройдет…

Мы шли по тропинке, изрядно присыпанной снегом, по направлению к моему дому. Лешие и кикиморы, черти, колдуны шарахались от нас в стороны, а в парке, вытесняя меня в свою сказочную реальность и растворяя реальность существующую, звучала волшебная песня «Старого Примуса»:

«Нынче в небе не видно луны,

Бродят в темном лесу колдуны.

Говорят, что у озера тут

Даже черти в корягах живут.

Я тебя в новогоднем лесу

На руках по снегам понесу.

Никому никогда не отдам,

Ни чертям, ни лесным колдунам.

Зачаруют нас ночь и зима,

Будешь ты колдовать мне сама.

Ты мне юность вернешь и весну,

Под твое колдовство я засну…

Я тебя в новогоднем лесу

На руках по снегам понесу.

Никому никогда не отдам,

Ни чертям, ни лесным колдунам…»

Мы спокойно шли, песня звучала, а я абсолютно точно знал, что именно так, как в песне, все и будет. Иначе быть не может. Когда Настя открыла глаза, понял, и она это знает. Абсолютно точно…

ИЗДАТЕЛЬСТВО «БУКМАСТЕР» ПРЕДСТАВЛЯЕТ НОВИНКИ КНИГ

Александр Вин

Игры для взрослых мальчиков

Современный остросюжетный роман

Возить иностранцев в Россию и развлекать их нашей военной экзотикой оказалось весьма интересным и прибыльным бизнесом. В тот день, когда для участия в военной игре в Россию прибывает очередная туристическая группа, Глеб Никитин становится невольным свидетелем убийства старого боцмана.

Какие тайны скрывают окрестные леса, знакомые Глебу с детства? Нечто, спрятанное во время войны отступающими гитлеровцами где-то рядом, продолжает убивать, превращая друзей во врагов…

Андрей Лабин

Черные сны

Современный остросюжетный роман

Из-за нерасторопности сотрудника МЧС Егора Нагибина на пожаре гибнет пожилая женщина. Молодой человек впадает в депрессию, работа под угрозой — психолог говорит о профнепригодности. Чтобы спасти карьеру, Егор соглашается на курс лечения и реабилитацию — по настоянию психотерапевта он направляется в качестве волонтера в местный дом-интернат для престарелых и умственно неполноценных.

Вскоре он замечает, что убожество содержания, безразличие и хамство персонала и отсутствие бюджетных средств — не самое страшное в этом заведении.

Анатолий Горбов

Плохие привычки

Каждый знает, что ни одно хорошее дело не должно оставаться безнаказанным. Однако в полной мере осознать это можно, лишь заключив с судьбой НАСТОЯЩЕЕ ПАРИ.

…В жизни обычного парня Анатолия, работающего в обычной компании, все было благополучно и даже скучновато до того момента, пока он не решил бросить курить. Этот простой шаг привел к целой цепи совершенно непредсказуемых, но удивительным образом логично связанных и порой опасных событий. Получив неожиданную поддержку, герой раскрывает сеть подпольных наркоторговцев, находит свою любовь и достигает существенных успехов в профессии.

Вывод: если загадывать правильные желания, они сбываются. Для этого нужно лишь исправить все то, что мешало их осуществлению раньше. И тогда даже к самому прагматичному компьютерщику придет его персональный Ангел.

16+

ISBN 978-985-549-774-6

По вопросам реализации обращаться в «ИНТЕРПРЕССЕРВИС».

Тел. в Минске: (10375-17)-387-05-51, 387-05-55.

Тел. в Москве: (495)-233-91-88.

E-mail: interpress@open.by

http://www.interpres.ru

интернет-магазин OZ.by

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Скачок — квартирная кража без предварительной подготовки.

2

Дуги — очень плохо.

3

Впичужить — обмануть, заставить поверить во что-то неверное.

4

Срисовать — опознать кого-то (узнать).

5

Будяк — плохо, голимо, отстойно.

6

Валить — убивать, резать; уходить.

7

Шеро — голова.

8

Туфта — в т. ч. мошенничество, подделка, ложь.

9

Филки — деньги.

10

Захамничать — не отдать взятые в долг деньги или вещи; не отдать проигранное.

11

Маза — заступничество, поддержка, круговая порука; хорошая мысль, замысел, намерение, план, идея.

12

Завязать — покончить с преступным прошлым; покончить с дурной привычкой.

13

Чифирь — крепчайший чай.

14

Ядово — очень круто, великолепно.

15

Кинжал, обвитый змеей — символ агрессии и тайной угрозы, владелец перстня отбывал наказание за умышленное убийство.

16

Антик — антикварное изделие.

17

Покоцанный — дефективный, поломанный, побитый, некачественный.

18

Децал, децил — мало, немного.

19

Бурагозить — вести себя как попало, нарываться на неприятности. Обозначает безудержную эмоциональную активность, обычно с неприятными последствиями.

20

Кому выгодно? (лат.)

21

Под синергизмом в медицине понимается комбинированное действие лекарственных веществ на организм, при котором суммированный эффект превышает действие, оказываемое каждым компонентом в отдельности.

22

Сесть на измену (присесть на измену) — испугаться, встревожиться.

23

Tumbler [‘tʌmblə] (англ.) — бокал без ножки.

24

Вещи, к которым притронулся опущенный, называются зашкваренными, загашенными или законтаченными, то есть оскверненными, прикосновение к таким вещам может повлечь за собой попадание того, кто к ним прикоснулся, в касту опущенных.

25

Мир желает обманываться, пусть же обманывается (лат.).

Content

Анатолий Горбов
Плохие привычки

ГЛАВА 1 Полдень пятницы тринадцатого

ГЛАВА 2, в которой все уже, собственно, началось, только никто об этом не догадывается…

ГЛАВА 3, в которой герой дважды успевает покраснеть

ГЛАВА 4, в которой незваным гостем приходит похмелье, пугая и удивляя

ГЛАВА 5 Кто, где, когда?

ГЛАВА 6, в которой герой признается, что он — гипотоник и рисовать не умеет

ГЛАВА 7 «Зачем, аптекари, вы нас не любите…»

ГЛАВА 8, в которой «666» наносит материальный ущерб, но добро не дремлет

ГЛАВА 9, в которой ангел-хранитель читает мне нотации, а плюшевым барашкам живется хорошо

ГЛАВА 10 Про истинные двигатели торговли

ГЛАВА 11 О юных котах и молодых холодильниках

ГЛАВА 12 Про пьяного СЛОНА

ГЛАВА 13, в которой главный герой неожиданно узнает, почем нынче ШИЗА́

ГЛАВА 14 Самоучитель телефонных переговоров с незнакомыми людьми

ГЛАВА 15 Про невкусную глиняную кружку

ГЛАВА 16, в которой герой встречает героиню, а она — кота Баскервилей…

ГЛАВА 17 Про достойную награду и то, что не всякое утро вечера мудренее

ГЛАВА 18, в которой герой случайно избегает увольнения

ГЛАВА 19, в которой герой старательно пялится на заборы, а они посылают его куда надо

ГЛАВА 20, в которой за простую оплошность взимается максимальная плата

ГЛАВА 21, в которой кое-что проясняется, но героем опять недовольны аптекарши

ГЛАВА 22 Про Свина

ГЛАВА 23, в которой случается то, что должно было случиться

ГЛАВА 24 Про Аркашу и Бело-Серую засаду

ГЛАВА 25, в которой наконец-то находятся приемлемые объяснения

ГЛАВА 26, которая героя не коснется

ГЛАВА 27 Про кисло-сочный помпадур

ГЛАВА 28 Про эксперименты над людьми

ГЛАВА 29, в которой наш герой становится свингером

ГЛАВА 30, в которой все тайное начинает становиться явным

ГЛАВА 31 Про истерический поход к Дону

ГЛАВА 32 Про киллера дядю Вову

ГЛАВА 33 Про чифирь на брудершафт с киллером

ГЛАВА 34 Перелом

ГЛАВА 35 Как кота вы назовете, так и требуйте с него

ГЛАВА 36 Ах, увольте!

ГЛАВА 37 Клин клином вышибают

ГЛАВА 38 Окончание выпивки, продолжение ужасов

ГЛАВА 39 Урок латышского

ГЛАВА 40 Большой Кепке — широкие горизонты

ГЛАВА 41 Аншлаг на подоконнике

ГЛАВА 42 Плата за шантаж

ГЛАВА 43 Каждому наркобарону — по грипперу!

ГЛАВА 44 Тучи сгущаются снова

ГЛАВА 45 Воспитание чувств

ГЛАВА 46 Непонятные результаты

ГЛАВА 47 Настя и ненастья

ГЛАВА 48 Западня

ГЛАВА 49 Кто предупрежден, тот вооружен

ГЛАВА 50 Подбор пословиц

ГЛАВА 51 Сны из прошлого

ГЛАВА 52 В конце концов

ГЛАВА 53 Находка

ГЛАВА 54 Опрометчивый шаг

ГЛАВА 55 Привычка — вторая натура

ГЛАВА 56 Дим-мак

ГЛАВА 57 Теория и практика

ГЛАВА 58 Ограбление по-русски

ГЛАВА 59 Стечение обстоятельств

ГЛАВА 60

ЭПИЛОГ

Примечания