Жорж Перек - Кунсткамера История одной картины

GEORGES PEREC

UN CABINET D’AMATEUR

HISTOIRE D’UN TABLEAU

ЖОРЖ ПЕРЕК

КУНСТКАМЕРА

ИСТОРИЯ ОДНОЙ КАРТИНЫ

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО В. М КИСЛОВА

II А Л и I К1 А

Посвящается

Антуанетте и Мишелю Бине

ЖОРЖ ПЕРЕК

КУНСТКАМЕРА

Там я увидел бесценные полотна, многими из которых мне уже доводилось восхищаться при осмотре выставок и частных европейских коллекций. Здесь были представлены старые мастера различных школ: “Мадонна” Рафаэля, “Пресвятая Дева” Леонардо да Винчи, “Нимфа” Корреджо, “Женщина” Тициана, “Поклонение волхвов” Веронезе, “Успение” Мурильо, портрет кисти Гольбейна, “Монах” Веласкеса, “Мученик” Рибейры, “Ярмарка” Рубенса, два фламандских пейзажа Тенирса, три жанровые сценки работы Герарда Доу, Метсю и Поля Поттера, пара полотен Жерико и Прюдо-на, несколько морских видов Бекюйзена и Верне. Среди произведений современной живописи можно было увидеть картины кисти Делакруа, Энгра, Декампа, Труайона, Мессонье, Добиньи и т. д.

Жюль Верн, 20 000 лье под водой

“Кунсткамера” американского художника немецкого происхождения Генриха Кюрца была впервые показана публике в 1913 году в Питсбурге, штат Пенсильвания, в рамках целой серии культурных мероприятий, организованных немецкой общиной города в ознаменование двадцатипятилетия царствования императора Вильгельма И. В течение нескольких месяцев под тройным патронажем ежедневной газеты “Дас Фатерланд”, Американише Кунст Гезель-шафт и германо-американской торговой палаты беспрерывно чередовались балеты, концерты, показы мод, гастрономические и коммерческие недели, промышленные ярмарки, спортивные состязания, художественные выставки, театральные пьесы, оперы, оперетты, зрелища, конференции, большие балы и банкеты; вниманию германофилов, съехавшихся по случаю со всех концов американского континента, предлагались новейшие спектакли, один грандиознее

другого, в том числе три несомненных “гвоздя” программы: полная версия “Второго Фауста” на открытой сцене (к несчастью, представление на восьмом часу прервал начавшийся дождь), гастролирующая по всему миру оратория Манфреда Б. Готтлиба “Америка”, для исполнения которой потребовалось двести двадцать пять музыкантов, одиннадцать солистов и восемьсот хористов, и премьера ошеломительной оперетты “Дас Гелинген”, специально привезенной в Питсбург из Мюнхена вместе с ее знаменитыми создателями Тео Шуппеном и Мари-цей Шелленбубе.

На фоне всех этих колоссальных событий с их оглушительной рекламой, заполнявшей целые полосы журналов, выставка живописи, устроенная с апреля по октябрь в салонах гостиницы “Бавария”, чуть было не прошла незамеченной. Питсбургские газеты писали не столько о картинах, сколько о знатных лицах, присутствовавших на вернисаже: сенатор Линдеманн, судья Тавьелло, стальной магнат Келлог О’Брайен, миллионер Барри О. Фаггер, владелец и директор универмагов “Фаггер”, и немецкая делегация из сорока трех человек, возглавляемая доктором Ульрихом Шульце, первым заместителем секретаря Имперской Канцелярии и Чрезвычайным Послом Его Величества. Что касается искусствоведов из американских немецкоязычных газет, то они, как правило, ограничивались тем,

что перечисляли имена нескольких художников и названия некоторых работ, иногда сопровождая их краткими комментариями, уместными по любому поводу: В разделе натюрмортов стоит отметить восхитительный “Чайник на столе” Гартена, который с поразительным мастерством передает все оттенки синего, весьма изящную “Вазу для фруктов” раскованной кисти ушедшего от нас Зигмунда Бекера, и “Станок” Джеймса Цапфена, чей несколько грубоватый реализм словно смягчается скрытой нежностью, и т. д.

В этом малоблагоприятном контексте к произведению Кюрца отнеслись не намного лучше, чем к работам прочих художников, хотя сегодня, по прошествии времени, можно утверждать, что оно получило скорее хвалебные оценки: Антон Цвейг из “Чикаго Тагблат” описал его как “странную вещь в духе Эдгара По, о которой будет пролито еще немало чернил”; в краткой рецензии, отправленной в “Нью-Йорк Цайтунг”, Вальтер Баннертрегер сетовал на то, что “смог лишь упомянуть [этот] утонченно символистский портрет, в котором исключительное метафизическое вдохновение бросает открытый вызов многим чересчур общепринятым идеям относительно категории Прекрасного в искусстве”; Кристиан фон Мушельзон из милуокской “Мор-генштерн” увидел в нем “глухую экзальтацию новых ницшеанских принципов, охватывающих совокупность зримого и незримого”; что касает-

ся Тадеуша Доппельглейснера, одного из устроителей экспозиции, то его статья в “Фатерланд” хотя и оказалась более пространной (возможно, потому, что владелец картины, Герман Раффке, владелец пивоварен Раффке, щедро профинансировал выставку и предоставил много произведений из своей личной коллекции), была сознательно ограничена общими местами и анекдотами:

Наш выдающийся соотечественник Герман Раффке из Любека знаменит не только превосходным качеством пива, которое он успешно производит в нашем городе вот уже пятьдесят лет; он еще и просвещенный, активный любитель искусства, известный в галереях и мастерских по обе стороны океана. Благодаря частым поездкам в Европу Герман Раффке сумел с присущим ему несколько эклектичным, но безошибочным вкусом собрать коллекцию творений старых и новых мастеров, которая могла бы украсить многие музеи Старого Света и на сегодняшний день не имеет себе равных — не в обиду будь сказано господам Меллонам, Крессам, Дювинам и прочим Джонсонам — в нашей молодой стране. Но помимо этого, Герман Раффке всегда принимал близко к сердцу развитие американской живописи, и многие из признанных сегодня художников — Томас Харрисон, Китценджеммер, Викофф, Бетковски и сколько еще других — в начале своей карьеры получили поддержку этого доброжелательного и скромного мецената. Но самым убедительным доказательством его тройственной привязанности к живописи, к нашему городу и к Германии стала именно эта выставка, поскольку Герман Раффке заказал молодому художнику Генриху Кюрцу, родившемуся — отметим не без гордости — здесь, в Питсбурге, в семье выходцев из Вюртемберга, свой портрет, изображающий его самого — коллекционера, сидящего в своем кабинете перед своими любимыми работами. Разумеется, многие из них были созданы в нашей прекрасной стране, и т. п.

Спустя всего лишь несколько дней после открытия, несмотря на довольно пессимистичные предсказания организаторов, выставка стала пользоваться все возрастающим успехом, очевидной причиной которого была картина Генриха Кюрца. Вне всякого сомнения, триумфальное признание пришло к этому произведению — а через него и ко всей выставке — благодаря непонятно чьей изустной рекламе, последствия которой всегда трудно предвидеть с точностью; отчасти объяснение подобному ажиотажу можно найти в длинной анонимной пояснительной заметке, опубликованной в каталоге:

“На полотне изображено просторное прямоугольное помещение без дверей и окон, три стены которого полностью завешаны картинами.

На переднем плане, слева, рядом с покрытым кружевной скатертью столиком, на котором стоят бокал и графин резного хрусталя, в темнозеленом кожаном кресле в три четверти спиной к зрителю сидит человек. Это пожилой мужчина с пышной седой шевелюрой, тонким носом и очками в стальной оправе. Мы не столько видим, сколько угадываем черты его лица, скулу в красных прожилках, густые усы, скрывающие верхнюю губу, сухой, властный подбородок. Он облачен в серый халат с воротником-шалью, украшенным тонкой красной каймой. У его ног, частично скрытая подлокотником кресла и столиком, лежит и, вероятно, дремлет большая рыжая собака с короткой шерстью.

На этом полотне изображено более ста картин, воспроизведенных с такой точностью и тщательностью, что все их можно подробно описать. Одно лишь перечисление названий и авторов было бы не просто утомительно, но вышло бы за рамки данного пояснения. Достаточно сказать, что здесь великолепно представлены все жанры и школы европейского искусства и молодой американской живописи, религиозные сюжеты и жанровые сцены, портреты и натюрморты, пейзажи, марины и т. д.; впрочем, не будем лишать зрителя удовольствия и предоставим ему возможность самому открыть для себя, узнать и установить авторство картин Лонги и Делакруа, Делла Нотте и Верне, Гольбейна и Маттеи, а также других шедевров, достойных крупнейших европейских музеев, которые любитель Раффке, следуя мудрым советам выдающихся экспертов, сумел обнаружить во время своих путешествий.

Однако, не углубляясь в детали, мы хотели бы обратить внимание посетителя на три произведения, которые, как нам кажется, отражают и радость, испытываемую Раффке от правильно сделанного выбора, и тот талант, с которым Генрих Кюрц сумел нам их показать.

Первое, на стене слева, над головой коллекционера, — “Визитация”, которая, как представляется, могла быть написана Парисом Бордоне, Лоренцо Лотто или Себастьяно дель Пьомбо: посреди маленькой площади, ограниченной высокими колоннами с растянутыми между ними богато вышитыми тканями, облаченная в темнозеленое платье, покрытое длинной красной накидкой, Пресвятая Дева преклоняет колени перед идущей ей навстречу престарелой святой Елизаветой, которую поддерживают под руки две служанки. На переднем плане, справа, — три старика в черном; двое стоят, почти лицом к лицу, один из них держит наполовину развернутый пергаментный свиток с начертанным тонкой синей линией планом укрепленного города, на который сухим перстом указывает другой; третий старик сидит на зеленой подушке, покрывающей деревянный позолоченный табурет с перекрещенными ножками, он сидит почти спиной к своим спутникам и, похоже, смотрит в глубину сцены, на просторную эспланаду, где Марию ожидает ее кортеж: закрытый двумя кожаными шторами паланкин, установленный на двух белых лошадях, которых за поводья держат два пажа в красно-серых ливреях, и всадник в доспехах с украшенным длинной золотой лентой копьем. На горизонте открывается пейзаж с холмами и рощами, за которыми вдали виднеются туманные башни какого-то города.

Вторая картина висит на стене справа. Это маленький натюрморт Шардена под названием “Приготовление обеда”. На каменном столе среди разных хозяйственных и кухонных принадлежностей (ступка, поварешка, шумовка) мы видим окорок, завернутый в белую тряпку, миску, наполненную молоком, плошку с персиками и большой кусок лосося, выложенный на перевернутую тарелку. Выше, на стене, на тонкой веревке, продетой сквозь правую лапу, висит битая утка. Не так часто, кажется нам, свежесть, простота и естественность Шардена воплощаются с таким ликованием, и можно долго размышлять о том, что вызывает большее восхищение: гениальность французского мастера или та безупречность, с которой Кюрц сумел ее “передать”.

Говоря об этом уникальном собрании произведений искусства, нельзя не сказать хотя бы несколько слов о картине, которую художник поместил не на стене, а на мольберте, стоящем в правом углу кабинета. Речь идет о “Портрете Бронко МакГинниса”, человека, который себя объявил “самой татуированной в мире личностью” и выставил в качестве экспоната на Международной выставке в Чикаго (после его смерти в 1902 году стало известно, что на самом деле это был бретонец по имени Лё Марек, а подлинной была лишь татуировка, сделанная у него на груди). Портрет принадлежит кисти одного из наших соотечественников, Адольфа Клейдрёста, чья карьера, начатая в Кёльне, получила блестящее продолжение в Кливленде. В этой связи портрет фигурирует в нашей экспозиции (см. N5 95) вместе с другими произведениями германо-американской школы, входящими в коллекцию Германа Раффке и предоставленными коллекционером на время выставки. Несомненно, у многих посетителей возникнет желание сравнить оригинальные произведения с их уменьшенными вариантами, которые так тщательно выполнил Кюрц. И здесь их будет ожидать чудесный сюрприз: в свою работу художник вставил уменьшенную копию этой же самой работы, причем таким образом, что сидящий в кабинете коллекционер видит перед собою на дальней стене картину, которая изображает его самого, рассматривающего свою коллекцию, и все картины воспроизводятся снова, и так — несколько раз; при этом точность изображения сохраняется и на первом, и на втором, и на третьем уровне, — до тех пор, пока рассматриваемые произведения не превращаются в крохотные точки. “Кунсткамера” — не только анекдотическое изображение приватного музея; благодаря игре в последовательные отражения, благодаря чуть ли не волшебному очарованию уменьшающихся повторений это произведение погружает нас в совершенно призрачный мир, где сила обольщения увеличивается до бесконечности, а предельная точность живописной техники, никак не являясь самоцелью, внезапно подводит нас к головокружительной Одухотворенности Вечного Возрождения”.

Начиная со второй недели после открытия выставки в зал, где выставлялась картина Генриха Кюрца, стремилось попасть уже столько народу, что организаторы были вынуждены впускать не больше двадцати пяти посетителей зараз и выдворять их через каждые четверть часа. Ради дополнительного эффекта оформление экспозиции с максимальной достоверностью воссоздавало кабинет Германа Раффке. “Кунсткамера” занимала всю дальнюю стену, а “Портрет Брон-ко МакГинниса” стоял на мольберте в правом углу; остальные произведения, выставленные в этом зале, также были из коллекции Раффке, и их расположение соответствовало расположению их изображений на картине Кюрца.

Казалось, посетители только и делали, что без устали сравнивали оригиналы с постепенно уменьшающимися версиями Генриха Кюрца. Довольно скоро начались увлекательные расчеты: формат холста был чуть меньше трех метров на два с небольшим, первая “картина в картине” имела около метра в длину и сантиметров семьдесят в высоту, третья — всего лишь одиннадцать и восемь сантиметров, пятая не превышала размеров почтовой марки, а шестая едва достигала пяти и трех миллиметров. На следующий день после того, как один тип, забравшись на плечи двух приятелей и рассмотрев в ювелирную лупу последнее изображение, заявил, что и на нем четко просматриваются сидящий человек, мольберт с портретом татуированного мужчины, а за ними — еще одна картина с еще одним сидящим человеком, а за ним — еще одна, последняя, оказавшаяся тончайшей черточкой длиной в полмиллиметра, посетители стали прибывать со всевозможными линзами и лупами, положив начало моды, которая за несколько месяцев обогатила всех городских торговцев оптическими приборами.

Любимым развлечением этих маниакальных созерцателей, — которые возвращались по нескольку раз в день, чтобы методично изучать каждый квадратный сантиметр холста, и демонстрировали при этом чудеса находчивости (или акробатической ловкости), пытаясь как следует рассмотреть верхнюю часть работы, — стало выискивание отличий между разными версиями каждого из представленных произведений, по крайней мере на первых трех уровнях повторения, поскольку далее многие детали переставали четко прочитываться. Можно было бы подумать, что художник каждый раз стремился создать как можно более точную копию и отмеченные изменения объяснялись исключительно пределом его собственных технических возможностей. Но довольно быстро обнаружилось, что он, напротив, наказал себе никогда с точностью не копировать свои модели и словно испытывал лукавое удовольствие от того, что каждый раз вносил в них крохотное отличие: от одной копии к другой персонажи и детали исчезали, подвергались перестановке или заменялись другими: чайник с картины Гартена превращался в синий эмалированный кофейник; чемпион по боксу, настроенный по-боевому в первой копии, получал страшный апперкот во второй и лежал на ковре в третьей; изначально пустынную пьяцет-ту (“Праздник во дворце Кварли” кисти Лонги) заполняли карнавальные маски; из марокканского пейзажа по очереди исчезали женщина под вуалью, ослик и верблюд; “Эскимосы, спускающиеся по реке Гамильтон” Шёнбрауна последовательно уступали место “Ловцам жемчуга” Дитриха Германшталя и “Портрету невесты” Р. Мутта; пастух, погоняющий свое стадо (“Урок живописи”, голландская школа), мог насчитать десяток баранов в первой копии, два десятка — во второй и оказаться вообще без стада в третьей; лютнист становился флейтистом (“Сцена в кабаре”, фламандская школа); трое мужчин на узкой проселочной дороге избавлялись от полноты, граничащей с ожирением, и приобретали почти пугающую стройность и т. п.

Эти непредсказуемые и непредусмотренные изменения, затрагивающие, как правило, мельчайшие детали — слегка подпорченное перо на шляпе, две жемчужные нити вместо трех, цвет ленты, форма миски, эфес шпаги, модель люстры, — возбуждали неимоверное любопытство у публики, которая с неизменной тщетностью пыталась составить их точную опись и понять их назначение. Несмотря на очень строгие правила, установленные организаторами с целью хоть как-то ограничить время осмотра, все больше посетителей, снабженных различными пропусками и специальными приглашениями, обманывало бдительность контролеров; сбившись в плотную толпу и уткнувшись носом в картину, они простаивали часами, делали лихорадочные заметки и производили в какой уже раз одни и те же несовершенные расчеты. Чем ближе подступала дата завершения выставки, тем было труднее сдвинуть их с места, вскоре начали возникать перепалки и ссоры, и вот вечером 24 октября, меньше чем за неделю до закрытия, произошло то, что неминуемо должно было произойти: один взбешенный посетитель, прождавший в очереди весь день, но так и не попавший на выставку, ворвался в зал и облил экспонат

чернилами, после чего сумел вовремя скрыться, избежав расправы.

На следующее утро стены зала были пусты. Табличка, висевшая на месте картины, объявляла, что по спешной просьбе господина Германа Раффке “Кунсткамера” и все остальные произведения из его коллекции с выставки сняты.

Спустя несколько недель после этого инцидента, который пресса единодушно окрестила “гротескным”, несмотря на то что он значительно омрачил последние дни выставки (в знак солидарности с “оскорбленными коллекционером и художником” большая часть участников сняла свои работы, а церемонию вручения премий пришлось отменить), в посредственно камерном искусствоведческом журнале “Баллетин оф де Охайо Скул оф Артс” появилось большое исследование, анализирующее картину Кюрца. Автор, некий Лестер К. Новак, озаглавил свою статью “Art and Reflection”. “Всякое произведение является зеркалом другого произведения”, — заявлял он во вводной части: если не все, то многие картины обретают свой истинный смысл лишь благодаря предшествующим творениям, которые в них либо (полностью или частично) декларативно воспроизведены, либо — более завуалированно — инкриптированы. С этой точки зрения следует обратить особое внимание на живописные работы, которые обычно называли “кунсткамерами” (Kunstkammer) и традиция которых, зародившаяся в Антверпене в конце XVI века, непрерывно сохранялась во всех европейских школах вплоть до середины XIX века. Конкурируя с самой идеей музея и, разумеется, с понятием картины как коммерческой ценности, изначальный принцип “кунсткамеры” кладет в основу живописного акта “рефлексивную динамику”, которая черпает силы в творчестве другого художника.

В подтверждение этой теории, довольно тяжеловесно изложенной на шести страницах вступления, автор описывает несколько наиболее известных “кунсткамер”: картину “Христос у Марты и Марии” Абеля Триммера, где видна “Вавилонская башня” Питера Брейгеля Старшего; живописную серию Яна Брейгеля Бархатного, называемую “Пять чувств”, где можно обнаружить работы Рубенса, Ван Ноорта, Снейдер-са, Сегерса и самого Брейгеля Бархатного; бесчисленные “кабинеты”, писанные представителями семейства Франкен, в коих запечатлелись особенности антверпенской школы, церковные интерьеры Питера Нефса, горные пейзажи Иоса де Момпера, пожары Мостарта, морские виды Адама Вилларта, букеты Брейгеля Бархатного, трактирные сцены Браувера, натюрморты Сней-дерса, охотничьи трофеи Яна Фейта и т. д.; “Посещение эрцгерцогом Альбертом и эрцгерцогиней Изабеллой кунсткамеры Корнелиса ван дер Геста” Вильгельма ван Хахта, где среди прочих персонажей присутствуют король Польши Ла-дислав Сигизмунд, бургомистр Николас Рококс, Рубенс, Ван Дейк, Петер Стевенс, Ян Вилденс, Франс Синдерс и сам Вильгельм ван Хахт — молодой человек с меланхоличным лицом, поднимающийся по ступенькам в галерею, — который воспроизвел около сорока картин мецената, и в частности, так и не найденную на сегодняшний день “Женщину за утренним туалетом” Яна ван Эйка; серию “Галереи эрцгерцога Леопольда-Вильгельма” работы Давида Тенирса Младшего, большая часть которой сегодня находится в Вене; “Галереи живописи” Джан-Паоло Паннини; “Лавка Жерсена”, где Ватто, понимая, что эта картина окажется его “художественным завещанием”, решил воспроизвести свои самые любимые произведения; “Коллекционер Ян Гильдеместер в своей картинной галерее” кисти Адриена де Лели и т. д.

Далее Лестер Новак подробно анализирует картину Генриха Кюрца и рассказывает, как молодой художник в ответ на необычную просьбу Германа Раффке разработал произведение, которое уже само по себе стало настоящей “историей живописи”, “от Пизанелло до Тернера, от Кранаха до Коро, от Рубенса до Сезанна; как он противопоставил этой непрерывности европейской традиции свой собственный путь, изобразив на холсте разные произведения американской (и германо-американской) школы, из которой сам непосредственно вышел; и, наконец, самое важное, как он дважды подчеркнул эстетическое значение рефлексивного подхода к своему статусу художника: с одной стороны, изобразив в центре холста заказанную ему картину (так, словно Герман Раффке, разглядывая свою коллекцию, видел картину, в которой он разглядывает свою коллекцию, или даже так, словно он, Генрих Кюрц, работая над картиной, изображающей целую коллекцию, видел в ней картину, которую сам создает — одновременно итоговую и изначальную, картину в картине и картину картины), “работу бесконечного зеркального отражения, где, совсем как в хранящихся в перпиньянском музее ‘Менинах’ и ‘Автопортрете’ Риго, рассматривающий и рассматриваемый то и дело сталкиваются лицом к лицу и меняются местами”; с другой стороны, включив в эти отражения второй, третьей, п-й степени две другие свои картины, а именно, юношескую работу, которую Раффке купил у него за несколько лет до этого, и вторую — задуманную уже давно, но пока лишь намеченную, — чье “вымышленное воспроизведение” “в уменьшенном варианте” оказывалось как бы “предвосхищением ее будущего завершения”.

То почти нездоровое очарование, предметом которого оказалось произведение, было вызвано не столько технической виртуозностью художника, сколько искусным построением пространственной и особенно временной перспективы. Ибо, заключал Лестер Новак, не следует обольщаться: это произведение — образ смерти искусства, спекулятивная рефлексия о мире, которому суждено бесконечно повторять свои собственные модели. И, возможно, отличающие каждую копию крохотные вариации, которые так завораживали зрителей, являются предельным отражением глубокой горечи автора: как если бы, рисуя историю своих собственных произведений через историю произведений других художников, он мог, хотя бы на миг, сделать вид, что нарушает “установленный порядок” искусства и прорывается через перечисление к изобретательности, через цитирование — к страстности, через воссоздание — к свободе. И, возможно, самое мучительное и самое комичное в этом произведении — как раз портрет чудовищно татуированного мужчины, это расписное тело, которое как будто стоит на страже перед каждым повторением картины: человек, ставший в глазах коллекционера живописью, некий ностальгический и смехотворный, ироничный и разочарованный символ “творца”, лишенного права живописать и обреченного отныне смотреть и предлагать взору лишь одно достижение: совершенно записанную поверхность.

В четверг утром 2 апреля 1914 года Германа Раффке обнаружили мертвым. Через восемь дней его похоронили согласно протоколу, который он сам очень подробно описал в своем завещании и который в каком-то — довольно мрачном — смысле оказался созвучен отдельным соображениям, высказанным Лестером Новаком. Тело, обработанное лучшим таксидермистом того времени, специально вызванным из Мексики, было облачено в серый халат с красной каймой, в котором коллекционер фигурировал на картине Кюрца, и помещено в то же самое кресло, сидя в котором он позировал. Затем кресло с телом перенесли в подвал, который с точностью, только в значительно уменьшенном виде воспроизводил ту комнату, где Раффке хранил свои самые любимые картины. Большой холст Генриха Кюрца занял всю дальнюю стену. Покойного усадили напротив картины в той же самой позе, в которой он был изображен. Справа от картины, на месте, соответствующем “Портрету Бронко МакГинниса”, установили мольберт с портретом самого Германа Раффке, сделанным сорок лет тому назад, во время его пребывания в Египте; на портрете в рост пивовар стоял на фоне оазиса в белоснежном фланелевом костюме, серых холщовых гетрах, облегающих икры, и колониальном шлеме. После этого подвал запечатали.

Первый аукцион Раффке был устроен спустя несколько месяцев после смерти коллекционера в питсбургской галерее “Зюдельверк”. На открытие собралась огромная толпа; любителям не терпелось увидеть своими собственными глазами произведения, которые — за исключением нескольких германо-американских работ, также показанных на выставке, — были им известны лишь по крохотным копиям в “Кунсткамере” Генриха Кюрца. Но их ожидало горькое разочарование: из картин, воспроизведенных Кюр-цем, в каталоге аукциона не было заявлено ни одной. Большинство работ представляло американскую школу, и хотя все они отличались хорошим уровнем по сравнению с тем, что обычно предлагается на рынке, это не очень воодушевило покупателей, уже привыкших к живописи подобного рода и чувствовавших себя явно обделенными, поскольку на этот раз их лишили возможности побороться за шедевры старых мастеров. Из двухсот шестнадцати номеров, занесенных в каталог, лишь восемь перевалили тысячедолларовую отметку. Пять из них были работами американских художников:

№ 35: Дэйзи Берроуз, “Унтер-офицеры во время Гражданской войны”; относительно высокая цена ($ 1250), заплаченная за эту картину, выполненную в довольно пресной натуралистичной манере, несомненно, объясняется тем, что художница — одна из немногих женщин, замахнувшихся на карьеру в историческом жанре, — оставила после себя очень мало работ.

Она родилась в 1840 году, с 1856 по 1861 была ученицей Генри Стрингбина; в 1865 оказалась в Ричмонде, осажденном войсками генерала Гранта. Погибла под обвалившейся трубой во время урагана в ночь с 19 на 20 марта.

№ 62: Рассел Джонсон, “Нефтяные скважины близ Форелз Филдз”; работа в общем-то конъюнктурная, но темой своей неизменно привлекающая многочисленных покупателей. Приобретена за $ 1175 для вице-президента “Амо-ко Мотор Ойл Компани”.

№ 72: Томас Корбетт, “Туземцы Соломоновых островов”. Томас Корбетт, принимавший участие в этнографической миссии братьев Ску-орелл, привез с Соломоновых островов полсотни карандашных набросков и акварелей и позднее использовал их в работе над серией из двенадцати больших картин, которые подарил Фонду Флоры Фиркоффер, щедро профинансировавшему экспедицию; во время пожара 1896 года, опустошившего фонд, одиннадцать работ были полностью уничтожены; двенадцатая, серьезно пострадавшая, попала в .коллекцию Раффке при обстоятельствах, которые так никогда и не были точно выяснены; эти подробности, вне сомнения, позволяют понять, почему произведение, выполненное в неловкой и чопорной манере, нашло покупателя по совершенно неоправданной цене в $ 7200.

№ 73: Берни Бикфорд, “Чарльз М. Мэрфи, побивающий рекорд на дистанции в одну милю 30 июня 1899 года”. Родом из Буффало, где его отец работал гравером, Берни Бикфорд проявил себя очень рано; ему было всего шестнадцать лет, когда он написал эту картину. Во время торгов он находился в Европе и работал в боннской мастерской. Годы спустя, возвращаясь в Соединенные Штаты, на борту пакетбота он встретился с известным гангстером Анджело Меризи, который взял его под свое покровительство; так художник в скором времени стал официальным портретистом нью-йоркской мафии. Сегодня его работы встречаются редко, две из них можно увидеть в бруклинском Полис Академи Музеум: это портрет Банни Сальватори и портрет Сильвано Фьо-рентини, одного из лейтенантов Аль Капоне.

№ 76: Уолкер Гринтэйл, “Скво”. В коллекции Раффке из двух-трех десятков картин на индейские сюжеты лишь эта работа действительно представляла какую-то художественную ценность. При стартовой цене 300 долларов, она очень быстро достигла $ 1200, подтвердив растущую репутацию художника. Картина изображала молодую индейскую вдову, сидящую у столба войны, на котором висят трофеи ее супруга, и представляла некоторые параллели с известным холстом Джозефа Райта из Дерби на тот же сюжет.

Три остальные работы были единственными картинами европейского происхождения; они-то и стали предметом наиболее оживленных торгов.

Первая — стоящая в каталоге под № 8 — являла собою скорее курьезный экспонат, нежели произведение искусства. Эта серия пейзажей в рулоне, разворачиваемом при помощи рукоятки, была, вероятно, изготовлена в качестве декорации для какого-то кукольного театра. Прямоугольная деревянная рама размером приблизительно шестьдесят на сорок сантиметров имела с каждой стороны по цилиндру, на которые накручивался расписанный холст.

Сначала зритель попадал на берег канала, обсаженный тополями, шел вдоль шлюза, груженных гравием барж и вереницы рыбаков, затем углублялся в темный лес, посреди которого обнаруживалась бревенчатая избушка, затем выходил на дорогу, которая постепенно превращалась в улицу большого города с многоэтажными домами и магазинами фаянсовой посуды и кафельной плитки; затем дома попадались все реже, небо светлело, и улица становилась, уже в некоей тропической стране, узкой дорожкой, по которой какой-то араб в большой соломенной шляпе трясся на своем муле мимо близлежащих оазиса и крепости, где на плацу отряд спаги отрабатывал стойку “на караул”; затем было море, быстро проплывая которое, зритель прибывал в крупный порт, шел по укутанным в туман набережным и под конец попадал в маленькое грустное и холодное кафе.

В этот момент тонкая белая полоса прерывала последовательность декораций — несомненно, для того, чтобы отметить переход к следующему акту. Новая серия начиналась в столярной мастерской с развешанными по стенам пилами и напильниками; затем зритель попадал в роскошно обставленную каюту великолепной прогулочной яхты, потом на мостик, откуда открывалась чудесная панорама: поразительно ясная летняя ночь со сверкающими звездами и мерцающим на горизонте ярко освещенным городом; затем город стирался вдали, ночь бледнела, и зритель оказывался в засушливой местности, которая вскоре уступала место печальному кладбищу.

Вновь пейзаж прерывался, появлялась последняя серия декораций: почти лишенная мебели комната, затем гостиная с круглым столом и резным буфетом, терраса кофейни в какой-то мусульманской стране и официанты в фесках и коротких красных жилетах, расшитых золотом, затем интерьер парижского кафе и, под конец, большой парк в нижней части Елисейских полей, а в нем английские сиделки и эльзасские няни, элегантные дамы в колясках, маленький кукольный театр и карусель с оранжево-синим тентом, лошадьми со стилизованной гривой и

двумя люльками, украшенными большим оранжевым солнцем.

В аннотации каталога уточнялось, что эту миниатюрную панораму нашел во Франции, в Париже (антикварная лавка в районе Бельвиль), сам Герман Раффке. Коллекционера больше всего очаровал загадочный характер декораций; по его просьбе были предприняты длительные поиски мелодрамы, для которой они некогда создавались. Согласно наиболее вероятной гипотезе, речь могла идти о серии декораций для одной из тех длинных “оживших шарад”, что пользовались бешеным успехом в парижских салонах в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов. Но никто так и не сумел предоставить более точную информацию.

При объявлении цены, установленной наследниками Раффке — 2500 долларов, — зал вздрогнул: несмотря на техничный рисунок и утонченную цветовую гамму, работа была не подписана, относилась скорее к разряду игрушек или, по крайней мере, безделушек, чем к миру искусства, и не имела практически никакой коммерческой ценности. Но, вероятно, странное и почти тревожное очарование, которое исходило от произведения и когда-то привлекло Германа Раффке, в конце концов подействовало и на покупателей, ибо цена, сначала опустившись до $ 400, стала затем резко расти, пока не достигла $ 6000.

Вторым европейским произведением была картина Хогарта под названием “The Upside-down Manor” (“Замок наизнанку”, кат. № 83). В ней художник возвращался к теме, уже неоднократно обыгранной в серии так называемых “дидактических” гравюр, где он пытался показать, что достаточно лишь слегка исказить перспективу, чтобы получить совершенно нелепый оптический эффект: так, например, конюх кормит лошадь, которая находится на значительном удалении от него, или персонаж с балкона второго этажа пожимает руку другому персонажу, который стоит на земле и т. п. На этот раз подобные явления происходили в большой зале явно готического замка: один лакей зажигал свечу, находившуюся почти в другом конце помещения, другой наполнял бокал, который держал в руке дворянин, сидевший выше него, женщина с верхней ступеньки лестницы подавала для поцелуя руку мужчине, стоявшему на нижней ступеньке.

Вне всякого сомнения, здесь престиж автора и курьезность сюжета имели большее значение, чем сама живопись: неумело прописанная, неуверенная, вялая по колориту и вдобавок ко всему сохранившаяся в плачевном состоянии. В целом картина напоминала скорее причудливую вывеску трактирщика, нежели творение мастера. Но это не помешало ей легко проскочить планку в $ 10 000.

В третьей картине (№ 93) не было ничего европейского, кроме авторства. “Пейзаж в Теннесси” написал молодой французский художник Огюст Эрвье во время своего пребывания в Соединенных Штатах с 1827 по 1831 год. Он родился в 1794 году в Париже, но воспитывался в Англии, где работал под руководством сэра Томаса Лоуренса. Огюст Эрвье сопровождал мать известного романиста миссис Франсес Троллоп в ее поездке по Америке, куда она отправилась сколачивать состояние. Какое-то время Эрвье был преподавателем рисования в некоей утопической колонии, которую миссис Райт, подруга миссис Троллоп, основала в Нашобе, близ Мемфиса, и именно этим периодом датировалось полотно из коллекции Раффке. После этого Эрвье обосновался в Цинциннати, а позднее вернулся во Францию, где — судя по всему — навсегда оставил живопись. На момент первого аукциона Раффке все известное наследие Огюста Эрвье ограничивалось тремя десятками литографий (которыми был иллюстрирован памфлет Франсес Троллоп “Domestic Manners of the Americans”), одиннадцатью акварелями, тремя альбомами набросков и четырьмя живописными работами. Их яростно оспаривали пять-шесть фанатичных коллекционеров, и этот милый, но несколько слащавый пейзаж, который, по оценкам экспертов, не стоил более пяти-шести сотен долларов, достиг рекордной цены в $ 7500 по-еле ожесточенной борьбы между Стивеном Си-риэлом, агентом кинозвезды Анастасии Сван-сон, пребывавшей тогда на пике славы, и промышленником С. Б. МакФарлэйном, президентом и генеральным директором железнодорожной компании “Альтиплэно”.

Не совсем понятно, каковы были в точности намерения наследников Раффке по окончании первого аукциона. В бристоле, распространенном по завершении последнего дня торгов, объявлялось, что второй аукцион, посвященный преимущественно старым произведениям европейского происхождения, пройдет после того, как будут решены все многочисленные и сложные вопросы, связанные с составлением каталога, первая редакция которого поручалась гг. Вильяму Флейшу, профессору истории искусств из нью-йоркского Карсон Колледж, и Грегори Фей-ерабендсу, куратору-эксперту “Парке энд Беннет” и советнику по закупкам филадельфийского Музея изящных искусств.

Однако прошло несколько лег, разразилась первая мировая война, и, вероятно, наследники Раффке сочли не очень уместным привлекать к себе внимание в период, когда американское общественное мнение склонялось к антигерманским настроениям, особенно в тех городах, где немецкие общины были значительны и хорошо организованы. Так, в 1916 году после взрыва склада боеприпасов в Блэк Том Айлан-де, приписанного немецким шпионам, в Кливленде, Милоуки, Чикаго и Питсбурге прошли уличные демонстрации, а в последнем из этих городов было разбито несколько витрин в пивных Раффке; когда Соединенные Штаты вступили в войну, тысяча восемьсот граждан немецкого происхождения, подозреваемых в прогерманской деятельности, были заключены в тюрьму Эллис Айланд; среди них оказался и заместитель главного редактора питсбургской “Фатер-ланд”. Все, что было способно прямо или косвенно напомнить о пышных германофильских празднествах 1913 года, могло вызвать лишь враждебность у населения и даже у местных властей.

Второй аукцион Раффке был организован уже в 1924 году. За это время наследники Раффке, еще до принятия поправки Фольштеда, предусмотрительно перевели свои пивоваренные предприятия в Канаду. За это же время появились две работы, которые давали большой объем новой информации о коллекции пивного магната, а некоторые сведения даже означали — по крайней мере, в мире искусства и торговли произведениями искусства — самый настоящий переворот.

Первой книгой, которую в 1921 году опубликовало нью-йоркское издательство “Моффат энд

Ярд”, была автобиография Германа Раффке, составленная двумя из его сыновей на основе заметок и дневников, найденных после смерти коллекционера. Вначале, зачастую помпезным и пространным стилем, пивовар излагал скудные воспоминания, оставшиеся у него о родном Тра-венмунде, крохотном городке близ Любека, где его отец занимался продажей лошадей. Далее он рассказывал, как в двенадцать лет его отдали в ученики к гамбургскому бондарю, чья мастерская располагалась напротив порта, и как он часами мечтал, рассматривая приплывающие со всех концов света большие парусники, груженные ценными породами дерева, шелками, заморскими пряностями. В шестнадцать лет он завербовался плотником на датский китобой “Фи-локтет”, который потерпел крушение в открытом море около Исландии; юноша, подобранный рыбаками с Новой Земли, добрался до Портленда, штат Мэн, и устроился работать на Великих Озерах. С этого момента его жизнь стала жизнью хрестоматийного зе1£-тас1е тап: сначала официант на колесном пароходе, затем буфетчик у Ниагарского водопада, затем концессионер по торговле вразнос на собачьих бегах в Каламазу, затем эксклюзивный дистрибутор пива, лимонада и алкогольных напитков в семнадцати крупнейших столовых Чикаго, и, наконец, — совместно с тремя компаньонами, от которых он очень быстро избавился, — основатель пивоварни, ставшей самой крупной в городе, а позднее и во всем штате.

К 1875 году сорокапятилетний пивовар скопил около десяти миллионов долларов; два его сына были уже достаточно взрослыми, чтобы его заменить; постепенно передавая им управление делами, он решил полностью посвятить себя собиранию картин.

Интерес к живописи пришел к нему, когда он еще работал на Ниагарском водопаде. На чердаке своей забегаловки он обустроил жилую комнату и сдавал ее по четверть доллара в день художникам, приезжавшим рисовать каскады. Один из них, прожив почти месяц, оставил ему в счет оплаты картину под названием “Любители виски”; она изображала задымленный бар в маленьком рыболовном порту; через грязные желтые оконные стекла виднелся туманный пейзаж, несколько лодок и вереница рыбаков в зюйдвестках, которые вытаскивали сети на песчаный берег; в баре трое крепко сбитых мужчин сидели за грубым деревянным столом перед темной пузатой бутылкой и тремя массивными стеклянными стаканами.

Раффке повесил эту картину за своей стойкой. Он охотно признавал, что она нарисована не очень хорошо, что персонажи, сидящие на своих табуретках, получились не совсем сидящими, что их руки слишком коротки, а всему вместе недостает красочности. Но всякий раз, глядя на свою картину, он ощущал удовлетворение и говорил себе, что в один прекрасный день, когда он станет богатым, у него будет еще много других картин.

Четыре картины он купил три года спустя по случаю своей женитьбы и переезда в Каламазу. Две первые — изображавшие соответственно “Двух спящих кошечек” и “Группу женщин-квакерш в порту Нэнтакет”, — выбрала на благотворительной распродаже его жена. Третья называлась “Охота на тигра” и изображала схватку слона с огромным хищником, которого он сжал своим хоботом. Во время боя установленный на спине слона паланкин накренился и вывалил на землю тощего погонщика в одной набедренной повязке, безбородого европейца с пышными рыжими бакенбардами, вооруженного длинным карабином, и магараджу в богато расшитых и украшенных драгоценными камнями одеждах; по обе стороны от слона лежали повергнутые в ужас туземцы.

Четвертая картина называлась “Официанты”. Она изображала трех официантов в униформе, вытянувшихся в ряд перед стойкой с блестящей медной посудой и держащих в руках по серебряному блюду соответственно с омаром, почти совершенно прозрачным фланом и какой-то помпезной конструкцией, украшенной павлиньими перьями. Над стойкой, за рядами бутылок, висели высокие зеркала, в которых отражался зал ресторана с позолотой, стуком, лепниной, большими люстрами, фигурными столами для подносов и блестящими клиентами во фраках, платьях с кринолином и мундирах, усыпанных наградами.

Эта картина нравилась Раффке больше всего, поскольку напоминала ему одну из его первых профессий и очень удачно сочеталась с “Любителями виски”; он повесил их рядом в крохотной столовой двухкомнатной квартиры, куда переехал с женой незадолго до этого.

В последующие годы Герман Раффке почти не находил возможности заниматься своей коллекцией. К 1875 году он собрал всего-навсего двадцать три картины. Но отныне у него было достаточно и времени, и денег, чтобы удовлетворить эту столь долго сдерживаемую страсть.

Остальные шестьдесят страниц книги содержали наиболее интересные сведения, относящиеся к самой коллекции. Они были оформлены как сжатый, но подробный отчет об одиннадцати поездках в Европу, которые Герман Раффке совершил с 1875 по 1909 год. Читателя довольно быстро утомляли все эти пометки, изложенные без какой-либо претензии на стиль и отводящие целые страницы описанию распорядка дня пивного дельца: посещения мастерских и галерей, консультации экспертов, визиты к комиссионерам, обеды с художниками и торговцами, встречи с коллекционерами, реставраторами, оформителями, транспортировщиками, банкирами и т. д. Сыновья посчитали уместным опубликовать эти странички еженедельников и записных книжек целиком — вплоть до расписаний поездов, ежедневных расходов и пометок, относящихся, например, к приобретению лезвий для бритья или заказу дюжины батистовых рубашек у Дусе, — ограничившись только сопутствующими комментариями, основанными либо на письмах, в которых отец сообщал о своих переездах, приобретениях и — всегда очень кратко — впечатлениях, либо на результатах бесед, которые имели место после его возвращений. В приложении были опубликованы также различные документы, как, например, каталоги публичных аукционов, в которых коллекционер отмечал интересовавшие его номера.

Герман Раффке прекрасно понимал, что почти ничего не смыслит в живописи, будь она старой или новой. Личные пристрастия могли сподобить его на покупку исключительно больших полотен на исторические сюжеты и жанровых сцен анекдотического или нравоучительного содержания, но он не доверял своим личным пристрастиям — по крайней мере, в том, что касалось коллекции, которой предстояло привести в бешенство всяких Томпкинсов и Диллма-нов, — и решил довериться советам профессионалов. Из почти двухсот пятидесяти картин, привезенных из Европы, лишь двадцать — он называл их своими “1леЬН1^88ипс1е” — были куплены им самим и соответствовали его тайным предпочтениям*. Все остальные были приобретены при посредничестве советников. “Нести ответственность за мою коллекцию и гарантировать ее качество будут самые влиятельные

* Семь из них были ему настолько дороги, что он попросил Кюрца включить их в “Кунсткамеру”: это “Убийство Кончини” Жюльена Блеви — грандиозно сверстанная композиция, испорченная чрезмерным использованием битума; “Лагерь Золотого Покрова” Гийома Роррета, который относил себя к “пострафаэлитам”; “Смерть служанки” Генри Сильверспуна, известного прежде всего благодаря росписи курительной комнаты в Кристалл Паласе; “Пашни в Норвегии” датчанина Долкнифа Шламперера (он был сыном моряка, погибшего при кораблекрушении “Фи-локтета”, в память об отце Раффке определил ему пожизненную ренту); “Ланселот” Камиля Велен-Равеля — большая холодная композиция, в которой этот ученик Кутюра и друг Пюви де Шаванна изобразил Рыцаря Телеги, проникающего ночью в замок великана Мелеаганта, где была заточена Геньевра; “Принц в маске” тирольского художника Хорвендиля Лаутенмахе-ра, посредственного ученика Карла Геберлина из штутгартской Академии искусств; и “Первое восхождение на гору Сервино” швейцарца Густава Фейершталя, который с мелодраматическим натурализмом трактовал ужасное падение Хэдоу, Хадсона, лорда Дугласа и Мишеля Кроза и чудесное спасение Эдварда Уимпера и двух братьев Таугвальдер.

критики, самые ответственные эксперты, самые щепетильные искусствоведы, благодаря им она станет одной из самых прекрасных коллекций в Соединенных Штатах Америки”, — писал он жене в 1875 году, на обратном пути из своей первой поездки, пересекая Атлантический океан на корабле “S. S. Kaiser Wilhelm der Grosse”. И, похоже, он слепо следовал их советам. Так, на аукционе Вьянелло, проходившем 17 сентября 1895 года в Палаццо Сарезини, в борьбе со своей конкуренткой (“толстая французская корова, эскортируемая молодым хлыщом”, — отметил он на полях каталога) Раффке дошел в своем предложении за “Святого Иоанна Крестителя” Гроци-ано до двухсот тысяч франков^1 только потому, что сопровождавший его эксперт и главный хранитель кёльнского Вальраф-Рихарц музея профессор Альденховен сказал ему, что ни у одного американского коллекционера нет картин этого художника. Да и остановился он на этой сумме и уступил картину только потому, что Альденховен стал умолять его об этом.

Число советников, консультировавших Германа Раффке, доходило до тридцати. Самыми известными среди них были, несомненно, Готлиб Герингсдорф, который в то время работал над своей монументальной “Историей искусства в

Италии” и трижды сопровождал пивного магната в Турин и Милан, хранитель флорентийского музея Эмилио Заннони, берлинский торговец Бушинг и американский критик Томас Гринбек, чья монография о Карраччи впервые указала на определяющую роль Людовико. Остальные, как, например, Максфилд Парриш, Франц Ин-гехальт или Альберт Арнкль, были в то время молодыми профессорами, которые лишь спустя многие годы доказали свою компетентность; были также и те, которых принято называть просвещенными любителями, и если впоследствии они оказывались знамениты, то обязаны этим были вовсе не искусствоведению: среди них, например, Альфред Блуменштих, ездивший вместе с Раффке в Баварию задолго до того, как стал банкиром; Лоуренс Инглсби, первый секретарь посольства Соединенных Штатов в Берне; Теодор Фонтен, который тогда еще не был известным в восьмидесятые годы романистом; молодой архитектор Джошуа Юитт, который познакомился с Раффке в Венеции, когда еще работал над реставрацией Санта-Мария дель Звеви, и который рассказывает в своих мемуарах, что проект гостиничной сети, обогативший его спустя годы, он задумал во время совершенного в компании с пивным магнатом круиза по Средиземному морю.

В основном эти советники были немцами или американцами, что, возможно, объяснялось ксенофобией или шовинизмом, но вероятнее всего — языковой проблемой: среди них фигурировали англичане (в частности, Джон Спаркс, составивший великолепный каталог коллекции живописи Далвичского колледжа), три швейцарца (хранитель бальского музея Рейнхардт Буркхардт, которого не следует путать с его дальним родственником Якобом, искусствоведом и другом Ницше, берлинский художник Ленгакер и цюрихский торговец Антон Пфанн), но всего лишь два итальянца (Заннони и директор журнала “Ве£апа” Франко Вельони), один голландец (директор гравюрного кабинета в Рейксмузеуме Эрнст Мос) и один француз (преподаватель из университета в Эксе Анри Пон-тье, ставший позднее невероятно популярным “казарменным” комиком по прозвищу Ля Флан-эль: именно от него — хотя сегодня эта версия вызывает бурные споры — пошла манера заканчивать исполнение песен припевкой “тагада-цум-цум”).

Во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что, как правило, Герман Раффке был доволен советами, которым следовал. Сожалеть о сделанном выборе ему приходилось лишь в исключительных случаях. В письме своему старшему сыну Майклу, датированном 4 сентября 1900 года и отправленном из Парижа — куда он приехал для осмотра Всемирной выставки по приглашению главного куратора павильона Соединенных Штатов Джереми Вудворда, — пивовар пишет, что зря позволил себя уговорить и купил за двадцать пять тысяч франков две современные работы (“Улица в Авейроне” Боннара и “Продавщица сигарет” Ренуара), которые Бушинг пытался во что бы то ни стало ему навязать; не то что бы они были уродливы, добавляет он, но я не в восторге от подобной живописи и к тому же уверен, что мог их заполучить, заплатив в три раза меньше, даже если учесть, что парижские цены в тот год были явно завышены. В другом письме, отправленном из Мюнхена в мае 1904 года, он сообщает своему племяннику Гумберту, которому доверил присматривать за своей питсбургской коллекцией, что выставил на продажу три картины Менцеля (“Вокзал в Сент-Венделе”, “Навесной переход под Кис-сингеном”, “Мастерская художника”), купленные неделей раньше по совету Блуменштиха. Но это единичные примеры возникавших разногласий. Чаще всего Раффке покупал с такой доверчивостью, что советникам приходилось, напротив, его сдерживать, а не поощрять. Например, в 1888 году перед открытием большого аукциона Барраттини в Риме Заннони пишет ему длинное письмо (целиком воспроизведенное в книге), чтобы предостеречь от чрезмерного и преждевременного энтузиазма:

.. .Я имел возможность подробно изучить произведения с предстоящего аукциона, которые повсюду превозносят как нечто сенсационное, и могу Вам сказать, что это никак не рассеяло те естественные сомнения, что вызвало у меня знакомство с каталогом. “Портрет кардинала Барберини” Доннайоло сохранился в весьма посредственном состоянии, к тому же этот художник совершенно не заслуживает тех похвал, которыми стало принято его осыпать в последние двадцать лет; две работы Беллагамбы меня также разочаровали; разумеется, его “Поклонение волхвов” обладает немалыми достоинствами, хотя расположение персонажей просто повторяет композицию Перуджино, а светотень совершенно невыразительна; однако же я считаю, что его “Обращение святого Павла” не заслуживает репутации, которую ему сделал Канно-чиали; эту работу так часто подправляли после пожара в Сен-Поль-ор-ле-Мюр, что от Беллагамбы в ней осталось одно лишь имя. Более того, я глубоко убежден, что она принадлежит не Кристофано, а его сыну Доменико. Что касается “Геркулеса у ног Омфалы”, которого нам пытаются выдать за картину Гвидо, то это работа его учеников, за которую лично я не дал бы более шестисот франков, но Вы сами убедитесь — она уйдет за тридцать тысяч. Держитесь в стороне от этих спекуляций и не прельщайтесь престижными подписями, за которыми скрываются второстепенные, на мой взгляд, работы. С другой стороны, настоятельно Вам рекомендую обратить пристальное внимание на три картины, ценность которых представляется мне несомненной. Пусть они подписаны относительно малоизвестными именами, у этих художников уже начинает складываться прочная репутация, и, поверьте мне, они будут котироваться все выше и выше.

Первая стоит под номером 37: “Спящие музыканты” Арриго Маттеи, одного из лучших учеников Креспи, он владеет светотенью ничуть не хуже своего учителя (однако, не доверяйте “Игрокам в кости” [№ 37 бис], которые — я имею все основания так полагать — были ему приписаны ошибочно; с некоторых пор это стало классическим приемом на публичных аукционах: под предлогом того, что две работы имеют одинаковый формат и одинаковые рамы, наследники пытаются доказать, что они составляют пару; их наверняка попробуют продать вместе, но у Вас нет никаких оснований попадаться на эту уловку).

Вторая картина, которую мне бы хотелось Вам порекомендовать, идет под номером 52 — “Разграбление Трои” Отто Редера, писанное маслом на грунтованной бумаге. Изначально это был проект декорации к Прологу “Энея” Раке в Лиссабонском оперном театре. Вы, наверное, знаете, что сразу же после того, как Редера назначили штатным художником-декоратором, он погиб во время сильного землетрясения 1755 года. Произведение было с необычайной тщательностью отреставрировано его учеником Мораэс-Сальгадо; я знаю, что у Вас уже имеется большое количество “пожаров”, в частности работа ван ден Экхаута, но убежден, что это произведение Вас полностью удовлетворит.

Третья картина (№ 78) должна быть Вам особенно близка, поскольку имеет отношение к двум Вашим соотечественникам: “Портрет Вильгельма фон Гумбольдта”, написанный Питером фон Корнелиусом в 1806 году; в то время Гумбольдт был представителем Пруссии в Риме, где Корнелиус работал над оформлением дворца Барраттини. Я не слишком высоко ценю неоклассицизм Корнелиуса, который мне кажется несколько нарочитым, но вынужден признать, что этот портрет — восхитителен. Отмечу также, что это единственный известный нам портрет работы этого мастера. Наверняка Вашим конкурентом окажется Штрудельхофф, который — как я узнал вчера на приеме в Шванцлебене — получил задание вернуть эту картину в посольство. Но он вряд ли предложит больше полутора-двух тысяч долларов. Это произведение должно занять свое место в Вашей коллекции: оно будет превосходно сочетаться с работой Бассано, которую я посоветовал Вам купить пять лет назад, и с маленькой “Принцессой”, которую Вам продал этот простофиля Вельони; и т. д.

Раффке в точности следовал указаниям Зан-нони. Он потребовал, чтобы две работы Маттеи были выставлены на аукцион по отдельности, и добился своего; он предоставил остальным покупателям возможность неистовствовать по поводу картин Гвидо, Доннайоло и Беллагамбы, цена каждой из которых дошла до двухсот тысяч франков, а сам получил три свои произведения менее чем за сто тысяч. Сегодня они фигурируют в “Кунсткамере” Генриха Кюрца среди сотни самых прекрасных произведений коллекции, полная опись которой приводится на последних страницах книги, причем в каждом случае отмечаются дата и обстоятельства приобретения, а кое-где даже и цена. Мы ограничимся тем, что процитируем описание тех произведений, которые идут вначале и о которых Раффке пишет следующее: “Эти пятнадцать картин являются пятнадцатью жемчужинами коллекции, и я, немец по рождению, американец по велению сердца и коллекционер по призванию, больше всего горжусь тем, что сумел собрать их вместе”.

Голландская школа: “Портрет девушки” (или “Девушка с портуланом”), называемый также “Портретом Кюипера”, поскольку он долгое время находился в коллекции бельгийского искусствоведа Эмиля Кюипера. Обычно приписывается Карелу Фабрициусу из Дельфта. Приобретено в марте 1896 года в Берлине у торговца Адольфа Кизерицки.

Ганс Гольбейн Младший: “Портрет купца Мартина Баумгартена”. Объехав Египет, Аравию и Сирию в начале XVI века, Баумгартен обосновался в Кёльне, где стал работать на предприятии братьев Имстенрадт. С 1529 по 1536 он заведовал их филиалом в лондонском “Стал-хофе”. Это один из самых ранних портретов, выполненных Гольбейном в Англии, — он датируется годом прибытия художника в Лондон (1532). Приобретено в Лондоне в 1909 году (аукцион Уиндхэм).

Фламандская школа: “Осада Тира”. Перед зубчатыми стенами горящего города сотни людей тянут гигантские платформы с катапультами, стенобитными орудиями и узкими башнями, на которых громоздятся лучники. Разрывая небо, пролетают пылающие головни. Горизонт окрашен яркими пурпурными всполохами. Приобретено в Сент-Галле в 1901 году (обстоятельства этой сделки не выяснены).

Гаспар Тен Брок: “Пикардский пейзаж”. Приобретено у антиквара на рю де Лиль в 1875 году.

Итальянская школа: “Портрет рыцаря”, называемый также “Купание рыцаря”. Приобретено в октябре 1896 года у графа Фаденгельба. В начале XIX века картина принадлежала семье Состеньо из Турина, затем была продана берлинскому коллекционеру Редерну, затем перешла к принцу Лихновски, а после его смерти досталась в наследство графу Фа-денгельбу. Рыцарь изображен со спины, перед озерцом, в котором собирается искупаться, и поверхность воды очень четко передает его обнаженное тело спереди. В правой части картины, к стволу засохшего дерева прислонена потемневшая стальная кираса, в которой рыцарь до мельчайших деталей отражается в профиль справа, в то время как с другой стороны какая-то женщина в длинном широком белом платье обращает к рыцарю большой круглый щит, блестящая выпуклая поверхность которого почти без искажений отражает левый профиль. Авторство этой картины, формальное совершенство которой вызывает ощущение почти невозможной безмятежности, неизменно оказывалось предметом бурных споров. Как правило, работу приписывают одному из художников брешианской школы, им мог быть Джироламо Романино, Моретто да Брешиа или Джироламо Савольдо иль Брешиано. Некоторые искусствоведы склоняются в пользу художника феррарской школы.

Итальянская школа: “Благовещение в скалах”. Изрезанный, обрывистый пейзаж образует в центре картины что-то вроде грота, внутри которого с открытой книгой на коленях сидит Пресвятая Дева. Она как будто не замечает склоненного архангела Гавриила с лилией в руке, хотя тот стоит перед нею лишь в нескольких шагах. На дальнем плане охотники со сворой загоняют оленя. Происходит из коллекции доктора Хайдекинга (Гамбург). Приобретено в 1891 году за две тысячи марок при посредничестве виноторговца Джеймса Тин-аппеля.

Шарден: “Приготовление обеда”. Подписано и датировано на торце каменной плиты: Ж. С. Шарден 17 (32?). Приобретено за шесть тысяч пятьсот франков 9 мая 1881 года на аукционе Бернонвиля. Барон Бернонвиль, к которому картина перешла от Лорана Лаперлье, называл ее “Розовая трапеза” из-за многочисленных оттенков розового цвета (лосось, персики, окорок и т. д.).

Гербранд ван ден Экхаут: “Эней, покидающий разрушенную Трою”. Большая композиция на тот же сюжет хранится в Мюнхене. Что же касается данной, значительно меньшей по формату (80 х 50 см), работы, то здесь в центре внимания оказывается скорее пожар, нежели персонажи. Под яростным сумеречным небом, в отблесках пожарищ стоят дымящиеся руины троянского города, посреди которых гигантский Конь с выпотрошенным брюхом кажется сказочным чудовищем. Удаляющиеся Эней и Анхис кажутся лишь бледными силуэтами (обстоятельства приобретения не указаны).

Лукас Кранах: “Портрет Якоба Циглера”. Произведение было найдено в подвале страсбургской пивоварни “Цум Зенгерхаус”; исследование и экспертизу произвел профессор Жером Адриен. Художник встречался с Циглером в Виттенберге, куда тот приехал, чтобы увидеть Лютера — перед тем, как отправиться в Страсбург, где в 1532 году вышел лютеровский “Theatrum Orbis Terrarum”. Приобретено в 1901 году в Цюрихе у Антона Пфанна.

Голландская школа: “Девушка, читающая письмо”. Приобретено в Брюсселе в 1904 году у вдовы исторического живописца Сталларта. Эта маленькая работа интересна своеобразной трактовкой света, проникающего в комнату, где стоит девушка, через едва приоткрытое высокое узкое окно. Сталларт полагал, что это одно из ранних произведений Метсю, но для принятия подобной атрибуции явно недостает письменных источников.

Школа Пизанелло (?): “Портрет принцессы из рода Эсте”. Эту картину Вельони обнаружил в 1877 году у некоего миланского ростовщика, который не мог объяснить, как она к нему попала. Вельони показал работу виконту де Таузия, и тот признал в ней одну из картин, похищенных за восемь лет до этого у доктора Бернаскони из Вероны (чья богатейшая коллекция впоследствии легла в основу экспозиции городского музея). Бернаскони считал картину подлинником кисти Пизанелло, однако Таузия доказал, что это невозможно, поскольку изображенной принцессе (Лауреданн д’Эсте, будущая супруга Аймери де Гонзаго) в год смерти художника не было и трех лет.

Итальянская школа: “Визитация”. Одна из немногих картин европейского происхождения, купленных в Соединенных Штатах (Бостон, аукцион Шервуда, февраль 1900), которую первоначально выставили как “приписываемую Парису Бордоне”. Томас Гринбек, осуществивший экспертизу, отметил, что на ливреях пажей вышит герб кардинала Амбуазско-го, а следовательно, художником был не кто иной, как Андреа Соларио, которого Шомон д’Амбуаз вызвал во Францию для росписи часовни в своем замке Гайоне (к несчастью, разрушенной в 1793 году).

Леандро Бассано: “Портрет посла”. Речь идет об Анджело да Кампари, который был отправлен полномочным представителем Венецианской Республики к персидскому шаху Великому Аббасу I, а затем к шведскому королю Густаву Адольфу II. Портрет приобретен за 4000 франков в 1883 году в Риме у последнего из потомков изображенного посла, поэта Джан-батиста Доганьери.

Ян Вермеер Дельфтский: “Тайное письмо”. Это произведение стало знаменитым благодаря описанию в книге Рёскина, после чего художник был открыт заново. Приобретено за тридцать гиней в 1875 году у лондонского торговца Вильяма Дженсена, который утверждал, что картина писана “ван дер Меером из Харлема, учеником Бергхема”. До этого она находилась в коллекции археолога Симона Фрехуде.

Дега: “Танцовщицы”. Приобретено у автора за 60000 франков в январе 1896 года. Встреча художника с коллекционером-любителем была организована генеральным консулом Соединенных Штатов в Париже мистером Го-уди. Господа Гоуди и Раффке приехали в дом под номером 37 по улице Виктор-Mace к одиннадцати часам утра, посетили мастерскую, а затем повезли Дега отведать колчестерских устриц в “Мэзон Доре”.

Второй книгой — ее в 1923 году опубликовало издательство Беннингтонского университета, — стала диссертация, посвященная Генриху Кюр-цу и озаглавленная “Heinrich Kürz, An American Artist, 1884-1914”. Автором был не кто иной, как Лестер Новак. Еще во время работы над своей статьей для “Баллетин оф де Охайо Скул оф Артс” Новак познакомился с Кюрцем, и они подружились. После внезапной кончины художника (он стал одним из двадцати трех погибших в железнодорожной аварии на Лонг-Айленде 12 августа 1914 года) его сестра попросила Новака помочь ей разобрать бесчисленные записи, черновики, эскизы и рабочие наброски, найденные в мастерской, и составить сводный каталог. Этот каталог, снабженный обширным справочным материалом, и лег в основу диссертации Новака; в кратком предисловии автор объясняет, что “отказывается от каких бы то ни было суждений эстетического характера и рассматривает лишь технические вопросы, касающиеся творческой биографии, которая уже по своей непродолжительности представляет уникальный пример”.

Но карьера художника Генриха Кюрца прервалась еще задолго до его смерти. В конце 1912 года, закончив заказанную Германом Раффке “Кунсткамеру”, на которую у него ушло более трех с половиной лет, он решил оставить живопись. Впрочем, все его творчество ограничивается шестью работами: два “Вида на взморье”, написанные во время каникул, проведенных в Уотермилле в июле 1901 года; “Портрет Фанни Бентхэм в роли Камелии из пьесы ‘С любовью не шутят’ ”, сыгранной в Питсбургском оперном театре; неоконченная “Анаморфоза автопортрета”; жанровая сцена под названием “Сентрал Пасифик”, где перед застывшими в седлах индейцами проплывает великолепный локомотив; и, наконец, “Кунсткамера”. Однако, только для этой последней работы было сделано как минимум 1397 различных рисунков, эскизов и набросков, а Лестеру Новаку понадобилось почти триста страниц, чтобы проанализировать столь колоссальный материал.

Разумеется, Новак не мог исследовать саму картину, навечно погребенную вместе с ее владельцем, а единственная репродукция, охватывающая работу целиком, была выполнена на основе не очень удачного снимка, сделанного тайком одним из смотрителей зала, где она выставлялась. Публикация эскизов, в которых Кюрц схематически намечал расположение натурщика, мольберта, собаки и самой картины, которая “проваливается в пропасть, заключенную в ней самой”, позволяла воссоздать произведение практически от начала до конца и вместе с тем выявляла мучительный процесс его создания, как если бы окончательное представление о расстановке всех элементов, об их игре и взаимодействии, пришло к художнику лишь в итоге терпеливого продумывания: так, например, в первых набросках комната изображалась с большей установкой на веризм: просторное помещение с дверьми и окнами, выходящими на террасу, которую украшают деревья в кадках, массивная венецианская люстра, мебель, витрины с безделушками и диковинами (вазы из морских раковин, армиллярные сферы, теорба и мандора, чучело попугая), десяток персонажей и всего несколько картин; только сравнение эскизов, относящихся к различным стадиям работы, показывает, как композиция концентрируется, разрежается, затем становится насыщенной и компактной, до тех пор, пока не остаются одни лишь “картины, хозяин и их отражения”.

(Здесь стоит отметить, что первоначально Раффке просил Кюрца изобразить его вместе со всей семьей, то есть с женой, пятью сыновьями, дочерью, тремя невестками, зятем, семью внуками и внучками, а также племянником Гумбер-том (которого он усыновил после смерти брата). Решив поместить перед картинами только одного человека, Кюрц, тем не менее, учел пожелание заказчика и превратил некоторые копии с портретов из его коллекции в портреты членов семейства Раффке: так, несколько идеализированная г-жа Раффке заменяет Клару Шуман в портрете последней работы Людвига Штайн-брука; пять сыновей (старший — с роскошной черной бородой, младший, от рождения одноглазый, — с черной повязкой) и зять фигурируют в копии “Автопортрета с масками” Джеймса Эн-сора (довольно близкого по духу автопортрету из коллекции Ламботта), купленного в Брюсселе в 1904 году на выставке “Свободной Эстетики” по настоянию Альберта Арнкля; единственная дочь пивовара Анна предстает как “Девушка с портуланом” Фабрициуса; три невестки оказываются “Тремя парками” неизвестного итальянца XVI века; семеро внуков и внучек появляются на полотне Буше под названием “Загадка”; наконец, крепко сбитый Мефистофель Ларри Гибсона (американская школа) уступает место Гумберту Раффке, чьи насмешливые глаза за стеклами очков в стальной оправе прищурены от удовольствия.)

Но самая интересная идея диссертации заключается не в этом. Впервые сопоставив наброски Кюрца и соответствующие им оригиналы из коллекции Раффке (наследники, в виде исключения, позволили поместить их репродукции), Новак наконец сумел решить загадку всех этих крохотных вариаций, которые так интриговали посетителей выставки:

Вопреки тому, что я писал десять лет назад в своей первой статье, данная работа свидетельствует не об ироничном отношении, призванном в который раз выразить несомненно заманчивую, но замкнутую на себя идею противопоставления “свободы художника” и мира, озабоченного лишь меркантильным воспроизводством, и не об историко-критической перспективе, навязывающей живописцу неприемлемое наследие какого-то “золотого века” или “потерянного Рая”, но, как раз наоборот, здесь речь идет о процессе внедрения и присвоения: одновременно о проекции своих черт на Другого и о Похищении в прометеевском смысле слова. Несомненно, этот скорее психологический, нежели эстетический подход в достаточной мере демонстрирует свою ограниченность и может, при случае, перейти в высмеивание и раскрыться как иллюзия, как простое возмущение взгляда, производящего одни лишь “обманки”; но, прежде всего, следует в нем усматривать логическое завершение чисто ментальной механики, которая в точности определяет работу художника: меж “Anch’io son’ pittore” Корреджо и “Я учусь смотреть” Пуссена прочерчиваются прозрачные границы, определяющие узкое поле любого творчества, и высшей точкой его развития может быть только Молчание — то добровольное и саморазрушительное молчание, которое Кюрц себе навязал по завершении этой картины.

Изложение этой теории сопровождалось тщательно подобранными примерами из истории коллекции Раффке, словно Новак стремился убедить читателей в том, что вопрос, обыгрываемый “Кунсткамерой”, в равной степени отсылает как к оригинальным произведениям, так и к их слегка искаженным копиям, выполненным Генрихом Кюрцем. Благодаря любезности Гумберта Раффке, который после смерти своего дяди оказался главным хранителем коллекции, Новак получил доступ ко всем документам, относящимся к европейским приобретениям пивного магната, и, проявив поразительное терпение, находчивость и чутье, сумел подробно воссоздать историю едва ли не всех картин, а нередко и уточнить их атрибуцию. Так, ему удалось подтвердить гипотезу Гринбека относительно “Визитации” Андреа Соларио, составив список всех ее владельцев, от кардинала д’Амбуаз до Джеймса Шервуда: “Визитацию” дель Гоббо (Андреа получил-таки это прозвище, хотя горбатым был не он, а его брат Кристофо-ро) кардинал подарил Максимилиану в момент создания Лиги Камбрэ, потом она почти сто лет находилась в коллекции Карла V, затем — у Филиппа II, который отдал ее Альберту Благочестивому, когда тот стал его зятем. Позднее картина при возможном посредничестве фрейлины Изабеллы, маркизы Женевьевы д’Юрфе де Круа, попадает в коллекцию герцога Шарля де Круа д’Аршо и на этом основании фигурирует в описи, сделанной художником Соломоном Новелье после смерти герцога, равно как и в объявлении о распродаже этой замечательной коллекции:

Да будет объявлено всем и каждому, что среди имущества покойного Сеньора герцога д’Аршо насчитывается около двух тысяч картин живописных всякого рода и цвета, писанных разными искусными мастерами, как Альберт Дюрер, Лукас из Лейдена, Ян де Мобёж, Иеронимус Босх, Флорус Дейк, Лонг Пьер, Тициан Урбан, Андре де Гобб, Поль Веронез и прочие. Около восемнадцати тысяч медалей, библиотека из шести тысяч книг, изрядное число манускриптов, посуда серебра белого и золоченого, вазы хрусталя горного, а также серпентина, агата, янтаря, яшмы, равно как гелиотропы и иные граненые камни, редкости всякого вида и шпалеры. Одним словом, столь восхитительных творений, сколь вряд ли найдется и у Принцев; сии творения будут выставлены по поручению Господ Наследников и Исполнителей завещания вышеозначенного Сеньора Герцога на продажу всякому, кто предложит более других и даст последнюю цену, в городе Брюсселе, пятнадцатого июля сего года, каковая продажа продлится в последующие дни и до ее окончания.

На этих торгах, прошедших, однако, не в Брюсселе, а в Антверпене, картина была куплена купцом Яном Вильденсом, который заказал Эразму Квелину две маленькие копии с нее и послал одну из них в Лондон, а другую — в Вену (первая находится сегодня в коллекции Шарлотты во Дворце Мирамар под Триестом), саму же картину впоследствии уступил за шестьдесят флоринов советнику Парламента Прованса Буайе д’Аргий; покупка совершилась при посредничестве Кольманса, которого Буайе д’Аргий пригласил в Экс для изготовления гравюр с картин своей коллекции; гравюра Кольманса с полотна Соларио и сегодня хранится в Гравюрном кабинете Экского муниципального музея. По имеющимся сведениям, картина находилась в часовне замка д’Аргий до 1790 года. Во времена Революции она исчезает из вида, пока в 1824 году ее не находит у некоего виноторговца из Монкутана лошский нотариус Шарль Мор-па — он публикует очень красочное описание картины в “Бюллетене научных обществ департамента Эндр-и-Луары” (1828, XVII, 43), однако ошибочно приписывает ее Парису Бордоне. В 1851 году полотно попадает на аукцион Куа-ньер в Ангулеме (кат. № 1: “Визитация”, итальянская школа, XVI век; приписывается Парису Бордоне), где местный антиквар его приобретает за двести франков, в 1885 году увозит в Соединенные Штаты и в том же году продает Джеймсу Шервуду.

Столь же исчерпывающие данные были приведены относительно “Мечети Омейядов” работы Девериа, “Луана в Монтаржисе”, атрибутированного Новаком как один из редких образцов пейзажного творчества Жироде, “Арабских всадников”, приписанных Делакруа на основе безукоризненной библиографии, а также чрезвычайно странного “Интерьера с париком” (где возле массивного деревянного с позолотой кресла, покрытого шпалерной обивкой Бове, стоит столик, на котором соседствуют треуголка, украшенная черным пером, и пышный белый парик на деревянной подставке в форме головы), который Новак безапелляционно идентифицировал как “вывеску”, заказанную в 1681 году мастеру Риго цирюльником короля Людовика XIV неким Вине, о существовании которого свидетельствует посредственная эпиграмма, приписываемая Башомону:

Цирюльник Вине, королей валет,

Вывеску вздумал Риго заказать,

На это художник скривился в ответ, Гнушаясь свой дар с расческой мешать.

Но если без тех париков облачить Клиентов твоих, живописец Риго,

Не на что будет и глаз положить,

И ты опечалишься пуще того!

Два основополагающих открытия в этом исследовании касались “Благовещения в скалах” и “Купания рыцаря”. Основываясь на многочисленных параллелях и подобиях между “Благовещением” и некоторыми деталями “Видения святого Эсташа” из Национальной галереи (олень, пятнистая собака, борзой щенок), “Легенды о святом Георгии” из Санта-Анастазии (две собаки подле святого Георгия) и “Благовещения” из веронской Сан-Фермо (крылья ангела и лежащий под ними пейзаж), Новак доказывал, что произведение можно со значительной долей уверенности приписать Пизанелло.

Что касается “Купания рыцаря”, Новак блестящим образом продемонстрировал его соответствие утраченному полотну Джорджоне, о ко-

тором в своих “Жизнеописаниях” рассказывает Вазари:

Чтобы убедить скульпторов в превосходстве своего искусства, он (Джорджоне) взялся изобразить в живописи одну фигуру одновременно спереди, сзади и с двух боковых профилей, чем заставил их ломать себе голову. Сделал же он это следующим образом: он написал обнаженную фигуру мужчины со спины, а перед ним на земле — источник прозрачнейшей воды, в которой он изобразил его отражение спереди; с одной стороны находился вороненый панцирь, который тот снял с себя и в котором виден был его правый профиль, поскольку на блестящем вооружении ясно все отражалось, с другой стороны было зеркало, в котором видна была другая сторона обнаженной фигуры. В этой вещи, полной необыкновенного остроумия и фантазии, Джорджоне захотел показать на деле, что живопись требует больше умения и старания и может в единой точке зрения показать больше природы, чем это дано скульптуре.[2]

Те же эффекты отражающих поверхностей встречались и в еще одном не сохранившемся произведении, а именно “Святом Георгии”, описанном Паоло Пино. Но другой, более точной атрибуции не существовало, к тому же многие художники Венеции, Феррары и Брешии охотно использовали подобный прием (таков, в частности, “Портрет мужчины (возможно, Гастона де Фуа) в рост”, принадлежащий Савольдо и в настоящее время хранящийся в Лувре). Свое важнейшее открытие, позволившее приписать эту работу кисти Джорджоне, Новак сделал, изучая обстоятельства, при которых она попала в коллекцию Состеньо. Он обнаружил след одной картины, описание которой полностью соответствовало “Купанию рыцаря” из коллекции Состеньо. Эта картина под названием “Венера, дарующая Энею оружие Вулкана”, была получена в наследство после смерти некоего Николо Реньери и выставлена на продажу в Венеции в начале XVII века. Однако, автор другого унаследованного полотна — “маленькой картины, изображающей два лица, кисти Зорзона де Кастельфранко” — был с достоверностью установлен в “Camerino delle Antigaglie” Габриэля Вендрамини в 1567 году. Разумеется, указанная “Венера” не фигурировала ни в каталоге коллекционера, обладавшего другими произведениями Джорджоне (некоторые из них, такие как “Гроза”, “Христос, поддерживаемый ангелом” и маленький портрет “Флейтист”, ныне находятся в галерее Боргезе), ни тем более в бесценных списках Маркантонио Микиеля, зато сопоставление описания Вазари и факта присутствия этого полотна в составе произведений, частично или полностью унаследованных от признанного коллекционера Джорджоне, является слишком определенным указанием, чтобы можно было отбросить атрибуционную версию, которой не противоречили бы никакие иконографические или эстетические доводы.

Американской живописи в исследовании Лестера Новака отводится очень мало места. Из двадцати одной картины американского происхождения, представленной в “Кунсткамере”, лишь пять стали предметом более или менее развернутого описания. Три первые — полотна на исторические сюжеты, в которых тема, документальный аспект и личности персонажей более существенны, нежели художественная ценность или известность автора. Первое называется “Прибытие Чарльза Уилкса в Сан-Франциско 17 июня 1842 года”. Художник, Артур Стоссел, был одним из офицеров, участвовавших в экспедиции. Отплыв в 1838 году из Нью-Йорка с целью исследовать южный континент, Уилкс открыл земли, которым дал свое имя (до этого Дюмон д’Урвиль уже назвал некоторые из них землей Адели), поднялся до Борнео, посетил острова Сэндвич и вернулся вдоль берегов Орегона и Калифорнии. Его открытия были немедленно поставлены под сомнение английским капитаном

Россом, который заявил, что на указанных широтах и долготах ничего нет; существование земель Уилкса получило подтверждение лишь совсем недавно, после путешествий сэра Дугласа Моусона, имевших место в 1911-1914 годах.

Вторая картина называется “Затерянные в море Уэдделла” (неизвестный художник, американская школа, XIX век) и воссоздает драматический эпизод экспедиции другого американца, а именно Бенджамена Морелла. С 1823 по 1839 год Бенджамен Морелл совершил четыре кругосветных путешествия, последнее из которых трагически закончилось у берегов Мозамбика. Эпизод, изображенный на картине (найденной в сундуке Морелла после его смерти, притом что он вряд ли был ее автором), описан в седьмом томе его “Дневников”: на обратном пути из второго плавания, во время которого он посетил Новую Гвинею, Новую Каледонию, Новую Зеландию, Тасманию, острова Кергелен, острова Крозе, острова Принс-Эдуард, его корабль затерялся в тумане холодного моря Уэдделла и блуждал в льдах несколько недель. Полотно, чья беловато-серая гамма могла бы обрести почти тернеровскую силу, если бы весь эффект не разрушался слабым рисунком, изображает крохотное судно в тисках гигантских айсбергов.

Название третьей картины — “Смерть Хуана Диаза де Солис, погибшего от рук индейцев”, автор — Арнольд Хозентрегер. Открыв вместе с Пинзоном Юкатан, Хуан Диаз де Солис попытался углубиться в залив Рио-де-Жанейро, но попал в руки индейцев-людоедов, которые съели его самого и всех его спутников. Картина, тщательный историзм которой плохо скрывает самодовольную помпезность, изображает группу полуголых индейцев на поляне, окруженной неимоверно пышной растительностью. В центре композиции — огромный котел, подвешенный к трем составленным вместе древесным стволам; вокруг костра — несчастные европейцы, все привязанные к столбам, за исключением священника в сутане (в правой части картины), стоящего на коленях со сложенными для молитвы ладонями — его забивают топориком два дикаря. Произведение завоевало серебряную медаль на луисвилльском Салоне в 1888 году.

Два следующих произведения американского происхождения — картины, автором которых является сам Генрих Кюрц, пожелавший включить их в “Кунсткамеру” как свидетельство о своей прошлой и будущей работе.

Первая картина, “Маленький порт для прогулочных катеров под Амагансеттом”, изображает длинный белый пляж под почти прозрачным небом. На сером фоне моря рассыпаны остроконечные паруса суденышек. Группа персонажей в черных одеждах проходит по пляжу в сторону большого розово-зеленого полосатого зонта, под которым пожилая женщина продает уже разрезанные арбузы. Кюрц встретился с семьей Раффке в тот момент, когда писал эту картину (члены семьи и есть те самые проходящие по пляжу персонажи в черном); она так понравилась Герману Раффке, что тот сразу же купил ее за двести долларов.

Второго произведения в природе не существует, или, точнее, оно существует лишь в виде маленького прямоугольника длиною в два и шириной в один сантиметр, на котором с помощью сильной лупы можно различить три десятка мужчин и женщин, бросающихся с понтона в черные воды озера, в то время как по берегу мечется растерянная толпа с факелами. Если бы Генрих Кюрц — который как-то признался Новаку, что учился писать только для того, чтобы создать эту единственную картину, — не оставил живопись, то задуманное произведение называлось бы “Заклятие Онтарио” и трактовало происшествие, случившееся в Рочестере в 1891 году (Густав Рейд сделал из него роман, опубликованный в 1907 году и даже пользовавшийся некоторым успехом): в ночь с 13 на 14 ноября секта фанатиков, основанная шестью месяцами ранее служащим Вестерн Юнион Банка, рабочим со скотобойни и агентом по морскому страхованию, принялась систематически крушить заводы, склады и магазины фирмы “Истман-Кодак”. Почти четыре тысячи корпусов камер, пять тысяч фотографических пластин и восемьдесят пять километров нитро-целлулоидной пленки было уничтожено, прежде чем власти успели вмешаться. Сектанты, которых преследовала чуть ли не половина населения города, отказались сдаться и предпочли броситься в воду. Среди семидесяти восьми жертв был и отец Генриха Кюрца.

Второй аукцион Раффке проходил с 12 по 15 мая 1924 года в Филадельфии, в помещении “Парке энд Беннетт”, при большом скоплении публики, среди которой выделялись известнейшие коллекционеры восточного побережья со своими советниками и большинство директоров крупнейших американских музеев. Оценщиками были назначены специально приехавшие из Нью-Йорка гг. Мулино и Джонатан Чип, которым ассистировали в качестве экспертов гг. Румкофф, Бальдовинетти, Фейерабендс и Торнпайк Младший. Триста пятьдесят восемь аннотаций для каталога были составлены гг. Уильямом Флей-шем и Гумбертом Раффке при содействии вышеуказанных экспертов, а также гг. Максвелла Перриша, Франца Ингехальта, Томаса Гринбека и Лестера Новака.

Первый день был отведен американской живописи, а первой представленной картиной был “Портрет Бронко МакГинниса”, самого татуированного человека в мире, кисти Адольфуса Клейдрёста; его приобрели за $ 2500 для

Варнумз Америкэн Музеум; другими удачными продажами первой сессии стали также “Маленький флоридский пейзаж” Джона Джаспера ($ 2500), “Портрет Марка Твена” Адама Бил-стона ($ 2000) и “Старый кучер” Де Мэри Кас-сатт ($ 5000); еще четыре произведения превысили пятисотдолларовую отметку: “Воздушный гимнаст” Джефферсона Эботта ($ 825), “Иммигранты”, большая композиция Уильяма Рипли, изображающая пеструю толпу с тюками на палубе большого корабля ($ 750), “Падение дома Эшеров” Франка Стееркейза ($ 650) и “Высадка Тафта и морских пехотинцев полковника Уоллера на Кубу в 1906 году” Уолкера Гринтейла, которая достигла лишь $ 600, хотя его “Скво” была одной из самых выгодных сделок на предыдущем аукционе; “Порт для прогулочных катеров под Амагансеттом” нашел покупателя за $ 125, “Прибытие Уилкса” ушло за $ 98, “Две спящие кошечки”, “Любители виски” и “Официанты” были проданы вкупе за $ 10; зато “Охота на тигра” дошла до $ 45.

Второй день, посвященный современной европейской живописи, начался с представления двух десятков произведений, объединенных под общим названием “неоклассической школы”; сюда входила большая часть “1леЫ^88ипс1е” Германа Раффке. Более чем две трети из этих вещей не превысили цены в пятьдесят долларов, что с очевидностью свидетельствовало о потере интереса к этому жанру в начале века. Однако семь из них стали предметом более оживленных торгов и намного превысили оценки экспертов: “Лагерь Золотого Покрова” Роррета ($450); “Портрет г. Бодуэна-Дюбрейля в костюме мушкетера” Фердинанда Ройбе ($ 1200); “Ланселот” Камиля Велен-Равеля ($ 1300); “Коллекционер насекомых” Жерве ($ 1750); “Тунисский аптекарь” Жерома ($2000); “Портрет генерала” Жана Жигу ($ 2500) и довольно причудливое “Путешествие к центру Земли” Эжена Риу, одно из немногих живописных произведений этого мастера, более известного как гравер и иллюстратор ($ 2500).

Послеполуденное отделение началось довольно угрюмо с представления трех произведений, приобретенных Раффке по совету Альберта Арнкля: “Автопортрет с масками” Энсора, известность которого в то время не простиралась дальше бельгийских границ, поднялся лишь до $ 250, а “Трое мужчин на проселочной дороге” Августа Маке, умершего вот уже десять лет назад, но почти совершенно неизвестного даже на своей родине (Раффке купил эту картину в 1908 году, когда Маке работал в Берлине, в мастерской Ловиса Коринта), стартовали с $ 75 и дошли до $ 83; что касается “Портрета австрийского офицера” работы Густава Климта, то он с трудом дотянул до $ 560. Однако, обстановка явно оживилась, когда подошла очередь французской школы, которая уже начинала котироваться на мировом уровне. Почти все представленные произведения прошли отметку в тысячу долларов (Утрилло, “Блошиный рынок на площади Бланш”, $ 1400; Вюйяр, “Интерьер буржуа”, $ 2000; Боннар, “Улица в Авей-роне”, $ 2800), а цена пяти из них перевалила за десять тысяч: Делакруа получил $ 11000 за пылких, хотя и несколько небрежно прописанных “Арабских всадников”; Ренуар поднялся до $ 13500 со своей “Продавщицей сигарет”; Сезанн — до $ 17000 с “Игрой в домино”, добротным натюрмортом, изображающим игорный столик с букетом мирабилисов и разложенными костями; что касается Коро и Дега, то они превзошли все ожидания экспертов: Коро — характерным для его ранней манеры итальянским пейзажем (из серии “Помпеянские виды”), который достиг $ 55000, Дега — “Танцовщицами”, которые подскочили до $ 87 000.

Рубеж в сто тысяч долларов был пройден на следующее утро, когда начались торги творениями немецкой школы; это повторилось еще несколько раз во второй половине дня и на следующий день, когда в обстановке все большего оживления последовательно выставлялись картины французской, фламандской, голландской и итальянской школ.

За эти последние два дня из сорока пяти представленных картин лишь шесть остались ниже уровня в две тысячи долларов; цены остальных тридцати девяти по тем временам оказались рекордными:

$ 2100: Фламандская школа (некоторые эксперты приписывают эту работу Маринусу ван Роймерсвале): “Меняла с женой” (выполненная современником копия с известной картины Квентина Метсиса; копия интересна прежде всего изменениями, которые в нее внес копиист, так, никто не отражается в маленьком зеркале на переднем плане; в глубине у приоткрытой двери мы видим старика [или старуху], но его [ее] палец не поднят, а на мужчине, выслушивающем объяснения в дверях, нет шляпы; миниатюра в книге, которую рассматривает жена процентщика, изображает не Мадонну с Младенцем, а положение во гроб и т. д.).

$ 3800: Немецкая школа (Гамбург), XVI век: “Пирам и Фисба” (изображение Вавилона, занимающее весь задний план этой картины, часто лриводят как пример гамбургского маньеризма, который известен по очень немногим дошедшим до нас произведениям).

$ 4300: Фламандская школа: “Падение мятежных ангелов” (попытка Кавастивали приписать эту работу Босху не подкреплена серьезными аргументами).

$ 5000: Пьетро Лонги, “Праздник во дворце Кварли” (приобретено г-ном Уильямом Рандольфом Хирстом).

$ 6500: Французская школа: “Молитва монаха” (в коем некоторые, несмотря на отсутствие льва, склонны видеть святого Иеронима. История этой картины, согласно исследованиям Новака, прослеживается с 1793 года, когда в силу закона о конфискации имущества духовенства картину забрали из церкви Сен-Сатюрнен в Шампини. На различных аукционах ее поочередно приписывали Вален-тену, Хонтхорсту, Тербрюггену, Гвидо Рени, Манфреди, “одному из учеников Караваджо”, Шалкену и Эспаньолету).

$ 7500: Джованни Паоло Паннини, “Архитекторы” (два архитектора показывают кардиналу строящийся по его указу дворец).

$ 8000: Луи Буайи, “Улочка с музыкантами” (на узкой улочке флейтист, альтист и виолончелист готовятся дать концерт перед несколькими зеваками). Близкая версия, известная под названием “Игра в бочку” (поскольку в глубине сцены трое детей играют в игру, называемую “бочка” или “лягушка”), хранится в музее Сен-Жермен. Картина происходит из коллекции г-жи Урсулы Булу.

$ 11000: Джанбаттиста Тьеполо, “Рождение Венеры” (из коллекции Дадди).

$ 11540: Голландская школа: “Шахматисты” (картину неоднократно пытались приписать Карелу ван Мандеру. Новак сумел довольно оригинальным образом доказать полную несостоятельность подобных атрибуций: Ман-дер умер в 1606 году, а расположение фигур на доске воспроизводит позицию белых после пятнадцатого хода в знаменитой партии, разыгранной Джиокино Греко по прозвищу Ле Калабрэ в 1625 году. Следует отметить, что сделанная Кюрцем копия этой картины показывает расстановку фигур после восемнадцатого хода, то есть после ухода от спёртого мата).

$ 12 500: Арриго Маттеи, “Спящие музыканты” (приобретено Фондом Карнеги).

$ 13125: Голландская школа: “Девушка, читающая письмо” (после долгих споров эксперты

посчитали невозможным приписать это произведение ни Метсю, ни его ученикам).

$ 13 200: Герард ван Хонтхорст (Герардо делла Нотте), “Гибель Содома”. (Работа некогда находилась в коллекции Петра Великого. Елизавета Петровна пожаловала ее Мишелю Ле-писье в благодарность за росписи Аничкова дворца в Санкт-Петербурге.)

$ 14 000: Гербранд ван ден Экхаут, “Эней, покидающий разрушенную Трою”.

$ 14315: Жозеф Верне: “Буря” (мы знаем, что это произведение, известное прежде лишь по гравюре Балыпу и напоминающее картину из Лувра, принадлежало коллекции виконта де Тембера, чей портрет кисти барона Гро был в свое время знаменит).

$ 15000: Питер фон Корнелиус, “Портрет Вильгельма Гумбольдта”.

$ 17200: Сэр Томас Лоуренс, “Портрет Нельсона” (из четырех портретов Нельсона работы Лоуренса этот, без сомнения, — самый романтичный, поскольку на нем единственная рука адмирала держит не привычный лорнет, а медальон с изображением леди Гамильтон).

$ 17500: Питер Снайерс, “Осада Тира” (Новак сумел установить авторство, обнаружив репродукцию этой картины в одной из “Кунсткамер” Гиллеса ван Тилборга).

$ 17900: Отто Редер, “Разграбление Трои” (приобретено Фондом Шербурн-Боггс для Смитсо-ниэн Атенеум в Шинэктеди, штат Нью-Йорк).

$ 18 250: Франсуа Жерар, “Амур и Психея” (относящийся к 1796 году вариант заметно отличается от хранящейся в Лувре версии 1798 года).

$ 20 000: Леандро Бассано, “Портрет посла” (приобретено Коркоран Институтом, Провиденс, Род-Айленд).

$ 21000: Жан-Батист Перронно, “Портрет епископа” (речь идет о Франсуа де Телеке, епископе Клаузенбургском, с которым художник познакомился во время своей поездки в Россию в 1781 году).

$ 22000: Гаспар Тен Брок, “Пикардский пейзаж” (невероятно высокая цена за картину этого скорее безвестного художника, коего часто путают с Герардом Терборхом и Гаспаром ван дер Броукхом).

$ 22 ООО: Ян Фейт, “Павлин и корзина с фруктами” (работа находилась в коллекциях Форш-виля и, позднее, Сеттембрини).

$ 25 000: Школа Пизанелло (?): “Портрет принцессы из рода Эсте” (мнение Таузии, исключавшего авторство Пизанелло, разделяли Румкофф и Балдовинетти; Максвелл Перриш полагал, что произведение могло принадлежать кисти Пьетро ди Кастелаккиа по прозвищу Гроссетто, но эту гипотезу пришлось исключить, поскольку остальные эксперты отнеслись к ней более чем сдержанно).

$ 32 000: Никола Пуссен, “Manlius Capitolinus” (один из “шести сюжетов древнеримской истории”, внесенных Джоном Смитом в catalogue raisonné 1837 года. Произведение, известное по гравюрам Массара и Ландона, с 1870 года считалось утерянным. В 1891 году Ингехальт обнаружил его в Берлине, в сарае владельца конторы по прокату фиакров).

$ 37 500: Жироде-Триозон, “Ле Луан в Мон-таржисе” (Стендаль, увидев картину у своего друга Поля Бремона в Лионе в 1837 году, дает ее описание в “Записках путешественника”).

$ 38000: Жан-Батист Грёз, “Орфей и Эвридика” (мифологические сцены встречаются у Грёза сравнительно редко, и все они, как правило, неудачны; данная картина представляет счастливое исключение — она была создана в тот же период, что и “Даная”, выставлена и сурово раскритикована на Салоне 1863 года).

$ 40 000: Франсуа Буше, “Загадка” (картина, созданная, как говорят, по заказу Екатерины Второй, изображает трех девочек, одетых “по-московски”, которые окружили молодого человека. Название работы, обозначенное художником, никто так и не сумел объяснить. В “Кунсткамере” Кюрц обошелся с этой “загадкой” весьма оригинально. Его первая копия в точности воспроизводит образец — за исключением того, что на место молодого человека помещен вооруженный косою скелет. Во второй копии сцена насчитывает не троих, а семерых детей — внуков и внучек Германа Раффке. Что касается третьей копии, то она изображает совсем другую работу Буше, “Сельский праздник”, — пасторальный пейзаж, где на фоне каменных гротов и лесной чащи разворачивается процессия из двадцати семи танцоров, танцовщиц и музыкантов: арфистка, сидящая возле фонтана — гигантской раковины с чашей, напоминающей кропильницу, и воронкой в виде львиной головы; три танцовщицы, ведущие хоровод; флейтист и две девушки, наполовину скрытые листвой;

семь танцоров и танцовщиц, расположившихся большим полукругом, среди которых выделяются две девушки, обнявшие друг друга за талию; скрипач и девушка в гроте, слушающая игру гитариста, сидящего у ее ног. Это одно из немногих произведений, которое Раффке так и не сумел купить: оно было заявлено на аукционе Мейра-Жасс, но по взаимному согласию с наследниками продано маркизу де Пиболену и снято с торгов).

$ 50 000: Питер Пауль Рубенс, “Мидас и Аполлон” (картина происходит из коллекции Антуана Корнелиссена, которого Ван Дейк называл Pictoriae Artis Amator Antverpiae) (приобретено Фондом Джонсона, Коннектикут).

$ 62 500: Андреа Соларио, “Визитация” (приобретено г. Саймоном Роремом, Нью-Йорк).

$ 65 000: Жан-Батист Симеон Шарден, “Приготовление обеда” (приобретено Фондом Сирса Ребака, Олбани).

$ 85000: Ян Стен, “Врачи” (это полотно, копии которого хранятся в музеях Аархуса, Саламанки и Праги, менее известно, чем “Посещение доктора” из гаагского музея; когда-то оно находилось в не существующей ныне коллекции принцессы Палатины и сегодня представляет чрезвычайный исторический интерес: один из врачей, осматривающий молодую пациентку, прикладывает к ее полуобнаженной груди некий акустический рожок, весьма напоминающий тот “стетоскоп”, который Лаэннек “изобрел” почти полтора века спустя; вероятно, именно здесь и кроется объяснение того, что произведение, оцениваемое экспертами в $ 40 000, выросло в цене более чем вдвое (приобретено Музеем истории медицины университета в Дартмауте).

$ 106000: Карел Фабрициус, “Девушка с пор-туланом” (приобретено музеем Оаксвиля, Иллинойс).

$ 112 000: Антонио Пизано по прозвищу Пиза-нелло, “Благовещение” (приобретено Ассоциацией музеев штата Флорида).

$ 120000: Ганс Гольбейн Младший, “Портрет купца Мартина Баумгартена” (приобретено Институтом Бадвайзер, Питсбург).

$ 137 000: Лукас Кранах Старший, “Портрет Якоба Циглера” (приобретено Вандербилт Ин-ститюшн фор зе Девелопмент оф Файн Артс, Трой).

$ 143 000: Джорджоне, “Венера, дарующая Энею оружие Вулкана” (подобное объявление картины вызвало в зале неодобрительный шепот, а кто-то даже встал и потребовал, чтобы вещь была представлена как “приписываемая кисти Джорджоне профессором Новаком”; это, однако, не помешало ей стать предметом упорных торгов между Метрополитен Музеум, Фондейшн Лейхенхалле и Арт Институт оф Чикаго, которому она в итоге и досталась).

$ 165 000: Франс Хальс, “Портрет Юста ван Острака и шести его детей” (картина происходит из коллекции герцога Мальборо; приобретена торговцем Тревеном Стюартом по поручению некоего любителя из Нью-Йорка, о котором удалось узнать только то, что он — потомок семьи художника).

$ 181275: Ян Вермеер Дельфтский, “Тайное письмо” (приобретено Фондом Эдгара Ф. Перри, Балтимор).

Через несколько лет руководители государственных и частных организаций-владельцев картин, приобретенных на втором аукционе Раффке, получили письмо, подписанное Гумбер-том Раффке, в котором тот извещал их, что проданные произведения были по большей части подделки, автором которых был он сам.

В 1887 году, когда его дядя находился в Европе, Гумберт, бывший в то время студентом бостонской Академии изящных искусств, показал коллекцию одному из своих преподавателей, который после непродолжительного осмотра картин, собранных пивоваром в течение трех первых поездок, объявил, что многие из них фальшивые, а остальные не представляют никакой ценности.

Узнав об этом после своего возвращения, Герман Раффке решил отомстить. С помощью своих детей, племянника, который в этой связи продемонстрировал исключительный талант копииста, а также нескольких пособников и соучастников, в частности Лестера Новака и Франца Ингехальта, он организовал целую операцию, которая позволила уже ему самому — спустя годы и даже после смерти — разыграть коллекционеров, экспертов и торговцев картинами. Восемь его последних поездок в Европу почти полностью ушли на то, чтобы собрать или сфабриковать доказательства, удостоверяющие аутентичность произведений, изготовлением которых тем временем занимался Гумберт Раффке, он же Генрих Кюрц. Главным элементом этой тщательно продуманной и исполненной постановки, каждый этап которой был точно просчитан, явилось создание “Кунсткамеры”, где картины, представленные как копии, как подражания, как повторения, и в самом деле выглядели как копии, подражания, повторения подлинных картин. Остальное было делом фальсифи-кационной техники, то есть использованием старых досок и старых холстов, рабочих копий, второстепенных работ, искусно подкрашенных, подмазанных, подгрунтованных и подтертых до трещин.

Спешно предпринятая экспертиза сразу же показала, что картины из коллекции Раффке были, действительно, большей частью фальсифицированы, равно как большей частью фальсифицированы подробности этого вымышленного рассказа, задуманного ради одного лишь удовольствия, ради одного лишь трепета пред иллюзорностью.

Жорж Перек КУНСТКАМЕРА

1

В то время Италия являлась частью Латинского союза, и франк имел на ее территории официальное хождение. (Прим, авт.)

2

Дэю. Вазари. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. М., 1994. Т. 3. с. 46-47; пер. А. И. Венедиктова и А. Г. Габричевского. (Прим, пер.)

Content

Жорж Перек - Кунсткамера История одной картины

1