Макс Форан

Список Мадонны

Посвящается Хедер, которая там всегда была со мной и ради меня

Большая благодарность моей дочери, Фионе, вдохновившей меня на написание этого романа и поддержавшей меня в те моменты, когда я всерьез был готов расстаться с этой идеей. Особая благодарность Мэрилин Харкер и Бобу Данну, читавшим рукопись по мере ее написания. Их доброжелательное отношение и предложения многое значили для меня и питали мой энтузиазм при выполнении задачи, оказавшейся куда более трудной, чем виделось вначале. Также большое спасибо Кармен Мур, Гвену Чэпману и Гейл Андерсон, которым так понравилась рукопись, что они взяли на себя возможные трудности, связанные с публикацией романа. Я ценю слова поддержки со стороны моих друзей Гордона Фэйрхеда, Фергуса Хилла, Уолли Эбли, Тайлера Трэффорда и Сэнди Алвареса Тойя, которые прочли рукопись и по мнению которых я написал нечто, чем могу гордиться. Франк Джанкарло был всегда под рукой. Брэд Вояк помог мне исправить слова героев таким образом, чтобы оживить их. Известный писатель-историк и коллега, Джордж Мельник, поверил в этот роман и обещал не давать мне покоя до тех пор, пока не увидит его в печати. И в завершение я хочу поблагодарить Ли Шеддена, вера которого помогла донести «Список Мадонны» до читателя.

Часть первая

Рим, май 1218 года

В комнате было темно, воздух был сух и насыщен пылью с улицы. Реджинальд Орлеанский лежал на жесткой деревянной койке, его грудь и руки блестели от пота, а горло пересохло от лихорадки.

Неожиданно у его постели появились две девы, и все вокруг, казалось, покрылось матовым светом. Они были красивы и одеты в белое. Девы ничего не произносили, но их губы двигались в беззвучной молитве. Затем он увидел третью деву: она была восхитительна и невероятно красива. Реджинальд сразу узнал ее — Пресвятая Дева Мария, Богоматерь и Владычица Мира. Замерев, он смотрел, как ее девственная рука протянулась к нему, помазав его руки и ноги. Это было так же очевидно, как и то, что она привела его в волнение своими золотыми словами:

— Ты должен перепоясать чресла свои поясом целомудрия и обуть ноги в готовность благовествовать мир.

Пречистая Дева извлекла из складок ночного воздуха белоснежный наплечник и положила его перед Реджинальдом.

— Смотри, вот хабит твоего ордена.

На наплечнике золотом были вышиты три имени. Реджинальд подался вперед, но видение исчезло.

Он дотронулся до лба. Лоб был холодным: лихорадка оставила его. Он немедля встал с постели, нашел лист пергамента и записал те золотые слова, все еще сверкавшие в его сознании, после чего сотворил благодарственную молитву. На завтра ожидался приезд самого блаженного Доминика. Он расскажет ему о чуде, после чего они будут молиться.

Тулуза, февраль 1219 года

Человек в белой рясе, коленопреклоненный перед распятием у дальней стены вытянутой в длину комнаты, казался статуей. Только едва заметный пар, вылетавший у него изо рта вместе с беззвучными словами и повисавший в холодном воздухе, свидетельствовал о том, что он живой. Доминик де Гузман молился, несмотря на холод, заставивший сопровождавших его братьев-монахов, спавших на каменном полу, съежиться под тонкими одеялами.

Неожиданно белое свечение рассеяло темноту, и три девы появились на другом конце общей спальни; та, что была в середине, в темно-синем платье, излучала свет. Они медленно направились к нему, благословляя распростертые на полу тела, окропляя их святой водой длинным серебряным кропилом из великолепной золотой кропильницы. Перед ним они остановились. Доминик пал ниц в мольбе, а прекрасная дева заговорила:

— Я — та, которую ты призываешь каждый вечер в молитвах, и, когда ты просишь: «Пресвятая Дева, не оставь нас грешных», я падаю ниц перед своим Сыном и прошу Его хранить твой орден.

После этого она распростерла свою мантию и показала ему братьев и сестер разных орденов. Доминик узнал многих своих, уже ушедших. Троих на переднем плане, улыбавшихся ему, он не знал. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то, но видение исчезло.

Впервые Доминик почувствовал, что ему холодно. Он дрожал под своей тонкой рясой. Поискав что-то у себя на поясе, он подумал о Реджинальде. Затем поднялся и зазвонил в колокол, будя всех на заутреню.

Глава I

Генуя, весна 1832 года

Первым местом, куда зашел Бернард, была грязная таверна у уреза воды. Во внутреннем помещении без окон воняло дымом, потом и рвотой. Пара греческих матросов, сильно пьяных от дешевого красного вина, спорила в одном из углов.

Четверо более трезвых посетителей, игравших в карты, с любопытством посмотрели на Бернарда, когда он пробирался к смуглому человеку небольшого роста в запачканном переднике, пытавшемуся поставить бочонок с элем на место под низким деревянным прилавком таверны. Он радушно приветствовал Бернарда на сардинском диалекте, отчего один из картежников глупо ухмыльнулся. Бернард дождался, пока он запихнет скользкий от жира бочонок туда, куда нужно, а потом, безупречно подражая низким сардинским звукам трактирщика, увлек его разговором, тема которого была знакома им обоим.

Они говорили так, стоя близко друг к другу, около пяти минут, после чего Бернард передал ему мешочек с бряцавшими в нем монетами и небольшой пузырек. Трактирщик молча положил мешочек и пузырек в карман и, обнажив свои десны в хитрой гримасе, которая могла сойти за улыбку, похлопал Бернарда по спине. Затем он пошаркал за прилавок и налил им обоим по бокалу вина.

— Запомни, дружище, — сказал Бернард, — не больше половины. Он не нужен мне мертвым.

Одного из греков в углу стошнило. Трактирщик процедил большой глоток вина сквозь зубы, а после, не выпуская бокала из рук, засыпал рвотные массы целым ведром опилок.

Бернард вышел из таверны, так и не притронувшись к вину. За дверью он глубоко вдохнул морского воздуха и не спеша пошел по набережной.

* * *

Винсент Биру сидел в кресле с лирообразной спинкой и размышлял, то и дело впадая в дрему. Перед ним на столе орехового дерева лежала пачка сегодняшних товарных накладных. Он воспринимал груз своих пятидесяти трех лет с усталостью человека, который мог позволить себе эту роскошь. Дела шли хорошо. Винсент Биру, сын рыбака, босоногий неграмотный мальчишка, впитывал в себя знание мира вместе с неприятным запахом рыбы среди портовой нищеты Марселя.

В двадцать пять он взял в аренду старую худую посудину и где лестью, где угрозами пролез к своей доле пирога поставок наполеоновским армиям в Средиземноморье. Теперь он был владельцем одной из самых крупных судоходных компаний на всем побережье от Марселя до Неаполя. Своим успехом он был обязан жгучему честолюбию, здоровым деловым инстинктам, боязни нужды и, когда прижимало, отсутствию излишней щепетильности. Подобно большинству тех, кто выбился из низов, он оценивал свой успех упрощенно: размером собственности и уважением, которое он вызывал. Прекрасная вилла, стоявшая на холме у моря, являлась символом богатства и положения.

Библиотека Биру считалась одной из лучших в Генуе. Перед великолепным письменным столом, за которым сидел Винсент, стоял украшенный витиеватой резьбой клавесин, сделанный более века тому назад. Сын Винсента, Бернард, превосходно играл на нем и, по мнению его частного наставника, обладал огромным потенциалом — пожелай он только заняться музыкой всерьез. Справа стоял столик для чтения, на котором лежал бесценный экземпляр «Освобожденного Иерусалима» Тассо. Бернард занимался сейчас переводом его на английский язык для одного университетского профессора. Здесь было много книг. Они стояли в глубоких книжных шкафах, сделанных по специальному заказу, которые занимали три стены; четвертая была полностью занята балконной дверью, открывавшейся прямо на море. Коллекция в две тысячи томов, написанных на пяти-шести языках включала в себя различные произведения от философских до сатирической поэзии, от научных до мифологии и от греческих трагедий до английских комедий. Все эти книги смотрели на Винсента с полок сквозь свои обложки, которые он никогда не открывал. Винсент выглянул в окно и посмотрел на паруса корабля, прибывавшего в генуэзскую гавань. Там, снаружи, был его мир, его владения: труд до пота, простые удовольствия и грубые забавы с друзьями. Библиотека была его любимой комнатой, и он считал ее своим личным убежищем, но духовно она принадлежала Бернарду.

Последнее время Винсент часто размышлял о Бернарде. Что не говори, а мальчику уже исполнилось двадцать два и он уже готов занять подобающее место в семейном деле. Он унаследовал от отца его деловое чутье и умел командовать людьми — иногда, под настроение, бывая безжалостным. В возрасте десяти лет Бернард скупил у одной крестьянки с гордостью выставленный ею урожай помидоров немногим более чем за половину его рыночной стоимости, смягчив ее сердце рассказом о своей больной матери и хромом отце.

Но что было самым важным для семейного дела, так это удивительные способности мальчика к языкам, которые были неотъемлемой частью планов Винсента расширить свои рынки за пределы Средиземноморья к Балтике и Британским островам, а также, через Атлантику, к Новому Свету. У Бернарда была редкая способность усваивать язык после короткого знакомства с ним, ему часто приходилось приобретать подобный опыт в генуэзском порту. В двенадцать лет он мог говорить на шести языках. В двадцать — писать на них. Винсент внимательно смотрел на незаконченный перевод.

Почему же тогда он испытывал чувство тревоги, думая о сыне, так преуспевавшем во всем, за что бы он ни брался? Между ними существовала преграда. Лишенный проницательности и терпения исследовать сложную личность сына, Винсент полагался на оценку ее по номинальной цене. Результатом была радость без дружбы, разговор без близости и диалог без понимания. Короче говоря, получался сын, которого он не знал. Казалось, что Бернарда ничего не беспокоило всерьез, даже то дело, которое Винсент собирался ему доверить. Способность у него присутствовала, но чувства не было вообще. Винсент понятия не имел о головных болях сына и об ослепительных огнях, сопутствовавших им. Если бы он знал об этом, то все могло бы быть иначе.

* * *

Джина Патроне сидела в своем маленьком каменном доме, стоявшем в паре сотен метров за Моло Веккио, и красила ногти. Она, подогнув ноги, расположилась на большой латунной кровати, накинув на голое тело выцветший халат. Джина гордилась своей кроватью. Она дорого ей обошлась: целых три месяца, многие годы тому назад, она бесконечное количество раз ублажала жирного лысого графа ради ее покупки. После этого какое-то время она спала на ней королевой. Тогда она пожинала плоды, а другим девушкам приходилось подбирать за ней. Но сейчас!

Она встала и, глядя в зеркало, скинула с себя халат. С секунду ее глаза как бы оценивающе смотрели на отражение. Да, она все еще обладала этой дикой, экзотической внешностью, которая так зажигала мужчин. Но она полностью осознавала: то, что она видела, было сумерками перезрелости перед гниением. Она снова накинула халат и вернулась к своим ногтям. В дверь постучали. Джина замерла. Она не ждала глупого и пьяного Паскаля Кордобу до наступления темноты. В раздражении она подошла к двери, чтобы впустить гостя. Но там был не Кордоба, а высокий симпатичный молодой человек с черными волосами и проницательными темно-карими глазами.

Она внимательно посмотрела на этого молодого человека, стоявшего перед ней, и сразу узнала Бернарда Биру, которого видела несколько раз только издали. Ей нравилось то, что она увидела тогда, и понравилось то, что она разглядела сейчас, с более близкого расстояния. Свободная манера держать себя, прекрасная одежда, красивое лицо, но более всего — глаза. Они смотрели на нее с силой, заставлявшей ее трепетать внутри. Но, будучи профессионалкой, Джина спокойно выдержала его взгляд. Ей было любопытно, каким образом этот юноша приступит к делу.

Он нагнулся, заглянул ей в глаза и прошептал:

— Вам, должно быть, интересно знать, зачем я здесь, синьорина Патроне?

Джина решила, что она облегчит ему задачу. Она протянула вперед руки и заключила его лицо в ладони. Ласково поцеловав его, она взяла его руку и начала направлять ее себе под халат. Каково же было ее изумление, когда сначала его рука неожиданно замерла, потом отдернулась и схватила ее за запястье. С секунду они смотрели друг на друга. Джина покраснела. Когда Бернард разорвал напряженную тишину, его лицо было белым, но голос спокойным и сдержанным:

— Синьорина Патроне, могу ли я поговорить с вами по делу, представляющему… общий интерес? — Помедлив, он спросил: — Капитан Паскаль Кордоба, если я правильно понимаю, ваш постоянный клиент?

— А какое вам до этого дело?

— Никакого, если я не ошибаюсь, думая, что вы считаете его, как и я, грубым дураком.

Взгляд Джины убедил Бернарда в том, что он не обманулся, поэтому он продолжил доверительным тоном:

— Эта свинья нанесла оскорбление моей семье и, с вашей помощью, будет вынуждена заплатить за это. А вы получите немалую награду.

Он выложил на маленьком столике, стоявшем напротив дивана, семь золотых монет в ряд. Глаза Джины не выдали никаких чувств, но в голове мысли завертелись. Сверкавшие перед ней деньги равнялись результатам шести месяцев ее упорного труда. «А что нужно для этого сделать?» — подумала она.

Словно читая ее мысли, Бернард улыбнулся и достал из кармана кожаный кошель. Вынув оттуда маленькую баночку и открутив крышку, он опустил палец в бесцветную мазь.

— Безобидная с виду и безвредная, но чрезвычайно болезненная, если смазать ей определенные органы. — Он сделал паузу, чтобы убедиться, что Джина поняла, а затем продолжил: — Я думаю, что наш невежественный капитан решит, что жжение его члена не что иное, как прелюдия к слепоте, безумию и могиле до срока.

Джина открыла рот, чтобы возразить, но Бернард поднял руку.

— Пожалуйста, разрешите мне продолжить. Для вас лично здесь нет никакой опасности, синьорина Патроне. Я всего лишь хочу преподать мерзавцу болезненный урок, но такой, чтобы ему пришлось потратить месяцы на лечение. Хотя должен признаться, что с большим удовольствием наказал бы этого негодяя по-настоящему. Мази требуется время, чтобы начать действовать. Конечно, все усилия будут напрасны, если Кордоба хоть мало-мальски займется личной гигиеной. Если смыть мазь немедленно после ее применения, не будет даже и намека на боль.

Глаза Джины сверкнули, перенося взгляд с баночки на золотые монеты на столике.

Ничего не говоря, Бернард вынул еще семь монет, которые отсчитал у себя на ладони.

— Семь сейчас, а эти семь, когда узнаю, что у вас все получилось. Щедрая награда за такое небольшое дело. Будьте уверены, моя дорогая, вы никак не пострадаете. Честное благородное слово.

Но Джина вряд ли разобрала то, что он сказал. Она представляла себе, как Кордоба возится на ней, воняя вином, а потом рыгает и пускает ветры, как какая-то раздутая жаба. Джина почти вырвала баночку из его руки.

— Я сделаю это. Он скоро придет.

— Хорошо. Последствия скажутся завтра, и завтра же появятся дополнительные семь монет.

Почувствовав эйфорию от мысли о возможности причинить Кордобе неприятность и о своем внезапном обогащении, Джина снова подалась к Бернарду. Она сбросила халат на пол и обняла его руками за шею. После чего ее открытый рот накрыл его губы, а рука потянулась к его поясу. Неожиданно он оттолкнул ее.

— Ваш пыл не к месту, синьорина Патроне, — прохрипел он, отступая к двери. Потом откашлялся и сказал с насмешливой улыбкой: — Сохраните его для капитана Кордобы. Без сомнения, он будет рад этому гораздо больше, нежели я.

Джина привела себя в порядок и сказала:

— Как пожелаете. — Ее голос прозвучал сдержанно.

Рука Бернарда уже легла на ручку двери, когда он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на нее.

— Вы ведь справитесь с тем, о чем мы договорились, правда? На самом деле вы не можете себе позволить не справиться. Я полагаю, что четырнадцать золотых монет — это вполне хорошая сделка для дамы, чьи деловые перспективы так очевидно ограничены.

С этими словами он удалился в сгущающиеся сумерки. За пестрой изгородью в ста метрах от дома он согнулся пополам, обхватив голову руками в попытке заглушить звуки и облегчить боль, давившую на глаза.

* * *

В гостинице «Америго Веспуччи» атмосфера гудела от оживленной болтовни. На столах из твердых пород дерева под веселым светом корабельных фонарей кипами лежали книги студентов университета. За одним из них молодой человек стучал кулаком по столешнице перед восхищенной аудиторией. Он громко говорил о том, что итальянские государства вели себя подобно шлюхам, переходящим из рук сардинцев к французам, затем к австрийцам и к вмешавшимся в эти дела британцам. Пользуясь цветастыми фразами, он взывал к объединению, к созданию Итальянской республики.

Повисла секундная взрывоопасная тишина, подобная плотине, готовой прорваться. Затем выкрики и шумные тосты подсказали трактирщику, что пора нести еще вина. Он скорчил гримасу. Предстояла долгая ночь.

Другой многолюдный стол сотрясался от смеха. Ренато Сантини демонстрировал лучший способ поставить судно против ветра во время шторма. Он стоял широко расставив ноги, с бокалом вина в руке, выкрикивая корабельные команды и изображая звуки шторма. Шестеро его приятелей выполняли эти команды между приступами грубого хохота.

— Корсика по правому борту! — кричал он.

— Есть, капитан, — в один голос отвечали остальные. — Запирайте своих дочерей, матроны Бастии.

Ренато сел на свое место, сделал глоток вина и оглядел друзей. Они все вместе ожидали летнего плавания на Корсику. Ренато потребовалось несколько месяцев, чтобы убедить отца в том, что они с Бернардом Биру справятся с принадлежавшим семье Сантини шлюпом без помощи старших. Отец согласился, но только при одном условии, чтобы Бернард был главным в этом походе. Сначала Ренато обрадовался, поскольку это означало, что разрешение получено. Теперь, неожиданно, это начинало беспокоить его.

Разговаривавшие за столом сменили тему. Друзья принялись, не выбирая выражений, перечислять вслух сексуальные наклонности корсиканок. Ренато налил себе еще вина из графина. Не обращая внимания на болтовню вокруг себя, он внимательно рассматривал бокал. Почему капитаном должен быть Бернард? Это место по семейному праву должно принадлежать ему. Кроме того, он умел ходить под парусом не хуже Бернарда. Окунув палец в бокал, он угрюмо нанес несколько розовых пятен на незаконченный рисунок церкви в своем альбоме. Никакого вдохновения! Вот почему он пришел сюда так рано. Ему сегодня не рисовалось, поскольку он был слишком расстроен, и все из-за Бернарда.

Неожиданно Ренато отодвинул свой стул от стола, внезапно встал и, протянув свой наполненный до краев бокал в сторону своих друзей, перебивая их разговор, произнес громко и вызывающе:

— За капитана «Полумесяца».

Его бокал застыл в воздухе, продолжая вызов. Он ждал, пока о него стукнутся шесть других.

— За Ренато Сантини, капитана «Полумесяца».

В дверях стоял никем не замеченный Бернард. Когда бражники уселись, он взял стул и пододвинул его к общему столу.

— Ты что-то поздно, Бернард! — с вызовом произнес Ренато.

— Мне нужно было кое-что сделать. Вы обсуждали Корсику? — дружелюбно спросил он.

Все наперебой начали рассказывать ему, о чем они говорили до этого. Он узнал о дате отхода, о том, кто что берет с собой, о сомнительных моральных качествах девушек Бастии и о том, что дальние родственники Антонио пообещали им разрешить пользоваться своим старым деревенским домом во время их пребывания там.

Неожиданно Ренато вскочил, слегка покачиваясь. Он не сводил глаз с Бернарда.

— За мой экипаж, — прокричал он и смачно выпил.

В то время как друзья выкрикивали тосты и пили, Бернард с безразличным видом смотрел на камин.

* * *

Через час за столом остались только Бернард и Ренато. Они рассуждали о том, как было бы неплохо прогнать сардинцев из Генуи. Ренато был уже довольно сильно пьян. Но и Бернарда нельзя было назвать трезвым; нескольких бокалов вина оказалось достаточно, чтобы заставить комнату весело кружиться у него перед глазами. Ренато пожалел, что остальные ушли, и заметил, что им лучше было бы пойти вместе со всеми.

В разговоре возникла долгая пауза. И Бернард видел, что Ренато берет себя в руки. Он больше смотрел в свой бокал, нежели на Бернарда, но голос его звучал трезво:

— Мой отец — консервативный дурак. Я должен вести «Полумесяц», и ты это знаешь, не так ли? — Он поднял глаза и посмотрел на Бернарда. После чего, облизнув губы, продолжил: — Я и им об этом сказал. Ты слышал.

— Я знаю, — заметил Бернард небрежно. — Твой язык развязался, и ты сболтнул лишнего. Возможно, твой отец и консерватор, но он прав. Я понимаю в судовождении больше тебя. И это так просто понять, Ренато.

— Мы уже вышли из детского возраста, когда ты был всегда лучшим! — взволнованно выпалил Ренато. — Теперь все будет по-другому. Хватит мне прислуживать тебе. — Он взял альбом со стола и протянул его Бернарду. — Ты так можешь, Микеланджело? Думаю, что нет. Я смогу вести «Полумесяц» не хуже тебя. И даже лучше. И смогу направить людей, которые не способны определить своего места в море, в нужном направлении.

Глаза Бернарда, сидевшего напротив, блеснули.

— Ты не понимаешь, что говоришь. Это не твое решение. Хочешь, пойдем сейчас к твоему отцу и скажем, что капитан Ренато стоит теперь у руля.

От обиды голос Ренато исказился.

— Нет! — Он стукнул кулаком по столу. — Давай оставим моего отца в покое! — Он дико взмахнул руками. — А они! Прекрати делать из меня дурака перед ними. Они думают, что капитан — я. А почему бы и нет? — Неожиданно его голос зазвучал вызывающе.

— Они не правы, и ты не прав, мой друг. Ты не лидер, а море требует лидерства. И настоящего уважения добиваются, внушая страх. Они, возможно, любят тебя, но боятся меня. Твое капитанство на судне твоего отца будет означать угрозу для судна и всего экипажа. Это совсем не то, что творившиеся здесь сегодня шумиха и бахвальство. Тебе лучше быть помощником, и, нравится это тебе или нет, я превосходный лидер.

Ренато замер, стараясь привести свои мысли в порядок. Когда он заговорил, слова вылетали из его рта одно за другим:

— Ты никакой не лидер. Лидеры — это мужчины. А ты даже… — Он умолк, его глаза приобрели хитрое выражение. Он придвинулся ближе. — Ты не оставляешь мне никакого выбора. Пусть все решит спор равных. Призом будет капитанство на «Полумесяце».

Бернард насторожился.

— А что послужит вызовом?

— Елена Арметти, дочь владельца виноградников. Помнишь, как она приставала к Антонио на маскарадном балу в прошлом году? И он не одинок. Ее не беспокоит ничего, кроме ее лошадей. Так говорят. Но никто из нас никогда не пытался уговорить ее. — Бернард ничего не сказал. Ренато продолжил: — Спор будет заключаться в следующем: мы оба начинаем ухаживать за ней. У нас еще два месяца до выхода в море. Первый, кто уложит ее в постель, станет капитаном «Полумесяца». Один из нас должен узнать, сможет ли наша Елена Прекрасная усидеть верхом на чем-нибудь еще кроме лошади. — Даже будучи пьяным, он понимал, насколько трудна задача. Но именно потому, что он был пьян, это его не пугало. Для него сейчас ничто не имело значения, кроме шанса победить Бернарда.

У Бернарда не осталось выбора. Ренато прибегнул к спору равных, придуманному ими, когда они были еще мальчишками, чтобы предать должную торжественность спорам. С течением лет этот обряд стал для них почти святым. К этому спору нельзя было отнестись легкомысленно, от заключенного по его правилам пари нельзя было отказаться, хотя в условия этого пари обеими сторонами могли быть внесены исправления.

Долгие годы Бернард выступал инициатором пари, и он же их обычно выигрывал — хотя несколько раз это случалось только потому, что ему удавалось изменить начальные условия в свою пользу. Ренато никогда, казалось, не задумывался об этом и не изъявлял желания прибегнуть к договору, помня то замешательство, которое он испытал два года назад, когда его вытащили из воды в тот момент, когда победа была уже близка. Его уверили, что он был самым быстрым пловцом и что он почти выиграл спор. Он просто не рассчитал силы, и ему пришлось наблюдать с берега, укрывшись покрывалом, как менее быстрый, но более выносливый Бернард плыл к победе. Когда все отмечали окончание состязания и хлопали друг друга по спинам, ему не пришло в голову, что он заключал пари на дистанцию в двести метров, а Бернард убедил его изменить условия, начав говорить о том, как это здорово перемахнуть залив.

Но теперь Ренато настаивал на споре. Бернард тщательно взвесил свои слова.

— Я принимаю вызов. Но отец Елены не из тех, кто будет стоять и смотреть, как кто-то проникает в панталоны его дочери. Это может отрицательно отразиться на наших семьях. Ну а потом, как можно будет нас рассудить? Как мы узнаем, кто победил? — Не дав Ренато времени обдумать ответ, Бернард продолжил: — Что послужит доказательством? Слишком грубо для благородного человека. Что еще раз доказывает, почему Елена не годится и ни одна другая девушка не годится тоже. Выбор дамы должен принадлежать любому из нас. Каждый должен будет пойти и завоевать целомудрие прекрасной девицы. К тому же время, отведенное тобой для этого, превышает все пределы и, прости мне, Ренато, мою банальность, требуется для оправдания излишних усилий. — Он пристально посмотрел на Ренато и напустил на себя видимость храбрости, на которую был способен. — Неделя. Через неделю после сегодняшнего дня мы встречаемся в кофейне Лоретта с завоеванными нами дамами. — Он выдавил из себя сладострастную улыбку. — Мы попросим Умберто подвести за нас итоги. Он любит нас обоих и честен. Если только один из нас прибудет с девицей, то он и победитель. Если никто никого не приведет, то мы увеличиваем время пари. В случае, если, возможно, мы оба будем с дамами, мы попросим Умберто решить, чья избранница красивее.

Заметив одобрительный кивок Ренато, Бернард улыбнулся про себя, подумав об Анжеле, новой служанке его семьи. Главного он добился: изменил условия в свою пользу. Для Ренато не было никакой возможности в течение недели найти девушку, которая своей красотой могла сравниться с Анжелой. К тому же служанки были так предсказуемы и так трогательно услужливы.

Бернард протянул руку.

— Спор равных?!

Сильно пошатываясь, Ренато поднялся на ноги, чтобы пожать руку Бернарда и разбрызгал вино из бокала.

— За спор равных!

Он так сильно чокнулся с Бернардом, что оба бокала треснули. Вино, словно кровь, разлилось по столу и по коврику под ним.

Покачиваясь, Ренато почти пропел:

— Вино и женщины — как я их люблю. Больше, чем тебя, Бернард. Сильнее, чем тебя.

В зале гостиницы никого не было, и больше не о чем было говорить. Они оставили битое стекло лежать там, куда оно упало, и вышли в ночную темноту. Накрапывал дождь, и на улице было безлюдно. Ренато, пошатываясь, направился на поиски извозчика, а Бернард пошел по темноте в сторону гор. Он был достаточно пьян, чтобы не обращать внимания на дождь, но не настолько, чтобы выбросить противоречивые мысли из головы. Конечно, он выиграет спор, но хотелось ли ему этого испытания? Тихий голос у плеча замолчал, но дождь, стучавший по дороге, эхом отдавался в его мозгу, создавая там беспорядочный шум. Назойливые звуки усиливались, мучая его своим бормотанием. Он почти бежал, стараясь оторваться от звона в ушах.

* * *

Подножие лигурийских гор в зеленовато-бурой дымке спускалось к прибрежным утесам. Его пустынная поверхность кое-где оживлялась островками устойчивых к холоду кактусов и отдельными соснами на закрытых от ветра участках. Земля тут почти не обрабатывалась, оставаясь фактически нетронутой с того самого времени, когда римские легионеры поставили здесь печать империи чуть не полторы тысячи лет назад.

Обычно Бернард, когда ему приходилось бродить в непосредственной близости от утесов, замечал, как вело себя море. Но этим утром он очень спешил. Наклонив голову под напорами необычно холодного ветра, дувшего со стороны Средиземного моря, он почти бежал по проторенной тропе, которая вела от виллы к морю. Свернув с тропы, он направился к соснам, за которыми была ложбина, шедшая к разлому в скалах В течение пяти минут Бернард пробирался по дну ложбины, пока не достиг незаметной расселины в земле, почти скрытой от глаз грудой камней и колючим кустарником. Сдвинув несколько камней, Бернард забрался в расселину, оказавшись в пространстве, достаточном по ширине, чтобы туда поместились его плечи. Двадцать метров или около того ему пришлось продвигаться в темноте до входа в сухую пещеру размером с две комнаты, слабо освещенную лучами света, пробивавшегося через отверстия вверху.

Не торопясь, в полной тишине Бернард приступил к своему ритуалу. Он зажег два фонаря на полу, выхвативших из темноты одну из стен с призрачным рельефом. Затем он расстелил покрывало, сел на него лицом к освещенной стене, поджав под себя ноги и сконцентрировав взгляд в одной точке.

Образы на стене появлялись и исчезали. Время от времени он разговаривал с ними. Он видел лошадь, голубя, скипетр и, наконец, свое внутреннее «я», которое водило его рукой всегда, когда он посещал это подземное убежище. Лицо его второго «я» понимающе посмотрело на него и улыбнулось. Его чувства к женщинам чередой промелькнули в голове: безразличие, скука, гнев, а в последнее время к ним добавилось еще и медленно накапливавшееся отвращение. Вдруг он вздрогнул. Лицо исчезло, растворившись на мозаике выступов, неровностей и затененных углублений.

Затем он увидел ее в мягких серых тонах. У нее были темные глаза, чуть курносый нос, рот приоткрыт в усмешке. Была ли это Анжела? Он пожелал, чтобы она исчезла. Моргнул раз-другой, но она не пропадала. Он отвернулся от стены, затем неожиданно оглянулся назад. Ее лицо насмехалось над ним. Он заставил себя посмотреть туда, одновременно мысленно умоляя ее исчезнуть. Теперь насмешку сменила ласковая улыбка. Это была Анжела. Она звала его взглядом, он почувствовал, что кивает ей и что странный импульс пробежал по его венам. Затем один фонарь потух, и видение исчезло.

Призраки покинули его. Бернард сложил покрывало и убрал на место, в нишу, затем потушил второй фонарь и выбрался в мир наверху. Он почти не ощущал свежего ветра, дувшего ему в спину, пока шел по грязи назад к отцовской вилле. Он знал теперь то, что ему следовало сделать. Но прежде нужно было покончить с капитаном Паскалем Кордобой.

* * *

В генуэзском порту группа матросов, потея под полуденным солнцем, выгружала со «Звезды Лиссабона» груз, принадлежавший Биру. Одна гора отрезов уже лежала под навесом на случай дождя, а вторая еще обретала форму на причале. За «Звездой Лиссабона» был пришвартован еще один корабль, сильно накренившийся причальным бортом. Он направлялся из Афин в Марсель, но тремя днями ранее еле дошел до Генуи. Груз был уже снят с него и уложен рядом на пирсе. На борту велись приготовления к тому, чтобы отвести корабль на другой берег залива в ремонтный док.

— Боже, нам здесь возиться до полуночи, пока все разгрузим, — пробормотал Педро Диас, первый помощник капитана на «Звезде Лиссабона». — Еще час на то, чтобы сменить причал, а потом — еще десять часов на погрузку товара, принадлежащего греку. — Он проклинал жадность судовладельца.

Кордоба совершил промах, отказавшись от груза Биру в пользу более выгодного предложения грека. Даже несмотря на то что ошибка переписчика контракта позволяла ему осуществить это, так никогда не делалось. Никогда. «И он даже не пришел, чтобы посмотреть на выполненную работу», — с горечью подумал Диас. Как-то неожиданно сказался больным. Как удобно.

Если бы Диас мог видеть своего капитана в этот момент, то он не стал бы подозревать Кордобу в том, что тот пренебрегает своими обязанностями. Кордоба лежал на своей койке. Лицо его было покрыто потом и серого цвета рвотой. Его член жгло как огнем. Мочевой пузырь был переполнен, но боль при мочеиспускании не давала возможности освободить его. Он стонал, голова его разрывалась от мыслей о том, что он поражен болезнью, которой боялся больше всего.

— Вонючая сука, — рычал он себе под нос.

Глаза его были закрыты, но сон не шел. Несмотря на то что все его чувства были подавлены болью, Кордоба услышал стук в дверь, а затем и голос.

— Капитан Кордоба?! Это Бернард Биру. Можно зайти?

Кордоба мог ожидать разозленного Винсента Биру, но никак не его отпрыска. Ему не хотелось бы сейчас объясняться с разъяренным как бык Винсентом. Совсем другое дело его бледнокожий сын.

Кордоба лишь успел приоткрыть рот, чтобы сказать какую-нибудь колкость, как Бернард уже зашел в комнату и оказался у его койки. Капитан с трудом поднялся на одном локте.

— Чего ты хочешь? — пробормотал он низким голосом.

Бернард, одетый в дорогой шелковый деловой костюм, осмотрев разбросанную по каюте одежду и бутылки, похлопал тростью по ладони. На столе на грязной скатерти стоял графин с мутной водой.

— Позвольте мне убедиться, что я правильно понял вас, капитан. Наш договор подразумевает, что сегодня вечером вы выходите в Марсель. Этот товар срочно нужен нашим клиентам, и они ждут его с нетерпением. Но, если я не ошибаюсь, ваши люди разгружают нашу мануфактуру на причал. И мне было сказано, что вы отплываете завтра с грузом, снятым вон с того греческого судна. — И он показал рукой в иллюминатор.

— Читай ваш контракт, молокосос! — прокаркал Кордоба. — В нем не указана дата прихода судна. Ошибка злополучная для вас, но удачная для меня. — Он вытер лицо грязным носовым платком. — А кроме того, греки в большей нужде. Вы из-за денег удавитесь, а я что, хуже?

Кордоба хотел еще что-то сказать о своих долгах, о том, что семье Биру ничего не стоило перенести эту небольшую потерю, но Бернард прервал его.

— Вы выглядите не очень здоровым, капитан. Даже совсем нездоровым. Я думаю, что вам следовало бы быстрее потратить нажитые неправедным путем деньги, поскольку, как мне известно, вы заразились той болезнью, что у нас в Генуе называют «оспой Патроне». Только в прошлом месяце работник моего друга стал жертвой этого ужасного заболевания. Перед смертью он ослеп и сошел с ума, бедняга.

От его слов к горлу Кордобы неожиданно подкатила тошнота.

— Как? Я…

Бернард улыбнулся, повернул один из стульев спинкой вперед и уселся на него верхом, лицом к потеющей фигуре на койке.

— Джина Патроне, шлюха, которая живет поблизости. Брюнетка не первой молодости. На одной из стен у нее висит картина с изображением обнаженной натуры. Мне продолжать?

Кордоба молча смотрел на него, размышляя, что последует за этими словами.

— Она вся прогнила от болезни, вы знаете. Ах, о Джине можно столько историй рассказать. Некоторые посылали к ней своих врагов, притворяясь их друзьями. Безрассудные юнцы выдумали азартную игру, в которой проигравший должен был лечь с ней в постель. — Бернард наклонился вперед и дотронулся тростью до промежности Кордобы. — Боль будет только усиливаться, вы понимаете?

Кордоба отшатнулся от трости, как от змеи. Глаза его были полны слез. Как и большинство моряков, он считал венерические болезни жестокой лотереей. Теперь пришла его очередь проигрывать. Он уже желал встречи со священником и очищающим таинством исповеди. Закрыв глаза, он прошептал:

— Иисус, Мария и Иосиф.

А когда открыл их, то увидел, что Бернард стоит рядом с ним и держит в руке баночку с белой мазью.

— Нет, капитан. Думаю, что эта троица недостаточно беспокоится, чтобы помочь вам. Но меня можно убедить пойти вам навстречу.

Хотя Кордоба и промолчал, но его глаза выдали заинтересованность.

— Послушайте меня внимательно, поскольку я не буду повторять то, что собираюсь сказать вам. Вы правы в своей оценке. Мы преодолеем эти трудности. Семья Биру может потерять деньги и даже пережить небольшой урон своей репутации, но она уцелеет, невзирая на любые ваши действия. С другой стороны, вы, мой неосторожный друг, не выживете. Только Богу известно, сколько дураков пострадало от безнравственности этой распутницы Патроне. — Бернард приблизил баночку к лицу Кордобы, медленно поворачивая ее в руке. — Видите это, капитан? Такая простая вещь. Но она может оказаться вашим спасением. — Он ободряюще улыбнулся. Лживые слова с легкостью срывались с его губ: — Мой преподаватель химии в университете разработал это вещество год назад для того, чтобы спасти жизнь своего самого талантливого ученика. Как и вы, молодой человек оказался неразборчивым в своих привязанностях. Я сам видел его тогда, когда его состояние было хуже, чем у вас сейчас. Он смазывал свой член этим снадобьем в течение двух недель. И излечился, хоть и постепенно, но полностью.

Глаза Кордобы заблестели от возбуждения.

— Сколько?..

Бернард убрал руку.

— У нас обоих есть потребности, капитан. Если вы сегодня с вечерним приливом выйдете в море с нашим грузом, то мазь — ваша. Если нет… — Он пожал плечами.

С очевидным усилием Кордобе удалось подняться на ноги. Он сделал шаг к Бернарду, который с легкостью увернулся от него.

— Как мне узнать, что ты говоришь правду? В моей болезни, возможно, нет ничего такого, и она пройдет спустя несколько дней. Я скажу тебе, что думаю. Я думаю, что ты дьявольский лгун.

Бернард улыбнулся, положил баночку в карман и направился к двери.

— Как хотите, капитан. Вы отвратительный человек и мерзавец, и то, что с вами произойдет, не будет потерей ни для кого. — Он обернулся, уже взявшись за ручку двери. — Еще одна вещь. Пожалуйста, прикажите вашим людям позаботиться о грузе, принадлежащем Биру. Я планирую зафрахтовать другое судно в течение недели. Учитывая ваше состояние, мы сможем даже обогнать вас еще до Марселя. — Громко рассмеявшись, он закрыл за собой дверь и был на пути к выходу, когда до него донесся сдавленный голос Кордобы.

— Подожди! — Кордоба стоял в дверях своей каюты, согнутый пополам, он опирался на дверной косяк. — Хорошо, черт тебя побери! Хорошо. Договорились. — Он протянул руку за баночкой и вздрогнул от того, с какой силой Бернард перехватил его руку.

— Не так быстро, капитан. Всему свое время. Сначала мы скажем вашему старшему помощнику об изменении планов. И только потом — мазь.

Спустя десять минут взбешенный Кордоба лежал на своей койке, все еще сильно потея. Его член был покрыт толстым слоем мази. Бернард быстрым шагом удалялся от корабля. Стуча тростью по каменной мостовой и кованым железным изгородям на ходу, он ухмылялся про себя. Сардинец-трактирщик и Джина Патроне хорошо справились с задачей. Комбинация с мышьяком в его вине и жидкой мазью, которой Джина смазала себя, обеспечили проявление нужных симптомов у Кордобы. Застыв на месте, Бернард смотрел, как «Звезда Лиссабона» подняла якорь и бесшумно вышла из гавани в открытое море. Без целебной мази симптомы Кордобы исчезли бы в течение дня. Легкий раздражитель, добавленный в мазь, должен был продержать капитана в состоянии озабоченности до самого Марселя. После все это больше не имело никакого значения. Единственный вопрос, оставшийся нерешенным, заключался в том, платить ли Джине Патроне дополнительные семь монет, как он обещал, или нет? Он решил, что не заплатит.

* * *

Анжела Пьетро сидела в своей маленькой комнате в помещении для слуг, расположенном со двора виллы. Она пребывала в глубоком раздумье. На ее кровати лежало два платья. Одно было подарком ее бывшего любовника, второе она украла у эгоистичной дочери семейства, которому она прислуживала в Специо. Она выбрала светло-зеленое платье из тафты, поскольку оно облегало ее грудь плотнее, чем более элегантное красное кисейное платье, украденное ею. Кроме того, из-за турнюра красное платье не подходило для того, что было у нее на уме. Она немного помазала духами Люсинды Биру ложбинку между грудей и приступила к расчесыванию своих длинных черных волос. Быть приглашенной молодым хозяином послушать его стихи — это одно. А быть приглашенной в тот вечер, когда его родителей нет дома, — это совсем другое.

Бернард стоял уже в библиотеке, держа руки за спиной, и смотрел на море. Двери балкона были открыты, и шумы и запахи моря влетали в комнату и быстро заполняли ее. Перевод «Освобожденного Иерусалима», который он делал, обрывался на пометке с выписанными тремя нерегулярными формами одного глагола. В другое время он решил бы этот вопрос не раздумывая. Он начал было играть своего любимого Баха на клавесине, но звуки, извлекаемые из инструмента, были слишком громкими и безжизненными.

Он собирался подвергнуть себя испытанию, которого всегда избегал. Пещера предопределила это, но, несмотря на то что она всегда безошибочно направляла его по верному пути, ему все же было как-то не по себе. Тихий голос у плеча нашептывал сладкие слова о радостях любви, и он понимал, что должен был чувствовать какое-то желание, какой-то интерес при мысли о ласке женской плоти. Он даже пытался убедить себя, что не должен этого делать, что для него было бы лучше не участвовать в этом пари. Какая разница в том, кто будет капитаном «Полумесяца»? Была ли вообще нужна интрижка с этой простушкой? Но ничего не получалось. И впервые в своей жизни Бернард Биру был напуган.

Женщины были существами низшего порядка и не волновали его. Некоторые из них занимали его вполне сносными разговорами, и он знал нескольких, обладавших кое-какими скромными талантами. Бернард беспокоился только о своей собственной убежденности. Он был избранным, ожидавшим своей собственной участи. Когда наступит время, он получит сигнал. А пока должен вслушиваться во внутренние голоса и быть в состоянии готовности. Но все же, несмотря на то что его душевные побуждения говорили ему завоевать эту женщину и унизить Ренато, впервые в жизни он не спешил соглашаться с ними. Но сегодня он не должен был отступать. Тихий голос и пещерная Анжела могли оказаться правы. Он просто хотел, чтобы все быстрее закончилось.

Бернард едва расслышал стук в дверь. Он открыл ее и увидел Анжелу, смущенно стоявшую перед ним. Девушка была выше, чем он предполагал, он заглянул в ее темные глаза снизу вверх. Он стал жонглировать словами, стараясь изобразить игривое настроение, которого у него не было:

— Анжела, дорогая, от твоего вида просто дух захватывает. Заходи же, пока ты не исчезла в ночи, как прекрасный закат.

Бернард проводил ее в комнату и предложил сесть. Он уже выбрал тактику действий. Сначала лесть, чтобы расслабить и добиться ее восхищения. Стакан портвейна, пока читает стихи с надлежащими чувствами и интимностью. Потом слегка поцелует ее, затем крепче. К моменту, когда он разденет ее, он уже будет готов. Он был уверен, что будет. А после этого докажет, что он хозяин. И она будет только рада пойти и встретиться с его другом в кофейне Лоретти. Чтобы не рисковать, он получит ее лояльность, дав ей немного денег из кошелька отца. После следующего вторника она снова станет просто служанкой. Он, возможно, попросит отца уволить ее.

— Спасибо, господин Биру, — ответила Анжела, рассматривая залитую мягким светом комнату. Она тоже немного порепетировала в уме. Она будет покладистой и сделает так, чтобы у него все получилось легко, но без бесстыдства.

Она не села, а сразу направилась к книжным шкафам.

— Я трачу на уборку этой комнаты больше времени, чем на другие. Я не должна говорить вам почему. Но все же скажу. Как вы думаете, почему? — Голос ее звучал кокетливо, дразняще.

— Потому что с книг тяжело вытирать пыль? — спросил Бернард.

Анжела весело рассмеялась:

— Нет-нет, глупышка. — Она доверительно понизила голос: — Это из-за книг. Я их читаю. А одну как-то раз вечером я даже унесла к себе в комнату. Но вы никому не расскажете, правда?

— Ты их читаешь? — Бернард был удивлен по-настоящему.

— Не все. Только некоторые. — Она коснулась томика Вико. — Этот автор один из моих самых любимых. Я плакала, когда читала поэму о девушке, которая утонула, пытаясь спасти своего возлюбленного.

Бернард взял ее за руку, не обращая внимания на внезапную боль в глубине глазниц.

— Анжела, ты, кажется, самая замечательная девушка. А теперь ты сядешь вот здесь на кушетку, а я налью нам с тобой по стакану портвейна. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя свободно, когда будешь сравнивать мои стихи с романтической поэзией Вико.

Анжела села. Инстинктивно почувствовала беспокойство, но почему, она понять не могла. Она выдавила из себя ободряющую улыбку.

— Мне понравятся ваши стихи. Вы много пишете?

— Нет. Фактически большую часть своего свободного времени я перевожу книги или читаю. Предмет не имеет большого значения. Мне просто нравится накапливать знания.

Оказавшись за ее спиной, он нахмурился, раздражаясь на себя за свою откровенность. Он поднес два стакана портвейна к кушетке и сел рядом с Анжелой.

— За любителей поэзии. — Они чокнулись и выпили. — Кто научил тебя читать? Должен признаться, меня это заинтриговало.

— Когда я еще была маленькой девочкой, мой дядя жил вместе с нами. — Она улыбнулась и сделала приличный глоток портвейна. — Он научил меня и брата. Мама говорила, что для меня это пустая трата времени. Вы тоже так считаете, господин Биру?

— Конечно нет, — ответил Бернард, широко открыв глаза в притворном изумлении. — Если, разумеется, не думать о том, что, не умей ты читать, не прочла бы Вико, а следовательно не поняла, насколько действительно плохи мои стихи.

Оба нервно рассмеялись, и Бернард поймал себя на том, что ему захотелось быть где-нибудь подальше от этой замарашки. Собравшись, он наклонился и коснулся ее колена.

— Пожалуйста, Анжела, зови меня Бернард. Сегодня вечером мы просто два человека, говорящих о поэзии.

Анжела опустила глаза, не убирая колена из-под его задержавшейся руки. Холод, шедший от руки, чувствовался даже через платье.

— Хорошо, Бернард. Давай послушаем твои стихи.

Бернард отошел к письменному столу и взял лист бумаги. Он написал поэму второпях несколькими часами ранее. Это были на удивление плохие стихи, и он знал об этом.

— Я написал это год тому назад, кажется, во время поездки в твой родной город, Специо. Мне было тогда одиноко, и скала у мола, смотревшая на море, казалось, разделяла мое одиночество. — Он сел рядом с Анжелой, затем подвинулся ближе, пока не почувствовал своей ногой тепло ее бедра. Он улыбнулся ей. — Здесь светлее, ты согласна?

Анжела ответила на его улыбку, прижав свою ногу к его.

— Да, так гораздо лучше, — с придыханием сказала она.

Бернард приступил к чтению. Он надеялся, что эмоции, которые он вкладывал в интонацию своего голоса, были убедительными.

Ты в одиночестве тщетно

Взор свой и слух напрягала,

До последнего вздоха, желая дождаться…

Ветер рвал твои волосы, дождь шумел,

Не давая покоя. До вечного сна

Оставалось всего лишь…

Если б я был с тобою, сумели б мы вместе

Устоять перед всеми ненастьями,

Души свои сохранив…

Время приостановилось, когда Бернард, положив бумагу, посмотрел на Анжелу. Ее глаза стали влажными, а ладонь легла на его руку. Слыша свое собственное затрудненное дыхание, тиканье часов и даже шум далеких волн, Бернард задумался на миг, после чего предпринял решительный шаг.

Анжела не противилась его объятиям. Ее губы были мягкими и податливыми. Ему показалось, что это был долгий поцелуй, он чувствовал ее ищущий язык. Его руки напряглись, когда он опускал ее спиной на подушки. Она притянула его к себе. Но даже плотнее прижимаясь губами к ее рту, он чувствовал, как пропадает его решимость. Он начал ловить воздух, задыхаясь, потом почти вслепую просунул руку между ее бедрами, подав вперед. Он не отдернул ее, щупая в отчаянном ожидании каких-либо перемен. Ничего не произошло. Но ему нужно было продолжать. Он опустил бретельку ее платья, обнажив грудь. Уродливые холмы вызывали у него отвращение. Она обняла его руками за шею, притягивая его голову к плоским соскам.

Даже прижимая его голову к своей груди, Анжела чувствовала сопротивление своего тела. То возбуждение, которое обычно являлось ответом на касание губ или дрожащих рук, пропало в сумятице других эмоций. Поведение Бернарда было почти таким же, как и у тех, кто заставлял ее стонать и извиваться, но с ним она чувствовала себя бесстрастной, как неодушевленный предмет. Обычно ее возбуждало то удовольствие, которое испытывали мужчины от ее обнаженного тела. Сейчас же Анжела была смущена. Давление его губ и ищущие пальцы не возбуждали в ней желания. Но, несмотря на смущение, она помнила то, что обещала себе. Ее руки принялись расстегивать пряжку на его ремне.

Бернард чуть не плакал. Хотя его и воротило от солености ее соска, он не отрывал от него губ, пытаясь сдержать подкативший к горлу комок. Он почти не чувствовал, как рука девушки возилась с его брюками, и ничего не познал, когда она коснулась его бессильного члена. Зато ясно ощутил, как горькая желчь неудержимо стремилась сквозь его зубы на белую грудь Анжелы. Открыв глаза, он неожиданно встретился с ней взглядом. Ее большие глаза смотрели испуганно. С криком он вскочил и помчался к открытой двери балкона. Его стошнило.

Пока эта отвратительная сцена разыгрывалась перед ее глазами, Анжела почти инстинктивно подхватила платье и натянула его себе на голые плечи. Ее мысли смешались, когда Бернард выпрямился и вытер губы льняным платком, выбросив его в темноту.

Помедлив немного у перил, Бернард повернулся к ней.

— Прошу прощения, синьорина Пьетро. Без сомнения, я съел что-то не то. Хотя я думаю, что вам приходилось уже видеть такое. — Он выдавил из себя добрую улыбку. — Пожалуйста, одевайтесь. Как видите, сегодня меня подвел живот. — Он повернулся к девушке спиной и начал что-то писать в тетради с переводом «Освобожденного Иерусалима». У него тряслись руки.

Анжела молча оделась. Ее смятение принимало конкретные образы. Голова с темно-каштановыми волосами, трясшаяся у нее на груди, и холодный, маленький, безжизненный член в ее руке. «Сегодня меня подвел живот».

Придя в себя и начав причесывать волосы, она заметила, как Бернард взял со стола кошелек. Она поняла, что он собирался сделать. Пока Бернард шел к ней, позвякивая кошельком, она заплакала. Сквозь свой гнев Анжела с трудом разбирала, что он говорил ей о встрече с благородными молодыми людьми в кофейне Лоретти.

— Все, что от вас требуется, синьорина Пьетро, это оказывать мне знаки внимания в присутствии моих друзей, чтобы со стороны казалось, что мы любовники.

Анжела с криком бросилась вперед, выбила у него из руки монеты, рассыпав их по полу. Слова сумбурно слетали с ее губ:

— Нет! Я не возьму этих денег. Ты думаешь, что меня можно купить, как шлюху? Я одно скажу вам, синьор. Каждая горничная и каждый лакей в Генуе узнают вскоре, что сын Винсента Биру — евнух, который никогда не сможет удовлетворить ни одну женщину. И что вместо семени он может выделять только остатки своей пищи. — Истерично рассмеявшись, Анжела убежала.

Бернард остался стоять на месте. Он не отводил взгляда от двери, захлопнувшейся за Анжелой, в течение целых десяти минут, словно загипнотизированный. Он пытался объяснить себе логику произошедшего. Только сжимавшиеся и разживавшиеся пальцы указывали, насколько он возбужден.

Из прихожей послышался шум. Пришли родители. Они вернулись раньше, чем ожидалось. Он поспешил укрыться в своей комнате. Оказавшись в ней, он улегся в постель и дал волю своим чувствам.

— Сосуды дьявола, — прошептал он.

Слезы навернулись ему на глаза. Бернард Биру заплакал в первый раз в своей взрослой жизни, глуша свои рыдания подушкой.

* * *

На следующий день Бернард проснулся поздно и угрюмо ковырялся в яйцах-пашот до тех пор, пока они не превратились в несъедобную массу. Он вышел из дома в состоянии полного отвращения ко всему, сопровождаемый разнообразными голосами. Последующие шесть часов он бродил по грязным проселкам, заброшенным тропам, сначала к оливковым рощам, потом на покатые склоны холмов, поросшие травой, пока не вернулся к скалистому берегу. Он пытался уйти от этих навязчивых скрипучих голосов и вспышек света, терзавших его, пока не свалился без чувств.

Бернард очнулся, когда солнце уже почти опустилось за морской горизонт. Голоса и вспышки утеряли свою настойчивость, головная боль ослабла.

Он поднял куртку, встал и пошел куда глаза глядят. Он потерпел неудачу, осквернив себя женщиной. Он пришел не туда, ведомый неизвестной силой. Он остановился, посмотрел на море, и голос вновь зазвучал, настойчивый и ясный, мягкий и ласковый: «Ты не потерпел неудачу, Бернард. Твой опыт с падшей женщиной — это начало твоей судьбы».

Бернард развернулся и направился к своему убежищу, которое было менее чем в километре от того места, где он стоял.

Через час в собирающихся сумерках он уже спешил домой. Его шаги были тверды и уверенны, словно груз свалился с его плеч. Он видел эту женщину снова, на этот раз она злобно смеялась. Она больше не выглядела девчонкой прислужницей, это была грязная женщина.

Во всем был свой смысл. Опыт, который он приобрел с этой потаскушкой служанкой, был предупреждением. Поскольку он поколебался в своей решимости, зло попыталось соблазнить его. Он прикасался к ее отвратительным губам, дотрагивался руками до ее мерзкого, извивающегося тела. Этого не случится более никогда.

Если первое видение оправдывало его, то от второго он пришел в неописуемое возбуждение. Поднявшись во всю высоту пещеры, оно было очень внушительным. Лицо, закрытое капюшоном, красиво украшенный наплечник, закрывавший грудь, и протянутые манящие руки не вызывали сомнения в том, кто это был. И он подсчитал их, семь теней, танцевавших вокруг одетой в рясу фигуры. Внутри него, нарастая, поднимался восторг радостной толпы. Его звала судьба. В Рим, в монастырь! В приют, где женщины были не нужны и нежеланны. В то царство, где власть одновременно мистична и реальна. Для мужчин церковь всегда была средством, но не для достижения той цели, для которой она была нужна ему. Это было так очевидно. Рим! Город идеальный для таких, как он, избранных для величия. Путь был ясен. Он должен был пойти и немедленно поговорить с отцом.

* * *

Несмотря на кажущуюся простоту и открытость, Винсент Биру был очень проницательным человеком. Три десятилетия в таком нестабильном деле, как судоходство, научили его читать в умах людей так же, как его сын читал написанное в книгах. Но, стоя накануне вечером у дверей комнаты сына с бутылкой портвейна и двумя пустыми стаканами в руках и слушая его всхлипывания, он почувствовал себя в полной растерянности. Его также смутили монеты, разбросанные по полу библиотеки. Удивление вызвал и легкий запах духов его жены, и платочек с кружевами, найденный им на кожаной кушетке. Но все, что он воображал себе, не шло ни в какое сравнение с тем ужасом, который он испытал при виде сына за столом во время завтрака. Мальчик был похож на привидение. Одет он был непривычно небрежно, лицо осунулось и побледнело, а в глазах застыло такое выражение, которое ему приходилось видеть и ранее, но не у своего сына. Он видел такое выражение на лицах врагов, над которыми брал верх, у капитанов, которых запугивал, и у соперников, которых бил в драках во многих тавернах от Марселя до Неаполя.

Догадка осенила его к концу завтрака. Новая горничная Анжела подходила к столу, неся кофе. Бернард пробурчал что-то себе под нос, вскочил и убежал в свою комнату. Теперь все стало понятно. Его сын поступил как дурачок. Он связался с этой симпатичной служанкой и, возможно, бесился по этому поводу. Этого было достаточно, чтобы обеспокоить Винсента. Может быть, она наградила его чем-нибудь? У таких девиц, как она, в хозяйстве всего хватает. Большинство подарков легко излечимо, и он не был с ней настолько долго, чтобы подхватить что-нибудь серьезное. Шантаж? Старая уловка, но легко решаемая таким мудрым и понимающим отцом.

Винсент просматривал несколько неоплаченных счетов, когда сын зашел в библиотеку и сел на свое место напротив большого дубового письменного стола. Он заговорил не обычным для себя ровным тоном, а скорее возбужденно выкрикивал:

— Отец, я должен поговорить с тобой о деле чрезвычайной важности! — Бернард достал из-за спины бутылку и поставил ее на стол. — Оно настолько важно, что за него стоило бы выпить даже в твое отсутствие.

«Боже милостивый! — подумал Винсент, глядя на то, как его сын разливает красное вино. — Что этот дурачок наделал? Если он полагает, что женится на этой потаскушке?..»

Хотя вслух он с улыбкой произнес:

— Конечно, пожалуйста, Бернард. Ты знаешь, как однажды сказал мой отец, сюрпризы бывают только двух видов: хорошие и плохие. И они связаны либо с деньгами, либо с женщинами. Каков же твой? Хотя могу заранее сказать, что я более чем догадываюсь. Полагаю, что ничего такого, что не могло бы быть решено разумным путем. — Он откинулся в своем кресле, пока Бернард ставил бокалы на стол. — Ну, Бернард, за что или за кого мы пьем?

Наступила длинная пауза. Бокалы так и не были подняты. В глубине души Винсент почувствовал какое-то беспокойство. Голос сына прозвучал размеренно и неторопливо, словно он говорил, ожидая отпора:

— Отец, я собираюсь уйти в монастырь. Я думаю, что ты должен знать об этом, поскольку это повлияет на наше дело.

Винсент почувствовал себя так, словно один из его дородных матросов ударил его в живот. Мысли о девушке исчезли сами собой, пока он мучительно соображал, что ответить.

— В монахи?! Я думал, что в тебе меньше святости, чем во мне. Ты — монах! Это при всем том, что ты здесь имеешь? — Винсент припомнил, сколько раз сын говорил ему о лживости слуг Господних, ценивших сокровища этого мира выше, нежели духовное торжество мира грядущего.

Ответ Бернарда был лишен эмоций и прозвучал довольно сухо:

— Мне был зов, отец. Я услышал его сегодня. — И более он не дал никаких объяснений.

Винсент было уже приступил к более серьезным возражениям по поводу неверной оценки ценностей его сыном, когда вдруг увидел взгляд Бернарда. Горячая убежденность, в основе которой лежало что-то более пугающее, заставила его замолчать. Когда же он наконец заговорил, то сам поразился уступчивому тону своего голоса:

— И какой же орден ты выбрал? Где собираешься учиться? И почему все так неожиданно? Я имею в виду, что если ты решил серьезно, то все необходимо соответствующим образом обдумать.

Бернард ответил не задумываясь:

— К доминиканцам. Я буду доминиканцем. Я буду проситься в монастырь Святой Сабины в Риме.

Винсент кивнул. В словах сына был здравый смысл. Дядя Люсинды был доминиканцем. И, как и все образованные молодые люди, Бернард был знаком с заслуженной репутацией ордена в поддержании духовных ценностей. К тому же сейчас, когда папская власть была на подъеме, Рим был подходящим для учебы местом. Хотя неожиданность происходящего, конечно, создавала некоторые проблемы.

— Так ты говоришь, Святая Сабина? Я бы на твоем месте выбрал бы монастырь Святого Фомы, чем не прекрасное место? По-моему, это главный оплот доминиканцев в Италии. И недалеко от Рима. Хотя, зная тебя, я думаю, что ты имеешь свой резон.

Бернард кивнул, но ничего не сказал.

Отец же продолжил:

— Нехорошо, что ты покидаешь нас так быстро. Мне нужно еще написать и послать рекомендательное письмо настоятелю монастыря Святой Сабины. Это следует предпринять еще до того, как ты покажешь ему свою пригодность. Для того, чтобы хотя бы доказать ему правильность сделанного тобой выбора.

— Это просто, отец. Я возьму рекомендательное письмо с собой. — Он дотянулся до бокала с вином, из которого не было выпито еще ни капли. — Так мы выпьем? — Он поднес вино отцу.

Несмотря на то что мысли вертелись в голове Винсента хаотично, он чувствовал себя странным образом, будто смотрит на все происходящее со стороны. Бернард священник! У него отсутствует страсть. Он лишен этого. Может быть, монашество заменит ему это? У него не было сомнения в том, что Бернард не только примет постриг, но и многого добьется на этом святом поприще. В его лице доминиканцы получат не просто скромного слугу Божьего. «Пути Господни неисповедимы», — часто говорила его мать. То, что происходило с его сыном, было тому живым подтверждением.

— За твою новую жизнь. — Они выпили, но Бернард не сказал ни слова. Винсент нарушил молчание: — Ах, Бернард. Я знаю ту, что обрадуется, что не зря так усердно молилась всю свою жизнь. Мы должны немедленно сказать обо всем твоей матери.

* * *

Люсинда Биру не разочаровала своего мужа. Господу, Пресвятой Деве и Екатерине Генуэзской было тут же воздано должное. Серьезный разговор между родителями и сыном был отложен напоследок. Люсинда радостно обняла их обоих и, к удивлению Винсента и скрытому изумлению Бернарда, предложила попить вместе чаю, несмотря на то что был неурочный час. Но ведь это была такая новость!

Вся следующая неделя была посвящена сборам. Люсинда настояла на том, что сама уложит вещи сына. Он упаковывал книги, она — одежду. Бернарду трудно было убедить ее в том, что доминиканский идеал нищеты исключал возможность превращения его кельи в монастыре Святой Сабины в квартиру знатного молодого человека. Она в конце концов успокоилась, собрав большой сундук, который был соответствующим образом погружен на одно из судов Биру, направлявшихся в Неаполь.

Совсем некстати, думал Бернард, что его мать пылает такой любовью к церкви. С ее увлечением прогулками и склонностью к интуитивным поступкам она в какой-то мере была похожа на него. Его несколько забавляли мысли о том, что мать убеждена, что вера его так же тверда, как и ее. И не потому, что он не был готов проявить должное благочестие тогда, когда в этом была необходимость. Ему не хотелось ощущать излишних проявлений материнской сентиментальности накануне своего отъезда. Хотелось бы терпеть их как можно меньше и уехать по возможности быстрее.

Дверь в ее комнату была приоткрыта, и, постучав в нее, он вошел. Люсинда заканчивала свой вечерний ритуал, посвященный Богу, в который входило чтение избранных мест из Нового Завета или жития святых, за которым следовала обычная молитва из розария, литания Пресвятой Богородице. Она сидела на кушетке, читала святого Павла и улыбнулась, увидев сына. Поднявшись, она приветствовала его легким поцелуем.

— Бернард, я с трудом верю в то, что произошло. Наконец-то все мои молитвы услышаны. Ты уезжаешь так далеко, но я даже не грущу. Ну, если только чуточку.

Она взяла его за руку, и они присели. Бернард начал нескладно, как бы борясь со своей неуверенностью в том, что хотел сказать:

— Я рад, что ты счастлива за меня, мама. Это то, что я должен совершить.

Люсинда кивнула, а потом наклонилась и прямо спросила:

— Зов был сильным? — Прежде чем он смог ответить, Люсинда продолжила, голос ее звучал искренне. — Я еще девочкой ждала этого зова свыше. Мне так хотелось стать монахиней, но Господь не призвал меня. Я считала себя недостойной, до того как прочла о Катерине Генуэзской. Она не была монахиней, а посмотри на ее деяния. Все эти видения и благодетельность к бедным. Она была замужем, но у нее не было такого сына, как мой Бернард, который станет священником, великим священником.

Бернард вздохнул.

— Мама, ты говоришь так, словно меня уже причислили к лику святых. Я только начинаю свой путь. Учеба, насколько мне известно, будет трудной и долгой.

— Тебе не будет трудно, — ответила Люсинда, качая головой. — Тебе был этот зов. Как Он позвал тебя, Бернард? Голосом? Светом? Благодатью, раскатисто прозвучавшей с моря, словно гром?

— Нет, мама. Ничего подобного не было. Я просто неожиданно понял, что мне следует делать.

Люсинда осталась при своем мнении. Зов свыше всегда был ясной индивидуальной просьбой Господа, часто имевшей ярко впечатляющую форму. Это не могло быть просто ощущением. В противном случае и она могла бы стать монахиней.

— Они спросят тебя, ты же знаешь. Доминиканцы спросят тебя о зове. Катерина Генуэзская была на исповеди, когда вокруг нее собрался мерцающий свет, чуть было не ослепивший ее исповедника. И следом за этим ей привиделась вся ее будущая жизнь как дорога на небеса. Это было чудесно. — Она глубокомысленно кивнула. — Да, доминиканцы спросят тебя о зове.

— Боюсь, что истинные доминиканцы удовлетворятся простым чувством. Кандидат в священнослужители должен быть прежде всего честным человеком, милая мамочка. — Он поднялся. — Уже поздно, а мне завтра рано в дорогу. Судно поднимает паруса с утренним приливом. — Он наклонился и погладил Люсинду по щеке. — Спокойной ночи, мама.

Провожая его взглядом, она ответила:

— Спокойной ночи, мой дорогой, я буду скучать по тебе.

Последние слова были произнесены почти шепотом. Она вновь принялась за молитву. Жар в ее груди мог быть утолен еще большим усердием в молитве в этот самый особенный вечер. Преклоняя колени, она вспомнила о золотых монетах, которые она положила ему под одежду. Она годами копила эти деньги. Теперь они принадлежали Бернарду.

Выйдя в коридор, Бернард подумал: «Спасибо, дорогая мама. Если это было хорошо для Катерины Генуэзской, то и доминиканцы не станут возражать против этого». Теперь он решил, как он расскажет о зове: он молился в одиночестве, свет Божьего откровения был легким и неземным. Ирония состояла в том, что его вступление в святая святых богослужения частично осуществлялось благодаря той, которую легко можно было принять за женщину, полностью лишенную рассудка. Впрочем, как и все женщины.

* * *

Люсинда не пошла провожать Бернарда на корабль. Она осталась стоять на широкой лестнице одна, пока ее муж и сын садились в коляску. Лошадьми правил Винсент. Слуг не было, хотя обычно они собирались вокруг, когда уезжал кто-нибудь из членов семьи. Бернард настоял на том, чтобы им предоставили в этот день выходной в качестве его прощального подарка. Люсинда провожала коляску взглядом, пока та не исчезла вдали, а потом почти плача принялась перебирать в руках четки.

В порту Винсент убедился, что все было погружено и каюта была подготовлена в соответствии с его указаниями. Он достал из кармана два конверта.

— Твое рекомендательное письмо и немного денег. Твоя мать думает, что последнее тебе не понадобится, — сказал Винсент, натужно рассмеявшись.

Бернард взял конверты, раздраженный тем, что Винсент решил следовать правилам доминиканцев и дал ему какие-то жалкие гроши. Возникла неловкая пауза.

Наконец Винсент протянул руку.

— Прощай, Бернард. Я уверен, что ты преуспеешь на ниве богослужения. Но не забывай, что время все меняет. Если что-то пойдет не так, ты всегда сможешь вернуться. Дело семьи Биру навеки останется твоим.

Бернард пожал отцу руку, но не ответил на дружеское похлопывание по плечу. Он спокойно сказал:

— Я думаю, этого не случится. Если будет нужно, то напишу. А сейчас я пойду и разложу вещи.

Он уже полез в люк, который вел на нижнюю палубу, когда Винсент окликнул его:

— Ты уверен, что не хочешь меня ни о чем попросить… О чем-то, что я мог бы сделать за тебя?

На лице Бернарда мелькнула тень презрительной усмешки, а в словах едва улавливалось что-то такое, что Винсент почувствовал, но не смог понять до конца.

— Да. Скажи Ренато Сантини, что я уступаю ему «Полумесяц». Он поймет. И вот что еще, отец. Не то чтобы это меня очень беспокоило, но было бы неплохо уволить вороватую горничную немедленно и без всяких рекомендаций. — Затем он исчез из виду.

Глубоко задумавшись, Винсент пошел назад к коляске. С отъездом Бернарда дела его пойдут хуже, а ему самому придется работать больше. Но он снова все поставит под собственный контроль. Хотя, конечно, присутствие Бернарда несло больше процветания делу семейства Биру. Но он также доставлял и много беспокойства. В глубине души Винсент понимал и надеялся, что Бернард не вернется. Его сыну была уготована другая судьба. Он ни на секунду не поверил в то, что горничная была воровкой. Он помнил, что рассказывала его мать-крестьянка о добре и зле, с тех пор как еще был мальчишкой. Как Бог и дьявол посылают иногда на Землю специальных посланцев, чтобы помочь им разрешить их спор. Каким-то образом эта девушка задела его сына за живое, и ему казалось, что в этом случае она выступала орудием Бога, а не дьявола. Он сегодня же вечером уволит ее, но не без рекомендаций. Те, кто по-настоящему боятся Бога, не ошибаются в выборе между небесами и адом. Развернув лошадей в сторону дома, Винсент неожиданно почувствовал себя лучше.

* * *

Придя в каюту, Бернард лег на койку, положив себе на лоб мокрый платок. Голоса и огни вскрикивали и вспыхивали в его ушах и глазах, наполняя голову невыносимой болью. Его вспотевшее тело долго билось в конвульсиях, пока он не погрузился в прерывистый сон. Он все еще спал, когда судно подняло якорь и бесшумно погрузилось в туман, серым призраком внезапно подошедший к бухте с юго-запада.

Рим, июнь 1832 года

Прочтя письмо, Сальваторе Теттрини принялся ходить по маленькой холодной комнате, совершенно забыв о молодом новиции, который ожидал за дверью, нервничая. «Странно, — подумал Томас Риварола, — что преподобный настоятель так взволнован этим прошением».

В монастыре уже поговаривали, что сын какого-то богатого человека из Генуи пожелал вступить в орден. Старик Марио видел его в тот день, когда тот впервые пришел на аудиенцию к настоятелю, и тем же вечером в трапезной описал его элегантное черное пальто, вышитый пояс и башмаки с серебряными застежками на темноглазом молодом незнакомце. Такие новиции нынче редко приходили к доминиканцам. В почете теперь опять были надменные иезуиты, втершиеся в доверие к благочестивому папе Григорию и забившие ему голову идеями современной теократии в Папской области — и, конечно же, с ними во главе. Поэтому неудивительно, что честолюбивые молодые люди шли в Общество Иисуса, а не к доминиканцам.

«Мы скоро снова станем подлинными братьями-проповедниками», — со счастливой улыбкой подумал Риварола, прежде чем его внимание опять не вернулось к тому, что происходило в комнате настоятеля. В чем причина такого очевидного расстройства настоятеля? За то, чтобы узнать это, он с готовностью выдал бы индульгенцию, отпускавшую все грехи.

— На этом все, брат мой. Ты можешь идти. Если потребуется, я вызову тебя, — сказал Теттрини, с полностью отсутствующим видом. Он закрыл дверь за удивленным молодым человеком.

Теттрини вернулся к своему письменному столу и, тщательно расправив свою белую рясу, уселся на простой стул с прямой спинкой. Положив письмо рядом с тем, которое было получено тремя неделями раньше, он, как всегда, тщательно скрестил свои руки так, чтобы нигде не была видна кожа, и невидящим взором вперился в простое распятие, висевшее на противоположной от стола стене.

Вот уже два года он настоятель монастыря Святой Сабины. Несмотря на то что с недавних пор монастырь переживает тяжелые времена, его стены на протяжении многих веков были свидетельницами приобретения знаний и соблюдения традиций. Во время своего назначения настоятелем он был поставлен в известность о том, что магистр ордена выбрал этот древний монастырь в качестве ведущего на пути доминиканцев к возрождению. Монастырь воспитывал послушание и духовное совершенство. Для принятия духовного сана новициям здесь требовалось меньше девяти долгих лет, как это было в других доминиканских монастырях. Наступит время, и Святая Сабина станет принимать к себе только лучших из лучших. Теттрини устало потер глаза. Но не сейчас.

Должность настоятеля монастыря Святой Сабины в Риме, в иерархии власти католической церкви считалась начальным пунктом на пути к архиепископскому чину настоятеля собора Святого Фомы, являвшегося орденской вотчиной. Преданные идеалам общественной деятельности и делу распространения слова Божьего, доминиканцы успешно завоевывали руководящее положение в католической церкви в XVI и XVII столетиях, но более ревностное в евангельской проповеди и политически более амбициозное Общество Иисуса заставило братьев-доминиканцев уступить им свои позиции в Ватикане.

«Обилие мелочных проблем, стоящих перед властью, — размышлял Теттрини, — огромно». Беспорядок, творившийся в Риме, вызывал у него сильную озабоченность. Но сможет ли он сам выдержать то, что уже давно замечает внутри этих стен? Грустно было подумать, но, несмотря на преимущества, которые давало особое положение монастыря Святой Сабины на пути орденских реформ, почти у всех, пришедших сюда по зову Господню, руки были лучше приспособлены к плугу, нежели к перу. Невежественность новициев вызывала у Теттрини отвращение, мысленно он рыдал каждый раз, когда ему приходилось учить неотесанного каталонца или невоспитанного неаполитанца основам языка и логики. Разве можно было считать этих людей наследниками Фомы Аквинского и Бонавентуры? Скорее их можно было назвать толпой невежд в белых рясах.

За все время своей службы в монастыре Теттрини так и не встретил еще ни одного кандидата на пожалование духовного сана, который отвечал бы его представлениям об идеальном доминиканце. Почему лучшим из всех его сегодняшних учеников был отвратительный Альфонс Баттист? Теттрини вздрогнул, представив его. Где все эти Томмазо Кампанеллы, Игнацио Данти и Альфонсы Чаконы? Их нет. А куда делись такие желанные для священников из Святой Сабины приглашения занять руководящие посты в Ватикане? Грустно признаться, но он не мог назвать никого, кто мог бы встать рядом с изощренными иезуитами в черных сутанах. Да, для доминиканцев наступили тяжелые времена. Но монастырь Святой Сабины должен был исправить положение. Раздумывая над тем, появилось ли за последние два года хоть что-то, указывавшее на это, он взял со стола письмо, датированное четырьмя неделями ранее, и стал вертеть его в руках.

Он вспомнил то удовольствие, которое получил, читая его в первый раз. Его обрадовал вовсе не выбор, который был сделан процветающей и образованной семьей; он встречал слишком много дилетантов, чтобы это впечатлило его. Нет, его взволновали успехи молодого человека в науках. Более того, юношу можно было назвать лингвистом. Джузеппе Меццофанти, близкий друг и коллега Теттрини из Болоньи, величайший лингвист современности, когда-то сказал Теттрини, что один ясный ум, владеющий многими языками, стоит тысячи миссионеров. Сейчас, когда псы антиклерикализма лают у каждого собора Европы, как никогда необходимо возрождение католической веры. Обрящет ли Святая Сабина защитника веры, стоящего тысячи человек? В нем затеплилась надежда.

* * *

На следующий день после получения рекомендательного письма, Теттрини пригласил Бернарда Биру в свой кабинет. Эта аудиенция была совсем не похожа на все предыдущие.

Марио проводил важного посетителя с почтительным видом, несвойственным старому раздражительному монаху. Но самым плохим было то, что манера Биру держать себя выглядела довольно естественной. Его плечи были развернуты назад, как у человека, привыкшего отдавать приказы. Его темные глаза оглядели комнату, запомнив все, что в ней находилось, после чего равнодушно остановились на Теттрини, а рукопожатие было твердым, но формальным. Теттрини был удивлен, когда увидел, что его посетитель сел без приглашения за простой дубовый стол на место напротив него самого, словно он был не постулантом, а равным ему. В его сжатых губах сквозил намек на улыбку, но немигающие глаза ничего не выдавали.

Следуя своей обычной привычке, Теттрини начал с вежливой беседы. Он справился о семье, о том, как шли дела у Биру, о жизни в Генуе. Ответы были вежливыми, но краткими и в большинстве своем малоинформативными. Не почувствовав к себе почтения, Теттрини решил испытать молодого человека, прежде чем перейти к вопросу о его призвании. Было вполне очевидно, что новичок нуждался в хорошем уроке.

Он прибегнул к своей излюбленной ловушке, задав Биру вопрос, что тот думает о широко распространенном мнении о схожести мыслей Аристотеля и святого Фомы Аквинского. Он был удивлен, с какой легкостью был обойден вопрос о сравнении. Вместо этого Биру убедительно разграничил рациональность и веру и показал, как эти два понятия сливаются воедино в определении католической теологии. К тому моменту, когда дискуссия уже исчерпала себя, Теттрини вынужден был ответить отрицательно на вопрос, читал ли он в оригинале работу Фомы Аквинского «Сумма против язычников». Гость с легкостью объяснил, что все переводы этой работы снижали остроту подлинника «ангельского доктора».

Затем Теттрини приступил к испытанию молодого человека во французском языке, прервав дискуссию сразу же, как почувствовал, что над ним берут верх.

Вспоминая свое раздражение при разговоре с Биру и свою неспособность управлять ситуацией, Теттрини скривился, мысленно вернувшись к своей последней попытке посостязаться в уме с этим человеком. Теттрини довольно хорошо владел английским языком, и он восхищался поползновениями английского поэта Джона Мильтона дать определение в стихотворной форме бесконечной борьбе сил Добра и Зла за человечество. Будучи уверен в том, что даже такой очень самоуверенный молодой человек, как тот, который сидел напротив него, не мог знать о произведениях английского пуританина XVII века, Теттрини спросил Биру, читал ли тот «Потерянный рай», наиболее важную книгу, содержавшую элементы критики католицизма. В ответ Биру милостиво улыбнулся, прежде чем назвал это эпическое произведение затянутым скучным рассуждением на религиозную тему. Если уж и читать Мильтона, то Биру предпочел бы «Самсона-борца».

Теттрини был совершенно ошеломлен, когда увидел, как Бернард Биру вскочил, держась обеими руками за край стола, приблизил к нему свое лицо, буравя его взглядом:

— Я более предпочитаю другого английского поэта. Он не зависит, подобно Мильтону, от миражей, увиденных неграмотными странниками в пустыне. — Лицо Биру раскраснелось. Его полные губы напряженно шевелились, а пальцы постоянно сжимались и разжимались. — Он вот уже несколько лет как покоится в могиле. Никем не замеченный, никем не любимый и до поры пока всеми забытый. — Голос его зазвучал громче. — Но Уильям Блейк останется великим и после того, как рабскую мораль Мильтона поглотит духовное пламя.

Теттрини слушал с открытым ртом слова Бернарда, шедшие откуда-то из глубины его сознания. Речь юноши звучала непохоже на все, что он слышал до сих пор.

— Призрачная дева, дрожа, с небес летит к немыслимым мученьям!

И Лоса дочери пророчески стенают; но напрасно,

Они сплетают новую Религию из новой Ревности к Теотормону!

И Вера Мильтона тому причиной: бесконечно разрушение! —

произнеся это, Бернард улыбнулся, и заговорил обычным голосом: — Это Блейк, отец-настоятель. Интересное послание, как вы полагаете?

Стараясь выиграть время, Теттрини пробормотал что-то о том, что ему нужно подробнее узнать об этом неизвестном поэте. Ему удалось протянуть еще пару минут, притворяясь, что он делал какие-то записи, прежде чем они снова вернулись к беседе.

Следующей темой обсуждения был зов Бернарду свыше и мотивы, побудившие его принять постриг. Теттрини был совсем не впечатлен рассказом Биру об ослепительных белых огнях и благостных голосах. На взгляд Теттрини, это мало соответствовало действительности. Кроме того, в XIX веке богоявление было менее впечатляющим. Средние века прошли. Хотя все это показывало серьезность намерений, с которой этот молодой человек хотел принять монашество. Теттрини было интересно узнать, почему его гость из всех выбрал именно доминиканцев.

— Поскольку мне было на них указано. — На этот раз голос, который услышал Теттрини, был ровным и лишенным эмоций.

Теттрини не знал, что и сказать. Он чувствовал себя опустошенным. Бернард посмотрел на пожилого человека с вопросом во взгляде:

— Время подготовки? Это правда, что в вашем монастыре можно быть рукоположенным в сан менее чем через девять лет?

Теттрини даже не попытался скрыть своей понимающей улыбки.

— Ах, теперь мне понятно, почему вы предпочли нас Святому Фоме. Вы правы. Обычный срок составляет не менее девяти лет. Один год — в постулантах, второй — в качестве новиция перед простым обетом, еще три года на философию и вечный обет, и в конце — последние четыре года на теологию Фомы Аквинского. Тем не менее генерал нашего ордена счел возможным утвердить новый курс в интересах похвального прилежания и истинных способностей, поскольку они открывают новый путь к более сильному и просвещенному ордену.

Бернард немедленно отреагировал на эти слова.

— Как долог этот курс? Каково минимальное время, которое я обязан провести здесь, прежде чем выйду отсюда священником?

Перед тем как ответить, Теттрини в задумчивости сжал губы.

— Это зависит от способности блюсти себя в строгости и успехов в учебе. Постулантом можно пробыть менее года. Новицием же нужно быть не менее года. Способному человеку достаточно года, чтобы усвоить необходимые знания по философии. Но теология… Это совершенно другой предмет. — Он спокойно выдержал пристальный взгляд Бернарда. — Мы не можем посвятить в духовный сан кого-либо, не пробывшего в монастыре менее пяти лет. Никого, вы понимаете?! Будь вы хоть самим Бонавентурой, мы не сможем отправить вас в мир до того, как вы проведете в этих стенах двадцать полных сезонов. Мы также считаем, что шесть лет суммируют предел интеллектуального, физического и морального напряжения. Ну и, конечно, в конце будут серьезные экзамены. Для дилетантизма здесь нет…

Бернард нетерпеливо перебил его:

— Правильно ли я понял, что праведные умы, управляющие делами этого места, также заинтересованы в справедливости, как и в насаждении строгого послушания?

Теттрини сделал вид, что он удивлен:

— Ну конечно. Трудности и испытания определяют все. А мы только признаем это.

— Хорошо, — сказал Бернард удовлетворенно. — Тогда решено. Я выйду отсюда через пять лет.

— Вы слишком забегаете вперед. — Теттрини еще раз заметил, как горели глаза молодого человека.

— Нет, отец-настоятель, вы возведете меня в сан летом тысяча восемьсот тридцать седьмого года. — И про себя прошептал: «Это предрешено».

Теттрини не расслышал последнего высказывания Бернарда, он устал и к тому же был слишком вежлив, чтобы переспросить. Он проводил своего гостя к двери, на ходу объясняя, что процедура принятия в монастырь требует времени. В это время он будет молиться и советоваться со старшими, а Бернарду он порекомендовал бы посетить святые места в Риме, поразмышлять и помолиться, чтобы Господь наставил его. Они встретятся снова через три недели. А пока Марио проводит его назад в келью.

Когда Биру удалился, Теттрини опустился в свое кресло. Он закрыл глаза, пытаясь привести в порядок мысли о замечательном молодом претенденте. В противовес блестящему уму внутри него сидело что-то непонятное. Этот человек, изъявив желание служить Богу, одновременно выказывал гордыню и высокомерие.

Личные качества претендента не беспокоили Теттрини. Со временем все это разрешится само собой. Другое дело впустить в подавленные и опустошенные ряды своего когда-то гордого ордена блестящего, но потенциально неуправляемого иконоборца. Он подумал, что, с таким риском можно будет справиться, но что, если наоборот? Теттрини протер глаза ладонями детским жестом, которому часто весело подражали новиции. Он уже знал, как ему следовало поступить.

Теттрини впервые встретился с Луиджи Ламбрусчини десять лет тому назад, когда великий кардинал, бывший тогда епископом, служил вдохновляющий новициев молебен о Пастве Господа и Львах Господа. Если кто и мог наставить его сейчас, так это был Ламбрусчини.

* * *

Бернард шел по Корсо Итальяно мимо виллы Боргезе. Солнце горячо светило ему в спину. Солнечное тепло лениво смешивалось с запахом сырости, поднимавшимся от бурой воды Тибра. Бернард остановился у церкви Святого Петра в Цепях в самом конце Виа ди Фиори Империале и зашел в магазинчик, над дверями которого, неподвижная в застывшем воздухе, висела выцветшая вывеска: «Старые реставрированные книги». Внутри прохладного и плохо освещенного помещения его радостно встретил невысокий полный человек, с улыбкой указавший на коробку с книгами, стоявшую за прилавком.

— Вот, посмотрите, синьор. Сам кардинал не постыдился бы иметь их в своей библиотеке.

Он громко рассмеялся над сказанным им самим же и в ожидании посмотрел на Бернарда, взявшего в руки том «Деяний апостолов». На титульном листе стояла пометка ордена бенедиктинцев и был указан год издания — 1750-й. Отметив про себя потертую обложку, Бернард открыл книгу наугад. Он одобрительно кивнул, наткнувшись глазами на непонятные, но сильные по воздействию видения Иоахима Флоренского. Спешно он просмотрел и другие книги. Это были его любимые произведения, надлежащим образом укрытые под обложками книг, праведных с точки зрения церкви. Так под обложкой «Суммы» святого Фомы Аквинского были спрятаны еретические работы современного венецианского мистика. Насмешки Рабле укрывались под псалмами и песнями. Полное собрание сочинений Уильяма Блейка — под сборником статей о Законе Божьем.

В келье новиция в Святой Сабине разрешалось держать только определенные, правильные книги. Как объяснил ему старый монах Марио, это правило было частью особого положения монастыря. Марио сообщил ему, что, по словам настоятеля, самостоятельное просвещение не всегда могло быть строгим до тех пор, пока было праведным. У Бернарда не было сомнений в том, что ему удастся убедить Теттрини в своем ненасытном стремлении к творениям души. Да, предстоящие долгие месяцы он будет много читать.

Он выпрямился.

— Это подходит. Доставьте их сразу же. Вы знаете адрес. — Он достал кошелек с монетами. — Плата, как мы договорились. За ваш труд и за ваше благоразумие.

— Обязательно, ваше превосходительство, — преувеличенно экспансивно выразился хозяин магазинчика, взял кошелек и убрал его под прилавок.

Получасом позже Бернард свернул с Виа Авентино, прямо за Святой Сабиной, и вошел в дворик маленькой гостиницы, укрытый террасой. Белые стены были увиты плющом, а в дубовых ящиках на балконах стояли горшки с цветами. Он жил в этой гостинице со дня своего прибытия в Рим. Место было лучше не придумаешь: рядом с монастырем, чисто и недорого. Он вошел в комнату с балкона и закрыл за собой дверь. Все было готово: гардероб с одеждой и гримом, место, где он мог писать, застеленная постель, полки для книг, буфет, который услужливый хозяин согласился еженедельно наполнять фруктами, выпечкой и хлебом. Бедняга никогда до этого не имел дела с постояльцами, платившими за год вперед, и он был рад поселить у себя этого щедрого и состоятельного молодого человека, который, очевидно, намеревался пользоваться комнатой только во время своих нечастых неожиданных визитов в Рим.

Он посмотрел на свои карманные часы. Пора было приступить к последней задаче. Он хотел разведать идеальный маршрут от гостиницы до Святой Сабины и замерить время, которое требовалось на то, чтобы преодолеть его. Он еще раз оглядел комнату и вышел из нее тем же путем, что и зашел.

Когда Бернард вернулся в гостиницу с необходимой ему информацией, уже стемнело. Ему хватило двух прогулок, чтобы понять, что при быстрой ходьбе отсюда до монастыря ему требовалось менее одиннадцати минут. Плюс три минуты, рассчитал он, чтобы пройти через монастырские ворота или перелезть через стену в невысокой ее части с южной стороны. Он предполагал, что по доброй монастырской традиции все внутренние двери в монастыре должны быть открыты. Если идти неспешной походкой, то на то, чтобы пройти это же самое расстояние, ему потребовалось бы на восемь минут больше. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, он поймал себя на мысли о том, как часто ему будет удаваться удирать за стены монастыря и на сколько. Многое будет зависеть от строгости правил посещения ежедневных занятий в стенах монастыря и от того, насколько умело он будет обходить эти правила. Конечно, дух человека свободен всегда, но иногда тело тоже должно получать свободу.

Прежде чем закрыть за собой дверь в комнату, Бернард бросил взгляд на погружавшийся в темноту город. Было трудно разглядеть даже застывший силуэт цирка Максимуса, его потрескавшиеся стены, уцелевшие свидетели эпохи былого могущества, когда для слабых была уготовлена участь полить своей кровью песок арены. О Боже, как он ненавидел улицы! Грязные убогие люди, бесцельно проходившие рядом, шаткие коляски с безликими пассажирами и напыщенный человеческий багаж, пользовавшийся уловками процветания, чтобы демонстрировать свое пустое высокомерие. Быки без ярма, кони без вожжей, соколы без колпачков.

Оказавшись в тишине своей собственной комнаты, Бернард смог позволить себе почувствовать боль. Он повалился на кровать и закрыл глаза. Он пытался заглушить голоса аптечными снадобьями, но они только смеялись и заставляли его страдать еще сильнее. Даже во сне они преследовали его, погружая в жуткие прерывистые сны.

Он с усилием сел, сжав голову руками. Если бы с ним не случилось то, что произошло вчера, то он, возможно, забыл бы о духовном сане и покинул Рим навсегда. Он вернулся бы в свою пещеру, и если бы голоса не оставили его, то он поискал бы умиротворения самостоятельно, если бы это понадобилось. Но вчера у палаццо Квиринале он увидел его — папу Григория XVI. Вид этого человека в белой сутане, с руками, сложенными для благословления и поднятыми над многими тысячами склоненных голов умолкшей толпы, воодушевили Бернарда. И не важно, что папа Григорий не знал никого из этой толпы, пришедшей выразить ему свое уважение. Даже тогда, когда он поворачивался к ней спиной, толпа приветствовала его. Это была власть. В экстатический момент осознания этого голоса оставили его. Его голова была чиста. Он стоял на месте как вкопанный, пока папская карета не исчезла из виду. После этого Рим снова встал перед ним: омерзительный и чужой, а крещендо в его мозгу зазвучало так, словно угрожало сорвать голову с плеч.

* * *

Кардинал Луиджи Ламбрусчини подошел к окну и выглянул на площадь Святого Петра, уже опустевшую в эти ранние сумерки. Еще пару минут он стоял там неподвижно, а затем повернулся к человеку, сидевшему на удобном, покрытом бархатом диване.

— Очень интересно, Сальваторе. Остается один вопрос: управляем ли он? Потенциал только тогда превращается в силу, когда он загнан в рамки. Для вашего новиция, Сальваторе, нужны две вещи. Первая — испытание, вторая — лепка.

Ламбрусчини сел рядом с Теттрини, который впервые заметил, насколько упрямое выражение аристократического лица и глубина глаз его собеседника напоминали ему Бернарда Биру.

— Если этот Биру действительно серьезен в своем намерении стать священником, то его нужно будет соответственно готовить. Не открыто, конечно, но в достаточной степени, чтобы он был готов к служению во славу имени Божьего после того, как будет рукоположен.

Теттрини кивнул.

— Как, по-вашему, я должен продолжать работать с ним?

— Сальваторе, не вручайте ему хабита сразу. Пусть побудет постулантом, испытает свое решение. Заставляйте выполнять самые неприятные работы. Чаще ставьте на колени. Строго требуйте соблюдения правила молчания. Короче говоря, Сальваторе, ваш новый постулант должен перенести все тяготы монашеской епитимьи. По крайней мере шесть месяцев строгого послушания, которое бы приветствовал сам святой Доминик.

— А что потом? — с сомнением спросил Теттрини.

— Если его решимость к концу этого периода не растворится, тогда наступит пора приступить к лепке. Позвольте ему вступить в новициат, а потом заняться философией. Воспользуйтесь специальным статусом Святой Сабины, если потребуется, чтобы он продвигался быстрее. Вы говорите, что он выразил желание закончить обязательный период за пять лет. Пусть так и будет, если он продемонстрирует свои способности. — Ламбрусчини прищурился от напряжения. Казалось, что он взвешивал свои последующие слова: — Возможно, вы сочтете нужным послать его за стены вашего монастыря изучать языки. Насколько я понимаю, это в вашей власти давать такие разрешения при особых обстоятельствах. Мне верится, что вы понимаете меня, Сальваторе. Либо с этим молодым человеком нужно поступать смело, либо вообще ничего не делать. Запомните, мой друг, осторожность может стать помехой, так же как и полумера. Правила только ведут человека, но не определяют его цель. Что же касается меня, то мне хотелось бы быть в курсе происходящего, и если все пойдет хорошо, то и иметь возможность встретиться с нашим замечательным честолюбцем хотя бы раз перед его рукоположением.

— Я тщательно обдумаю то, что вы мне сказали, ваше преосвященство. Должен признаться, что, с одной стороны, я воодушевлен, но, с другой, раздражен этим кандидатом так, как никем иным. Я буду молиться о том, чтобы я в этом деле шел по правильному пути.

Ламбрусчини оставался в глубокой задумчивости еще долго после того, как ушел Теттрини. Церковь действительно нуждалась в обновлении. Молодежь с огнем, горящим в груди, могла бы стать тем ветром, который наполнил бы паруса ее корабля на пути в новый, светский век. Старики вроде его самого и Теттрини могли быть только рулями, удерживающими ее от крушения.

Во время своей следующей встречи часом позже Ламбрусчини все еще не мог выбросить молодого генуэзца Теттрини из головы.

* * *

Следующий день обещал быть дождливым и мрачным. Бернард проснулся рано и позавтракал в своей комнате. От голосов в голове его мутило. Ему нужно было собраться и сфокусировать мысли. Выйдя на балкон, он посмотрел на серое небо. Точка в нем обрела форму, превратившись в небольшую птицу, которая прилетела и села во дворе, принявшись что-то клевать с земли. Боже, как он ненавидел птиц! Падаль в перьях. Когда он был ребенком, одна из них подлетела к нему, заставив в страхе укрыться в материнских объятиях.

Потом он увидел кошку, пятнистая шкура которой совершенно сливалась с темными кустами у дворовой стены. Бесшумно она приближалась к ничего не ожидавшей птице, кончик ее хвоста подергивался от предвкушения. Она подобралась ближе, замерла, сделала еще шаг. Бернард тяжело дышал. Кошка уже была менее чем в метре от жертвы.

— Ну же, — прошептал Бернард, наклоняясь вперед через перила балкона.

Кошка внутренне собралась. Ее холодные желтые глаза прищурились, а уши прижались, образовав безмолвную маску убийцы. Мускулы Бернарда напряглись, дыхание замерло.

Должно быть, его движение было достаточно заметным, чтобы отвлечь кошку от ее подобной трансу стойки. Она повернула голову и посмотрела на него. Он встретился взглядом с ее немигающими глазами, побуждая ее вернуться к своей охоте. «Ты уже так близко, мой молчаливый друг. Схвати добычу».

Они оба не заметили когда, но, как только их взгляды разошлись, птица улетела. Кошка высокомерно удалилась, направившись в другую сторону в поисках удачи. Бернард возвратился в свою комнату, чувствуя себя полностью опустошенным. Он взглянул на свои карманные часы просто так, чтобы занять себя чем-то, и понял, что пора было идти на встречу. По дороге в Святую Сабину он поймал себя на том, что все еще думал о кошке и ее неудавшейся охоте.

* * *

Сальваторе Теттрини почувствовал знакомую боль в суставах, вставая на колени на обедне, чтобы помолиться за вселение в него уверенности. Именно уверенности, а не наставления на путь, поскольку он уже принял решение в отношении Бернарда Биру. Он выкроил время для этой особой молитвы сразу после обряда причастия, и это само по себе уже означало, что он принял Бернарда Биру в орден.

Когда Марио привел Бернарда в комнату для приема посетителей настоятелем, Теттрини уже сидел за своим письменным столом. Он не поднялся, чтобы приветствовать Бернарда, но кивком указал на стул напротив своего стола. В течение целых пяти минут он не обращал на молодого человека никакого внимания. Все это время тот невозмутимо осматривал сначала комнату, а затем картину с изображением Мадонны, посещающей святого Доминика. В конце концов Теттрини заговорил:

— Буду с вами откровенным, господин Биру. Есть многие вещи, беспокоящие меня в вас. Меня не особо заботит отсутствовавшее у вас до сего времени религиозное рвение. Лойола и даже сам великий Августин вели беспутную жизнь до того, как услышали Божий глас. Нет! То, что меня беспокоит в вас, носит гораздо более тревожный характер. Замеченные мною черты не относятся к религии. В вас больше гордыни, нежели смирения, высокомерия — нежели скромности, умысла — нежели восприятия, и, что самое грустное, больше ненависти, чем любви.

Бернард вскочил, лицо его пылало. Для него колкость слов Теттрини явилась полной неожиданностью.

— Садитесь, господин Биру, я еще не закончил. — Теттрини подождал, пока Бернард сел снова, не выражая никакого возмущения по поводу его враждебности. — Как я уже говорил, в обычное время я был бы более чем уверен в том, что монашеская ряса не для вас. — Теттрини повернулся на стуле, выдержав паузу так, словно взвешивал то, что собирался сказать, а затем продолжил: — Но сейчас, господин Биру, не обычные времена. Будущее Святой Церкви никогда не было так шатко, как в эти смутные дни. Преследования прошлых времен, ереси, борьба с неверными, бич протестантизма — ничто в сравнении с той коварной болезнью, которая истощает наши силы. Повсюду ощущается отход от нас. Сегодня по всему миру, во всех странах чувствуется нарастающее безбожие, более дерзкое в отрицании Церкви во временных рамках. Все чаще они открывают ворота к власти недостойным людям. Эта новая угроза, господин Биру, имеет своего бога. Она приносит жертвы к алтарю антиклерикализма.

Именно поэтому я смотрю на ваше призвание, или на то, что мы предпочитаем называть призванием, как на возможный знак, посланный Всевышним в его беспредельной мудрости тем, кто может увидеть. Чтобы выжить и процветать так, как она должна, нашей Церкви нужны не только поборники веры и сострадания. Ей нужны будут лидеры сильные разумом, решительные и, если понадобится, беспощадные. Эти качества я чувствую в вас. Так убедите же меня, господин Биру. Расскажите мне, как вы стали бы помогать нашей Церкви подниматься над безбожием, которое угрожает подчинить ее себе.

Дольше минуты Бернард сохранял молчание. Затем встал и подошел к единственному книжному шкафу, стоявшему у одной из стен бурого цвета, и внимательно оглядел названия книг. Затем вернулся на свое место напротив Теттрини и сел, скрестив ноги.

— Могу ли я быть столь же откровенным, отец-настоятель? Я думаю, вам нужен честный ответ.

— Конечно, Бернард. Бога ради, я слушаю вас.

Если Бернард и заметил, как изменился тон Теттрини, то ничем не показал этого. Он говорил так же размеренно, будто отвечал своему университетскому наставнику:

— Вы одновременно и правы и неправы, отец-настоятель. Вы правы в том, что наша Церковь теряет силы, правы в утверждении того, что наша миссия нуждается в реставрации. А неправы все же в том, что сетуете на постепенное уменьшение нашего прямого влияния на дела правительств, так очевидно пораженных антиклерикализмом.

Дни слишком открытой миру Церкви миновали. Наша задача распространять новую духовность, которая будет способна увлекать людей своим пылом. Мы принесем эту духовность всему человечеству, используя для этого силу принуждения с нашей стороны: силу, которую не остановят государственные границы, классовые и культурные различия. Наша мощь будет величественнее, чем когда бы то ни было.

Бернард смолк. Было очевидно, что он воодушевлен. Подняв бровь, Теттрини заговорил размеренным голосом:

— У меня к вам два вопроса, мой юный идеалист-крестоносец. Новая духовность. Нашли ли вы ей определение и каким образом эта сила будет распространяться?

— Нет необходимости ее определять, поскольку, как всякая подлинная духовность, она должна жить в себе. Для того чтобы распространить ее слово, нам понадобятся легионы верующих, которые не остановятся, пока весь мир не будет переделан по образу Божьему. Но для того, чтобы воодушевить этих зелотов, нам нужен Папа, отец-настоятель. Папа, который ищет совета для своей миссии внутри себя, а не наверху. Папа, от которого исходит свет, привлекающий к нему людей. Человек, который найдет, распознав их, равных себе, и они станут новыми апостолами.

Глаза Бернарда горели, он крепко вцепился в спинку стула и смотрел на Теттрини в ожидании его реакции.

Теттрини осторожно взвешивал свои слова:

— Если я понял вас правильно, то вы предлагаете отправиться на поиски искусственного созданного образа Христа, который затем вызовет новое духовное пробуждение по всей Европе, а в конечном счете и во всем мире. Лично я не знаю такой личности.

Бернард наклонился вперед:

— Верьте мне, отец-настоятель. Я видел таких людей. Они просто не понимают своей собственной силы. Тот, в котором так нуждается Церковь, ждет. Нам остается только найти его.

Теттрини снова почувствовал напряжение от мощной ауры этого незаурядного молодого человека. Обоим было понятно, что значили последние слова.

Теттрини заерзал на стуле, разглядывая свои пальцы.

— Давайте предположим, что такой лидер найден и он занял папский трон. Что он предпримет, чтобы осуществить это пробуждение?

Ответ Бернарда прозвучал очень уверенно:

— Это не может начаться в Испании или Португалии. Они никогда больше не будут великими. Британия слишком похожа на нас и проклинает нас за это. Дни Священной Римской империи сочтены. Страны Нового Света слишком молоды и слишком переменчивы, чтобы поддерживать свой пыл. У них также нет традиции, позволяющей придавать цели законность. Французы уже достаточно пытались соваться в эти дела. Они смотрят на Ватикан как на свои угодья. Их шпионы повсюду. Величайшая ирония в том, что страна, которую Церковь считает своим ближайшим союзником, по сути является ее злейшим врагом.

— Где же тогда?

— В северных протестантских странах. Германские княжества сейчас разделены, но это не надолго. Европа склоняется к объединению. Духовное возрождение объединенной Германии даст Церкви такое влияние, какого она не видела со времен Реформации. Необходим только символ. А когда люди будут готовы, то и символ легко мог бы быть выдуман. Семена могли бы быть посеяны, когда нужно, как нужно и где нужно. Вопрос в сеятеле. Нам нужен сеятель.

Бернард в ожидании ответа умолк.

Теттрини напряженно думал. Вся идея — полный абсурд. Молодой дурачок пребывает в блаженном неведении о роли мелких политических факторов при выборах Папы. И сама идея о том, что нечто подобное Иоахимовской Третьей Эпохе Духа могло быть создано усилиями одной личности в независимости от того, насколько харизматической эта личность являлась бы, была надуманной. Но все же его восхищала дерзость видения, та сила, с которой это видение представлялось. Он подумал, потирая руки: «Да, теперь у нас есть лидер».

Он встал и подошел к стулу, на котором сидел Бернард. Молодой человек, подняв голову, посмотрел на него с удивлением. Теттрини протянул ему руку.

— Бернард Биру, добро пожаловать в орден братьев-проповедников. Пусть высокое доверие, оказываемое тебе, будет соразмерно твоей вере и преданности на пути служения Господу.

Провожая Бернарда до двери, он объяснил, что после необходимых приготовлений в течение недели монастырь Святой Сабины примет его. После того как Бернард ушел, Теттрини неожиданно почувствовал себя усталым. Ему захотелось отдохнуть. Вместо этого он опустился на колени и принялся молиться за себя, свои грехи и за орден, так любимый им.

В темном коридоре за дверями Бернард улыбнулся про себя. Первый шаг в предназначенной ему судьбе был сделан. Боль окатила его волной, он затрясся и прижался к стене, его дрожащая голова была всего в нескольких сантиметрах от портрета неулыбчивого Реджинальда в нищенских лохмотьях. Если бы только демоны могли убраться из его головы!

Глава II

Сент-Тимоти, Нижняя Канада, 6 августа 1838 года

Дверь небольшого дома открылась, и на яркий солнечный свет вышел Мартин Гойетт. Он с благоговейным видом нес задрапированный черным крепом крест. Его губы бессловесно шевелились, исторгая только звуки скорби и гнева. Его дядя Антуан говорил ему, что из всех чувств эти два были наихудшими, поскольку кормились своим собственным бессилием. И вот он умер.

За Мартином следовал катафалк с гробом, который несли четверо носильщиков, нанятых кюре из соседнего прихода. За катафалком шла женщина в черном, она плакала, вытирая глаза черным кружевным платком, а уже за ней шла группа пожилых дам. Время от времени кто-нибудь подходил к ней с утешениями. Мужчин не было, только несколько зевак молча провожали глазами процессию, направлявшуюся к церкви с высоким шпилем, вокруг которой располагалось ухоженное кладбище. Внутри церковь была сумрачна и скудно украшена. Мартин опустил крест на крышку гроба и встал на колени за женщиной, склонившейся в молитве в одиночестве в первом ряду.

Заупокойную мессу служил единственный священник. Два боковых алтаря были пусты, хор не пел.

После мессы все собрались у выкопанной могилы. Кюре завершил службу коротким обращением к Богу о тленности человека и соответствующими обряду похорон словами сопроводил тело Антуана Кузино в землю. Мартин снял крест с крышки гроба, после чего гроб опустили в могилу. Как только по крышке застучали первые комки земли, он подал знак могильщику. Тот растерянно посмотрел на кюре, ожидая указаний. Не обращая внимания на то, что лопаты уже делали свое дело, Мартин спрыгнул в яму и вытащил из гроба распятие. Он бросил его могильщику, который молча поймал его. Все еще выглядя очень смущенным, но уже внутренне собравшись, могильщик подошел к Жанне Кузино, приглушенные рыдания которой стали еще тише под тяжелой траурной вуалью. Оцепеневшая, она взяла распятие, поблагодарив кивком головы. Она оставалась у могилы еще несколько минут, пока подруги не взяли ее за руку и не отвели в один из домов для дальнейшего утешения.

* * *

Получасом позже у аккуратного холмика, обозначавшего место последнего отдохновения Антуана Кузино, остался один Мартин Гойетт. Позже здесь должны будут установить скромное надгробие. Мартин надеялся, что после его отъезда найдется какая-нибудь добрая душа, которая станет ухаживать за могилой дядюшки. Сначала это будет делать его мать, пока живет в Сент-Тимоти. А все остальное, конечно, зависело от других вещей. Задумавшись, он взял один из увядших белых цветков с могильного холмика и принялся срывать с него лепестки. Неожиданно налетевший ветер относил падавшие белые и зеленые лепестки. Подобие улыбки появилось на его лице, когда последний лепесток коснулся земли.

— Прощай, дорогой дядя Антуан, и спасибо тебе.

Затем он рассмеялся, глядя в небо, истерическим смехом, заглушавшим его тоску. Он потерял своего друга и учителя, и даже более того. Гораздо более того.

Мартин три часа сидел около могилы дяди. После того как Антуан покинул этот мир, его больше здесь ничто не держало. Может быть, ему следует уехать отсюда как можно быстрее и начать строить свою жизнь как художнику. Отец не будет препятствовать, но и не станет помогать деньгами. Да, будет тяжело, но жить так бесцельно и бездуховно, как сейчас, дальше невозможно. Оставалось только спросить мать, что она думает по этому поводу. Он намеревался сделать это сегодня же вечером, зайдя к ней.

Мартин поднялся, отряхнул траву со своих штанов из домотканой материи и посмотрел на церковь, отбрасывавшую гигантскую тень на могилы. На ум пришло одно из богохульных высказываний дядюшки. «Боже, где был ты, когда я нуждался в тебе? Сидел запертым в закрытом шторкой ящике, один на один с красным фонарем? Кому ты мог там помочь?»

Он думал об этом и о многом другом, о чем говаривал его дядюшка. Все это было святотатством, но звучало совсем не оскорбительно в его устах. Теперь любимого дядюшки Антуана больше нет. Быстрая и безболезненная смерть была единственной его просьбой к Богу, в которого он не верил, но которую тот выполнил.

По поводу смерти Антуана Кузино не скорбели в Сент-Тимоти, поскольку он не был ни Божьим человеком, ни одним из них. Неучастие в традиционных деревенских обрядах и отказ от посещения воскресной мессы отвернуло его и от Бога, и от человека и являлось поступком, которого жители деревни не могли ни принять, ни простить. Три колокола не звонили в три интервала, чтобы объявить о смерти прихожанина. Никто не шел у гроба, хотя все уважали Жанну Кузино. Кюре Лаллеланд отклонил просьбу Мартина и его предложение заплатить за похороны по второму классу, позволив совершить обряд только по третьему. Никто не присутствовал на заупокойной мессе, кроме нескольких подруг Жанны и Мартина, но он был из другого прихода. Жанна останется жить в деревне как уважаемая прихожанка, и, когда она умрет, зазвонят колокола и все деревенские жители придут на ее похороны. Для них, жителей Сент-Тимоти, круг опять замкнется. В воздухе позднего лета зрели другие проблемы.

От чувства глубокой скорби и гнева на бессердечие деревенских жителей в Мартине с новой силой вспыхнуло негодование по поводу христианских принципов, которыми они якобы руководствовались в своей жизни. Все еще размышляя о Боге, который позволял людям вести себя неправильно, Мартин направился в деревенскую лавку, которой владел и управлял его друг, Франсуа-Ксавье Приор.

* * *

Даже встав на носочки на стуле, Франсуа-Ксавье Приор еле дотянулся до верхней полки. Неустойчиво раскачиваясь, он готов был уже слезть на пол и положить большую книгу на стул, но его остановил смеющийся голос.

— Позволь мне, Франсуа. Ты убьешь себя. Сколько раз я просил тебя купить лестницу?!

— Мартин, помоги, пожалуйста. Вот там, рядом с двумя фонарями. Да, хорошо. Ты, конечно, прав Мартин. Мне нужна лестница. И повыше. — Вытянувшись в свой полный рост в сто шестьдесят сантиметров, Приор сделал шаг назад и ласково посмотрел на своего гостя. — Пойдем на крыльцо, Мартин, поговорим. Я скажу тебе что-то, от чего у тебя поднимется настроение даже в такой печальный для тебя день, мой друг.

На этой неделе, Мартин, я был приглашен Рапином, лидером патриотов этой деревни, присоединиться к «Братьям-охотникам». Меня приняли сразу же в звании кастора. — Приор гордо выпятил грудь. — «Братья-охотники», Мартин, они повсюду, в каждой деревне от Сент-Бенуа до Одельтауна. А за границей их еще несколько тысяч, с деньгами и оружием. Они примкнут к нам сразу же, как только наступит время. — Он ухватился руками за край стула. — На этот раз все будет по-другому, Мартин. На этот раз мы прогоним британцев с нашей земли.

— Подожди минутку, Франсуа. Ты же не был с ними в тысяча восемьсот тридцать седьмом. Как не был и я. Мы проиграли. Некоторые считают, что британцы поступили слишком мягко: амнистия для всех и прогулка на Бермуды для некоторых. На этот раз все будет по-другому, британцы теперь станут менее терпимы к тем, кого посчитают предателями. Франсуа, я бы хорошенько подумал об этом, прежде чем браться за старое ружье или вилы, выступая против британской армии. Твой друг Папино — где он сейчас? Восстание закончилось неудачей, Франсуа. У него не было шансов в прошлом году, не будет и в этом.

Коротышка энергично наклонился вперед.

— Ты неправ, Мартин. В первый раз мы вели себя по-глупому, сторонились всех, трусили. Но мы видим, как оскверняется наша земля. Британцы продолжают поднимать стоимость аренды. Мы должны освободить свою землю. Это наш святой долг.

— Святой долг! Будь разумным и подумай, Франсуа. Ты богобоязненный человек гораздо в большей степени, нежели я. Церковь не потворствует насилию.

— Ты опять неправ, Мартин. Церковь с нами. — Он яростно замотал головой, чтобы друг не прервал его. — Не епископы в Монреале. Они заодно с британцами. Но наши кюре за нас. Не думаешь ли ты, что я записался бы в патриоты, не получив на это благословения кюре Лаллеланда.

— Кюре Лаллеланд благословил восстание?

— Не совсем. Но он напутствовал нас на выполнение воли Божьей, не упомянув лояльности к британцам. А это то же самое. Ты должен присоединиться, Мартин. «Братья-охотники» будут рады видеть в своих рядах такого человека, как ты.

— Какого такого человека, Франсуа? — улыбнулся Мартин.

— Верного католика, любящего родную страну, не желающего, чтобы ее судьбу решали чужеземцы. Присоединяйся к нам, Мартин, и сражайся!

Дверь в лавку отворилась, и вошла женщина с маленьким ребенком. Приор встал.

— Мне нужно идти, мой друг. Человек с имуществом и достатком никогда не отдыхает. — Он рассмеялся, прежде чем продолжил: — Вот почему, конечно, мне присвоили звание кастора. Патриотов должны вести за собой чесгные, уважаемые люди.

«Невзирая на отсутствие военных знаний и опыта», — подумал про себя Мартин.

Это ни к чему хорошему не приведет. Он слышал об этих «Братьях-охотниках». Его собственный брат, Жозеф-Нарсис, числился патриотом уже несколько месяцев и был активным вербовщиком. Для чего? Насколько было понятно Мартину, страх перед британцами был настолько силен, что о начале какого-либо успешного восстания не могло быть и речи. У французов не было денег, оружия, вождей, организации и, что самое главное, не было воли. Нет, проблемы Мартина Гойетта были скорее личными, но, к счастью, менее неразрешимыми. Его революция была в нем самом, и британцы не имели к ней никакого отношения.

* * *

Жанна Кузино молилась и не услышала, как в открытую переднюю дверь вошел ее сын. Почти стемнело. Небо за высокими серыми облаками было розовым. Этот розовый цвет немного подрумянил облака. Хотя в комнате еще было светло, но на маленьком столике, покрытом широкой льняной скатертью, стояли две зажженных свечи. На стене над столиком висело распятие, а за свечами находились две картинки в рамках. На одной было изображение Святого сердца. Правая рука Христа указывала на Его открытое сердце, лежавшее в языках пламени любви. На другой — образ Мадонны. Ее руки были скрещены на груди, а взгляд поднят к небу. В центре столика стояла фигурка Мадонны с призывно раскинутыми руками. Бессчетные наведения глянца в течение долгих лет не могли скрыть ее древнего происхождения. Взгляд Мартина скользнул мимо коленопреклоненной матери и устремился к этой старинной Марии. Неосознанно, он рухнул на колени, не сводя глаз с ее простого великолепия, и помолился за дядю Антуана.

Мартину исполнилось пятнадцать, когда он открыл для себя, что Жанна Кузино была его настоящей матерью. Когда она написала ему из Сент-Тимоти и объяснила обстоятельства его рождения, вещи, которые Мартин никогда не мог понять, обрели смысл. И темноволосая женщина с холодными руками, уделявшая все свое внимание Жозефу-Нарсису, а позже — младшим детям. И безразличие к нему отца.

Как Жанна Кузино объяснила ему в этом длинном письме, а потом еще раз — тогда, когда они повстречались, — Франсуа Гойетт не сказал ей ни о том, что был женат, ни о том, что у него уже был шестилетний сын. Ее мечта о замужестве развеялась, когда Франсуа признался ей в своем обмане. Она заплакала, когда он сказал, что воспитает ребенка как своего собственного, но сердцем она понимала, что так будет лучше. Перед сыном уважаемого и процветающего нотариуса открывались лучшие перспективы, нежели перед сыном незамужней швеи. Поэтому она согласилась на требование Франсуа отправиться рожать в Монреаль. Он лично пришел в больницу и забрал младенца из ее рук. Ребенок прибыл в Шатоги как приемный сын, что вполне устраивало общественное мнение.

Конечно, в личном плане ее сын вытерпел все тяготы нежелательного ребенка. Франсуа Гойетт невзлюбил физические недостатки мальчика. Его деформированная губа была для него безусловным признаком слабоумия. И не важно, что мальчик довольно хорошо учился.

И хотя Жанна Кузино ничего не знала об этом, она носила в себе свою скорбь и тайну долгие пятнадцать лет до внезапной смерти Габриэллы Гойетт. Но, несмотря на то что она сильно любила Мартина как своего сына, они не могли открыто объявить о своих отношениях. Она так и не вышла замуж, жила просто и была всеми в Сент-Тимоти уважаема. Такое объявление вызвало бы слишком большую шумиху, нанесло бы урон ее чести, а возможно, и привело бы к отлучению от церкви, которую она так почитала. Все их встречи проходили под каким-нибудь предлогом или под покровом ночи.

Затем, откуда ни возьмись, появился Антуан Кузино. Жанна не встречалась с братом более тридцати лет, с той поры, как он отправился во время войны с американцами вниз по реке Святого Лаврентия в поисках счастья. Хромой, наполовину ослепший и раздражительный, но не без средств, он однажды появился с сундуком и остался.

В тот вечер, когда Мартин познакомился с ним, Гойетт, промокший и жалкий, вернулся из Сент-Клемента, где только что получил работу приказчика в магазине. Мартин поведал свою историю матери и дяде, который молча сидел и курил короткую вонючую ирландскую трубку. Франсуа Гойетт всеми способами старался вытеснить Мартина из дома и отстранить от нотариального дела в Шатоги. Жил он практически с чужими людьми, в приходе рядом с одним из самых проклинаемых поместий в Нижней Канаде, занимался нелюбимым делом, получая за это жалкие гроши. Отец пренебрегал им. Он не мог открыто общаться с матерью. Что было ему делать?

— Прекрати жалеть себя. Выучи английский и уезжай. — Антуан Кузино произнес эти слова без всяких эмоций. Его голубые глаза спокойно смотрели на Мартина.

Слепо и навечно он привязался к Антуану Кузино в ту ночь. Они много разговаривали после этого. Друг, воспитатель, приемный сын, учитель, наперсник, любознательный собеседник. Смешение потребностей, которое с течением времени превратилось в единственную любовь для каждого из них.

От Антуана Мартин узнал о местах, существовавших за пределами границ тех нескольких приходов, в которых он бывал. Большинство жителей Шатоги никогда не выбирались за границы прихода. Некоторые побывали в Монреале или даже в Соединенных Штатах, но Мартин не встречал никого, кому удалось бы наведаться за бесконечное море. Антуан поведал ему о местах, где солнце греет круглый год и где мужчины и женщины ходят в чем мать родила. Он с восхищением слушал о яростных штормах на море, бросавших корабли, как пробку в ванной. Он слушал о великих городах: Париже, Лондоне и Нью-Йорке, где идеи плещутся свободно, как вино. Лицо Антуана светилось ностальгической грустью, когда он рассказывал свои истории восхищенному племяннику в течение всех последующих месяцев и лет.

Но сначала он научил мальчика английскому языку.

— Суеверные крестьяне, возможно, относятся к ним с презрением. Они ненавидят их, поскольку понимают свою зависимость от них. Мы все не любим своих хозяев. — Антуан погрозил пальцем Мартину. — Но к тому же еще эти люди говорят на языке будущего. И поскольку они никуда не уйдут отсюда, то мы должны учиться, чтобы выжить вместе с ними.

— Чтобы мы смогли стать лучше их? — возбужденно вставил свой вопрос Мартин.

— Нет, чтобы мы могли лучше понимать их и себя. Кто знает, может быть, здесь, на этом месте, в этой долине, в этой стране родится новая порода людей. Не англичане и не французы, а что-то общее, каждый для себя и вместе с другим.

— Но сейчас поговаривают о мятеже, — сказал Мартин. — Кое-кто считает, что немного осталось ждать до того, как мы все восстанем и выгоним британцев с нашей земли. У Луи Жозефа Папино много последователей среди патриотов.

Дядя сплюнул на землю.

— Папино — мечтатель, а англичане победят. Не ошибись, племянник. А теперь вернемся к другим вещам. Твои уроки английского языка начинаются с сегодняшнего дня.

Уроки Мартина продолжались в период подготовки к восстанию в 1835–1837 годах. А когда беспорядки пришли в Сент-Шарль и Сент-Юстас осенью 1837 года, Мартин спокойно практиковался в английском и играл в шашки с дядюшкой.

Мартин уже добился неплохих результатов в изучении английского языка, когда Антуан наградил своего племянника вторым подарком. В отличие от нового языка, знание которого должно было храниться в тайне до той поры, пока он не покинет замкнутую враждебность Шатоги или Сент-Клемента, этот дар не нужно было прятать. Они сидели на берегу реки, смотря на лодки и на холмы, покрытые зелеными пятнами фермерских угодий, когда Антуан достал откуда-то карандаш и бумагу.

— Рисуй! — лаконично потребовал он.

В ответе Мартина сквозил ужас:

— Но, дядя, мне никогда этого не разрешали. Папа говорит, что это занятие только для лентяев и транжиров.

— Твой отец — дурак. Я думал, мы уже договорились об этом. А теперь рисуй. Все, что видишь.

Мартин рисовал дольше получаса, не обращая внимания на то, что почти половину этого времени Антуан пристально наблюдал за ним, оставив свой незаконченный рисунок лежать на коленях.

Он взял бумагу из рук Мартина. Фигуры были нарисованы грубо, стилизованно, но оставляли впечатление. Деревья стояли покосившись, а лодки словно пытались поцеловать реку, которая струилась сквозь толстые карандашные линии последовательностью водоворотов. Возвращая рисунок, Антуан сказал:

— Теперь мы знаем, чем тебе следует заниматься.

Двумя месяцами позже краски, палитра и мольберт прибыли из Монреаля вместе с кое-какими книгами.

— Вложение денег, — ликовал дядюшка.

Мартин был вне себя от радости. Теперь у него появилось честолюбивое желание. Когда у него будет достаточно денег, он покинет Сент-Клемент и всю эту местность и уедет учиться рисованию. В Монреаль, Нью-Йорк, Париж. А когда станет знаменитым, то вернется сюда, чтобы забрать мать и дядю туда, где они могли бы жить настоящей семьей, подальше от глаз и языков тех, которые, по любимому дядиному высказыванию, «заменили правду предубеждением и назвали это Божьей волей».

* * *

Жанна Кузино любовалась сыном. Да, он был симпатичным мальчиком. Высоким, как его отец, но с добрыми и понимающими глазами, каких не хватало Франсуа Гойетту. Голубоглазый и светловолосый, он улыбался так, что делал людей счастливыми. Говорил он медленнее, чем большинство молодых людей, но его голос казался мягким и успокаивающим, как только ты привыкал к нему. Она подумала о девушках. Вернись молодость к ней, она нашла бы ему самую красивую. Но она его мать. Он никогда не заговаривал с ней о девушках, за исключением одного случая, когда упомянул о том, что обожает суженую своего брата Жозефа-Нарсиса. Что он тогда сказал? Что ему понравилась Домитиль, но она никогда не полюбит такого, как он.

— Ты знаешь, я не смогу приходить к тебе так же часто теперь, когда нет дяди Антуана. Ты будешь скучать по нему, маман?

— Конечно не так, как ты, сынок. Мы были с ним так непохожи. Это его презрение к Церкви. Слова, которые я не понимала. — Она безропотно пожала плечами. — Но я буду скучать по нему. Он смеялся так громко.

Мартин смахнул слезу.

— И я тоже, маман. — Он взял ее за руку и проводил к обеденному столу. — Но уход от нас дяди Антуана сделал еще более необходимым принятие решения. Я не хочу оставаться здесь и не хочу покидать тебя. Но я не смогу видеться с тобой. — В отчаянии он покачал головой.

Жанна Кузино погладила руку сына.

— Молись, Мартин. Молись и отдайся в руки Господа.

— Это всегда смущало меня, маман. Как Господь даст мне понять, чего Он хочет?

— Это откроется само, и ты будешь его частью, и в своем сердце ты почувствуешь наставление Господне. Но… — голос ее внезапно зазвучал тише, стал более близким. — Богородица. Вот кого лучше всего просить. Иисус сделает ради нее все, как любой хороший сын сделает все для своей матери. Молись Всевышнему через Мадонну. — Она резко встала. — А теперь дай-ка я приготовлю кофе, какой ты любишь. Тебе пора уже идти. В темноте ты пойдешь медленнее, а завтра на работу.

Шатоги, Нижняя Канада, 15 августа 1838 года

Дом семьи Гойетт был самым заметным в деревне. Двухэтажный, с большими каменными трубами на каждом скате крыши, на фундаменте из больших валунов, он всем своим видом говорил об уютной респектабельности. Гости, поднимавшиеся по лестнице с перилами к парадной двери, имели все основания полагать, что Франсуа Гойетт был в самом деле удачливым человеком. Несмотря на то что была середина недели, никто не работал, все праздновали Успение Богородицы. Семья Гойетт собралась на святую мессу, чтобы почтить Пресвятую Деву, а после пообедать плодами щедрой земли за большим столом, на одном конце которого стояло резное кресло.

После обеда трое мужчин собрались вместе в небольшой гостиной.

Говорил Франсуа Гойетт, обращаясь при этом к человеку моложе себя, стоявшему справа от него. Другой человек, еще моложе первого, вежливо слушал, то и дело украдкой посматривая на симпатичную темноволосую молодую женщину, помогавшую убирать посуду с длинного стола.

— Будь осторожен, Жозеф. На этот раз ты у всех на виду. Британцы не забудут тысяча восемьсот тридцать седьмой, и если что-нибудь произойдет в тысяча восемьсот тридцать восьмом, то люди могут лишиться жизни за то, за что их помиловали в тридцать седьмом. Британское правосудие. — Франсуа Гойетт невесело рассмеялся.

Жозеф-Нарсис Гойетт только пожал плечами.

— Ты забываешь, папа. Это не игра. Это не то, что мы должны выиграть, потому что так нужно. Мы попытались в прошлом году и потерпели неудачу. Но мы извлекли урок.

Его приятное лицо раскраснелось от эмоций, и говорил он не обычным спокойным тоном воспитанного человека, а пылко и страстно:

— Это так просто, папа. Британцы должны быть изгнаны с нашей земли. И не важно когда: сейчас или потом. С моей помощью или с чьей-то еще. С помощью вот Мартина. Или его сына. Наших сыновей. Не важно, с чьей помощью, но главное — когда?

— И ты в самом деле полагаешь, что это «когда» уже сейчас? — Старший Гойетт смотрел на сына с сомнением.

— Да, полагаю, папа. Мы охватили всю страну до самой границы, а также к востоку и северу от Монреаля. «Братья-охотники» так же многочисленны, как снопы на хорошем поле. У Нельсона и Коте в Соединенных Штатах приготовлена военная поддержка, которая может быть оказана в любой момент. По сигналу мы изолируем Монреаль, возьмем Сорель и пойдем в наступление на сам Квебек. У британцев останется не больше выбора, чем в Американских Штатах семьдесят лет назад. Подумай, папа. Хозяева в собственном доме. Новая республика.

Мартин заговорил в первый раз:

— Ты действительно думаешь, что у вас есть поддержка, Жозеф? Организовывать тайные группы и говорить о серьезной поддержке с юга еще не значит обеспечить успех. И я не так уверен, как ты, в нашей общей воле. Кто-нибудь когда-нибудь видел эту американскую армию? Будет ли американское правительство стоять в стороне, в то время как его собственные граждане пересекают границу, чтобы вторгнуться в страну, удерживаемую грозным потенциальным противником? Американцы могут быть беспечными, но не тупыми.

Подошла очередь вмешаться Франсуа Гойетту. Несмотря на то что слова Мартина были созвучны его собственным опасениям о набиравшем силу движении патриотов, он не мог позволить незаконнорожденному сыну пятнать идеалы любимого первенца.

— Если бы у каждого великого лидера были те же сомнения, что и у тебя, Мартин, то мы бы все еще находились в феодальной зависимости. Жозеф-Нарсис говорит о долге, чести, о вызове самому себе. Порой свобода может быть куплена кровью и отвагой. А ты, Мартин, мог бы заплатить тем же, чем собирается платить Жозеф-Нарсис? Может быть, мы скоро увидим это.

Мартин сдержал гнев, поднимавшийся в нем.

— Я не ставлю под сомнение благородство Жозефа, а только его практицизм.

Жозеф-Нарсис пристально смотрел на него.

— Я понимаю тебя, Мартин. Но я думаю, что мы сможем победить. Я знаю, что мы сможем.

— Ты член братства? — спросил Франсуа. Его голос был полон сарказма.

— Нет, папа. В отличие от Жозефа я не думаю, что мы можем победить.

В глазах Жозефа-Нарсиса появился странный блеск.

— Да и есть ли в этом смысл, дорогой брат? — нарушил тишину женский голос. Франсуа Гойетт повернулся к своей будущей невестке, разгневанный ее нахальством. — Если ты любишь что-то по-настоящему, то последствия поиска объекта твоей любви не имеют значения. Мартин совсем не такой, как ты, милый Жозеф. Он еще не определил глубины своей любви. А когда он сделает это, найдет повод объявить об этом и защитит ее. Ведь это правда, Мартин?

Наступило напряженное молчание. Жозеф-Нарсис сиял изнутри. Немногие в Нижней Канаде могли похвастать такой красивой и смелой женой, как Домитиль. Франсуа потерял от гнева дар речи. Он поговорит с Жозефом завтра. Эта твердолобая девушка, которая вскоре собирается стать женой его сына, нуждается в серьезном разговоре. Мартин покраснел. Домитиль смотрела на него, ее темные глаза были широко раскрыты и оценивающе разглядывали его. На какой-то миг он встретился с ней взглядом и прочел их выражение. Он пробормотал что-то о своей любви к родной земле и извинился, сказав, что пойдет на заднюю веранду к своим младшим сводным братьям играть в шашки.

Сеньория Бьюарно, Нижняя Канада, 1 сентября 1838 года

Дорога к небольшому крестьянскому дому походила на болото. Проливной дождь, бивший неделю по неубранным пшеничным полям, ослаб и превратился в изморось, шипение которой раздавалось в ночи.

Бесформенные тела, спрятанные за большими шляпами и тяжелыми плащами, прибывали по одному, некоторые верхом, остальные пешком, хлюпая по колено в грязи. Другие поскальзывались на насыпи, защищавшей фундамент каменного дома, ругая неуклюжесть, которая могла выдать их прибытие сюда. Прежде чем перед каждым из них открывалась дверь, в нее нужно было размеренно, с долгим промежутком стукнуть четыре раза. К десяти часам все собрались.

Присутствовало двенадцать молодых людей, в основном двадцати-тридцати с небольшим лет. Одежда троих из них говорила о том, что они никогда не занимались физическим трудом. Приветствия были дружескими, но сдержанными. Разговаривали мало. Некоторые сами налили себе супа, разогревавшегося на железной печи. Другие курили или прикладывались к бутылке, ходившей по кругу. Где-то сверху иногда покашливал ребенок. Старший в группе, мужчина около пятидесяти лет, периодически смотрел на стенные часы, отодвигал занавеску, вглядываясь в сырую ночь.

— Хоть бы они поторопились, — тихо сказал Жозеф Дюмушель.

Прошло еще пять долгих минут, затем с крыльца послышался скрип, и раздалось четыре тяжелых стука в дверь. Дюмушель быстро впустил двоих вновь прибывших.

— Извините, что задержались, но мы не могли уйти. Браун остался допоздна, он выпивал с парой предателей из Бьюарно, — извинялся Франсуа-Ксавье Провост. Маленький владелец постоялого двора в Сент-Клементе был известен своей пунктуальностью, и он понимал, какое беспокойство вызвала его задержка.

— Ничего страшного, Франсуа, — ворчливо сказал Дюмушель, помогая второму вошедшему снять его мокрый серый плащ, — если, конечно, за вами не проследили.

— За нами никого не было, — с уверенностью сказал второй человек.

Им подвинули стулья, но они не сели. Первым заговорил Провост, сначала обратив внимание на себя всех собравшихся, которые, перешептываясь между собой, с интересом смотрели на второго вошедшего.

— Спасибо, друзья, что собрались, несмотря на столь позднее уведомление. Но сейчас особые времена, и тому была веская причина. — Он сделал жест в сторону второго человека, прочищавшего свои очки белым льняным платком. — Шестеро из вас — члены братства. Каждый из вас, по нашей просьбе, привел с собой верного друга. Добро пожаловать всем вам. Мы надеемся, что этим вечером каждый из вас станет одним из нас, после того как вы выслушаете нашего гостя, который объяснит вам суть дела. Сегодня вечером мы имеем честь принимать у себя великого патриота. Шевалье Томас де Лоримьер хорошо известен среди патриотов по всей стране. Этот человек так же проклинаем британцами, как и любим теми, кто мечтает освободиться от их ярма. Сегодня вечером он высказал пожелание поговорить с людьми Бьюарно. Внемлите его словам, поскольку он должен сказать вам, что наше время пришло. Братья, шевалье де Лоримьер!

* * *

Мартин Гойетт пристально смотрел на незнакомца, сидя на своем стуле. Он многое слышал о де Лоримьере от Приора: о его непревзойденности в спорах, о его смелости, а более всего — о его пламенной вере в дело. Так случилось, что Мартин был хорошо знаком с деревенским колесным мастером Туссоном Рошоном, и, когда они встретились на постоялом дворе в тот вечер, Рошон пригласил его с собой на тайную встречу, сказав, что эта встреча могла быть ему интересной. И несмотря на то что он смутно догадывался о причастности Рошона к «Братьям-охотникам», Мартин согласился, скорее всего просто потому, что ему больше нечем было заняться.

Теперь, будучи свидетелем всей этой секретности и наблюдая де Лоримьера менее чем в двух метрах от себя, он начал понимать свою невольную причастность.

Мартин не мог разглядеть глаз де Лоримьера, которые были спрятаны за толстыми стеклами зеленых очков, но тем не менее он чувствовал на себе его проницательный взгляд. Разговаривая, де Лоримьер постоянно размахивал руками. Руки были белые, с длинными, сужающимися к концам, пальцами. Ногти также были довольно длинными для мужчины, заметил Мартин.

— Благодарю, патриот Рошон. То, что эта ненастная ночь не убавила вашего энтузиазма, дает мне и душевные силы, и уверенность.

Передо мной много лиц, не виденных мною раньше. И все же я узнаю эти лица каждый раз, когда выступаю на собраниях, подобных этому. Лица, отягощенные глубоким отчаянием, а не сияющие надеждой, как подобает лицам молодых людей. Все мы страдаем подобным образом в эти печальные времена, но никто, как бы ни прискорбно мне это было говорить, не страдает так, как несчастные жители Бьюарно.

Гул согласия пронесся по комнате. Мартину стало интересно. Он прищурил глаза в ожидании следующих слов де Лоримьера.

— Бьюарно означает «последовательно преданный и надежный», — с печальным вздохом сказал де Лоримьер. — Не являются ли эти качества благозвучными синонимами для апатии и покорности? Сколькие из вас работают на земле?

Девять пар рук поднялись вверх.

— И у скольких из вас есть право наследования?

— Ни у кого. Хотя мы все перворожденные, — недовольно произнес крепкий молодой человек с руками, напоминавшими бревна. — Зачем иначе нам было бы сюда приходить?

Кто-то перебил:

— Мой отец скопил денег. И у моего второго младшего брата есть право наследования, но отец говорит, что мы сможем прикупить участок к моей ферме, если англичанин Браун продаст немного земли, которой он владеет.

Возмущенные голоса стали звучать громче при упоминании самого ненавистного имени в приходе. Теодор Браун был земляным агентом и постоянным обитателем усадьбы в Бьюарно. Он служил управляющим всей сеньории Бьюарно. Его хозяином был Эдвард Эллис, человек по прозвищу Медведь, торговец мехами, купеческий барон, давно уехавший в Англию и живший плодами своей коммерческой империи.

Де Лоримьер быстро воспользовался случаем:

— В Монреале говорят, что Браун не выставляет на торги сто двадцать тысяч акров земли. Подальше от вас и от вашего права по рождению. Ходят слухи, что если ее продадут, то только богатым англичанам. И тогда, когда, по их подсчетам, вас уже не будет. Подумайте об этом, друзья. Сто двадцать тысяч акров лучшей земли по берегу реки Святого Лаврентия сознательно удерживается от надежных рук семей, живущих здесь уже почти два века, иностранцем нечестивцем, который к тому же мечтает выселить отсюда вообще всех. Сколько ваших родных и двоюродных братьев уже присоединились к массе безземельных в Монреале?

Дюмушель вскочил с места. Его лицо исказилось от ярости.

— Мой зять поделил свою землю на мелкие участки и в результате совсем обнищал. Цены на зерно настолько снизились, что те, кто занимал, не могут вернуть долгов, и многих уже выгнали с их земли. А англичане к тому же все время увеличивают налоги.

— Одна восьмая моего кленового сиропа. Половина сена, скошенного с лучшего отцовского луга. — Голос говорившего был молод, речь груба и выдавала в нем необразованного человека.

Де Лоримьер продолжал в том же ключе:

— А знает ли кто-нибудь из вас, что выкормыш Эллиса и его жена, эта аристократическая сучка, сейчас находятся в нашей стране?

Только Мартин кивнул. Остальные просто посмотрели друг на друга.

— Он заодно с этими англичанами голубых кровей, с прихвостнями Дарема. Его называют Секретарем. Он желает посетить свои наследственные владения, — с иронией сказал де Лоримьер. — Свои наследственные владения! Какое святотатство! И знаете, что он рассказывает в Монреале? Что его семейство владеет самой прекрасной сеньорией в стране. Той, что благодаря проведенным усовершенствованиям, поднялась до современного уровня и стала более прибыльной. — Он повел указательным пальцем по рядам. — Он говорит, что его французские крестьяне недостаточно благодарны. «Не лучше животных», — добавляет его воспитанная жена в приличном английском обществе.

— Довольно с нас, — прорычал Дюмушель, поворачиваясь к остальным. — Отберем землю назад. Нет, еще более того. Потребуем назад нашу страну.

— Конечно, ты прав, Жозеф. Мы пытались совершить это мирным путем, но были проигнорированы.

— Мы также пытались восставать. Помните, шевалье, в прошлом году? Мы потерпели неудачу. И весьма серьезную, должен добавить. — Это было первое, что сказал Мартин.

Вначале могло показаться, что де Лоримьер смутился от его странных слов, но быстро нашелся и ответил в агрессивном тоне:

— Нет надобности напоминать мне об этом, сир. Я был там. Мы проиграли не по причине недостатка воли и умения. Мы были плохо организованы и изолированы. На этот раз все будет по-другому.

Комната наполнилась гулом возбужденных голосов.

— Позвольте мне объяснить, чем это будет отличаться на этот раз. У нас новые лидеры. Мы были раздроблены прошлый раз. Папино не бунтарь, а Роберт Нельсон и Сирилл Коте — настоящие революционеры. В течение нескольких месяцев они собирали деньги и другую помощь в Соединенных Штатах, где многие ненавидят англичан так же, как и мы. Они собрали более семи миллионов долларов. Они уже провозгласили республику. Наши собственные деньги скоро будут напечатаны и распространены среди сынов свободы в награду за их усилия в деле свержения британской тирании. — Он поднял руку, чтобы сдержать возгласы радости от обнародования этого тайного и замечательного откровения. С этими людьми предстояло делать революцию. — По всей стране, в каждом приходе, в местах, известных только вашим руководителям, созданы хранилища вооружения. Достаточное количество винтовок и пушек спрятано на складах близко к границе. Восемь тысяч винтовок — только для штурма форта Шамбли. — Де Лоримьера было уже трудно остановить: — Тысячи хорошо вооруженных американцев ждут только приказа Нельсона, чтобы ринуться через границу нам на помощь. Здесь англичане разделены благодаря действиям так называемого реформатора Дарема. Поговаривают, что он скоро уезжает, а когда это произойдет, то англичане останутся без лидера.

— А что с Колборном? Он был в тысяча восемьсот тридцать седьмом, и он все еще здесь. Если мы восстаем, то мы пойдем против Колборна. — Хотя Мартин и сдерживал тон, с которым он произносил эти слова, укор прозвучал ясно и громко.

— Вы все еще не понимаете, мой юный скептик. Куда делся ваш патриотизм? Колборн будет бессилен перед лицом всенародного чувства, которое мы вызовем. Вы понимаете? На этот раз мы выступаем организованно, поэтому наша революция охватит всех, до последнего человека. — Голос де Лоримьера понизился, превратившись в доверительный шепот. Собравшиеся вытянули шеи, чтобы уловить все до последнего слова. — Британцы разделены между собой. Дарем потерял боевой дух и вскоре уедет в Англию. Что же касается Колборна, то он еще более бездеятелен. Он думал, что вернется домой в тысяча восемьсот тридцать седьмом году, а все еще здесь. Поговаривают, что Канада и канадцы ему порядком надоели.

Но наша настоящая сила, мои друзья, — это «Братья-охотники». Британцы уже боятся их. Две тысячи «Братьев» только в одном Монреале, и еще около десяти тысяч к северу и югу. Еще несколько тысяч в Труа-Ривьер и Квебеке, а также на территории до границы. И еще, как некоторым из вас известно, организованы братские ложи, для того чтобы быстро и эффективно привести себя в состояние боевой готовности.

— Каким образом? — Все взгляды обратились к Мартину, затем вновь к де Лоримьеру.

— В каждую ложу входит по сто человек. Десять взводов по десять человек, с ракетом во главе. Каждый ракет в свою очередь подчиняется кастору ложи, а над кастором стоит игль, отвечающий за координацию действий лож всего района. Руководит всеми военными операциями, получая приказы от нашего президента Роберта Нельсона, Гран Игль. Это человек с большим военным опытом и интуицией.

— А как его зовут?

На вопрос ответил Дюмушель:

— Это положено знать только членам братства, Мартин. Мы соблюдаем полную секретность. Поэтому мы должны победить.

— Жосон прав. Но мы уже достаточно наговорились, и пора приступить к тому, ради чего сегодня собрались. «Братья-охотники» — это застрельщики революции. У нас есть организация, люди, оружие и, что самое главное, воля. Кто из присутствующих готов дать клятву и пройти обряд посвящения? — Глаза де Лоримьера горели, когда он осмотрел всех, кто был вокруг него.

Пять пар рук решительно поднялись вверх. Туссон Рошон умоляюще посмотрел на Мартина, который сидел и смотрел с каменным лицом на огонь в печи.

— А вы, мой друг? — почти с нетерпением спросил де Лоримьер.

Мартин покачал головой.

— Здесь так много непонятного. Так много того, чего я не ощущаю. Так много того, во что я не верю. Британцы победят. А у нас пока одни разговоры. Ко всему прочему, я не хочу быть жертвой. Нет, шевалье, «Братья-охотники» не для меня.

Де Лоримьер кивнул и сдержанно сказал:

— Вы нравитесь мне своим хладнокровием. Теперь покиньте нас. У нас много дел. — Он повернулся к Туссону Рошону, который выглядел растерянным. — Мы можем рассчитывать на его молчание, Туссон?

— Мартин не предатель. Пусть идет с миром.

— Мартин — кто? Назовите свое имя целиком! — громко попросил де Лоримьер.

— Гойетт, — спокойно ответил Мартин. Ему просто хотелось уйти.

— Надеюсь, что мы встретимся с вами снова. Как с убежденным человеком. Как с патриотом. Но сейчас — вы чужой в этом доме свободы. Уходите, Мартин Гойетт.

Он вышел под холодный дождь, не услышав слов прощания. Было большой ошибкой прийти сюда. Де Лоримьер просто фанатик, как Жозеф. Мартин не собирался примкнуть к их пастве.

— Но почему же, Боже, у меня так пусто внутри?

Никто его не услышал. Ветер подхватил слова и унес в сырую безлюдность ночи.

Квебек, Нижняя Канада, 9 сентября 1838 года

Баронский замок Сент-Луи в Квебеке представлял собой большое здание с широкой верандой, откуда открывался панорамный вид на реку Святого Лаврентия. И даже несмотря на великолепную местность, в которой был расположен, среди лесопосадок в четыре акра, включавших в себя два великолепных сада, он более походил на дом респектабельного английского джентльмена, нежели на официальную резиденцию губернатора Нижней Канады. Внешние стены, некогда укрепленные против неприятельских штурмов, ветшали и рушились; гости, проходя по двору к деревянной парадной двери, ощущали неприятный запах, шедший не только из близлежащих конюшен, но и со стороны грязного пустого строения, заслонявшего собой девственную зелень лесов. Ходили слухи, что это древняя французская тюрьма, в которой узники томились по прихоти губернатора, и там порой на ночном ветру бывали слышны стоны душ замученных до смерти. Внутреннее же помещение замка Сент-Луи, наоборот, выглядело впечатляюще. Изнутри замок был разделен на несколько просторных апартаментов, самой поразительной частью здания была официальная резиденция. Поскольку каждый губернатор был обязан сам меблировать свое жилище, то в этом году все было обставлено наилучшим образом, так как нынешний губернатор был известен утонченностью вкуса и любовью к красивым, изящным вещам. Джон Джордж Лэмтон граф Дарем понимал толк в том, что касалось изящества.

Он демонстрировал это сейчас, с выражением полного негодования пытаясь сбить щелчком надоедливую пушинку, прилипшую к лацкану его черного, безупречно сшитого сюртука, одновременно властным жестом подзывая к себе человека, сидевшего в почтительном молчании на совершенно новом диване. Эдвард Эллис-младший встал и поднес бумаги Лэмтону, который вялым движением пальцев с великолепным маникюром отослал его прочь. Легкий ветерок из открытых окон слегка шевелил тяжелые бархатные портьеры бронзового цвета. Сырой дух с реки, смешиваясь со щекотавшим нос запахом горящего дегтя, заглушал аромат цветов, поставленных в богато украшенные фарфоровые вазы, и благовонных свеч, незаметно горевших в бронзовом подсвечнике за камеей с портретным изображением четырех детей. Эллис посмотрел на тонкую спираль дыма, а потом на Лэмтона, бессознательно поправлявшего волосы с седыми прядями в процессе чтения. Он пытался убедить его превосходительство не выставлять это мучительное напоминание о его утраченной семье, так внезапно и жестоко унесенной бичом, продолжавшим опустошать ряды домашних Лэмтона. Но бесполезно. Джона Джорджа Лэмтона, первого графа Дарема, а теперь верховного губернатора и полномочного представителя Британской Северной Америки было трудно заставить делать что-то против его воли. Поэтому портрет остался на месте, случайным элементом личного характера среди королевских атрибутов и обилия пышных заморских украшений, сопровождавших этого солдата-аристократа и дипломата к берегам Новой Франции на встречу с водоворотом беспокойных событий. В кровавое месиво, которое завертело внутри себя франкоговорящих крестьян, английских фермеров и другие мелкие души, поднявшие оружие в 1837 году против мощной и правой Великобритании. Он прибыл в мае, расположив двор в Квебеке с такой щедростью, которой не помнили со времен графа Луи де Бод Фронтенака и Ancien Régime. Замок Сент-Луи стал местом его высокого суда, откуда он ниспосылал реформаторское просвещение британских вигов колониальным массам. В конце концов, не зря же его прозвали Джеком-радикалом. Милосердие без уступок было для него средством, не уступавшим жестокой расправе. Поэтому он не казнил зачинщиков бунта, а выслал их на Бермуды. А тем из них, кому удалось бежать в Соединенные Штаты, он запретил возвращаться в Канаду под угрозой смерти. Вот так просто. Он умиротворял людей, после чего они прибывали к его двору в замке как желанные гости: священнослужители, нотариусы, купцы и даже невежественные крестьяне, с запахом земли, въевшимся в подошвы их сапог и застрявшим под ногтями. Все они желали правосудия, которое им могла дать только просвещенная Британия. Он и сам хаживал в народ, посещал города и приходы, где был свидетелем тяжелого ярма феодального угнетения. Да, он внимал всему, долго и тяжело раздумывал об окончательном разрешении этой самой трудной проблемы. Ему казалось, что он знал ответ. Противоречие, существовавшее в Нижней Канаде, носило чисто национальный характер и питалось идеалами абсолютистской феодальной Франции. Здешнее общество по своему характеру было крестьянским, среднего класса не существовало, а вместе с этим не существовало и надежды на какой-либо прогресс в будущем. При принятии любого решения нужно было учитывать это, как, конечно же, и парламентские реформы в Британии, опережавшие здешние события. Эти реформы активно пропагандировались вигами, слегка поддерживались тори и другими менее многочисленными обитателями Уайт-холла.

Находившийся на другом конце комнаты генерал Джон Колборн, со шпагой, слегка касавшейся начищенного до блеска черного сапога, смотрел на эти вещи по-своему. Когда осенью 1837 года начался бунт, он встретил его в полной готовности. Сражения были короткими. Победы — полными. Грустно, конечно, что последствия были не так впечатляющи. Связь Колборна с двумя его полевыми командующими была прервана. Результатом явились несанкционированные грабежи, поджоги, надругательства над святынями и тлеющая стойкая ненависть франкоговорящего населения к британцам и их хладнокровному, решительному лидеру. Они злобно кляли его имя в приходах по берегам реки Святого Лаврентия от Квебека до Монреаля и далее и по берегам реки Ришелье до американской границы. Старый поджигатель — символ жестокости. Но все это совершенно не волновало Колборна. Он постепенно понимал, и это тревожило его, что Дарем не был заинтересован в возвращении канадских территорий под крыло милостивой просвещенности британского военного правления. Он и его ревностные сторонники беспрерывно болтали о политическом союзе англоговорящей и франкоговорящей колоний и, что хуже того, о концентрации большой политической власти в руках выборных ассамблей. Колборна воротило от мысли о безумствах власти толпы. Власть была святой обязанностью, с честью возлагавшейся на тех, кто был достоин осуществлять ее. И уж совершенно определенно, ею нельзя было наделять крестьян и мелких лавочников. Олово всегда остается оловом и никогда не станет серебром, как его не начищай. Раздумывая обо всем этом, он слушал окружавших его людей, которые фыркали на слуг, после чего возвращались к пространным рассуждениям о свободе и правах человека, не отрываясь от больших кусков жареной оленьей ноги и блюд, наполненных плодами крестьянского труда. Жена Эллиса поворачивалась за веером то вправо, то влево, делая замечания, на которые бы осмелился не каждый мужчина. Ее окружение составляли разряженные в яркие одежды люди, говорившие громко и с большим апломбом. Колборн ненавидел банкеты, а к концу лета стал презирать и грузного человека, сидевшего во главе стола, эти темные глаза на лишенном улыбки лице, властные жесты длинных тонких пальцев, а более всего этот дух превосходства, который действовал на него подобно пощечине. Самоуверенность, которой, словно легким сиянием, светилось холеное лицо Джона Джорджа Лэмтона графа Дарема, бесила Колборна так, как ничто на этом свете. И вот теперь Дарем уезжает.

* * *

— Я не заметил, как вы вошли, генерал. — Он знаком пригласил Колборна подойти к нему.

Раздраженный Колборн промолчал, но приблизился к столу Дарема. Его выучка сработала непроизвольно, и он застыл по стойке «смирно» перед человеком, чей военный опыт и способности являлись насмешкой над его высоким постом.

— Посыльный передал, что вы хотели видеть меня, ваше превосходительство.

— Я отплываю с первым подходящим судном. Вы, генерал, отныне остаетесь ответственным за все то, что здесь творится. Моя работа тут закончена, но не до конца. Я еще скажу свое слово. Но позже, и в Лондоне, — добавил он сам для себя.

— Спасибо, ваше превосходительство, за веру в мои способности. — Колборн едва заметно улыбнулся Дарему. — Но я надеюсь, что подобное доверие не заставит меня задержаться здесь слишком надолго.

Дарем выглядел слегка удивленным.

— Ну конечно. Как может быть иначе? В стране сейчас так спокойно. До назначения постоянного губернатора вам вряд ли придется много работать. Он же, наоборот, будет вынужден сделать много чего, если окажется подходящим для этого поста человеком.

— Мои обязанности мне совершенно ясны, ваше превосходительство, как и то, к чему нужно готовиться. Могу ли я попросить вашего разрешения удалиться? Придется потрудиться, чтобы быть во всеоружии.

Дарем притворился, будто он не расслышал.

— Готовиться? Потрудиться? О чем вы это? Новый губернатор — это человек, который…

Колборн впервые перебил Лэмтона, который уже не был его начальником. Ему приятно было обнаружить на обычно спокойном лице Дарема удивленное выражение.

— Революция, лорд Дарем. Я говорю о революции. Она неминуема, и вы об этом знаете.

Отрывистый салют Дарему, едва заметный кивок Эллису, казалось сидевшему в оцепенении, и Колборн удалился. Однако его довольство длилось недолго. Редкая улыбка, которую он позволил себе, исчезла на полуденном солнце, когда он направился в свой строгий кабинет в неприветливом сером здании, которое называли Цитаделью.

* * *

Цитадель доминировала в Верхнем городе Квебека. Это была массивная крепость, замыкавшаяся в кольцо диаметром в три мили. Построенная из того же самого серого гранита, кварца и темного сланца, что и скала, на которой она стояла, Цитадель включала в себя высокие каменные стены, батареи и фортификационные сооружения, которые шли до самого края крутого обрыва у реки. Сэр Джон Колборн ненавидел это место. Зимой здесь было холодно, здание плохо отапливалось, и он чувствовал себя как в тюрьме. На изогнутой крепостной стене прямо под его окном на флагштоке с зазубринами лениво колыхался британский флаг. Двое часовых, патрулировавших по крепостной стене, смешались с толпой зевак, припавших к самому краю, чтобы сверху полюбоваться городской суетой. На серой спокойной воде стояли на якоре более тридцати парусных судов и один почтово-пассажирский пароход. Вдали размытые очертания унылых зеленых холмов исчезали в тумане, неожиданно поднявшемся с Атлантики. «Да, — подумал Колборн, — довольно мирная сцена». Цитадель являла собой напоминание любым иностранным военным кораблям, что британская мощь в Канаде крепка и непоколебима. Вся проблема состояла в том, что опасность шла не с воды под крепостью. Опасность находилась в других местах, за теми холмами в аккуратных белых деревушках, в которых зрело глухое недовольство.

* * *

Какое-то время спустя Колборн отошел от окна и уселся в старое, но удобное рабочее кресло, вызвал ординарца и послал его с депешей к генерал-майору Клитероу, приказывая тому немедленно явиться. Настало время действовать и дать шанс Клитероу проявить себя. Слухи о втором восстании ходили все лето. Недовольные крестьяне по берегам реки Ришелье и в приграничных районах, согласно этим слухам, вооружались, ожидая поддержки со стороны американских граждан, готовых вторгнуться через границу. Хотя он не сомневался в своем понимании глубины ненависти, тлевшей в долине, Колборн тем не менее был настроен скептически по поводу возможности вспышки нового бунта. Его подчиненный был менее оптимистичен и настаивал на том, чтобы ввести войска на территорию по течению реки Ришелье вниз от Сореля. Тогда он сделал Клитероу поблажку, поскольку тот был в этой стране недостаточное количество времени, чтобы принимать правильные в стратегическом отношении военные решения. Теперь же, в свете участившихся донесений о различных сборищах и тайной поставке вооружений, всегда отличавшийся осторожностью Колборн начал ощущать знакомые сигналы тревоги. Если Клитероу был прав, то в таком случае они находились в состоянии опасной изолированности, особенно если донесения об американском участии были хоть сколько-нибудь близки к реальности. Правительство Соединенных Штатов проявляло ко всему этому полное равнодушие, несмотря на непрекращающиеся заявления Дарема. Их армии внимательно наблюдали за событиями в недавно рожденной Республике Техас, а граница с Нижней Канадой охранялась редкими патрулями, силой немногим более «капраловой стражи». К черту Дарема и его гордыню. Убегая, как нашкодивший мальчишка, он оставил настоящего солдата драться вместо себя. Слава богу, теперь он сам будет отвечать за все. Гораздо лучше сражаться в бою, когда у тебя под ногами не мешается старший начальник, у которого военных знаний не больше, чем у корнета. И все же он хотел бы сейчас оказаться на Ионе. Протерев уставшие глаза, он стал ждать прибытия Клитероу.

* * *

Клитероу стукнул в дверь лишь раз и через полминуты уже стоял по стойке «смирно» перед своим начальником. Из-за спины Колборна на него взирали усталые глаза покойного короля Уильяма IV, выглядевшего абсурдно смешным в своей морской фуражке. Формальности не заняли много времени. Без головных уборов и в свободной форме офицеры долго беседовали, пока солнце не село. Оба согласились, что, отъезжая, Дарем передавал колонию в руки тех, кто ни за что не отдаст ее никому. Восстание было возможно и даже скорее всего неизбежно. Они посетовали на свою беспомощность перед лицом скрытой природы грозящих им беспорядков: тайное братство превращало крестьян в солдат, а недовольство в фанатизм. Но на самом деле их больше всего пугало отношение ко всему этому американцев. Можно было относиться с неприязнью или неуважением к этой недисциплинированной толпе, но когда ее численность предположительно составила более сорока тысяч человек, готовых взять в руки оружие, и еще с четверть миллиона выражает им полную симпатию, то даже самых профессиональных военных можно извинить за небольшие сомнения. Да, им придется более пристально следить за безопасностью границы.

Бьюарно, Нижняя Канада, 10 сентября 1838 года

Теодор Браун был крупным человеком с обветренным лицом, в последние годы приобретшим красный цвет благодаря излишкам хорошего питания и содержимому бутылочек, а не природным явлениям, которые он стойко переносил на реках к западу от Гудзонова залива и на бескрайних просторах Северо-Запада, когда занимался торговлей мехами. Несмотря на то что возраст и привилегии авторитета победили природную агрессивность, которая в свое время сослужила ему хорошую службу, он все же оставался нетерпимым ко всему, что полностью не совпадало с его видением порядка вещей. Он обожал только одного человека на всем белом свете. Этим человеком был его хозяин, Эдвард Эллис по прозвищу Медведь, который в одиночку спас меховую торговлю, заставив воевавшие между собой компанию Гудзонова залива и компанию Северо-Запада слиться в одну. Будучи сыном старого «северо-восточника», Браун помнил, как его отец с большим уважением говорил об Эллисах. Когда его больные кости не позволили ему более совершать долгие поездки за мехами на запад, он сам пошел на поклон к великому человеку, когда Медведь приехал в Канаду с одним из своих нечастых визитов в 1836 году. Впечатленный инициативой этого крепкого человека и его знанием французского, Медведь предложил Брауну поселиться в усадьбе и стать управляющим его имением в сеньории Бьюарно.

Браун с охотой брался за любую работу, лишь бы завоевать расположение Медведя. Несмотря на то что он проработал управляющим менее двух лет, он смотрел на свои достижения с некоторым удовлетворением. Новая мельница, улучшенные дороги, планы строительства канала. Тысячи акров земли, прибереженные для спекуляции, к которым постоянно прибавлялись новые, благодаря конфискациям, проводимым в результате неуплаты долгов по займам. Всего двумя днями ранее он встречался с делегацией наиболее процветающих фермеров, которым нужна была земля для своих сыновей, не обладавших правом наследства. Он отказал им всем. На какой-то миг ему показалось, что Шарль Руа чуть не напал на него. Пусть бы только попробовал. Вот был бы повод для того, чтобы разбить французу голову в ответ на провокацию. И все же, когда они принялись грозить ему оружием, он последовал призыву собственного благоразумия и собрал вместе верных ему добровольцев. Это были крестьяне, которых он ссужал деньгами или оказывал услуги. Это были люди, которые боялись его больше, чем ненавидели; осторожные люди; люди, подчинявшиеся религиозному чувству более, чем собственному гневу; люди, власть жен над которыми была сильнее власти предполагаемых лидеров-невидимок. Они собрались все, принеся оружие, как их просили. Он посоветовал им хранить верность владельцам Бьюарно, прежде чем отобрал все их ружья и спрятал в подвале.

Это было два дня тому назад. Сегодня ему предстояло выполнять более тягостный долг. Тот, который ему особенно не нравился. Эдвард Эллис-младший, единственный сын хозяина, и его супруга посещали сеньорию. Браун не особенно любил Эллиса-младшего. Уж больно он строил из себя аристократа и, что еще хуже, начал вмешиваться в дела, намекая даже, что, возможно, он не вернется в Англию вместе с Даремом. Ему и его заносчивой сучке жене понравилось в Бьюарно, поэтому они зачастили сюда. Хотя, наверно, у Брауна было что-то общее с Эллисами. Они так же не любили французских крестьян, как и он. В любом случае он сомневался, что у этого молодого Эллиса хватит мужества отменить хоть какое-либо из распоряжений Медведя.

Браун услышал, как кареты подъехали к зданию усадьбы, он выглянул из-за портьеры на трехполосную дорожку, еще раз оглядел гостиную и только потом присоединился к слугам у парадного входа, собравшимся встретить дорогих гостей. Эдварда и Джейн сопровождала еще одна семейная пара. Всем им было жарко, они устали и запылились в поездке. У них не было никакого желания, чтобы Теодор Браун присутствовал при обсуждении их поездки и планов на следующие три дня. Это устраивало и самого Брауна. Он был только рад избежать необходимости присутствовать в холодной рафинированной обстановке самого ненавидимого помещичьего дома к юго-западу от реки Святого Лаврентия.

Он рассмеялся. Эллисы верили, что крестьяне приветствуют их как великодушных, добрых помещиков. Тупые самодовольные болваны. У него пересохло в горле, хотелось пить. Получасом позже он сидел верхом на своей великолепной сивой лошади, направляясь по узкой, изрезанной колеями дороге, ведущей в Сент-Клеменс.

* * *

Еще звучал колокольный благовест, когда Мартин поставил точку и закрыл бухгалтерскую книгу. Обычно он обедал либо на заднем крыльце, либо в маленькой комнате за конторкой. Сегодня он решил пойти в церковь. Нельзя было сказать, что последнюю неделю он чувствовал себя спокойно. Его тревога и неуверенность с каждым днем все больше давили на него. Он смеялся, когда дядя Антуан называл его «человек завтра», но сейчас он вынужден был признаться самому себе, что дядя был прав, как всегда. По дороге он размышлял об отце Морине. У этого старого священника прихода Шатоги была любимая проповедь. Надежда для него была самой большой добродетелью. И поэтому в начале каждого сезона, а также на Троицу он обращался к своим прихожанам с полным страсти призывом найти успокоение после труда и пролитого пота под дарящим вечную прохладу и дающим силы покровом надежды. Мартину всегда нравились эти проповеди, и он помнил, что всегда кивал с одобрением, когда вежливый седовласый отец Морин прикладывая духовный бальзам к умам, ускоренно пульсировавшим в нечестивом беспокойстве. Но, будучи молодым человеком, Мартин не мог понять, что пытался излечить святой отец в огрубевших душах других прихожан, и оптимистично считал, что у Бога и для него припасено что-то хорошее. Например, он ждал, что его отношения с родным отцом со временем улучшатся. Сейчас, проходя мимо небольших каменных домов, окруженных цветущими садами и аккуратными огородами, он пришел к выводу, что теперь больше надеется на себя. Во всяком случае, он все дальше отстранялся от Франсуа Гойетта. Запрет приходить в их дом был явным сигналом того, что Мартин не был желанным. Он вспомнил отцовский взгляд облегчения, когда они расставались. Формальное рукопожатие, рекомендательное письмо и плотно закрытая парадная дверь были последними напоминаниями о том, что у него не было больше дома в Шатоги.

Солнце выглянуло опять и приятно грело спину, когда Мартин подходил к берегу реки и группе домов, которая являла собой деловой центр Сент-Клемента. Вдалеке он увидел скачущего навстречу всадника и заметил про себя, что он заставляет лошадь бежать быстрее, чем это необходимо, особенно рядом с домиками, рассыпанными отдельными точками у подхода к деревне. Затем он увидел пса, лежавшего под деревом на другой стороне улицы. Было похоже, что это животное сомнительной породы никому конкретно не принадлежало. Мартин часто трепал его по шерсти, а иногда даже делился едой с этим слюнявым дружком, когда обедал на крыльце. Сейчас пес дожидался его, размахивая хвостом, он припустил к нему через улицу.

Всадник мог придержать лошадь поводьями. Картина происшедшего запечатлелась в сознании Мартина. Всадник пригнулся в седле, пришпорил сивую лошадь и за один взмах поводьями обрушил на пса, который почувствовал опасность слишком поздно.

Раздался протяжный вой, взметнулась пыль и послышалась приглушенная брань. Всадник закричал на Мартина, прежде чем продолжить движение по главной улице. Когда Мартин нагибался к неподвижному животному, он заметил, как Теодор Браун разворачивает свою сивую в его сторону. Он все еще стоял посреди улицы, когда лошадь нависла над ним, храпя, поворачивая бока и показывая большое тучное тело всадника, угрожающе зажавшего хлыст в левой руке.

— Ты, безмозглый идиот! Тебя следовало бы арестовать. Ты представляешь опасность для общества. Моя лошадь потеряла подкову из-за этой дворняги. — Браун сердито махнул рукой в сторону собаки, безжизненно лежавшей в пыли. Струйка крови окрасила пыль. Глаза собаки были еще открыты, а муха уже пыталась залететь к ней в раскрытую пасть.

Мартин представил себе всю сцену, сначала скептически, а потом с нарастающим негодованием. Но гневные слова замерли у него на губах, прежде чем он успел их произнести. Грозная фигура на лошади была не кем иным, как Теодором Брауном, влиятельным человеком, пользовавшимся своими кулаками с такой же готовностью, как и языком или своим авторитетом. Он сдержал свой тон, стараясь говорить спокойно и здраво.

— Собака не моя, сэр. Скорее всего она никому не принадлежит. — Он с трудом подыскивал слова, но все же продолжил: — К несчастью, вы не смогли объехать ее. Это было добродушное животное.

Не задумываясь над тем, что он делает, Мартин наклонился, чтобы поднять пса. Он лежал на его руках, странно тяжелый и похожий на сломанную куклу.

Браун яростно отреагировал на это. Ему попытались возразить. Этот неотесанный французский щенок осмелился ткнуть ему в лицо дохлой дворнягой.

— Не так быстро, недоумок! Это твоя падаль. Ты за нее и отвечаешь. Ты заплатишь мне за подкову, или я выбью ее из твоей шкуры. — Он угрожающе поднял хлыст.

Мартин огляделся вокруг. Кучка людей стояла на обочине и наблюдала за происходившим. Большинство из них было ему знакомо, а пару человек он считал друзьями. Он глубоко вздохнул. Ноги его ослабли, и страх забрался в низ живота. Затем, как бы не обращая внимания на присутствие своего недруга, он повернулся спиной к Брауну и, все еще держа на руках пса, пошел к этим людям. Глубоко внутри его беззвучный голос взывал к ним: «Помоги мне, Пьер. Джоселин, ты большой и сильный. Ты не можешь стоять в стороне и смотреть, как меня избивают. Прошу вас».

Ничего не произошло. Они стояли с каменными лицами, не двигаясь. Мартин продолжал идти. Рукам его было тяжело, кровь сочилась на них сквозь теплый собачий мех. Он услышал брань за спиной и ускорил шаги, удерживая себя от того, чтобы не побежать. Тут он услышал стук копыт несущейся галопом лошади. Копыта были уже радом. Он инстинктивно повернулся к преследователю и уронил тело собаки, чтобы руками прикрыть лицо от хлыста, свистнувшего в непосредственной близости. Хлыст чиркнул его по щеке, и, когда он закричал от боли, лошадь задела его крестцом. Он споткнулся, вцепившись пальцами в метнувшуюся в сторону гриву сивой. От испуга лошадь поднялась на дыбы, передние копыта повисли в воздухе. Мартин попытался отскочить в сторону. Но было слишком поздно. Одно копыто ударило его по рукам, которыми он пытался защитить голову. Второе попало в грудь. В глазах помутилось, боль заставила его рухнуть на колени. Он упал ниц на пыльную мостовую. К тому моменту, как первые из бросившихся ему на помощь оказались у его распростертого тела, Теодор Браун пришпорил свою охромевшую лошадь и поскакал из деревни в сторону помещичьего дома в Бьюарно.

* * *

Постепенно его глаза начали фокусироваться на предметах, находившихся в комнате, до того как они стали приобретать смутные очертания, все вокруг бешено кружилось. Сначала Мартин попытался сесть, но не смог, вздрогнув от сильной боли в ребрах. В голове пульсировало, а туго перевязанная правая рука болела.

Он лежал на жесткой койке, крепко затянутый белой простыней. У окна стоял большой стол с разными бутылочками и серебряными инструментами. Только тут Мартин понял, что он в больнице. Нет, в кабинете. В кабинете врача. Над письменным столом, заваленным бумагами, висели два сертификата в рамках, а между ними — большое распятие. Мартин пристально посмотрел на него, мигая в попытке сфокусироваться на Христе.

— Пожилым пациентам это нравится, — сказал чей-то голос.

Мартин в испуге поднял голову. Говоривший был молодым мужчиной приблизительно его возраста, с копной взъерошенных каштановых кудрей. Он был в длинном белом халате и держал в руках плоскую дощечку с карандашом, привязанным ниткой к ее углу. Разговаривая, он что-то на ней писал.

— Понимание того, что Господь пребывает в этом месте, куда заглядывает смерть, дает им чувство защищенности. Вы удивитесь, сколь часто я видел, как пациенты молятся перед этим распятием, стоя на коленях.

— Где я? Кто вы? — Мартин удивился тому, что его собственный голос звучал так тихо.

— Доктор Жан Батист Анри Бриен. Вы у меня в кабинете. А теперь лежите спокойно. Вам прилично досталось. Хорошо, что еще живым остались, повезло. — Он взял Мартина за запястье и тихо начал считать. — Думаю, что я вас сегодня ночью подержу здесь. Есть подозрение, что у вас от удара, который вы получили, сотрясение мозга. Хотя я думаю, что все будет в порядке. Наверное, завтра можно будет пойти домой, но какое-то время от работы, боюсь, следует воздержаться.

— Со мной все будет в порядке? — В голосе Мартина явно слышалась озабоченность.

Бриен рассмеялся.

— Ну конечно. Все будет хорошо… со временем. У вас по крайней мере одно сломанное ребро. Это очень болезненно, но так как легкое не задето, ничего серьезного. А голова заживет без всяких осложнений. Удар был скользящим. В противном случае вы были бы мертвы. Я более всего беспокоюсь о вашей руке.

Мартин с сомнением посмотрел на плотно забинтованную руку.

— О моей руке?

Бриен посерьезнел и принялся изучать что-то написанное на его дощечке, избегая вопросительного взгляда Мартина.

— Было сломано несколько костей, к сожалению. Процесс заживления займет время, и восстановление ее функций будет идти медленно. Поэтому вам не следует работать. Вам придется пользоваться этой рукой осторожно. Если вы будете соблюдать предписания, то со временем полностью восстановите ее функции.

— Ее функции? Что вы имеете в виду? — Пустой мольберт запрыгал у Мартина перед глазами.

Бриан смутился. Он утешительно похлопал Мартина по левой руке.

— Дайте срок, Мартин. Это возможно. Но так трудно загадывать наперед.

— Но, возможно, все будет не так? — настаивал Мартин.

— Да, возможно, — просто ответил Бриен и замешкался, пытаясь сказать что-нибудь еще. — Вы всегда сможете молиться.

— Но почему? — резко и сердито спросил Мартин.

Бриен взглянул на него удивленно. Мартин сел в кровати. Лицо его покраснело, а слова продолжали беспорядочно слетать с языка.

— На все Божья воля, не так ли? — Он продолжал выражать крушение своих надежд словами, сдерживая слезы: — Я думаю, на то была Божья воля, чтобы этот неуклюжий варвар оказался среди нас, всегда полупьяный и скачущий напропалую, не разбирая, кто и что перед ним. Собака. Человек. Все равно. Мне так хочется, чтобы этот ублюдок сгнил в аду. Если, конечно, на то Божья воля. — Он попытался рассмеяться, но снова лег на простыни. Голова кружилась, и не было сил.

Бриен сел на койку рядом с Мартином и вытер пот с его лица белой тряпкой. Несмотря на то что глаза смыкались от усталости, Мартин чувствовал присутствие Бриена и слышал то, что он говорил:

— Да, Мартин. Божья воля должна быть выполнена. Об этом знает любой добрый католик. Тем не менее жить и действовать только в ожидании изъявления этой воли — удел фанатиков. Католическая страна должна управляться католиками. Разве Бог может желать чего-либо иного?

Шатоги, Нижняя Канада, 20 сентября 1838 года

Было все еще светло, послеполуденное солнце стояло низко над горизонтом. Двое мужчин лежали на дне двуколки, укрывшись за ее высокими бортами охапками неровно наваленного сена. Сидевший спереди этой неуклюжей повозки возница не старался погонять лениво шагавшую пару лошадей. Он часто оборачивался, чтобы поговорить с человеком, сидевшим позади него. Они оба были одеты в деревенскую домотканую одежду. Безмятежность их поездки не прерывалась ни встречными повозками, ни случайными попутчиками, они лишь изредка махали руками, приветствуя убиравших в полях пшеницу крестьян.

Солнце лишь успело нырнуть за покрытые травой холмы, как повозка подъехала к большому крестьянскому дому, за жердяной оградой которого, как часовые, стояли три больших дерева. Не доезжая пятидесяти метров до дома, человек, сидевший сзади возницы, достал из кармана белый платок и намеренно медленно вытер им лоб. В ответ впереди вверху, из окна мансарды, в темноте кто-то тоже помахал чем то белым. Возница, одобрительно бормоча что-то, направил двуколку к амбару, стоявшему сбоку дома. Двое мужчин, одетых в черное, с трудом вылезли из двуколки и стали отрясать свои волосы и одежду от сена. Правая рука одного из них была на перевязи, и он двигался так, словно испытывал боль. Возница вгляделся в темноту и подал сигнал остальным. Под прикрытием темноты четверо двинулись вместе к открытой задней двери дома. Коротышка, который управлял двуколкой, остался караулить снаружи. Вскоре наступила непроглядная тьма, и только мерцание и запах трубки выдавали его присутствие.

В кухне находился всего один человек. Он сидел за столом и ел хлеб. Когда вошел первый гость, он поднялся и поприветствовал его.

— Хорошо, что вы сегодня не задержались, Жозеф. Жена и дети вернутся раньше. Они у моего брата.

— Отлично, Луи, — сказал Жозеф-Нарсис, смахивая клок сена со своего плаща. — Все готово?

Луи Герин кивнул и сделал жест в сторону двух остальных мужчин, неловко стоявших у двери.

— Только двое? Да один еще и ранен. Куда такого?

Жозеф-Нарсис рассмеялся и добродушно похлопал крестьянина по плечу.

— Раненый — это мой брат Мартин. А второй — Жозеф Дукет. Он работает в конторе моего отца, но так и рвется в бой, горит ненавистью к британцам и любит родину.

Жозеф Дукет весь расцвел от такой похвалы. Его опасная дикая внешность, подмеченная Мартином в пути, стала напоминать восторженного щенка. Про себя Мартин поблагодарил Жозефа за то, что он равным образом не потратил свою патриотическую риторику на него.

Герин ворчливо поприветствовал их и пожал руку Дукету. Потом посмотрел на Мартина и его перевязанную правую руку. Мартин не двигался, пока крестьянин не повернулся к нему спиной, так ничего и не сказав. Жозеф-Нарсис взял его за руку.

— Подожди наверху, Мартин. Сначала мы закончим с Жозефом. Когда наступит твоя очередь, Луи поднимется за тобой. — Он кивнул головой Герину.

Преодолевая старую скрипучую лестницу за грузным крестьянином на спальный этаж, он боролся с желанием развернуться и убежать. Если бы он знал, куда бежать, то так бы и поступил.

Мартин сидел на одной из самодельных кроватей, подложив под подбородок здоровую левую руку. Он посмотрел на свою пульсирующую от боли правую и осторожно попытался подвигать под повязкой пальцами. Ничего не получилось. Только боль усилилась. Он был уверен, что рука не поправится. Его карьера художника разрушилась не начавшись. Гнев ли, отчаяние ли заставили его отыскать Жозефа-Нарсиса с тем, чтобы вступить в организацию «Братьев-охотников». Ему хотелось отомстить Брауну, но рисковать жизнью ради дела, которого ты так боишься и в которое ты совершенно не веришь? Тут он начал убеждать себя, что если Жозеф и другие окажутся правыми, а британцев изгонят, то он получит великолепный шанс получить за все это вознаграждение, возможно, важный пост в новом правительстве. Жозеф-Нарсис будет в руководстве, и он поможет ему. В этом он был уверен. Но как только он понял, что все это пустые мечты, его оптимизм угас, и он снова почувствовал себя несчастным. Только сегодня в полдень, когда он готовился сесть в двуколку, ему открылась истина: впервые в жизни он делал что-то, в чем был неуверен, он рисковал сам, по своему собственному решению. И сейчас ему хотелось только быть более убежденным в положительном исходе дела.

Дверь открылась. Луи Герин жестом показал ему следовать за ним, и они оба спустились по лестнице в кухню. Там не было ни Дукета, ни Жозефа-Нарсиса.

— Крепко зажмурь глаза и держи их закрытыми, — сказал Герин.

Мартин повиновался. Дверь открылась, и его втолкнули в другую комнату так сильно, что он споткнулся. Он не успел еще ничего понять, как ему надели повязку на глаза, и сильная рука заставила его встать на колени. Он простоял на коленях несколько секунд, слыша вокруг себя какое-то движение. Но никаких других звуков не было. Затем тишину нарушил голос. Он показался знакомым, но Мартин не мог определить, кому он принадлежал.

— Ты, Мартин Гойетт, пришел дать священную клятву «Братьям-охотникам». Ты должен поклясться в следующем.

Тебе открываются тайные знаки нашего братства. Никогда не открывай их кому-либо и не говори о них с кем-либо, кроме других членов братства. Отныне ты будешь жить под знаком винтовки, пересеченной со штыком. С честью неси этот знак до самой смерти.

Голос продолжал монотонно звучать, побуждая Мартина повторять торжественную клятву. Произнося слова, Мартин обнаружил, что он более концентрируется на определении личности говорящего, нежели на строгих словах клятвы.

— Я клянусь в этом, понимая, что если нарушу эту клятву, то все мое имущество будет уничтожено, а горло перерезано.

Как только он произнес последнее слово, повязка с его глаз была сорвана. Мартин сощурился от внезапного света. С десяток пистолетов и ружей смотрели стволами прямо в его сердце, а глаза тех, в руках кого они находились, были неулыбчивыми и угрюмыми. У того, кто был к нему ближе всех, в руке был пистолет. Мартин заметил, что эта рука подрагивала. Рядом с ним стоял Анри Бриен.

Болонья, 6 августа 1221 года

Жара волнами плясала по мощенным булыжником улицам. Молодой монах поставил свою ношу на землю и торопливо вытер влажный от пота лоб. Он очень устал, но медлить было нельзя. Он долгие мили нес эту воду для своего любимого учителя. Холодную воду из источника высоко в горах, там, где не свирепствовала лихорадка. Он размял болевшие плечевые мышцы, прежде чем вновь взвалить на себя два бурдюка из козлиной шкуры, приятно холодившие его разгоряченную кожу. Впереди за дымкой можно было уже разглядеть низкие белые стены монастыря Святого Николая на Винограднике. Монах припустился рысью, плоские подошвы его сандалий на бегу шлепали по раскаленным камням. Он попал в монастырь через железные ворота и открыл дверь в кухню. Зайдя внутрь помещения, он наполнил холодной водой из одного бурдюка неглубокую глиняную чашу, которую осторожно понес по узкому темному коридору в одну из комнат северной половины дома. Появился пожилой монах и без слов принял чашу из протянутых рук, отвечая на мольбу в глазах молодого человека скорбным наклоном головы. Перед тем как закрыть за собой дверь, молодой монах краем глаза разглядел хрупкое белое тело, лежавшее на полу. Со слабым вскриком он опустился на колени и сквозь душившие его рыдания начал молиться.

В самой комнате брат Родольф держал голову Доминика в своих руках и тихо плакал, вытирая пот с искаженного лихорадкой лица. Остальные монахи, присутствовавшие в комнате, беспокойно переходили с места на место, шурша своими белыми рясами по каменному полу. В комнате было душно из-за отсутствия окон. Большие мухи снаружи делали жару совсем невыносимой своим непотребным жужжанием.

— Он заснул, — сказал брат Вентура. — Но немного воды выпил.

Затем он встал на колени, другие следом за ним тоже преклонили колени на посыпанный пеплом пол, перебирая пальцами тяжелые четки, свисавшие с их поясов. Вентура посмотрел на Родольфа поверх склоненных голов. Оба плакали. Они видели слишком много смертей, чтобы думать иначе. Конец был близок.

* * *

Доминик де Гузман лежал там, где ощущал себя ближе всего к Богу. На полу, покрытом пеплом. Смиренный и раскаивающийся. Его любимый учитель скоро заберет его бренное тело, не совершившее ничего выдающегося, кроме непорочности. Он улыбался, пока картины его жизни проходили перед ним.

Он видел альбигойцев, смеявшихся над ним и плевавших в него. Он благословлял их даже тогда, когда их плевки скатывались по его щекам. Его глаза светились, когда он приклонил колено, принимая от папы Гонория мантию ордена, который он основал. Он видел себя на снегу, молящегося за стенами монастыря, основанного им на склоне горы на родине, в Испании. Он вытянул руку, чтобы прикоснуться к брату Иордану, когда они оба шли по болотам Саксонии, в радостном расположении духа, с пустыми животами и в прохудившейся одежде.

На какой-то миг видения оставили его.

После чего появился расплывчатый образ, принявший облик кардинала Уголино, его друга и покровителя. Они сидели вместе на каменной скамье в висячем саду в Ломбардии и беседовали о будущем ордена. Он помнил даже запах сырой бурой земли, прилипшей к их сандалиям.

Худое тело содрогнулось, когда видение стало более явным и до боли приятным.

Это был Реджинальд. Доминик ясно видел его. Больной, Реджинальд поднялся и сел на своей койке в Риме. Он видел Ее ночью, и Она излечила его. Он плакал во сне. Родольф наклонился и осторожно обтер его покрытое потом лихорадки лицо.

* * *

Луч полуденного солнца проник в темную келью и остановился на пустой кровати, когда Доминик пришел в себя. Он увидел Родольфа и глазами улыбнулся ему. В комнате собралось больше людей. Они прибыли следом за блаженным Иоанном из Салерно, чтобы побыть рядом с ним. Никто не знал, что сказать. Тронутый этим молчаливым страданием, Доминик сам заговорил с ними, хотя усилие, понадобившееся для этого, ослабило его и без того убывающие силы.

— Не стоит плакать, мои любимые. Не печальтесь, что это немощное тело уходит. Я направляюсь туда, где буду лучше служить вам.

После этих слов он лег, еле дыша, но глаза его оставались живыми и все понимающими. Внимая знаку брата Вентуры, монахи начали готовиться к священному напутствию отходящей души.

Доминик наблюдал за ними, а когда они приблизились, он пошевелил рукой и прошептал едва слышно:

— Начинайте.

Пение наполнило келью. Губы Доминика повторяли за монахами.

Subventi Sancti Dei. Боже святый, спаси его.

Доминик увидел Ее. Она шла сквозь туман за заплаканными лицами и молитвами его братьев.

Occurite Angeli Domini. Спуститесь, ангелы Божьи, для спасения его.

Она улыбалась, и руки Ее были простерты. Он поднял свои руки навстречу ей.

— Mater Dei, — прокричал он беззвучно.

Suspiente animum ejas, offerentes eum in conspectus Altissimo. Возьмите душу его и представьте ее перед Всевышним.

После того как последние слова службы умолкли, наступила тишина. Всего мгновение тело на смертном ложе было Домиником де Гузманом, основателем ордена «Братьев-проповедников». После этого скорбного плача он стал их святым.

* * *

Брат Вентура не мог позволить себе, подобно другим, как детям, собравшимся вокруг тела Доминика, отдаться скорби. Он знаком попросил Родольфа отойти в сторону.

— У нас остается очень мало времени, брат Родольф. Скоро сюда прибудет множество людей, чтобы побыть с нашим любимым учителем в последний раз. Хорошо подготовь его бренные останки. «Хотя если что и не получится, то его это нисколько бы не обеспокоило», — добавил он про себя.

Получасом позже Родольф остался наедине со своим учителем. Он осторожно омыл бледное лицо и причесал тонкие, подернутые сединой волосы и свалявшуюся темно-рыжую бороду. Сняв с Доминика не подходившую ему по размеру рясу, он прослезился: изнуренное тело было обмотано огромной тяжелой цепью. Цепь хорошо выполнила то, для чего была предназначена. Совсем недавние синяки и старые шрамы свидетельствовали о постоянных, беспрерывных мучениях. Родольфу потребовалось несколько минут, чтобы снять эту веригу с тела Доминика, настолько перекрученные звенья врезались в плоть их носителя. После того как он освободил тело, он отложил цепь в сторону, решив про себя ее будущее как святой реликвии. Он бы не заметил кожаного звена, если бы, возможно, по-другому держал цепь, укладывая ее на пол рядом с телом. При ближайшем рассмотрении он понял, что кожа была привязана к одному из звеньев двумя тонкими жилами. Его объяло любопытство, заставившее пальцы в течение нескольких минут развязывать узлы. Кусок пожелтевшего пергамента упал на пол. Родольф поднял его и стал рассматривать крупный, с нажимом почерк. Незнакомые ему слова походили на какие-то имена.

Он постоял в нерешительности. Ему был знаком почерк Доминика, поэтому он был уверен, что слова перед ним, не были написаны его учителем. Но очевидно, что они были очень важны, иначе зачем столько времени было носить пергамент на вериге. Он слышал от брата Вентуры, что великий кардинал Уголино должен был прибыть из Венеции, чтобы проститься с Домиником. Его высокопреосвященство знал христианский мир и самого Доминика как никто другой. Приняв решение, Родольф положил кусок пергамента в мешочек, который носил на шее, и вернулся к своей главной задаче — подготовке своего праведного наставника к похоронам.

* * *

Кардинал Уголино, некогда звавшийся Уго из Сеньи, а теперь бывший епископом Остии, стоял на коленях в маленькой часовне, построенной в честь Богоматери в горах над Болоньей. Здесь было прохладнее, чем в городе, а ему нужно было и помолиться, и подумать. Закончив обряд, он вышел из часовни в прохладную тень под соснами, откуда был виден весь город. Он думал о Доминике.

Похороны были устроены надлежащим образом. После того как он лично закрыл крышку простого деревянного гроба, распорядительство на похоронах перешло к нему. В процессии за гробом, следовавшей к месту захоронения в церкви Святого Николая на Винограднике, выстроились патриархи, епископы и аббаты. Доминика похоронили так, как он того желал: под ногами своих братьев. Уголино перенес свой взгляд на незаконченные стены нового монастыря на буром холме и восхитился стойкостью Доминика в его решении прекратить строительство, чтобы не вызывать насмешек над орденским идеалом нищеты из-за великолепия будущего здания.

— Ох, Доминик, — шептал он. — Ты ничего не оставил после себя, кроме величия твоей души.

Уголино замер, будто вспомнил что-то неприятное, и вынул кусок пергамента из канонической книги. Как все запутанно, как все загадочно. Для него, Уголино, ученого, знакомого с большей частью католического мира, перечисленные здесь имена не значили ничего, они не принадлежали к античности, не были связаны с Библией и даже не имели отношения к темному миру ереси. В одном только он был уверен: слова были написаны Реджинальдом. Он видел много работ этого замечательного профессора по каноническому закону в Парижском университете, чтобы ошибиться. Никогда не уклонявшийся от прямого ответа, Уголино снова положил пергамент в книгу и начал спускаться вниз по склону холма к монастырю и к уединенности своей кельи.

Большую часть вечера кардинал Уголино провел стоя на коленях. Добродетельный человек молился этим вечером не за кого-то другого, не за душу Доминика, он просил у Бога напутствия самому себе. Родольф прибыл после того, как остальные монахи уже отошли ко сну. Он задыхался от спешки.

— Ваше преосвященство, я к вам по делам монастыря.

— Ах, опять эти цифры, мой добрый Родольф. Они выходят из-под твоего пера такими аккуратными.

— Я говорил с братом Вентурой. Он согласен со мной. Парижская обитель и Матфей с радостью примут Родольфа с его удивительными способностями. Только, боюсь, эти способности слишком духовны. Немного деловой смекалки не во вред Богу, — Уголино рассмеялся собственной шутке.

— Париж, ваше преосвященство? — Родольф уже мысленно рисовал себе то место, куда ему придется попасть. Ему хотелось знать, встретит ли он там кого-нибудь из своих знакомых.

Они поговорили еще несколько минут, в основном о Доминике. Родольф не просил у Уголино рекомендаций для Парижа. Сама мысль о каких-то личных привилегиях была так же чужда ему, как непонятны слова пергамента, лежавшего сейчас на столе Уголино.

Они встали на колени и помолились, каждый за себя и оба вместе. Родольф ощущал, что Доминик направляет его мысли, как им и было обещано. Уголино видел блаженного Реджинальда в сердце Всевышнего. Ему казалось, что оба они согласно кивают ему, или это проклятый сон овладевал его телом? Он поднялся и подошел к небольшой скамейке, на которой сложил все свои письменные принадлежности. При мигающем свете свечи он переписал имена, перечисленные на куске пергамента, а когда закончил, то показал их Родольфу, кивнувшему в знак согласия. После чего медленно и четко произнес свои указания: оригинал текста останется с останками Реджинальда, копию он возьмет с собой. Оба согласились, что это было правильное решение. Родольф чувствовал, что Доминик одобрил бы его. Он был уверен в душе, а это было единственным, что имело значение. Уголино был менее чем уверен. Однако смесь интеллектуального понимания и эмоционального состояния, создаваемого подлинной молитвой, направили его. Но, несмотря на это, он был очень верующим человеком, чтобы даже надеяться на свою правоту.

— На все Божья воля.

Глава III

Святая Сабина, декабрь 1832 года

Бернард Биру дрожал в своей тонкой рясе, он засунул руки под мышки, не обращая внимания на четки, упавшие на пол за ненадобностью. В холодном воздухе пустой церкви клубился пар его дыхания. Он думал над тем, каким образом он смог бы в последующие два часа отогнать от себя цепенящий холод, от которого щипало уши и деревенели конечности. Его лицо исказила гримаса, когда он, коленопреклоненный, попробовал пристроиться поудобнее. Последние шесть месяцев каждую пятницу он молился перед кальварией, он должен был прочесть все молитвы розария и совершить продолжительную молитву перед каждым из четырнадцати неподвижных образов, рассказывавших о страстях и смерти Христовой. Он обнаружил, что если «Радуйся, Мария» произносить громко вслух, то можно радоваться эху собственного голоса. Не приносили утешения и мысли, наполнявшие его голову, когда он изредка оставался в одиночестве в другие дни недели. Презренное существо, занимавшее вторую койку в его маленькой мрачной келье с каменными стенами и смотревшее на него по ночам своими бессонными, воспаленными глазами, нарушало его уединение. Только вечерами по пятницам в этом адски холодном помещении с иконами он мог остаться наедине со своими мыслями.

Он не ожидал, что жизнь в монастыре будет такой суровой. Он еще не прослушал и первой своей мессы, как Теттрини поведал ему о его особых духовных обязательствах. Неопределенная природа его призвания требовала длительного очищающего периода, схожего с суровыми испытаниями Христа в пустыне. Это была дорога к истинному очищению.

Ограничений было много. В отличие от других ему не разрешалось разговаривать в трапезной. Другие новиции обходили его стороной, словно он был прокаженным. Ему показалось, что он однажды заметил сочувствие в одной паре глаз, но был слишком занят анализом того, что происходило с ним, чтобы задуматься об этом. Его руки теперь держали орудия труда чаще, чем любимые книги. Сначала они кровоточили, затем покрылись мозолями и уже ничего не ощущали. Он посмотрел на свои руки: скрючившиеся и побелевшие от холода, они выглядели отталкивающе при мерцании свечи. Запах экскрементов пропитал кожу, частицы испражнений залезли глубоко под ногти, как ни пытался он откусывать их до мяса. Никто ни разу не помог ему в ежедневной процедуре выноса ведра с нечистотами, которые он выливал в яму за коровником или размешивал палкой до состояния густой коричневой жижи, чтобы потом удобрить ими изнуренную землю в саду.

Он потер глаза, борясь с усталостью. Он должен быть непоколебимым. Они смотрят и ждут, что он проявит слабость, и в этом случае его запрут в ужасное место — Disciplinii. Он только раз побывал в этой страшной дыре в самом начале своего новициата. Его заставляли часами стоять на коленях на досках с выступающими крестами. Кресты врезались в кожу коленей. Никогда больше! Тогда он ненавидел всех. Проклинал их за молчаливое послушание. Презирал за лицемерие. За то, что, проповедуя доминиканский идеал непорочности, они совершали похотливые действия перед безжизненными глазами тех же икон, которым молились. Но он должен был выдержать эти скотские условия среди тупости и слепого невежества. У него не было выбора. Его предназначение требовало этого.

Бернард с усилием смог разогнуть колени, ноги не слушались. В какой-то момент он почувствовал большое желание плюнуть на пол, но решил не делать этого. В этом каменном чистилище повсюду были глаза. С трудом он проделал путь из церкви через сводчатый проход в спальные помещения. Он прошел мимо своей кельи и почувствовал взгляд, наблюдавший за ним из кучи соломы в углу. Он на ощупь добрался до алькова, небольшого углубления в стене сразу за своей кельей. В нем едва помещались крохотный стол и скамья. Этот альков являлся отведенным для него рабочим местом, открытой клеткой, лицом ко всем, рядом со всеми.

Он работал при мерцавшем свете единственной свечи, перо ходило по бумаге медленно, механически, словно рука, водившая им, была оторвана от мысли. Ему было приказано сделать шесть копий «Размышлений» Вильяма де Сен-Тьери для дальнейшего распространения их в монастырях на Филиппинах. Он делал уже последнюю, и каждое сентиментальное, бессмысленное слово вызывало в нем отвращение.

Почему нельзя послать напечатанные копии, чтобы украсить библиотеки безмозглых неофитов, коими он считал азиатов-христиан, было выше его понимания. Но это было так сообразно тому, что он обязан был здесь делать. За шесть месяцев он не совершил ничего, что не могли бы осилить дрессированные попугаи в клетке. Он запомнил наизусть Поминальную службу и службу Непорочной Девы Марии, не говоря уже о более сотни псалмов, некоторые из которых были очень длинны, и все — банальны. Если бы ему позволили говорить, то он сказал бы им, что хорошо знаком с творениями святых Августина, Ансельма и Бернарда. Но нет! И их творения были засунуты в него, чтобы он проглотил их как бесспорную истину. Августин с его аскетической тарабарщиной, Ансельм и его неорганизованные сплетения слов о рациональной вере и хуже всех — Бернард. Этот безмозглый шут с истеричными детскими сказками о Синайской пустыне. Все это излишняя потеря времени, непростительная обида.

Часом позже Бернард дописал последнее слово и, даже не пытаясь перечитать написанное, осторожно перебрался в свою келью. Оказавшись там, он опустился на колени, будучи уверен, что глаза из темноты наблюдают за ним. Он думал о пище, о своей библиотеке, о шуме моря, который был слышен, когда он забирался в свою пещеру, и о том, как выглядел папа Григорий, принимая раболепие. Спустя некоторое время он улегся на свою постель из соломы. В другом конце комнаты человек отвернулся лицом к стене.

Свернувшись калачиком, чтобы защитить себя от холода, царившего в комнате, Бернард мысленно обращался к своему соседу по келье «Да, ты несчастный, хитрый кусок дерьма. Закрой свои презренные глазки и веди себя тихо, как вши в твоем мешке. Думаешь, что мучаешь меня, но тебе не ведомо, какие победы ты мне подарил».

Бернард улыбнулся в темноте. Те лишения, которые он терпел в этом мрачном месте, были ничем в сравнении с адскими силами, которые больше не овладевали им, что приносило ему блаженство и покой. В течение последних шести месяцев у него не было головных болей. Голоса ушли, за исключением одного тихого знакомого голоса, шептавшего ему то, о чем никто не ведал. То же самое относилось и к зловещим стенам, в которых томилось его тело, и к тому слизняку напротив него, чье вздувшееся тело заполняло сейчас комнату шумными звуками.

Февраль 1833 года

Из окна своего кабинета Сальваторе Теттрини наблюдал, как юный новиций работает на полях Святой Сабины. Он стоял на телеге, запряженной мулом, и разбрасывал сено нетерпеливо мычащим коровам, окружившим телегу со всех сторон. Теттрини заметил, как ритмично двигаются широкие плечи, и одобрительно кивнул. Бернард Биру проходил свое испытание превосходно. Лишения поглотили слабость его тела, заменив ее мускулистой упругостью. На его осунувшемся лице яснее выделялись нижняя челюсть и горящие глаза. Глаза зелота или фанатика? «Да, — подумал Теттрини, — мы подавили высокомерие, но не самоуверенность. Мы заперли мальчика-мужчину навеки. Но что мы выпустили?» Ему хотелось бы это знать. Отвечая на стук, он пошел к двери, чтобы встретить посетителя, еще одного новиция, не выходившего у него из головы.

Теттрини было трудно согласиться с призванием Альфонса Баттиста, но пришлось уступить сильному давлению со стороны епископа Ломбардии. Баттист-старший обещал Церкви значительные земельные владения после своей смерти, так как, если его единственный сын станет священником, некому будет управлять ими. Интересно, что семья хотела видеть мальчика в Риме, в монастыре, где строгость и самопожертвование почитались за подлинные добродетели. Епископ уходил от ответа, когда Теттрини пытался узнать какие-нибудь подробности.

Молодой человек имел самую неподходящую внешность и манеру поведения, но был, как он вскоре обнаружил, не лишен кое-каких способностей. Предосудительных способностей, которые, возможно, могли даровать их владельцу многообещающее будущее, если учитывать склонность Церкви к политическим бренным делам. Льстивый, умный, сообразительный и честолюбивый, Баттист демонстрировал надлежащее внешнее благочестие, хорошо успевал в своих занятиях и проявил выдающиеся ораторские таланты. Он также умел манипулировать людьми, был лжецом и тираном. Другие новиции остерегались его. Теттрини знал, но не имел подлинных доказательств того, что он запугивает их и грубо нарушает монастырские правила. За физическим уродством Баттиста не было духовной красоты, а только еще больше уродства.

Баттист, напоминающий рыхлого белого слизняка, стоял напротив Теттрини. Кожа свисала с его гладкого круглого лица жирными розовыми складками. Крохотные глазки с красными ободками косили по сторонам, избегая прямого взгляда. Голова была полностью лишена волос. Блестящий маслянистый лоб и отсутствие бровей делали его лицо похожим на дряблую луковицу. Он уже сел, сложив свои пухлые, похожие на сосиски пальцы на животе, терпеливо ожидая, что Теттрини прольет на него поток благодарностей. Он был уверен, что принес то, чего хотел настоятель.

Теттрини нарушил тишину.

— Брат Баттист. Прошло уже более шести месяцев с того дня, когда мы разговаривали обстоятельно. Думаю, что настало время повторить разговор.

Альфонс Баттист хитро улыбнулся. Он хорошо понимал, зачем Теттрини поместил его в одну келью вместе с Бернардом Биру. Суть предложения Теттрини заключалась в том, чтобы он, Альфонс Баттист, наиболее одаренный из всех новициев, попытался помочь новичку, находившемуся под епитимьей, примером и молчаливым участием. Настоятелю нужен был шпион, и сегодня он ожидал доклада от этого шпиона. Ну так Теттрини его получит, и, если он не ошибается, настоятель будет доволен.

Голос Баттиста походил на свист, прорывавшийся сквозь щели меж его пожелтевших зубов.

— Я сделал все, как вы просили, святой отец. Все шесть месяцев я наблюдал за ним и старался показывать пример. Когда вы подошли ко мне после мессы сегодня утром и сказали, что хотели бы поговорить со мной с глазу на глаз, я помолился и тщательно обдумал те слова, которые скажу вам сейчас.

«Лжец», — подумал Теттрини, а вслух произнес:

— Продолжайте.

— Он стоит на коленях, но не молится, святой отец. Он работает, но разум его не с Богом. Он переписывает прекрасные слова великих людей по ночам, но перо его полно презрения. Его спокойствие таит в себе ядовитые мысли. Его задумчивое молчание — тревожный протест против деяний Господа.

Теттрини задумался, слушая его. Все было так, как он и предполагал. Ревнивый и злобный Баттист не мог позволить никакому сопернику угрожать его собственному влиянию на других новициев, многие из которых терпели его тиранию во имя Христа. И хотя Теттрини понимал, что Баттист был не из тех, кто «заселит собой Землю», но кто лучше этой пронырливой крысы мог бы вынюхать скрытые возможности?

— Спасибо тебе, брат Баттист. Ты очень помог мне. Я скажу тебе слова для раздумья. Побудь с братом Биру еще немного. Лучше места, чем Святая Сабина, для этого не сыщешь.

Баттист был разочарован. Он ожидал большего. Но он не огорчился.

Тайный сговор не заканчивался, и он использует его в свою пользу. Он облизнул губы, и на какой-то миг в розовых щелках его глаз высветился огонек.

— Конечно, отец-настоятель, — просвистел он. — На все воля Божья. — Ему хотелось остаться и спросить Теттрини, что слышно о наступлении австрийцев на Ломбардию, но настоятель, казалось, уже погрузился в думы о другом, поскольку он выпроводил его за дверь даже без единого благословения.

Теттрини закрыл дверь и вернулся к своему письменному столу. Он вынул платок и высморкался. Боже праведный, от этого грязнули так воняло, что даже защипало в ноздрях. Однако же он выполняет свое предназначение. Если оставить этих двоих вместе, то Баттист, возможно, обнаружит что-то, что позволит исключить Биру из Святой Сабины. С другой стороны, Биру может лишить жизни жирного розового дракона, поселившегося в монастыре.

* * *

В самом конце недели Теттрини присоединился к Бернарду Биру во время молитвы. После чего они поговорили. Теттрини сказал молодому постулату, что ему приятно видеть такую преданность делу и что период его очищения закончен. Он может разговаривать со всеми и отныне становится новицием. На вопрос Бернарда о том, сможет ли он иметь книги в своей келье, Теттрини ответил, что такое разрешение может быть получено в Святой Сабине, учитывая особый статус монастыря, но, к сожалению, нужно будет еще подождать. Брат Баттист останется с ним еще на какое-то время. Причина тому — нехватка места. В свете перемен у Теттрини были большие планы на шесть пустых келий в западном крыле спального помещения. Также можно будет пользоваться учебным классом для наслаждения менее строгой литературой. Теттрини понимал, что Бернард поймет и одобрит это.

* * *

Альфонс Баттист всегда занимал одно и то же место в церкви во время обязательного часового личного молитвенного бдения в святом присутствии. Ежедневно в монастыре назначалось четыре таких периода, и каждый волен был выбрать любой. Баттист обычно предпочитал предрассветный час, но беспокойный сон только отчасти служил причиной тому. Этот час был наименее любимым часом, поэтому зачастую он оставался в одиночестве. Со своего места на заднем ряду с южной стороны алтаря он мог боковым зрением видеть любого, подходящего к входу в церковь, и успеть незамеченным сменить свою сидячую позу на положенную в таких случаях коленопреклоненную. Отсутствие в последнее время возможности побыть одному добавило более неотложную причину для такого уединения. Успокаиваясь от воспоминаний об Игнации и блаженно закрыв глаза, Альфонс сползал своим неуклюжим задом со скамейки, запустив руку под рясу.

Он полюбил сына садовника сразу же, как увидел его. Несмотря на то что Игнацию было всего десять лет, его горячие чувственные глаза и гибкое смуглое тело зажгли страсть в Альфонсе. Он легко подружился с мальчиком и заманил его на конюшню, посулив сластей и пообещав покатать на своей белоснежной лошадке. Игнаций немного поплакал, когда Баттист спустил ему штаны ниже колен, но нагнулся с охотой. После чего Баттист щедро платил ему, угрожая побить его и уволить его отца, случись мальчишке выдать их секрет.

После этого они встречались часто. Предлогов было достаточно. Помимо всего прочего, несмотря на свои шестнадцать лет, Альфонс был наследником поместья, а это делало его значительной фигурой.

Затем настал этот горьковато-сладкий день. Игнацию исполнилось пятнадцать, и они были в своем любимом месте на кровати в комнате рядом с конюшней, где спал помощник конюха, когда жеребились лошади. В этот день Игнаций впервые занимался с Альфонсом любовью по-настоящему. Альфонс почувствовал крайнее наслаждение, он помнил, как между бурными вздохами закусил себе губу, надеясь, что это продлится вечно. Затем раздался стук распахиваемой двери, и по спине пробежал холод неожиданного разоблачения. Отец Альфонса стоял в дверном проеме на фоне бычьих голов, раскачивавшихся в стойлах. Лицо его было напряжено, губы сжаты, рукой он прижимал к бедру кнут.

Игнаций был безжалостно выпорот отцом Альфонса, а затем выброшен вместе со всей его семьей побираться на улицу без рекомендательных писем. Альфонсу же тоже досталось, его послали сюда, чтобы он вымаливал прощение и чтобы строгость монашеской жизни истребила похоть его плоти. Это стало возможным благодаря бескомпромиссной жесткости отца и его дружбе с епископом Ломбардии. Это была новая жизнь для Альфонса, жизнь, которую он находил менее заслуживавшей порицания с его стороны, чем он предполагал. За исключением одного. Он страдал без Игнация.

* * *

Баттист внезапно вздрогнул и почувствовал, как твердыня, зажатая в руке, обмякла. Кто-то зашел в церковь. Ему хотелось, чтобы им оказался Бернард Биру. Но это был не он. Это был Томас Риварола. Баттист видел, как широкоплечий монах занял свое место в переднем ряду, перебирая четки в своих худых руках, склонив голову и беззвучно двигая губами.

«Крестьянский недоумок», — пробормотал Баттист про себя. Рука его снова потянулась под рясу, но на этот раз он думал о Бернарде.

Что-то в этом темноволосом новиции пугало Баттиста. Его тело было сильным и гораздо более привлекательным, нежели у большинства бледнолицых молодых людей, следовавших зову Господа в этом угрюмом месте. Но не его физические достоинства и красивое лицо с длинными ресницами и полными губами, которые так хотелось поцеловать, беспокоили Баттиста. Нет, Баттиста пугало что-то совершенно другое. Что-то внутреннее: дикое и опасное. Он рассказал Теттрини то, о чем думал на самом деле, несмотря на тот жар, который Биру вызывал в его чреслах. Он страшился этого человека, хотя также был способен и полюбить его. Сейчас он позволил своим мыслям отдаться удовольствию, приносимому его рукой.

Накануне Альфонс наблюдал за Бернардом, когда тот подходил к причастию, и, когда он опустился на колени у перил позади него, он ощутил эмоции, смутившие его мысли. В воскресенье Баттист читал проповедь Высокой мессы с той самой кафедры, которая сейчас нависала над ним слева. Он был первым среди новициев, кого попросили это сделать. Он оказался даже впереди этого крестьянского рассказчика историй, Риваролы. Настоятель сам сказал ему, что, когда он говорил, кровь в жилах бурлила. Баттист принял облатку на язык, не сводя при этом глаз с темноволосого молодого человека, чьего локтя он позволил себе коснуться. После он ходил по двору взад-вперед, как делал всегда, когда думал о волшебной силе своих слов, и снова увидел Биру. Он осторожно укрылся во мраке ризницы и, тяжело дыша, глазами пожирал объект своей любви и ненависти, лелея надежду в своем лихорадочном сознании.

* * *

Бернард снова был на вилле своего отца. Он сидел в саду и читал книгу о хауранских друзах, двуличных арабах, которые прячут своих женщин под чадрой, при этом признавая их статус равным. Его руки, держащие это свидетельство неправедности, жгло, будто огнем, но он не мог избавиться от книги. Неожиданно, словно по волшебству, она закрылась, и он смог встать. Затем он увидел, как к нему идет девушка-служанка, нагая. Она как будто вышла из дымки, которая была одновременно и светом и тьмой. Он лег, пытаясь спрятаться, но она распростерла свое тело рядом с ним. Он ощущал неприятный запах ее дыхания и чувствовал, как ее руки обнимают его за талию. Он хотел сбросить их, но почувствовал, что не может пошевелить руками. Он ощущал касания ее мерзких губ на своей шее и лице и, хотя всячески старался увернуться, вдруг обнаружил их на своих губах, широко открытые и истекавшие слюной. Желчь подкатила к горлу, заглушив крик. Затем ее голова скользнула к промежности. На миг он почувствовал ее шевелящийся язык, омерзительно горячий. Ему показалось, что он вот-вот умрет. Стараясь напрячь последние силы, он попытался закричать. Крик эхом отозвался в голове. Задыхаясь, он проснулся весь в поту.

Баттист хотел дополнить свои безмолвные жесты словами любви, переполнявшими его. Он открыл было рот, чтобы произнести их, протянул руку, чтобы погладить щеку, которую ему было не достать. В ответ получил удар коленом в лицо, услышал треск ломающейся кости, разрыв ткани и свой крик от боли. Захлебываясь от собственной крови, он едва почувствовал, как сильные руки стащили его с койки и швырнули об каменную стену. Баттист резко осел на пол и отполз в угол, где закрыл свою окровавленную голову руками. Он просидел там больше часа, хныча сквозь красную завесу боли, исходившую от его разбитого носа. Когда утренняя серость подсказала ему, что можно безопасно убраться, он, пошатываясь, поднялся на ноги и неуверенной походкой направился при слабом предрассветном свете на поиски убежища в церковь. Там встал на колени, все еще дрожа от страха и боли. На этот раз он не выбрал для себя задний ряд.

Февраль 1834 года

Опустившись на колени, Бернард Биру едва слышал пение, почти не ощущал запаха ладана, дым которого синей спиралью струился из кадила в тяжелый неподвижный воздух церкви. Произнося ответствия, Бернард перенес взгляд от склоненной головы епископа выше, к мозаике за алтарем. Она изображала нищих в белых одеждах, стоявших коленопреклоненными перед облаком, из которого исходило сияние, мягким светом окутывавшее почитателей. Бернард моргнул один раз, другой и разглядел, что мозаика оживает, и узнал образ, являвшийся ему. Он видел его улыбающимся из облака, сознающим мольбы тех, кто склонился перед ним. Бернард с радостью почувствовал его одобрение, когда он нараспев произнес простой обет, принятие которого причисляло его к доминиканцам. Он слышал, как собственными устами отказался от всего мирского, а потом поднялся уже братом Бернардом Блейком, чтобы получить благословение своему новому имени.

Фамилия Биру пропала навсегда. То же случилось бы и с именем Бернард, если бы это позволяли правила ордена. Но нет! Новое имя должно было сосуществовать со старым. Сначала Теттрини возражал против выбора имени Блейка, предпочитая вместо этого более подходящее христианское имя. Но Бернард настаивал на своем и победил, несмотря на отрицательное отношение к этому настоятеля.

Позже, выйдя на холодный бодрящий воздух, он почувствовал свободу. Его новициат закончился.

Июнь 1834 года

Томасу Ривароле не нравились ни философия, ни классы, где проходила учеба, ни магистр, проводивший занятия. Он терпеть не мог досок для письма, рядов прочных деревянных столов, холодных серых стен бесформенных читальных залов, и более всего его пугали те, кто стоял за кафедрой. Сегодня он тупо смотрел на страницу книги Декарта, когда услышал свое имя. Он вскочил на ноги, послушно ожидая последующего за этим позора. Ему было все равно, какой задавался вопрос. Как бы он ни старался, выверты философской мысли были выше его понимания.

Неожиданно он увидел перед собой человека в белой рясе. Это был тот новиций из Генуи, которого старались сломать во время его постулата. Он только приступил к занятиям в философских классах. Он, не глядя на магистра, стоявшего за кафедрой, обратился лицом к классу и стал размахивать книгой Декарта. Не дожидаясь того, чтобы его узнали, начал говорить:

— Сегодня я пришел в этот класс впервые, чтобы поговорить о Рене Декарте и определить, что, хотя он и был ограниченным и противоречивым мыслителем, его неправильно трактуют в месте, которое должно служить делу познания.

Магистр чуть не лопнул от удивления и злости. Услышанное им от этого ученика было неслыханной дерзостью.

— Сядь, грубый неуч, и прекрати болтать чепуху. Я нахожу твое потрясающее невежество несноснее твоих манер. Ты даже больший невежда, нежели кажешься с первого взгляда. Конечно же, я задам тебе читать из Декарта, чтобы пополнить твой плебейский разум.

Ответ Бернарда был резким и с вызовом. Риварола почувствовал его притягательность, поскольку вслушивался в каждое четко сказанное им слово.

— В таком случае только не из этой книги. Три ошибки на той самой странице, которая была задана. Не знаю, кто переводил эту книгу, но думаю, что он обучался грамоте на конюшне.

Класс нервно рассмеялся. Риварола просто сидел, не реагируя ни на что. Ему нравились конюшни.

— Строка десятая. Здесь по тексту Декарт утверждает, что разум и мозг суть одно и то же. Это неверно. Его концепция врожденных и приобретенных идей заставила его убедиться в независимости одного от другого. А в строке двадцать шестой к списку приобретенных идей нужно добавить сотворенные.

В строке пятьдесят первой — самая абсурдная ошибка. Просто воображаемый объект, который сознание складывает из способностей и приобретенных идей, здесь относится не к сотворенным, а к надуманным суждениям. Если и все остальное в этих ужасных рассуждениях так же изобилует ошибками, как эта одна единственная страница, то есть ли смысл заниматься этим предметом всерьез? — Он уселся, окруженный гробовой тишиной.

Отец Пауло Вентури спустился с кафедры и подошел к Бернарду. В его голосе звучали истеричные нотки:

— Вы самонадеянны и наглы, сеньор. Хотите поспорить о Декарте со мной?

Бернард даже не поднялся со своего места. Ответ его звучал насмешливо и снисходительно:

— А почему бы и нет? Предлагаю начать с его самой ранней работы «Очерк алгебры», за которой последовали «Рассуждения о методе» и «Диоптрика». Я думаю, что мы должны отложить «Метафизические размышления о первой философии» и «Принципы философии», пока не разберемся с его другой работой — «Страсти души». Последняя из его работ самая интересная и, по-моему, раскрывает истинную сущность Декарта. Вы не согласны?

Тишина оглушала.

— Когда мы начнем? Сразу после этого занятия? Я хочу предложить вести беседу на родном для Декарта французском языке. Родной язык очень важен для правильного понимания философских работ.

В классе послышалось возбужденное гудение, поскольку Вентури боролся не за то, чтобы не упустить контроля над учениками, а за то, чтобы обуздать свои собственные эмоции.

Правду говоря, магистр с годами утратил былую остроту ума. Его представление о истинной философской мысли заканчивалось на Фоме Аквинском. То, что Вентури знал об учившемся у отцов-иезуитов философе-рационалисте, было достаточно для просвещения невежественных учеников, и даже более чем достаточно. Но конечно, совсем недостаточно, чтобы рассуждать о Декарте по-французски с этим выскочкой. Невероятно! Он подождет. Аристотель по-гречески. Но это совсем другое дело. Да, он еще дождется своего часа.

— Я проверю позже правильность ваших аргументов по Декарту. А пока вместо этого мы займемся Абеляром.

До окончания урока Вентури не задал классу ни одного вопроса и был несказанно рад, что его мучитель больше не открывал рта. Однако он постоянно натыкался на его твердый оценивающий взгляд, вызывавший в нем тревогу. Поэтому намеревался как можно быстрее убраться из класса.

* * *

После занятия Риварола подошел к Бернарду с благоговейным видом и от всей души поблагодарил его за своевременное заступничество. Бернард ответил, что ничего подобного не заметил, но все же согласился пройти с Риваролой в читальню. Он нарочито по-дружески разговаривал с Риваролой, который, как он вскоре узнал, был сыном крестьянина из Каталины. Бернард заметил, что монахи в монастыре часто собирались вокруг Риваролы, ценя его сообразительность, и был рад оказаться в его компании. Хотя он и не видел большого достоинства в сочувственном отношении этого человека к другим, в его набожности и отсутствии эгоизма, но кто лучше мог послужить его благородному делу, чем этот ничего не подозревавший крестьянин с талантом завоевывать людские сердца? Его стычка с магистром имела хотя бы один желаемый эффект. Такие Риваролы не были избранниками судьбы, но тем не менее послужить во благо ему они могли.

Пока они шли, Бернард улыбался про себя. Он думал еще об одном результате, которого он наделся достичь с помощью Вентури. Еще несколько таких споров, и добрый магистр с удовольствием позволит ему написать экзаменационную работу по философии еще до конца года. Трехгодичный курс философии за шесть месяцев — ну чем не приятная мысль? Да, он выйдет из Святой Сабины менее чем через четыре года.

Декабрь 1834 года

Экзаменационные работы аккуратной стопкой лежали на столе Сальваторе Теттрини. Шесть месяцев назад магистр, который вел занятия по философии, ворвался в его кабинет в таком возбужденном состоянии, в каком Теттрини его никогда не видел. Причиной тому был брат Бернард Блейк, расстроивший Вентури настолько, что тот отказывался в дальнейшем учить этого монаха-студента. Успокоив истеричного Вентури, Теттрини еще раз обратился к Луиджи Ламбрусчини. Кардинал спокойно предложил устроить экзамены с особым пристрастием, которые заставят молодого генуэзца вновь стать покорным.

— Или, может быть, Сальваторе, — сказал Ламбрусчини, наклоняясь к своему письменному столу, — эти экзамены докажут, что он настолько исключителен, насколько, по нашему мнению, он и должен был быть.

Пробежав глазами несколько страниц с самого верха стопки, Сальваторе Теттрини взял их и помахал перед лицом Пауло Вентури, который с мрачным видом сидел напротив него, кусая губу.

— Великолепно, Пауло. Наиболее убедительные и доказательные ответы, которые я когда-либо получал от студента. Более того, это работа мастера.

Вентури заерзал на своем стуле.

— Да. Он с большой легкостью справляется с творениями ума великих, — мрачно сказал он.

— Каково наше решение, Пауло?

— У нас нет выбора, отец-настоятель, — пожал плечами Вентури. — Нам здесь больше нечему его учить. Да и в монастыре Святого Фомы тоже. Передайте его Джузеппе. У вас есть на то право. Наш терпеливый святой с радостью возьмется за него.

Теттрини уже думал о том, как Джузеппе Палермо, магистр теологии Святой Сабины справится с задачей. Он предполагал, что у него получится гораздо лучше, чем у Вентури, поскольку Палермо не проявлял такой горячности и был более умудрен в мирских делах. И к тому же надо помнить об обете Фомы Аквинского. Нет, Бернарду Блейку не будет позволена та же свобода самовыражения в теологии. Теттрини вернулся мыслями в настоящее.

— Вечный обет? Он его должен будет принять?

Вентури твердо встретил его взгляд.

— У нас и тут выбора не остается. Как вы уже очень прагматично сказали, он имеет право. Я молю Бога, чтобы вы не ошиблись в своем выборе, Сальваторе. Он пугает меня.

Изображая уверенность, которой он не чувствовал, Теттрини положил руку на плечо Вентури.

— На все Божья воля, Пауло. Мы всего лишь орудия этой воли.

* * *

К весне 1835 года Бернард обнаружил, что Томас Риварола стал его другом. Осознание этого пришло неожиданно и не без удивления, поскольку он никогда не намеревался воспринимать общительного простака Риваролу всерьез.

Многие в его деревне, грустно поведал ему Риварола, не находили утешения у Господа. Вот почему он решил стать священником. Ради этого он уступил своему младшему брату наследственное право на их небольшую семейную ферму. Он не думал ни о каких миссиях, и важные посты в Мадриде и Лиссабоне были не для него. Он собирался возвратиться в свой родной приход для того, чтобы вернуть всех отбившихся от стада в сладкие объятия Господа.

«Да, ты сможешь, — подумал Бернард. — Ты сможешь все это сделать. Ты сможешь заставить камни плакать от твоих слов. Ты удивишь своих друзей чудесами. Но не только во имя Господа и не в забытой всеми Каталине, а в далеких Саксонии, Баварии или Дании, где уши более чувствительны, умы более восприимчивы и руки больше тянутся к делу».

Постепенно, но верно недоверие, которое Бернард испытывал к Томасу Ривароле, почти исчезло в его сознании. Они возвращались с занятий вскоре после того, как Бернард начал посещать курсы в Большом зале теологии. Риварола, который все еще боролся с философией, оживленно объяснял, почему Гегель был, по сути, антихристианином. Бернард, слушавший внимательно, как он это делал последнее время, внезапно с чувством схватил великана за руку.

— Великолепно, Томас. Мы еще сделаем из тебя философа.

Риварола светился от счастья, обрадованный такими лестными для него словами от человека, на которого он так хотел произвести впечатление. Для Бернарда это был момент прозрения. Он на самом деле почувствовал гордость и радость за другого человека. Он улыбнулся про себя, делая из этого выводы. Он всегда знал, что ему судьбой предназначено управлять умами и сердцами людей. Он сказал Теттрини, что для нового возрождения нужны апостолы. И он теперь знал, кто будут его апостолы. Он положил руку на плечи Риваролы, и так, смеясь, вместе они вошли в полуденный мрак главного зала Святой Сабины.

Май 1835 года

— Клади их сюда, Томас. Хорошо. — Бернард отошел в сторону, чтобы дать большому и сильному Ривароле поставить ящик с книгами на пол в углу кельи.

Риварола взял в руки «Историю Сент-Леже».

— Я удивляюсь, Бернард, твоей любви к средневековой литературе. Мне бы этот интерес.

Великан все равно не читал по-французски, поэтому даже если бы он и открыл книгу, то не заметил бы, что на самом деле это был «Эмиль» Жан-Жака Руссо. Эта была одна из предосторожностей: каждая отобранная им книга была на иностранном языке. Большинство любопытных глаз не найдет в его библиотеке ничего предосудительного, даже если потратит время на поиски. За исключением Баттиста. Но он сомневался, что Баттисту хватит смелости зайти в эту келью, пока он занимал ее.

Словно читая его мысли, Риварола пошутил:

— Книги вместо Баттиста. Должно быть, Бернард, ты сказал что-то очень убедительное нашему настоятелю, чтобы получить разрешение иметь книги в келье и выгнать из нее Альфонса. Мне на самом деле жаль этого негодника в связи с его уродством духа и тела. Мне следовало бы стараться относиться к нему как к чаду Божьему, даже несмотря на то что он терпеть меня не может.

Бернард был занят расстановкой книг.

— Ну, я не знаю, Томас. Здесь нет никого, кто мог бы любить тебя и верить тебе одновременно. Даже Баттист не может. А ведь он изменился после того ужасного падения в церкви, не так ли? — И продолжил: — А что касается книг. Так это специальное разрешение, каково?

Они посмеялись при этом упоминании особого положения Святой Сабины в ордене. Каждый в монастыре, кто пользовался какими-нибудь небольшими привилегиями, обычно прибегал к этому аргументу, чтобы обезопасить себя.

Риварола осмотрел келью.

— В это время я более всего скучаю по своей ферме. Весна, повсюду запах жизни. Разве ты не чувствуешь его, Бернард?

— Да, я заметил изменения за последние две недели. Марио со своим цветочным горшком. Пробуждение при свете, а не в темноте. Да, Томас, я тоже чувствую себя свободнее, но не вследствие наступления весны. — Он понизил голос: — Когда я говорил с настоятелем буквально вчера, он позволил мне еще одно особое послабление, которое, должен признаться, здорово меня удивило. — Последнее не было правдой, и он даже пожалел о том, что солгал другу. Никакого послабления позволено не было. Он выпросил его.

Риварола поднял брови. Это было, Бернард уже знал, знаком чрезвычайного интереса с его стороны.

Бернард продолжил:

— Мне позволили изучать иностранные языки в Римском университете. Мне будет разрешено пожертвовать некоторыми уроками теологии, в случае если я продемонстрирую успехи наперед. Поскольку я знаком с трудами Фомы Аквинского, магистр Палермо посчитал возможным просить за меня настоятеля Теттрини.

Риварола тепло рассмеялся.

— Браво, Бернард.

Было приятно наблюдать дружескую улыбку. Одиночество так удручало Бернарда. Хотя человек был призван выполнять Божью волю, это вовсе не означало, что он при этом должен был всегда оставаться серьезным. Риварола был уверен, что Создателю нравилось хорошенько посмеяться, и, возможно, он частенько занимался этим.

— Я голоден, — сказал Бернард. — Посмотрим, что за помои эти глупые новиции состряпали для нас сегодня вечером. Уверяю, что пища, которую я готовил в свою очередь в прошлом месяце, была вкуснее.

— Я думаю, это ты слишком, — ответил Риварола. — И помимо всего прочего, для неумелых городских парней они готовят не так уж плохо.

— Да ты все съешь. Даже ворону.

— Что правда, то правда. Ворона тоже неплоха. Только сначала ее нужно сварить.

— С перьями или без них?

— Зависит от того, насколько ты голоден.

Смех Риваролы вызвал неодобрительный взгляд одного из присутствовавших монахов. Замечания в Божьем доме, даже такие незначительные, обычно очень Риваролу расстраивали. Но на этот раз он этого не заметил, поскольку порадовался смешинке, промелькнувшей в глазах своего друга.

Глава IV

Монреаль, Нижняя Канада, 27 сентября 1838 года

Мартин Гойетт по благовесту узнал, сколько времени. Он стоял у рынка Бонсекур и наблюдал за оживленной толпой. Перед ним на мостовой уселись двое мальчишек, один из них бережно держал небольшую клетку с птицей. Торговец овощами катил свою тачку к зданию рынка, двое, стоявшие сразу за ним, смотрели на реку, опершись на перила. Мартин пытался догадаться, не было ли среди них того, кого он искал. Он вытащил из кармана листок бумаги и прочитал сообщение снова, несмотря на то что он уже знал наизусть каждое его слово.

Его кастор, Анри Бриен, накануне вечером передал ему это, ни сказав ничего, кроме того, что эта записка от де Лоримьера и что тот вызывал его в Монреаль по какому-то важному делу. Мартин только что прибыл сюда и смешался с рыночной толпой как раз у входа для продавцов. Он все еще наблюдал за теми двумя, что стояли у перил и смотрели на реку, как неожиданно заметил человека в картузе, сидящего на козлах и вместе с другими людьми слушавшего старого уличного скрипача. Человек выпрямился, коснулся картуза и принялся ковыряться в носу с подчеркнутой медлительностью. Мартин смотрел на него зачарованным взглядом, словно тот выступал на сцене. Спустя минуту-другую, человек обтер руки о штаны, отряхнул какую-то грязь с колена и медленно пошел вдоль длинного каменного здания рынка. Мартин последовал за ним, держа безопасную дистанцию. Десятью минутами позже человек остановился у аккуратного, не вызывавшего никаких подозрений дома. Он подождал немного, прежде чем постучать, и зашел внутрь. Через минуту он открыл дверь и впустил Мартина, после чего, ни слова не говоря, проводил его в глубь дома и вывел в сад во дворе, где сидели и неспешно пили кофе двое мужчин.

Де Лоримьер первым увидел Мартина и с энтузиазмом поднялся, чтобы поприветствовать его.

— Брат Гойетт, добро пожаловать. Мне приятно, что вам так быстро удалось добраться до нас. Без сомнения, вы легко разобрались в моих инструкциях.

Мартин протянул ему свою левую руку.

— Приветствую вас. Как вы могли заметить, шевалье, время в моих руках. И конечно же, ваши инструкции были весьма конкретны.

— Присоединяйтесь к нам, — сказал де Лоримьер, указав рукой на свободный стул и затем сделав жест в сторону своего собеседника. — Это Джон Пикот де Белестр-Макдоннелл, известный патриот, чьим домом мы имеем честь воспользоваться в наших благородных целях.

Де Белестр-Макдоннелл весь засветился от радости и с усердием потряс руку Мартина.

— Добро пожаловать, брат. Шевалье поведал мне много хорошего о вашем энтузиазме. Мы нуждаемся в таких людях, как вы.

— Для меня большая честь, что шевалье такого высокого обо мне мнения, — сказал Мартин, холодно взглянув при этом на де Лоримьера, но тот не обратил на его взгляд никакого внимания.

Де Лоримьер был занят своей трубкой. Он раскурил ее, и, прежде чем заговорить, проследил за синим дымом, растворявшимся в полуденном воздухе.

— Кажется, ваша рука выздоравливает?

— Не совсем. Боль ослабла, но подвижность не восстановилась.

— Вы ведь способны драться, так? — В голосе де Белестр-Макдоннелла слышался благородный гнев.

— Не уверен в этом, но, думаю, что смогу стрелять из пистолета.

— Ах, солдат может сделать многое и так, не нажимая на курок. Собственно, именно ради этого я и попросил нашего юного друга прибыть сюда сегодня, Джон. — Де Лоримьер продолжил, не дав пожилому человеку шанса ответить: — Мартин, помните, что вы сказали мне той ночью на ферме Жосона?

— Что я не верю в то, что вы можете победить британцев. Что вы — я имею в виду мы — для того, чтобы достичь успеха, нуждаетесь в чем-то большем, чем восторги и обещания. Но вот я здесь сам. Я примкнул к вам. Поэтому, как вы понимаете, я изменил свое мнение.

Де Лоримьер уловил в его словах очевидный сарказм.

— Я вижу, мой юный друг, что у вас своя собственная причина присоединиться к «Братьям». — Он бросил взгляд на перевязанную руку. — Возможно, это месть. Она всегда была хорошим мотивом.

Мартин подумал о Теодоре Брауне, представив его лежащим в луже крови, а себя стоящим рядом с пистолетом в руке. Это не обрадовало его, а лишь послужило поводом еще раз болезненно почувствовать бесполезность происходившего.

— Нет. Не месть. Но это не имеет значения. И я все еще считаю, что сбросить британцев будет очень трудно.

— Но разве мы не должны попытаться?

Мартин был удивлен, услышав неуверенность в голосе де Лоримьера.

— Конечно, мы сможем победить. Британцам не хватит смелости устоять перед восстанием такого размаха, — упрямствовал де Белестр-Макдоннелл.

— Именно это мы и должны выяснить, Джон. Размах нашей мощи. Про силу британцев мы знаем. Мы идем против них, повинуясь собственной воле.

Де Белестр-Макдоннелл выглядел удивленным.

— Вы слышали, что говорил Гран Игль. Он уверен в нашей победе.

Ответ де Лоримьера прозвучал резко:

— Боюсь, Джон, что я не разделяю тот уровень веры, который есть у вас в отношении Эдуарда-Элизи Мальера. Я не думаю, что Коте и Нельсон также разделяют его. Но у нас нет другой кандидатуры. Конечно, его смелость — вне сомнений. Меня беспокоит его способность к управлению и реальной оценке обстановки. Он вечный оптимист, и это волнует меня определенным образом. Это сближает мою позицию с мнением нашего юного друга. — Он повернулся к Мартину. — У меня есть для вас задание, Мартин. Задание, целью которого является помощь братьям и нашему делу. От всех, кто посещает этот дом, мы слышим только положительные мнения. Все эти люди настолько желают успеха нашему делу, что могут быть слепы к реальности.

— А как вы, шевалье? — спросил Мартин твердым голосом.

— Должен признать, что и я тоже. Но и я начинаю чувствовать потребность в каком-то мериле нашей уверенности. Именно поэтому я хочу, чтобы вы совершили путешествие по приходам и деревням вдоль течения реки Ришелье и по ту сторону границы. Поговорите с иглями, касторами, ракетами, со всеми, кто с нами. Затем отыщите Роберта Нельсона, Сирилла Коте и самого Гран Игля. Оцените реальную обстановку нашего положения как в Соединенных Штатах, так и по течению реки Ришелье, поскольку именно там мы одержим победу или потерпим поражение. Узнайте количество людей, ружей, пушек, и самое главное — это отличить революционные настроения от простого недовольства. Как вы сами выразились, нужно найти мудрость не путать одно с другим. Британцы не должны заподозрить вас, хотя они внимательно следят за путешествующими. Но вас вряд ли примут за того, кто может представлять опасность. — Де Лоримьер произнес последние слова, запинаясь от смущения. Оба поняли, что он имел в виду. Мартин столь часто был объектом разного рода шуток по поводу своей внешности и манеры говорить, что не мог понять это иначе. — Но вы также очень прозорливы, и, принимая во внимание ваш природный скептицизм, вас трудно будет убедить в том, что на самом деле этим не является. Кроме того, вы говорите по-английски, и это может стать решающим преимуществом.

— Откуда вам известно, что я говорю по-английски? — удивленно спросил Мартин.

— Доктор Бриен. Он рассказал мне о вашей стычке с Теодором Брауном. Будучи без сознания, вы с кем-то говорили… по-английски. Можно многое узнать, если внимательно слушать, особенно когда вокруг думают, что вы ничего не понимаете.

Прежде чем ответить, Мартин подумал: «Итак, я отправляюсь в это путешествие. А что, если это приведет меня к еще большей уверенности в моих прежних сомнениях? Изменит ли это хоть что-нибудь?»

Де Лоримьер внимательно рассматривал свои длинные пальцы.

— Вполне возможно. Нужно просто посмотреть, не так ли?

Человек, который привел Мартина к дому, внезапно материализовался у стола. Де Лоримьер показал на него рукой.

— Жорж снабдит вас деньгами на дорогу и познакомит с различными опознавательными сигналами, по которым мы узнаем друг друга. Они разные для каждого прихода.

Мартин почувствовал, как его руку взяла чужая рука. Хватка была крепкой.

— Однажды вы высказали свое мнение, мой друг. Теперь отыщите истину. — Шевалье вздохнул и потрепал де Белестр-Макдоннелла по плечу. — Вот видишь, Мартин, даже если Джон или я могли бы отправиться вместо тебя, то я очень сомневался бы в нашей объективности. Мы зелоты. Ты — нет. По крайней мере, сейчас.

На все у тебя есть месяц. Через месяц ты расскажешь мне о реальной готовности «Братьев-охотников» отсюда и до границы, а также силу и расположение наших американских союзников. Первого ноября мы встретимся в доме Анри Бриена. У нас будет еще достаточно времени, чтобы сделать переоценку, если она потребуется. В этом году урожай начали собирать поздно. До середины ноября ничего не произойдет. С Богом, мой юный друг. — Он поднял свой стакан: — За «Братьев-охотников» и за наше дело.

— И за хорошие вести, которые, я уверен, принесет наш юный друг, — сказал де Белестр-Макдоннелл, прикасаясь губами к стакану.

Мартин подождал, пока они оба выпьют. Его лицо не выражало ничего. Когда они опустили свои стаканы, он поднял свой:

— За истину!

Штат Нью-Йорк, прямо у границы с Вермонтом, к западу от Олбурга, 31 октября 1838 года

Наконец Мартин увидел мост, который сначала был едва различим сквозь пелену дождя. Каменная арка моста была приземиста, как ворота в средневековом замке. Под ней была темная бездна, откуда раздавался плеск бегущей воды. Мартин послал свою лошадь вперед и вниз, пока не оказался прямо под дорогой. Он спешился, накинул поводья на кучу камней и перебрался с липкой глины на сухую холодную землю под опорами моста. Присел там, съежившись от холода, и стал вслушиваться в шум дождя над головой. Мартин взглянул на часы. Он мог просидеть здесь еще не более получаса. Нащупав что-то на бедре, вспомнил, что это хлеб. Он выудил его из кармана и принялся жевать, не обращая внимания на воду, капавшую с полей его промокшей шляпы, и ощущая его вкус небом.

Ему хотелось плакать. Его мутило от собственного бессилия так, будто он смотрел на что-то ужасное и не мог отвернуться. Суть была понятна. Все было бесполезно. Революция была не чем иным, как гротескным упражнением в самообмане. Нет, это было еще хуже. Погибнут добрые люди, будут зарезаны, будто свиньи, на тех же самых полях, которые они поклялись освободить. Он посмотрел на руку, белевшую в темноте, как уснувшая рыба. И будет ли он повинен в том, что прольется их кровь? Сможет ли он предотвратить неизбежное? Несмотря на темноту вокруг, он закрыл глаза и подождал, пока стук над его головой и в его груди не прекратится.

* * *

Задолго до того, как он добрался до высокого ухоженного дома в Сент-Олбанс, где Нельсон со своими помощниками замышляли свое громкое возвращение в Канаду, Мартин Гойетт расстался с иллюзиями. С помощью еще одного набора условных знаков ему удалось встретиться с американскими «Братьями» и впервые послушать разговоры о революции на английском. В отличие от того, что он слышал в Нижней Канаде, суждения, которые высказывались здесь, казались пустыми, словно никто из усевшихся за игру понятия не имел о ее правилах. Было похоже, что они принимали себя за шумную толпу сочувствовавших, чья готовность выступить с оружием в руках, конечно, не исключалась, но только в случае уверенности в успехе. Что же касается готовности поставки вооружений, то вообще вряд ли можно было с какой-либо уверенностью сказать что-нибудь даже о его закупке, не говоря уже о наличии. Если не считать разнообразного личного оружия, которое удалось собрать по фермерским домам, американские «Братья» были так же плохо вооружены, как и их канадские товарищи, и, решись они пересечь границу, в чем Мартин серьезно сомневался, оказались бы простым пушечным мясом.

* * *

После встречи с Робертом Нельсоном в Сент-Олбанс Мартин пришел в уныние. В этом человеке жила сильная уверенность. Он говорил громко и убедительно, и Мартин сразу же заметил, что именно это легко подчиняло других людей его воле. Нельсон объяснил Мартину, после того как прочел письмо де Лоримьера, доставленное ему, что с деньгами проблем не было. Для срочной отправки в Олбург готовилась большая партия вооружения. После встречи с Нельсоном Мартин повстречался и с другими. Доктор Сирилл Коте говорил красноречиво и любезно, но смотрел на Мартина так, словно видел в нем испытательный образец на лабораторном столе; важный Гран Игль, Эдуард-Элизи Мальер, постоянно чем-то хвалился. Было трудно всерьез воспринимать этого комичного маленького человека, и даже неопытному глазу Мартина было заметно, что он был полным нулем в военном деле. Люсьен Ганьон не сводил с него глаз. У него единственного из всех было мускулистое тело и жесткие глаза настоящего бойца. Мартин не мог заставить себя ответить ему взглядом и пытался заглушить свой страх.

На следующий день он был в Олбани по адресу, указанному ему де Лоримьером, в доме банкира, который имел когда-то адвокатскую практику в Монреале. Де Лоримьер объяснил Мартину, что этот человек был таким же революционером, как и они, будучи одновременно реалистом, что делало его в эти эмоционально напряженные времена тем, кому можно было доверять. У него должно было сложиться определенное мнение об американской поддержке революции. Полный маленький банкир оказался умным человеком с ясными круглыми глазами, которые мудро прищуривались за прозрачными стеклами очков. Наблюдая, как короткие, унизанные кольцами пальцы Хемелина нетерпеливо стучали по столу, Мартин понял, что де Лоримьер ошибался в революционном пыле своего друга. Шевалье де Лоримьер заблуждался, когда принял откровенную ненависть, которую Хемелин испытывал к британцам, за возмущение бунтаря. Хемелин рассказал Мартину без всяких обиняков, что семь миллионов долларов, якобы собранных, чтобы покрыть расходы на подготовку к сражению, были мифом. В его банке не было зарегистрировано никаких необъясненных солидных переводов средств и не существовало многочисленных мелких изъятий. Та же самая картина была и в других банках, даже в Нью-Йорке и там, на севере. Если, конечно, у Роберта Нельсона и его мифических американских союзников нет солидных финансовых резервов, в чем Хемелин сомневался, или они уже успели приобрести значительный арсенал вооружений, то революция будет совершаться канадскими ружьями. Мартин вспомнил, как этот маленький человек вздохнул, словно вспомнил что-то важное. Он поднял указательный палец и попросил у Мартина разрешения уточнить свое последнее замечание — люди действительно готовы в большом количестве перейти границу, чтобы помочь революции, признал он, но только в том случае, если она победит.

Несмотря на то что Мартину не терпелось сразу же уехать, вежливость возобладала, и он пообедал с Пьером Хемелином. Он едва чувствовал вкус пищи и после обеда отказался от предложения Хемелина остаться на ночь в его доме. Ему нужно было назад, в Монреаль, к де Лоримьеру, не откладывая. Сумасшествие должно было быть прекращено. Он обязан был успеть добраться до де Лоримьера, Жозефа-Нарсиса, Франсуа-Ксавье, Туссона. До них до всех. До своих друзей и друзей, которые даже сейчас готовились к битве, слепо веря, что в определенной степени победа будет обеспечена союзниками, помощь которых, как теперь понимал Мартин, была эфемерна, как и мечты о новой стране вдоль по течению реки Святого Лаврентия, которую они лелеяли. Он должен был остановить их.

* * *

Дождь перестал лить и превратился в холодную изморось. Скользя и хлюпая по грязи, Мартин вывел свою лошадь из-под моста на дорогу. Он с трудом залез в седло, прижимая правую руку к теплой груди, чтобы вернуть ей хоть сколько-нибудь чувствительности. Но не успел он съехать с моста, как лошадь мотнула головой, заставив его натянуть поводья. Он увидел и услышал всадника одновременно. Тот появился из темного леса за дорогой, как черное привидение, и вмиг предстал перед ним. На всаднике была шляпа с широкими полями и мокрая накидка. От страха у Мартина мороз пробежал по коже.

— Кто ты? — слабым голосом спросил Мартин.

— Ты Мартин Гойетт? — поинтересовался всадник женским голосом, но командным тоном, лишенным всякого страха.

— Да, а кто спрашивает? — произнеся эти слова, Мартин выругал себя за тупость. Как мог он быть таким беспечным?

Женщина подала лошадь вперед в попытке лучше разглядеть его в темноте. Мартин не видел ее лица. Да, казалось, она была удовлетворена тем, что увидела, поскольку отъехала, кивнув. Спустя мгновение он понял почему.

— У тебя действительно тот голос, о котором они говорили, и ты едешь верхом с поводьями в левой руке. Следуй за мной. Они ждут тебя у границы.

— Кто? Кто ждет меня и почему?

— Британцы, дурень. Кто же еще?

И она ускакала, направившись к роще у дороги, и даже не оглянулась. Замешкавшись на миг, Мартин последовал за ней в темноту, уже ощущая знакомую покорность, которая так легко овладевала им. Он ехал ночью следом за совершенно незнакомой женщиной бог знает куда и не зная почему. Страх помутил его разум. Он старался не потерять ее из виду, пока они галопом скакали сквозь рощу по утоптанным тропам, перебравшись на пути через несколько переполненных водой ручьев. Женщина скакала без устали, умело держась в седле. Она несколько раз останавливалась, чтобы даль ему возможность догнать ее. Даже если бы Мартин знал местность так же, как она, то он все равно не смог бы поравняться с ней. Она не делала передышек и не произносила ни слова — только кивок, чтобы показать направление, и снова вперед, в ночь, словно какое-то нетерпеливое бесформенное видение.

Могло показаться, что дорога заняла у них достаточно долгое время. Мартин отставал все чаще, поскольку он и его лошадь ослабли от скачки. Он терял ее из виду, и она тут же появлялась, неясная и недоступная, ее конь танцевал под ней. Один раз он попросил о передышке. Его голос, должно быть, потерялся в ночи, поскольку она снова исчезла еще до того, как он добрался до места, где она стояла. Ему показалось, что он услышал смех, но посчитал, что это был шум ветра с северо-востока, колючего и сильного.

Ферма выступила из темноты ночи, сначала это был просто желтый свет вдалеке, который постепенно обрел очертания дома.

— Стучись в ворота прихода Святого Валентина. Тебя ждут и примут здесь.

Она оставила Мартина одного, а сама повела лошадей за дом. «В конюшню», — предположил Мартин. Он толкнул железную дверь и был удивлен, когда она свалилась с петель, упав на землю с шумом, который в ночи прозвучал ужасающе громко. Ступени на крыльце шатались и трещали, а когда он постучал условным стуком в дверь, то заметил, что часть окна справа от него была заколочена досками в том месте, где рама была сломана.

Дверь приоткрылась, и оттуда выглянуло испуганное лицо.

— Мартин! — с радостью вздохнул его владелец.

Следом за этим худая рука взяла его за запястье и втащила внутрь. Мартин окинул взглядом комнату, давая глазам привыкнуть к свету. Это была кухня. Скромная, такой же величины, как и у его матери в Сент-Тимоти или как сотня других, в которых ему приходилось бывать, но здесь было неуютно. Огонь горел в железной печи, на которой стоял большой горшок, из которого исходил приятный запах, густой аромат овощного супа заставил Мартина осознать, насколько он был голоден, и у него во рту собралась слюна.

Хозяин дома словно читал его мысли.

— Не стесняйся, Мартин. Мадлен скоро придет. Я достану хлеба. Приятно снова встретиться с тобой.

И тут Мартин впервые повернулся, чтобы рассмотреть того, кто принял его. Он не узнал его сначала, потом его глаза широко раскрылись от удивления.

— Жак. Я не узнал тебя. Ведь это ты, не так ли?

— Да, это я, Мартин. В очках, но без картуза.

— И тот же голос, однако. Той ночью мы долго разговаривали с тобой, Жак.

Молодой человек счастливо улыбнулся:

— Я думал, что ты меня не вспомнишь.

Мартин помнил его очень хорошо. Жак Вердон, наиболее застенчивый и пугливый из всех членов братства, с которыми Мартин встречался в Одельтауне несколькими неделями ранее. Он выбрал его в качестве наиболее подходящего источника информации. Грустно, но, несмотря на энтузиазм, с которым Жак говорил о революции, он оказался бесполезным. Бедняга ничего не знал о степени готовности братства к сражению. Это были два часа, потраченные впустую.

Миска горячего супа не располагала к разговору. То же самое можно было сказать и о порезанном ломтями плотном черном хлебе, который можно было аппетитно макать в суп. Жак сел рядом и болтал без умолку.

— Еще одна миля, и британцы бы схватили тебя. Они ждут уже несколько дней. Нам посчастливилось узнать об этом. У Клитероу шпионы повсюду. Без сомнения, один из них был на постоялом дворе во время нашей встречи, все выслушивал и вынюхивал.

Продолжая есть, Мартин вспомнил тех незнакомцев, чьи взгляды время от времени он ощущал на себе. Тогда он отгонял от себя подобные опасения, видя их причину в собственном страхе.

— С неделю тому назад Клитероу начал посылать все больше и больше своих людей к границе. Дорогу, ведущую к границе, перекрыл пехотный взвод. Они останавливают каждого, кто прибывает из штата Нью-Йорк, и иногда не отпускают задержанных часами. Очевидно, что они кого-то ищут. — Жак гордо выпятил вперед свою худую грудь и продолжил: — Но я понял, кого они ищут. Тебя, Мартин. Британцы ищут тебя. — Он заговорил доверительным шепотом. Мартину пришлось напрягать слух, чтобы разобрать слова. — Я бываю на постоялом дворе в Одельтауне так часто, как могу. Хозяин постоялого двора мой друг, и он оставляет меня там и дает комнату, когда я слишком устаю от чтения. Я слышал разговор Клитероу с его офицерами в соседней комнате. Стены там тонкие, а у меня уши как у лисы. Они говорили о том, что ищут какого-то предателя. Я замер в ужасе. Клитероу упомянул о человеке с деформированной губой и искалеченной правой рукой. Это ты, Мартин. Ты этот предатель. Для нас ты — патриот, для них — предатель. Я поспешил доложить об этом своему кастору. Он поговорил с другими братьями, и было решено, что члены семьи Вердон должны были перехватить тебя и доставить в безопасное место, на нашу ферму. В Одельтауне британцы повсюду. Здесь было бы безопаснее всего для тебя. А поскольку моя сестра ездит верхом лучше меня, то поехала она. Если бы понадобилось, то она отправилась бы до самого Олбурга. Она храбрая.

Жак встал и заходил по кухне. Мартин, который доел свою миску супа, смотрел на него. Осознание того, что он находился в смертельной опасности, словно молнией пронзило его тело. Он предатель? Ему нужно убираться отсюда. Сейчас же назад, в Монреаль. Но он так устал, и сама мысль о долгой холодной ночи впереди добила его. Вместо этого он услышал свои слова:

— Жак, ты так добр. Спасибо тебе и твоей сестре за то, что спасли меня. Я смогу безопасно отправиться в путь, если буду соблюдать надлежащую осторожность. У британцев нет повода предполагать, что я уже не в штате Нью-Йорк. Отдых ночью в теплой постели, немного хлеба и сыра на дорогу, и я покину вас с рассветом.

Глаза Жака стали влажными от переживаемых эмоций.

— Да, мой отважный друг. У тебя будет теплая постель и еда. Но, — он нервно посмотрел на дверь, словно собирался с духом, — могу ли я поговорить с тобой немного о деле чрезвычайной важности? За час, украденный от сна, ты можешь заплатить за все, чем, по-твоему, ты мог быть обязан семье Вердон.

Ноющее тело Мартина стремилось к теплу кровати и забытью сна. Завтра ему могла понадобиться вся энергия. Но он увидел мольбу в голубых глазах за толстыми стеклами очков, заметил дрожь в худых белых руках. Он чувствовал себя обязанным этому человеку.

— Конечно, Жак. Садись и расскажи мне, что хочешь.

— Как другу?

— Да, как другу, который обязан тебе.

— Я постараюсь как можно короче. Если зайдет Мадлен, я вынужден буду замолчать. Ты поймешь почему.

Мартин закусил губу, стараясь не зевнуть. Жак говорил тихо, но настойчиво.

— Я о моей сестре, Мадлен. Она… она… — Было похоже, что он ищет слово, поскольку когда он произнес его, то Мартину показалось, будто он выхватил его из воздуха. — …ставит под угрозу восстание. Не мог бы ты поговорить с ней, Мартин? Скажи ей, что она умышленно подвергает наши жизни опасности. Она не хочет меня слушать. Иногда мне кажется, что она ненавидит меня, ненавидит всех так же, как, по ее словам, ненавидит британцев. Ты молод смел и на хорошем счету в братстве. Она может послушать тебя. Останови ее, Мартин. Удержи ее от дурных поступков по отношению к тому, чему мы должны хранить верность. К поместью, к братству, ко мне. Ко всем. Я примкнул к «Братьям-охотникам» из уважения к моим друзьям. Я не боец. — Губа молодого человека задрожала, и он заплакал.

«Он напуган», — подумал Мартин. Не раздумывая, он достал свой все еще влажный платок из кармана и протянул его Жаку.

— Полегче, друг мой. Не торопись. Я слушаю тебя.

Жак вытер глаза и сжал платок в руке.

— Она была такой хорошей, когда наши родители были живы. Они оба умерли от лихорадки в тысяча восемьсот тридцать четвертом году. Даже после этого она так заботилась о ферме, помогала настолько, насколько было возможно, брала на себя большую часть забот и забыла о своей мечте уйти в монастырь. — Жак пожал плечами. — Мы остались только вдвоем, а какой из меня фермер, ты сам видишь. Я собирался изучать право в Квебеке до того, как мама и папа умерли. После их смерти все изменилось, и, несмотря на то что номинально я остался главой дома, на самом деле старшей была она. Я не возражал. Я понимаю необходимость этих вещей.

— Продолжай, Жак.

— Когда она повстречала Клода, я был очень счастлив. Он был фермером из Сент-Жана. Хороший крепкий мужчина и твердый в вере. У него не было права наследства, поэтому он стал бы обрабатывать нашу землю, а я получил бы возможность изучать право. Мадден была очень к нему привязана…

— А что случилось, Жак?

— Клод был убит в Сент-Юстасе в тысяча восемьсот тридцать седьмом. Он был застрелен у выхода из церкви, где он молился о том, чтобы найти смелость сложить оружие и унизить себя перед британскими псами. Он умер патриотом. После этого все изменилось. Мадлен не плакала на похоронах, после которых ее словно подменили.

— Как? — Мартин был заинтригован этим грустным, странным рассказом.

— Это было заметно по многим вещам. Она перестала заниматься хозяйством. Другие женщины пугались ее молчания, блеск гнева не исчезал из ее глаз. Она хотела вступить в братство и воевать с британцами, но, как ты сам понимаешь, не женское это дело. Потом принялась приставать к незнакомцам с рассказами об ужасных безднах души Колборна. Ее открытость и пренебрежение как к личности, так и к собственности пугают меня. Однажды я застал ее с ножом, резавшую картинку с изображением британского флага. — Жак задрожал и наклонился вперед. Его тонкие пальцы вцепились в руку Мартина. — Поговори с ней, Мартин. Попытайся заставить ее понять. Я больше не знаю, что мне делать.

* * *

Мадден вошла в кухню. Ее изящество дикарки вызвало трепет в теле Мартина. Она не сказала ничего, только обвела своими темными глазами комнату. Она была высокого роста, и ее темные волосы спадали на плечи мокрыми блестящими прядями. У Мартина стало сухо во рту, когда, встретившись с ней взглядами, он прочел в ее глазах презрение, напряженность и гнев. Он сделал глотательное движение и поднялся, как бы в ожидании быть представленным. Стояла оглушающая тишина. Даже Жак перестал скрести ложкой по дну миски с супом. Мадлен медленно подошла к Мартину. Она переоделась, теперь на ней было платье, обшитое белыми кружевами. Кружева на платье поднимались и падали так, словно были живыми, и Мартин поймал себя на том, что не может оторвать глаз от ее бюста. Он возбуждал в нем желание, неведомое ему прежде. Он понимал, что следует отвести взгляд, но не мог. Тогда он заставил себя заговорить, но голос его звучал слабо и вибрировал:

— Вы Мадлен? Жак рассказывал мне о вашей отваге. — Он кивнул в сторону молчаливо сидевшего Жака, снова начавшего ложкой царапать миску. — Меня зовут Мартин Гойетт, и я ваш должник. — Он сделал попытку поклониться и надеялся, что это выглядело выразительно.

— Вас было просто найти. Я ждала вас раньше, — сказала Мадлен, поворачиваясь к нему спиной. Она забрала миску с супом у Жака и села на другой конец стола.

Мартин хотел сказать ей что-то, но не смог. Вместо этого он сложил руки на груди и наблюдал за тем, как она ела. Тишина была ужасной. Щеки Мартина горели. Он не мог смотреть ей в глаза и, как оказалось, снова разглядывал ее грудь.

— Я удаляюсь с вашего позволения, мой друг. — Сказанное Жаком настолько удивило Мартина, что он даже подпрыгнул. Жак затушил одну из ламп и зажег свечу, чтобы посветить у постели. Он выглядел обеспокоенным. — Спокойной ночи, Мартин. Я разбужу тебя на рассвете. Ты сможешь отправиться в путь еще до восхода солнца, хотя я боюсь, что пойдет дождь или снег.

— Не нужно его будить. Он не ребенок, — сказала Мадлен.

— Конечно же, ты права, дорогая сестра. — Жак сконфуженно опустил глаза.

Смутившись, Мартин попытался вставить слово, но когда он заговорил, то почувствовал на себе ее сердитый взгляд.

— Нет-нет, Жак. Не беспокойся. Ты и так уже достаточно сделал для меня. — Он пожал руку Жака. Рука была слабой и холодной, хотя Жак и смотрел на него ясным умоляющим взором.

Поклонившись сестре, Жак сказал:

— Спокойной ночи, Мадлен. Ты была смелой сегодня. — После чего он ушел.

Мартин слышал, как утихали его шаркающие шаги по лестнице наверху. Где-то заскрипела дверь, и Мартин остался наедине с Мадлен.

Хотя он и был уверен в том, что она не произнесет ни слова, Мартин решил подождать и принялся рассматривать комнату так, словно видел ее в подробностях впервые. Он знал, что ему нужно было поговорить с ней, и не только потому, что он обещал это Жаку. У него похолодели руки, когда он понял, насколько сильно он не хочет, чтобы она ушла. Однако она и пугала его.

Его слова должны были прозвучать обыденно, но он понял, что этого не произошло.

— Жак сказал мне, что если бы вы смогли, то пошли бы сражаться с британцами. Вы считаете, что мы будем драться с ними? Думаете ли вы, что сражение вообще произойдет?

— Трусы не будут. А ты?

Мартин удивился ее прямоте.

— Да, думаю, что я бы дрался, но я не верю в нашу победу.

— Тогда ты глупец. — Мадлен странно рассмеялась. Ее дикие глаза вмиг стали хитрыми. — Сначала в нее нужно поверить.

— Да, нам нужна сила духа, Мадлен. Но будет ли этого достаточно? Оружие! Нам нужно оружие, и много оружия. И люди, которые умеют им правильно пользоваться, и другие мудрые люди, которые скажут остальным, как и когда это оружие применять. Будет трудно.

Он посмотрел на нее, чтобы понять ее реакцию и поразился: Мадлен положила руку на раскаленную поверхность железной плиты. Когда она заговорила, голос ее не выражал ничего, как будто она говорила просто так, ни к кому не обращаясь.

— Плита горяча, но меня не жжет, поскольку я блаженная. И ты станешь таким же.

Мартин хотел сказать ей, чтобы она перестала, но язык застрял у него во рту. Белая рука на горячей плите заворожила его. После того, что показалось вечностью, она убрала руку и пошла к нему. Мартин дрожал от возбуждения. Он снова услышал ее голос, он звучал тише, но так же ровно.

— Мы сокрушим британцев. И ты будешь орудием. Ты возложишь их тела на погребальный костер, как огненное свидетельство для Той, которая направляет нас.

— Я, Мадлен? Той, которая направляет нас? Я не понимаю.

Теперь она стояла рядом с ним, и ее волосы пахли влагой и сладостью. Неожиданно ему захотелось дотронуться до нее, погрузиться в это странное дикое существо, которое, казалось, принадлежало другому миру. Он протянул руку и нащупал ее мягкую кожу под белым рукавом.

— Скажи мне, Мадлен. Я твой друг. Расскажи мне о своих мыслях.

Казалось, Мадлен не заметила его руки, но стена между ними внезапно разрушилась, и она смотрела на него так, словно видела впервые. Во рту у Мартина пересохло, а в ушах раздавался странный звон. Не в силах остановиться, он сделал шаг к ней, пожираемый страстью. Она вложила свою руку в его, но удерживала его глазами на расстоянии, даже несмотря на то что жесткость ее взгляда смягчилась, приняв выражение странной близости.

— Пойдем.

Он последовал за ней, ощущая тепло ее руки и свое страстное желание. Она вывела его наружу. Дождь перестал, но на небе не было видно звезд.

Мартин поежился на холоде и дважды споткнулся в темноте. Она крепко держала его за руку, и внезапно перед ними появилась конюшня. Дверь открылась легко, и они вошли внутрь. Он чувствовал солому под ногами и слышал, как шуршат ею потревоженные животные. У него самопроизвольно застучали зубы, когда Мадлен позволила лошади в темном стойле уткнуться в ее руку носом. Слова, которые она говорила лошади, были нежными и полными любви. Дважды еще она останавливалась, чтобы сказать другим животным ласковые слова и запечатлеть несколько поцелуев. Наконец они дошли до дальнего конца конюшни. Справа под дверью Мартин заметил бледное сияние света. Мадлен толкнула дверь и провела его внутрь.

Они оказались в небольшой пустой комнате, в которой сильно пахло кожей. По земляному полу были разбросаны пестрые половики. В одном из углов красным цветом светился очаг, простая труба над ним немного пропускала дым, который уходил к небу сквозь щели в потолке. По всей длине одной из стен стояла застеленная кровать, над ней на гвоздях, вбитых в доски, висела одежда.

Но самой важной деталью в комнате была Мадонна. Более полуметра высотой, старая гипсовая статуя возвышалась на длинном столе, покрытом тяжелой белой скатертью. Вокруг нее в бронзовых подсвечниках стояли зажженные свечи. Фигура статуи потемнела и потрескалась, но черты Девы все еще были четко различимы. В мерцающем свете свечей ее глаза, опущенные долу, казались открытыми, лицо тепло светилось.

Затем рука Мадлен потянула его вниз, пока он не оказался стоящим на коленях рядом с ней на голом полу лицом к столу с мерцавшим светом и статуей Мадонны. Мадлен шептала молитвы. Мартин крепко закрыл глаза и ждал.

По шипению свечи он неожиданно догадался, что Мадлен уже не было рядом с ним. Он открыл глаза и увидел ее стоящей и напряженно вглядывающейся во что-то за алтарем. Ее дикие глаза бегали, будто пытаясь сфокусироваться на чем-то, чего там не было. Затем она заговорила тихим, с придыханием голосом, который делал ее похожей на маленькую девочку. Ее руки были вытянуты в приветствии.

— О, Матерь Божья. Я здесь. Я выполнила твою волю. Я привела мужчину, который поведет нас в битве против британцев.

Шипевшая свеча потухла.

— Да, Мадонна. Нам нужно очистить его. Освободить его от глупости, которая роднит его с монахами. Сделать его способным сокрушить наших врагов во имя Тебя.

Словно во сне Мартин увидел, как она подняла платье, сняла его через голову и бросила на пол. Ему стало не хватать воздуха. На ней не было никакой одежды. В наступившей тишине он слышал свое собственное слабое дыхание, чувствовал, как от желания кружится голова.

Мадлен повернулась и подошла к нему. Ближе, ближе, пока он не начал различать каждый штрих ее замечательного тела и не почувствовал теплый мускусный запах ее плоти. Не видя ничего вокруг, он потянулся к ней.

Он обнял ее, целуя шею, уши, а она принялась срывать с него одежду. Он сделал неловкую попытку помочь раздеть его и добраться до кровати, но Мадлен повалила его спиной на пол перед самым алтарем. Горевшие свечи поплыли у него перед глазами, и он увидел, что статуя смотрит на него.

Ферма семьи Вердон близ Одельтауна, 2 ноября 1838 года

Серая туманная изморось создавала ощущение того, что уже далеко за полдень. В кухне уже стемнело, когда Мартин, открыв дверь спиной, внес туда охапку дров. Подбросив их в огонь, он пододвинул табурет к плите и стал греть руки. Он долго сидел в мрачном раздумье, вполуха улавливая шаги в комнате наверху, всем сердцем желая, чтобы то, о чем ему поведал Жак, было неправдой. Час революции пробил.

Они с Мадлен чистили одну из лошадей. Мадлен была весела, смеялась, то и дело игриво хватала его за руки, прижималась лицом к его лицу. Внезапно прискакал Жак, красный от возбуждения. Он с лету выпалил им последние новости. Восстание началось! Призыв к оружию был передан сегодня утром. Он должен прибыть к амбару кузнеца Эркюля завтра утром к семи часам. Затем с радостными восклицаниями патриотов о свободе и родине он скрылся в доме.

Мартин поднял глаза к кухонному потолку. Сверху доносились глухие звуки. Жак все еще был там. Что он укладывал? Готовился к кошмару? Они вот-вот начнут терпеть поражение. Все без исключения: он сам, Жак, де Лоримьер, Нарсис, Франсуа-Ксавье, Туссон. Он печально вздохнул. Мартин собирался предупредить их, но теперь ему придется к ним присоединиться. Ох, Мадлен, ну почему все не могло быть иначе?

После того как Жак покинул их, попытался поговорить с Мадлен, убедить ее в том, что с ними ничего не случится. Что сражение минует их стороной. Что их будет ждать новая жизнь где-то там, в других местах: на юге, за морем, где-нибудь. Но она посуровела и отпрянула от него. К ней вернулось то дикое выражение глаз, которое так испугало Мартина в самом начале. Она заговорила, как бы выплевывая слово за словом: она будет проливать британскую кровь во имя Богородицы, и он будет делать то же. Богородица выбрала его своим посланником смерти и не должна получить отказа. Сказав это, она ускакала куда-то верхом, выкрикивая молитву Деве Марии, ее волосы развевались на ветру, а на лице появилась маска безумия.

Мартин встал и подошел к окну. Мадлен отсутствовала уже более трех часов. Кто знает, где она? Без нее он уже чувствовал себя потерянным. Она была упряма, непостижима, меняла настроения так же, как какая-нибудь капризная женщина меняла платья. Она была страстной любовницей, поднимавшей его на вершины наслаждения. Фанатичная жрица судьбы, разговаривавшая с пустотой, которую называла святой Девой Марией. Игривая девчонка, болтающая с животными. Надменная аристократка, унижавшая Жака и обращавшаяся с ним как с ребенком. И что самое страшное, она была мстительницей, которую вело за собой безумие, блестевшее в ее глазах, подобно кристаллам льда. Несмотря на то что Мадлен пугала его, он был беспомощен перед ее очарованием. Она влекла его как прекрасная змея-искусительница. Мартин понимал это, но ему было все равно. Как будто под гипнозом, он посчитал, что будет проще, если он подчинится ее решениям и станет надеяться, что время их рассудит. Придет срок, и к ней вернутся и мягкость, и спокойствие. Все будет хорошо. И с восстанием тоже.

* * *

Услышав, что она возвращается, Мартин поспешил к конюшне, чтобы встретить ее. Он нашел ее успокоившейся, погруженной в раздумья. Все это время она разговаривала с Богородицей о восстании.

— Она хочет поговорить с тобой. Она появится, когда мы зажжем свечи.

Потом они встали на колени в комнате перед мерцающими свечами и статуей. Мартин раздумывал над тем, что он будет делать, когда Мадлен подтолкнула его руку локтем.

— Смотри! Она идет. — После чего прошептала: — Ничего не говори. Слушай.

Мартин сфокусировал свой взгляд в том месте, куда смотрела Мадлен, губы Мадлен беззвучно шевелились, на ее лице светилось то же выражение, что и в предыдущий вечер. Прошло несколько минут, прежде чем он услышал ее шепот:

— Мы сделаем, как ты просишь, Матерь Божья.

Мадлен поцеловала его долгим поцелуем. Мартин чувствовал ее язык и потянулся рукой в складки ее платья, но она отстранилась. Зрачки ее глаз расширились, слабая улыбка выдавала возбуждение. Неожиданно она вырвалась и встала перед свечами.

— Теперь и ты видел и слышал ее. Теперь у тебя, как и у меня, есть благое дело. Мы принесем Святой Богородице ее чашу с британской кровью. Мы ведь это сделаем?

Мартин оцепенело кивнул и обнял ее. Он чувствовал, как бешено стучало ее сердце. Он поцеловал ее в лоб, нежно качая ее на своих руках, мурлыкавшую, как дитя, без всякой мелодии. Из-за ее плеча ему были видны свечи и невозмутимая статуя Мадонны.

Глава V

Рим, июль 1836 года

Небольшого роста человек с тюрбаном на голове сидел, скрестив ноги, на полу. Своим высоким голосом он не в лад подпевал какому-то незнакомому духовому инструменту, звуки которого доносились из-за выцветшей оранжевой занавески. Полдюжины человек, сидевших в небольшом темном театре, внимательно слушали. Все они были молоды и плохо одеты. Некоторые курили трубки, которые испускали сладкий голубоватый дым, зависавший в неподвижном воздухе. Голос перешел от пения к быстрому речитативу, а тощие смуглые руки принялись буйно жестикулировать, предлагая благословение от имени новой Троицы страждущим напротив. Разум, локти и половой член. Отец, Сын и Святой Дух в перевернутом виде. Член для того, чтобы посеять семена истины. Локти для того, чтобы отталкивать врагов Отца, а разум — для воскрешения своей собственной освященной духовности. Он повторил свое странное благословение несколько раз, прежде чем кинулся на пол и застыл в позе зародыша. Когда нестройные звуки инструмента затихли и раздались громкие и энергичные аплодисменты, он сел, как и предполагал, чтобы принять своих слушателей, которые собрались вокруг него по-детски возбужденные.

Через приблизительно десять минут самый шумный и горластый почитатель поцеловал этого человека в обе щеки и, весело размахивая руками, медленно пошел в сторону завешенного шторами выхода. Движения его были отрывисты, а впалые щеки и темные круги под глазами говорили о тяжелой и затяжной болезни. Немытые каштановые волосы спадали на его плечи спутавшимися прядями. На ногах была только одна сандалия, а рубашка и штаны говорили о возрасте и запущенности и пахли сточной канавой. Он прислонился к стене под палящим полуденным солнцем на Пьяцца Колонна и закашлялся, прикрывая рот дрожащими руками, после чего поплелся по Виа дель Корсо мимо торговцев церковными реликвиями. Он сжался от страха, когда французский капитан опустил руку на шпагу и приказал ему перейти на противоположную сторону улицы. Его согбенному телу понадобился час, чтобы шаркающей походкой пройти километр от терм Каракаллы до того места, куда он направлялся. Притаившись под дубом, он подождал, пока вечерние сумерки не превратят его в тень.

Полчаса спустя Бернард Блейк снял остатки грима со своего лица. Ветхая одежда и парик лежали на кровати. Он одевался не торопясь. Сначала белая туника, за ней белый наплечник и черная каппа, накидка с капюшоном, закрывавшая его плечи и грудь как мантия. Он не надел на голову капюшон, оставив его висеть за плечами. Он наденет его, когда будет подходить к монастырю. Он ненавидел тонзуру, как последнюю капитуляцию, поскольку так гордился своими длинными темными волосами. Ренато однажды сказал ему, что они придавали ему надменный вид. Он принял его слова за комплимент.

Теперь, оглядев себя в зеркале, он ощутил удовлетворение. Если все пойдет по плану, то до сана священника ему останется менее года, а дальше откроется дорога к его предназначению. Настоятель Теттрини намекнул о возможной важной должности, но не уточнил, какой конкретно. Это его не удивило. Разве сам магистр Палермо не назвал его одним из самых лучших студентов из всех, которым он преподавал теологию в Святой Сабине? В Римском университете его знание языков было оценено так высоко, что было предложено престижное место преподавателя сразу после посвящения его в духовный сан. Но преподавание — это для бездарей, оно только тогда заслуживало внимания, когда твоим классом мог стать весь мир.

Жуя персик, он вспоминал о том, что происходило сегодняшним днем в театре. Тот человек, по всей очевидности, был мошенником и, возможно, совсем не в своем уме. Это его несколько огорчило. Хотя собственный маскарад для сегодняшнего дня ему понравился. Он посещал оперу под видом помпезно разодетого дельца, языческое действо — в мундире австрийского офицера. Обычно для изменения облика он использовал парик, накладную бороду и одежду, не вызывавшую подозрений. Он ужинал в лучших ресторанах Рима и однажды сидел рядом со столиком Альберта Кюлера. Никем не замеченный, он побывал во многих картинных галереях и музеях.

Сегодня днем, однако, ему пришлось участвовать в небывалом еще для него эксперименте. Ему потребовалось полностью перевоплотиться, стать другим человеком от начала до конца. И это удалось. Более того, ему понравилось то, что он испытал. Идея побывать в гуще людей, послушать их мысли и понаблюдать за их действиями, не выдавая ничего от себя, а только посредством избранной роли, опьяняла его. Первоначально маскировка позволяла ему всего лишь передвигаться по Риму. Постепенно он стал считать, что его усиливающийся интерес к прогулкам с переодеванием представлял собой, по сути, протест против потери индивидуальности, которой требовала монашеская жизнь. Теперь он понимал это глубже. Бернард научился принимать обличье других людей. Это был другой знак. Он бросил огрызок персика в плетеную корзину и, убедившись, что его монеты все еще находятся в безопасности под неприкрепленной плиткой под кроватью, взял нужные ему книги со стола орехового дерева и вылез из окна в душную темноту летнего римского вечера.

Бернард Блейк вошел в монастырь Святой Сабины через центральный вход и проследовал прямо в общий зал к большой черной книге. Он записал туда свое имя, а кроме того, время ухода и время прибытия назад в монастырь. В графе «Куда и зачем вы направляетесь, покидая монастырские стены» он написал: «Занятия норвежским языком, Римский университет, аудитория Рива». Закрыв книгу, он посмотрел на часы в углу. Оглично! Он вернулся достаточно поздно, чтобы пропустить святой час, но, к своей досаде, не так поздно, чтобы попытаться избежать ночного бдения в церкви. Слава Богу, церковь была пуста. И не то чтобы это было так важно, поскольку внешне его набожность не вызывала сомнений, и даже если бы эти дураки догадались, то можно было бы доказать ее подлинность, но особого свойства. Он встал на колени в переднем ряду и сосредоточил свой взгляд на стене за алтарем, образовывавшей свод, на мозаике, изображавшей коленопреклоненные фигуры, склонившие головы в молитве. В вечернем мраке свет свечей на алтаре заставлял фигурки на мозаике приобретать иные формы, совсем как в его пещере у моря в далекой Генуе. Он хотел, чтобы среди этих фигур появился его Блейк, чтобы поговорить с ним о тех чудесных ощущениях, которые он получил, разгуливая в облике никчемного бродяги. Но Блейк не показывался. Зато можно было безошибочно сказать, что появившаяся и не исчезавшая фигура принадлежала его матери. Она выглядела озабоченной. Пожав плечами, он отогнал ее образ и, низко поклонившись, вышел из церкви.

Монастырь Святого Фомы близ Рима, октябрь 1836 года

Девушке было всего около пятнадцати лет от роду, и ясно было, что она совершенно необразованна. Ее грубая домотканая одежда, прочные башмаки и румяное лицо оставляли мало сомнений в ее крестьянском происхождении. Мария Бальбони, крепко сжав в ручках четки и опустив глаза долу, шла следом за тучным человеком, одетым в белое, который шагал рядом с высоким мужчиной в розовой кардинальской мантии. К ней быстро подбежал еще один священник, вежливо проводивший ее к стулу, стоявшему в центре зала. Она села, словно обнаженная в своей уязвимости, не осмеливаясь поднять глаза на десяток с лишним одетых в белые рясы мужчин, с любопытством переводивших свои взгляды с нее на главного викария, потом на кардинала, потом друг на друга.

Главный викарий ордена доминиканцев по Италии Томас Типполетти представился новициям, особенно тем, кто прибыл из монастыря Святой Сабины, поскольку он встречался с ними не так часто, как с новициями из монастыря Святого Фомы. Он объяснил, что эта специальная встреча избранных новициев из двух монастырей организована по необычной просьбе, поступившей от недавно назначенного нового государственного секретаря по делам Ватикана. Указав рукой на высокого седовласого человека, сидевшего рядом с ним, Типполетти заверил новициев, что великий кардинал вскоре удовлетворит то любопытство, которое, по его мнению, ощущали все собравшиеся.

Луиджи Ламбрусчини представил себя человеком, увлеченным жизнеописаниями святых, и старым другом ордена доминиканцев, испросившим позволения у главного викария на проведение этой встречи, представлявшей для него личный интерес. Все присутствовавшие были заинтригованы. Ламбрусчини сумел привлечь внимание всех, кроме темноглазого человека в переднем ряду, который пристально смотрел не на кардинала, а на девушку, сидевшую менее чем в метре от него. Ламбрусчини, который сразу узнал Бернарда Блейка, не прекращал изучать его взглядом даже тогда, когда обращался ко всем собравшимся.

Кардинал говорил просто и прямо. После того как он поблагодарил Типполетти за проявленную милость, сразу перешел к делу:

— Девушка, которую вы видите перед собой, Мария Бальбони, возможно, блаженна не менее любого из нас в этом зале. Она утверждала, что ей трижды являлась Пресвятая Дева. Богородица разговаривала с ней, двумя ее сестрами и их другом на холме рядом с ее деревней в Южной Калабрии. Мне подумалось, что необходимо поговорить с этой девушкой и попытаться выявить правду о пережитом ею событии для того, чтобы дать возможность Церкви правильно определить явление чуда. — Он сошел с кафедры и направился в сторону девушки. — Кто смог бы лучше помочь мне в этом деле, чем группа, занимающаяся изучением жизнеописаний святых? Поскольку, мои юные искатели знания и истины, во имя Господа я остаюсь в несколько смущенном состоянии, будучи неспособным сделать вывод по конкретно этому случаю. Действительно ли эта девушка видела Богоматерь или ее история не что иное, как выдумка? Вы сможете испытать свои способности в опросе и окажете мне безмерную помощь. Каждому из вас будет дано по пять минут, в течение которых вы сможете задавать девушке вопросы в присутствии всех. Затем мы соберемся вместе и обсудим наши выводы. Начнем же немедленно в следующем порядке. — Он зачитал имена с листа. Имя Бернарда Блейка прозвучало последним в списке. Ламбрусчини положил руку на плечо девушке и напомнил группе: — Задавая вопросы, помните о возрасте этой девочки. Как видите, ей непривычно находиться в такой серьезной обстановке и она напугана.

Последующий час девушка беспрерывно отвечала на непрекращавшийся поток вопросов голосом таким тихим и слабым, что некоторые из новициев подсели ближе, чтобы слышать ее. В основном вопросы касались того, что говорила Пресвятая Дева, подробностей ее внешности. Наиболее настойчивые из присутствовавших пытались поймать девушку на противоречиях. Другие уточняли место, время и расположение свидетелей. Нашелся новиций, который предположил, что девушка была пьяна. Несмотря на предупреждение, которое в самом начале сделал Ламбрусчини, задававших вопросы постоянно одолевали эмоции. Порой острые и резкие тона сводили происходившее действо до уровня мелкого судебного лицедейства. Опытному Ламбрусчини было очевидно, что девушка начинает замыкаться в себе. Ее ответы становились короче и менее содержательными. К тому времени, когда новиций, чья очередь шла перед Бернардом, встал, чтобы задать свой вопрос, девушка уже была сильно напугана и почти бесполезна в смысле надежности ее информации. Все произошло именно так, как ожидал Ламбрусчини и как он этого хотел.

Вызвав Бернарда Блейка, Ламбрусчини подумал про себя: «Теперь, мой блестящий и честолюбивый друг, мы посмотрим, насколько чудесным образом вы можете влиять на умы простого люда».

Бернард Блейк не встал со своего места, подобно остальным, но пододвинул стул ближе к девушке. Его голос звучал мягко и ободряюще:

— Мария, меня зовут Бернард Блейк, и я учусь, чтобы стать монахом-доминиканцем. Ты слышала о святом Доминике?

Девушка молча кивнула.

— Пресвятая Дева являлась и ему. Она подарила ему самые первые четки, такие, какие есть и у тебя.

Он протянул руку, дотронувшись до руки девушки. Она вздрогнула от его прикосновения.

— Мария, я не собираюсь спрашивать тебя о явлении тебе Богоматери. Если ты говоришь, что Она являлась тебе, то пусть так оно и будет.

Глаза девушки открылись, а ее плечи заметно расслабились.

— Ты любишь истории, Мария?

Удивившись, девушка кивнула.

— Я расскажу тебе свою самую любимую историю, если ты поведаешь мне твою.

Последовал еще один означавший согласие кивок, на этот раз более заметный.

Бернарду потребовалась минута, чтобы вкратце рассказать генуэзскую легенду об оленухе, спасшей жизнь лучнику, пытавшемуся ее убить.

— Теперь расскажи мне свою историю, Мария.

Девушка начала сбивчиво пересказывать басню об орлице, раз в год откладывавшей золотое яйцо, которое потом она прятала в пещере, где за годы образовалось огромное золотое гнездо. К концу истории голос Марии звучал живо и уверенно.

— А ты с сестрами когда-нибудь искала эту пещеру и это замечательное сверкающее золотое гнездо, которое уже, наверное, достает до потолка?

— Да, — взволнованно дыша, ответила Мария.

— И ты надеешься, что однажды найдешь его?

— О да. Я уверена, что оно в пещере на другой стороне холма недалеко от Агглио. Возможно, мы найдем его на следующий год.

— Я уверен в этом. Мария, ты рассказываешь истории своим сестрам?

— Да, но так трудно выдумывать новые истории, чтобы они слушали. Им так всегда нравились истории о чудесах, которые творил Господь наш, Иисус. Теперь им подавай новые истории, а это так тяжело — сочинять, чтобы было интересно. — И она вздохнула так, словно мучилась душевно.

Бернард понимающе кивал.

— Я задам тебе один простой вопрос о явлении тебе Девы Марии. Ты хотела, чтобы Она явилась тебе? Просила ли ты Бога о том, чтобы Он послал Ее к тебе?

— Да, я целый год молилась об этом каждый вечер. Я даже в один из постов отказалась от конфет, чтобы Она пришла.

— А сейчас ты молишься о ком? Кого ты хочешь видеть?

Девушка поразилась вопросу.

— А откуда вы знаете, что я молюсь, чтобы встретить кого-нибудь еще? Хорошо, я все равно скажу. Это Мария Магдалина.

— Почему, Мария? Почему Мария Магдалина?

— Потому что она такая красивая.

— И ты думаешь, она придет?

— Да, — твердо ответила девушка.

Бернард снова коснулся руки девушки. На этот раз она улыбнулась в ответ.

— Спасибо, Мария. Ты мне очень помогла.

Он поставил стул на место и сел на него. Большая часть аудитории смотрела на него так, словно он сошел с ума. Ламбрусчини подпер подбородок рукой, его задумчивые глаза неотрывно смотрели на Бернарда. Лицо его не говорило ни о чем, но подергивания мышц у виска выдавали его возбуждение.

* * *

Часом позже вся группа собралась вновь в великолепной библиотеке Касанате. Поговаривали, что эта библиотека могла конкурировать с библиотекой Ватикана за звание самой лучшей в христианском мире. Более двадцати пяти тысяч томов, многие из которых были бесценными сокровищами христианской истории, занимали свои места на широких полках из полированного дерева и мрамора. На полах лежали толстые ковры, чтобы заглушать звуки шагов, широкие окна были открыты свету и сладкому запаху земли, доносившемуся из великолепного сада, окружавшего библиотеку с трех сторон. Новициев-доминиканцев посадили за дубовый стол, украшенный затейливой резьбой, в самом центре читального зала. Все глаза напряженно смотрели на Ламбрусчини, который, скрестив руки на груди, занял место с торца длинного прямоугольного стола.

Кардиналу почти не потребовалось времени, чтобы начать дискуссию. Какое мнение создалось у собравшихся о свидетельстве Марии Бальбони? Видела ли она Пресвятую Деву, или нет?

Последовавший спор был очень оживленным, а порой даже горячим. Большинство считало, что история, рассказанная девушкой, заслуживала доверия. Расхождение во мнениях касалось того, что могла извлечь из этого Церковь. Громкоголосое меньшинство твердо стояло на том, что девушка была не кем иным, как своекорыстной лгуньей. Третьи высказывали мнение, что, по всей вероятности, девушка была не в своем уме. Бернард Блейк не принимал участия в дискуссии, а сидел откинувшись на спинку стула и барабанил пальцами по бедру.

Он встретился взглядом с Ламбрусчини, когда кардинал адресовал вопрос ему.

— Дьякон Бернард Блейк, вы ничего не сказали. Пожалуйста, посвятите нас в свои мысли по поводу этого явления.

Ламбрусчини был удивлен, насколько глубина ответа противоречила очевидному безразличию отвечавшего.

— Мне нечего сказать по сути этого обсуждения. Проблема не в том, видела ли эта крестьянская девочка Богородицу. Скорее всего она заключается в ее уверенности в том, что она видела. Реальность зависит от нашего собственного восприятия и может дополняться видениями, которые мы вызываем в своем воображении, чтобы они направляли нас.

— Ересь, — тихо сказал один из новициев.

Ламбрусчини сдержанно заметил:

— Не хотите ли вы сказать, что не только то, о чем говорит Мария, но и другие чудесные явления представляют собой не что иное, как индивидуальные ощущения и не основаны на какой-либо внешней реальности?

Бернард почувствовал опасность. «Осторожно, Блейк, — сказал он самому себе. — Помни о своем предназначении». Он понимал, насколько опасен был Ламбрусчини, несмотря на свои вежливые манеры.

— Нет, ваше преосвященство, я не мог зайти так далеко. Но богооткровение не только очень свято, но также и крайне личностно, и оно не существует, как и мысль, до того, пока им не поделятся с кем-нибудь. Настоящее чудо поэтому заключается не в самом богооткровении, а в том изменении, которое оно приносит тому, кому является. Это возвращает нас вновь к этому чумазому ребенку. Пока девочка истинно верит в то, что видела Пресвятую Деву, у нее не хватает ни духа, ни миссионерского видения вынести эту веру за пределы самой себя. Поэтому в этом отношении она не может представлять для Церкви никакого интереса. Я предложил бы, ваше преосвященство, чтобы вы высоко оценили ее веру, подарили ей что-нибудь в память о Мадонне и отослали назад в Калабрию.

Аудитория взорвалась сердитым гулом. Звучали обвинения в адрес Бернарда Блейка, который оставался невозмутимым. Когда Ламбрусчини в конце концов восстановил порядок, дискуссия была закончена. Спустя десять минут кардинал уже возвращался в Ватикан в своей карете. У него был готов ответ. Бернард Блейк произвел на него впечатление. Но Теттрини был прав. Здесь таилось еще что-то. И ему, как и Теттрини, хотелось знать что.

Февраль 1837 года

— Он готов, Сальваторе. Экзамен по теологии он сдал просто выше всяких похвал. Иногда мне кажется, что он смог бы экзаменовать меня. — Джузеппе Палермо раскинул руки в шуточной капитуляции. Улыбка играла на его губах.

Теттрини оставил его слова на полминуты висеть в воздухе, после чего взглянул на своего старого друга. Он уважал Палермо за его благочестие и ясность мыслей и любил его за понимание и честность. При любой необходимости магистр теологии становился также его доверенным лицом.

— Что бы ты сказал, Джузеппе?

— Посвяти его в сан, Сальваторе. На Пасху вместе с Альфонсом Баттистом и двумя другими, которые отработали свои девять лет.

— Но он был с нами менее пяти лет. Специальное разрешение или нет, ты думаешь, что я должен так поступить? Баттист пробыл здесь почти семь полных лет, и он самый многообещающий из всех.

— Нет, это не так. Еще три или более лет такого, как Блейк, здесь не будет. Посвяти его в сан, Сальваторе. Дай ему покинуть нас.

Их глаза встретились и обменялись понимающими взглядами.

Палермо продолжал:

— Работа, которая ожидает его в Ватикане. Она настолько же деликатна, как и у Ламбрусчини. Нет?

«Он прав», — подумал Теттрини. Ходили слухи, что мягкому, но упрямому понтифику скоро надоест угроза, исходящая от честолюбивых замыслов Ламбрусчини. Тогда где он окажется? Несмотря на свои сомнения, Теттрини понимал, что он слишком далеко зашел, ведя рискованную игру с Бернардом Блейком. Кардинал поощрял эту игру. Пусть кардинал теперь и возьмет на себя ответственность за это поощрение. В Риме и в Ватикане.

— Я понимаю, о чем ты, Джузеппе. — Он погрозил пальцем. — Но давай мы подготовим самый трудный экзамен. Пусть он прекратит все внешние занятия и усилит требования к молитвам и воздержанию. В этом году Великий пост наступит для Бернарда Блейка раньше.

Палермо поднялся, чтобы уйти. Теттрини остановил его взглядом.

— Может быть, мы ошибаемся, Джузеппе?

Магистр теологии посмотрел на него понимающе.

— Видит Бог, я не знаю, Сальваторе. Я уверен только в одном.

— И в чем же?

— Он не часть веры и целомудрия такого дома, как наш. — Он сильно сжал руку Теттрини. — Отпусти его, дружище. На все воля Божья.

Оставшись один в сгущающихся сумерках, Сальваторе Теттрини вглядывался в оранжевые отблески на небе за шпилем церкви Святой Сабины, к востоку и к северу от которого находился могущественный анклав, где обитали управлявшие Церковью люди, среди которых был богочеловек.

— Забирай его, Ламбрусчини. Забирай его. И пусть нам поможет Господь.

Глава VI

Сент-Клемент, Нижняя Канада, 3 ноября 1838 года

Шевалье Томас де Лоримьер сидел в полутемной гостиной на постоялом дворе Провоста, на столе перед ним стояла кружка темного эля. Еще три человека стояли, грея спины у потрескивающего камина. Двое пили красное вино, каждый из своей бутылки. Снаружи начинался серый противный день, грозивший проливным дождем; он расстилал свою холодную мантию по мощенной булыжником пустынной площади и замерзшей траве у обреза воды реки Святого Лаврентия.

Тишину нарушил де Лоримьер:

— У нас новость. Новость с самыми серьезными последствиями. Пришло сообщение из Вермонта: призыв к оружию. Восстание началось. — Раздались первые восторженные возгласы, но де Лоримьер успокоил их, подняв руку вверх. — Дай Боже, чтобы нам было чему радоваться. Хотелось бы мне разделить с вами ваш энтузиазм, мои дорогие патриоты.

— Почему, шевалье? Вы всегда воодушевляли нас, — сказал Франсуа-Ксавье Провост.

Де Лоримьер пожал плечами.

— Последнее время я много думал, Франсуа. Я начал сомневаться: достаточно ли мы ненавидим британцев. Даже в эту минуту я жду новостей от одного из нас, от того, кто, возможно, сумеет изменить наши решения. — Он беспомощно развел руками. — Его здесь нет. Он должен был уже прибыть, но опаздывает. — Находясь в растерянном состоянии, де Лоримьер слышал, как несвязно звучали его слова. Словно говорил кто-то чужой.

— Поздно говорить об этом. Призыв прозвучал. Мы следуем ему. — Анри Бриен снова потянулся за бутылкой вина.

— Он прав, шевалье, — спокойно заметил Виктор Рапин. — Призыв. Он пришел от нашего президента? Роберт Нельсон готов?

Де Лоримьер кивнул, передавая сообщение Рапину.

— Тогда любая задержка — это предательство. Наш курс ясен.

— Ты, конечно, прав, Виктор. Я просто хотел…

Слова Бриена прозвучали с ноткой вызова:

— Что вы хотели, шевалье?

— Какая разница, Анри. Вызов брошен.

— Тогда какие будут приказания?

— Мы соберемся здесь на площади в восемь. Каждый кастор со своими людьми, с оружием и с запасом продовольствия на сутки марша. Виктор, ты отвечаешь за пушку. Анри, ты отправишь посыльного в Шатоги к Жозефу-Нарсису Гойетту с сообщением, чтобы он присоединился к нам со всеми патриотами, которых только сможет собрать. Без сомнения, к этому времени мы получим распоряжение от доктора Нельсона, когда нам идти и куда.

* * *

В середине дня Эдвард Эллис, его жена и дети вместе с сестрой Джейн Эллис и ее семьей прибыли в Бьюарно промерзшие, усталые и подавленные. За два дня до этого они провожали лорда Дарема, и Джейн Эллис уже начала сомневаться в том, не следовало ли и им возвратиться в Англию вместе с ним. Ее мучила очередная мигрень, дети раздражали. Когда они сели за стол, готовые к ужину, никто из них не заметил странного обстоятельства, что в усадьбе им встретилось всего несколько человек, хотя обычно там бывало шумно в этот месяц после уборки урожая, как и того, что по дороге им попадалось много мужчин, шедших группами.

Однако это не укрылось от глаз Теодора Брауна, и он был обеспокоен. Последнюю пару дней крестьяне перемещались по двое, по трое, и это ему совсем не нравилось. На мельнице — никого. Вчера он устраивал ежегодную распродажу скота, самое популярное событие сезона, бывшее величайшим проявлением его великодушия. Но присутствовали только те, кто был обязан лично ему. В полдень он отправился в деревню, но она также была пуста. С растущим беспокойством он потратил пару часов на то, чтобы собрать с десяток добровольцев, сказав им ждать его у усадьбы в восемь часов вечера. Несколько человек заворчали, но пришли все, несмотря на дождь. К девяти часам он расставил их на ключевые позиции вокруг усадьбы со строгими инструкциями оповестить его в случае каких-либо происшествий. Он сообщил о своих опасениях Эллису, но в ответ получил пожатие плечами и вежливую аристократическую улыбку. После чего он удалился к очагу с бутылкой хереса, стянутой из богатого погреба, находившегося рядом с хранилищем, куда он сложил оружие, которое так мудро реквизировал.

Сент-Клемент, 8:00 вечера

Де Лоримьер осмотрел группу, собравшуюся перед ним. Здесь стояло около сотни человек. Остальные люди находились в трех других зданиях. Он не знал, сколько их было всего, но они прибывали в течение всего дня до самого вечера. Молодые и старые. Некоторые с древними ружьями. Большинство с вилами или саблями, выкованными из серпов. Узелки с едой, свисавшие с их оружия, придавали им абсурдно праздничный вид. На их лицах была видна смесь энтузиазма и неуверенности, и, когда он занял свое место во главе их, де Лоримьер почувствовал надежду.

— Братья патриоты! — Де Лоримьер был удивлен, услышав свой голос, звучавший так спокойно. Он должен был находиться во взвинченном от напряжения состоянии, но чувствовал только усталость. — Восстание близко к началу. Мы выступаем в Бьюарно сегодня в ночь. Прямо сейчас.

Громкий возглас одобрения взлетел в воздух, хриплый голос звучал громче остальных:

— Мы сожжем их, как они это делали с нами.

Де Лоримьер поднял руку и подождал, пока шум утихнет.

— Без надобности не должно быть пролито никакой крови. Нам нужны ружья, которые там хранит Теодор Браун. Усадьба будет в наших руках до тех пор, пока мы не получим приказ снова выступить. В Монреаль, Сорель, в любое место, куда пошлет нас наш президент. Троекратное ура Роберту Нельсону!

Раздалось троекратное приветствие, отозвавшееся эхом.

— Троекратное ура восстанию!

Возгласы оглушили.

* * *

Джейн Эллис услышала шум сквозь сон. Она медленно просыпалась, возвращаясь к реальности из-за нарастающей силы назойливых звуков снаружи, к которым добавилось отсутствие мужа в ее постели. Она накинула ночной халат на плечи и подошла к окну. Джейн не могла рассмотреть ничего подробно, но ясно было, что снаружи собралось много людей. Прямо на газоне под ее окном, где они обычно летом пили чай в полдень, были видны раскачивающиеся факелы и слышалось лошадиное ржание. Она постояла у окна несколько минут, затем пошла проверить, спят ли дети. В коридоре она встретила свою сестру и ее мужа Альфреда, они выглядели растерянными.

— Джейн, что происходит? Что это за шум?

— Возможно, ничего серьезного, Люси. Просто несколько человек пришло пожаловаться или что-нибудь еще. Я уверена, Эдвард скоро придет и все нам объяснит.

Потом она вернулась в свою комнату и распахнула окно, чтобы хоть что-нибудь расслышать. Ничего не получилось. Она легла в постель не зажигая света и лежала там с открытыми глазами, вслушиваясь. Сердце молотком стучало у нее в груди.

* * *

Мартин встретил их по пути менее чем в миле от Бьюарно. Люди представляли собой вымокшую массу, пробиравшуюся сквозь слякотную грязь. Даже в темноте он сумел отыскать Жозефа-Нарсиса и после радостных объятий был сопровожден к де Лоримьеру, ехавшему на прекрасной вороной лошади в самом конце кавалькады. Де Лоримьер сдержанно приветствовал его.

— Как видите, Мартин Гойетт, оно все-таки началось. И теперь не важно, что думаете вы или кто-нибудь еще. Уже слишком поздно.

— Мы проиграем, шевалье, — прошептал Мартин. — Вы понимаете это, не так ли?

Де Лоримьер выглядел мрачным. Неожиданно впереди них ночную тишину разорвали крики и треск ружейного огня. Прозвучал приказ, и группа всадников из головы колонны поскакала влево и вправо и растворилась в темноте.

— Они окружат дом, — пояснил Жозеф-Нарсис. — Возможно, Браун выставил караульные посты.

Вскоре голова колонны оказалась у железных ворот, открывавших широкий проезд к парадному входу в усадьбу. Послышалось еще несколько выстрелов, за которыми раздался звук бьющегося стекла. Мартин ехал рядом с де Лоримьером и заметил свет раскачивавшегося фонаря, освещавший широкое каменное крыльцо и пространство слева от него. На крыльце стоял Теодор Браун, а рядом с ним человек, который был меньше его ростом, бледнее и одет так, будто собрался на воскресную прогулку.

— Эдвард Эллис, — произнес знакомый голос.

Мартин обернулся и увидел испуганные глаза Анри Бриена.

Де Лоримьер попытался придать себе начальственный вид, но слова его звучали неуверенно.

— Теодор Браун, прикажите своим людям сложить оружие. Вам не причинят вреда. Я обещаю. Теперь вы — военнопленные.

Лицо Брауна отражало негодование, а глаза светились хитростью. Чувствуя нерешительность де Лоримьера, он надумал прибегнуть к шумным угрозам, являвшимся самым эффективным средством борьбы с легко внушаемыми крестьянами.

— Какого черта! Это измена. Прочь с дороги, или я… — Он двинулся вперед между двух лошадей.

Де Лоримьер сидел не шевелясь. Страх охватил Мартина. Анри Бриен, стоявший справа от него, выглядел не менее испуганным. Он фактически заставил свою лошадь уступить дорогу Брауну. Но тут неожиданно путь Брауну преградила огромная фигура Жозефа Руа. Руа схватил Брауна одной рукой за грудь и ударил плоской поверхностью лезвия шпаги по его нижней челюсти. Браун вскрикнул от боли, свалившись на колени после того, как другой удар заставил кровь брызнуть из его носа. Руа уже поднял ногу чтобы пнуть его, но Жозеф-Нарсис выкрикнул:

— Нет, Жозеф. Хватит. Революция должна быть мирной, насколько это возможно. Даже если мы имеем дело с таким подонком.

Трясущегося от ярости Руа оттащили от Брауна.

— Браун, скажи им. Скажи своим людям, чтобы сложили оружие, или мне попросить Жозефа продолжить?

Мартин с удовлетворением отметил, что ему было приятно наблюдать, насколько быстро управляющий поспешил выполнять приказ. Не успели еще люди Брауна с унылым видом выйти на свет из темноты, как Жозеф-Нарсис обратил внимание на Эллиса, стоявшего под дождем в красивой рубашке, прилипшей к телу, с выражением паники на лице.

— Ваше оружие, сэр. Оно в доме? Не позволите ли вы моим людям…

Но было уже поздно. Несколько набравшихся смелости молодцов уже ворвались в дом. Радостные возгласы, раздавшиеся вскоре, свидетельствовали о том, что оружие было найдено. «Продовольственные кладовые и винные погреба тоже», — подумал де Лоримьер. Восстание только началось, а уже пошло не в ту сторону.

Бриен побелел как привидение, а де Лоримьер, казалось, играл роль молчаливого наблюдателя; он поднял воротник своего плотного плаща до ушей и спрятал свои ничего не выражавшие голубые глаза за толстыми стеклами зеленых очков. Командование взял на себя хладнокровный и решительный Жозеф-Нарсис. Эллис со своим зятем, Браун и остаток потрясенных случившимся добровольцев — все были надежно связаны и погружены на телегу, которая должна была доставить их в лагерь для пленных в Шатоги. Лошади, сбруя и все транспортные средства были конфискованы и направлены в Сент-Клемент. После чего Жозеф-Нарсис вместе с Мартином зашли в усадьбу. Последующий час был потрачен на то, чтобы восстановить хоть какое-то подобие порядка, хотя останавливать растаскивание самых прекрасных винных погребов к западу от Монреаля было бесполезно. Хранившееся в доме оружие было проверено вместе со всеми боеприпасами, которые были в наличии, в повозки было погружено достаточно провианта для совершения трехдневного марша.

Мартин только начал осматриваться в доме, когда снова увидел огромную фигуру Жозефа Руа с бутылкой в руке. Он, пошатываясь, бродил по коридору второго этажа. Мартин увидел, как тот остановился у одной из дверей и приложил к ней ухо. Затем дрожащей рукой навел пистолет на дверной замок и разбил его одним выстрелом, прозвучавшим оглушительно громко в замкнутом помещении. Он стоял и, осклабившись, смотрел в дверной проем. Мартин услышал женский голос. Он звучал испуганно, но без истерики.

— Что вы хотите? Оставьте нас в покое. С нами дети.

Мартин быстро принял решение. Несмотря на слабость в коленках, он подошел к великану и ласково обнял его за плечи.

— Жозеф, это благородные английские леди, а не военная добыча. Мы не американцы и не англичане-безбожники, и, во имя всего святого, Дева Мария не простит нас, если мы будем вести себя как животные. Я точно знаю, что ниже этажом в гостиной в шкафу стоит великолепная бутылка отличного бренди. Почему бы нам не пойти и не отыскать ее?

Он повел Руа к лестнице, все время говоря с ним успокаивающим тоном. Убедившись, что Жозеф пошел вниз, Мартин развернулся и поспешил к комнате, где находились Джейн Эллис и другие женщины.

— Спасайтесь, если можете, — прошептал он по-английски. — Этой ночью здесь другие хозяева, и я не могу гарантировать вашу безопасность. Идите в комнату с самыми крепкими дверями. Запритесь, заставьте дверь и дожидайтесь, пока не рассветет и не вернется разум. — Он сдержанно поклонился и поспешил присоединиться к Жозефу Руа.

* * *

Мартин оставил Жозефа Руа в теплой компании с бутылкой бренди, и, после краткого обмена шутками с несколькими группами уже счастливо хмельных и сонных людей, он вышел из здания, чтобы понять, что творилось вокруг. Он обнаружил несколько патриотов, патрулировавших вокруг дома верхом на лошадях Эллиса. Двери конюшни были настежь распахнуты, различный скарб был уложен в телеги, готовые к отъезду. В ночном воздухе царило беспорядочное веселье, все походили на мальчишек, заполучивших то, чего им давно хотелось, но не имевших представления, как теперь поступить с этим. Присоединившись к брату и де Лоримьеру, сидевшим за столом в гостиной, он внезапно почувствовал усталость.

А Жозеф-Нарсис вовсе не казался сонным. Голос его звучал твердо, и его красивое лицо горело от возбуждения.

— Посмотрите, шевалье. Я прав, и вы знаете это. Что мы здесь имеем? В лучшем случае сотню винтовок и совсем не такое количество боеприпасов, какое мы ожидали. У дома нас ждет триста человек. Еще сотня в Сент-Клементе. Еще какое-то количество соберется далее по дороге в Бейкерс-филде. А у нас ружей только для половины из них. С большой вероятностью нам придется идти против британской артиллерии с вилами! Шевалье, нам нужно больше оружия. И вы и я знаем, где его взять. У каждого мужчины в племени могавков есть хорошо смазанное ружье. Наши друзья-индейцы не откажутся дать их нам. Помимо всего прочего, их вождь…

— Мой родственник, — устало сказал де Лоримьер. Его семейное родство с вождем могавков из Конаваги было тем фактом, который ему лучше было бы забыть. Он постарался говорить убедительно: — Жозеф, я согласен, нам нужно больше оружия. Но я сомневаюсь, что наши друзья-могавки сочувственно отнесутся к нам. Боюсь, что Жорж очень лоялен к Колборну. Думаю, он боится его больше, чем нас.

— Тогда нам остается только убедить его расстаться со своим оружием. Простым или сложным путем. — Жозеф-Нарсис похлопал по пистолету у себя за поясом. — Нам нужно оружие, шевалье. Приказ Нельсона выступать может прибыть в любое время. Мы можем вступить в схватку с британцами завтра. — Жозеф-Нарсис встал из-за стола. — Я отправляюсь сейчас же. Я беру с собой шестьдесят-семьдесят человек и несколько повозок. Если нам повезет, то мы вернемся до полудня. Мартин, поехали со мной. Ты мне можешь понадобиться.

Мартин удивился.

— Но я не могу драться, Жозеф. Ты знаешь об этом. Я и пистолет-то с трудом удерживаю.

Жозеф-Нарсис рассмеялся.

— А кто говорит о том, что мы будем драться? Мне, возможно, понадобится твой совет и твои острые глаза. Мои прочли слишком много книг.

Мартин вздохнул.

— Как скажешь, братец. Конечно, если шевалье не возражает. — Он показал на де Лоримьера. — А ты не расскажешь о другой своей идее? Я уверен, ему будет интересно.

Де Лоримьер вопросительно посмотрел на Жозефа-Нарсиса.

— Если мы захватим резервацию могавков в Конаваге, то сможем объявить ее независимым государством. Это, в свою очередь, заставит наших потенциальных американских союзников поторопиться выступить на нашей стороне.

— И каким же образом?

Жозеф-Нарсис развел руками.

— В случае пленения они могут требовать статуса обычных военнопленных, а не бунтовщиков. Это может помочь.

Выходя из комнаты, Мартин повернулся и взглянул на де Лоримьера, который даже не поднял глаз в ответ. Его брови были насуплены, он старался записать что-то в черную книгу, которую держал на колене. Похоже, что это были цифры.

«Он знает», — подумал Мартин.

Конавага, резервация могавков, 4 ноября, 7:00 утра

В темноте кавалькада двигалась медленно, и только с рассветом первая грубая постройка и деревянный знак указали всадникам на то, что они уже находись на территории резервации Конавага. Дорога к главной деревне шла через ельник, прерываемый местами не до конца убранными замерзшими полями. Кое-где в сырой земле ковырялись коровы. Где-то за холмом залаяла собака, и патриоты поняли, что деревня рядом. Жозеф-Нарсис передал приказ по колонне сохранять тишину. Он прошептал Мартину, который скакал рядом, что было бы намного лучше, если бы они смогли застать воинов еще в постелях. А теперь неплохо было бы остановиться и окончательно спланировать действия. Кони топтались и ходили кругами, пока всадники слушали, как Жозеф-Нарсис еще раз повторил все подробности: оружия не показывать, разговаривать будет он, и, самое главное, все должны вести себя дружественно, пока не услышат приказа нападать. Конечно же, не будет никаких проблем, но лучше быть готовым ко всему.

Никто не заметил женщину. Она была одета в меховую одежду и сливалась с темной землей, словно куст. Она немедленно пустилась бежать через лес и поле, перебираясь через начавшие замерзать ручьи. Тяжело дыша, она добежала до церкви, в которой слушал мессу Жорж де Лоримьер. Он сидел на своем обычном месте в самом конце на заднем ряду. Женщина встала на колени и что-то быстро зашептала ему на ухо. Она сказала ему о том, что идут белые люди. Много белых людей. С ружьями.

* * *

Появление одиноко идущего по грязной дороге навстречу им человека явилось неожиданностью для Жозефа-Нарсиса и Жозефа Дукета.

— Это де Лоримьер, — прошептал Дукет сквозь сжатые зубы. — Должно быть, он узнал о нашем приближении. Но почему он идет один, без своих храбрых воинов? Почему вообще он здесь?

— Он знает, Жозеф. Должно быть, весть о революции дошла и до него. Он хочет поговорить, узнать, чего мы хотим. Ну так он это скоро узнает, — сказал Жозеф-Нарсис.

Жоржа де Лоримьера рано согнуло. Артрит скрутил его тело, и он походил больше на огородное пугало, нежели на почтенного вождя племени. Католическая вера была настолько крепка в нем, что он привычно носил с собой четки вместо пистолета. Он и сейчас держал их в руках, подходя к всадникам и обращаясь к ним с приветствием.

— Здравствуйте, друзья мои. Что привело вас к моему дому?

— Революция, почтенный вождь. Вы, конечно же, уже слышали об этом. Мы собираемся выгнать британцев и заявить права на нашу землю.

— Которую вы отобрали у нас, — сказал де Лоримьер слегка улыбаясь.

— Земли хватит на всех, вождь де Лоримьер. Мы позаботимся о том, чтобы ваши люди были свободнее и жили в большем достатке. Я, Жозеф-Нарсис Гойетт, даю вам честное слово.

— Но почему вы здесь? Как мы можем вам помочь? Мы не будем воевать с британцами. Они по-своему были добры к нам.

Дукет грубо прервал его:

— Это не имеет никакого значения, старик. Вы нам не нужны. Нам нужны ваши винтовки. У вас их много. Мы позаимствуем их, а когда разобьем британцев, вернем. Мы даже смоем кровь с затворов.

Вождь де Лоримьер прищурил глаза.

— Один ваш, его звали Амури Жиро, напал на наших братьев у Оки во время революции, которая была менее года тому назад. Тогда у них отобрали оружие. Силой. А вы? Поступите ли вы по-другому?

— Я не Жиро. И все же предупреждаю вас, что буду вынужден настаивать, — жестко сказал Жозеф-Нарсис.

Вождь повертел в руках четки и закрыл глаза. Его губы шевелились в беззвучной молитве. Когда он заговорил, голос его звучал спокойно:

— Но, видит Бог, я не вижу здесь дружеской руки. От чьего имени вы пришли сюда, чтобы требовать то, что вы хотите?

В руке Жозефа-Нарсиса непонятно откуда появился пистолет, который он направил прямо в сердце де Лоримьера.

— От имени вот этого. Он здесь самый главный.

* * *

Далее все развертывалось перед глазами Мартина как в тумане, хотя много времени спустя он мог вспомнить это в мельчайших подробностях, словно видел все опять как впервые. В воздухе последовательно раздалось несколько диких криков, и более десятка индейцев с оружием в руках выскочило из леса по обе стороны дороги. От испуга лошади перестали слушаться всадников, которые пытались достать спрятанное под одеждой оружие. Двигаясь на удивление проворно для немощного старика, де Лоримьер ухватился за поводья лошади Жозефа-Нарсиса и стал дергать их в разные стороны. Пока Жозеф-Нарсис пытался справиться с лошадью, на него набросились индейцы. Мартин видел, как его стащили с лошади в грязь и ударили кулаком по голове. Последовавший град выстрелов окончательно заставил лошадей обезуметь. Боевые кличи, крики от боли и звуки падения на землю — все это слилось в отвратительную какофонию. Все было кончено через несколько секунд. Кони без седоков проносились мимо него, и Мартин заметил, как несколько человек побежало в лес. Не размышляя, он развернул коня и, безжалостно пришпорив его бока, быстро покинул ужасное место. С трудом удерживая поводья правой рукой, он заставлял коня бешено скакать, пока оба не лишились сил. Потом еще долго ехал, прижавшись к теплой от пота лошадиной шее. В горле пересохло от страха, а сердце стучало так, словно хотело вырваться из груди.

Сент-Клемент, 8:00 утра

Франсуа-Ксавье Приор спрятался с пистолетом в руке за бочкой у пристани в Сент-Клементе и наблюдал, как почтово-пассажирский пароход «Генри Броухэм» маневрировал вдоль длинной деревянной стенки пристани. Под навесом его ждало пятьдесят патриотов, и еще сто человек наблюдали из окон домов, примыкавших к пристани. Как только были привязаны швартовы, Приор дал сигнал, и через две минуты сто пятьдесят человек вбежали на палубу парохода. Котлы были заглушены, а около пятидесяти испуганных пассажиров сбились в кучу на палубе. Приор дал им время закончить свой туалет и, оставив капитана и команду под строгой охраной, сопроводил пассажирок на постоялый двор Провоста и в дом священника деревенской церкви. Пассажиры-мужчины, среди которых были два британских офицера, направлявшихся в Монреаль по делам службы, были связаны и отправлены в лагерь для пленных в Шатоги. Все дело заняло менее полутора часов. Гордый и возбужденный Приор поскакал доложить о своей бескровной победе шевалье де Лоримьеру. Их добычей стал корабль, способный перевезти предостаточно солдат.

Немногим более часа позднее этого из Бьюарно прибыли три повозки. На них были Джейн Эллис, ее сестра, их дети и другие женщины, задержанные вчера в помещичьей усадьбе в качестве официальных военнопленных. Приор подъехал к ним, и, когда вся группа собралась на мокрой от дождя площади, вежливо объяснил всем, что их разместят в доме местного священника и что отец Квинтал будет заботиться о них. Он извинился за неудобства и пообещал дамам обходительное отношение и предупредительность. Он ожидал какой-нибудь реакции, но женщины были испуганы и ничего не сказали. Тем не менее Джейн Эллис спокойно посмотрела на него, и он вздохнул с облегчением, когда ему показалось, что он увидел благодарность в ее холодных голубых глазах.

Под непрекращавшимся холодным моросящим дождем Сент-Клемент напоминал к полудню военный лагерь. Вооруженные люди были повсюду. Они охраняли дороги на выходах из деревни, проверяли женщин, которые носили пищу и теплую одежду своим мужьям и сыновьям. У домов известных лоялистов были выставлены вооруженные посты. Часовые стояли и на палубе «Генри Броухэма», а шестеро вооруженных людей охраняли дом кюре, дабы обеспечить безопасность содержавшихся в нем благородных пленниц. Две с лишним сотни человек бродили вокруг. Некоторые пили и курили. Много людей собралось в церкви для молитвы. Но большинство сбилось в группы и вело разговоры. Некоторые из крестьян возрастом постарше сходили домой. Кое-кто просто куда-то исчез. Джеймс Перриго попытался провести занятия по строевой подготовке, но отказался от своей идеи из-за дождя. По мере того как время близилось к вечеру, настроение в Сент-Клементе менялось от нетерпеливости к разочарованию. Когда им выступать? Смотря на улицу из окна постоялого двора Провоста, Томас де Лоримьер гадал, сколь долго он сумеет сдерживать их. «Проклятый Нельсон, — думал он. — Что он делает?»

Монреаль, 10:00 утра

В новом кафедральном соборе, гордости Монреаля, священник заканчивал причастие, и месса была близка к завершению. Эта месса не была похожа на другие, она постоянно прерывалась шумом с улицы рядом с собором и звуками горнов, соперничавшими со звоном колоколов и более мягкими отголосками алтарных колокольчиков. Прихожане чувствовали себя неспокойно; только пожилые женщины молились так, словно вокруг ничего не происходило. Несколько мужчин обменялись испуганными взглядами, но никто не сошел со своего места. Когда священник, следуя за четырьмя псаломщиками, удалился в ризницу, все прихожане остались сидеть в молчании, вместо того чтобы, как обычно, с шумом устремиться к выходу. Время словно остановилось, предоставив пастве еще на двадцать секунд убежище от того, что ей предстояло пережить вскоре. В конце концов из первого ряда встал молодой человек и преклонил колено. Остальные последовали за ним, направляясь к четырем частным и пяти общественным выходам.

Снаружи в холодных утренних сумерках их ждали войска. Пляс-д’Арм перед собором являла собой море мундиров тусклого красного цвета, впереди стояли пушки, их безобразные жерла были наведены прямо на храм, и пушкари держали наготове в руках зажженные фитили. Закричала женщина, другая упала в обморок, а толпа в панике начала двигаться назад внутрь собора.

Британские солдаты появились со всех сторон, они хватали за руки мужчин и стаскивали их со ступеней лестницы. Наконец на улице выстроилась шеренга из тридцати человек. Опросив имена, офицер записал их в небольшую коричневую тетрадь. После чего мужчин отправили в монреальскую тюрьму. Им не было предъявлено никаких обвинений, и не была оглашена причина задержания.

* * *

Ближе к вечеру, когда в переполненные камеры прибыло еще больше людей, стало очевидным, что британцы были более осведомлены о действиях «Братьев-охотников», чем даже могли себе представить наиболее пессимистичные из арестованных инакомыслящих.

Этим вечером, проверяя списки политически неблагонадежных, симпатизирующих бунтовщикам и «Братьев-охотников», томящихся в тюрьме, Колборн имел в запасе еще две причины, чтобы чувствовать себя в большей безопасности. Ирландцы и евреи, проживавшие в городе, не участвовали в восстании. А из ближайшей сельской местности пришла отличная новость. В северных округах все было спокойно — несколько невнятных выступлений, но более ничего серьезного. Как сказал Клитероу, крестьяне северных деревень боялись Колборна больше, чем «Братьев-охотников». Ему следовало беспокоиться о юге. По крайней мере, теперь он знал, где развертывать свои силы.

Он послал за Клитероу, который доложил ему, что на юге собрано несколько рот добровольцев из числа лоялистов, готовых выступить по приказу немедленно: одна рота в Ляколе, другая — в Хемингфорде на западе и еще одна — на восточном берегу реки Ришелье. В последующие два-три дня регулярные войска понадобятся ему для наведения порядка в Монреале. Канадский гвардейский гренадерский полк, Первый королевский гвардейский драгунский полк и Седьмой гусарский ее королевского величества полк, четыре пехотных полка, два полка артиллерии, около пятисот добровольцев и около четырех сотен индейцев. Всего набиралось более восьми тысяч человек, готовых постоять за королеву. Колборн улыбнулся и попросил Клитероу держать его в курсе событий, после чего отправился спать, уверенный в безопасности Монреаля и в том, что держит ситуацию под контролем.

Сент-Клемент, 4:00 пополудни

Мартин медленно подъезжал к деревне. Голова его была полна противоречивых мыслей. День был долгим, и он провел его в седле, передвигаясь без определенной цели, стараясь уловить смысл в том хаосе, который творился в его сознании. Жозеф-Нарсис либо пропал без вести, либо его взяли в плен, либо убили. Ради дела, которое было обречено в самом его начале. Отчасти Мартин завидовал ему. Он был истинным зелотом, верившим в то, что его дело необходимо и справедливо. Большинство других было всего лишь участниками, верившими в дело ровно настолько, насколько можно верить во время игры одному из игроков, которого поддерживаешь. Только на этот раз это была не игра, но лишь одному Богу было известно точно, что противники не были равными.

Они, конечно, не понимали этого. Люди, подобные Жозефу-Нарсису, возможно, и не думали об этом, рассматривая смерть как цену, которую они готовы были заплатить в случае необходимости. Но остальные? Стоило им только понять, что их жизни находились в реальной опасности, как большинство из них исчезло, растаяло, как первый осенний снег. А те, кто остались, либо по неведению, либо из-за слепой преданности, либо от простой нерешительности, должны были действительно умереть, но не как мученики за благородное дело, а как жертвы крушения своих собственных надежд.

А что же он сам? Это не было делом его жизни. Он не походил ни на Туссона, который хотел выпустить свой гнев, ни на де Лоримьера, который глубоко внутри себя хотел другого решения. Не походил он и на Жозефа Руа, который никогда не загадывал далее чем на сегодня, или на Жозефа Дукета, который обожал Жозефа-Нарсиса и готов был следовать за ним даже в ад. И уж конечно не на Франсуа-Ксавье Приора, верившего в то, что простые люди смогли бы сотворить чудеса, если на то была бы Божья воля. Мартин вздохнул. Так какова же была его роль? Впереди вдалеке показалась деревня. Он видел уже часовых на дороге. Вскоре он снова окажется среди этих людей. Что должен он рассказать им о Жозефе-Нарсисе? Что он расскажет им о своем собственном бегстве? Скажет, что он испугался? Что ничего не жгло у него внутри? В нем не было мечты ни о будущем, ни о новой республике. Не было там и Божьей любви. Это был просто смех. Богу нравился бессмысленный набор звуков. Бог был страхом. Мадлен — любовью.

Двое часовых на дороге приветствовали Мартина. Они были счастливы видеть еще одного уцелевшего после неудачи в Конаваге. До него уже прибыли шестеро, принесшие плохую весть. Мартин заметил сомнение в глазах часовых. Это были молодые крестьяне, которые оказались так далеко от своих домов, чего никогда в их жизни раньше не бывало. Они уже два дня не видели своих любимых. Только у одного из двух было ружье, старинная реликвия времен войны 1812 года. Еще до того, как он оставил их стоять в грязи, Мартин принял решение: он начнет с Анри Бриена. Страх на лице вечером накануне выдал его с головой.

Мартин нашел Анри Бриена в своем кабинете. Он выглядел бледным и подавленным. Как Мартин и ожидал, он внимательно выслушал его предисловие. Они поговорили какое-то время и составили список имен, который Мартин положил себе в карман. Они вышли из кабинета вместе, направившись на поиски касторов. Бриен сразу пошел на постоялый двор Провоста, а Мартин отправился к навесу за кузницей, где были выставлены длинные столы с едой.

* * *

Вскоре все они собрались в гостиной постоялого двора Провоста. Некоторые из них стояли, некоторые сидели, все ждали: де Лоримьер, Приор, Рапин, Перриго, Провост, Герин, Дюмушель и все остальные касторы. Две группы нервно смотрели друг на друга. Те, кто был на стороне Мартина, неуверенно ерзали на своих местах, ожидая, когда он заговорит.

Тишину нарушил де Лоримьер. Он обратился к группе, но смотрел при этом на Мартина.

— Анри сказал, что вы хотите посовещаться с нами. У вас есть новости или это что-нибудь другое?

Мартин прочистил горло. Он говорил медленно, задумчиво, словно подбирал слова.

— Я, мы будем кратки, шевалье. — Он жестом показал на других. — Я говорю от их имени, и мы говорим от имени многих.

— Продолжайте. Мы слушаем.

— Мы просим, шевалье, чтобы вы отправили всех назад по домам. Сейчас же.

Возбужденный гул пронесся по комнате.

— Все бессмысленно. Восстание — это фарс. Мы проиграем. Многие из вас, кто смотрит сейчас на меня, понимают это так же, как и я. Я только что пришел из-под навеса, где выставлена еда. Говорят, что тридцать человек уже ушли сегодня. Многие уйдут завтра. От Нельсона нет никаких новостей. Семьдесят человек, лучших из нас, находятся в плену у могавков. Мы добыли ничтожное количество оружия, и нет никакой надежды найти больше. Британцы не будут так же милостивы, как в прошлый раз. Колборн уже пообещал это.

— Он прав, шевалье. Оставаться здесь — значит погибнуть, или оказаться на виселице, или сгнить в тюрьме. — Мрачный голос Мишеля Лонтина сильно контрастировал с эмоциональной речью Мартина.

— Да какая теперь разница, Мартин. Что бы ни случилось, мы покойники. Мы захватили пленных. Нас узнали. — Джеймс Перриго посмотрел себе под ноги и покачал головой.

— Если мы отвезем Эдварда Эллиса назад из Шатоги и отдадим себя на его милость, то сможем кое-что выгадать, — сказал Мартин. — Некоторые из вас дружны с ним. С его женой и домочадцами обошлись хорошо. Не было никакого кровопролития. Франсуа-Ксавье, ты ужинал на борту «Генри Броухэма» этим самым вечером, не так ли? Их можно будет убедить. Мы не преступники!

Возник шум. Мартин видел, что люди колеблются. Де Лоримьер чесал подбородок, Рапин кивал, остальные делали что-то подобное. «Это получится, — подумал Мартин. — Это получится».

Наконец небольшого роста человек, Приор, поднял руку, призывая всех к тишине.

— Ты не понимаешь. Да, я обедал с капитаном Уипплом. Он останется моим другом до того, как выступит против меня. Тогда он станет моим врагом. Мы взялись за дело, чтобы освободить нашу землю, чтобы выгнать британцев с родных берегов. Некоторые из нас были готовы умереть за это. Прекращение борьбы сейчас означало бы предательство всего, во что мы верили. Наше дело правое, и Господь на нашей стороне. Я скажу, что нужно продолжать, пока все не потеряем. Пока мы все еще патриоты и горды этим.

Он подошел к Мартину и, выпрямившись насколько мог, прошептал:

— Молю Бога, Мартин, друг мой, что ты делаешь это, поскольку считаешь, что прав, а не из-за страха.

Мартин сжал руку Приора.

— Клянусь, что я прав, Франсуа-Ксавье. Я знаю все о Нельсоне и американцах. Американцы не будут сражаться.

— Но мы слышали, что тысячи перешли границу и ждут, чтобы пойти на Монреаль.

— Уверяю вас, что это не так. У американцев не хватит решимости. Никто не перейдет границу. Нельсон почти без денег, и у него очень мало оружия.

Заговорил де Лоримьер:

— Совершенно понятно, что, если Мартин прав, — он сделал паузу, прежде чем продолжить, — и я верю, что такое возможно, тогда нам следует принять решение. Но требуется соблюсти условие. Либо мы все идем, либо все остаемся. Согласны?

Некоторые кивком выразили готовность, другие что-то пробормотали друг другу.

— Давайте помолимся и проголосуем. Бог укажет нам путь.

Анри Бриен был совершенно уверен, к чему приведет голосование, но хотел убедиться в этом. Уединенность молитвы обычно приводила людей к правильным решениям.

Вдруг раздался стук в дверь. В комнату ввалился покрытый дорожной грязью курьер. Де Лоримьер прочитал послание. Брови его насупились, и он тяжело вздохнул.

— Это от Роберта Нельсона. Он в Напервилле. Мы должны быть готовы выступить в течение часа после получения приказа. Приказ может поступить в любое время.

— Ты был неправ, Мартин, — тихо сказал Приор. — Нельсон в Канаде. У него должны быть люди и оружие. Революция продолжается.

За ним эти слова подхватил Дюмушель, затем Герин.

— Революция продолжается!

Потом кто-то запел. Остальные смотрели друг на друга со смущением. Все было кончено.

Глава VII

Ватикан, май 1838 года

Спустя неделю после принятия сана Бернард был направлен в Ватикан для беседы с кардиналом Ламбрусчини. Суровое испытание новициата закончилось, и он наконец оказался у порога ворот власти.

Великий кардинал тепло встретил его, словно они были старыми знакомыми. Сначала они обсуждали вопросы политики за чаем с отвратительно сладким печеньем. Грандиозный проект для Европы Меттерниха, промышленное превосходство Великобритании, удивительный потенциал Американских Штатов при их все еще сохранявшейся незрелости. Ламбрусчини подождал, пока серебро и фарфор будут убраны со стола, прежде чем приступил к обсуждению предмета их встречи.

Для Бернарда не явилось неожиданностью, что Ламбрусчини были известны его мысли о духовном обновлении Церкви изнутри. Но затем каким-то необъяснимым путем Ламбрусчини сменил тему обсуждения, упомянув о заинтересованности папы Григория в стимулировании культурного возрождения в Риме, Ватикане и в конечном счете в самой Церкви. Ламбрусчини говорил открыто. Его святейшество проявил интерес к созданию в Риме архивного хранилища, не имеющего себе равных, — места, где должны быть собраны все исторические ценности христианства для того, чтобы католические ученые имели к ним доступ тогда, когда им это необходимо. Такой лингвист и переводчик, как Бернард Блейк, мог сослужить неоценимую услугу в отборе наиболее ценных манускриптов по всем монастырям Европы. Сначала Бернард не уловил, к чему клонит Ламбрусчини. Он уже представил себе, как погружается в трясину бессмысленных трактатов и бесконечных переводов. Бернард успел даже подумать о том, как бы изящнее отказаться от предложения, когда внезапно до него дошел смысл сказанного. Тщательно перестраивая свои мысли, он воодушевил себя до уровня энтузиазма Ламбрусчини, прежде чем позволил себе добавить, что он также будет рад возможности побеседовать с наиболее внушаемыми монахами.

Кардинал не разочаровал его. Бернард вспомнил, что когда глаза Ламбрусчини впились взглядом в его собственные глаза, они были полны понимания. Ламбрусчини хотел чего-то большего, нежели христианских древностей, гораздо большего. Бернард Блейк снова почувствовал возбуждение в крови, снова увидел громадное кольцо на руке, открывавшей дверь к его судьбе, и прочел слова, проступившие в бледно-серых глазах: «Ищи лидеров, Бернард Блейк. Ищи их, когда будешь сеять семена надежды и честолюбивых стремлений, которые взрастят легион зелотов».

Прошло шестнадцать месяцев. Бернард протер глаза, собираясь ко сну. Итоги его работы лежали перед ним в пыльных коробках, сумках и во всевозможных папках. Заметки, записи, сочинения, письма, манускрипты и книги из десятков монастырей со всей Европы, результаты двух самостоятельных поездок. Оригинал текста «Сорокачасового богослужения» Фомы из Ниетро был найден в монастыре в Бреслау. Учебная палата в Антверпене рассталась почти с полной копией Bullarium Ordinis Praedicatorium, наиболее полным собранием папских булл из всех увидевших свет. В числе их была булла папы Бенедикта XIII о соблюдении порядка всенощной службы, а также список запрещенных книг папы Иннокентия XI. Монах, искавший прибежища после роспуска одного из германских монастырей, вез с собой тяжелый металлический сундук, в котором лежал экземпляр эдикта папы Пия II, предоставляющий германским монастырям право употреблять мясо в пищу три раза в неделю в качестве компенсации за холодную погоду и отсутствие хорошего вина. Конституция Братства святого причастия Фомы из Стеллы была найдена в часовне Святой Зиты в Палермо, а в Саксонии, в Эрфурте, в сыром винном погребе был обнаружен текст проповедей Йохана Тетцеля о достоинствах индульгенций, которые он произносил перед враждебной толпой в бурное время Реформации. В уединенном монастыре у замерзшей реки в Литве отыскался перевод Библии, сделанный Сантесом Пагнини в XVI веке, книга лежала в обитой бархатом коробке поверх доброго десятка небольших словарей, составленных французскими энциклопедистами, и, что еще интереснее, редкого сборника повествований о христианских мучениках XVI века. Бернард Блейк в отчаянии качал головой. Разбирать и классифицировать это огромное количество архивных материалов придется ему одному. Нужно будет делать переводы, правильно каталогизировать все это. Это займет месяцы, но особая ситуация, в которой он оказался, требовала этого. Как сказал кардинал Ламбрусчини в день его назначения: «Легальность должна говорить о себе». Поэтому он забирался в самую глубинку германских государств, собирая важный исторический материал, чтобы доставить и поместить его в прекрасное хранилище Ватикана. Задача была гораздо тяжелее, чем ему казалось вначале. Трудности заключались не только в уговорах самых прижимистых настоятелей уступить свои скрижали для передачи на хранение в Ватикан. Ему и в голову не приходило, что задача будет включать в себя такое интенсивное изучение поблекших и часто бесполезных документов, не говоря уже об участии в нередко беспорядочных беседах с целью сохранить устные пояснения и внести уточнения с поправкой на местные исторические особенности. Занятия этим разочаровывали, но худшее было еще впереди. Бернард вздохнул и потрогал больное место на спине. Он бы на самом деле и не возражал против этой тягостной обязанности, если бы его поездки приносили успех в плане достижения подлинной цели. По крайней мере, у него было бы что показать в качестве результата своих архивных исследований. Но, к его печали, поиски главного рождали в основном разочарование. Ламбрусчини был бы в достаточной степени расстроен и обманут в своих надеждах, если бы пришлось поставить под сомнение тот план, который он так тщательно и убедительно разработал более года тому назад. В добавление к этим огорчениям до Бернарда дошли слухи, что мерзкий Альфонс Баттист получил назначение в Ватикан. Он сомневался, что удастся надолго отложить встречу со своим старым врагом.

* * *

Начищенные до блеска ботинки кардинала Луиджи Ламбрусчини бесшумно ступали по толстому серому ковру на полу просторного кабинета. Позади него на теплом ветру медленно колыхались серые гардины, развешанные по всей длине комнаты. Даже в эти утренние часы воздух был наполнен теплым ароматом свежескошенной травы. На столе, за которым сидел еще один человек, стояли две пустые чайные чашки и тарелка с белым печеньем с красной прослойкой посередине.

Ламбрусчини прекратил ходить и остановился прямо перед Бернардом Блейком, спокойно смотревшим на него. «Блеск в глазах уже не так заметен», — подумал Ламбрусчини.

— Я смотрю, что вы собрали большой материал. Хорошо. Его святейшество будет доволен. — Он взял одно печенье и принялся задумчиво его жевать. — Второй вопрос. Удовлетворились ли вы тем, что сделано?

Бернард Блейк помедлил с ответом. Когда он начал говорить, голос его был спокоен:

— Боюсь, что новость не очень хорошая, ваше высокопреосвященство. — Он вытер губы салфеткой, поднялся из-за стола и начал ходить по комнате. Ламбрусчини внимательно наблюдал за ним. — Мои поездки не принесли плодов. Я разговаривал со священниками, представлявшимися мне более чем подобострастными скептиками. Я слышал жалобы там, где думал услышать слова страсти. Я видел бессилие там, где ожидал увидеть решимость. — Он умолк, глядя в сторону, но губы его шевелились, будто он хотел сказать что-то еще. Потом он продолжил: — Я был в монастырях, построенных в горах, укрытых облаками и туманом, разум ученых спрятан там под покровами семнадцатого века. Бельгийские и голландские монастыри погрязли в болтовне вольнодумства. На долинах Саксонии я натолкнулся на наших братьев, в страхе бежавших от беспорядков. В Литве монастырские хозяйства находились в таком плачевном состоянии, как и несчастная земля, на которой они построены. Враждебность в Венгрии и беспорядки в наших собственных римских провинциях. Нет лидеров, вокруг только пустота в отсутствие духовности.

— И вы удивлены всем этим, святой отец? — спросил Ламбрусчини, шурша газетой, лежавшей на столе. — А мне казалось, что…

Голос молодого человека зазвучал громче. Если Ламбрусчини и заметил, что его перебили, то не подал виду.

— Когда я был в Святой Сабине, я подружился там с одним монахом. Он был велик телом, прост в намерениях, но благороден духом. Когда он говорил, слушатели собирались, как птицы на зерно. По-моему, люди, подобные Томасу Ривароле, должны войти в ворота дальних монастырей. — Он стукнул ладонью по столу, да так, что задрожала ваза с красными розами. — И ни одной, ваше высокопреосвященство, ни одной души с пылом, равным пылу Риваролы. Не говоря уже о воодушевлении или магии слов. Да, ваше высокопреосвященство. Я был удивлен. Нет, разочарован. — Бернард понурил голову.

Когда заговорил Ламбрусчини, его голос сначала был настолько тихим, что Бернарду пришлось напрячься, чтобы все расслышать.

— На Европу надвигается что-то, что требует перемен. Быстрых, неожиданных, порой даже кровавых. На нашу Церковь смотрят как на врага, и те, кто должны высоко нести ее знамя, клонят головы от страха неизвестности. Быть борцом за дело Церкви в наше время означает быть противником прогресса.

Вы открыли для себя, святой отец, то, что было мне уже известно. Вы сами убедились в безнадежности нашего дела и, как следствие этого, в необходимости решений, являющихся как политическими, так и целесообразными. Теперь вы начнете понимать, почему мои действия, кажущиеся кое-кому такими осторожными, на самом деле определяются реальной необходимостью. Я должен признать, что ваши надежды на духовное возрождение манят меня, и уж вполне определенно, что если кто и сможет разглядеть зерна этого, то это должен быть человек, свободно владеющий языками, политически не закрепощенный, восприимчивый и обладающий своей собственной таинственностью. Короче говоря, вы, святой отец. — Он выразительно раскинул руки. — Именно поэтому я и послал вас, конечно. Ваша неудача просто подтверждает мои опасения. Укрепление мирской власти будет продолжать разрушать власть Церкви. Они пользуются пустотами, образованными нашей собственной апатией.

Бернард Блейк нетерпеливо заметил:

— Тогда мы проиграли, ваше высокопреосвященство.

— Нет, — резко возразил Ламбрусчини.

Сила голоса, с которой кардинал произнес это, заставила Бернарда отшатнуться. Взгляд пожилого человека так поразил Бернарда, что он, против обычая, почувствовал свою уверенность поколебленной.

— Семена возрождения не взойдут сами по себе. Мы должны их посеять и вырастить. Святой отец, мы должны совершить чудо.

— Я не понимаю вас, ваше высокопреосвященство.

— Чудо позволит восстановить веру в нас, если будут созданы правильные условия. Нужно, чтобы Господь сошел на землю защитить Свою Церковь. Вы должны понять тягу человека к чудесам.

Бернард немного подумал, прежде чем ответить:

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Знамение. Проявление божественного вмешательства. Пусть толпа сплотится вокруг духовенства, а уж духовенство тогда, конечно, сможет…

— Абсолютно верно, святой отец. Мы понимаем друг друга. — Лицо Ламбрусчини явно выражало волнение. Он помахал газетой, которую держал в руке перед удивленным Блейком. — Возможно, мы только что нашли наше чудо вот здесь. Насколько мне известно, вы читаете по-норвежски?

Бернард кивнул.

— Прочтите вот это и скажите мне, что вас заинтересует. Это пришло сегодня от одного из наших уважаемых друзей. Этот человек — наш посланник в Швеции. Так случилось, что он знаком с автором статьи и очень хорошо о нем отзывается.

Бернард взял газету, заметив, что она была напечатана в Христиании месяц назад. Под заголовком «Странные явления в Бергене» следовали три колонки, в которых комментировался удивительный случай, произошедший с семнадцатилетней девушкой, которой было видение на лугу за ее домом. Автор сообщал, что описание видения, которое сделала девушка, очень близко к тому, что произошло со святым Домиником, хотя девушка не была католичкой, да, собственно, у нее вообще отсутствовала какая-либо религиозная принадлежность. В заключение автор еще раз обратил внимание на тот факт, что, хотя девушка не была умственно отсталой или неграмотной, она была столь несведущей о Деве Марии, как сам автор не был знаком с заклинанием змей.

Бернард Блейк поднял глаза. Ламбрусчини вопросительно смотрел на него.

— Ну, святой отец, и что вы думаете?

— Это походит на еще один случай, напоминающий историю девочки из Калабрии. Та же основная мысль. Являются женщины, одетые в синее. — Он пожал плечами. — Такое случалось и раньше. — Бернард Блейк бросил газету на стол и повернулся к Ламбрусчини. — Ваше высокопреосвященство, если мы собираемся создать чудо, то давайте постараемся сделать это наиболее плодотворным путем. Потерпите немного, пока я объясню. Когда я путешествовал по Баварии, крестьяне показали мне источник, который, по их словам, обладал лечебной силой. — Блейк заметил во взгляде Ламбрусчини немой вопрос. — Не спешите делать скептические выводы, ваше высокопреосвященство. У этого явления есть реальная основа. Статья, недавно помещенная в одном из французских научных журналов, свидетельствует о том, что некоторые минеральные воды способны снимать и даже лечить мышечные расстройства. — Прежде чем продолжить он внимательно посмотрел на свои пальцы. — Поэтому у нас, кажется, есть некая научная основа для нисхождения божественности. Этот баварский источник может быть плодотворно использован для создания чудес во имя нашей новой духовности. Местность, в которой он находится, в политическом смысле благоприятна, и с правильно выбранными субъектами мы смогли бы не только произвести чудо и подтвердить его существование, но и создать индивидуальное убеждение, которое распространяется, как сорняки в огороде. — Он жестом показал на газету, лежавшую на столе. — С этой скандинавской девушкой мы имеем не более чем причудливые фантазии. Слабоумная женщина-ребенок, крестьянка, такая же пустая, как и корова, которую она доит.

Он сел и с ожиданием посмотрел Ламбрусчини в лицо. Его аргумент был убедителен. Он понимал это. Конечно, он не мог рассказать человеку, стоявшему над ним, о том неприятном чувстве, которое он испытывал, когда речь заходила о женщинах. Ему понадобилась каждая унция решимости, имевшейся у него, чтобы пережить встречу с Марией Бальбони. Нет, о чуде с женщиной не могло идти и речи.

Он вынужден был напрячься, чтобы услышать, что Ламбрусчини заговорил с ним.

— Возможно, вы и правы, святой отец. Но есть и другая сторона вопроса. Лечебная сила минеральной воды не духовна сама по себе. Мы должны будем представить ее чудесные свойства через какую-то личность. Отметьте себе, что это может быть сделано. Но это отнюдь не просто. С другой стороны, ничего не подозревающий живой символ прямого контакта с божественностью уже проявился независимо от того, что мы могли бы придумать. С правильным переводчиком, который мог бы вести ее, эта девушка могла бы стать заместительницей самой Богоматери.

Ответ Бернарда Блейка говорил более о его опасениях, нежели выдавал беспокойство, которое он на самом деле испытывал. Он придал своему голосу уверенность:

— Только если у нее довольно необходимых для этого качеств. Достаточно привлекательности, чтобы соответствовать тому, чего от нее ожидает народ, достаточно простоты, чтобы не понимать этого, и, что самое главное, присутствие таинственной силы, чтобы изменить себя саму. — Он рассмеялся, прежде чем продолжить: — Женщина, одной ногой стоящая на земле, а другой — на небесах. Где же будет ее сознание, ваше высокопреосвященство? Нет, идея с минеральной водой мне более по душе. Здесь все факторы у нас под контролем.

Ламбрусчини внимательно изучал лицо Бернарда, стараясь прочесть на нем значение слов, сказанных молодым священником. Внезапно его голос зазвучал примирительно:

— Потерпите немного, святой отец. Ваша минеральная вода никуда не убежит, и мы воспользуемся ею, если будет необходимо. — Он повертел в руке простое распятие, висевшее у него на шее. — Я верю в чудеса, отец Блейк, даже если вы в них не верите. У меня есть сильные предчувствия по поводу этого случая, и сегодня я много молился. Поезжайте и обследуйте эту девушку. Может быть, там ничего нет. Но помните одно, святой отец, — Ламбрусчини наставительно покачал пальцем, — люди, а не источники воды, движут Церковью. А теперь отправляйтесь и найдите божественный знак.

— А если я найду?

— Тогда можно считать, что мы начали.

— А если нет?

— Это будет зависеть от вас, не так ли? У меня такое чувство, что вы найдете то, что вам нужно найти. Пресвятая Дева является протестантке из северных стран. Если все сказанное о девушке окажется правдой и ей действительно являлось то, что не являлось этой Бальбони, и если мы будем очень тщательны во всех наших шагах, мы еще сможем повернуть течение в нужную нам сторону. Это стоит того. Два месяца, святой отец. У нас чуть больше двух месяцев до конгресса с Францией и Австрией. — Он в упор посмотрел на Бернарда. — Одно из двух, святой отец: либо выиграем, либо проиграем. Это игра. — Он холодно улыбнулся. — Для нас обоих…

Бернард не ответил. Неопределенность слов Ламбрусчини мешала ему говорить. Он не смог ничего ответить, поскольку что-то сжало грудь и нечто сильно застучало в висках.

Ватикан, конец июня 1838 года

Он был молод и хорошо одет, но дорогая одежда сидела на нем как-то неуклюже, словно была с чужого плеча. Он шел в сумерках по Виа Кресченцио в направлении Пьяцца дель Рисорджименто, засунув руки в карманы хорошо сшитого хлопчатобумажного пиджака. Несколько минут спустя он прислонился к двери и оглянулся, осмотрев погружавшуюся в темноту площадь, прежде чем продолжил движение. Он сделал круг за пристройкой к музею Ватикана, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, потом прошел по зеленому газону перед большим прямоугольным зданием из камня и кирпича. Трава под его ногами казалась мягкой. Он вошел в здание через незакрытую заднюю дверь. Поднявшись по двум лестничным пролетам, он остановился на первой площадке, отдышался и прошел вперед по неосвещенному коридору. Наконец он нашел нужную ему дверь. На ней было написано: «Только для частного пользования. О ключе справиться у секретаря». Он потратил несколько секунд на то, чтобы поправить одежду и привести в порядок свои светлые волосы. Затем он стукнул в дверь четыре раза: два тихо и два громко. Дверь открылась ровно настолько, чтобы высунувшаяся оттуда рука смогла затащить его в комнату. И немедленно был заключен в объятия. Он ощутил требовательные горячие губы на своем лице, крупное тяжелое тело потащило его к кушетке в центре комнаты. Он закрыл глаза и ничего не видел. Даже когда почувствовал, как неуклюжая рука на ощупь вытаскивает ремень и стягиваег с него брюки, им не было произнесено ни слова. Потом, когда голова оставила его лицо, чтобы скользнуть к промежности, он скорее угадал, чем услышал фразу, произнесенную с чувственным жаром:

— Игнаций, любовь моя!

Он зажмурил глаза так плотно, как только мог. Чтобы заставить свою плоть в паху подняться, он с отчаянием представлял себе прекрасного Ахмета. И хотя этот язык был не таким нежным, как у Ахмета, а зубы причиняли больше боли, он победно улыбнулся, почувствовав сладкое возбуждение, и, видя мысленным взором улыбающееся с потолка лицо Ахмета, кончил.

* * *

По завершении всего Альфонс Баттист лег на кушетку и наблюдал, не отрывая глаз, как молодой человек одевался. Пятно слюны так и осталось в уголке его рта.

— Ты должен был прийти прошлой ночью, моя любовь. Прошла уже неделя.

— Альфонс, ты такой безрассудный. — Сказано это было обиженным тоном, а полные губы говорившего надулись еще больше. — Ты не понимаешь, как это трудно для меня. — Его глаза не отрывались при этом от зеркала. Секунду спустя он уже понял, что ему придется заплатить за сказанное.

Выражение лица Альфонса Баттиста стало жестче, а из голоса исчезли все ласковые нотки:

— Теперь это уже не имеет значения, Игнаций. Если ты не приходишь, то и не получаешь награды. Так вскоре ты снова можешь оказаться в лачуге и спать на груде тряпья. Когда-то ты назвал это чудом. Но у всего есть своя цена, моя любовь. Даже у чудес.

Игнаций ничего не ответил. Лицо в зеркале смотрело на него, еще красивое, но более опухшее, чем всегда. И узкая талия, которую так любили обнимать смуглые матросы своими мозолистыми руками, становилась толще. Да, ему нужно следить за собой. Альфонс Баттист, возможно, и был самым отвратительным из всех его любовников, но он платил по счетам. Без него не было бы этой красивой одежды, вина, прекрасной комнаты, которую он называл своей, и монет, так приятно звеневших в его карманах.

Игнаций подошел к кушетке, где лежал Баттист. Он встал перед ним на колени и погладил по щеке.

— Альфонс, ты знаешь, я люблю тебя больше всего. Пожалуйста, будь ласков со мной. Я заплачу, если будет иначе.

Казалось, это понравилось толстому священнику. Игнаций уже собрался упомянуть о нехватке денег, когда Баттист сам заговорил об этом. Игнацию не следовало беспокоиться. У него будет столько денег, сколько понадобится для путешествия: поездки, которая, как это ни грустно, разлучит их на месяц, а может, и того больше.

— Я не понимаю, — сказал Игнаций, качая головой.

— Здесь нечего понимать, мой прекрасный дружок. Ты просто поедешь туда, куда поедет еще один человек, а потом расскажешь мне о том, что он делал. Но, Игнаций, — Баттист поднял свою пухлую руку, — он не должен знать о тебе. Следуй за ним молчаливо, но наблюдай за всем. Когда он доберется до того места, куда следует, ты станешь писать мне каждую неделю. А по возвращении повторишь все, что вспомнишь. Все. После этого я буду щедрым, а ты — благодарным, и мы оба будем счастливы.

— Этот человек — кто он и куда направляется? — Игнаций уже представлял себе поездку в Париж. Возможно, этот человек привлекателен.

— Он священник. Доминиканец. И собирается в Скандинавию. Через три дня. — Баттист достал из кармана листок бумаги. — Вот копия плана его поездки вплоть до прибытия в Христианию. Куда он поедет оттуда — неизвестно. Моя служба не была извещена о его поездках по Скандинавии.

Во время завтрашней мессы я покажу его тебе. Я преклоню колена прямо за его спиной и последую за ним из церкви. У него темные волосы и сумасшедшие глаза. Его нельзя спутать ни с кем. — Тяжело дыша, Баттист вынул мешочек с монетами из ящика стола, на котором стояли книги. — Этого будет вполне достаточно на все. До твоего отъезда мы встретимся еще раз. — Он потянулся к Игнацию и поцеловал, обслюнявив его. — Будь осторожен, любовь моя. Это дурной и опасный человек. Мне хочется, чтобы ты вернулся в нашу постель живым и здоровым. И скоро.

Игнаций поднялся на ноги в смущении. Что-то здесь было не так, но он не понимал что. Одно было ясно: следует быть осторожным. Деньги не согрели его, как не стало ему тепло и от литра красного вина, выпив которое, он заснул без сновидений на той же самой кровати, которую делил с девственно стройным мальчиком-слугой из Абиссинии, со своим Ахметом.

Берген, Норвегия, апрель 1838 года

Сигни Вигеланд дрожала от холода. Она плотнее запахнула воротник пальто. Клапаны флейты не слушались окоченелых пальцев, поэтому она положила инструмент на траву рядом с собой и принялась отогревать пальцы дыханием. Неожиданно с моря накатил туман. Она не заметила, как он поднялся над обрывом и надвинулся на нее у большой скалы. Внезапно Сигни оказалась в его серой липкости, закрывшей солнце и наполнившей воздух сыростью, которую она ощущала на вкус.

Ей нужно было подвигаться, чтобы немного размяться. О том, чтобы отправиться назад в родительский дом, не могло быть и речи. Только не в этой темноте. Но Сигни не хотела возвращаться при любых обстоятельствах. Ей нравился мрак тумана. Он волшебным образом завлекал ее. Она слышала звуки флейты, на которой играл сам Бальдр, глядя на нее влюбленными глазами. Сигни мечтательно подняла руки и затанцевала. Она больше не была Сигни. Она была ледяной девой, рожденной из капелек этого тумана и искавшей теперь радости в объятиях Бальдера. Ее легкое тело мелькало во мраке, кружась и раскачиваясь. В ее сознании не осталось ничего, кроме музыки. Когда она выгибала спину в порыве к своему возлюбленному Бальдру, ее длинные светлые волосы золотым дождем спадали до земли. Она продолжала танцевать, кружась по мокрому лугу в направлении расщелины, пробившей себе дорогу между утесами, к брызгам прибоя и бурлящей пене у скал внизу.

Вдруг она заметила что-то. Сигни прекратила танцевать и застыла на месте, тяжело дыша от напряжения. Из пелены тумана что-то двигалось в ее сторону. На какой-то миг ей показалось, что это одна из отцовских коров. Но они все ушли на другое пастбище, за каменной изгородью. Но вот она разглядела очертания, это был человек. Он шел, нет, плыл к ней. Бесформенный силуэт постепенно превратился в женщину. Сигни открыла рот от удивления. Неужели это Фригг? Когда она была маленькой девочкой, то в играх представляла себе, как Фригг уносила ее на небеса в Вальгаллу, к своему сыну, Бальдру, и к прялке, которая пряла золотые нити, которыми никто никогда не ткал. Но это было так давно, еще до того, как она научилась хорошо играть на флейте и стала посвящать все свое время упражнениям игры по нотам, которым ее научил Улаф.

Женщина приблизилась. Сигни могла уже разглядеть ее лицо, прекрасное и спокойное. Кожа ее была чиста и гладка, как шелковое белье. А глаза, напротив, были темны, и Сигни не могла понять, куда они смотрели. Белая вуаль покрывала ее волосы, но Сигни догадалась, что они были такими же русыми, как и у нее. В изящных руках она держала что-то, напоминавшее бусы. Женщина остановилась перед ней, не говоря ни слова. Сигни смотрела, как одна из белых рук протянулась к ней из тумана.

— Фригг, — прошептала она. — О, молчаливая и мудрая мать Бальдра, ты наконец пришла ко мне?

Женщина, одетая в синее, грустно улыбнулась, и Сигни увидела, как зашевелились ее губы, говоря что-то.

— Сигни, Сигни, где ты?

Голос доносился из-за ее спины. Сигни в растерянности обернулась и увидела, как из тумана появляется ее отец. Рядом с ним в ожидании встречи весело махала хвостом их овчарка.

Она снова бросила взгляд назад. Но увидела только бесформенную мокрую землю и серую пелену. Женщина исчезла.

Берген, Норвегия, июль 1838 года

В красивом доме, стоявшем рядом с единственной в Бергене школой у подножия холма, Улаф Хансон только что закончил свой одинокий ужин. Он поужинал копченой рыбой и морковью со своего собственного огорода. Домохозяйка Ингрид убрала со стола, подала ему чашку крепкого черного кофе и ушла домой к своей семье. Он попросил ее оставить кофейник на плите. Он сомневался, что отправится сегодня вечером на покой до полуночи. Улаф взял две из трех книг, которые Ингрид сняла для него с полок его библиотеки, и принялся копаться в них. Это были панегирик ученого-францисканца, озаглавленный «Великолепия Марии» и «Жизнь святого Доминика» Иордана Саксонского. В первой были детально описаны те несколько случаев явления Богоматери, которые Римско-католическая церковь считала значительными. Все они неизменно следовали одному и тому же шаблону: сначала было только посещение, затем — заявление, подтверждавшее идентичность, а на третий раз — сообщение, обычно не прямое, даже символическое, но тем не менее сообщение. Параллели с видением Сигни были очевидны, хотя девушка и понятия не имела о Пресвятой Деве, а если что и знала, то это было повторением хорошо известных подозрительных высказываний ее отца о церкви и церковниках.

Он вспомнил о том, как Сигни впервые рассказала ему о своих видениях Фригг. Девочка была так возбуждена, рассказывая ему о том, что видела Фригг. Она просила не рассказывать об этом никому, а особенно матери, которая постоянно обвиняла дочь в фантазерстве, и отцу, который смеялся над ней, упершись руками в бока. Фригг должна была остаться ее тайной. Улаф отнесся к словам девочки с юмором. В тот день она играла особенно хорошо и заслужила снисхождение.

* * *

Пока она описывала ту женщину, которая явилась ей, Улаф сидел на стуле, выпрямившись в струнку. Внезапно до него дошло, что Сигни описывает ему не Фригг, а Деву Марию. После чего он обратился к «Доминику» Иордана Саксонского. Детали были идентичны: вуаль, бусы, выражение лица, поза, одежда. Хотя он знал, что Сигни была неординарным ребенком, Улаф не задумывался о происшедшем, отнеся это к совпадению или к смутному воспоминанию о чем-то случившемся в прошлом. Но две недели спустя Сигни ворвалась в его кабинет, с трудом дыша от возбуждения. Фригг снова приходила на то же самое место. Она точно была уверена в том, что это была Фригг.

— Она не сказала мне, что ее зовут Фригг, но я знаю, что это так. — Ее темно-синие глаза были широко открыты от уверенности в своей правоте.

— Она говорила с тобой? Что она сказала? — Улаф вспомнил, насколько взволнован он был, услышав ответ Сигни. Все подходило под общий шаблон, но загадочным образом раздвигало его рамки.

— Я спросила, как ее зовут, а она улыбнулась и сказала; я не помню точно, что она сказала, но что-то такое. Она сказала: «Я — та, к кому ты взываешь каждый вечер. Мед был сварен для того, кто есть надежда Господа». — Она продолжила, слова стремились одно за другим: — Я говорю с Фригг по ночам, когда темно и тихо и я наедине со своими мыслями. Я спросила о ее сыне, Бальдре. И о том, встречу ли я когда-нибудь земного человека, похожего на него. Я думаю, Фригг говорит, что готова прислать его ко мне. Моего Бальдра. Ты согласен, Улаф? Сегодня я буду очень усердно играть. Когда он придет, то захочет, чтобы я поиграла для него.

После этого он написал письмо своему другу журналисту в Христианию. Почему? Он не знал. Он не был католиком, и бог знает как давно он не переступал порог церкви. Боги любви и милосердия без надобности не лишают людей их ног. Но что-то двигало его пером в тот вечер. Он не написал о словах, произнесенных видением. Он не мог; это было таким невероятным, чтобы быть правдой. Улаф поежился. И слишком пугающим, чтобы быть совпадением. Он проверил все сразу же, как только Сигни вышла из его дома. Первое предложение, сказанное видением, точно повторяло слова, приписываемые Пресвятой Деве, когда она обращалась к святому Доминику. Второе предложение было близко к словам, сказанным мудрой женщиной Одину. Это первоначально было записано в Старшей Эдде, огромном отрывочном собрании древних поэм, послуживших основой древнескандинавской мифологии. Не существовало никакой вероятности, чтобы ребенок знал хотя бы один из источников. Улаф решил, что он подождет и посмотрит. Времени у него было достаточно. Кроме того, он никуда не собирался, а шаблон, если таковой существовал, все еще был неполным и требовал завершения.

Улаф пил кофе и внимательно просматривал третью книгу, его собственную бесценную копию Старшей Эдды. Изданию было уже более двухсот лет, и вряд ли нашелся хотя бы один из сотни ученых, кто мог читать эту книгу, как он. Получасом позже он вздохнул и потащил себя к книжному шкафу. Ему следовало бы попросить Ингрид снять с полок больше книг. С помощью трости он скинул еще полдюжины томов на пол и подтянул книги к своему креслу. Все они были посвящены двум темам: католицизму и древнескандинавской мифологии. Двумя часами позже он с разочарованием швырнул последнюю из книг на пол и устало потер глаза. Ничего!

В этот день третье явление заставило Сигни бежать сломя голову по дождю на урок, которого не было назначено, и дополнило шаблон. На этот раз в Сигни было больше смущения, нежели восторга. Опять к ней явилась Фригг сквозь дождь из тумана. Она побыла с ней немного и казалась очень грустной.

Несмотря на то что Улаф пытался сохранять полное спокойствие, он заметил нотку нетерпения в своем голосе. Что сказала Фригг?

Сигни была озадачена. Дул сильный ветер, и слова Фригг не были слышны так же ясно, как и до этого, но ей показалось, что она произнесла: «Благословлен плод чрева моего».

— Бальдр, о Мать? — спросила Сигни.

Фригг покачала головой:

— Нет. Величественнее Бальдра.

А затем ее унес ветер.

Девочка была очень грустна. В ее книге, подаренной ей Улафом, которую она прятала так, чтобы не нашли родители, ничего не говорилось о том, что у Фригг был еще один сын. Улаф успокоил ее, сказав, что в древнескандинавской мифологии есть много такого, что неизвестно даже ему, но у него есть книги, в которых сказано все, и он справится об этом.

— А мог быть у Фригг еще один сын, принадлежавший нашему времени? — В голосе Сигни звучала надежда.

Улаф был счастлив, что мог как-то ободрить ее, поэтому он предложил, чтобы она сыграла для него свою новую пьесу. Похвала, которую он высказал ей по окончании игры, была подлинной. Она повеселела и болтала о том, как Нельс Лингрен улыбнулся ей сегодня в школе, а потом, когда они нарезали хлеб для младших детей, прикоснулся к ее руке. Улаф слушал ее очень внимательно и смеялся вместе с ней до тех пор, пока не стемнело и он не отослал ее домой.

Улаф оставил книги лежать на полу и с мучениями добрался до постели в другой комнате. Неожиданно у него закружилось голова и его начало мутить. Он достал две таблетки из бутылочки, проглотил их, запив водой, и с трудом укрылся одеялом. Было еще не так темно, и можно было разглядеть стрелки на настенных позолоченных часах. Половина первого. Он очень устал, но сон исчез. Нужно было о многом подумать. Это единственное, что ему пока хорошо удавалось.

Превозмогая боль, Улаф перевернулся на бок. Дождь перестал барабанить, только слышно было, как капли мерно падали в дубовые бочки для сбора воды, стоявшие за окном. Сигни была непохожа на тех женщин, которым было видение. Все они были плохо образованы и обладали ограниченными способностями. Она была смышленой и способной девочкой. Даже полеты ее фантазии не были типичны для девочек ее возраста. Он знал, что в сравнении с его племянницами и дочерьми друзей Сигни казалась банкиром из Стокгольма. Она пристрастилась к древнескандинавским мифам, после того как он познакомил ее с ними в перерывах между уроками. Он даже подарил ей сборник историй, который сам читал в детстве. Она часто восторженно рассуждала о Бальдре, Фригг и Фрейе, но, насколько ему помнилось, ничего такого, что говорило бы о чрезмерном интересе, в ее рассуждениях заметно не было. Влияние ее отца сказывалось в ее полусерьезных, полушутливых ремарках о том, что Бога восхваляют тогда, когда все идет хорошо, но если что-то не так, то мы должны винить себя. Здесь Улаф был вынужден с ней согласиться.

И все-таки Сигни была не такая, как все. Она не была похожа ни на одного человека из тех, кого он когда-либо встречал. И дело было не в ее красоте или ее чистоте и простоте. В свое время ему встречалось достаточно красивых женщин, некоторые из которых были так же хороши внутри, как и снаружи. Так что сказать, что он мог быть покорен простой девчонкой, было нельзя. Это было что-то другое. Словно она была с рождения чему-то предназначена. Было в ней что-то такое, что превосходило ее красоту, то, что проявлялось пока еще только в ее музыке. И теперь еще это. Оно пугало.

Застонав, и не только от боли в ногах, Улаф попытался отвлечься. Вместо этого мысль его сфокусировалась на сообщении, завершавшем шаблон. Он не мог понять его смысл. Что-то на миг промелькнуло у него перед мысленным взором, и сон сломил его.

Улаф проснулся неожиданно, хотя в комнате было еще темно.

Боже мой! Сообщение. Оно было здесь все это время. Он пропустил его потому, что Сигни не расслышала. Нужно было это проверить. Ему потребовалось двадцать минут, чтобы скинуть книгу с полки. Дрожащими руками он открыл ее. «Служба по розарию и литания Божьей Матери».

Он отыскал молитву. «Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего…» Сигни сказала, что видение произнесло «чрева моего», но ведь было к тому же ветрено, и она могла не расслышать. Улаф пожал плечами; впервые за десять лет ему захотелось помолиться.

Глава VIII

Сент-Клемент, вторник, 6 ноября 1838 года, 2:00 пополудни

Приор получил известие от патриота, выглядевшего очень испуганным. Солдаты регулярных войск и добровольцы, общей численностью до восьми тысяч человек, выдвигавшиеся для сражения с силами патриотов, прошли Бейкерс-филд примерно в девяти километрах по дороге от Сент-Клемента.

Де Лоримьер удалился на совет со своими офицерами на постоялый двор Провоста. Возможно, было бы правильным сменить нынешнее расположение; настроения в деревне становились напряженными. От Нельсона до сих пор не поступало никаких приказов. Ширились слухи о поражениях, свирепых лоялистах и концентрации сил противника. До приказа Нельсона на выступление они могли стать сдерживающим отрядом, который вступил бы в бой у Бейкерс-филда и сдержал волну дезертирства. В течение двух часов четыре сотни патриотов под командованием де Лоримьера, Джеймса Перриго и Франсуа-Ксавье Приора выступили к Бейкерс-филду. Мартин был с ними, старательно укрывая пульсирующую от боли правую руку. Никто не спросил его мнения. Все, включая и де Лоримьера, казалось, избегали его. Только мысль о Мадлен удерживала его от того, чтобы скрыться отсюда.

Монреаль, пятница, 9 ноября 1838 года, 8:00 утра

Под серым небом, казавшимся еще более мрачным из-за напряженной тишины, стоявшей на улицах, неподалеку от кованых железных казарменных ворот Колборн проводил смотр выстроившимся в парадном строю войскам, закончив который, присоединился к их маршу на защиту владений королевы. Почти час собравшиеся зеваки наблюдали, как паромы с солдатами сновали туда и обратно по синевато-серой воде. Тремя часами позже, перестроившись в походный порядок, войска выступили в направлении Ришелье. Полковые знамена тихо колыхались от легкого ветерка впереди кавалерийских фаланг и гремящих артиллерийских возков с их грозным обожженным грузом. За ними следовали бесконечные колонны красных пехотных мундиров.

На подходе к Одельтауну, полдень

Мадлен Вердон почувствовала холод винтовки у щеки, нацеливая ее на тяжелую деревянную дверь церкви. Они были внутри, возможно, около сотни солдат. За церковью на дороге их было еще больше. Красные мундиры и добровольцы. Они подходили со всех сторон, собираясь у церкви и каменных зданий, окружавших ее. Пока она целилась, винтовка устойчиво опиралась на низкую каменную ограду, защищавшую ее и других патриотов из Одельтауна. Легкая дрожь пробежала по ее телу. Она не могла промахнуться с этого расстояния. Жалко, что было мало патронов. Ей выдали только тридцать штук, предупредив, чтобы она расходовала их экономно.

Этим утром мужчины получили наконец шанс совершить то, чем они бахвалились долгие месяцы. Они собрались сразу же после восхода солнца в кузнице, и Мадлен удивило то, что их было так мало — не более двух десятков. Все нервничали. Квартирмейстер, добрый человек с седыми волосами, посмотрел на нее понимающе, когда она убрала свои волосы под вязаную шерстяную шапочку, и назвал ее Жаком. А потом кастор привел их к молитве. Маленький испуганный человек с выпученными глазами, он дрожал и заикался так, что ей захотелось рассмеяться. Затем они пришли сюда, чтобы принять бой.

Здесь, за оградой, они ждали, наблюдая, пока британцы собирались у церкви. Несколько солдат зашли в дом кюре, другие — в два деревянных здания, стоявших внутри четырехугольника, образованного каменной оградой. Еще не было слышно выстрелов, тишину нарушало шевеление британцев перед ними и приглушенные слова приветствия, когда очередной патриот прибыл, чтобы занять свое место на позиции. Мадлен хотелось, чтобы все быстрее началось. У нее было хорошее предчувствие. Сегодня многие британцы должны были расстаться с жизнью.

Кастор, сидевший в десяти метрах от нее, был не так оптимистично настроен. Где основные силы с севера? Они должны были быть уже здесь: тысячи патриотов с пушками и лошадьми, с самим президентом, Робертом Нельсоном, во главе. Он нервно посмотрел на небо и достал четки. Другие, рядом с ним, сделали то же самое. Мадлен не сводила глаз с церкви. Она мечтала, что они подожгут ее, когда все, кто внутри, будут убиты.

* * *

Вдалеке послышался шум, а затем резкий звук винтовочных выстрелов. Звуки стрельбы приближались. Красные мундиры отходили по дороге к церкви. Некоторые из них разворачивались, становились на колени и поспешно стреляли, затем продолжали свой панический бег. За ними продвигались патриоты, которых вел высокий мужчина со светлыми волосами. Они стреляли аккуратнее. Мадлен насчитала по меньшей мере три красных мундира, лежавших на снегу. Стрельба внезапно прекратилась, а патриоты заняли позицию за каменной оградой. Раздался громкий свист, и горящий факел полетел на крышу одного из деревянных зданий, стоявших внутри прямоугольника. Несколькими минутами позже из здания выбежало с десяток солдат. Они были сражены пулями патриотов прежде, чем остальные сумели спрятаться в церкви.

* * *

Роберт Нельсон с интересом наблюдал за происходящим со своей позиции, находившейся на порядочном расстоянии от осажденной церкви. Красные мундиры и добровольцы, бывшие с ними, оказались в ловушке. Это будет громкая победа. Но все же благоразумные люди не должны рисковать. Оглянувшись по сторонам и убедившись в том, что никто не смотрит на него, он отправился подальше за деревья, пока совсем не скрылся из виду. Он не слезал с коня, развернув его головой к тропе, извилисто уходившей в глубь леса.

Неожиданно двери церкви распахнулись, и добровольцы выскочили наружу, рассыпавшись влево и вправо, наполняя воздух дикими криками. За ними выкатились пушки. Солдаты, выстроенные в шеренгу, залп за залпом осыпали пулями позиции патриотов, а артиллеристы направили пушки на каменную ограду.

Мадлен услышала грохот пушечного выстрела и инстинктивно пригнулась, чтобы защитить свою голову. В воздух вместе с пылью взлетели камни. Когда она подняла голову, ее рот открылся от удивления и она замерла, увидев картину представшую перед ее глазами. Часть стены была снесена, а на ее месте оказался клубок спутанных тел, некоторые из которых еще шевелились. Пуля, просвистевшая всего в нескольких сантиметрах от ее головы, вернула ее к действительности. Ощущая в ноздрях горячий сладкий запах крови и стараясь не слышать ужасные крики, следовавшие за прерывистым грохотом пушек, она направила свою винтовку на шеренгу стоявших в полный рост стрелков.

Мадлен видела, как они приближались к каменной ограде. Все вокруг нее поддались панике, патриоты покинули свои укрытия и побежали. Некоторые даже побросали оружие. Рядом с ней с одной стороны раненый патриот достал свои четки, с другой, справа, седоголовый квартирмейстер методично заряжал и стрелял. На противоположной стороне прямоугольника русоволосый мужчина призывал своих людей следовать за ним. Но за этим ничего не последовало, и Мадлен заметила, что он исчез из поля зрения.

Они выстроились в ряд, словно вороны на заборе, строем, поочередно преклонявшим колена, встававшим и стрелявшим, но неуклонно приближавшимся к ней.

— Благодарю тебя, Божья Матерь, — прошептала она и спустила курок.

Один из солдат закрыл лицо руками и рухнул на землю. Она старалась сдержать дыхание перезаряжая винтовку. Двадцать секунд показались часами, но ни седоголовый сбоку от нее, ни британские псы, злобной волной катившиеся к ней, не могли сделать это быстрее. Откусить крышку заряда. Насыпать порох в дуло. Забить шомполом пыж и пулю до самого упора. Направить ружье, прицелиться и выстрелить. Следующий ее выстрел попал солдату, вставшему на колено в центре шеренги и пытавшемуся перезарядить свою винтовку, в живот. Мадлен была возбуждена и тяжело дышала. Богоматерь направляла ее руку. Ее движения с шомполом стали более точными. Она была орудием мести. Улыбка озарила ее лицо, когда еще один красный мундир упал на колени. Он кричал, лицо его было в крови. Солдаты были уже близко, и она могла рассмотреть их лица. Они были молоды, взгляды их были направлены на нее, и они были полны злобы. Они собирались сделать ей больно, разлучить ее с Божьей Матерью. Но Пресвятая Дева не даст им сделать это. Вместе они непобедимы. Она выстрелила снова. Еще один человек споткнулся и исчез в дыму и пыли. Мадлен посмотрела в сумку, где лежали боеприпасы. Осталось пять зарядов. Все равно. До этого времени они все будут мертвы. Она чувствовала, как они смыкаются вокруг нее, давят ее, душат. Их оружие наведено в цель, но единственным различимым звуком был звон в ее ушах. В холодном синем небе плыла славная Пресвятая Дева. В спокойном великолепии, над всем этим грохотом и разрушением. Исступленный восторг охватил Мадлен целиком. Ее винтовка еще раз подчинилась ее воле, она выстрелила в приближающуюся цепь ее мучителей.

Бейкерс-филд, 1:00 пополудни

Печь оставили догорать, последние угли еще тускло светились на покрытой золотом решетке. Шевалье Томас де Лоримьер поежился и, разминая руки, встал с кресла. За замерзшим окном на бурой траве перед домом неровным строем стояли патриоты. Приор считал винтовки и переставлял их владельцев в голову строя. Там же был и Джеймс Перриго, несгибаемый как шомпол, несмотря на возраст, единственный среди них, у кого был военный опыт.

Патриот, неуклюже сидевший на голых ветвях клена и напряженно наблюдавший за восточным направлением, неожиданно замахал руками, привлекая внимание Перриго. Это могло означать только одно. К ним приближались добровольцы. Сотни начали выдвигаться в их направлении с самого утра, а теперь были уже здесь. Пришла пора.

Дело было проиграно, де Лоримьер понимал это. Он также понимал, что ничем не сможет помочь. Не сейчас. Особенно после всего того, что он сделал… после речей, призывов, своих великих планов и, в конце концов, того решения, одобренного им всего два дня назад на постоялом дворе Провоста. Им придется пройти сквозь это. Он взял пистолет, почувствовав его холод в своей влажной руке, надел пальто и вышел на крыльцо к Перриго. Краем глаза он поймал полет птицы, кружившей в сером небе. Да, это был не самый плохой способ умереть.

Джеймс Перриго отдал отряду несколько распоряжений. Суть каждой успешной атаки — внезапность. Стреляй, чтоб убить, а коль дошло до рукопашной, то доставай серп, не стесняйся. Сигнал к отходу — три свистка. В противном случае — идти вперед. Палевым командиром будет Приор, заместителем — Клод Нево. Мартин Гойетт будет курьером. Шевалье не будет принимать участия в бою, поскольку в случае его гибели все дело пропадет. После чего, сидя вместе с Мартином на лошадях, взятых в Бейкерс-филде, Перриго наблюдал, как воодушевленные патриоты двинулись на поле, бывшее слева от них. Миновав первую изгородь, они яростно бросились вперед, с ужасающим криком вбежали на холм и упали как снег на голову не ожидавшим нападения добровольцам.

Несколько патриотов выхватили свои сабли, и Мартин увидел, как один из отставших добровольцев получил сабельный удар со спины. Он закричал, схватившись руками за раненую шею. Мартина замутило. Все превращалось в бойню. Это был совсем не тот путь. Он запачкал свои руки в крови, руки остальных были залиты кровью. Что бы ни случилось потом, все они будут болтаться в петле за совершенное сегодня. Он должен был что-то предпринять, чтобы прекратить это. Он с мольбой в глазах посмотрел на Перриго в надежде на то, что его слова прозвучат убедительно.

— Это может быть засада, месье Перриго. Уловка, чтобы заманить нас. Там дальше по дороге ждут их основные силы. Отзовите людей, месье Перриго. Прошу вас.

— Нет, Мартин. Здесь у них недостаточно сил. Они где-то в другом месте. — Он оглянулся на дом и пустые поля за ним. — Опасность может быть везде. С тыла. Я боюсь охвата с фланга, а не засады. Подожди здесь. — Перриго пришпорил лошадь и поскакал обратно к тому месту, откуда они выехали сюда.

* * *

Десять секунд показались часом. Как только стук копыт лошади Перриго умолк вдали, Мартин послал свою лошадь в галоп и вскоре оказался рядом с Приором, который стоял и, размахивая пистолетом, криками воодушевлял своих людей.

— Отходи, Франсуа-Ксавье! — закричал Мартин. — Приказ Перриго.

— Отходить? — с недоверием спросил Приор. — Почему? Мы разгоним их и отберем у них оружие. Победа уже…

Приор медлил. Он посмотрел вниз на бегущих уже в пятидесяти метрах от него по дороге людей. В одного из добровольцев попала пуля, и он упал. Приор ничего не сказал, только слегка покачал головой и поднес свисток ко рту. Он подул в него трижды, издав громкие пронзительные звуки, которые Мартин даже не расслышал.

— Еще, Франсуа-Ксавье. Еще!

Патриоты неохотно повернули назад и, возвращаясь, сердито спрашивали, почему их лишили такой славной победы. Почему? Никто из них не был даже задет. Противник разбегался, а победителям пришлось отступить. Почему? Приор был вне себя от злости, а де Лоримьер, уже бежавший от дома, имел хмурый вид. Все рассерженно смотрели на Перриго, спокойно сидевшего на своей лошади и державшего в руке листок бумаги. Мартин перевел взгляд с Перриго на своих товарищей и снова посмотрел на Перриго, стараясь не дать воли страху. Наконец Перриго поднял руку, призывая к тишине.

— Друзья, послушайте. Франсуа-Ксавье поступил мудро, как и подобает хорошему командиру. Он думал, что приказ пришел от меня. Это не так. Если бы не Мартин Гойетт, многие лоялисты лежали бы сейчас мертвыми. Он дал приказ на отход.

— Тогда его нужно расстрелять! — Жозеф Руа угрожающе направился в сторону Мартина, сопровождаемый сердитыми восклицаниями.

— Оставь его, Жозеф, — резко сказал Перриго. — Возможно, он и трус, но он спас всех нас от виселицы.

— Что ты имеешь в виду? — спросил кто-то из стоявших впереди.

— Я получил это с курьером, пока вы еще сражались. — Он передал бумагу де Лоримьеру. — Плохие новости, товарищи. Колборн выдвигается с тысячами красных мундиров. Мы потерпели тяжелое поражение у Ляколя. Доктор Коте и Люсьен Ганьон скрылись в направлении границы. Отряд из Бушервилля, который должен был захватить Шамбли, разогнан. Нельсон пропал, и Гран Игль также сбежал. То же произошло и с патриотами, напавшими на Ляпрейри. Все прибыли вместе, затем из-за неразберихи разбрелись кто куда, так и не начав дела. Нам предлагается сделать то же самое.

— Разойтись? — спросил Франсуа-Ксавье Приор. — А что же с революцией? Мы уже слишком далеко зашли.

— Все кончено. Разве вы не понимаете? — Мартин чуть не плакал. — Это было понятно с самого начала.

* * *

Они проговорили всю ночь, каждому дано было право высказать свое мнение. К утру решение было принято. Де Лоримьер, Перриго и другие лидеры должны были попытаться добраться до границы. Остальные просто возвращались по домам. Приор должен был вернуться в Сент-Клемент и посоветоваться с тамошними патриотами. Трус Мартин должен был отправиться с ним. Случись, что патриоты в Сент-Клементе задумают продолжать сражаться, пусть он умрет второй смертью из тех тысяч, которыми ему еще предстоит умереть.

Суббота, 10 ноября, Сент-Клемент, 11:00 пополудни

По пути из Бейкерс-филда в Сент-Клемент Франсуа-Ксавье Приор и Мартин не разговаривали. Приор поддерживал молчание молитвой и не обращал внимания на Мартина, который угрюмо следовал за ним. Мартин понимал, что ему следует скрыться, и внутренне проклинал себя за то, что продолжал это путешествие в безнадежность. Вовсе не трусость заставила его так поступить в Бейкерс-филде, или, по крайней мере, он так убеждал самого себя. Но если он убежал бы сейчас, то не осталось бы никаких сомнений. Поэтому он ехал с Приором и надеялся, что даже этот самый невероятный солдат из всех, кого можно было только представить, в конечном счете посмотрит на все благоразумно, прежде чем станет слишком поздно.

В Сент-Клементе их приветствовало менее двухсот патриотов. Все остальные растворились. Только что поступило известие: около тысячи солдат из полка Гленгэрри Хайлэндерз с шестью тяжелыми орудиями перешли речку, впадавшую в озеро Сент-Френсиз. Они должны миновать Сент-Тимоти к ночи и подойти к Сент-Клементу к утру. Приор быстро сообразил. Засада. Они внезапно нападут на неприятеля у Сент-Тимоти там, где дорога сужается между рекой и старой каменной стеной.

Оставшиеся в Сент-Клементе патриоты обменивались нервными взглядами и невнятными репликами. Заговорил Бэзил Руа:

— Мы всего лишь горстка плохо вооруженных людей. Их тысячи. Их месть нашим семьям будет, боюсь, еще сильнее, чем жажда крови, которая охватит их завтра.

Было предложено проголосовать, и общее согласие было достигнуто. Все расходятся немедленно. Революция потерпела поражение. Они возвращаются к своим семьям с надеждой, что британцы будут милосердны или, что еще лучше, совсем не станут их преследовать.

В конце концов на месте остались только Франсуа-Ксавье Приор и Мартин. Коротышка был истощен и на грани отчаяния.

— Для нас все будет гораздо сложнее, Мартин. Мы слишком прославились. У де Лоримьера много врагов, а мы оба считаемся его друзьями. Нам нужно будет бежать на юг. Нас будут искать. Предатели повсюду.

Мартин обнял своего друга за плечи.

— Ты смелый человек, Франсуа-Ксавье. Ты так верил в то, что сейчас теряешь. Но это не все. У тебя все еще остается твоя свобода. Просто так ты ее не отдашь, а если мы будем действовать умно, то отнять ее будет непросто. И у тебя потом все еще есть я. Я твой друг.

Франсуа-Ксавье Приор смотрел на Мартина глазами, полными слез.

— Я верил в нашу родину, но этой вере не удалось сбыться. На все Божья воля, и я буду теперь молиться, чтобы Он направил меня. — Он протянул Мартину руку. — Его любовь не позволяет таить злобу или недобрые мысли. Я все прощаю тебе, Мартин, и буду молиться за твою душу.

Мартин взял протянутую руку. Ради Франсуа он ответил дружеским тоном:

— Спасибо на добром слове, Франсуа. Ты истинный христианин.

— Мы поедем вместе? Один может бодрствовать, пока спит другой.

— Нет, Франсуа. Лучше пробираться поодиночке.

— Хорошо. — Приор привязал узелок с пожитками к стволу винтовки. — С Богом, Мартин.

* * *

На счастье Мартина, облака сделали ночь темнее, помогая ему двигаться незамеченным. Он слышал по крайней мере двух патрульных: один прошел мимо менее чем в пятидесяти метрах от него, заставив спрятаться за стволом большой ели. По его расчетам, скоро должен был наступить рассвет, когда он вышел из леса к югу от Сент-Тимоти. И хотя тишину нарушал только лай какой-то собаки, он двигался осторожно. Подходя к дому, он подумал о том, что мог испугать мать. К счастью, она спала чутко и услышала стук до того, как он стал слишком настойчивым и громким. Несколько минут спустя Мартин уже грел руки у плиты, на которой вскоре появилось аппетитное тушеное мясо. Он жадно поел. Жанна Кузино почти ни о чем не спрашивала, а только смотрела, как он ел, подавала ему кое-что еще и подливала в чашку горячего густого кофе. И только когда он отодвинул тарелку, отрицательно покрутив головой в ответ на ее предложение о добавке, тогда она заговорила:

— Как хорошо, что ты пришел, сынок. Я слышала, что восстание не удалось. С тобой будет все в порядке? Они охотятся за тобой? Столько домов сожжено. — Она перекрестилась.

— Да, мама. Все кончено. Нам не стоило затевать драку. Я поступил неразумно, и теперь придется скрываться. Они будут охотиться за мной. Они считают меня одним из зачинщиков. — Он ласково похлопал мать по колену. — И то хорошо, что они не нанесут тебе вреда. Впервые в жизни я счастлив оттого, что о том, что я твой сын, не знает никто. У них нет повода сжечь этот дом.

Жанна Кузино сначала помрачнела, но сразу же отогнала страх и спросила:

— Когда ты едешь? Будет трудно уйти от британцев?

— Многим это уже удалось. Думаю, мне это тоже удастся. Если я буду двигаться ночью и никому не открываться, то смогу уже через три дня оказаться за границей.

— Тебе понадобится пища и приличная одежда.

— Да, узелок с пищей на три дня и два комплекта теплого белья. Местность я знаю хорошо, недавно только побывал в штате Нью-Йорк. Где можно безопасно пересечь границу, я также знаю. Опасность не страшна.

— А потом?

Мартин пожал плечами.

— Кто знает? Найду работу. Я говорю по-английски. А когда все будет в порядке, то приеду за тобой… с Мадлен.

— Я не слышала о Мадлен. Почему ты мне не рассказывал? Кто она?

— Я встретил ее совсем недавно. Она смелая и красивая. Мы сможем жить вместе, втроем, когда будем свободны. Мне говорили, что в Соединенных Штатах много художников и многие из них живут в хороших домах с прислугой. Когда мы с Мадлен поженимся, ты сможешь жить вместе с нами.

Жанна Кузино улыбнулась, сразу представив себе милую девушку и своих внучат. Но вдруг замерла, словно вспомнила что-то досадное.

— А твоя рука? С ней все в порядке? Работать будет нелегко, особенно там.

Мартин согнул свою правую руку.

— Уже не так плохо, как было раньше. Я чувствую уже какое-то движение. Думаю, что смогу даже написать одно-два слова, если потребуется. Пройдет несколько месяцев, и я, наверно, смогу и рисовать. Мой английский вполне сносен. Поищу себе работу продавца или учителя. Я знаю одного человека, работающего в банке. Он занимает важную должность и не откажет мне в помощи.

Жанна Кузино кивнула. Она направилась к плите, чтобы принести еще кофе, а когда вернулась, сын уже спал.

* * *

Она позволила ему проспать весь день, разбудив сначала только для того, чтобы уложить в постель, а потом позже, когда бледные холодные сумерки заставили ее зажечь лампу. Она приготовила ему пищу: добрый ломоть хлеба, сыр, орехи, немного сушеных фруктов и медовое печенье. Мартин надел на себя самую прочную морскую одежду дяди Антуана. Полностью готовый в путь, он выглянул, чтобы убедиться, что наступила ночь. Было совершенно темно, шел легкий снег. Он удовлетворенно промычал что-то. Хорошая ночь для его похода. Затем зашел в дом, чтобы сделать то, что не любил больше всего. В тепле кухни он почувствовал себя неловко, ему было больно смотреть на страдания матери. Мартин ощущал, как горечь расставания подкатывается слезами к его глазам. Она не заплакала, только крепко прижала его к себе. Он уловил ее дыхание вместе с теплыми кухонными запахами и цветочным ароматом ее волос.

— До свидания, мама. Я не надолго. Я вернусь. Обещаю тебе.

Они стояли у задней двери.

— Храни тебя Бог, сынок. Я посылаю с тобой в дорогу Богоматерь. До тех пор, пока она будет рядом, с тобой ничего не случится. Оставляю тебя в ее руках.

Идти той ночью было легко. Он хорошо отдохнул, да и местность была ему знакома. По мере того как он углублялся к югу, дорога становилась труднее. Ближе к полуночи он заметил красный отблеск в небе, а вскоре уловил и запах дыма. Сент-Клемент. Они жгли Сент-Клемент. Собаки! А что еще можно было ожидать? Кара, суровая и беспощадная, уже началась, и одному Богу было известно, когда она кончится.

Вскоре после рассвета Мартин нашел то, что искал: мост, под которым можно было спрятаться. Он забрался в самое дальнее и темное место, туда, где камни соприкасались с землей, и достал свои съестные припасы.

Там, среди сыров, завернутых в мягкую кроваво-красную материю, лежала икона Богоматери. Мать рассказывала, что эту икону привезли из Франции почти два века назад. Никто не знал ее возраст, и она передавалась от поколения к поколению с первой девочкой, рождавшейся в семье. Мать дорожила иконой не только как фамильной ценностью, но и как источником божественного вдохновения. Мартин вздохнул и завернул икону в красную тряпицу. Она должна быть с ним. Ее нельзя утерять.

* * *

Пробираясь дальше к югу, Мартин избегал человеческого жилья. Другие беглецы надеялись, что симпатии к патриотам оберегут их на опасном пути к свободе, но у него не было веры в это. Он ел понемногу и двигался только ночью. Еще два моста и стог сена служили ему укрытиями в дневное время.

Мартин видел несколько патрулей и слышал, как ругались лоялисты, грабившие дома мятежников. В воздухе по окраинам деревень и в полях висел тяжелый запах дыма. Кругом царило смятение, поэтому не все башмаки, стучавшие по мосту, были британскими. Он слышал стук тележных колес, женские голоса и детский плач. Это люди, оставшиеся без жилья, искали себе новое убежище.

На пятый день сразу после рассвета он наблюдал за новым мостом, укрывшись за елью. У него кончилась пища, и тяжесть, накопившаяся в ногах, говорила о том, что ему придется рискнуть развести костер, чтобы не потерять способность передвигаться. Неожиданно Мартин обнаружил, что это был тот же самый мост, под которым он укрывался перед встречей с Мадлен. Он даже узнал каменную дорожную веху в нескольких метрах от моста. Он находился в штате Нью-Йорк. Он был в безопасности. Замерзшие руки Мартина дрожали, когда он считал деньги. На берегу озера всего в нескольких километрах к востоку располагалась деревня. Мысль о горячей пище и теплой посгели заставила его ноги пойти дальше. Он все еще чувствовал себя неуверенно, когда оказался на открытом пространстве, переходя мост. Его испытание закончилось, но ему пока в это не верилось.

* * *

Мартин хорошо поел, приобрел чистую теплую одежду, насладился роскошью горячей ванны и уже предчувствовал наслаждение непрерывного сна в теплой кровати с постельным бельем, когда вернулись воспоминания. Хотя до ночи было еще далеко, он уже готовился ко сну, поправив шторы на окнах своей комнаты на небольшом, но уютном постоялом дворе в Олбурге. За окном над затоном озера Шамплейн уже собиралась вечерняя мгла. Кого теперь укрывает покров ночи, прятавший его от преследователей? Франсуа-Ксавье, де Лоримьера? Они в безопасности или томятся в каком-нибудь гнилом месте? В плену или, того хуже, мертвы? Затем он вспомнил ее. Она появилась в мыслях так, будто все время пряталась там. Боже мой! Мадлен. А что, если британцы ищут ее, чтобы отомстить как сочувствовавшей патриотам? Он все это время думал, что она в безопасности и что опасность грозит только ему. Теперь, после того как он видел все эти сожженные дома, зная о причастности Жака к «Братьям-охотникам», он не был уверен в безопасности Мадлен. Как мог он быть таким слепым, таким безнадежно глупым? Десять минут Мартин ходил по комнате, мысли кружились в его голове. Кровать, которая казалась ему такой манящей, представлялась теперь коварной соблазнительницей. О чем он думал? Устроиться спать, как избалованный ребенок, тогда как его возлюбленную со всех сторон окружает опасность? Он должен был поехать за ней. Это не займет много времени, несколько часов, не более. Еще не поздно найти лошадь. Ругая себя за тупость, но с восторгом представляя, как обнимет свою любимую Мадлен, Мартин поспешно оделся, предпочтя новой чистой одежде грязную, но, очевидно, более подходящую для ночного путника. При этом он почти не ощутил маленькую икону в одном из своих глубоких карманов. Закрывая дверь, он улыбнулся, взглянув на кровать. Всего лишь несколько коротких часов, и они будут лежать в ней в объятиях любви.

Мартин боялся, что пойдет снег. Его лошадь, крепкое животное, более подходила для плуга, нежели для дороги. Ему казалось, что она еле шевелит ногами. Минуло уже три часа пополуночи, когда они пересекли мост. Здесь-то и начались трудности. Пересечь границу и найти в темноте дом Жака было непросто. Но сделать это и остаться незамеченным — задача, только мысль о которой уже пугала. Он сделал единственно возможную вещь: попытался пойти тем же путем, по которому его вела Мадлен. Когда это было? Менее двадцати дней назад? Это заняло у него два часа, большую часть времени он искал дорогу пешком, оставляя лошадь привязанной где-нибудь в скрытом месте. Дом неожиданно появился из снежной темноты. Хотя в окнах не было огня, Мартин понял, что дом не сожгли. Облегченно вздохнув, он слез с лошади и отвел ее на конюшню. Побеспокоенные животные нервно зашевелились в темноте. Еще один хороший знак. При свете горящей спички он дошел до комнаты, где выделывали шкуры, и заглянул внутрь. Во мраке очертания стола со свечами и изваяния были едва видны. Кровать была пуста. Небрежно заправленная, она все же выглядела так, словно ей какое-то время не пользовались. Он потрогал рукой плиту. В ней лежали дрова, но металл был ледяным. Спичка потухла, и по телу Мартина пробежал холодок предчувствия. Выйдя за дверь конюшни, он побежал. Она была в доме. Она должна была быть там. Не раздумывая, он застучал кулаком в дверь. Громкий настойчивый стук раздался в ночи, отчаянные безрассудные звуки, без опаски взывавшие к ушам.

Голос, отозвавшийся изнутри, звучал испуганно:

— Кто там?

Мартин узнал голос и чуть не разрыдался от облегчения.

— Открывай, Жак. Это я, Мартин.

Внешний вид юноши потряс Мартина. Он выглядел так, словно не приводил себя в порядок уже много дней. Казалось, он похудел и стал ниже ростом, если это вообще было возможно. Лицо опухло и стало неестественного красного цвета. Мартин почувствовал запах спиртного изо рта. В покрасневших глазах Жака затаилась настороженность, объяснявшая прием, оказанный им Мартину.

— Мадлен. Где она? Я пришел за ней.

Жак покачал головой.

— Ты разве не знаешь? Мадлен мертва. Она похоронена вместе со всеми, кто погиб за наше дело в Одельтауне. Мне сказали, что она погибла храбро. Она стреляла из моей винтовки. Она была хорошим стрелком. Могла зарядить и выстрелить трижды за минуту. Никто из патриотов так не умел. — Речь его прервалась рыданиями.

Мартин покачал головой, не веря в сказанное. Очевидно, Жак сошел с ума, потрясенный битвами и поражениями. Он, возможно, решил, что Мартин предатель, и все придумал, чтобы защитить Мадлен. Он осторожно подошел к Жаку.

— Послушай, Жак. В Одельтауне был ты, а не Мадлен. Среди патриотов не было женщин с винтовками. — Он ободряюще похлопал Жака по плечу. — Ты меня знаешь. Я твой друг. Я никогда не предам ни тебя, ни Мадлен. Я люблю ее так же сильно, как и ты. Скорее проводи меня к ней.

Жак словно ушел в себя. Он говорил монотонно, будто не слышал сказанного Мартином. Слова его звучали ровно и без эмоций, невнятные от выпитого и обращенные в воздух. Но еще до того, как он закончил, они превратили кровь Мартина в лед.

— Она лежит на кладбище в Сент-Винсенте. С мамой и папой. Я ничего не сказал о причине ее смерти. Кюре похоронил ее во вторник как добрую христианку. Да упокоится душа ее с Богом.

Жак говорил еще о чем-то. А Мартин застыл, тяжело дыша. Это было правдой. Мадлен больше не было. Он чувствовал, как слезы собираются внутри, наполняя его тяжестью, которая потом поднимется к глазам, чтобы со временем возвращаться в его памяти грустью горько-сладких воспоминаний.

— Я позволил ей пойти вместо меня. Я не хотел, но боялся. Она могла рассердиться на меня. У меня не было выбора, разве тебе не понятно?

Мартин сжал пальцы левой руки в кулак. Ему хотелось ударить этого маленького трусишку, убившего его Мадлен. Он сделал шаг вперед. Но тут в его памяти появился Жозеф-Нарсис на дороге в Конавагу, мертвая собака и Теодор Браун, кровь и крики в Бейкерс-филде. Затем хлынули слезы и раздались продолжительные рыдания, неподвластные ему. Он опустил голову на стол и плакал, забыв о времени. Когда он поднял голову, комната была пуста и погружена в полную темноту. Чувствуя себя таким одиноким, каким никогда не был в своей жизни, он в полном безразличии вышел из дома на холод. Шел сильный снег, и ветер разметал его, превращая в непроглядную пелену. Было опасно пускаться в дорогу в такую метель. Но если бы даже все было по-другому ему нужно было остаться. Попрощаться с Мадлен.

* * *

Мартину потребовалось несколько минут, чтобы растопить плиту. Он зажег лампы, и комната Мадлен, их комната, вскоре пожелтела от света. После этого он зажег свечи, и, когда они все разгорелись, встал перед ними на колени. Очевидно, сверток в кармане его тяжелого пальто мешал ему, и он достал Мадонну из кармана, поставил ее на стол перед изваянием. Отблеск свечей упал на ее лицо, и он понял, что именно они притягивают его взгляд, а не то место над алтарем, где Мадлен видела то, что так вдохновляло ее. Он долго стоял на коленях, ища глазами Мадлен или, скорее, то, что виделось ей. Но Мадлен не вышла из тьмы, чтобы присоединиться к нему в этом последнем прощании или обете вечной любви. Не появилось из-за алтаря и видение, чтобы позволить ему заменить Мадлен собой, связать его с ней, предложив утешение в открывшейся неопределенности. Не было ничего, кроме пустоты и свистящего звука от свечей, затухавших от сквозившего из щелей холодного воздуха.

Огонь в плите догорел, и Мартин улегся в ее постель, дрожа от холода. Ему нужно было побыть здесь еще пару часов, пока не утихнет метель. Ему показалось, что он долго разговаривал с Мадлен в темноте сквозь приглушенные рыдания, пока наконец не уснул.

* * *

Раздался шум, и Мартин вскочил на кровати. Шестеро человек в форме и с винтовками ворвались в комнату. Один их них свалил алтарь на бок, направляясь к нему, и замахнулся винтовкой. Мартин почувствовал обжигающую боль, когда удар прикладом пришелся ему по голове. Затем его схватили и грубо поставили на ноги, толкнув к старшему, судя по знакам отличия, офицеру.

— Вы Мартин Гойетт? — заносчиво спросил он.

Мартин в оцепенении кивнул.

— В таком случае мне следует арестовать вас по обвинению в измене ее величеству и ее подданным. — Офицер кивнул дородному солдату. — Дайте ему одеться и наденьте кандалы. — Затем посмотрел на Мартина. — У предателей нет прав, выродок. Помни это. Таких ублюдков, как ты, повесить мало.

И тут Мартин увидел Жака. Он стоял за солдатами. Глаза его были полны страха и чего-то такого еще, что, как позже понял Мартин, являлось стыдом.

Глава IX

Берген, 4 августа 1838 года

Бернард легко смешался с толпой спускавшихся на берег с борта судна пассажиров. Большинство из них приехало посмотреть на фьорды, пока стояло лето. Он проследовал за казавшейся состоятельной шведской семейной парой мимо рыбного рынка и разнообразных домов с темными угрюмыми дворами, в которых почти ничего не напоминало светлой воздушности Копенгагена и совсем ничего — залитых солнцем красок Генуи. На середине узкой улицы с магазинами и жилыми домами, из которых, собственно, и состоял город, семейная пара свернула в какую-то гостиницу. С бело-зеленой крышей и фронтоном и с невысокой квадратной башней, она выглядела игрушечным домиком. Даже одетые в яркую одежду привратники, стоявшие по обе стороны низкой крытой веранды, служившей входом, казались нереальными, словно сошедшими из детской книжки с картинками.

Внутри у входа Бернарда экспансивно встретил высокий блондин, выглядевший так, будто он большую часть своего времени проводил на солнце. После краткой беседы Бернард выбрал комнату с видом на большую гору, которую он видел с судна. Небольшого роста худой молодой человек, который нес его сумку, рассказал, что это гора Флэйен и что ее высота более трехсот метров. С ее вершины реки, озера и горы вдали казались владениями могущественного короля. В древние времена, как рассказал юноша, боги сделали дни такими светлыми, чтобы избранные ими могли рассмотреть ледяные пики Вальгаллы, выступавшие на голубом фоне в том месте, где горы становились небом. Юноша говорил очень взволнованно и хотел продолжить свой рассказ, но Бернард сменил тему и спросил, знал ли он девушку, которая, как ему известно, жила в Бергене. Ее звали, если он правильно запомнил имя, Сигни Вигеланд. Как можно ее найти?

Юноша с опаской посмотрел на него. Когда-то он был очень хорошо знаком с этой девушкой, еще детьми они вместе играли на школьном дворе или в полях под горой Флэйен. Но с той поры, как ее красота расцвела, только самые смелые из мужчин могут заглядываться на нее.

— А почему так? — Бернард был слегка удивлен.

— Ее отец большой, свирепый человек, он никого к ней не подпускает.

— Но ведь девушка уже не ребенок, не так ли?

— Это не имеет значения, господин. Петер Вигеланд клянется убить всякого, кто дотронется до его дочери.

— И ты веришь в это?

— Да, — просто ответил юноша. Он с тревогой схватил Бернарда за руку. — Держитесь от нее подальше, господин. Поговорите с Улафом Хансоном, это хромой старик, который живет в большом доме рядом со школой. Он подтвердит вам, что я прав. — Юноша забрал серебряную монету, которую Бернард положил на стол, и быстро удалился из комнаты.

Оставшись один, Бернард Блейк задумчиво посмотрел в окно. Дождь понемногу прекращался. Дело поворачивалось так, как он не рассчитывал. Его сумка, в которой была книга в пергаментном переплете, парик, грим и две смены одежды, лежала на кровати. Может быть, ему снова предстать в белой рясе? Даже самый свирепый отец счел бы свою дочь в безопасности в компании священника. Раздраженный своим собственным безрассудством, он отогнал эту мысль прочь. Всегда можно найти иной способ. Простого разговора с девушкой было бы достаточно, чтобы обнажить фасад любой конструкции, воздвигнутой ею, чтобы скрыть сумасшедший бред, который она выдает за реальность.

Он скучал по Томасу Ривароле больше, чем мог себе представить. Это было чуждое ему чувство, и Бернард боролся с ним, вспомнив, что Томас должен будет принять сан еще до конца лета. Когда он успокоит одержимость Ламбрусчини по поводу этой бергенской простушки, он поговорит с кардиналом. Вместе с Томасом дела пойдут так, как нужно.

В его пещере все казалось таким простым. Тихий голос нашептывал ему в ухо слова о его предназначении, о величии, которого он достигнет. О том, что он будет повелевать людьми и вести их за собой в выбранном им самим направлении. Но что это за направление? Куда он пойдет? Туда, где нет места поклонению женщине и где не терпят невежества. Но кроме этого, по правде говоря, не было ничего, что определяло бы его цель. Ничего, кроме того, что он должен был стать Папой. Возрождение Церкви, о котором он с таким чувством разговаривал с Теттрини и Ламбрусчини, было более реальным для них, чем для него.

У него болела голова, и боль усиливалась, как только он начинал думать о существе, ради которого он прибыл сюда, отбросив себя во времени в место, где завесой стоял мрак средневековья. Бернард лег на кровать, положив подставку в изголовье, и начал бессознательно раскачиваться телом.

— Мерзкое отродье, грязная шлюха, ничтожное вместилище темноты.

Он услышал шум прежде, чем почувствовал боль оттого, что подставка выскочила из-под его головы. Бернард вскочил на ноги и нашел подставку на полу за кроватью. Рыча, он схватил ее двумя руками и с силой ударил ею себя по лбу, повторив это несколько раз.

— Сука.

* * *

Сигни Вигеланд посмотрела, как судно из Христиании проскользнуло мимо дома ее отца, вытерла лицо от дождя и продолжила свои ежедневные заботы по дому. Дела были почти закончены, а после того как она подала обед отцу, ей полагался час упражнения в игре на флейте, прежде чем пойти к тетушке, жившей над пекарней. Впервые заботы по дому полностью легли на ее плечи. Позавчера матери неожиданно пришлось уехать, чтобы навестить заболевшую сестру в Эйдфьорде. Она взглянула на корзинку в руке, просчитав вслух ее содержимое. Ей нравилось собирать яйца. Она радостно улыбнулась маленькому коричневому овальному яйцу, снесенному ее бентамкой, Ривой. Она сварит его, чтобы подать с ломтиками батона, которые дядя Свен пек по субботам.

Полчаса спустя она зашла, открыв дверь спиной, в спальню своих родителей, балансируя подносом. Петер дремал, лежа на боку, но, услышав, что вошла дочь, поднялся на одном локте и улыбнулся.

— Папа, я принесла обед. Холодное мясо, свежий черный хлеб и молоко от нашей Гелы. Маме бы понравилось, если бы ты съел все. А я посижу рядом, послежу, чтоб ты это сделал. — Она поставила поднос и уселась на кровать с озорной улыбкой. — Я приготовила только то, что ты любишь. Никакой маринованной свеклы. Мы не скажем маме.

Петер протянул руку и шлепнул ее по бедру.

— Ах, Сигни. Ты заботишься о своем папе. Что я буду делать, когда тебя не будет рядом? Думаю, стоило ли растить самую красивую и самую лучшую флейтистку в Европе?

Сигни улыбнулась и накрыла его гигантскую руку своей ладошкой, а потом поцеловала ее заскорузлую кожу. Ей совсем не нравилось, когда отец начинал говорить о том, что ей придется когда-нибудь уйти из их дома. Она чувствовала вину за то, что ей хотелось это сделать: покинуть их, этот дом, Берген. Но ее сердце выскакивало из груди, когда она думала, что там, за горами и зелеными водами, — прекрасные места, удивительные люди, чудесная музыка и ее Бальдр. И пока Сигни рассеянно гладила руку отца, ее синие глаза стали мечтательными, и она начала напевать привязавшуюся к ней грустную песню, которую, как сказал Улаф, она сможет хорошо сыграть только тогда, когда по-настоящему полюбит.

Внезапно она обратила внимание на то, что отец ничего не ест. Он отодвинул поднос ниже, к своим коленям, и странно смотрел на нее влажными глазами. Должно быть, это болезнь: боль в горле и тошнота, которая, по словам доктора, должна была пройти после отдыха. До сих пор Сигни никогда не видела, чтобы отец болел.

— У меня пропал аппетит. Но прежде чем уснуть, встань и дай папе посмотреть на тебя.

Девушка послушно выполнила просьбу.

— Повернись. А теперь подбери волосы вверх, как благородная дама.

Она согласно кивнула.

— Да, настоящая принцесса, музыка которой божественна. Теперь обними папу и дай ему досмотреть сон.

Уходя, Сигни услышала его бормотание:

— Спать днем. Что последует за этим?

Она не видела, как он потянулся за бутылкой, стоявшей под кроватью.

* * *

Улаф Хансон с удивлением оторвался от книги. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Так поздно. Стук повторился дважды, прежде чем он смог ответить. Тихий, но настойчивый, как будто тот, кто стучал, не привык к тому, чтобы его заставляли ждать.

— Иду, — прорычал Улаф.

Он повозился с замком и открыл дверь. Он никогда раньше не видел этого человека и подумал сначала, что произошла ошибка, пока не увидел плоский коричневой кожи портфель. Еще один потенциальный гений, желающий получить уроки, которые не может себе позволить. Посетитель был молод, с непокрытой головой и мокрый. Улаф заметил, что под своей легкой курткой он что-то прячет.

— Герр Хансон, Улаф Хансон? — Акцент был явно не местный, не норвежский, скорее южно-датский, но с приятной певучестью.

— Да, так меня зовут. Чем могу помочь?

— Меня зовут Бернард Биру. Я из Марселя, но часто бываю в ваших краях. Не мог бы я поговорить с вами по вопросу, представляющему взаимный интерес, если возможно? — Темные глаза гостя были широко открыты и смотрели внимательно.

Это был человек с хорошими манерами. Он выглядел культурным и утонченным. В обычной ситуации это понравилось бы Улафу. Сейчас же он чувствовал себя напряженно до головокружения. Он выдавил из себя улыбку, несмотря на то что ему пришлось ухватиться за дверь в поисках опоры.

— Пожалуйста, заходите, не стойте под дождем. Теперь вы понимаете, почему говорят, что в Бергене все дети рождаются с зонтиками. — Он показал кивком головы на свои ноги, прежде чем продолжил: — Я путешествую недалеко и медленно. Но я хорошо говорю, а слушаю еще лучше. — Он начал передвигать свои ноги, одетые в домашние тапочки по коридору, озадаченный своей странной реакцией.

Бернард последовал за пожилым человеком в дом, едва замечая приятное его глазам спокойное изящество. Ему очень хотелось, чтобы эта встреча поскорее закончилась, и он надеялся на то, что этот старый болван не окажется многословным. Но, войдя в просторный кабинет, он вынужден был признать, что библиотека произвела на него впечатление. Он бессознательно принялся изучать книги. Улаф Хансон наблюдал за Бернардом, стоя за его спиной. Он все еще был в замешательстве.

— Вам известно что-нибудь о средневековых святых, герр Биру? Я занимаюсь этим уже какое-то время. Когда-то я полагал, что мне пойдет ряса священнослужителя. Но это было до того, как я открыл для себя флейту.

Бернард обернулся лицом к хозяину дома, который с трудом опустил свое тело в кресло с жесткой спинкой.

— Примите мое восхищение, герр Хансон, от вашей великолепной библиотеки, равную которой я редко встречал даже в католических странах, где к средневековым святым относятся с большим благоговением. Я немного разбираюсь в этом предмете, но, конечно, не настолько, чтобы сравниться с вами. — Он потер обложку книги, которую держал в руке, так, словно хотел стереть с нее воображаемую влагу. — И все же я должен признаться, что рад отсутствию этой книги на ваших полках. В противном случае мне было бы отказано в удовольствии подарить ее вам. — Он протянул книгу Улафу, который взял ее с интересом. — Экземпляр «Жизни Франциска Ассизского» брата Лео. В библиотеке моего отца было два экземпляра. — Он заговорщицки улыбнулся. — И так как планировал этот визит на время моей следующей деловой поездки в Скандинавию, я подумал: а кто больше насладится этим экземпляром несравнимого вклада в агиографическую традицию, нежели истинный ценитель?

Даже беря в руки эту книгу, Улаф чувствовал, что беспокойство, возникшее из-за неясных вопросов, было гораздо сильнее той радости, которую он испытал бы в обычной обстановке от такого подарка. Этот темноглазый гость, чье присутствие заставило его почувствовать себя так неспокойно, кто он? Откуда ему стало известно о нем? Что ему нужно? Для чего он приехал? Что-то подсказывало ему, что нужно быть осторожным. Не сводя глаз с гостя, он придал звучанию своего голоса нормальный тон:

— Примите мою особую благодарность, герр Биру. Мне следовало бы отказаться от такого подарка. Но я не буду. — Он рассмеялся. — Я слишком подвержен слабостям, чтобы отказаться от такого удовольствия. — Он рассеянно погладил обложку книги, держа ее в другой руке, а после наклонился вперед, не вставая с кресла. — А теперь скажите: кто вы, прекрасный молодой человек, разговаривающий, как благородная и ученая особа, и приносящий прекрасные подарки дряхлым учителям музыки?

Бернард ответил, не сводя глаз со старика:

— Как я уже упомянул, мой добрый герр Хансон, я родом из Марселя. Мой отец занимается морскими перевозками, что дает мне возможность много путешествовать, выполняя его задания, и порой совмещать это с удовольствием удовлетворения моих личных интересов. Так случилось, что и то и другое совпало в Стокгольме какое-то время тому назад. Мое личное увлечение привело меня к вам сюда, в Берген…

Он умолк и оглядел книжные полки, будто взвешивал, стоило или нет продолжать.

Улаф с гримасой боли сменил позу, сидя в кресле. Все было так, словно он участвовал в пьесе, но сидел среди зрителей. Он понимал, что нетактично обходить обычные правила вежливости, которые требовали того, чтобы гость задавал тему разговора, но он должен был противостоять этим горящим глазам.

— Поскольку я предполагаю, что вы знаете, кто я, я также смею предположить, что музыка является, как это вы сказали, вашим «личным увлечением». Теперь я даю очень мало уроков.

В ответ на слова Улафа последовали ленивая, равнодушная улыбка и кивок. Улаф увидел, словно со стороны, как молодой человек, сидевший напротив него, полез в карман и достал оттуда вырезку из газеты. После этого длинная белая рука протянула эту вырезку к его лицу, потемневший набор слов на клочке выцветшей бумаги, принадлежавшей другому времени. Плечи Улафа распрямились, и он отстранился от протянутой руки, опустив взгляд на книгу, которую крутил у себя на коленях. В памяти его всплыла церквушка, где он молился со своими родителями в детстве.

— Вот что привело меня в Берген, герр Хансон. Впервые я прочел об этом в Стокгольме и пообещал себе, что удовлетворю свое любопытство в следующую поездку. — Сказав это, Бернард продолжил с энтузиазмом: — Подобные случаи давно интересовали меня. Последний раз я несколько лет назад встречался с кресгьянской девочкой из Калабрии. Но, к сожалению, у ребенка просто разыгралось воображение, и я остался неубежденным. Должен признать, что я скептически отношусь и к этой девушке. — Он понизил голос и начал нервно перебирать ногами. — Могу ли я быть с вами откровенным, герр Хансон?

— Если хотите. — Ответ Улафа прозвучал приглушенно, но глаза его метались, как пойманная в силки птица.

— У меня была младшая сестра, которая рассказывала мне о подобных явлениях Пресвятой Девы. Богоматерь являлась к ней по ночам, когда она тихо лежала в темноте, и обещала ей величие. — Он перекрестился и глубоко вздохнул, прежде чем продолжил: — Она любила меня и была очень расстроена тем, что я не верил ей и не поддержал ее перед родителями. Позже она серьезно заболела и отошла к Создателю. С того самого времени я не нахожу себе места, переживая свое недоверие к ней. Я хочу успокоиться, выяснив вероятность подобных явлений. Я прочел все, что было возможно по этому вопросу. И теперь стараюсь принимать участие в подобных событиях, когда только могу. Итак, до сего времени, герр Хансон, я несу наказание за неверие. Я мечтаю об освобождении от этого наказания и хочу добиться покоя, узнав правду о своей сестре. — Бернард раскинул руки. — Вы понимаете, герр Хансон, эту потребность в уверенности? Вы поможете мне?

«Лжец», — подумал Улаф. Убедительные слова не могли скрыть нотку злого умысла. Вслух он осторожно произнес:

— Нет! Я не уверен, что я правильно понял вас, герр Биру. Но это другой вопрос. Что такого вы хотите от меня, о чем уже не написано там?

— Все очень просто, герр Хансон. Мне бы очень хотелось знать, что вы думаете о якобы чудесном опыте этой девушки. Действительно ли он таков?

Улаф Хансон почувствовал себя в ловушке. Пока он старался привести свои мысли в порядок, у него похолодело под мышками. «Будь осторожен, Улаф!».

Прозвучал оглушающий стук в дверь. За ним раздался голос Ингрид:

— Герр Хансон. Вы впустите меня? Я забыла свой ключ дома.

Двое мужчин посмотрели друг на друга. Улаф рывком поднялся на ноги и поплелся к двери.

— Моя домашняя хозяйка. Пришла, чтобы приготовить мне ужин. Она всегда забывает свой ключ. Но она прекрасно готовит. Если вы немного подождете, я на минутку.

— Иду, Ингрид. — Если бы она была моложе, а он не так добропорядочен, то он обнял бы ее. Ему нужно было время собраться с мыслями.

Оставшись в кабинете, Бернард уселся в кресло, все еще держа клочок бумаги в руке. Боже, как болела его голова. Все было таким ненужным. Девушка-лунатик, это чертово место. На какой-то момент он предполагал, что лучше было бы сделать так, как он думал: остаться в Копенгагене и сфабриковать для Ламбрусчини историю о замарашке из Бергена. Но хитрый старый пират написал письмо прелатам в Стокгольм с подробностями его задания. Кроме того, у него повсюду шпионы. Ему показалось, что он заметил подозрительную личность, слонявшуюся рядом с ним в Христиании. Нет, он должен довести дело до конца, и это был лучший путь. Беседа с Хансоном, который выглядел достаточно искушенным для развалины, чье время ушло, и, возможно, беседа с девушкой — в компании Хансона, конечно. Вспоминая свои ощущения во время разговора с той несчастной идиоткой из Калабрии, он был уверен, что вряд ли у него появится желание говорить с ней наедине. А тут еще ее грубиян отец. Куда же пропал Хансон? Ему хотелось темноты и покоя.

Вернувшись в кабинет, Хансон не сказал ни слова. Он просто снова усадил себя и стал смотреть на гостя, приглашая его начать разговор.

«Он что-то для себя решил, — подумал Бернард. — Пусть будет, что будет».

Он ответил взглядом на взгляд.

В конце концов тишину нарушил Улаф:

— Итак, вы хотите узнать о девушке. То, о чем не написано здесь. — Он жестом показал на вырезку из газеты. Потом продолжил: — Она простой человек, с кое-каким талантом к игре на флейте. У нее живое воображение и во многом она все еще ребенок. Нет, это не совсем так. Женщина-ребенок. Она мила и, возможно, выйдет замуж за сына рыбака с согласия своего отца, после чего будет жить до конца своих дней так, как жила ее мать и мать ее матери. Видение разговаривало с ней трижды. — Он сделал паузу, беззвучно шевеля губами. После чего продолжил: — Но она не станет передавать мне сказанные слова, если вообще помнит их. — Он кивнул на бумагу в руках Бернарда. — Я написал все, что знал. И описал факты так, как их понял.

Улаф чувствовал, как стучало его сердце. Он не понимал, что происходит, но понимал только то, что он должен защитить Сигни. Собрав всю волю, он посмотрел сквозь пространство, разделявшее их. Его речь была твердой и, он надеялся, убедительной.

— Послушайте меня внимательно, герр Биру. Этот ребенок хорошо играет, но без души. Я учу ее, поскольку моя семья была обязана ее матери. Музыкант со способностями, но без души, проклят. Он обречен достичь чаши величия, но никогда не сможет испить из нее. — Улаф почувствовал, как на него наваливается усталость.

Услышав полные страсти слова пожилого учителя, Бернард ощутил облегчение. Так он и думал. Она шарлатанка, как и все подобные ей. Он представил себе британский корабль, выходящий из Портсмута через три дня, и поблагодарил счастливую судьбу за то, что заказал себе койку этим же самым утром. Два дня в этой Богом забытой дыре — это на два дня больше, чем нужно.

Но что-то в ее описании, сделанном этим старым дураком, звучало не так. В ответ он постарался тщательнее подбирать слова:

— Несмотря на то что я смущен тем, что вы сказали, герр Хансон, я все понял и уважаю вашу честность. Кажется, что мы достигли согласия по вопросу явлений. — Он жестом показал на книгу в пергаментном переплете, лежавшую на столе, и потер щеку. — Требования агиографической традиции. Но не буду ли я слишком смелым, если скажу, что у вас есть одно преимущество передо мной, касательно этой девушки?

— И в чем же оно? — Глубоко внутри Улаф знал, что сейчас услышит.

— Вы лично знакомы с предметом, а я нет. Я понимаю, что в своем недоверии похож на святого Фому, но возможно ли мне встретиться с этой девушкой? В вашем присутствии, конечно. Я бы тогда полностью удовлетворился, да и к тому же это надо сделать ради памяти моей сестры.

— Нет, герр Биру. Это невозможно, да и неразумно в этом смысле.

— Я не понимаю. Она приходит сюда на уроки игры на флейте, не так ли?

Улаф остановил его, подняв руку.

— Да, но вы не понимаете. Сигни не станет разговаривать об этих явлениях ни с кем. Она боится насмешек, недовольства отца, а более всего раскрытия того, что она считает своим секретом.

У Бернарда заблестели глаза. Битва. Это ему уже было больше по вкусу. Разве мог этот старый идиот сравниться с ним.

— Нет, нет, нет, герр Хансон, — сказал он смеясь. — Я вовсе не собираюсь разговаривать с этой девушкой. Я просто хочу посмотреть на нее. Я сам бы нашел ее, но говорят, что у нее сердитый отец, который никого к ней не подпускает. Если ее урок состоится вскоре, я могу прийти сюда как старый ваш ученик. Я смогу понаблюдать за ней во время урока. Должен признаться, что ничего не понимаю в музыкальной душе. Но я уверен, что смогу по манере ее поведения догадаться обо всем. Вы познакомите меня с ней, герр Хансон?

Улаф почувствовал себя в западне. Любой отказ прозвучал бы невежливо. Он неохотно кивнул.

— Она придет завтра в два часа дня. Вы сможете встретиться в это время. Но никаких разговоров о том, что мы с вами сегодня обсуждали. И более ничего. Мы договорились?

— Конечно, герр Хансон. Я так благодарен вам. До завтра.

Они пожали друг другу руки, и Бернард удалился. Долгое время после его ухода Улаф продолжал сидеть в своем кресле. Он закрыл глаза, отгоняя прочь тяжелые предчувствия из глубины своего сознания.

5 августа 1838 года

Сигни Вигеланд была рассержена. Столько часов она потратила на концерт, который Улаф задал ей. Ей нравилась эта музыка. Когда она с удовольствием играла ее на холме рядом со своей скалой, она представляла себе возлюбленного, который, как обещал ей Улаф, должен был появиться, перед тем как она достигнет полного мастерства. Но сегодня, когда она очень хотела сыграть ему этот концерт, он всего лишь сказал ей играть гаммы и повторить несколько простых мелодий, которые она бросила играть несколько лет назад. Когда она спросила его, почему так, он раздраженно заворчал. Это ее раздосадовало. Хотя ей не нравилось, когда Улаф сердился на нее, но обычно она понимала причину. Сегодня все было не так. Улаф был сам не свой, он не смеялся и не делал комичных гримас, когда она ошибалась. Это было совершенно на него не похоже. Он стучал пальцами по столу и делал ей замечания, как фру Хелвед на своих ужасных уроках физкультуры в школе.

Она очнулась от своих раздумий, почувствовав, что Улаф смотрит на нее.

— Ты не слушаешь, Сигни. Могу поклясться, что от своего чайника я слышал верхние соль чище, чем играешь ты. Как ужасно ты работаешь с мундштуком. А пальцы. Это что, молотки? Что с тобой сегодня? — Он развернул перед ней ноты. Это была детская сказка, которую он положил на музыку. — Сыграй это, Сигни, не спеша и чисто. Я хочу расслышать каждую ноту так, как будто она единственная в этой пьесе.

— Но почему, Улаф? Это такая простая вещь. Я ее уже давно играю.

— На прошлом уроке я заметил неотчетливое звучание. Потратим день, чтобы это исправить. — Он потрепал ее по щеке. — Верь мне, Сигни. Цена величия…

— Это покорность. Да, я понимаю, Улаф. Думаю, что ты прав.

Она начала играть, а Улаф смотрел на нее и думал, одним ухом слушая стук в дверь. Лучше бы она не надевала это синее платье. Ей оно нравилось, поскольку делало ее более женственной. Волосы у нее, как всегда, были вымыты до блеска. Они спадали на ее обнаженные плечи. Только слепой идиот мог не поразиться ее красоте. Ее глаза светились по-особому, когда она улыбалась, а полные губы говорили о чувственности. Если он сумеет удержать ее подавленное настроение, а Биру окажется таким же скучным, каким показался вначале, тогда все, может быть, закончится хорошо. Бледное лицо Биру проплыло в его сознании. Симпатичный мальчик. Какие глаза! В его глазах было что-то притягивающее. Он заставил себя прислушаться к размеренным нотам простой мелодии, опустив веки.

Внезапно, еще до того как она постучала в дверь, Улаф почувствовал приближение Ингрид.

— Да, Ингрид, в чем дело?

— Посетитель, герр Хансон. Он говорит, что ему назначено.

Мгновение спустя в дверях стоял Бернард Биру. Он не взглянул на Сигни, которая продолжала играть, не обращая внимания на помеху, а направился прямо к Улафу, который все еще пытался поднять свое тело с кресла. Бернард пожал Улафу руку и кивнул, приложив палец левой руки ко рту. Он встал сзади кресла Хансона и наблюдал за девушкой. Улафу хотелось видеть его лицо.

Сигни невольно подняла глаза и бегло осмотрела посетителя. Она была привычна к тому, что ее прерывали: к Улафу приходили многие.

Их взгляды встретились и задержались. Сигни чувствовала, как краснеют ее щеки. Что-то внутри нее всколыхнулось, докатившись до кончиков пальцев. Она слегка пошевелилась. Губы ласкали мундштук. Звук изменился, детская сказка наполнилась эмоциями, сдерживать которые она не могла.

Бернард продолжал слушать, но у него пересохло во рту. С ним творилось что-то ужасное. Ноги хотели подвинуть его ближе, притягательные синие глаза делали его беспомощным. Грудь сжалась, в паху все горело. Он свел колени вместе и прикусил губу, чтобы за счет резкой продолжительной боли вновь обрести контроль над собой, и стал терпеливо ждать.

Пьеса кончилась. Сигни положила флейту и продолжала молча сидеть. Улаф чувствовал ее вопрошающий взгляд.

— Хорошо, Сигни. Думаю, что следующие полчаса нам следует поработать над основными гаммами. — Он вздохнул, перед тем как продолжить: — Прежде чем ты начнешь, я хочу представить тебе сына моего прежнего ученика, который почтил меня, к сожалению, очень кратким визитом. Герр Бернард Биру из Марселя. Герр Биру, это моя ученица, Сигни Вигеланд.

Бернард не мог поверить в то, что происходило. Чувствуя, что его заколдовали, он взял руку девушки, не сводя глаз с ее лица, и поцеловал ее.

— Приятно познакомиться, фрекен Вигеланд. Вы очень хорошо играете.

Его губы коснулись ее кожи, показавшейся ему атласом. Ему не хотелось отрывать руку. Он весь дрожал внутри и жаждал, чтобы Улаф исчез.

От вида наклоненной к ее руке головы с темными волосами и от ощущения теплой влажности на запястье у Сигни участилось дыхание. Ее Бальдр. Здесь, в доме Улафа. Все так, как и должно было быть. Неожиданно она почувствовала себя чайкой, летевшей против ветра.

— Спасибо на добром слове. А вы играете на флейте?

— Немного. Но больше люблю слушать.

— Улаф, можно я сыграю новую пьесу для господина Биру? Последнюю неделю я работала над ней очень усердно. И ты даже еще ее не слышал.

— Нет, не сегодня, Сигни. Я уверен, что наш гость не будет возражать, если мы продолжим урок так, как планировали. Гаммы, Сигни. Каждая нота равно чистая по всему регистру, на всех двенадцати клапанах.

Следующие полчаса Бернард был словно в тумане. Он стоял как прикованный за креслом Улафа, стараясь понять, что с ним творилось. Ему было все равно. Каким-то чудесным образом боль в его голове прошла, и ей на смену появилась сладкая опустошенность.

Сигни разговаривала с Бальдером посредством гамм, которые она играла как любовный сонет. Ноты шептали на низких тонах, мягко, умоляюще, а затем по спирали уносились сначала вверх, а потом к Бернарду, обволакивая его чувственным объятием, обещающим любовь, ее настоящую любовь.

Их взгляды пересеклись только однажды. И в момент их встречи время остановилось. Голова девушки слегка склонилась набок, а губы открылись. Бернарду отчаянно хотелось коснуться ее еще раз. Он сдержал звериный стон в своем горле, почувствовав влагу слез.

Сигни все еще играла, когда в комнату вошла Ингрид. В течение минуты она что-то быстро говорила Улафу, а потом моментально удалилась. Улаф поднялся, на ощупь нашел свои палки и повернулся к Бернарду.

— Кажется, у нас проблема. Возник спор по поводу затрат на наш летний фестиваль. Я веду бухгалтерию, поэтому мне нужно быть там. Прошу меня простить.

Повернувшись к девушке, остановившей игру, он сказал:

— Продолжай играть, Сигни. Я скоро вернусь.

Посмотрев напоследок на Бернарда, он вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

Только тиканье часов на стене нарушало тишину до того, пока не послышались приглушенные голоса. Затем последовал стук закрывшейся двери. И снова тишина.

Глаза Сигни блестели, она быстро произнесла:

— Я поиграю вам, если хотите.

— А что ты мне сыграешь, Сигни? — Возникшая фамильярность показалась Бернарду простой и естественной.

— Улаф задал мне выучить особую пьесу и не позволил сыграть ее сегодня. Это прекрасный концерт Вивальди. Хочу исполнить это для вас, герр Биру.

— Антонио Вивальди — это композитор, который дорог моему сердцу. Я был бы рад послушать, как ты играешь его, Синди. И пожалуйста, зови меня Бернардом.

Сигни приложила палец к губам.

— Не здесь и не сегодня. Улафу это не понравится. — Она покраснела и выглядела смущенной. — Встретимся завтра на холме, за домом моего отца. Я играю там каждый день. У мамы от флейты головная боль.

Бернард чувствовал возбуждение.

— Да, — выдохнул он. — С удовольствием. В какое время? И место? Его легко найти?

— В Бергене каждый знает холм за домом Петера Вигеланда. Но вам не следует идти тем путем. Папа болен и постоянно дома, если не возится у воды с сетями. Он… Он не очень-то жалует молодых людей. Вряд ли он будет доволен, увидев вас.

— А как же тогда?

Сигни оживилась и быстро продолжила:

— Идите к докам и попросите лодку. Скажите, что собираетесь к пещере Вельды. Там небольшой пляж, а за ним тропа, которая идет, извиваясь, вверх, к полю моего отца. Вас никто не должен видеть. Я буду там ближе к полудню. Встретимся там. Я вам сыграю… Бальдр.

Они оба услышали звук шаркающих ног, неожиданно вернулся Улаф. Он кивнул Бернарду и жестом приказал Сигни продолжить играть гаммы. Она взяла флейту и принялась играть. Она уверенно работала пальцами. Звук был ясным. Ее настроение было невозмутимым. Улаф по очереди взглянул на обоих и, усевшись в кресло, закрыл глаза. Бернард улыбнулся. Он поймал ее взгляд. Обещание на завтра.

Улаф сидел в своем кресле, свесив свои больные ноги, как ребенок. Глаза его были закрыты. Он ритмично кивал в такт подъемам и падениям гамм, повиновавшимся движениям метронома, многие годы повторявшего свои сообщения этой девочке, превратившейся теперь в женщину. Согласие с собой. Согласие, которое он нарушил своей слабостью. Может быть, он ошибся? Он помнил тот случай однажды в Париже, когда он был еще молодым. Тогда он поступил вопреки своим инстинктам и сыграл сложную партитуру до того, как был готов сделать это. Он был неправ. Он все еще чувствовал пустоту в своем сердце. О Боже! Сигни. Что я наделал!

6 августа 1838 года

День обещал быть ясным и солнечным с самого восхода солнца. Бернард поднялся рано и отправился мимо доков к молу, который выступал в глубь фьорда, как кривой палец. Он прищурился, глядя против солнца, и заметил, как дым спиралью вился из трубы дома, стоявшего на склоне холма. Верх крыши терялся в белой дымке. На миг ему вспомнились голые склоны холмов над Генуей. Он представил себе, как мать шла рядом с ним, а из-под их ног из потревоженной бурой земли поднимались клубы теплой пыли, забивавшейся в их волосы и ноздри. Он глубоко вдохнул соленый воздух и рассмеялся, глядя на море, ощутив свободу в своей голове. Боли не было. Только радость бытия. Повернув назад, к городу, он заметил небольшого краба, который каким-то образом заблудился и умирал у кромки мола, его крохотные лапки слабо дрожали в медленной пляске смерти. Бернард остановился и, не понимая почему, поднял это существо. Сначала он хотел забросить его далеко в воду, но вместо этого спустился по блестящим камням и осторожно положил его в лужу, оставшуюся после отлива. Обтерев руки о сухой камень, он продолжил свою прогулку, повернув назад в гостиницу. Он предвкушал то, что мог принести ему этот день, совершенно не подозревая, что кто-то наблюдал за ним в бинокль из темного входа в складское помещение, которое стояло напротив гавани.

* * *

Игнаций дождался, пока Бернард отойдет на сто метров вперед, а затем проследовал за ним на безопасной дистанции, стрелой прячась в дверных проемах, стоило только преследуемому им человеку повернуть голову или остановиться, разглядывая здание. Успокоившись тем, что Бернард вернулся к себе в номер, он расположился в дворике напротив гостиницы, чтобы иметь возможность наблюдать за входной дверью. Он выбрал самое освещенное солнцем место и, присев на корточки, принялся жевать яблоко. До сих пор ему везло: даже включая приезжих, в этом городке было немного людей. И тот, за которым он следил, больше не выделялся среди других, будучи одетым в белую рясу. Он был удивлен, когда рабочие в доке не смогли вспомнить священника. Но поскольку у него не было другого выбора, он решил пройтись по гостиницам, начав с самых лучших. Можно представить себе шок, испытанный им, когда он чуть не столкнулся с Бернардом у стойки портье в первом же заведении, в которое зашел всего лишь час тому назад. Это был он, без всяких сомнений. Игнаций не мог забыть его лицо. Он выглядел достаточно дружелюбно, улыбался и извинялся за свою неуклюжесть. Без рясы он смотрелся менее сурово. Священники! Когда они надевали свои рясы, то становились невыносимы. Интересно, стал бы Баттист менее противен, если бы не был священником? Скорее всего нет.

Игнация разморило на солнце. И может, из-за груженой телеги, медленно и неуклюже проехавшей мимо, из-за шума, устроенного чайками, налетевшими на содержимое ее груза, он не заметил, как Бернард Блейк покинул гостиницу. Солнце было уже высоко в небе, и Игнаций почувствовал, как вспотела и зачесалась его спина, прислоненная к каменной стене. Он неловко встал на ноги, борясь с моментальной вспышкой тошноты, и поискал глазами священника, который сейчас священником не являлся. Бернард опять шел в направлении гавани. Было очевидно, что сегодня он не сможет покинуть город; сегодня ни один корабль не отправлялся из порта. Разве только клипер, отбывавший в Портсмут, но он не должен был выйти в море раньше полуночи. А кроме того, в руках Бернарда не было никакого багажа. Любопытство Игнация уступило место беспокойству, когда он увидел, что Бернард Блейк положил несколько монет в руку кряжистого толстяка, только что вылезшего из рыбацкой лодки. Его беспокойство превратилось в панику, когда священник занял место толстяка в той же самой лодке и на попутной волне отчалил от пристани. Он подождал, пока лодка завернет за ближайший мыс, и со всех ног бросился к причалу, где толстяк потрошил свой утренний улов. Внутренне собравшись и стараясь казаться не особенно заинтересованным, Игнаций на ломаном немецком поинтересовался о возможности взять лодку напрокат. Толстяк принялся извиняться. Так поздно днем лодок уже не осталось. Приезжие и рыбаки. Он пожал плечами. Вот, например, тот, который только что взял лодку. Он поплыл к пещере Вельды. А что там такого?

Сгорая от злобы, Игнаций вернулся в свою дешевую гостиницу за рыбным рынком и стал наблюдать за спокойным морем сквозь бутылку пенистого норвежского эля.

* * *

Сквозь прерывистый сон, лежа в кровати мокрым от пота, Петер Вигеланд слышал, как дочь опять напевала эту мелодию. Он застонал и перевернулся, стараясь найти место поудобнее. Еще раньше он попытался встать, но пол под ногами кружился так сильно, что ему пришлось лечь снова. А он был уверен, что сможет пойти сегодня на рыбалку.

— Сигни, — пробормотал он сонно. — Что это за мелодия? Мне она нравится.

— Это новая пьеса, мне Улаф задал ее разучивать. Она прекрасна, ведь так? — Она зашла к нему в комнату и затанцевала у его постели. — С ней я словно лечу. К замку на небесах. К принцу на золотом троне.

— Замки в небе? Принцы? — Он никогда не понимал буйных фантазий дочери. — Ну, если посмотреть на то, как ты выглядишь, то ты скорее на концерт собралась, нежели летать. Ты днем будешь играть на холме? Или у тебя урок?

— Нет, папа. Я скоро собираюсь на холм. Мне многое нужно сделать сегодня днем.

— В этой одежде?

— Ох, папа, не будь таким старомодным. Девушкам нравится хорошо выглядел, даже тогда, когда им никуда особо не нужно идти.

Петер пристально посмотрел на дочь. Его глаза сузились, и на момент он забыл о тошноте и боли в голове. Все это было совершенно на нее не похоже.

— Хорошо, Сигни. Иди. Мы оба знаем, насколько важна твоя музыка, правда?

Сигни охотно кивнула. Даже если она и заметила что-то в словах отца, то не подала виду.

Рассерженный очевидным пренебрежением дочери к своим чувствам, Петер отвернулся лицом к стене. Он будет бодрствовать сегодня днем, даже если это будет последнее, что он сделает на этом свете. И станет наблюдать за холмом.

Десятью минутами позже Сигни снова зашла в комнату со своей флейтой и нотами в проволочной обложке, которую сплел для нее отец. Она осторожно поцеловала его в щеку и в радостном настроении выбежала из дому. Петер проследил из постели, как она пронеслась по саду и начала взбираться вверх, ее стройные ноги легко продвигались по крутому склону. На полпути наверх она остановилась и помахала рукой. Он помахал ей в ответ. В его глазах появился суровый блеск.

* * *

Бернард поднял весла и осторожно причалил к каменистому пляжу. Он вытащил лодку на берег, морщась от ощущения холодной воды, в которую пришлось окунуть голые ноги, и пять минут потратил на то, чтобы привязать ее сначала к торчащей ветке, а затем, подумав, к большому камню в конце пляжа. Надев носки и ботинки, он пошел вверх по утоптанной тропинке, огибавшей камни и трещины, прежде чем выйти к широкому волнистому лугу, на котором не было ни кустика, ни деревца. Только отдельные каменные глыбы, разбросанные по мягкому зеленому дерну, лежавшему на песчаной земле потертым ковром. Вверху слева от него огромный серый валун заслонял вид, а прямо под ним неровной линией шла невысокая каменная изгородь, исчезавшая за вершиной холма. Он заметил синее пятно у основания большого камня, прежде чем услышал музыку, далеко разносившуюся в неподвижном воздухе. Прекрасные, трогавшие душу звуки вели его вперед до того, как он отчетливо увидел ее.

Бернард подошел к ней сбоку. Сигни не замечала ничего, в ее сознании была только музыка, и она не увидела, как он встал там, в тени камня. В течение пяти минут они оба погрузились в мелодичную барочную музыку Вивальди. Бернард был в восторге. Он не слышал, чтобы кто-нибудь мог так играть. Глупый старик солгал ему: Сигни играла с душой. Это было похоже на личное сообщение, звуки для него одного, повисавшие в воздухе, слетев с губ женщины, прикосновение к которой он не мог пока себе объяснить. Когда замерла последняя нота, Сигни повернулась и посмотрела на него. Она улыбалась, глаза ее были широко раскрыты и смотрели с надеждой.

— Бернард, я не слышу тебя. Тебе понравился мой Вивальди? — Она нервно захихикала.

Бернард присел на корточки рядом с ней. Он положил плоскую коробку и небольшой сверток к подножию камня и, сняв куртку, расстелил ее на траве.

— Это было прекрасно, Сигни. Я и не представлял, что ты так хорошо играешь. Когда-нибудь ты прославишься. Знаешь, немногие женщины играют на флейте. Говорят, это мужской инструмент. — Он рассмеялся. — Ты можешь служить доказательством того, что люди ошибаются.

— Ты правда так думаешь? Улаф говорит, что путь будет длинным и сложным и что я должна долго работать, прежде чем смогу играть в концертных залах. — Она задумчиво погладила флейту. — Иногда я задаю себе вопрос, действительно ли флейта для меня. Другие девушки, которых я знаю, выходят замуж. Некоторые даже этим летом. — Она рассмеялась. — А я только и знаю, что упражняюсь в игре на флейте. — Она кокетливо посмотрела на него. — Ты думаешь, я зря теряю время, Бернард?

Он был испуган и в то же самое время сильно возбужден. Боль исчезла из головы, ей на смену пришли чувства, которые он раньше не испытывал. Он двигался по незнакомой дороге. Его руки вспотели, и он чувствовал, как набухло у него в паху. Она открылась, еще одна страница его судьбы, строки которой он не мог предугадать. Даже когда он улыбался, потянувшись, чтобы коснуться ее руки, Бернард чувствовал, что закрывает свои уши для тихого голоса, шептавшего ему раньше, и для всего другого, что могло бы помешать его безудержному стремлению.

— Сигни, сыграй свой концерт снова. Ты, я и Вивальди. А я закрою глаза и послушаю.

Пока она играла, Бернард обнаружил, что его тело вело себя беспокойно. Он подвигался все ближе, пока не почувствовал ее тепло и не положил руку ей на колено, слабо барабаня пальцами в такт ее игре. Когда последние звуки окутали его чувственной сладостью, он протянул вторую руку, засунул ее под ее густые волосы и оставил лежать на ее шее. Вдалеке замычала корова, нарушив тишину, не желавшую слов. Сигни положила флейту и повернулась к нему лицом, одной рукой дотронувшись до его щеки. Бернард осторожно притянул ее к себе и нежно поцеловал. Он долго впитывал в себя ощущения, казавшиеся ему незнакомыми, удивительными, но безумными, поскольку их хотелось все больше и больше. Он прижался сильнее и почувствовал ее ответное движение. Ее руки сами собой обняли его, и оба они слились воедино, раскачиваясь в неуправляемом страстном желании, которое не позволяло разъединиться.

Он не знал, что делать. Он пытался раздеть ее, но запутался в пуговицах и завязках. В конце концов грубо спустил ее платье до пояса и принялся целовать ее белые груди, чувствуя языком крепость сосков. Волнение в его чреслах было нестерпимым, так что ему казалось, он вот-вот взорвется. Он боролся с этим, прижимая ее голову ближе к себе и выдыхая со стоном ей прямо в шею.

Сигни прижимала его к себе, чувствуя грубую материю рубашки своей грудью, и плакала. Но это были не мучительные стоны, а сладкие слезы любви. Ее Бальдр пришел к ней. Инстинктивно она стащила с него рубашку, обнажив его грудь. Она терлась о него, а когда они оба упали на колени, почувствовала цепочку на его шее и небольшой медальон, задевавший ее губы, когда она водила ими по его груди.

После они долго лежали на солнце. Сигни положила голову ему на плечо, одной рукой рассеянно перебирая тонкую серебряную цепочку у него на шее. Она никогда не чувствовала себя такой счастливой. Теперь она была женщиной, познавшей любовь. О будущем не думалось. Только здесь и сейчас, с ее Бальдром. Бернард ласково гладил ее грудь, иногда целуя то в щеку, то в ушко.

Он сдерживал сумбур мыслей где-то на краю сознания и, подобно Сигни, наслаждался моментом.

Ее сонный голос прервал его мечтания.

— Что это у тебя на шее, Бернард? — спросила она, показывая на небольшой медальон. — Она похожа на Фригг.

— Похожа на кого? — В голосе Бернарда внезапно зазвучала тревога.

— На Фригг, мать Бальдра. — Она подняла голову и серьезно посмотрела на него. — Не смейся надо мной, Бернард. Но Фригг приходила ко мне. Сюда, на этот самый луг. В туманные дни. Она была одета вот так же. — Она показала на медальон.

— А откуда ты узнала, что это была Фригг?

Ее ответ удивил его.

— А кто же еще? Я часто просила Фригг прийти ко мне и послать мне Бальдра. Теперь она выполнила обе просьбы, — счастливо добавила она и положила голову на грудь Бернарду.

* * *

Петер Вигеланд пошевелился, когда Сигни вошла в комнату и на цыпочках прошмыгнула мимо его кровати к гардеробу, которым она пользовалась вместе со своей матерью. Он приоткрыл один глаз и рассеянно уперся взглядом ей в спину, пытаясь добиться прояснения в голове. Он ругал себя за недомыслие. Бодрствование, которое он пообещал себе, исчезло после половины бутылки крепкого спиртного, которое было употреблено для того, чтобы всего лишь облегчить головную боль. Если она встретила кого-то там, наверху, то сейчас уже слишком поздно что-либо предпринимать. Сигни обернулась, и он быстро закрыл глаза и притворно захрапел, пока не услышал, как она запела, а потом рассмеялась, играя с Рефусом, их собакой, в саду.

* * *

Бернард поднялся, сел на кровати и стал безучастно смотреть в окно на гору Флэйен. В голове царил первозданный хаос, но не из-за привычной безжалостной боли, а от клубка эмоций, который невозможно было распутать. Бернард вздохнул. Он должен был принять решение по поводу всего, что произошло. Следовало расставить по значимости и приоритету вещи незнакомые, прекрасные и волнующие. Сегодня днем он слепо следовал своим эмоциям, ему не мешали тихие голоса и темные образы, обычно определявшие его действия. Он познал наслаждение, о котором даже и не мечтал, и обрел тоску по другому человеку, которая непривычной тяжестью легла ему на сердце, равно как и опьянила его чувства. Бернард снова лег на кровать и, закрыв глаза, позволил Сигни плыть по его внутреннему взору, то приближаясь, то удаляясь. Когда ее лицо было отчетливо видно и она улыбалась, то он снова был с ней на лугу, переполненный радостью. Когда она удалялась и теряла форму, лицо становилось крошечным, как кусочек мозаики, предсказывавшей его судьбу. Он лежал так, с широко открытыми, неподвижными, ничего не видящими глазами, пока комната не погрузилась в сумерки, пока темнота не сгладила контуры предметов. Только легкое биение у виска выдавало, что он жив. После долгого перерыва тихий голос снова зашептал ему в темноте.

Когда Бернард поднялся, стрелки на часах с маятником показывали время, близкое к полуночи. Хотя следовало поторопиться, его движения были медленными, неспешными, как будто он уже был где-то в другом месте. Он снял парик и достал из сумки белую рясу. Не прошло и минуты, как он снова превратился в доминиканского священника. Взяв упакованную вновь сумку, он бесшумно вышел через запасной выход и направился по пустынным улицам к причалу. Взойдя на борт клипера, он быстро переговорил с вахтенным, после чего его проводили в небольшую каюту.

— Каюта не роскошная, — пожал плечами помощник капитана, говоря по-английски с невнятным акцентом, который Бернард не смог определить, — но это лучшее из того, что можно было найти за такое короткое время до отхода.

Менее часа спустя Бернард почувствовал качку, судно вошло в глубокий проход фьорда. Он лег на койку, запрятав мысли о Сигни на самый край подсознания. Да, это было гораздо легче сделать, когда ее нет рядом. На какое-то время ее образ снова захватил его. Она даже успела прошептать, что он принадлежал ей. Завтра она ждала его там же на холме, где он не был Бернардом. Просто был другим человеком, говорившим то, о чем не думал, тянувшимся к губам, которых не хотел и в которых не нуждался. Он покачал головой. Она выполнила свое предназначение, то, которое будет понято со временем. Стала еще одной пешкой в его судьбе. Чувство опустошенности, терзавшее его изнутри, было всего лишь эмоциональной реакцией. Завтра все пройдет.

7 августа 1838 года

Игнаций пробуждался постепенно, словно выходя из ступора. Он пытался собрать свои мысли воедино, несмотря на расплывчатость сознания. Пустая бутылка лежала рядом с его кроватью. Он внезапно вскочил, морщась от боли, возникшей в висках, выглянул наружу и посмотрел на солнце. Оно стояло высоко в небе, и вокруг него собирались облака, обещая дождь. Как мог он так глупо поступить? Он слишком много выпил. Он не видел, как священник вернулся накануне вечером, и теперь даже представить себе не мог, где можно его найти. Он быстро оделся, неуверенной походкой вышел на свет и занял позицию у гостиницы священника. Он прождал час. Ничего! Он потоптался еще несколько минут в нерешительности, затем живо, насколько позволяла ему больная голова, отправился тем же путем, каким пришел вчера. Получасом позже он уже сидел в лодке, осматривая каменистый берег. На берегу был всего один пляж, и он увидел тропинку, которая шла вверх мимо скал. Пещера Вельды. Священник был там вчера. Почему его не может быть там и сегодня? Игнаций неуклюже причалил лодку, в спешке привязал ее к ветке, торчавшей из песка, и с трудом начал подниматься вверх, думая о том, что он найдет, когда попадет туда.

К счастью, она стояла спиной в тот момент, когда он достиг вершины, иначе наверняка бы заметила его. Игнаций опустился на колени и, спрятавшись за большим камнем, стал наблюдать за девушкой в синем платье. Она ходила туда-сюда возле скал, пройдя мимо него в нескольких метрах, чтобы посмотреть на тропу. Было очевидно, что она ждала кого-то. Спустя какое-то время она вернулась к большому камню, лежавшему в отдалении. Несколькими секундами позднее до Игнация долетел звук играющей флейты, мелодичный, милый и, как уловило даже его нетренированное ухо, полный грусти. Она играла долго, после чего снова принялась беспокойно ходить, вглядываясь в сторону моря и на тропу, которая вела к пляжу.

Его глаз привлек металлический блеск, но он не осмеливался сдвинуться с места до ухода девушки. Казалось, прошло много времени, прежде чем она ушла, медленно обходя неровную каменную изгородь, в сторону нижнего луга. У Игнация все затекло, и ему хотелось встать, но нужно было дождаться, пока девушка полностью не скроется из виду, поскольку она постоянно оглядывалась через плечо. Когда она исчезла, Игнаций вскочил и бросился по каменистой тропе туда, где поднял чудотворный медальон, подобный тому, что носил Альфонс. Блейк, должно быть, обронил его вчера. Игнаций положил его в карман и потянулся, чтобы размять свои ноющие мышцы. Еще один день потрачен впустую. Куда делся священник? Игнацию ничего не оставалось, как вернуться на свое место у гостиницы и ждать. С рассеянным видом он начал спускаться с холма к пляжу. Кусок обломленной ветки лежал на гладких серых камнях. Лодки не было. Она медленно уплыла с отливом метров за двести от берега к глубокой холодной воде.

* * *

Петер Вигеланд допил из бутылки все до капли и снова вернулся к своему нескончаемому наблюдению, сосредоточившись на одиноком кусте у самой вершины холма. Он чувствовал себя гораздо лучше. Тошнота прошла, и в какой-то момент он чуть было не пошел к своей лодке. Но вместо этого провел большую часть дня в большом кресле на веранде. Шла вторая половина дня, а ее все не было. Еще полчаса, и он пойдет и найдет ее, их. Он вынул зубами пробку из еще одной бутылки и звучно отпил из нее. Жидкость обожгла ему внутренности, и он облизал губы. Боже, как он хотел ошибиться. Но он не ошибался.

Этим утром Сигни была необычно радостной, она смеялась и пела, расхаживая по всему дому, как маленькая девочка. Но ее мысли витали где-то далеко. Как правило, она принималась болтать без умолку с любым, кто готов был ее слушать. С ним, с Ингрид, с собакой Рефусом. С кем угодно. Сегодня утром она даже не заметила его присутствия. Она долго сидела перед зеркалом и причесывалась, напевая мелодию, которую он никогда не слышал. Затем он увидел, что она надела свое лучшее платье, а нос уловил запах духов его жены, подарок ее брата Свена, которые он привез из Стокгольма два года назад. Сигни также рано достала чехол от флейты. Он лежал на столе уже с утра, а она постоянно смотрела в сторону холма, и лицо ее выражало нетерпение.

— Сигни, почему бы тебе не остаться сегодня дома и не поупражняться здесь, а я бы послушал? — Петер вложил в этот вопрос столько искренности, сколько мог, зная наперед, каким будет ответ.

— Не сегодня, папа. У меня там лучше получается. Ты ведь знаешь. — Она сказала это легко и невинно. Это разозлило его.

Сигни чмокнула его в щеку.

— До свидания, папа. Я, может быть, задержусь. Это трудный концерт, и я хочу подготовить его для Улафа к моему следующему уроку.

Она была у двери, когда Петер решил проверить еще раз свои подозрения.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? Думаю, у меня хватит сил, если мы пойдем медленно. Я обещаю не мешать тебе.

Что-то умерло внутри него, когда он заглянул ей в глаза. Там поселилось нечто дикое и отчаянное.

— Нет, папа. Ты все еще слишком болен. — Она взяла флейту и выбрала несколько нотных листов. — Пока, папа.

Сигни исчезла, прежде чем он успел ответить, почти бегом направившись к тропе. Даже не помахала рукой на этот раз, это были целенаправленные шаги того, кто знает, куда идет. Петер начал пить еще до того, как она исчезла из виду.

Петер Вигеланд рассмотрел Сигни на вершине холма сквозь пьяный туман. Она стояла, глядя на путь, которым пришла. Затем она медленно начала спускаться по тропе. Петеру показалось, что она очень долго шла до дома. Он притворился спящим, когда она проходила мимо его кресла. Сигни выглядела расстроенной. Что-то случилось там, на холме. Это было ясно. Сначала он решил прямо спросить об этом. Нет, потом, она подождет. А вот мерзавец, который расстроил ее, — нет. Он слышал, как Сигни суетилась в доме, как звенела посуда, когда она начала готовить ужин. Он бесшумно встал с кресла и, насколько мог не качаясь, направился вверх по холму.

* * *

Игнаций был скорее раздражен, нежели обеспокоен. Кто-то должен был достать лодку. Тропа, по которой ушла девушка, должна была куда-то привести. Ругая себя за небрежность, он пошел от пляжа по склону, а затем через луг, туда, куда ушла девушка. Хорошо утоптанная тропа извилисто спускалась прямо к окраинам города. Игнаций прищурил глаза и вытянул шею. Кто-то двигался по тропе ему навстречу. Это был мужчина. Возможно, фермер, спешащий проверить свою скотину. Вдалеке паслось несколько овец. Игнаций помахал рукой и ускорил шаг.

Их разделяло около двадцати метров, когда Игнаций понял, что что-то не так. Фермер побежал, переваливаясь своим грузным телом с боку на бок. Он кричал что-то, но Игнаций не мог разобрать слов. На какой-то миг Игнаций застыл на месте, расстояние между ними сокращалось. Он уже мог рассмотреть глаза бегущего и его огромные руки, уже протянутые к нему.

Охваченный страхом, он побежал наверх, к скалам. В боку жгло, от учащенного дыхания пересохло горло. У вершины ноги устали и отказались двигаться. Перейдя на шаг, он оглянулся на своего преследователя. Он чуть не зарыдал от облегчения, увидев, что человек отстал и двигался неустойчивой походкой, а потом рухнул на четвереньки. Прижав одну руку к боку, Игнаций побежал снова почти галопом вниз по склону к берегу. Дважды он падал на гальку, рассыпавшуюся под ногами, прежде чем очутился на маленьком пляже, с двух сторон окруженном морем. Он бросился в воду и сразу же выскочил на берег, холодная вода сводила мышцы и не давала дышать. Глаза бешено искали место для укрытия. У одного края пляжа лежала неровная груда камней. Он начал отчаянно взбираться на нее, царапая руки об острые края. Из горла его вырвался жалобный вой, похожий на звериный, когда он попытался спрятаться в расщелине, образованной камнем, наклоненным к скале под углом. Вход в расщелину закрывал одиноко стоявший куст. Игнаций сжался, сложившись пополам так, что его высохшие губы оказались прижатыми к соленой грубой поверхности скалы. Он закрыл глаза и попытался контролировать дыхание.

Казалось, прошла вечность. Игнаций ощущал, что биение в груди утихло, а дыхание стало более спокойным, хотя судорожный страх не уходил. Он напряг слух. Были слышны только крики чаек сверху и шум волны, набегавшей на камни. И только он подумал о том, сколь долго ему придется там находиться, как услышал звук. Сначала это было тихое царапанье, шедшее откуда-то с расстояния, потом оно приблизилось. Он закрыл голову руками и затаился. Звук прекратился, наступил момент ужасной тишины. Игнаций чувствовал, что кто-то навис над ним, но не смог заставить себя открыть глаза. Сильные руки схватили его за рубашку, вытащили и поставили на ноги, прижав к скале. Он вскрикнул от острой боли в спине. Прежде чем успел прийти в себя, руки снова взялись за него, крепко сжав горло. Он принялся сопротивляться, пиная нападавшего ногами. Последовал удар коленом в живот, и его ноги перестали слушаться. Лицо нападавшего было рядом с его лицом, и он почувствовал сильный запах спиртного. Игнаций попытался сказать что-то, но невозможно было произнести ни слова. Слышны были только удары его головы о камень. Рот судорожно открылся, стараясь поймать воздух, которого не хватало. А потом ему показалось, что все кончилось. Огни, плясавшие перед глазами, потухли, и неожиданно он перестал слышать ругательства. Даже голова прекратила биться о камень, а лишь двигалась вперед-назад медленно, ритмично, словно во сне. Затем темная волна поглотила его, и он больше не видел того, кто на него напал.

Петер Вигеланд опустил бесчувственное тело на землю и тупо уставился на него. Он тяжело дышал и чувствовал неожиданную слабость. Он оперся на скалу и минутой позже потащил тело ногами вперед к пляжу. Петер обшарил карманы. Единственной вещью, представлявшей интерес, был католический медальон. Он положил его к себе в карман.

Петер пристальней вгляделся в лицо и с облегчением понял, что оно принадлежало совершенно незнакомому человеку. Возможно, одному из тех бродяг, которые наводняли город в летние месяцы, чтобы поживиться за счет приезжих… и юных девушек. Он всегда считал, что у Сигни вкус был развит лучше. Лицо мягкого, слабого человека. К тому же не скандинава. Он оттащил тело на камни, выступавшие из воды, и медленно побрел вверх по холму.

* * *

Сигни читала в своей комнате и не заметила, что отец спускался с холма. Подняв голову, она удивилась, увидев его в комнате. Петера слегка покачивало, а глаза блестели от злости.

— Ты даже и не заметила, что я ушел, да? Ты думала о чем-то более приятном?

— Да, папа. Я думала, что ты почувствовал себя лучше и пошел к лодке. Что-то случилось? — Она была в замешательстве.

— Что-то случилось? У меня дочь — шлюха, а ты спрашиваешь, что случилось. Ты меня за полного дурака принимаешь?

— О чем ты, папа? Я не шлюха. Все не так, как ты думаешь. — Голос у нее дрожал.

Петер заглянул ей в глаза, вплотную приблизившись к ней лицом.

— И ты хочешь сказать, что ни с кем не встречалась там, на холме, тогда, когда должна была упражняться? — Он скривился в гримасе. — О да, упражняться. Только в чем? — Он упал на пол, но сумел удержать голову, глаза его были полны сарказма.

Сигни встала перед ним на колени с тем, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Я не буду лгать тебе, папа, я никогда этого не делала. Мне нужно было сказать тебе об этом вчера. Я хотела, но боялась. Ты становишься таким сердитым. Да, я встретила одного человека. Он замечательный, и я люблю его. Он добрый, папа. И благородный. — Она сжала его руку. — Он друг Улафа, папа. Я знаю, вы подружитесь. — Она попыталась слегка улыбнуться. — Мне он кажется очень симпатичным, папа. Ну, прямо как ты.

— Прекрати! — Петер стукнул кулаком по стене. — Ты моя единственная дочь. У тебя большое будущее. И мне все равно, кто он такой. — Его голос сорвался на шепот: — И больше он до тебя не дотронется.

Неожиданно Сигни стало страшно.

— Что ты имеешь в виду?

Петер вытащил цепочку и бросил ее к ногам Сигни.

— Уверен, что она тебе знакома.

Она не поверила своим глазам. Медальон с Фригг блестел на деревянном полу под ее ногами. Сигни подняла его.

— Откуда у тебя это?

— Я взял у него. Там, наверху. — Он показал рукой на холм.

На миг сердце Сигни замерло от радости. Он все-таки пришел. Это была вспышка счастья, прошедшая столь же быстро, как и появилась.

— Со всем остальным он упокоился на дне фьорда. Чтоб он в аду сгорел. — Петер поднялся с пола и в упор посмотрел на Сигни, все еще стоявшую на коленях, побелевшую и лишившуюся дара речи. — Все кончено. Ты понимаешь? — Он потер руки. — А у нас все будет так, как было. — Кивая, будто соглашаясь с собой, он продолжил: — Да, тебе завтра на урок музыки. Важная пьеса, которую Улаф задал тебе выучить. А сейчас ложись спать, дочка. Мне еще кое-что нужно сделать. Давай больше не будем об этом говорить. — Он наклонился, поцеловал ее в лоб и вышел из комнаты.

* * *

Петер дождался наступления темноты, прежде чем спустил лодку на воду. Никем не замеченный, он погреб сквозь туманную мглу к пещере. Достав тело, он привязал к нему камни, которые захватил с пляжа, и положил его на корме. Лодка доплыла до глубокого места, и тихий всплеск нарушил тишину ночи в тот момент, когда тело прошло сквозь спокойную поверхность воды. Петер долго смотрел туда, откуда по воде расходились невидимые ему круги. Неожиданно он почувствовал, что очень устал. Из ниоткуда появились слезы. Они просто полились. Он уронил голову на руки, державшие весла, и зарыдал.

8 августа 1838 года

Петер Вигеланд сонно посмотрел на дочь, когда она дотронулась до его плеча.

— Завтрак, папа.

— Уже утро, дочка? Мне пора. Рыба ждать не будет. — Он рассмеялся.

За едой он наблюдал, как Сигни управлялась с домашними делами, которыми обычно занималась ее мать.

Она не пела, но и не выглядела особо расстроенной. Он был прав. Его дочь уродилась в Вигеландов. Все произошедшее, возможно, больше взволновало его, нежели ее. Такие послушные долгу дочери, как Сигни, быстро понимали свои ошибки. Пусть все это послужит ей хорошим уроком.

— Вот твой обед, папа. Я думаю, что ты не намного опоздаешь до отлива. Другие лодки уже вышли.

— Ах ты моя хорошая девочка! Твой папа тебя любит. — Он обнял ее и поцеловал в щеку, не заметив из-за наступившего чувства облегчения, что она не ответила ему.

* * *

Полицейский инспектор Пиет Халворсен был приятно удивлен, увидев Сигни, вошедшую в небольшую комнату, служившую ему кабинетом. Он подтянул живот и пожалел, что не причесался, как следовало. Без всякого сомнения, дочь Петера Вигеланда была настоящей красавицей.

— Доброе утро, Сигни. Что привело тебя в это невеселое место? Ты хочешь пригласить меня на летний бал? Сначала мне нужно спросить разрешения у жены. — Он рассмеялся своей собственной шутке.

Но Сигни даже не улыбнулась. Она выглядела серьезной и говорила так, как будто не слышала его.

— Я пришла, чтобы рассказать вам кое-что, инспектор Халворсен. То, что вам следовало бы знать.

— Что случилось, Сигни? — удивленно спросил Халворсен. «Несчастный случай? Пьяный матрос залез рукой туда, куда не следовало? И если такое случилось, то придурку повезло, что она пришла к нему, а не к своему отцу».

— Убит человек. Его тело покоится на дне фьорда. Он не здешний… — Она умолкла, и Халворсен заметил, что она пытается сдержать себя.

Он показал на стул и потянулся за пером и бумагой.

— Сядь, Сигни, и немного передохни. А теперь давай все сначала, расскажи мне, не торопясь, откуда ты все это знаешь. Кого убили?

— Это мой отец. Это отец убил его.

Сказав это, она вскочила на ноги и выбежала в дверь. Халворсен неуклюже поднялся.

— Сигни, подожди. Вернись!

* * *

Опять пошел дождь, и с фьорда поднимался туман. Сигни Вигеланд положила сверток у подножия большой скалы. Медленно раздеваясь, она снимала свою верхнюю грубую одежду, как бабочка, освобождавшаяся от кокона. Губы ее были подкрашены, а волосы спускались на грудь золотыми кистями. В холодной мгле ее нижняя юбка с кружевами прилегала к телу, как атлас. На подъеме туфелек аккуратно было вышито по одной красной розе.

Она слегка подушилась под мышками и у запястий и, напевая одну из партий дуэта Франсуа Девьенна, начала расчесывать волосы, а когда закончила, то завязала их сзади темно-синей бархатной лентой. Потом наклонилась и достала из свертка тонкую серебряную цепочку, холодную как лед. Капли влаги собрались на медальоне, висевшем на ней. Она застегнула цепочку на шее и поднесла серебряный овал к губам, прежде чем лицо Фригг коснулось ее теплой кожи. Все еще напевая, она аккуратно натянула синее платье через голову и пошла сквозь мглу к скалам. Она остановилась у края обрыва. Далеко внизу в ожидании лежала серая, спокойная холодная морская вода. Она заточила в себе ее Бальдра, спрятав от нее его красоту во мраке глубины. Она посмотрела вниз, поискав глазами его лицо. Он был где-то там, он звал ее из серой пелены. Сигни заметила вдалеке взлетевшего сокола, его грациозные крылья поднимались и опускались в полете.

— Лети, мой красавец. Унеси мою душу в Вальгаллу. Мое тело идет к Бальдру.

Сигни широко раскинула руки и прыгнула в бездну. Она летела и летела вниз. Она видела улыбку на его лице, поднимавшемся из глубины, руки его тянулись к ней. Она крикнула:

— Фригг!..

Париж, весна 1222 года

Несмотря на то что он много странствовал с Домиником, Родольфу не приходилось бывать до этого в Париже. Ему хотелось познакомиться с университетом, который, по мнению некоторых, мог сравниться с университетом в Болонье. Он нашел монастырь Святого Иоанна в добром соседстве с несколькими церквями, которые были построены повсюду вокруг университета. Брат Матфей, настоятель монастыря, тепло приветствовал его и настоял, чтобы он отдохнул перед вечерней молитвой. Братья-проповедники, как показалось Родольфу, неплохо обосновались в Париже после очень скромного начала тремя годами ранее. Парижане толпами собирались, чтобы послушать их проповеди. Им уже приписывались чудеса, а служба, которую провел Реджинальд в церкви Нотр-Дам незадолго до его безвременной кончины, вдохновила многих вступить в орден. Даже в этот самый день Родольф видел одного из них: богатого человека, присоединившегося к братьям-доминиканцам после того, как услышал их пение на холодных улицах, тогда как он сам нежился в теплой постели. Тем не менее Уголино был прав. Посмотрев на то, как идут дела в монастыре, Родольф понял, что здесь его организаторским талантам найдется применение.

Брат Рекальдо был одним из последних, с кем познакомился Родольф. Когда прибыл Родольф, он проповедовал в Лиможе. Они разговорились однажды утром после молитвы, идя вдоль набережной Сены напротив шумного, грязного рынка. Родольф слушал рассказ Рекальдо о том, как можно по весне узнать, не заболеют ли виноградники этим летом. Когда пришла очередь Родольфа, он рассказал Рекальдо историю о списке имен, найденном им на теле блаженного Доминика. Рекальдо слушал очень внимательно, как и предполагал Уголино. Он также согласился с Уголино по поводу Реджинальда, который когда-то был его коллегой по Парижскому университету.

Вечером того же дня Рекальдо в своей келье показал Родольфу единственную вещь, принадлежавшую Реджинальду, которую тот всегда носил с собой и о которой всегда помнил. Это была небольшая икона Богоматери, на которой Пресвятая Дева была изображена в полный рост с распростертыми руками в молчаливом смирении. Икона была в скромном окладе, отлитом из сплава олова со свинцом. Реджинальд рассказывал Рекальдо, что она явилась ему точно в такой же позе, когда он лежал больным в Риме, и что она излечила его от болезни. Рекальдо бережно взял икону, думая при этом о решении Уголино. Оно было правильным и соответствовало воле самого Реджинальда. На следующий вечер двое монахов тайно трудились до самого утра, запечатывая письмо Доминика внутрь иконы. После заутрени они принесли икону в церковь и повесили ее на евангельскую сторону алтаря. Реджинальд всегда обращал свой взор во время молитвы именно туда. Он полагал, что недостоин смотреть на дарохранительницу.

Рим, осень 1228 года

В тот год, когда до Уголино дошла эта весть, он стал папой Григорием IX. Он воспринял ее со скорбью и смирением. Одна из дверей закрылась для всех, кроме тех, на кого укажет Господь. Тем летом в Париж пришла чума. Она забрала с собой братьев Родольфа и Рекальдо. Оба они скончались, возрадовавшись в муках своих и в ожидании рая. Уголино сомневался, чтобы даже один из двоих подумал на своем смертном одре о тайне, которую теперь не знал никто, кроме него самого.

Глава X

Монреаль, 21 ноября 1838 года

Джон Колборн созвал совещание сразу же после того, как завершил изучение докладов, поступавших во время успешной военной кампании, проведенной им на юге. Присутствовало только трое. Генерал-майор Джон Клитероу и полковник сэр Чарльз Грэй были военными людьми и к тому же его подчиненными. Это означало, что совещание обещало быть коротким и пройти в обстановке согласия.

— Ясны две вещи, — сказал Колборн после того, как чай был выпит, с формальностями было покончено и разговор принял истинно деловой характер. — Нельзя рассчитывать на то, что обычные суды этой страны будут вершить беспристрастное правосудие в делах между королевской властью и ее подданными. Также совершенно понятно, что на этот раз должно быть осуществлено подлинное правосудие. Эти беспорядки, джентльмены, произошли в результате нашего благодушия и неуместного человеколюбия, проявленного нами год назад.

— Я согласен, — сказал Клитероу. — Газеты требуют возмездия. Мы обязаны действовать незамедлительно.

Третьим участником совещания был высокий худощавый человек, чьи манеры вести себя делали его похожим более на профессора, нежели военного. Чарльз Грэй прибыл в Канаду в 1835 году, чтобы за компанию со своим другом Джорджем Гиппсом работать в назначенной британским правительством Королевской следственной комиссии по делам политических беспорядков на территории Верхней и Нижней Канады. Зная Колборна, Грэй понимал трудность положения, в котором он оказался. Этот человек принадлежал к XVIII веку. Поэтому Грэй должен был вести себя очень осторожно и тщательно выбирать слова. Он решил предпочесть простую, решительную манеру.

— Да, я тоже согласен. У нас нет выбора. Мы не можем позволить им уйти безнаказанными на этот раз. Мы должны их судить.

— Я рад, что вы согласны, сэр Чарльз. Но только никаких судов присяжных.

— А что же тогда? — Грэй все еще не мог понять, куда клонит Колборн, и это раздражало его, поскольку он заметил, что Клитероу уже одобрительно кивал.

— Трибунал, сэр Чарльз. Мы будем судить их судом трибунала. Председательствовать будет генерал-майор Клитероу. Это будет праведный суд. Будут призваны свидетели, и все судебные процедуры должны быть проведены открыто. В состав трибунала войдут только военные, а его решения будут окончательными и не подлежащими обжалованию.

— Если только вы того не пожелаете, — перебил Клитероу.

— Конечно, — ответил Колборн.

Грэй озабоченно возразил:

— Военный трибунал? Не будет ли это опасным прецедентом, ваше высокопревосходительство? Местные суды все еще работают. Никакого военного положения не объявлено. Британское общее право ясно определяет…

— Мне нет дела до того, что определяет британское общее право, — на этот раз раздраженно сказал Колборн. — Мне хорошо известно, что менее чем за год здесь произошло два бунта. В первый раз никто не был осужден. Но, клянусь Господом, на этот раз такого не случится. Я буду продолжать действовать так, как мне предписано.

— Даже если в этом нет никакой необходимости?

Колборн, казалось, немного успокоился.

— Но она есть, сэр Чарльз. Есть такая необходимость. Дайте мне закончить. — Он повернулся к Клитероу. — Генерал-майор, сколько у нас арестованных?

— Более восьмиста, ваше высокопревосходительство.

— Все виноваты, но не все в равной мере, сэр Чарльз. Поэтому наше правосудие будет справедливым. Неумолимым, честным, но в высшей степени милосердным. Мы оправдаем большинство. Кое-кого сошлем. — Он продолжил, пристально глядя на Грэя, а не на Клитероу. — Определенное количество будет приговорено к смерти. Некоторых из них мы повесим. Сам процесс будет длиться до тех пор, пока общественность не потеряет к нему интерес.

Грэй ухмыльнулся про себя. Колборн не забыл прежние уроки, полученные во времена, более благоприятные для прав привилегированных, нежели для распространяющегося мнения в пользу универсальности закона. Милость и жестокость, с неопределенной отсрочкой, специально для того, чтобы подчеркнуть и то и другое. Все-таки, что ни говори, старая гвардия оставалась хотя бы предсказуемой.

— А эти арестованные? Будет ли им обеспечена соответствующая защита?

— Конечно, — приличествующим образом ответил Колборн. — Требования закона будут исполнены. Я даже уже решил, кто будет представлять защиту. Господа Драммонд и Харт. Хороший выбор, не правда ли, сэр Чарльз?

Грэю ничего не оставалось, как проявить восхищение прозорливостью Колборна. Репутация двух этих адвокатов была безупречной.

— Да, это наиболее подходящие кандидатуры, ваше высокопревосходительство. И я уверен, что у них будет обычный в таких случаях доступ к арестованным, достаточно времени и свободы действий, чтобы подготовиться к соответствующей защите.

Колборн посмотрел на Клитероу, и в какой-то момент в его взгляде промелькнула настороженность. Он быстро преодолел это и открыто продолжил:

— Будут, конечно, некоторые ограничения. Просто у заговорщиков и так много возможностей уйти от ответа. Могут быть представлены лжесвидетели, и многие будут давать ложные показания умышленно, поскольку они все равно не признают британских законов. К тому же многие арестованные неграмотны. Нет, по-моему, мы должны быть более вольны в своих действиях, нежели того требует британское законодательство.

— Насколько более? — напрямую спросил Грэй.

— Судопроизводство должно полностью вестись по-английски.

Грэй вздохнул.

— Ну конечно.

На его сарказм Колборн ответил своим:

— Мне приятно, что вы понимаете это. Я также решил, что Драммонд и Харт не будут ничего оспаривать в пользу своих клиентов. Они могут советовать, даже зачитывать предварительно подготовленные заявления, но не более. Каждый подзащитный должен будет отстаивать себя сам.

От удивления Грэй открыл рот, не веря своим ушам.

— Ваше высокопревосходительство, вы не можете так делать. Это неправильно. Ее величество не согласится с этим. Тайный совет не поддержит ваших действий.

На этот раз ухмыльнулся Колборн:

— И кто же им об этом расскажет? Тайному совету есть о чем думать и без прецедента, который я создаю. Я верну британской короне законно принадлежащие ей земли, мирные земли, в которых брюзжание кровожадных радикалов не будет беспокоить существования благопристойных мужчин и женщин, независимо от языка, на котором они говорят.

Грэй встал.

— Прошу разрешения проинформировать вас, ваше высокопревосходительство, что я поставлю высокопоставленных франкоязычных законников этого города в известность о ваших намерениях. Я соглашаюсь с вашими действиями, какими бы позорными они ни были, поскольку я ваш слуга перед нашей королевой. Но тем не менее я джентльмен, с рождения уважающий право любого человека на справедливый суд. Вы посягаете на это право, поэтому я подчиняюсь только своему служебному долгу.

Колборн тоже встал. Его лицо пылало, а в голосе прорезались решительные нотки:

— Как и я, полковник. Мир в королевстве — прежде всего. В результате этого получится равномерное распределение справедливости, а несколько человек будут повешены. Те, кого нужно будет повесить. А теперь, если вы позволите, мне и генерал-майору Клитероу нужно будет обсудить еще несколько вопросов. Всего доброго, полковник.

* * *

— Не принесет ли он нам забот?

— Надеюсь, нет. Он вовсе не реформатор. Теперь — к делу. — Он протянул Клитероу список. — Имена двух обвинителей и еще двенадцати офицеров, которых вы включите в состав трибунала.

Клитероу взял листок и пробежал глазами список имен.

— Все достойные люди. Меня беспокоит одно, ваше высокопревосходительство. Кого мы повесим? Мы не можем гоняться за зачинщиками. Большинство из них сбежало. Я имею в виду, как мы решим, кто должен умереть, а кто нет?

Колборн рассмеялся:

— Вы не будете, генерал. Я буду. — Клитероу поднял глаза, а Колборн продолжил: — Сначала мы решим, кого судить. Это ваша задача. Скажем, что сотни человек достаточно. Остальные скорее всего просто шли на поводу, и мы сможем отпустить их через несколько дней или недель. А тех, кого предадим суду, будем судить группами по десять-двенадцать человек с перерывами между судами в неделю. Особые случаи будем рассматривать отдельно. На каждый процесс у вас будет уходить около недели, следовательно, мы покончим с этим в три месяца. Достаточно времени, чтобы утолить жажду мести и ослабить общественный интерес. Распределим меру вины на каждый процесс. Кого-то оправдаем, кого-то сошлем, а оставшихся приговорим к смерти. Мы с вами решим потом, кого и сколько отправить на виселицу. Все будет зависеть…

— От чего?

— …от настроения населения. Это будет несложно определить.

— Мне все-таки нужно будет получить некоторые инструкции по смертным приговорам.

— Это тоже несложно, — ответил Колборн. — Главным определяющим фактором станет участие в последнем бунте. А также важно будет учесть отношение обвиняемого к чьей-либо смерти во время и того и другого мятежа. Окончательные выводы я оставляю на ваше усмотрение.

— И от чего они должны зависеть?

— От здравого смысла и собственного мнения, — ответил Колборн. — По-моему, так будет правильно.

— Первый суд. Когда вы хотели бы его начать?

Колборн пожал плечами.

— Сейчас же. Как можно скорее. Эта дьявольская «Геральд» уже говорит, что мы слишком медлим. Они жаждут их крови. Мы должны дать им ее испить. Начинайте с группы, захваченной в Конаваге. Среди них есть основной кандидат на повешение.

— Кто?

— Жозеф-Нарсис Гойетт, болтливый нотариус из Шатоги и фанатичный враг Британии. Если бы не проклятый реформатор Дарем, то его следовало бы повесить еще в тысяча восемьсот тридцать седьмом. Он открыто нанес нам немало вреда.

— Кого-нибудь еще? Я имею в виду повесить.

— В первой группе? Ну, возможно, еще одного. Решим это позже. — Колборн направился к двери, показывая тем самым, что совещание окончено. — Тогда так и решим, генерал-майор. Начинаем суды через неделю. Пусть вращается колесо Фортуны.

Тюрьма Ле Пи-дю-Куран, Монреаль, 21 декабря 1838 года

Монреальская тюрьма Ле Пи-дю-Куран представляла собой прочное трехэтажное здание, окруженное каменной стеной и охраняемое часовыми, чья серая плотная саржевая форма была современницей самой тюрьмы. Верхние два этажа тюрьмы предназначались для менее опасных преступников, чьи незначительные правонарушения позволяли содержать их в общих камерах, им не требовалось строгого контроля в камере за решеткой. Для нуждавшихся в контроле был отведен нижний этаж, разделенный на двухместные камеры. Двери этих камер выходили в длинный коридор, который, в свою очередь, смотрел зарешеченными окнами на большой внутренний двор. Обычно по утрам двор был пуст, все его пространство было отдано чайкам и другим птицам, бесцельно расхаживавшим по нему, подобно узникам на прогулке.

Этим утром все было по-другому. У больших виселиц, возведенных за неделю до этого, возились люди. Помост, на котором были установлены виселицы, возвышался у каменной стены, как мрачная сцена. Горбатый человек небольшого роста проверял петлю, угрожающе свисавшую с толстой горизонтальной балки. Двое военных в алых мундирах, гражданский чиновник в черном костюме и шляпе и молодой священник крепкого телосложения с нагрудным крестом прохаживались у виселиц. В восемь часов тридцать минут широкие деревянные ворота справа от виселиц отворились, пропустив роту солдат, парадным шагом промаршировавшую во двор, топот их сапог заглушался шумом толпы, которая начала собираться за стеной. Солдаты остановились у главного входа в тюрьму и по приказу офицера, сидевшего верхом на лошади, перестроились в две шеренги, отстоявшие друг от друга примерно на шесть метров. Одним флангом шеренги упирались в ступени виселицы. Таким образом получился церемониальный проход. Солдаты поставили оружие к ноге и ждали, флегматично глядя в лицо друг другу в холодном сером свете.

Они появились десятью минутами позже. Четверо часовых и человек в черном костюме. На руки двух заключенных были надеты наручники, а на шеи накинуты длинные веревки. Дукет плакал и отводил глаза от своих родителей, которые молча стояли у входа в тюрьму. Перед тем как они двинулись вперед, Жозеф-Нарсис весело улыбнулся своей жене и отцу, подняв одну из рук в наручниках в прощальном жесте. Затем со священником во главе они вышли на холодный утренний свет и двинулись между двумя шеренгами красных мундиров, стоявших по стойке «смирно», миновали молодого священника, который преклонил колено на снег и высоко поднял нагрудный крест в жесте бесполезной надежды, и остановились у деревянных ступеней виселиц. Там их ждал палач Хамфри. Согнутая обезображенная фигура палача выглядела гротескной карикатурой его ужасного промысла. Он медленно повел приговоренных к смерти вверх по ступеням. Ноги Дукета дважды отказывались слушаться, и его пришлось поддерживать, а затем и подталкивать вперед, пока они все не оказались на помосте. Человек в черном костюме указал на Жозефа-Нарсиса, который ровным шагом подошел к Хамфри и люку под петлей, которая слегка раскачивалась на крепчавшем ветру. Кивком он показал, что готов. От последнего слова он отказался. За его спиной на коленях стоял священник, и ему было слышно, как плакал Дукет. Когда петля была надета на шею, он взглядом окинул толпу, собравшуюся напротив и давившую на конное оцепление. Лица людей в толпе были обращены вверх, люди молчали. Толпа, город за ней, холодная серая река внизу, ничто из всего этого больше не имело отношения к нему. Разве можно жить в серости, будучи лишенным свободы? Он закрыл глаза и стал ждать. Люк раскрылся. Толпа испустила вздох, и Жозеф-Нарсис Гойетт провалился прямо в вечность. Несколькими минутами позже его место у петли занял рыдавший Жозеф Дукет.

Тюрьма Ле Пи-дю-Куран, Монреаль, понедельник, 7 января 1839 года

Двенадцать человек в полном молчании один за другим заходили в пустую комнату в сопровождении двух охранников. После того как в комнату зашел последний из них, железная дверь закрылась, и вошедшие оказались предоставленными самим себе. Все еще разминая руку — это вошло в привычку, — Мартин постарался осмотреться вокруг, тогда как другие либо разговаривали друг с друтом, либо просто лежали на полу в состоянии привычного для них безразличия. Они должны были предстать перед судом, если можно было назвать судом эту насмешку над правосудием. Вида ужасной виселицы, на которой все еще краснела кровь Жозефа Дукета, было достаточно, чтобы вновь вызвать тот ужас, который они прятали в глубине себя все бесконечные недели в Ля Пойнт-а-Кальер.

Один из охранников ненароком рассказал, что петля ломала некоторые шеи как хворостинку, а некоторых удушала медленно. Так или иначе, но она ждала их всех.

Первым увели шевалье де Лоримьера. В сопровождении двух охранников он исчез в мрачном проходе, чтобы через полчаса вернуться с белым лицом, не сказав при этом ни слова. Затем Мартин услышал, как назвали его собственное имя. Что бы там ни было, пришел его черед. И он обратил внимание на то, что был вторым в списке, проходя мимо нескольких незанятых камер в конец коридора. Два охранника ввели его в комнату и указали на стул в центре. Здесь было еще два человека. Они были одеты в темные костюмы и не были похожи на заключенных. Человек ростом поменьше и с ангельским лицом приветствовал Мартина улыбкой.

— Не пугайтесь, Мартин. Меня зовут Льюис Драммонд, а это мой партнер — Аарон Харт. От имени королевы мы будем вести вашу защиту.

Харт кивнул в знак согласия. Он был выше ростом, с бледным лицом и выглядел более серьезным. Тем не менее голос его был теплым и подбадривающим, в его французском языке не слышалось акцента:

— Вы и ваши товарищи, с которыми мы встретимся сегодня, предстанете перед судом, который начнется…

— Одиннадцатого, — вмешался Драммонд, доставая бумаги из своего портфеля. — Всего двенадцать человек.

— Вы мои защитники? — спросил Мартин, пытаясь собраться с мыслями. — Все это непривычно для меня. Что мне следует делать?

— Обвинение здесь, у меня, — ответил Драммонд. — Кажется, оно очень серьезно.

— И наша возможность защищать вас очень ограничена, — добавил Харт. — Мы можем вам только советовать, зачитать предварительный приговор, задержать ход дела, пока вы консультируетесь с нами. Боюсь, что сама по себе защита остается в ваших руках.

— Свидетелей защиты было очень трудно обеспечить. Не хватило времени, — извиняющимся голосом сказал Драммонд и добавил: — Дело ведется полностью по-английски.

Мартин слегка улыбнулся.

— Я знаю язык. Не могли бы вы рассказать мне о том, что мне вменяется в вину?

Драммонд и Харт обменялись взглядами. Эта задача для них, пожалуй, была самой трудной. О правосудии здесь не могло быть и речи, и им пришлось стать частью этой карикатуры на законность, при которой людям было отказано в соблюдении элементарных правил британского законодательства. Но если Гойетт, объясняясь по-английски, сумел бы найти контраргументы тем обвинениям, которые будут брошены ему, то, возможно, у него и появился бы шанс.

Драммонд заговорил, медленно произнося слова:

— Против вас будет выдвинуто обвинение в трех преступлениях. Чтобы возражать по любому из этих обвинений или по всем трем, было бы хорошо иметь свидетелей в вашу пользу. Но, судя по предыдущим процессам этого трибунала, это будет непросто сделать. Во-первых, утверждается, что вы играли важную роль в организации «Братьев-охотников». Ордер на ваш арест по обвинению в предательстве был выдан еще до начала восстания. Там говорилось, что вы вели подрывную деятельность на территории Соединенных Штатов. Сможете ли вы опровергнуть это, Мартин?

— Конечно. Я всего лишь действовал по приказу де Лоримьера. Это была просто ознакомительная поездка. Я никого не вербовал.

— Но сможете ли вы доказать это? — Поймав взгляд Мартина, Харт сказал: — Думаю, что нет. Вы были в Соединенных Штатах до начала восстания?

Мартин кивнул.

— По делам «Братьев-охотников»?

— Да. Но…

Драммонд озабоченно произнес:

— И у вас нет никаких свидетелей, уважаемых людей, которые могли бы высказаться в вашу пользу, подтвердив, что поездка была безобидной? — Усмотрев отрицательное выражение в глазах Мартина, Харт продолжил: — Во втором обвинении утверждается, что вы предлагали сжечь поместье Бьюарно и то, что вы пытались совершить насильственные действия против леди Джейн Эллис и ее семьи.

Мартин застыл, ошеломленный сказанным. Такого не могло быть.

— Это абсурд. Я пытался помочь им. Леди Джейн Эллис должна это подтвердить. Я разговаривал с ней.

— Забавно будет посмотреть, когда вы попытаетесь вызвать ее в суд в качестве свидетельницы, — сказал Харт. — Нас высмеют в суде.

Драммонд удрученно продолжил:

— Но у королевского трибунала есть свидетель, который поклянется, что вы пытались совершить насильственные действия или даже посягнуть на большее в отношении благородных дам.

— Кто? Кто этот пес, который посмеет поклясться в такой лжи?

— Тот, кому трибунал скорее всего поверит. Управляющий имением Эллисов, господин Теодор Браун. Он показывал шрамы, как свидетельство нападения на него лично.

— Это все ложь. Браун лжец. — Мартин перешел почти на крик: — Вы что, мне не верите?!

Харт ответил спокойно, но твердо:

— То, во что мы верим, не имеет значения. Можете ли вы назвать какого-нибудь достойного свидетеля, бывшего с вами в ту ночь, который смог бы поддержать вас?

— Я не знаю. Я только что прибыл. Было темно. Там были шевалье, хозяин постоялого двора, мой брат. Больше некого вспомнить.

Харт покорно посмотрел на Драммонда, прежде чем продолжил:

— На самом деле самым серьезным является третье обвинение, Мартин.

Драммонд принялся читать, стараясь не отрывать взгляда от бумаги, которую держал в руке:

— Крестьянин-шотландец, по имени Саймон Макинтош. Вы знаете его?

Мартин покачал головой.

— Это имя мне ничего не говорит.

— Ну а он готов поклясться, что в полдень в субботу третьего ноября вы участвовали в схватке, в результате которой погиб его сосед, Джон Макбрайд. Что вы с братом приказали сжечь его дом, что во время стрельбы, последовавшей за этим, вы оба стреляли из огнестрельного оружия в горевший дом, когда погибший пытался оттуда выскочить.

У Мартина защемило сердце.

— Я не видел Жозефа-Нарсиса с того времени, когда он пытался захватить индейские ружья у Конаваги. Он ведь еще жив?!

Двое смущенно посмотрели друг на друга. Наконец Драммонд прокашлялся и сказал:

— Мартин, вашего брата повесили две недели назад вместе с Жозефом Дукетом. Я думал, что вы знаете.

— Нет, — прошептал Мартин, глядя себе на колени. Он думал о том, была ли смерть Жозефа-Нарсиса быстрой или он страдал на конце веревки.

— Но Макбрайд был действительно убит бунтовщиками из Шатоги.

— Я не был там. Как этот человек может утверждать, что это был я?

— Согласно тому, что написано здесь, он знаком с вашей семьей. Он утверждает, что опознал вас по вашему… вашему физическому недостатку.

Харт сильно подался вперед.

— Это очень серьезно, Мартин. Если не опровергнуть то, что утверждает этот человек, то вы наверняка будете признаны виновным. Вашего брата нельзя уже призвать в качестве свидетеля. Если вас там не было, то где вы были, и можете ли вы представить кого-нибудь, кто подтвердит это?

Мартин заглушил стон.

— Я ехал из Одельтауна, без попутчиков. Я присоединился к своим товарищам тогда, когда они выступили на Бьюарно. В тот день я ни с кем не разговаривал. Я очень торопился.

Адвокаты переглянулись между собой. Драммонд задумался ненадолго.

— Произошло ли еще что-нибудь во время мятежа, что могло бы привести трибунал к положительному мнению о вас? Что-нибудь, что снизило бы степень вашей вины и в то же время могло быть проверено?

Мартин глубоко задумался, затем подпрыгнул, ощутив луч надежды.

— Да. Есть такое. Когда мы обратили в бегство добровольцев у Бейкерс-филда, я остановил атаку. Это было не в моей власти, но я действовал сознательно, поскольку не хотел, чтобы погибли люди. Все мои товарищи охотно подтвердят это.

Харт вздохнул.

— Боюсь, что вы не сможете доказать этого, Мартин.

— Почему, ведь так оно и было, как я сказал?

— Джеймс Перриго, которого судили недавно, командовал в тот день. И он заявил, что сам дал приказ к отходу.

— Но это было не так. Это сделал я.

— Как и с Теодором Брауном и Саймоном Макинтошем, дело не в том, кто прав, а в том, кто кому верит. — Драммонд встал и потрепал Мартина по плечу. — Все, что вы могли бы сделать, мой юный друг, это рассказать вашу историю и молиться, чтобы милосердие было на вашей стороне. Я и мой коллега, мы сделаем все, что сможем, но без надежных свидетелей…

— Я понимаю, — вяло сказал Мартин, направляясь к двери. — Теперь никто ничего сделать не сможет. — Прежде чем конвой вывел его из комнаты, он спросил: — Один вопрос, если позволите. Что случилось с Джеймсом Перриго?

— Он был оправдан и вышел на свободу. — Харт выглядел довольным. — Это была одна из наших немногих побед.

Пятница, 18 января 1839 года

Льюис Драммонд и Аарон Харт находились на своих местах у скамьи подсудимых. Оба были погружены в кипы бумаг, лежавших перед ними на столах. За ними за большим по размеру столом сидели три судьи-адвоката: Доминик Монделат, Клод Дэй и капитан Питер Миллер. Капитан Миллер вызвал Мартина на специальную скамью, стоявшую в стороне и предназначенную для преступников, выступавших в свою защиту. После чего он громко зачитал обвинения и в течение десяти минут подробно объяснял природу и тяжесть совершенных преступлений. Затем он вызвал первого свидетеля. Боковая дверь в зале суда открылась, и вошел Теодор Браун. Теперь он был одет в нелепый коричневый костюм, который был ему очень мал, но на его покрасневшем лице было все то же выражение яростной злобы. Он с открытым презрением посмотрел на Мартина, прежде чем занял место, отведенное для дачи свидетельских показаний. Произнеся клятву, он дал свои дьявольские показания. Полчаса спустя все его действия повторил Саймон Макинтош, но он не смотрел на Мартина, в ходе всей церемонии его глаза были опущены долу. Затем наступил черед Мартина.

— Человека, которого вы вызвали сюда, Саймона Макинтоша, я никогда в жизни не встречал. В тот день я вовсе не был в Шатоги. Посмотрите на мою руку. — Мартин вытянул свою правую руку. — Она была сломана, и очень серьезно. И если хотите знать, то это второй ваш свидетель, Теодор Браун, сломал мне ее. Нет, это не совсем точно. Его лошадь сломала ее, когда Браун набросился на меня.

Мартин понимал, что сказанное им звучало смешно, но ему ничего не оставалось, как продолжать. Он сделал паузу, стараясь собраться с мыслями. Но даже пытаясь обрести самообладание, он чувствовал на себе неблагожелательный взгляд председательствовавшего судьи, ощущал, как рок витал над длинным алым рядом напудренных париков. Двое судей фактически спали. Один прижимал руку ко рту, шепча что-то своему коллеге.

Прежде чем продолжить Мартин глубоко вздохнул.

— Я не мог стрелять ни из какого оружия этой рукой. Даже если бы я был у той фермы, о которой вы говорили, я не смог бы совершить того, о чем говорил этот свидетель. Каждый из тех, кто был с моим братом в тот день, мог бы…

Мартин замер. Один из членов трибунала, толстый краснолицый капитан, держал перед собой лист с примитивным рисунком. На нем была изображена виселица, с которой свисало вытянутое тело с головой в форме моркови и сильно деформированным лицом. От лица шли овалом обведенные слова, написанные по-французски неграмотно: «Что-то жмет воротник. Мне трудно дышать». Потом рисунок перешел к офицеру, сидевшему рядом с толстым. Его тихий смех был слышен всему суду. Только председательствующий судья, казалось, ничего не заметил, он сидел и смотрел в никуда. Рисунок переходил под столом из рук в руки. Еще больше ухмылок и хихиканий смешалось с восклицаниями гнева одиннадцати подсудимых, стоявших с выражением ужаса на лицах за ограждением. Один на скамье подсудимых, Мартин, поник головой.

* * *

Суд закончился 21 января, а тремя днями позже подсудимых снова доставили во Дворец юстиции, чтобы получить решение суда и заслушать вынесенный им приговор. Все так же с руками в наручниках их по одному ввели в небольшую комнату и поставили перед тремя судьями-адвокатами, сидевшими за столиком с двумя вооруженными солдатами по бокам. Хотя у него не было никаких иллюзий по поводу того, что должно было произойти, Мартин все же вновь почувствовал знакомый холодок страха, когда один из судей поднялся и нараспев произнес слова, которые ставили последнюю печать на его жизни:

— Мартин Гойетт подлежит быть повешенным за шею до смерти в такое время и в таком месте, которые будут одобрены его высокопревосходительством генерал-лейтенантом, командующим в провинциях Верхняя и Нижняя Канада и администратором указанных провинций.

Среда, 13 февраля 1839 года

Оба приговоренных за час не произнесли ни слова. Они лежали на койках. Тишину иногда нарушал кашель де Лоримьера или шуршание простыней Мартина, когда он беспокойно ворочался в темноте. День был долгим и тягостным, Мартин вздохнул с облегчением, когда дверь камеры закрылась на ночь.

Он прижал икону к груди. Она блестела в темноте.

— Шевалье, вы не боитесь умереть? Повиснуть на веревке со сломанной шеей, это вас не пугает?

Де Лоримьер тихо ответил из темноты:

— Нет. Это произойдет очень быстро. Глаза откроются, я отойду с миром и увижу Бога.

— А каким вы его увидите? И кого вы еще узнаете?

— На кого он будет похож, я не знаю. Он будет светлым и наполнит меня всем, чем я хочу. Там будут другие. Узнаю ли я кого-нибудь — это не важно, но мы все будем весело смеяться, поскольку увидим Бога.

Мартин поднялся и поднес Мадонну к койке де Лоримьера.

Сначала де Лоримьер не заметил ее, а когда увидел, то воскликнул:

— Боже мой, Богоматерь! Где ты прятал ее, Мартин?

— Она принадлежала человеку которого я люблю.

— Подойди сюда, Мартин. Поставь ее вот тут. — Он указал на низкую полку, где они держали продукты для приготовления пищи. — Мы можем помолиться перед ней вместе.

— Я не могу больше молиться, шевалье. С тех пор как дядя Антуан рассказал мне о своих сомнениях, я начал думать о тех словах, которые я напрасно тратил в молитвах. Впрочем, я думал об этом и до того. Я все еще не понимаю многих вещей. — Он повернул икону к себе. — Она сделана из сплава олова со свинцом, шевалье. Если мы знаем, кто есть Бог, то почему молимся металлу?

Де Лоримьер перекрестился так, словно отгонял эту ересь, но ответил успокаивающим, понимающим тоном. Он взял икону у Мартина.

— Она сделана из металла, но представляет Пресвятую Деву, поэтому, когда мы молимся ей, мы молимся Деве Марии через это рукотворное подобие. Для меня она душа Мадонны. — Де Лоримьер более думал вслух, нежели спорил.

Мартин упорно продолжал:

— Всегда?

— Нет. Только тогда, когда я молюсь ей.

Мартин взял икону обратно.

— Оловянная Мадонна делает настоящую Мадонну подлинной? Вот так, сама по себе прибавляет реальности вере? Мне трудно это принять, шевалье.

— Но ты должен это сделать, Мартин. Вера предписывает делать то, что протестанты, а вместе с ними, очевидно, и ты, называют иконопоклонничеством. — Он благоговейно взял Мадонну. — Иконы, подобные этой, освящаются через богооткровение. Как и вера, которая также является откровением, твоя Мадонна просто материализует духовную сущность.

— Не хотите ли вы сказать, что откровение предшествует вере?

— Нет, я утверждаю, что вера укрепляется и становится более реальной через откровение и в равной мере откровения подтверждают наши представления о божественности. Я не могу сказать, откуда берется вера в каждом человеке. Если говорить обо мне, то я впитал ее с молоком матери. Только избранные получают веру по-другому.

— Избранные? — удивленно спросил Мартин. Мадлен также говорила об избранных. — Что вы имеете в виду, шевалье?

— Они являют собой мост между землей и небесами. Они посланы к нам Богом, чтобы исполнить его волю.

— И в чем Его воля? — Мартин вспомнил Мадлен. — Можно ли безнадежное кровавое фиаско назвать волей Всевышнего?

Де Лоримьер устало ответил:

— Не нам гадать. Уже того, что Он и Его Пресвятая Мать снизошли до того, чтобы предстать перед избранным ими, достаточно для побуждения сердец и душ всех смертных грешников возрадоваться и вновь уверовать в истинного Бога. Только избранным на этой земле известен тот восторг, который ожидает меня через два дня.

— Я все же не понимаю, шевалье. Прошу простить меня за отсутствие веры или за излишнюю въедливость, но как же быть с безумцами? — Он вздохнул, прежде чем продолжил: — Я слышал о лжеизбранных. Я даже разговаривал с человеком, утверждавшим, что ему было небесное видение.

Де Лоримьер долгое время хранил молчание. Наконец он ответил, но так по-детски, что в его ответе Мартин не услышал ничего ни о Боге, ни об избранных, а только о богобоязненном шевалье.

— Я читал об избранных: Павле, Августине, Доминике, Реджинальде и Франциске. Истинность пережитого ими подтверждается нашей святой церковью. Для меня этого достаточно, поскольку это не могло быть по-другому, если бы не было так.

— Я это понимаю. Но узнаете ли вы сами избранного?

— В зависимости от…

— От чего?

— От благочестия этого человека. От соответствия его видения учению святой матери-церкви.

Мартину представилась Мадлен. Он весь подался вперед.

— А как же сила чувства? Внутреннее осознание?

Де Лоримьер понимающе покачал пальцем, улыбаясь и одновременно кивая.

— А вот и ты заговорил о вере. Все возвращается к ней, мой друг. Теперь тебе становится понятно, почему я не боюсь умирать.

Наступила очередь молчать Мартину. Было вполне очевидно, что де Лоримьер не посчитал бы Мадлен избранной. Она не подходила под это определение. А под его собственное? Мартин вспомнил ту силу чувств, которые он испытал, увидев ее взгляд, прикованный к чему-то созданному ей самой за алтарем. В ту пору он не был уверен, поскольку не разделял ее ощущений. Но тогда он поверил, и был убежден до сих пор, в то, что она видела в пустоте что-то действительно существовавшее. Влияние этого чего-то на ее поступки было гораздо сильнее, чем влияние дяди Антуана на него самого. Чья вера была сильнее: его или де Лоримьера? Мадлен назвала его избранным. Он не понял тогда, что она имела в виду. Но если она имела в виду, что она сама, по-настоящему избранная, выбрала также его, тогда это имело смысл. Если Мадлен действительно была избранной, то со временем она бы превратила его сомнения в убеждения, дала бы ему цель вместо неуверенности. А теперь он потерял ее. О Боже! Внезапно его осенило. Он снова встретит ее через два дня. Мартин сразу же почувствовал руками холодную и влажную на ощупь икону. Виселица стояла там, менее чем в двухстах шагах от того места, где он сейчас стоял. Почему веревка и вспышка вечности пугают его тогда, когда он сможет снова увидеться с Мадлен?

Через рукав своей тюремной одежды Мартин ощущал тепло ладони де Лоримьера. Томас осторожно взял икону из его руки и поставил ее на полку рядом с банкой маринованной свеклы, которую принесла Евгения де Лоримьер.

— Не бойся, Мартин. Мы отправимся в лучшее место. Помирись с Богом. Вера перенесет нас обоих через эту долину скорби. Преклоним колени и помолимся.

Они вместе встали на колени. Глаза де Лоримьера были закрыты, губы двигались. Он молил Бога, чтобы тот дал силы ему и заблудшему грешнику, стоявшему рядом с ним. Мартин разговаривал с Мадлен, поскольку больше было не с кем. Бог для него все еще оставался идеей, икона — сплавом олова со свинцом, а сам он тихо плакал, поскольку не хотел умирать.

Рим, 14 июля 1234 года

«Это следует сделать немедленно», — пробурчал про себя пожилой человек.

— Вы что-то сказали, ваше святейшество? — спросил человек в черной рясе, сидевший за небольшим столом.

— Ничего, Витторио, — ответил Уголино. — Просто по-стариковски размышляю. Я о чем-то подумал, хотя не важно…

Отец Витторио Аргуенте принял сказанное, как, впрочем, принимал и все остальное, с безразличием подчиненного и сразу вернулся к тому, что переписывал. Некоторое время Уголино смотрел на склоненную голову своего секретаря. Он достаточно хорошо относился к Витторио и в своем роде уважал его лишенную воображения усидчивость. Но он был не слишком уверен в преданности этого человека. В характере Витторио была покладистость, подобная той, какую можно было видеть у Гонория III, которого он сменил на папском троне семь лет назад. Витторио был секретарем и у Гонория.

Чуть нахмурив брови, Уголино взял со стола девять свидетельств. Большинство очевидцев было известно ему лично. Он, без сомнения, верил тому, что они говорили о земной святости Доминика. Их доказательства были нужны ему как папе Григорию IX, чтобы поддержать папскую буллу, подписанную им накануне и официально объявлявшую этого праведного монаха святым католической церкви. Не обращая внимания на боль в артрических коленях, он подошел к окну и встал, убрав руки за спину. Долго его бледные водянистые глаза всматривались вдаль, пытаясь отыскать за пределами шумного Рима Болонью. Он думал о Доминике, Реджинальде и о том, что он скопировал и держал у себя последние тринадцать лет. Загадка этого не отпускала его мысли… Важность, тайна и значение, переплетенные вместе и нуждавшиеся в ключе.

Пока он стоял там без движения, молодой разум в старческом теле вновь возвратился к рассуждениям, которые всегда приводили его к одному и тому же заключению. И этот день не был исключением, если не считать того, что настало время передать бумагу в другие руки. Имена были несомненно важны. Вряд ли Доминик и Реджинальд были способны к легкомысленным поступкам. Если их записал Реджинальд, а Доминик хранил такое длительное время, то они имели серьезное значение для них обоих. Смущало одно. Несмотря на близкие отношения, Доминик и Реджинальд провели друг с другом очень мало времени. В действительности это было только в Риме, когда Реджинальд болел. Это исключало то, что имена имели отношение к общим знакомым или совместному опыту. Более того, он сам был так же хорошо начитан, как и каждый из них, но имена были полностью ему незнакомы. Уголино всегда возвращался в памяти к единственной общности, существовавшей между Домиником и Реджинальдом.

Явления! Явления одной и той же божественной сущности. Слова могли относиться к этим явлениям. Послание Девы Марии? Но о чем и почему? Это было всего лишь его предположением, и на этом месте Уголино всегда заканчивал свой анализ.

Он понаблюдал за голубями, которые кружили в воздухе, садились на землю, клевали что-то и ссорились друг с другом с такой энергией, что Уголино позавидовал им.

«Странно, — подумал он, — что у существ, созданных по образу и подобию Божьему, так много сомнений».

Его мысли все еще кружились вокруг имен. Тринадцать лет назад он нашел им хорошее укрытие.

Кесарю — кесарево…

Если духовно они были связаны с Реджинальдом, во что он все еще верил, то тогда они появятся снова через какое-то время по благоволению самого Реджинальда, человека, который чувствовал, что его земная работа во имя Господа была слишком мимолетной, чтобы считаться сколько-нибудь значительной.

Но тут же он, Уголино, наместник Бога, обратился мыслью к тем земным возможностям, которые предоставляли имена, перечисленные Реджинальдом. Его собственная копия, сделанная тогда в той келье Родольфом, писавшим стоя на коленях перед ним, была результатом одной из самых любимых фраз Уголино, «на всякий случай». Теперь, по истечению тринадцати лет, неся тяжелый груз папства на своих плечах, он смотрел в лицо реальности. Он понимал, что имена в списке Реджинальда не могли помочь ему в его борьбе с римлянами, как не способны были они и защитить власть самого Папы от умного и честолюбивого императора Священной Римской империи Фридриха II. Враги же, находившиеся в его окружении, только и ждали, подобно стервятникам, чтобы наброситься на него. Уголино не пугала смерть. В начале каждого сезона она ждала, чтобы собрать свой урожай в соответствии с божественным предписанием. Хватило бы ему только времени, чтобы разрешить противоречия с римлянами и, что самое важное, с Фридрихом.

Уголино вынул лист пергамента, лежавший между страницами его личной копии «Исповеди» святого Августина. Он узнал свой почерк. Три строки. По два слова в первой и третьей. Имена. Три имени. Но ведь ему могло просто казаться, что это имена. Во второй строке было всего лишь одно слово. Он перевернул пергамент, думая о том, что ему уготовано в будущем. Хотя существовало три варианта, крепкая вера Уголино и его интуиция подсказывали, что имелся только один — время.

Этот список имен нельзя было предать огню. Если Реджинальд с Домиником не уничтожили его, то и он не может сделать этого. В этом он был уверен. Документ мог оказаться слишком хрупким, чтобы выставлять его на публичный показ как святую реликвию или, что того хуже, позволить ему попасть в частные руки. Уголино также был уверен в том, что прошлое документа не должно было разглашаться. Конечно, имена могли не иметь никакого смысла. Но в той сумятице, которая, по мнению Уголино, должна была случиться в папстве сразу после его смерти, он не хотел подвергать риску любимый им орден. Многие все еще негодовали по поводу доминиканцев и новой духовности, которую они представляли вместе с францисканцами. Загадка списка, которую многие годы хранили два святых монаха, могла принести серьезный вред. Варианты толкования его важности были бесконечны. Старый кардинал, политическая интуиция которого оттачивалась более пятидесяти лет в работе с людьми на поприще службы Господу, поморщился от одной только мысли об этом.

Нет! Оригинал списка должен был упокоиться рядом с Реджинальдом, а копия Уголино останется дожидаться будущего вместе с Домиником. Уголино быстрым движением вложил пергамент между страницами свидетельства Родольфа и повернулся лицом к своему секретарю:

— Витторио, я закончил со свидетельствами. Мне они больше не нужны. Отнеси их в библиотеку. Запечатай их как следует: по закону многие годы никто не должен заглядывать в них. Время оценит святость блаженного Доминика и сделает ее более реальной для сомневающихся.

Он умолк и вслед за секретарем посмотрел в окно.

— Да, ваше святейшество, — отозвался Витторио. — И когда только этот дождь прекратится? — На его лице появилась вопросительная улыбка.

Уголино только сейчас заметил, что за окном шел сильный дождь. Голуби сбились в кучку под каменной колоннадой, окружавшей двор, в тепле и сухости. Как раз в этот момент во дворе появились двое священников. Они пробирались между лужами, высоко подняв подолы ряс в тщетной попытке уберечься от дождя. Уголино покачал головой, улыбнулся про себя и обратился в своих мыслях к еще одной загадке, разгадка которой также уходила в будущее. Римляне и Фридрих. Как мог он использовать их, чтобы укрепить власть Папы Римского?

* * *

Часом позже Витторио Аргуенте аккуратно дописал последнюю букву текста и откинулся на спинку стула, чтобы полюбоваться своей работой. Он был горд своим мастерством, во всем Риме никто не мог писать так похоже на прекрасный элегантный каролингский минускул. В нем и намека не было на лишенные единого стиля манеры письма, которые все чаще и чаще прививались в Риме чужестранцами. Он встал, поправил рясу и окинул взглядом комнату. В ней царил беспорядок. Не было гармонии. При папе Гонории все было по-другому. Следующие несколько минут он провел в суете, наводя порядок в этой почти лишенной мебели комнате, после чего снова вернулся к своему письменному столу. Теперь здесь не осталось никаких следов его работы, если не считать стопки свидетельств. С ворчанием он взял эти документы и, тихо закрыв за собой дверь, вышел во двор.

Под свинцовым небом все еще сильно пахло дождем, когда он шел по шатко уложенным булыжникам в квадрате двора. Он был бы осторожнее с этими опасными булыжниками, если бы все его внимание не было обращено на то, чтобы не попасть в лужу. Поэтому он ступал, высоко поднимая ноги, как огромный черный аист. Внезапно его нога соскользнула, и он упал головой вперед, при этом свидетельства разлетелись на мокрые блестящие камни. Ворча про себя, с отвращением глядя на запачканный стихарь, он наклонился, чтобы собрать свидетельства. И тут с ужасом заметил, что одна страница вылетела и упала на тот край булыжника, где собралась дождевая вода. Затем он увидел размытый текст. Не важно, что почерк был ужасным и что писал не мастер. Возможно, это был монах-доминиканец. Может быть, это был один из тех несчастных фанатиков, которые даже сейчас в своих проповедях подстрекали к мятежу в Германии и которые, будь их воля, превратили бы христианский мир в земной рай для нищих.

Витторио едва взглянул на текст, поскольку слезы вины и огорчения уже собирались в его карих глазах. Мокрый голубиный помет, прилипший к странице, был более чем святотатством. Это был акт гнусного осквернения. Рука дьявола. Витторио оглянулся по сторонам, собрал разбросанные бумаги и побежал без оглядки, не обращая внимания на брызги пачкавшей его грязи.

К счастью, в небольшом помещении для переписывания рукописей никого не было. Даже в этот сумеречный полдень было достаточно рассеянного света, чтобы Витторио смог убедиться, что повреждение гораздо сильнее того, что ему показалось вначале. Налипший помет запачкал целую строку текста. Что было делать? Надругательству не надлежало находиться среди святынь библиотеки. Но в то же время изъятие или уничтожение документа, сопутствующего свидетельству священного труда канонизации, было равно невозможно, даже если этот документ был составлен доминиканцем. С дрожащими руками Витторио опустился на колени, моля Бога о напутствии.

Намек на то, что следовало делать, он нашел во фразе из Писания: «И если глаз твой соблазняет тебя…»

Он встал и осмотрел столы: пюпитры, чернильницы, отточенные перья, пемза, мел, линейки и… ножи. Он выбрал из них самый острый и, приложив линейку, чтобы не сорвалась рука, аккуратно отрезал испорченную часть листа вместе с целой строкой текста. Несколько движений пемзой, и на пергаменте, изменившемся в размерах, не осталось никаких следов. Витторио виновато посмотрел на лежавший на полу обрывок со строкой, испачканной птичьим пометом.

Ободряющие мысли летели впереди него. Бог поймет. Эта ссылка не могла быть важной. Это был последний, а значит, наименее значимый документ. Птичьим испражнениям нет места рядом с богословскими трудами. Эта бумага всего лишь что-то незначительное, связанное с каким-то скандальным доминиканцем. Последняя мысль улучшила его настроение. И он уже почти с улыбкой на лице вложил страницу в одно из свидетельств. Он был уверен, что она выпала из свидетельства покойного монаха по имени Родольф. Теперь на ней было две строчки вместо трех. После этого он запечатал свидетельства и поставил их в специальное место в глубине библиотеки, за материалами, связанными с этим нищим из Ассизи. Григорий и его канонизировал. «Возмутители спокойствия, фанатики, — ворчал он. — Они все заодно».

Выйдя во двор, он бросил злосчастное свидетельство содеянного им в лужу. И размял его своей маленькой ногой в мокрую мягкую массу.

Глава XI

Ватикан, 4 октября 1838 года

Залу Реджа иногда называют святая святых Ватикана. Значительнее ее — только капеллы Сикстинская и Паолина, а также одна из двух частных церквей, сберегаемых для его святейшества. Но этим утром кардинал Луиджи Ламбрусчини едва ли был способен заметить ее величие. Обычно он задерживался, насколько это было возможно, перед висевшими там картинами, долее всего останавливаясь, будучи привлеченным чувством и силой, перед Мадонной, написанной несравненным доминиканцем Фра Анжелико, или любовался сложностью рисунка и цветом фресок Джорджо Вазари. А этим утром он получил привилегию увидеть то, что удавалось немногим. Слезы накатились на глаза, когда он смотрел на то, как его святейшество благословлял восковые ладанки, изготовленные монахами-цистерцианцами из храма Пресвятого Креста Иерусалимского. Они будут розданы верующим, и блажен тот, кому удастся получить такой медальон, поскольку их больше не будет до следующей церемонии Agnus Dei.

Да, он жил в привилегированном положении. В этом замечательном месте, куда бы он ни повернулся, были видны творения рук мастеров. Величие Рафаэля и Микеланджело. Видение Бернини, великолепие Боттичелли и Розелли. Выйдя на яркий осенний солнечный свет, он направился к Апостольскому дворцу. На его пути слева высилось несколько огромных скульптур, предназначенных для почти законченного здания Григорианского этрусского музея. Он узнал две свои самые любимые: Аполлона Бельведерского, скульптуру II века, представлявшую совершенную красоту мужского тела, и статую Лаокоона, погибающего со своими сыновьями в змеиных кольцах, созданную две тысячи лет назад. Кардинал охватил себя руками так, как он всегда делал, испытывая удовлетворение, и глубоко вздохнул. Это было место, где христианство соединялось с античностью, создавая при этом земной рай для таких счастливцев, как он. Он любил Ватикан и ценил его атмосферу настолько, насколько старался продвинуть Божий промысел среди людей.

Уголком глаза Ламбрусчини заметил Альфонса Баттиста. Было очевидно, что жирный священник спешил. Его походка напоминала походку передвигавшегося по суше пеликана. Ламбрусчини ускорил шаг. Сан священника порой давал убежище нечестивцам, которые старались под прикрытием рясы делать свои дела, ничего общего не имевшие с пастырским трудом. Ламбрусчини уже почти бежал, когда услышал высокий вкрадчивый голос:

— Ваше преосвященство, подождите!

Скорчив гримасу от необходимости уступить, Ламбрусчини остановился и подождал, не оборачиваясь. Таким образом он продемонстрировал Баттисту свое холодное презрение к нему. Он слышал, как тяжело дышал подходивший к нему человек, а потом почувствовал — нет, почуял носом — его присутствие рядом. Лоб Баттиста блестел от пота, и он уже что-то протягивал ему. Это было письмо.

— Ваше преосвященство, я рад, что смог так быстро встретиться с вами. Кардинал Гамберини полагает, что вам следует передать это лично.

Баттист бросил косой взгляд, передавая конверт Ламбрусчини, который заметил, что конверт был уже вскрыт.

— Адрес, ваше преосвященство, объясняет это. Как видите, письмо адресовано государственному секретарю Папской области. Человек, писавший письмо, очевидно, не знал о разделе наших кабинетов. — Свиные глазки не сводили взгляда с лица Ламбрусчини. Баттист напористо продолжал: — Мы… его преосвященство был весьма удивлен, прочитав это. Простите меня за любопытство, ваше преосвященство, но не ваш ли кабинет занимается возможным явлением Богоматери в Скандинавии? Мой бывший коллега по Святой Сабине, святой отец Бернард Блейк…

Ламбрусчини почувствовал сильное раздражение, но никоим образом не показал его внешне. Ему довольно часто приходилось делать это с той поры, когда он прибыл в Ватикан.

— Спасибо вам, святой отец. Но я не могу обсуждать то, чего не знаю. — Он доброжелательно улыбнулся. — Вы знаете, что заключено в этом конверте, а я — пока еще нет. Мои лучшие пожелания его преосвященству, ну и вам, конечно. — Он протянул руку, надеясь на то, что взгляд его достаточно выразителен для Баттиста.

Наступила пауза. Голова не склонилась к перстню, и Ламбрусчини был удивлен, обнаружив, что Баттист ответил ему взглядом на взгляд. Он выглядел еще, можно сказать, более внушительным, и в его маленьких глазах появился блеск, которого раньше не было.

— Нет, ваше преосвященство, еще не все. Я простой человек, непритязательный и скромный. Но не делайте ошибки. Я не туп и не глуп. Я хочу вам кое-что сказать, ваше преосвященство. Если вы откажетесь выслушать или проигнорируете меня, то подставите себя под удар. — Он пожал плечами и замолчал.

Ламбрусчини был ошеломлен. Голос Баттиста звучал твердо. Заискивающий тон пропал, на смену ему пришла решимость, которая насторожила кардинала. Прежде чем ответить, он пару секунд простоял в нерешительности.

— То, что вы говорите, очень серьезно, святой отец. Я достаточно заинтригован, чтобы не смеяться над вами. Чего вы от меня хотите?

— Прочтите письмо, ваше преосвященство. Здесь, в моем присутствии, а потом выслушайте то, что я хочу вам сказать. После этого вы можете принять решение, какое вам будет угодно.

Они направились к одной из множества скамеек в ближайшем к этому месту саду. Баттист сидел, сложив руки на животе и закрыв глаза от солнца, пока Ламбрусчини читал. Его голос нарушил тишину ровно в тот момент, когда кардинал опустил письмо:

— Довольно интересно, ваше преосвященство, не правда ли? Девушку-протестантку находят мертвой. Это самоубийство или убийство? Кто знает? Со странным медальоном на шее. Очевидно, что она разговаривала с Пресвятой Девой словами, понятными католикам, но непонятными таким, как она. Автор письма убежден в чрезвычайной избранности девушки. Загадочно, не так ли?

В голове у Ламбрусчини был полный сумбур. Бернард этого не поведал ему. Он постарался ответить спокойным голосом:

— А что здесь загадочного, святой отец? Интересно, даже удивительно. Но я не понимаю, каким образом это касается меня. Вы хотите провести расследование?

— Вы недооцениваете меня, ваше преосвященство. Послушайте меня внимательно. — Он говорил от нетерпения резко. — В моем распоряжении неоспоримые доказательства. Доказательства, которыми я, без сомнения, воспользуюсь в случае необходимости. Бернард Блейк был в Бергене в то время, когда там произошли эти события. Он был одет не как священник-доминиканец, а как светский человек. Это он был тем посетителем, о котором пишет синьор Хадсон. Он сказал, что прибыл из Марселя и играет на флейте. Бернард Блейк владеег многими языками. Он родился в Марселе и играет на флейте. Вы забыли, ваше преосвященство, я знаю этого человека по Святой Сабине. — Баттист достал два письма и резко протянул их Ламбрусчини. — Они написаны тем, кто находился рядом с ним после того, как он покинул Рим. Здесь много подробностей. Дискредитирующих подробностей. — Читая мысли Ламбрусчини, он быстро добавил: — Это не для того, чтобы вы знали о том, что я знаю. Это на тот случай, если вы не поверите мне и захотите испытать мои намерения.

— Я все еще не могу понять… — начал Ламбрусчини, стараясь выиграть время.

— Я говорю о скандале, ваше преосвященство. Здесь полно тех, кто вас ненавидит. — Он сделал небольшую паузу. — Понятно, что вы испытываете ко мне мало уважения. Не обманывайте себя. У меня нет недостатка в силе убеждения. Разве вы не знаете, насколько хороши мои проповеди? В Святой Сабине говорили, что я не хуже Риваролы, но более опасен. Хочется верить, что вы понимаете, о чем я говорю, ваше преосвященство. У меня есть свидетельство того, что переодетый католический священник находился в компании молодой девушки-протестантки, которую позже нашли мертвой с католическим медальоном на шее. Этот священник действовал по вашему приказу, а следовательно, вы несете за это ответственность. Он исчез, а норвежская полиция ищет человека, посещавшего Улафа Хадсона. Не все полагают, что он лежит на дне фьорда. Многие кричат об убийстве. Мы знаем все об этом загадочном священнике, не так ли, ваше преосвященство? Кардиналу Агостини и другим будет также интересно узнать об этом. Да, ваше преосвященство, я могу и сделаю так, чтобы разбить вас с помощью этого дела.

— Чего вы хотите? — хрипло прошептал Ламбрусчини.

— Не вас, ваше преосвященство. О нет, вы мне не нужны. Мне нужен Бернард Блейк.

Даже сделав эффектную паузу, Баттист почувствовал тяжесть на сердце. Его смелость перед этим могущественным человеком питали тоска и злоба. Последние недели он чувствовал себя таким обезумевшим. Ни слова от Игнация. Его письма, полные верной любви и обещаний, прекратили приходить внезапно, без всякого предупреждения. Последнее письмо пришло из Бергена. И больше ничего. Упоминание Улафа Хансона о пропавшем любовнике, лежавшем на дне фьорда, не должно было обеспокоить его, но обеспокоило. Он глубоко внутри себя осознал, что его Игнаций ушел от него навсегда. Бернард вернулся из Норвегии, а Игнаций нет, и в Бергене остался мертвец. Бернард Блейк должен заплатить за это.

— Это довольно просто, ваше преосвященство. Ваше собственное будущее или будущее Бернарда Блейка? Я знаю, что он из себя представляет, в моем сердце и на моем теле есть шрамы, нанесенные этим злым человеком. Я хочу, чтобы он оказался там, где больше не нанесет никому вреда. Вышлите его из Ватикана подальше, чтобы он мог там трудиться долго и тяжко, оставаясь в полной безвестности. Я уверен, что вы сможете найти такое место. Или почитайте хоть небеса, хоть ад, но ваше будущее в Ватикане будет таким же шатким, как листья вон на том дереве. Я обещаю вам это перед Богом, нашим Судией. — Баттист склонился, чтобы поцеловать перстень. — Прошу вас откликнуться на мою просьбу, ваше преосвященство. Да пребудут с вами Господь и Пресвятая Дева во веки веков.

Затем он удалился, направившись вразвалку в сторону собора Святого Петра. Ламбрусчини смотрел ему вслед, пока тот не исчез из виду, после чего направился к себе в Апостольский дворец.

Рим, 5 октября 1838 года

Она снова легла в кровать, закрыв грудь длинными светлыми волосами. Кровать была широкой, с красивым стеганым одеялом. Комната была убрана скромно. Просто большая кровать. На стенах висели две картины, изображавшие бегущего оленя, на маленьком столике стоял умывальник. В комнате не было окон, но пара штор на одной из стен создавала иллюзию, что за ними что-то было. Девушка почесала ногу в чулке, зевнула разок и, поправив волосы, снова разлеглась на подушках.

Сначала она услышала стук, после чего в комнату вошел он. Улыбка девушки отражала чувство внутреннего удовлетворения. По крайней мере, этот был симпатичным. Темноволосый молодой человек, немного бледный, но с тонкими чертами лица и, на ее наметанный глаз, — породистый. Он нервничал, подходя к кровати. Возможно, для него это было впервые.

У Бернарда Блейка пересохло во рту. Он долго искал девушку, которая могла напомнить ему Сигни. Эта подходила более всего: высокого роста, со светлыми волосами и с невинным взглядом. Теперь при ближайшем рассмотрении он понял, что она и близко не была так красива. Ее рот и глаза были жесткими. Но она была стройна, а губы были пухлыми. Боже, как это трудно. Куда делось трепетное чувство в его чреслах? Куда пропало сильное желание? Он должен был быть уверен. Томление, мучившее его весь прошедший месяц, должно было подвергнуться испытанию. Он снял плащ и брюки и подошел к кровати.

* * *

Был уже третий час утра, когда Бернард Блейк проснулся после судорожного сна. Он был в гостинице, в своей комнате. В воздухе стоял горький запах рвоты. В голове так пульсировала боль, что ему хотелось убежать в темноту. Он сел в кровати и протер глаза. Все было плохо. Низкие женщины продолжали издеваться над ним. Девушка в той чертовой дыре была похожа на Сигни, но она отвергла его. Как и все подобные ей. Почему? Всегда боль. Рок, чахнувший на бессильном стебле. Рядом нет никого. Нет будущего. А теперь еще это беспрестанное желание. Он всегда слушался тихого голоса, в нем была уверенность, созданная силами, посещавшими его в спокойных местах, когда он призывал их. Он заставлял себя думать о событиях, мучивших его после Бергена.

Сигни сделала то, что до нее не могла сделать с ним ни одна женщина. Если ее рассматривать как отклонение от нормы, тогда как это все можно объяснить? Если она не была отклонением, то что все это означало? Бернард закрыл глаза и попытался унять боль, угрожавшую ему потерей разума.

Было ясно, что он был не в силах продолжать существовать подобным образом. Бесцельность сменилась уверенностью, которая всегда направляла его действия. Сигни явилась единственной переменной величиной, привнесшей в его жизнь что-то новое. Она сделала его счастливым. С ней исчезала всякая боль. Его рок бесследно растворился, а ему на смену пришла необузданная радость, а потом удовлетворение. А что сталось здесь, в Риме? Ламбрусчини говорил об интенсивной архивной работе, о его будущем как исследователя, владеющего несколькими языками. Прославленный канцелярист. Лакей на побегушках, предлагающий помощь другим людям, воспринимающим это как должное. Он, Бернард Блейк, самый способный из всех, низведен до марионетки, которую будут дергать за веревочки. Ламбрусчини оказался близоруким буффоном. О его будущем в Ватикане уже поговаривают. Но без него, Бернард понимал это, он был всего лишь малозначимой пешкой, которую легко выведут из игры. Все они — идиоты. Все без исключения! Безысходные мысли роились у него в голове, ему хотелось рыдать. Он посмотрел на свою испачканную рубашку и вспомнил ужас, испытанный им, когда его стошнило на кровати той девушки. Он чуть не задохнулся от нее. Его пробил пот, и он не смог удержаться от болезненного стона.

Лицо Сигни проплывало мимо него, он протянул руки, чтобы коснуться ее. Но она исчезла.

Он приподнялся на кровати, неожиданно в голове просветлело. Неужели так просто? Так чудесно? Его судьба была в этой девушке, а не без нее. Он сохранял себя для одной женщины, отвергаемый другими. Почему? Имело ли это какую-нибудь связь с явлениями? Он отвергал их как причудливые иллюзии, но он также помнил непредумышленную ассоциацию ее Фригги с образом Девы Марии. Совпадение? Возможно. Он потрогал место, где должен был висеть чудотворный медальон на шее, и в памяти возникла его странная беседа с учителем музыки. Могло ли это быть тем, что так беспокоило Улафа Хансона? Старый инвалид верил в нее, был одержим ее статусом избранной и берег ее для себя. Все это имело смысл. А Сигни была его судьбой. Так должно было быть. Другого ответа не было. Он встретился со своей правдой и оставил ее в Бергене. Но было еще не поздно. Он поедет к ней. Отречется от сана священника, будь они прокляты. Его призвание имеет высшую природу. Бернард почувствовал внутреннее воодушевление. Быстро приведя себя в порядок, он надел белую рясу и тихо вышел из комнаты, укрытый от любопытных глаз темнотой раннего утра.

Ватикан, 7 октября 1838 года

С того места у мраморного стола, спрятанного в глубине ватиканских садов, Бернарду было слышно тихое журчание воды по камням. Он аккуратно пересчитал золотые монеты, прежде чем сложил их в кожаный кошелек, который повесил на шею. Этого должно было хватить ему — им, — чтобы прожить в комфорте год, а может быть, и дольше. Да, он был доволен тем, что все эти годы не тратил впустую отцовские деньги. Не торопясь, он пошел по покрытой гравием дорожке, которая, извиваясь между кустами и поздними цветами, вела к Апостольскому дворцу, в пышно обставленную комнату, которую лицемерный Ламбрусчини называл своим скромным кабинетом. Еще одна встреча с этим человеком, который так жестоко направил его жизнь не в то русло, и он оставит это пустое мелочное место навсегда. Все уже подготовлено. Завтра его здесь не будет, он исчезнет, как весенний снег, оставив белую рабскую рясу, как насмешливое свидетельство своего отречения. Ламбрусчини послал за ним сегодня, чтобы поручить ему еще какое-нибудь малозначительное задание, достойное только дураков и холопов. Он проигнорировал бы этот вызов, но ему захотелось еще раз встретиться с этим беспомощным, нерешительным человеком, чья осторожная немощность совершенно случайно подсказала ему послать Бернарда по дороге его судьбы. Он надеялся только, что головная боль позволит ему изобразить достаточно презрительной страстности.

* * *

Двое хладнокровно смотрели друга на друга, сидя по разные стороны большого дубового письменного стола. Если Ламбрусчини и заметил, что Бернард Блейк не поцеловал перстня, то он никак не показал этого. Со своей стороны Бернард Блейк уловил подозрение в глазах этого пожилого человека. Внутри у него все кипело от возбуждения, рожденного предчувствием битвы.

Ламбрусчини крутил что-то в руках, а когда он говорил, то в его голосе слышался оттенок скрытой угрозы:

— Святой отец, я позвал вас сегодня, поскольку мне хотелось бы до конца прояснить проблему по поводу этой девушки в Бергене. Насколько я понимаю, вы встречались и разговаривали с ней дважды и посчитали ее незначительным, бессодержательным и полностью ненадежным источником интересов для матери-церкви?

Глаза Бернарда вспыхнули. Ответ прозвучал вызывающе:

— Я говорил вам, что это — потеря времени. Я хотел направиться в Саксонию. Это был ваш выбор.

Ламбрусчини казался невозмутимым.

— Вы также встречались с этим учителем музыки. Это так?

— Хромой идиот. Мечтатель. Он ничего не понимает.

— Тогда скажите мне, святой отец, как вы объясните это чрезвычайно интересное новое развитие событий? — Он помахал письмом в воздухе. — Это письмо от учителя музыки пришло недавно. В нем герр Хансон очень убедительно говорит о подлинности видения девушки. Он также упоминает о посетителе, по его описанию, очень похожем на вас. И никакого упоминания о посещении священником. Более того, он сокрушается по поводу того, что написанная им газетная статья не вызвала никакого интереса у церкви. — Он откинулся в кресле. — Теперь это дело кажется мне очень интересным, святой отец. По-настоящему интересным.

Бернард спокойно ответил на его вопросительный взгляд. Он заговорил с вызовом:

— Я поступал так, как считал нужным. Все делалось для того, чтобы соблюсти интересы истины. То, о чем вы думаете, абсолютный пустяк. Я устал от вашего грубого допроса. Мне есть чем заняться. Можете мне поверить.

Он встал, чтобы уйти.

— Пожалуйста, останьтесь, святой отец. Я еще не все сказал. Видение, очевидно, разговаривало с девушкой. Этот факт вы либо не смогли установить, либо, установив, решили, по собственному усмотрению, утаить от меня.

— Еще одна неуместность. Слова могли означать что угодно. Они могли никогда не произноситься. Вы утомляете меня своими инсинуациями.

Ламбрусчини продолжил так, будто Бернард ничего не говорил:

— Герр Хансон утверждает, что видение, которое она назвала богиней Фригг, рассказывало ей о другом сыне, брате мифического Бальдра.

Сердце Бернарда забилось сильнее. Все это было так реально. Он будто слышал, как говорит сама Сигни. Словно Ламбрусчини привел ее к нему. Но, сдерживая зевок, он сказал с оттенком презрения в голосе:

— С каждой минутой это становится все смешнее. Извините меня, но…

— Останьтесь! — резко сказал Ламбрусчини. — Герр Хансон утверждает, что видение произнесло: «Благословен плод чрева твоего». Если это было так, то вывод однозначен, святой отец. — Он сжал пальцами складки своей рясы. — Я нахожу весьма странным то, что вы не обнаружили ничего подобного. — Теребя себя за рукав, кардинал продолжил: — Этому можно найти три объяснения. Первое. Герр Хансон страдает старческим слабоумием и выдумал небылицу. Второе. Вы совершенно неподходящая кандидатура для подобных расследований. Третье. Вы — лжец, который сознательно скрыл важную информацию. Какое из них правильное, святой отец?

Бернард едва сдерживал себя. Это выходило за рамки его самых невероятных мечтаний. Идиот, сидевший напротив него, подтверждал его предназначение. Она пыталась сказать ему, но он не проявил интереса. Мысль о предстоящем сражении перестала радовать его. Сигни была избранной, как и он сам. «Плод чрева твоего».

Он заговорил спокойным примирительным тоном:

— Ваше преосвященство, я откровенно верю в то, что у господина Хансона слишком богатое воображение. Он говорит об этом много и часто и полон размышлениями о средневековых святых, являющихся к нему по ночам и обещающих ему величие. Вероятно, он увлечен этой девушкой, которая, можно так сказать, очень привлекательна. — При воспоминании о ней по его телу пробежала дрожь. — На вашем месте, ваше высокопреосвященство, я бы проигнорировал рассказы господина Хансона. Ничего плохого не случилось. Теперь мне нужно идти. У меня впереди долгий день работы в архиве.

Он почти дошел до двери, сделав еще одну попытку проигнорировать поцелуй перстня, когда Ламбрусчини заговорил снова. Его слова заставили Бернарда замереть на месте.

— Нет, святой отец, вы неправы. Плохое совершилось. И мы не можем его игнорировать, поскольку оно касается нас обоих. Я предлагаю вам забыть о том, чего вы пытаетесь добиться своей наглостью, и вернуться на место.

Бернард выглядел рассерженным, но взгляд Ламбрусчини не давал возможности возражать. Он сел на свое место и стал ждать. Ламбрусчини продолжил:

— Да, святой отец, мы, возможно, смогли бы и забыть об этом деле, если бы не две неприятные подробности.

Брови Бернарда взлетели вверх.

— Во-первых, святой отец, в Бергене за вами следили. У Альфонса Баттиста есть доказательства, и он готов использовать их против нас обоих.

Бернард прервал его:

— Баттист меня безмерно ненавидит. Он очень мстительный человек, лишенный и смелости, и веры. Я убежден, что, какие бы свидетельства моих действий он ни имел, они не настолько опасны. Я понимаю, что у вас есть враги, ваше высокопреосвященство. Но это такая мелочь. Мы с ней легко справимся, я уверен.

— Возможно, но я должен предупредить вас, святой отец. Это опасное дело. — Голос Ламбрусчини звучал озабоченно. — При том что он мелок и мстителен, Баттист умен и амбициозен. Может быть, вы посчитаете это странным, святой отец, но к этому отвратительному человеку прислушиваются несколько моих врагов. Он может быть опасен, тогда как вы, святой отец, были либо слишком горды, либо слишком безразличны, чтобы заводить полезные знакомства. У вас есть только я.

— А разве этого недостаточно? Я полагал, но, как я понимаю сейчас, ошибочно, что ваше положение здесь непоколебимо. И уж конечно достаточно устойчиво, чтобы выдержать такой незначительный инцидент вроде этого.

— Если бы мы говорили только о ваших тайных действиях в Бергене, то да. Я верю, что мы смогли бы найти решение без лишних потерь. — Он вздохнул и посмотрел в потолок. — Но здесь не все так просто, святой отец. Вы не все мне рассказали. Есть еще кое-что, что угрожает и вашему, и моему будущему.

— Я не понимаю, ваше высокопреосвященство.

Ламбрусчини показалось, что молодой человек выглядел по-настоящему удивленным. Посмотрим.

— Девушка, святой отец. Девушка, которой было видение. Та, с которой вы разговаривали дважды.

— Да, а что с ней?

— Она мертва.

Глаза Бернарда широко раскрылись. Внутри все перевернулось.

— Мертва? — прошептал он.

— Очевидно, она покончила с собой, хотя герр Хансон не уверен в этом, так же как и инспектор местной полиции. Ее тело было найдено на прибрежных скалах во время отлива. — Ламбрусчини замолчал на секунду или две, всматриваясь в лицо Бернарда, прежде чем продолжить: — У нее на шее был чудотворный медальон.

Бернард инстинктивно ощупал свой воротник. Он осмотрелся вокруг, не замечая ничего. Неожиданно ему стало душно. Захотелось выйти. Но он не мог сдвинуться с места, словно корнями прирос к полу. Он слышал только голос Ламбрусчини:

— И это, святой отец, то, что делает это дело трудным для нас. Девушка мертва, священник и был там, и не был. Мстительный отец, пропавшее тело. Чудотворный медальон. И кое-что еще, о чем я вам не рассказал. Ваш Баттист также обо всем этом знает и клянется использовать это против нас. Как я уже сказал вам, я не думаю, что вы рассказали мне все. Но сейчас это не имеет значения. — Он протянул Бернарду письмо Улафа. — Прочтите его, святой отец, и решайте сами.

Ошеломленный, Бернард взял письмо. Слова расплывались перед его взглядом. В течение пяти минут он пробежал глазами каждую строчку, но так ничего и не прочел.

Он посмотрел на Ламбрусчини, который внимательно наблюдал за ним.

— Ваш чудотворный медальон на вас, святой отец? Дайте мне посмотреть. — После чего, глядя в глаза Бернарду, он даже и не пытался скрыть насмешливый тон. — Думаю, что его у вас нет.

Казалось, что Бернард не расслышал сказанного. Он тупо смотрел в стену напротив себя.

— Теперь это не имеет значения. Я должен идти. Теперь ничего не исправить. Никто ничего не исправит. Все кончено.

Кардинал посмотрел на дверь и прошептал:

— Да, отец Блейк, все кончено.

Затем, взяв перо и бумагу, он принялся писать.

* * *

Бернард не понимал, куда ему идти и что делать, поэтому он просто шел. Бесцельные шаги то медленно уводили его далеко от нефов и шпилей, то возвращали назад до тех пор, пока он не оказался на внутреннем дворе Бельведера, у входа в музеи и архив. Образы, рождавшиеся в его сознании, не фокусировались. Воспоминания и надежды смешались с видениями смерти и отчаяния. Вчерашние реальности стерлись сегодняшней определенностью того, что завтра не наступит. Боль была невыносимой. Никогда еще ранее не знал он горечи утраты. Сейчас, когда он шел к зданию, в котором размещался архив, тело его стонало по Сигни, а душа горько оплакивала потерю судьбы. Его с Сигни связывала любовь такая нежная, что она казалась ему неправдой. Он покинул ее, оставив плод в ее чреве, где тот и погиб. Вместо того чтобы переделывать мир по своему усмотрению с помощью дитя, зачатого по Божьей воле, он стал никем. Ни настоящего, ни будущего. Он не мог более оставаться здесь. Он направится в свою пещеру, такую далекую. А после того как поговорит с образами, которые всегда так сочувственно слушали его, он примет пилюли. Тогда сразу исчезнут обе боли. Одна — в его голове, другая — в сердце. С усталым видом он зашел в архив и направился в небольшой кабинет, к шкафу, где лежали пилюли.

Секретный архив Ватикана хранил самое обширное собрание манускриптов в мире. Некоторые из них, датированные еще периодом ранней античности, лежали где-то в ячейках и шкафах, бесконечным лабиринтом расположенных в отведенных помещениях. Паоло Нунцатти служил архивариусом уже более двадцати лет, и, несмотря на то что он состарился и растолстел, ни у кого не появлялось и мысли, чтобы заменить его, поскольку его удивительная память не имела себе равных. Его знание собрания было настолько основательным, что говорили, будто он сам брал в руки каждый документ, датированный любым годом любого века. Это было правдой, и Нунцатти нравилось то, как все было устроено. Он отвергал предложения модернизировать архив, сделав его более доступным для церковных ученых. Архивариус сам оценивал посетителей и делал так, чтобы они увидели только то, что он хотел.

Когда кардинал Ламбрусчини лично попросил его оказать молодому доминиканцу максимум участия, Нунцатти возмутился, но, обнаружив, что молодой человек не был любопытным и, что более важно, был склонен к продолжительному молчанию, успокоился. Позже он узнал, что отец Блейк обладал удивительными способностями к языкам. Его собственные знания латыни, древнегреческого и средневекового французского были довольно основательными, но ему порой было трудно определить подлинную ценность более поздних рукописей, написанных по-испански, по-португальски и по-английски. Нунцатти не мог обратиться за помощью, потому что в таком случае пришлось бы признать свое несоответствие, а что еще хуже, ему могли назначить помощника. Отец Блейк изменил ситуацию. Он помогал с переводами, и, хотя Паоло не мог признать, что ему нравился странный доминиканец, но чувствовал, что между ними установилось некое подобие родства. Помимо всего прочего, они ведь не собирались быть вместе всегда. Ламбрусчини сказал, что доминиканец проработает в архиве, пока не отсортирует все, что собрал в отдаленных монастырях, что, нужно было признать, могло занять порядочно времени, судя по количеству материала. Среди собранного Блейком было несколько прекрасных рукописей, и, конечно, он был прав в том, что настоял на личном осмотре каждой из них с последующим решением, где ее расположить. Архивариус ожидал большего сопротивления со стороны этого доминиканца, но тот, напротив, как оказалось, вовсе не проявлял интереса к бесценным сокровищам матери-церкви, которые он принес сюда, чтобы еще больше обогатить прекрасное хранилище знаний, которое являлось его, Паоло Нунцатти, владением.

Взять, например, этот план, привезенный доминиканцем из Болоньи. Он сразу понял, что это такое. Это был план монастыря, который ранние доминиканцы собирались построить в Болонье. Тот, который не одобрил Доминик. Но ему нужно было в этом убедиться. И только после этого указать надлежащее место для документа. Обычно он просил отца Блейка сначала отсортировать материал, который он привозил, оставляя за собой право определить, куда его поместить. И хотя отец Блейк иногда сопровождал его к хранилищам, Нунцатти всегда делал так, что вложение документа в надлежащую папку, или в непереплетенный том, или на полку для рукописей, написанных на пергаменте, делал он. Но поскольку этот бесценный план нужно было положить вместе с остальными документами, относящимися к святому Доминику, в дальнее хранилище, сделать это ему самому было трудно. Нунцатти пожал плечами, входя в комнатку, где обычно работал Бернард Блейк. Если бы доминиканец был на месте, то он попросил бы его сразу же. Зачем тянуть. Этот документ нужно было положить на соответствующее место, а это значит, что ему придется довериться отцу Блейку.

Бернард не услышал, как Нунцатти зашел в комнату. Он поднял голову и с удивлением увидел, что грузный священник возник перед ним. Его морщинистое белое лицо венчало бесформенную черную массу остального тела.

— Какое счастье, что вы здесь, отец Блейк. — Нунцатти говорил высоким голосом в нос, словно был простужен. Не дожидаясь ответа Бернарда, он доверительно наклонился к молодому человеку и понизил голос до шепота: — Сделайте одолжение, отец Блейк. Я прошу вас. — Он заговорщицки улыбнулся. — Хочу добавить, вам это придется по душе.

Блейк молчал. Казалось, что он не слышал сказанного.

— Документ, относящийся к основателю вашего ордена, святой отец. Документы, связанные с ним и со святым Франциском, находятся на самом верху ниши, которую я назвал «Бессребреники XIII». — Он продолжал говорить, не обращая внимания на отсутствие интереса со стороны того, к кому обращался. — Этот план, который вы привезли из Болоньи. Я не скажу, что это такое, но он имеет отношение к святому Доминику. — Нунцатти задумался, прежде чем выпалил: — Я хочу, чтобы вы отнесли его туда и надлежащим образом положили.

На лице Бернарда Блейка появилось выражение удивления, сменившееся раздражением. Что говорит ему этот толстый дурак? Неужели он хочет послать его в эту темную яму, где старина священна, а пустяки божественны? Ему нечем стало дышать и захотелось убраться из этого места. Пойти куда-нибудь. В другую темноту или к Сигни. Он повернулся лицом к Нунцатти, собираясь насмешливо отказать ему. Но не сказал ничего. Новая мысль, зародившаяся у него, сделала его взгляд хитрым. Он почти не слушал путаного объяснения Нунцатти. Ему захотелось, чтобы его мочевой пузырь был наполнен до предела.

— Правду говоря, святой отец, уже какое-то время я не посещал ту нишу. — Нунцатти похлопал себя по животу. — Давно, когда я был еще худым, я поставил все документы в надлежащем порядке, и с той поры ни один взгляд не касался их, даже мой собственный. Там мало места, святой отец, и мне теперь туда не добраться. Да это и не нужно, поскольку документы находятся там в полной сохранности и спрятаны от недостойных глаз. — Архивариус улыбнулся. — И я все еще остаюсь их хранителем и защитником. Но вам, святой отец, просто добраться до места, где они лежат. Вторая папка снизу. Она в кожаном переплете, черная. Вы увидите, в ней хранятся документы, относящиеся к различным монастырям, учрежденным святым Домиником. Она лежит на запечатанных свидетельствах к канонизации святого Доминика. Конечно, вы понимаете, святой отец, что к этим священным бумагам нельзя прикасаться.

Нунцатти не сказал при этом, что он был совершенно уверен, что никто, кроме него самого и теперь вот этого доминиканца, не знал об их существовании.

Он протянул план Бернарду.

— Положите этот план в ту папку и верните ее на место. Я вам посвечу и пройду с вами до того места, куда я не могу уже влезть, там и подожду вас.

В мозгу Бернарда одно за другим возникали видения. Прощальный акт святотатства. Помочиться на свидетельства святости будет крайней формой оскорбления невежественных идолопоклонников, которые указали ему ложный путь, продержав его связанным по рукам и ногам в течение шести лет. Это было так заманчиво, что, даже несмотря на головную боль и внутренние страдания, он улыбнулся.

— Я узнаю место, отец Нунцатти. Однажды вы уже показывали его мне и несколько раз упоминали о том, что там хранится. Но, святой отец, я лучше пойду сам. Или вы предпочтете, чтобы я позвал кого-нибудь, кто исполнит вашу просьбу в вашем присутствии? — Он простодушно посмотрел на Нунцатти.

Нунцатти вздохнул. Ему не следовало просить. Доминиканец оказался сообразительнее, чем он думал. Он попал в ловушку и понял это.

— Как хотите, святой отец. Я подожду вашего возвращения и буду благодарить Бога за вашу доброту и понимание. — Он облизал губы. Если Блейк задержится дольше пяти минут, ему придется пойти за ним.

В ответ Бернард всего лишь кивнул и, взяв пожелтевшую бумагу, вышел в тяжелую деревянную дверь, которая вела к лестнице и далее в темницы, хранившие многовековые знания.

Оказавшись среди лабиринта полок, стеллажей, ниш и ящиков, Бернард ускорил шаг. Нунцатти не выдержит долгого ожидания и пойдет за ним. Он в этом уверен. Было темно, освещения было явно недостаточно. Видно было только то, на что непосредственно падали желтоватые лучи масляных светильников. Когда Бернард дошел до секции, где Нунцатти хранил рукописи, относившиеся к периодам до Реформации, ему пришлось согнуться до самого пола. В некоторых местах он слышал, как сверху капала вода. Вход в нишу, отмеченную табличкой с надписью «Бессребреники XIII», освещался одной лампой. Бернард протиснулся в нишу сквозь узкий вход. Каменная полка, находившаяся прямо на уровне его глаз, оказалась забита разной величины томами в кожаных переплетах, папками и бумагами. Не без труда он вынул два нижних тома и, не отдавая себе отчета почему, положил план монастыря в черную кожаную папку, куда и сказал ему Нунцатти, а саму папку переложил поверх других документов на стеллаже. Его внимание привлекла более толстая, более изысканно переплетенная папка. Она была запечатана красноватым веществом, которое сильно потрескалось за шестисотлетнее лежание на полке. Бернард обратил внимание на печать папы Григория, прежде чем распечатал папку по всей ее длине. Быстро листая свидетельства, он искал подходящего кандидата для святотатства. Его внимание привлекло имя Родольф, выведенное толстыми черными печатными буквами. Но тут он заметил, что из папки на пол выпал лист бумаги. Даже при слабом свете он мог разглядеть текст, написанный черными чернилами. Он наклонился, чтобы поднять этот лист, одной рукой уже залезая под подол своей рясы.

Он достал свой член и направил его на свидетельства Родольфа.

Ничего не произошло. Словно в мочевом пузыре все пересохло. С побледневшим лицом он, спотыкаясь, выбрался из ниши ближе к горевшей лампе, прикрепленной к каменной стене на высоте его плеча, сразу же за выходом. Дрожащими руками он поднес лист пергамента к мигающему свету и стал разбирать то, что там было написано. Первая строка определяла возраст и происхождение документа. «Святой Николай на Винограднике, Болонья, 19 августа 1221 года». Ниже были еще две строки, написанные тем же почерком. Неполные строки, больше похожие на отдельные слова, имена.

Бернард услышал далекие шаги, медленные, тяжелые, но неуклонно приближавшиеся. Он на миг огляделся в нерешительности, закрыв свидетельства канонизации, быстро вновь зашел в нишу и второпях положил папку нарушенной печатью внутрь на ту, в которой содержался план монастыря. Затем, засунув лист пергамента в носок, он повернулся лицом к приближающимся шагам.

Прерывающимся от одышки голосом, рождавшим громкое эхо, Нунцатти сказал:

— Вы закончили, святой отец? Хорошо. Мы никому об этом не скажем, а я покажу вам место, где храню копию письма, написанную святым Августином до того, как он обратился к вере. Вы сможете прочесть ее. И если хотите, то даже в одиночестве. — Он понимающе захихикал. — У всех нас, ученых и хранителей древностей, есть свои маленькие слабости. Не так ли?

Бернард не расслышал ни одного слова. Он исчез еще до того, как Нунцатти прекратил говорить. Он шел, увеличивая длину и скорость шага, пока наконец не побежал к яркому солнечному свету, к скамейке в парке среди деревьев.

* * *

У Бернарда все еще дрожали руки, когда он вынимал пергамент из носка. Лист почти развалился от небрежного хранения, желтые хлопья упали на землю рядом со скамейкой. Две строки под верхней надписью побурели, выглядели более выцветшими, но совсем не потеряли отчетливость. Четкий текст шестисотлетней давности.

«Сигни Вигеланд», и ниже — одно единственное слово — «Ламар». Бернард не мог оторвать глаз от имени Сигни, мысленно пытаясь вырваться из мысленного хаоса к смыслу. Как? Что? Почему? Имя Сигни вновь появляется, на этот раз написанное неизвестно кем на листе, который он нашел в свидетельствах о святости Доминика. В этом должен быть какой-то смысл. Его глаза еще раз пробежали по бумаге «август, 1221-й, Болонья». Доминик умер в Болонье в 1221 году, и он был уверен, что в августе. Шестого, если он правильно помнил праздничный календарь. Следовательно, имена были написаны вскоре после смерти Доминика. Но кем? И как они оказались вместе со свидетельствами? Очевидно, кто-то понимал их важность.

Бернард осознал, что ответ пришел к нему. Он был с оттенком откровения и воспринимался разумом и верой как божественное вмешательство. Эксцентричный Доминик был канонизирован не только потому, что влачил откровенно нищенское существование. Ему также были присущи видения, которые Церковь с готовностью восприняла как реальность. И чаще всего в этих видениях ему являлась Мадонна. Учитель музыки верил в то, что и Сигни испытала подобное, несмотря на то что она и не понимала этого. Здесь было явное доказательство того, что Сигни не только была избранной, но также кем-то была избрана и для какой-то цели. И не только Сигни, но и он сам, поскольку не мог же он сохраняться только для нее? Совершенство, которым была отмечена его жизнь, имело только одно отклонение, и теперь он понимал почему.

Его мысли бежали дальше. Отвергаемый всеми женщинами, но притягиваемый к одной. Все было так просто. Ясно, что он должен был стать отцом нового Мессии. Те прошлые образы и голоса были посланиями Господа, которые должны были указать ему направление его судьбы. Но силы зла тоже не дремали. Они уводили его в сторону, как это было с Христом в пустыне. Он слушал ложные голоса, и они отобрали у него Сигни до того, как он смог осуществить свое предназначение и наставить его, своего сына, с которым пришло бы новое возрождение. Да. Конечно! Он, Бернард Блейк, не был обычным человеком. Он не был рабом пустого христианства, потерявшего свою силу с течением времени и оказавшегося под властью слабых людей. Новая религия будет другой, совсем другой. Нужно очищение. Новый мир должен обрести свой образ. И более того, Бог действовал в согласии с этим. Мать была выбрана, возможно, еще до этого, будучи указанной Доминику Мадонной. Сам Всемогущий, предвидя время этих мучительных родов, выбрал его, Бернарда Биру, чтобы он зародил спасителя. Он подумал об Уильяме Блейке. У него есть даже свой Иоанн Креститель. Однажды все это свершится. Бернард тяжело дышал, изо рта его сочилась слюна, капли пота выступили на лбу, хотя на солнце было не жарко.

Неожиданно накатились слезы. Они просто струились по щекам. Он все испортил. Сигни ушла. Не будет никакого ребенка. Посланники тьмы объединились против них. Ему дана была возможность оказаться в привилегированном положении, но он не понял этого. Он должен понести за это наказание. Не торопясь, он стал доставать пузырек с пилюлями. Лист пергамента спланировал на землю, сметенный рукой, достававшей пузырек. Бернард взглянул на него и увидел слово, притянувшее к себе его взгляд.

Ламар.

Могла ли Мадонна предвидеть сети, сплетенные посланниками тьмы? Может ли эта Ламар оказаться женщиной, так же избранной, которая где-то сейчас ждет его? Да, так и должно было быть! Господь никогда бы не подверг опасности такое божеское дело. Он приведет его к этой Ламар так же, как он привел его к Сигни. С помощью той же потерявшей силу системы, посредством которой его сын и он сам должны переделать мир. Он поднял пергамент, поцеловал его и осторожно положил под рубашку ближе к телу. Затем перебежками он добрался до пустой церкви рядом с архивом. Преклонив колено, Бернард Биру впервые в жизни молился искренне. Слова раскаяния, благодарения и, наконец, обещания истерично выкрикивались им перед статуей Богоматери, которая смотрела на него со своего пьедестала на евангельской стороне алтаря у перил.

— О, Пресвятая Божья Матерь, я должен отыскать Ламар. Ты долго лила слезы, и еще дольше тебя не понимали. Теперь твое желание стало понятным, и я буду орудием его достижения. Веди меня к ней, и я добьюсь, чтобы она стала моей. Из моих чресл выйдет новая религия, и ты останешься довольной, как и я, благословленный тобой. Покажи мне ее.

С протянутыми руками Бернард устремился к статуе. Статуя вращалась. Один оборот за другим. Он следил за ней глазами. Она оторвала свои маленькие, с белыми отметинами ноги от пьедестала, чтобы приветствовать его. Он упал на них и более не помнил ничего.

Когда Бернард проснулся, в церкви было темно. Слегка болела голова, и странно жужжало в ушах. Он низко поклонился Мадонне и исчез в темноте сумерек. Холодный воздух бил его по горящим щекам, пока он добирался до своей квартиры, которая была недалеко от Апостольского дворца.

* * *

Те же два человека снова заняли те же места за тем же столом. Кардинал сидел за своим письменным столом, священник в белой рясе — напротив него.

— У меня нет другого выбора, святой отец. Это происшествие в Бергене. Отсутствие у вас, если можно так выразиться, откровенности привело к тому, что теперь я оказался между молотом и наковальней. Цена расплаты ясна, и платить придется. Я был бы расстроен меньше, если бы причина ваших бед не была рождена лично вами. Вам придется покинуть это место. У меня есть для вас новое назначение.

Не дожидаясь ответа, кардинал Луиджи Ламбрусчини поднялся и, взяв запечатанный конверт с письменного стола, подошел к тому месту, где сидел Бернард Блейк. Молодой священник спокойно встретил его взгляд. Ламбрусчини заметил отсутствие выражения злобы, вызова и даже той боли, которую он наблюдал у Бернарда в последнее время, и удивился.

Доминиканец принял письмо, не выражая никаких эмоций, и, посмотрев на адрес, положил его себе на колени и стал ждать, что еще скажет кардинал. Он хранил молчание до того, как заметил, что кардинал подошел к окну и остановился там, глядя на площадь, поливаемую холодным серым дождем.

— Это место, ваше преосвященство, где оно? Когда мне нужно отправляться туда? — Было видно, что ответ мало волновал Бернарда. Где бы это ни было, Ламар будет там. Он был уверен в этом. Ему было просто любопытно, и, очевидно, Ламбрусчини ждал, что он что-нибудь скажет.

— Очень далеко, святой отец. Через моря, на другом конце земли. В английской колонии, туда ссылают заключенных. Некоторые зовут это место адом на земле, дальше высылать некуда. Англичане называют это Новым Южным Уэльсом.

— Великая южная страна? Terra Australis? Эта земля принадлежит англичанам, а потому протестантская, не так ли?

— Да, это так. Но туда было сослано много ирландцев, и потому наша Церковь проявляет интерес к тем местам. Коллеги из Англии прислали мне информацию о тамошних условиях. Вести не очень хорошие. Много страданий, процветает безнравственность. Священников остро не хватает. Я понимаю, что нам еще повезло, что делами нашей Церкви там управляет великолепный прелат. Монсеньор Полдинг — выдающийся посланник Господа, и вы ему нужны. Отправляйтесь туда, Бернард Блейк, упорный труд и суровые невзгоды должны очистить вас и укротить ваш нрав. До времени…

Ламбрусчини поднял брови в ожидании реакции. Он был удивлен тем, что увидел. Бернард Блейк почти не смотрел на него, а его темные глаза светились только интересом, но вовсе не ненавистью.

— Спасибо, ваше преосвященство. Когда мне выезжать?

Действительно ли на его губах мелькнула улыбка? Его ведь изгоняют из Ватикана в пекло исправительной колонии. С трудной и совсем неблагородной задачей. Человек, которому не терпелось перевернуть землю, отправляется в ссылку с улыбкой на лице. Здесь отсутствовал здравый смысл.

— И вы не спрашиваете меня, на сколько вы отправляетесь туда? Или ко многим талантам отца Бернарда Блейка добавилось еще и смирение?

— Продолжительность моего временного пребывания не имеет значения. Цель определяет свои собственные правила. Вы не согласны, ваше преосвященство?

— Какая цель? Вы даже представить себе не можете, что ожидает вас в этой ужасной ссылке, где не существует нормальных правил христианского милосердия и приличествующих духовному лицу условий жизни.

— Вы ошибаетесь, ваше преосвященство. С момента нашей первой давней беседы ничего существенного не произошло. Ничего такого, что было бы понятно вам. Возможно, это новая арена. Неизвестные страницы нераскрытой книги. Но моя решимость так же ясна и высока, как тогда, когда мы беседовали впервые. Вы, ваше преосвященство, во второй раз посылаете меня к моей судьбе. Я благодарен вам за это.

Когда его голова с темными волосами склонилась для того, чтобы поцеловать кольцо на руке, Ламбрусчини показалось, что он расслышал, как Бернард прошептал:

— Только вы и вам подобные не будут более принимать в ней участия.

* * *

Он поднял просфору высоко над своей головой. Прозвонил колокол. Он преклонил колено, все еще держа в руке часть Божьего тела. Колокол прозвонил еще раз. Он поднял плоть Иисуса еще выше к распятию над алтарем. Еще раз звук колокольной чаши проник в страшную тишину и коснулся ушей преклонившей колени паствы. Несмотря на то что голова все еще раскалывалась, Бернард Блейк забыл про это. Он служил мессу несчетное количество раз, но в большинстве из них он просто произносил пустые слова, иногда вкладывая в них иронию, а когда боль была очень сильна, то и муки боли. Сегодня все было иначе. Сегодня он служил свою первую настоящую мессу. Мессу Мадонне. Той, которую, кроме него, не понимал никто. Той, которая избрала его как инструмент, с помощью которого можно было переделать мир. Вернув просфору в дарохранительницу, он увидел свое отражение на ее внутренней поверхности. Всему свое место, и очень скоро он будет там, где должен быть. Он подождал несколько секунд, прежде чем накрыл дарохранительницу ее святым покрывалом и помолился за Ламар.

Портсмут, Англия, 17 января 1839 года

Бернард стоял на палубе «Эммы Евгении» и наблюдал за движением баркасов в портсмутской гавани. Баркасов было шесть, тяжело нагруженных и глубоко сидевших в слегка волновавшейся воде. На носу каждого стоял человек с винтовкой наготове. За баркасами, ближе к берегу, шли дурно пахнувшие «плавающие тюрьмы» — понтоны, связанные между собой кормой к носу в уродливую неровную линию, словно постройки плавучих трущоб. На них оставалась еще сотня несчастных, закованных по двое. Некоторые держали в руках свои скудные пожитки. Они в угрюмом молчании ждали возвращения баркасов. Часом позже все были на борту, сто восемьдесят четыре человека, согнанные, как скот, в пространство между палубами, уложенные на нары по четыре в ряд, по полметра на каждого человека. Воздух поступал только через решетки закрытых на висячие замки люков, расположенных по бортам. Лишь случайный стон или проклятие нарушали тишину. Неизвестность и безнадежность душили их в темноте. Их везли в Новый Южный Уэльс. Патриотов ждал ад на земле. Смертный приговор, страданиями растянувшийся в длину океана к земле более суровой, чем неулыбчивые судьи, пославшие их туда.

Через несколько часов судно вышло в море. Бернард лежал в своей каюте, не обращая внимания на треск обшивки и шум вздымавшихся волн. Масса человеческих тел, погруженных на судно, вызвала в нем чувство отвращения. Те, кого он увидел, уже не были похожи на людей, они казались ему отвратительными привидениями. Ему придется проповедовать среди подобного сора в Австралии. Хотя в Святой Сабине он терпел и худшие неудобства. К тому же это будет длиться не долее того, чего потребует его судьба. Но что его действительно беспокоило, так это вид женщин-заключенных, с десяток которых зашли на борт последними. Страшные существа, одежда клочьями, грязные лица, шума от них было больше, чем от мужчин. Некоторые похотливо показывали пальцами на Бернарда, так что, даже несмотря на расстояние, разделявшее их, он чувствовал знакомое рвотное чувство. Если та несчастная земля была населена только сором, выметенным из Британии и Ирландии, то кем была Ламар? Она не могла быть частью этих отбросов; как могла избранная взрасти из семян, посеянных в человеческих нечистотах? Если он ошибался, тогда действительно был обречен, а Мадонна была сукой. Как и все они. Нет, так не могло быть. Он подумал о Сигни и раздавил демонов в своей голове при помощи ладони.

Глава XII

Монреаль, четверг, 14 февраля 1839 года, 11:00 утра

— Я не понимаю, ваше превосходительство. Вы хотите смягчить оба приговора. Почему? Мы же пришли к согласию, что все четверо должны быть повешены. Гойетт виновен не менее остальных осужденных нами преступников. Приор тоже. Он руководил атакой в Бейкерс-филде. Приказ подписан. Гробы заказаны. — Клитероу понимал, что перегибает палку, но это было слишком. Он мог потерять свое лицо перед трибуналом.

Сэр Джон Колборн ответил ему как можно спокойнее:

— Генерал-майор, я понимаю то, что вы чувствуете, и мне нетрудно догадаться, что вам будет стыдно перед членами трибунала. Но послушайте меня хотя бы одну минуту. Семья Гойетт имеет влияние во французских коммерческих кругах, отношения с которыми мы как раз собираемся развивать. Снижение тяжести приговора для одного из них послужит жестом нашего великодушия. Мы уже повесили одного Гойетта. Ну и хватит. У Приора же, как я узнал, есть родственники в высокопоставленных кругах Римско-католической церкви. Если он останется в живых, то мы сможем рассчитывать на ее поддержку.

«Какая ложь», — подумал Колборн, после того как закончил фразу. Но Клитероу придется намного дольше пробыть в этой стране, прежде чем он сможет опровергнуть что-нибудь из сказанного им.

После того как Клитероу удалился, чтобы выполнить волю своего губернатора, Колборн позволил себе провести какое-то время в одиночестве, прежде чем принять делегацию из Верхней Канады, которая ждала в соседних апартаментах. Нехотя, он еще раз взял это письмо со своего письменного стола. Леди Джейн Эллис не требовала действий и не просила об одолжении, она всего лишь обращала внимание на то, что «патриот» с деформированной губой и Франсуа-Ксавье Приор проявили по отношению к ее семье доброту во время последних пережитых ими суровых испытаний. Она слышала, что на суде решается вопрос их жизни или смерти, поэтому она была бы благодарна, если суд учтет их положительные действия по отношению к домашним Эллисов.

«Да, — сказал Колборн самому себе. — Пусть будет так». Несмотря на свою дисциплинированность и преданность королеве и стране, он вовсе не был дураком и давно уже понял, что никто без особой нужды не выражает своих желаний. Близилось время его следующего назначения, звание пэра и загородный дом на Ионических островах. Это было все, что он хотел. Влиятельное семейство Эллисов с их связями через брачные узы с еще более влиятельным бывшим премьер-министром графом Грэем лучше было иметь среди своих друзей, нежели недругов. Это была всего лишь небольшая услуга, и поэтому решиться на то, чтобы оказать ее, было просто. Он лично сегодня же вечером напишет леди Джейн Эллис письмо, проинформирует ее о своих действиях и в сдержанных фразах попросит ее сохранить все это в тайне. Двое повешенных вместо четверых. По крайней мере, де Лоримьера уже повесили. Было бы гораздо хуже, если бы пришлось вынимать из петли и его голову. Убрав письмо в ящик стола и закрыв его на ключ, Колборн привел свою форму в порядок и вышел, чтобы встретиться с фермерами Верхней Канады.

Тюрьма Ле Пи-дю-Куран, Монреаль, пятница, 15 февраля 1839 года

Наступила тишина, потом отчетливый голос Жозефа Дюмушеля, громкий и твердый, несмотря на ощущавшуюся в нем дрожь, разнесся по всему коридору. Слова подхватили узники других камер. Как позже говорили, ссылаясь на свидетельствование солдата-католика, стоявшего в одной из двух шеренг строя, между которыми приговоренные должны были пройти к виселице, замечательные слова «Из глубины взываю к тебе, Господи» были услышаны всеми, кто стоял во внутреннем дворе. Псалом звучал так, словно он исходил с неба. Даже холодный ветер, от которого мерзли солдатские щеки, был мягким и теплым, а над головой благородного шевалье де Лоримьера появился нимб, когда он поднимался по ступенькам на мученический подвиг.

26 сентября 1839 года

Пресса выведала о судьбе осужденных за несколько часов до того, как об этом узнал начальник тюрьмы. Когда утреннее солнце взошло над серым тюремным зданием, более сотни человек, большинство из которых держало в руках узелки с одеждой и пищей, ждали за железными воротами.

Их впустили ровно в восемь утра, и в течение двух часов изгнанники прощались со своими женами, родителями и детьми. Пришедших проститься людей невозможно было оторвать от своих близких, когда тех повели в комнату для сборов, где на полу грудой лежали железные кандалы. Закованных попарно ссыльных вывели во двор, построили под ясным синим небом и пересчитали. Расчет закончился на пятидесяти восьми, после чего подразделение пехоты из регулярных войск и кавалерийский взвод перестроились для сопровождения. Кто-то выкрикнул команду начать движение, и с железным стуком заключенные быстрым шагом вышли за глухие высокие стены в шум и толчею города, в котором они не были уже больше года. Оказавшись за воротами, Мартин пристально посмотрел на громадные клены, летом смягчавшие угрюмость тюремных стен, за которыми они росли. Лучи солнца заставили их вспыхнуть золотом на голубом фоне, после чего они исчезли из виду, а их место заняло море скорбных лиц и протянутых рук, которое угрожало затопить их волной страдания. Одна женщина вырвалась из толпы и с протянутыми руками пробежала между кавалерийскими лошадьми. Солдат схватил ее и толкнул назад в толпу. Она упала, но люди подняли ее с земли. Незнакомый Мартину молодой человек, шедший рядом с ним, плакал. Он попытался обернуться и помахать рукой, но споткнулся и упал, увлекая Мартина за собой. Мартин почувствовал каменную жесткость земли и щебень, который успел врезаться ему в руки, прежде чем его рывком поставили на ноги и толкнули в строй, который брел шатающимся шагом.

— Позор! — выкрикнул женский голос, когда плакавшего ребенка оттащили от ног отца, которого он никогда больше не увидит.

У причала солдаты сомкнулись за кавалеристами, плотно встав лицом к толпе, пока заключенных заводили за ограждение. Последний взгляд близких людей, последнее выражение добрых чувств, выкрикнутое на родном языке, прежде чем их спустили в трюм. Пятью минутами позже пароход «Бритиш Американ» вышел в канал направлением на Квебек.

Квебек, 26 сентября 1839 года

Вспомогательное судно военно-морских сил Великобритании «Буффало» помнило лучшие дни. Одно из немногих судов колониальной постройки, оно участвовало в боевых действиях по защите королевских владений, в его округлых бортах имелись орудийные порты для тридцати пушек. Но прошло уже довольно много времени после того, как оно ощетинивалось этими пушками, как настоящий боевой корабль. Когда судно не перевозило припасы на дальние посты Британской империи, тогда его трюмы заполнялись несчастными отверженными людьми, обреченными тяжело трудиться и умереть на каторгах Австралии. Сейчас оно стояло на якоре в гавани Квебека под защитой пушек мощной цитадели в поле зрения дворца, который Джон Колборн должен был вскоре освободить для более любезного губернатора, и единственное, в чем была задержка, — это в человеческом грузе. Людей должны были привести до наступления темноты. При правильном развитии событий выход судна в море планировался с утренним отливом.

Заключенным под кубрик была отведена третья палуба, что было слишком громким названием для подобного пространства. Будучи приблизительно три с половиной метра в ширину и метр двадцать в высоту, за исключением одного из краев, где оно увеличивалось по высоте до полутора метров, это помещение было мрачным и дурно пахнущим. Оно не проветривалось, если не считать вентиляции через металлические решетки на двух закрытых на тяжелые засовы дверях у каждого входа. Два узких прохода между штабелями ящиков и коробок являлись единственным свободным пространством, все остальное место было занято двойным рядом настилов по обе стороны. Два метра двадцать сантиметров в длину и менее метра восьмидесяти сантиметров в ширину, каждый из этих настилов предназначался для четырех человек, уложенных вплотную друг к другу в зловонной темноте. Полка для хранения личных вещей, врезанная с внутренней стороны корабельной обшивки, была единственным послаблением в этой суровой среде. Отдельного места для приема пищи не было, как не было и посуды. Начальство помещалось палубой выше, там же стояли и ведра для рвоты. На тонких матрацах, один из которых был положен каждому заключенному в ячейке на четверых, невооруженным глазом видны были колонии вшей.

Этим утром Александр Блэк пришел в этот жалкий кубрик, чтобы выполнить свои последние обязанности, перед тем как осужденные попадут на борт судна. Его лицо сморщилось от запаха, когда, встав на колени, он клал по тонкому грязному одеялу в каждую ячейку. После этого он проверил наличие ведер и черпаков, полагавшихся по одному на каждые двенадцать человек. Это была одна из его основных задач: разбить заключенных на группы по двенадцать человек для приема пищи. Он уже составил расписание. Они будут подниматься наверх один раз в день, половина — утром, половина — вечером, но не на равные отрезки времени. Таким образом он сможет поощрять своих любимчиков и наказывать тех французов, которые ему не нравились, не вызывая гнева со стороны капитана.

Александр Блэк был хорошо образованным, практичным и энергичным деловым человеком, свободно владевшим английским и французским, но ему не повезло. Занимаясь продажей одежды и тканей, он продвинул свой бизнес по всему течению реки Ришелье, а также в американские штаты Нью-Йорк и Вермонт в конце двадцатых — начале тридцатых годов. Он добился существенного успеха, несмотря на то что его клиенты, особенно крестьяне, говорившие по-французски, стали замечать, что его цены становились все выше, а манеры — все заносчивее. И к тому же Блэк стал очень жадным.

Превратившись в алчного скрытого соглядатая, он стал доносить на своих клиентов. В бурные месяцы, предшествовавшие восстанию 1837 года, британцы получали от Блэка информацию о действиях патриотов. Он продолжил заниматься этими гнусностями и в 1838 году, и его действия чуть не привели к поимке одного из лидеров патриотов, перемещение которого он заметил в южных приходах осенью 1838-го. Если бы тогда тот негодяй был схвачен, то с уверенностью можно было бы сказать, что Блэка не было бы сейчас здесь. Неблагодарность не входила в перечень недостатков заносчивого Колборна.

Во время восстания, которое последовало за этим, Блэк обнаружил, что его английские клиенты в Нижней Канаде начали сомневаться в надежности человека, так очевидно замазанного кистью американского республиканства. Французские крестьяне думали по-другому, но и они не слишком жаловали его. Но самым опасным для него был молодой предприниматель из Пенсильвании, который, более смело предлагая товары в кредит, оказался способен подорвать его позиции среди американских покупателей. Весной 1839 года Блэк обнаружил, что показатели его бизнеса перешли в отрицательную часть балансовой ведомости. Попытки внесения в бухгалтерские книги дутых изменений позволили сделать короткую передышку, но только на время.

Оказавшись приговоренным к десяти годам заключения в монреальской тюрьме за подделку документов, он решил потребовать по счету у тех, кому он служил. Негодяй Клитероу мог бы вытащить его из этой истории за его заслуги перед королевой. Но нет! Он предложил ему это. Обслуживать кучку предателей-бунтовщиков в обмен на проезд до Сиднея и вечную ссылку. У него не было другого выбора. Любая жизнь была предпочтительней тюремному аду. Но сейчас они были заключены в железную клетку, которую называли судном, и очень скоро вокруг не будет видно земли. Он, конечно, будет страдать во время этого проклятого путешествия, но не так, как те мерзавцы, получившие по заслугам. В частности, французы. Да, особенно французы.

* * *

На верхней палубе капитан Пол Ниблетт наслаждался жалостью к себе, сидя в своей маленькой тесной каюте, которая должна была служить ему домом одному Богу известно сколь долго. Клитероу не любил его. Он это знал. Но такое?! Такого он не мог представить себе даже в страшном сне. Долгие месяцы адской скуки и неудобств ради того, чтобы загнать несчастную кучку предателей на самый низ Земли. В его распоряжение дано подразделение морских пехотинцев для того, чтобы обеспечить транспортировку ста пятидесяти мятежников на Землю Ван-Димена и в Новый Южный Уэльс. Клитероу сказал, что ему нужно приобрести опыт, что дисциплина и суровые условия на корабле королевского флота усмирят его характер и укрепят тело. Чертов идиот! А может, Клитероу посчитал его самого недоумком? Это было наказанием, незаслуженным и незаконным. Ему уже пришлось снять пробу с пищи. Мерзкие помои, а капитан судна Вуд оказался тихим, но язвительным типом, который уже разозлил Ниблетта, выразив свою нелюбовь к дьявольскому напитку и сказав ему, что он командует кораблем, на котором соблюдается порядок. Вот уж воистину порядок! Изъеденная червями старая военно-морская посудина, которой давно уже было пора на свалку. Может быть, она и подходила для того, чтобы возить отбросы общества, но для такого джентльмена, каким был он сам? Нельзя допускать, чтобы такие вонючие посудины типа «Буффало» предназначались людям, которым подходят гораздо более изысканные вещи. Бутылка бренди опустела на пятую часть, и Ниблетт был уже в достаточной степени пьян, чтобы захотеть высказать Клитероу все, что он мог сделать с этим «Буффало» и с отбросами общества, которые загрузят на него, когда услышал какое-то движение снаружи. Он поправил кожаный ремень на своем полном животе, глубоко вздохнул и выдохнул раз пять или шесть, прежде чем выйти на полуденный свет.

Они заходили на борт, грязные, закованные в кандалы, прижимая к себе свои скудные пожитки. «Какой грустный у них вид», — подумал капитан Вуд, стоя на мостике. Но внешность может быть обманчива. Он понаблюдал, как они неуклюже поднялись на борт и собрались на палубе. Затем, привычно пожав плечами так, словно показывая, что его это не касалось, отправился в рубку, чтобы переговорить с капитаном буксира, который должен был потащить их по реке после того, как завтра рано утром пробьют шесть склянок.

Ниблетт почувствовал холодный бриз на щеках сразу у выхода из своей каюты. Среди заключенных он узнал некоторых наиболее заметных, запомнившихся ему по трибуналу. Одни из них блеяли о своей невиновности, другие демонстрировали свою крайнюю тупость иными способами. Например, молодой темноволосый парень, чья улыбка чуть не помогла ему быть полностью оправданным. Его звали Луи Бурдон. Ну, скоро увидим, как ему понравится улыбаться здесь. И еще этот низкорослый ублюдок Приор, который только что стоял у причала, сжимая в руках свои четки. Никакой попытки защитить себя. Один только дурацкий взгляд. Просто взять и задушить этого парня его же четками. А что говорить об остальных недоумках! Вон придурок с кретинской губой поднимается на борт. Только посмотрите, как он оглядывается вокруг себя! Чего он ждет? Королевского приема? Мы еще развлечемся с этим простаком. Были и другие, которых, как ему показалось, он узнал. Неожиданно он отвернулся. Достаточно уже насмотрелся. Еще немного, и его вывернет. Вспомнив о бутылке бренди, Ниблетт вернулся к более важным делам.

Александр Блэк встретил заключенных у входа в предназначенное для них помещение. Он проконтролировал, как снимали кандалы, и в течение десяти минут доставлял себе удовольствие, разглагольствуя обо всем, начиная с распределения по группам для приема пищи и кончая указаниями, как правильно тошниться. Затем он проверил наличие людей, посчитав всех, когда они поднимались по одному из двух проходов. Когда цепочка сошла на нет, он широко открыл глаза, заблестевшие от воспоминания о нанесенной ему обиде. Это был тот, с губой; тот, которого не поймали, тот, из-за которого Клитероу разозлился на него. Это был он. Мартин тем временем согнулся вдвое и быстро исчез во мраке. Блэк почувствовал себя странно умиротворенным. Да, пока они плывут, справедливость должна восторжествовать.

4 октября

Мартину никогда в жизни не было так плохо. Он лежал в темноте, стараясь сдерживать тошноту, которая, казалось, готова была извергнуться бесконтрольными спазмами, и прислушивался к звукам, издаваемым судном, боровшимся со штормом. Судно было похоже на лист на сильном ветру, который то взлетал вверх, то падал вниз серией головокружительных рывков, угрожавших разорвать его на части. Большинство солдат укачало, Александра Блэка не было видно уже два дня. Его отсутствию можно было бы и порадоваться, если бы сложившаяся ситуация не была еще тяжелее для самих заключенных. Уже ослабленные тяготами тюрьмы, будучи полностью непривычны к условиям морского похода, все, за исключением немногих счастливцев, сильно страдали при каждом ударе волны. Емкости для рвоты стояли на верхней палубе у носа; но после такого тяжелого дня только самые сильные могли добраться до них неуверенным из-за качки шагом. Остальные были вынуждены тошниться на свою одежду, в постель и на пол, пока их и без того дурно пахнувший кубрик не превратился в отхожую яму. Теперь, когда качка не прекращалась уже третий день, ослаблявшая организм тошнота начала вызывать апатию, приносившую смерть слабым.

Рядом с Мартином стонал старик Шарль Хуот. Он пытался добраться до прохода. Но стоило Шарлю только поставить ноги на скользкие от рвоты доски пола, как его вырвало так, словно фонтан хлынул изо рта, после чего он затрясся всем телом. Тут подоспел Франсуа-Ксавье Приор. Он вытер лицо Хуота и аккуратно положил его самого на нары. После чего принялся вытирать рвоту вонючей мокрой тряпкой.

Мартин почувствовал, как рвота подкатила к горлу. Прикрыв рот рукой, он перелез через Хуота и стал пробираться по проходу, в конце которого начал что было силы стучать в дверь с решеткой. Часовой отворил ее и безразлично проводил Мартина взглядом, пока тот поднимался мимо него по железному трапу. Приступ рвоты настиг Мартина, прежде чем он добрался до узкой площадки, где стояли две пристегнутые цепями емкости размером с ванну. Несмотря на крепление, из-за мощной качки судна часть их содержимого вылилась через край, экскременты и рвота, смешавшись, образовали липкую зловонную массу, разлившуюся по всей поверхности носа. У емкости тошнился еще кто-то. Мартин стремительно пронесся мимо него, поскальзываясь и падая, пока не добежал до второй посудины. Рот его наполнился вкусом желчи, которая влилась в зловонную смесь, испарявшуюся всего в двух-трех сантиметрах от его лица. Несколькими минутами позже он поднял голову. Другой заключенный был все еще здесь. Мартин узнал его. Все называли этого человека Тауэллом; он был самым ворчливым среди узников из Верхней Канады. Мартин слышал, как он бросал непристойные реплики в отношении своих товарищей во время прогулки. Он злобно смотрел на Мартина, не то шатаясь, не то раскачиваясь в попытке удержать равновесие.

— Предатель, — процедил он сквозь зубы, проходя мимо Мартина. — Трусливый британский угодник. Тебе не дойти до конца живым.

На какой-то момент не было слышно ничего, кроме поскрипывания судна и лязганья раскачивавшихся бачков. Мартин, пошатываясь, направился к трапу, где его настиг удар в бок. Он почувствовал руки Тауэлла у себя на шее. Мартин попытался ударить в ответ, но потерял равновесие и упал на нападавшего, который был крупнее и сильнее его. Тауэлл ворчал и крепче сжимал руки.

— Сдохни, собака, — прорычал он в лицо Мартину.

В глазах Мартина поплыли красные, потом желтые, потом снова красные пятна. На него опускалась сладкая темнота. В ногах не осталось силы, он погружался в бездну все глубже и глубже.

Открытый дождю и ветру, «Буффало» поднялся на волне, задирая нос вверх выше и выше, к черному беззвездному небу. Выйдя на половину корпуса из воды, он получил внезапный удар волной в бок, завалился на борт и, еще немного, мог бы перевернуться килем вверх. Все еще с большим боковым креном он погрузился ниже ватерлинии и, подобно подбитой птице, напрягал весь корпус, пытаясь вырваться наверх так, что чуть не лопнул пополам.

Толчок откинул Мартина и Тауэлла к борту. Плечи Тауэлла приняли на себя всю силу удара, он упал сначала на колени, а потом растянулся по палубе всем телом. Мартин оказался сверху него. Они сплелись руками и ногами и покатились по покрытым нечистотами палубным доскам. Давление рук Тауэлла на шее Мартина ослабло. С минуту Мартин пролежал неподвижно, оглушенный и прижатый к рвотному бачку. Одна из его ног застряла в цепи, крепившей бачок. Тауэлл лежал ничком. Он ударился головой о металлический бачок, из-под его волос сочилась кровь. Вместе с чувствами к Мартину вернулся страх. Не поднимаясь на ноги, он пополз в темноте, не обращая внимания на холодную массу, налипавшую ему на руки. Он слез вниз по трапу и прошел мимо часового, который отвратительно жевал кусок сыра. Только возвратившись на нары Мартин понял, что его неудержимо трясет. Часом позже, когда к нему снова подступила тошнота, его вытошнило прямо в постель. Это было сделано абсолютно осознанно, если не с удовольствием.

6 октября

Тридцать шесть заключенных не спеша вывели на верхнюю палубу и построили. Вздохнув свежего воздуха, Мартин с трудом поверил, что это был тот же океан, который пенился и бурлил, в ярости грозя забрать все их жизни, но унесший только одну. Солнце, поднявшись высоко в безоблачном небе, тепло светило, а легкое покачивание судна эхом отзывалось в прыжках стаи дельфинов, следовавшей вровень с носом. Вооруженные солдаты построились за капитаном Вудом, который с непокрытой головой держал в руках открытую Библию и придерживал страницы ладонью, чтобы их не переворачивало ветром.

На палубе прямо перед ним лежало тело, завернутое в парусину, к ногам было привязано четыре пушечных ядра. Это был Филипп Прист, заключенный из Северной Канады, маленький вежливый человек, который не перенес тяжести морской болезни, подорвавшей его слабое здоровье. Вуд начал читать, вооруженные солдаты встали по стойке «смирно». Слова двадцать третьего псалма менее тридцати секунд касались ушей заключенных. Патриоты-католики читали про себя свои собственные молитвы, заменяя незнакомые английские слова. Когда все слова были произнесены, спеленатое тело перекинули через борт. Тихий всплеск, и еще мгновение молчания. Подняв голову, Мартин почувствовал на себе взгляд Тауэлла. Он вздрогнул и инстинктивно прижался к Франсуа-Ксавье Приору. Коротышка, ошибочно приняв его страх за беспокойство в присутствии смерти, улыбнулся и успокаивающе положил свою ладонь на его руку.

* * *

Шли дни, превращаясь в недели, а в ежедневном распорядке заключенных ничего не менялось. Ругань и словесные оскорбления от Пола Ниблетта и мстительная мелочность Александра Блэка превратили и без того мрачное путешествие в бесконечный кошмар. Кормили мало и однообразно. Солонина, жидкая похлебка и сухие галеты повторялись изо дня в день и подавались в общем котле, который был единственной посудой на двенадцать человек. Эта еда не давала умереть, но и сил не прибавляла. Дважды в неделю их заставляли на коленях драить известью полы в кубрике и собственную одежду, сопровождая это пинками и презрительными насмешками. В третью неделю октября начали ощущаться последствия усиливающейся тропической жары. Насекомые в постелях заключенных быстро размножались, и вскоре тело каждого человека представляло собой одну сплошную красную опухоль, раздираемую и кровоточащую от беспрестанного расчесывания. Когда 6 ноября Блэк доложил Вуду, что тридцать заключенных больны и что вспышка заболевания цингой распространяется, капитан ответил ему только уже знакомым пожатием плеч. Хотя и Александра Блэка это серьезно не заботило. Чем больше умрет, тем меньше останется этих подонков, а соответственно, и меньше забот.

Но до капитана Джона Вуда дошли его слова. Цинга на корабле в этой ранней стадии похода не предвещала ничего хорошего, и поскольку до Рио-де-Жанейро оставалось еще по крайней мере три недели хода, необходимо было что-то предпринять. Да, завтрашний день как раз подходил для этого. Он послал за Ниблеттом и, стараясь сохранять вежливый тон (поскольку он терпел этого жирного дурака еще меньше, чем Блэка), поведал ему об изменении планов. Ниблетт слушал капитана с растущим раздражением, но, поскольку за эти вещи отвечал капитан, он ничего не мог поделать. На самом деле, покинув капитанскую каюту, Ниблетт уже предвидел, как из всего этого можно было устроить себе развлечение.

* * *

Тепло тропиков опустилось на заключенных тяжелым влажным одеялом. Их зловонная дыра стала похожа на ад, а если в ней удавалось заснуть, то сон прерывался укусами насекомых, которыми кишели постели. И все же вши не были их главными мучителями. По мере того как жара усиливалась, их начала душить невыносимая жажда. Ежедневная пинта воды, выдаваемая на человека, была самым дорогим сокровищем. Каждая капля ее сохранялась, сберегалась и смаковалась.

Особенно тяжелым стал вечер 6 ноября. Ни малейшего ветерка не залетело в паруса «Буффало». Судно, казалось, застряло в пустоте. Заключенные лежали в вонючей душной темноте, бок к боку, обливая друг друга потом, те, кто слабее, в полном безразличии, те, кто сильнее, шепча молитвы. Мартин дотронулся до лба Шарля Хуота. Он был обжигающе горяч, и Мартин ничего не мог с этим поделать. Если Шарлю было суждено умереть, то лучше, чтобы смерть была быстрой, решил он.

7 ноября

Неописуемо чудесным образом, после того как пробили десять склянок и патриоты собрались на верхней палубе, подул легкий ветер. Блэка нигде не было видно. Приказ собраться на верхней палубе и построиться в восемь шеренг лицом к рулевой рубке отдал Ниблетт, сделав при этом презрительное лицо. Он приказал подняться всем, включая тех, кто ослаб.

Гадая, в чем тут дело, они приволокли на себе больных и поддерживали их, стоя на качающейся палубе. Ниблетт и несколько солдат ждали. Остальные члены экипажа ходили вокруг, улыбались и заговорщицки подталкивали друг друга локтями. Капитан Вуд стоял на мостике и с интересом смотрел вниз. Заключенным было приказано отойти назад к самым поручням, подальше от большой бочки, привязанной к двери рулевой рубки. Ниблетт пролаял приказ. Солдаты ушли в сторону и прижались к поручням. Патриоты начали переглядываться, в большинстве глаз сквозило больше страха, нежели удивления.

Сначала раздалась мелодия, высокая трель которой звучала живо и взволнованно. Заключенные повернули головы, ища глазами музыканта. Они увидели его на мачте. Один из старых моряков, балансируя по-кошачьи, держал дудочку двумя руками и бегал по нотам вверх и вниз в безумном мелодическом темпе. Звуки становились выше и быстрее, одна и та же тема повторялась вновь и вновь в музыкальном неистовстве. Мартину она показалась дикой. Он поймал себя на том, что вспомнил Мадлен.

Они почувствовали его запах и услышали его, прежде чем увидели. Должно быть, он свешивался с борта судна все это время. Пока он перелезал через поручни, патриоты не видели его, их взгляды были прикованы к музыканту на мачте. Он издал пронзительный крик, а когда пятьдесят восемь пар глаз повернулись в его сторону, он бросился плясать в присядку, обходя в танце заключенных в направлении привязанной бочки.

— Король Нептун, — закричал один из моряков. — Это король Нептун.

Это действительно был всемогущий король. Одетый с головы до ног в черепашью кожу, Нептун приседал перед собравшимися подданными. Лицо его было ярко раскрашено. Борода была растрепана и торчала во все стороны, на голову был надет рогатый шлем викинга. Одной рукой он размахивал трезубцем, наскоро сделанным из багра и кухонных приборов, а в другой держал коническую раковину, которую подносил к губам в шутливом приветствии. Нептун танцевал, делая прыжки в сторону патриотов, с угрозой замахиваясь своим трезубцем. Он приблизился настолько, что Мартин смог разглядеть цвет его глаз и капли пота на лбу. Неприятный запах, исходивший от кожи, которую надел на себя этот ужасный маленький Нептун, действовал гораздо сильнее, чем его угрожающие позы.

— Пришел король Нептун, — кричало маленькое существо, — чтобы принять клятву верности от тех, кто вторгся в его владения. В этот самый выдающийся из дней две части мира соединяются воедино для всех моих подданных на этом несчастном судне.

«Конечно, это Александр Блэк», — подумал Мартин. Его визг было труднее спрятать в общем шуме, нежели черты лица за краской и дурным запахом на солнце.

— Склоните головы, вы, жалкие смертные, и примите удар в знак подчинения.

Никто не сошел с места, пока не подошел Ниблетт и грубо не вытолкнул Франсуа-Ксавье Приора на палубу. Увидев, что подходят солдаты, остальные в спешке последовали за ним, и, когда все опустились на палубу, Нептун принялся ходить между ними, ударяя каждого своим трезубцем. Удары были сильными, и Мартину, стоявшему на коленях впереди, не раз было слышно, как кто-то вскрикивал от боли. Мартин по запаху чувствовал, что Блэк приближался к нему, он уже различал его проклятия всем богам. Потом он почувствовал, как трезубец сильно впился ему в основание шеи. Он поморщился от боли и ничком упал на палубу. Второй удар ниже пояса вызвал гул одобрения наблюдавших за экзекуцией матросов.

— Поднимитесь, вассалы, и примите дар от могущественного Нептуна. Всех, кто пересек экватор, Нептун награждает. — Он указал трезубцем на бочку. — Хороший крепкий напиток порадует ваше нутро и залечит цингу. Мой подарок вам. Однако, — его голос стал высоким до дрожи, — вам придется сплясать танец покорности.

Он понесся в диком шутовском танце, подскакивая и качаясь, стуча ногами и делая пируэты. Все это напоминало странную, плохо пахнувшую пародию на пантомиму. Патриоты смотрели на все это с ироническим вниманием. Когда Блэк добрался до бочки, он достал серебряный черпак и помахал им в воздухе, затем зачерпнул из бочки и поднес черпак к губам, жадно выпив его содержимое.

— Ром с лаймом! — весело воскликнул он. — Мой подарок вам. Теперь пляшите, вы, жалкие вассалы, прибывшие из ниоткуда. Пляшите!

Капитану Вуду приходилось в свое время видеть много необузданных церемоний встречи с Нептуном, но Блэк был вне всякого сравнения. Это было его идеей использовать пляску для того, чтобы дать патриотам ром с лаймом, но он и подумать не мог, что Ниблетт с Блэком устроят такой фарс. Вряд ли экипажу понравилось, если бы он сейчас прекратил все это. Они смеялись во все горло, когда патриоты, один за другим, начали свою пляску к бочке. Один из них попытался сделать пируэт и растянулся. Ослабевшим заключенным приходилось плясать в обнимку с более сильными товарищами, их шаги и движения не в такт только прибавляли веселья. Нептун прыгал между ними, толкал их, накрывал им головы расползавшейся черепаховой кожей и демонически хохотал.

Неожиданно очередь дошла и до Мартина. Солдат вытолкнул его вперед. Мартин сначала задумался, не зная, что делать. Но сильный толчок в спину заставил его вскочить, отступить и запрыгать в сторону бочки. Он почувствовал, как покраснело его лицо от насмешек. К нему подскочил Нептун, его лицо, покрытое краской, исказилось, он размахнулся и сильно ударил Мартина чешуйчатой рукой по лицу. Частица гниющей плоти отлетела и на момент прилипла к его губам. Он выплюнул ее, давясь от тошноты. Хохот усилился, стал более резким, но он продолжал свой танец, крутясь и кружась. Смеющиеся лица оказались по обе стороны от него, перевернутые вверх ногами, они теряли свои очертания от его движения. Палуба поднялась, готовая столкнуться с ним, он начал выпрямляться, стараясь сфокусироваться, но тут запах гнилой рыбы и укол трезубцем послали его вперед. Скользя ногами и убыстряя шаг, Мартин ощущал рыдания, рождающиеся внутри него. Он мешал воздуху выйти из его измученных легких. О Боже! Судно снова закрутилось под ногами, и он начал падать. Его руки зацепились за что-то на ощупь. Бочка! Он отчаянно ухватился за протянутый черпак и погрузил его в темную жидкость. Черпак был уже близко к его губам, когда он получил удар сапогом между ног. Этот ужасный удар, нанесенный сбоку, заставил его упасть на колени, черпак вылетел из его руки, его содержимое вылилось в пустоту. Над ним стоял Ниблетт, его мясистое лицо тряслось от смеха.

— Ты что, не можешь, дурак? Так трудно донести чашу до губ? Ну и губы у этого идиота на корабле Нептуна!

Сапог врезался в живот Мартину. Ему показалось, что его вытошнило, но сквозь зубы просочилась только желчь. Он пополз к своим товарищам, почти не слыша глумящегося бешеного гогота Нептуна.

— Кто следующий, друзья? Нептуну нужен ответ. Кого-то он любит, кого-то — нет.

Вуд стоял на мостике нахмурив брови. Это, наверно, и был тот бунтарь, о котором ему говорил Ниблетт. Все вокруг смеялись и хлопали в ладоши, приветствуя выкриками Ниблетта, который кланялся, шутливо выражая таким образом свою благодарность зрителям. Вуд было поднес свисток ко рту, но, передумав, пожал плечами и отвернулся.

28 ноября

В кубрике заключенных было темно, и если бы даже у Мартина были часы, то он не смог бы определить время. Поэтому он подождал еще немного, прислушиваясь к скрипу судна и звукам, издаваемым во сне его товарищами. Повернувшись, насколько это было возможным, на бок, он вытер пот с лица. Все еще стояла жара, но теперь, по крайней мере, ее можно было терпеть. Усиливавшийся ветер с востока-юго-востока направлял «Буффало» прямым курсом на Рио. Он унес духоту, дав возможность немного вздохнуть. Тем, кто, казалось, уже стоял у смертных врат, стало значительно легче. Танец к дождевой бочке стал обычным ритуалом получения небольшой дозы рома, более чем компенсировавшей комизм демонстрации, который этот танец предполагал. Хьюитт, самый дружественный из солдат охраны, предупредил их, что они должны прийти в Рио через два дня. Он был уверен, что тем, у кого есть деньги, должны были разрешить купить там немного свежих фруктов.

Мартин потрогал лоб Шарля Хуота. Лицо его все еще горело, и он спал прерывистым сном. Насколько мог тихо, Мартин вылез со своего места, на носках подошел к двери с решеткой и постучал. Дверь открылась, и на мгновение свет ручной лампы осветил лицо Хьюитта. Не говоря ни слова, он принял протянутый башмак, возвратил его с блеском серебра. Мартин пробрался назад на нары. Прошло несколько секунд, и он уже вливал воду из башмака между губами Хуота. Он не мог видеть, какого она была цвета, но догадывался, что она была бурой и солоноватой, с насекомыми и фекальными частицами. Эта вода накапливалась в баркасах во время неделями шедших ливней. Но все же это была вода, купленная на скудные монеты, и она должна была облегчить страдания Шарля.

— Пей, Шарль. Воды достаточно. — Он наклонил башмак, давая Хуоту напиться вволю.

Когда башмак опустел, Хуот лег, спокойно дыша. Он посмотрел на Мартина и улыбнулся в темноте.

— Мартин, друг мой. Ты спас меня от рыб.

30 ноября

После долгих недель морского плена, где ничто не привлекало взгляда, кроме пенных серо-зеленых гребней волн, исчезавших в медленном мерцании у горизонта, «Буффало» прибыл в бухту Гуанабара еще предыдущим вечером, но не смог войти в нее из-за отсутствия попутного ветра. Сейчас под голубым небом и при легком бризе судно подходило к Рио-де-Жанейро.

Всем заключенным позволили выйти на палубу, и они выстроились у поручней. Судно легкими толчками проходило между двух сильно укрепленных каменных крепостей, охранявших вход в бухту. Вокруг судна лежала казавшаяся странной лазурная гладь.

Берег был высоким и зеленым, вершины гор закрывала легкая дымка облаков. По правому борту в бухту врезался узкий полуостров с высокой скалой, торчавшей из него подобно гигантскому большому пальцу руки. Десятки судов стояли на якоре в спокойной синей воде, на некоторых из них были отличительные знаки британского военного флота. Вокруг них сновали утлые суденышки различных форм и размеров, которыми управляли местные жители с кожей оливкового цвета, все время оглушительно кричавшие что-то и размахивавшие различными предметами, которые они, очевидно, предлагали на продажу. За кораблями, в конце бухты на зеленых холмах, подобно белым грибам, стояли городские постройки. Мартину были видны шпили церквей и полоска белого песка, которая изгибалась, покрытая пеной прибоя, по берегу от одного конца города до другого великолепной дугой, исчезавшей в зеленой дымке горизонта. Мартин стоял, держась за поручень, и глядел на все это с детским восторгом. Он слышал крики чаек, элегантно-белых на синем фоне, чувствовал теплое дыхание ветра, касавшееся его шеи, подобно шелковому кашне.

«Буффало» бросил якорь рядом с британским военным кораблем. Заключенные все еще были на палубе, когда мимо них прошла группа офицеров, прибывших с визитом на судно. Они с любопытством смотрели на узников, но все промолчали, предпочтя сразу пройти вниз. Позже патриоты узнали от Хьюитта, что на гостей большое впечатление произвела та доброта, с которой на судне относились к заключенным, и что они убедились в том, как повезло узникам, что их перевозят в штрафную колонию в таких прекрасных условиях.

В течение пяти дней якорной стоянки в Рио, заключенным было позволено провести на палубе больше времени, чем обычно, а также купить свежих фруктов и других съестных припасов у торговцев с лодок. Погода стояла теплая и спокойная, у людей поднялось настроение. Все было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго.

1 января 1840 года

Подгоняемый сильным западным ветром, «Буффало» обогнул мыс Доброй Надежды и вышел в Индийский океан тогда, когда старый год безрадостно перешел в новый. Стоявшим на палубе заключенным было не полюбоваться стайками летучих рыб, вылетавших перед носом судна с великолепным серебряным мерцанием, не наблюдали они и за дельфинами. Вместо этого их строили на палубе группами по двенадцать человек и по два часа держали в молчаливом ожидании или, если это было угодно Блэку, они могли побриться. Обычно он наблюдал за тем, как они брили друг друга одной и той же тупой бритвой, посмеиваясь, когда кто-нибудь вскрикивал от боли и от вида струившейся крови. Старик Хуот снова заболел. Хьюитту было трудно доставать для него дополнительную воду, но каким-то образом он делал это. Мартин был вдвойне благодарен этому доброму молодому йоркширцу, поскольку ему больше нечем было платить ему.

10 января

Мартин вместе с другими вскарабкался по трапу и вышел на палубу. Первым, что он почувствовал, была не мрачность дня, не свежесть глотка воздуха, а тишина. Сильный ветер, который бил и стегал паруса, ослаб до легкого дуновения. Холодные брызги не кусали его щеки и не попадали в глаза. Мартин видел все очень отчетливо. Свободного пространства палубы перед ним было всего около метра. Дальше стояли солдаты, и среди них — крепкий матрос с татуировками на мускулистых руках. В одной руке он небрежно держал длинный тонкий хлыст, а другой ковырял в носу. За ним к мачте был привязан человек, обнаженная спина которого белела под утренними лучами солнца. Увидев это, Мартин остановился как вкопанный и замер на месте, пока один из солдат не толкнул его вперед. Человеком у мачты был Хьюитт.

Когда все заключенные собрались на палубе, капитан Джон Вуд спустился с мостика. Он оглядел всех; высокая тулья его фуражки и сухопарый вид напомнили Мартину какую-то злобную гигантскую птицу. Ниблетт скомандовал солдатам «смирно», матрос с обнаженными руками изготовился, приложив березовый хлыст наискосок к спине привязанного человека.

— Вы здесь сегодня для того, чтобы увидеть, что бывает, когда дисциплина на моем корабле нарушается неповиновением. Некоторым из заключенных, без сомнения, удалось использовать жадность этого человека и его неуважение к служебным обязанностям в своих интересах. Теперь вам будет предоставлена возможность увидеть, чем он заплатит за это. Конечно, если никто не пожелает присоединиться к нему. Будьте уверены, что у боцмана Картрайта настолько крепкая рука, что он мог бы свершить правосудие над каждым из вас. — Вуд умолк. Оценивая произведенный эффект, он внимательно посмотрел на одетых в рваную одежду людей, стоявших в молчании. Некоторые из них заежились под первыми каплями начинавшегося дождя.

Перед глазами Мартина все помутилось. Он пытался произнести слова, которые готовы были слететь с его языка: «Он старался, как мог, чтобы помочь больным среди нас. Его не нужно наказывать. Позвольте мне занять его место, поскольку я виноват больше его», — но ничего не получилось. Его зубы не разомкнулись, он чувствовал свое тяжелое дыхание, однако слова не произносились.

— Желающих нет, — сказал Вуд. Он отступил на шаг и кивнул Картрайту. — Приступайте к своим обязанностям, боцман.

Березовый прут взлетел к свету, замер на миг, нацелившись в небеса, и со свистом опустился вниз, врезавшись в спину Хьюитта со звуком наполовину глухим, наполовину трескучим. Хьюитт закричал от боли. Это был пронзительный долгий визг, внезапно умолкший, когда хлыст опять тяжело опустился на его спину. Он опускался снова и снова, пока спина Хьюитта не оказалась полностью исполосованной и не покрылась кровью. Крики его отдавались эхом отовсюду, из пронзительных и резких они постепенно стали более глухими, затем стали тише и начали походить на стоны, пока не умолкли совсем, когда его голова упала вперед, ударившись о мачту. Для Мартина, плотно закрывшего глаза, жгучие раны от хлыста представлялись еще ужаснее в этом безмолвии. Тщетность всего этого была очевидной, но Хьюитт заплатил свою цену.

Наконец Вуд поднял руку. Два матроса вышли вперед. Один развязал веревки, которыми Хьюитт был привязан к мачте. Второй поддерживал Хьюитта, чтобы тот не упал на палубу. Вдвоем они пронесли его мимо заключенных. Глаза Хьюитта были закрыты, а поседевшие волосы взмокли и спутались. Изо рта, из того места, где он от боли прикусил губу, сочилась кровь.

Все стояли молча. Вуд сказал:

— Пусть это послужит уроком для всех вас. Мне следовало бы повесить его.

13 января

Ревущие сороковые опять наполнили паруса ветром, и «Буффало» весело бежал по Индийскому океану. При такой скорости хода берега Земли Ван-Димена, по словам солдата охраны, сменившего Хьюитта, должны были появиться на горизонте с востока не позднее чем через три недели. Узники не видели Хьюитта со времени экзекуции и с радостью восприняли известие о том, что его раны начали заживать. Ему не позволили вернуться в охрану, ему поручили менее важное задание.

Они были на палубе, на прогулке. Охрана теперь не очень строго следила за тем, чтобы они не разговаривали между собой в это время, и когда Шарлю Хуоту потребовалось сесть, Мартин присел на корточки рядом с ним. Некоторое время они наблюдали за тем, как вздымались серо-зеленые волны, пенились на верхушках и катились дальше. В конце концов Мартин заговорил:

— Шарль, Хьюитт сделал нам много доброго. Он спас тебя, принося воду. Но перед тем как они принялись истязать его, у меня была возможность сказать что-то в его защиту, а я промолчал. Я спокойно стоял, а они исполосовали его спину в кровь. Это было ужасно, я ничего не сделал. Неудивительно, что все считают меня трусом. Я трус, Шарль.

Хуот пристально смотрел на волны.

— Не мучай себя, мой юный друг. У тебя доброе сердце. Ты бы не остановил это избиение.

— Но ты бы не стоял просто так, Шарль. Я знаю, ты что-нибудь да сделал бы.

— Мы все сожалеем о чем-то, Мартин. Не кори себя. Возможно, что я поступил бы так же, как и ты, хотя вода, принесенная Хьюиттом, облегчила мою участь. Позволь я расскажу тебе историю.

Мартину пришлось напрячь слух, чтобы расслышать тихий голос Хуота.

— Это произошло во время восстания. Мы были в Одельтауне и загнали британцев в церковь, или так нам казалось. Мы все сидели за каменной стеной и готовились разделаться с ними окончательно, когда они вылезли с пушками и направили их на нас. Мы разбежались, как овцы. Кое-кто пытался удержаться, но в результате остались только двое: я и еще один человек. Это была женщина.

Мартин подался вперед.

— Женщина? Ты уверен, Шарль?

— Да, это была женщина, да еще какая! — Он схватил Мартина за руку. — У нее не было страха, Мартин. Она стояла во весь рост и стреляла в шеренги британцев. Я понимал, что у нас не было шансов, что нам нужно было бежать. Я окликнул ее, но она не обратила на меня внимания. Она просто продолжала стрелять. На какой-то миг я задумался: с одной стороны, хотелось бежать, но с другой — я чувствовал, что должен добраться до нее и утащить с собой. И тут я услышал ее голос. Она заряжала свою винтовку, смотря на что-то поверх голов британцев, и одновременно звала кого-то. Я не мог разобрать слов. Потом я побежал. Я оставил ее. Ты видишь, Мартин, я тоже трус. Я мог бы спасти ее. Я часто думаю об этом.

Мартин долго сидел и молчал. Он забыл о Хьюитте. В его голове роились воспоминания. Она умерла так, как он себе и представлял: благородно, глядя на видение, вдохновлявшее ее. Ему хотелось бы, чтобы он вел себя так же у Конаваги или в Бейкерс-филде. Он сощурился и принялся смотреть на вздымавшиеся волны. Подождав немного, чтобы обрести возможность говорить спокойно, он наконец сказал:

— Не грусти, Шарль. Я тоже встречал женщину, подобную этой. Она не пошла бы с тобой. Ей было предназначено умереть в тот день. Она была избранной и шла путем избранных.

13 февраля

Расплывчатые очертания берега выплыли из-за горизонта длинной низкой линией. Последующие три часа эта линия приближалась, и к сумеркам «Буффало» оказался в устье реки Дервент в Земле Ван-Димена.

После того как на следующее утро «Буффало» подошел к якорной стоянке в Хобарте, среди заключенных воцарилось настроение мирной завершенности. Они прибыли. Это была не Новая Голландия, которая лежала к северу через пролив, отделявший Землю Ван-Димена от материка, но это была часть Большой Южной Земли. Для узников из Верхней Канады Хобарт означал конец их долгого путешествия. Их собрали на палубе, где под облачным небом изгнанники впервые взглянули на свою новую страну. Бухта была большой и широкой, несколько судов уже стояло в ней на якоре. На многих были другие, не английские флаги, и Мартин впервые увидел приземистые, сильные обводы китобойных судов с гарпунными пушками на носу, напоминавшими жало насекомых. Сам по себе город оказался небольшим и ухоженным, но в нем чувствовалось какое-то одиночество. Город был окаймлен бушем, а прямо над группой белых строений, формировавших поселок, нависала единственная гора, настолько высокая, что ее вершина терялась в тумане.

Остановка в Хобарте была достаточно приятной для патриотов. Их рацион значительно улучшился, к нему прибавилось свежее мясо и овощи. Но время проходило так же однообразно, за исключением того дня, когда на берег сходили заключенные из Верхней Канады. По этому случаю капитан дал специальные указания, к большому неудовольствию Блэка и Ниблетта, по которым патриотам разрешалось попрощаться со своими товарищами.

Это была чрезвычайно эмоциональная сцена. Разделенные по языку, религии и обычаям, обе группы изгнанников встретились на палубе, чтобы проститься друг с другом. Мартин обнаружил, что он обнимался с людьми, с которыми даже никогда не разговаривал, слушал их прощальные слова, иногда произносившиеся на ломаном французском языке. В самом конце стоял Тауэлл. Никто из патриотов не разговаривал с ним, и Мартин быстро отметил, что он держался отдельно от своих товарищей. Тауэлл остановился перед Мартином, который не сдвинулся с места, заставив себя взглянуть в глаза человеку, пытавшемуся его убить, человеку, которого он привык бояться. Ни слова не было сказано, но, когда Мартин увидел, что тот уходит, он почувствовал облегчение, смешанное с удовлетворением. Один рок, преследовавший его, исчез. Он выжил. Не понимая почему, он чувствовал себя прощенным, словно между ними всеми установилось невысказанное понимание того, что на его счет просто ошибались.

25 февраля

Патриоты стояли на палубе целый час и смотрели, как берег проплывал мимо них. Повсюду была та же дикая природа, как и на Земле Ван-Димена. Повсюду высокие грубые скалы, а под ними широкой извилистой полосой лежали песчаные пляжи. Патриоты были заметно возбуждены. Несколькими часами позже они должны были прийти в Сидней. Как и другим, Мартину было трудно ждать. Пять долгих месяцев они с тупым терпением переносили множество мучений, не думая о будущем, но теперь, когда они почти прибыли на место, ожидание становилось невыносимым.

Утро давно уже наступило, когда «Буффало» вошел в широкий проход, разрывавший береговую линию. На краю южной стороны прохода стоял маяк, выступая на тридцать с лишним метров над уровнем моря. Рядом с ним не было ничего, кроме груды серо-коричневых камней. Оконечность северного края выглядела совсем жутко. Вертикальная каменная стена вырастала там прямо из моря, словно бросала вызов огромным волнам, безрезультатно разбивавшимся в брызги у ее основания. В заливе море стало тихим и спокойным. Патриоты вытянули шеи, стараясь первыми увидеть Порт-Джексон. С борта открывался великолепный вид: оливково-зеленая вода широких бухт и узких бухточек, пляжи и скалы по берегу казались затейливым капризом природы. Все выглядело так, будто какой-то великан вырвал кусок берега и раскрошил его по собственной прихоти.

Казалось, что залив никогда не кончится, такое количество бухт и бухточек проплывало по борту судна. Постепенно на берегу начали появляться отдельные строения, и вскоре стали видны суда на якорной стоянке. Их было, конечно, не столько, сколько они видели в Рио или даже в Хобарте, но достаточно, чтобы патриоты поняли, что это действительно то место, где жили люди. Берег стал ближе, и Мартин впервые услышал высокий звук, постоянно доносившийся от больших деревьев, которые росли прямо у обреза воды. Это были незнакомые деревья, покоробившиеся, с пестрыми белесыми стволами и листьями, у которых, казалось, не было определенного цвета. Ничего не напоминало изумрудную зелень весны или богатые глубокие краски летней листвы, знакомые патриотам. Это была полоса приглушенно-зеленого цвета, которая шла вверх и вширь, не изменяя оттенка. Что же касается шума, то он наполнял воздух, настойчиво, громко и, странным образом, музыкально. Мартин думал о том, что это такое, как вдруг кто-то из стоявших рядом с ним товарищей испустил приглушенный испуганный крик. Леандр Душарм показывал рукой в сторону берега впереди судна:

— Смотрите!

Все повернулись и посмотрели в сторону, куда был направлен его указательный палец. Просека среди деревьев впереди открывала картину строительства новой дороги. Солдаты охраняли то, что напоминало рабочую команду. В кустарнике были насыпаны груды камней, а линия серого дыма и несколько грубо сколоченных хижин свидетельствовали о том, что там был лагерь. Мартин открыл от удивления рот, когда увидел то, что привлекло внимание Душарма. Четыре человека в упряжи напряглись, чтобы сдвинуть огромный камень. Охранник кричал на них, в руках у него был хлыст. Патриоты с ужасом увидели, как один из них упал. Охранники налетели на него в одну секунду. Они били упавшего и кричали на него до тех пор, пока его голые плечи снова не оказались в общей упряжке.

После этого на палубе «Буффало» воцарилась тишина. Каждый погрузился в свои собственные мысли. Они едва заметили, как судно бросило якорь на некотором расстоянии от берега, сразу за Сиднейской бухтой. Когда Мартин наконец смог снова посмотреть в сторону берега, он увидел убогие здания, кучкой собравшиеся у оконечности небольшой бухточки. Он перевел взгляд на северный берег, туда, где бесконечная зелень леса и высокий поющий звук говорили о безлюдности, которую он понимал.

27 февраля

Возбуждение заключенных в кубрике росло. Коробки и сундучки были аккуратно сложены в верхнем конце прохода так, что они образовали настил. Небольшое распятие, принадлежавшее Жозефу Марсо, было прикреплено к стене благодаря доброте солдата охраны, который дал немного бечевки и маленький гвоздь. В центре настила, в том месте, где должна была находиться закрытая дароносица, стояла оловянная Мадонна Мартина. Во мраке прохода она выглядела маленькой и незначительной, но это была единственно достойная вещь, которой изгнанники могли украсить Божий алтарь священного пожертвования.

Монсеньор Беде Полдинг, епископ Сиднея, посетил их вчера и ободряюще поговорил с ними на прекрасном французском языке. Он даже прослушал несколько исповедей и обещал вернуться на следующий день и провести святое причастие. Он также объяснил, что капитан Вуд дружелюбно отнесся ко всему этому. Заключенные были очень обрадованы встречей с Божьим человеком после долгого времени, проведенного в страданиях. Затем они возбужденно обсуждали его визит и пришли к единому мнению, что им повезло с таким хорошим прелатом в этой мрачной стране.

Следуя за своим секретарем по трапу на палубу «Буффало», монсеньор Беде Полдинг был охвачен не такими положительными чувствами, поскольку ему известны были обстоятельства, которые все еще скрывались от изгнанников. Он был готов отслужить мессу для пятидесяти восьми добрых католиков, мирных людей, которые всего-то и хотели, что сбросить со своих плеч, по их мнению, ярмо иноземного ига. Сбитые с пути, они стали жертвами своего собственного идеализма. Проклятая протестантская пресса в этом городе была настроена менее оптимистично, и он мало что мог сделать, чтобы изменить это. Если верить «Сидни газетт», то все они были не кем иным, как революционными бунтовщиками, присутствие которых добавит еще один опасный элемент в кипящий котел папистских бездельников и нарушителей закона. «Они здесь не нужны, — трубили тори. — Остров Норфолк, преисподняя земли, — самое подходящее для них место». Полдинг вздрогнул при этой мысли, когда, взявшись за поручни, взошел на палубу. Все теперь было в руках губернатора. Он попытается поговорить с ним, но губернатор Джордж Гиппс не был тем человеком, которого легко было переубедить, после того как он принял решение.

К моменту прибытия Полдинга изгнанники уже преклонили колени в проходе. Полдинг быстро расстелил белую скатерть на алтаре, положил требник, поставил четыре свечи и большое распятие на подставке. Следом за этим он водрузил покрытую дароносицу туда, где обычно должна была стоять дарохранительница, передвинув маленькую Мадонну к евангельской стороне, где она, казалось, спряталась в темноте. Четырьмя минутами позже он взошел на алтарь, одетый в красные одеяния мученичества, и стал читать начальные стихи. Секретарь выступал в роли псаломщика, он вторил Полдингу богатым, но странным образом лишенным блеска голосом. Этот контраст заставил Мартина выйти из задумчивости. Псаломщик был одет как доминиканец, но волосы на его голове не были выбриты. После мессы, когда доминиканец протиснулся мимо того места, где сидел Мартин, он обратил внимание на тонкий профиль и сильный подбородок, которые были словно выгравированы на бледной коже. Их взгляды на миг встретились. В его глазах была какая-то грусть и кое-что еще. Человек в белой рясе уже прошел мимо него, когда до Мартина вдруг дошло. Он повернулся и проследил взглядом за удалявшейся спиной. Губы непроизвольно произнесли имя. Мадлен. Он только что взглянул в глаза Мадлен.

Париж, 1673 год

Отец Бэзил Тибо осмотрел открытый металлический сундук в центре комнаты и повернулся к пожилой монахине, стоявшей рядом с ним.

— Вы переписали все, что в нем было, сестра?

— Да, святой отец, — ответила монахиня. — В основном статуи, каменные и металлические, несколько распятий и подсвечников. Все такое старое. Интересно, как долго они лежали здесь?

Сестра Марта-Мария была матерью-настоятельницей приюта Святого Себастьяна для девочек, устроенного монахинями-урсулинками в Париже. Маленькая нервная женщина, она напоминала Тибо взволнованную птицу. Особенно возбуждена она была этим утром. Рабочие готовили фундамент для нового спального помещения в восточном крыле приюта и обнаружили небольшой каменный подвал, пустой, если не считать металлического сундука, который теперь стоял перед ними.

Тибо наклонился и взял в руки одно распятие.

— Долго, сестра. Этому распятию несколько веков. Посмотрите на фигуру Христа. Четырнадцатый век или того раньше. Должно быть, он принадлежал доминиканцам. У братьев здесь был монастырь, прямо на этом месте, прежде чем они переехали на ту сторону реки. Первый в Париже, как мне говорили. Если я правильно помню, когда здание только строилось, здесь находили и другие вещи. Вы знали об этом, сестра?

— Нет, святой отец, — ответила монахиня, глядя на закопченные предметы и особо ощущая, как запах веков и сырость заполняли комнату. Она повернулась к священнику: — Что мы будем с ними делать, святой отец?

— То же, что и с теми предметами, о которых я говорил. Вернем их доминиканцам, — ответил Тибо, думая уже о более важных вещах. — Некоторые из них обязательно послужат еще, хотя я не завидую уважаемым доминиканцам, которые будут чистить их.

Тибо вышел из комнаты, после того как пообещал сестре Марте-Марии, что неказистый сундук унесут до завтра. Старая монахиня была, очевидно, разочарована содержимым сундука. Она надеялась на нечто большее. Может быть, ей виделись какие-нибудь украшенные драгоценными камнями дароносицы, позолоченные потиры тонкой ковки или украшенные слоновой костью распятия. Даже ее неискушенному глазу было видно, что среди этих почерневших предметов не было подобных ценных христианских древностей. При ясном утреннем свете эта утварь казалась тусклой и лишенной святости. Прекратив свои раздумья, монахиня принялась за более практичные занятия. Комнату нужно было проветрить, а пол отчистить от грязи и плесени.

* * *

В это время Сесилия Монтеллан была в церкви и слушала мессу. Но мысли ее не были сосредоточены на святом распятии, а вертелись вокруг большого приключения, ждавшего ее вскоре. Очень скоро она уедет отсюда, и паруса понесут ее через моря к земле, где, как ей рассказывали, было много неба и лесов. Там будет ждать ее муж, который окажется хорошим человеком, любящим Господа и старательным работником. У нее будут дети. Она уже придумала имя для своего первенца. Доминик! В честь святого, который получил четки от самой Девы Марии и который не совершил ни одного дурного поступка за всю свою земную жизнь. Ее сын будет таким же добрым и сильным.

Маленькая девочка рядом с ней встала и пошла к проходу, чтобы присоединиться к процессии, направлявшейся к алтарю. Сесилия тоже поднялась, коснувшись губ кончиками пальцев сложенных вместе ладоней в просьбе к Всевышнему. У ограды алтаря она взяла облатку и растворилась в восторге единения с Господом. Затем она снова направилась к своему месту следом за вереницей младших девочек. Ее губы безмолвно шептали что-то, вторя радостным песням розария. В какой-то миг она почувствовала слезы на своих щеках.

Сесилии Монтеллан было семнадцать лет. Она жила в приюте столько, сколько помнила себя. Ребенком ее оставили в церкви. Сестра Катерина научила ее немного читать. Сейчас в ее обязанности входила уборка приюта и помощь в уходе за младшими девочками. Сесилия понимала, почему ее не удочерили и не позволяли жить так, как жили старшие девочки. Причина состояла в ее физическом недостатке, который, как говорили другие монахини, был ее крестом, с которым она была рождена во имя Иисуса и Пресвятой Богоматери. Губа делала ее внешность непривлекательной, а речь — шепелявой. Сестра Катерина велела ей трижды читать «Богородица Дево, радуйся» каждый раз, когда она слышала что-либо о своем уродстве. Поэтому она никогда не переживала, когда на нее указывали пальцем или смеялись над ней.

Но сегодня в своей каморке под лестницей она ощущала себя принцессой — кем она на самом деле и являлась. Король Франции Людовик XIV избрал ее в свои дочери и посылал ее за море в новую страну, названную Новая Франция. Человек, посетивший приют, рассказал ей, что Новая Франция была совсем молодым краем, который вырастет, окрепнет и превратится в один из самых драгоценных камней французской короны. Но для того, чтобы там создавались католические семьи и страна укрепилась в святой вере, не хватало женщин-христианок. Хорошие мужчины там пойдут на все, чтобы получить ее руку. Ей будет положено небольшое пособие и даже скромное приданое. Сесилия охотно согласилась, и все должно было произойти в очень короткое время.

Сесилия зашивала чепчик семилетней беспризорной девочки, недавно поступившей в приют, когда к ней присоединилась сестра Катерина. Мудрая женщина с проницательностью, приобретенной годами познания человеческих страданий, она понимала, что ждало Сесилию и других «filles de Roi» в Новой Франции. Ни о чем не сведущих городских девушек отправляли в чужую и жестокую новую страну, отсекая их от всего, что было им знакомо. Нельзя было сделать из девушки крестьянку, попросту дав ей мужа и новую землю. Большинство из них не так уж хорошо воспримут эти новшества. Королевскому эксперименту суждено было родить больше неудач, нежели успехов. Сестра Катерина вряд ли ошибалась в своих представлениях о Сесилии. В том, в чем другие видели излишнюю полноту тела, простоватость мысли и физический недостаток, монахиня различала веру, силу и красоту, которая светилась изнутри. Она будет достойной женой и любящей матерью. Она сможет выжить там, где другие, более привлекательные и расторопные, не смогут.

Она взяла у Сесилии иголку и продолжила аккуратный шов.

— Сесилия, дитя мое, я буду скучать без тебя. Расставание уже так скоро. Путешествие, как говорят, не такое уж трудное, и, хотя я боюсь, что зимы в Новой Франции суровые, в остальное время года климат там приемлемый.

Сесилия не ответила. Когда она была с сестрой Катериной, обо всем говорили ее глаза.

— Я закончу это, дитя мое. Сестра Марта-Мария хочет, чтобы ты проветрила общую комнату и хорошенько ее вымыла. Сундук, выкопанный из земли и принесенный туда, оставил много грязи на полу.

Десять минут спустя Сесилия зашла в общую комнату с ведром и тряпкой. Здесь было промозгло и душно. Она открыла окна и смыла грязь и землю с деревянного пола. Она укладывала почерневшее распятие в сундук, когда заметила небольшое изображение Пресвятой Девы. Не понимая почему, она протянула руку, достала его и поднесла к свету. Даже несмотря на потемневший металл и глубоко въевшуюся грязь, Сесилия смогла почувствовать восторг, который скрывался в нем. Все еще держа в руках этот небольшой образ, она бросила взгляд на сундук с уродливой рухлядью, лежавшей в нем, и совершила то, что до этой минуты она могла назвать только злостным святотатством. В ее приданом не было ничего связанного с Богоматерью. Если, конечно, не считать ее четок, в которых уже не хватало бусин, да и распятие на них было неподходящим, у нее не было ничего священного, чтобы взять с собой в это незнакомое новое место. Ничего от Господа, чтобы защитить ее или прийти ей на помощь в трудный час. Сестра Катерина рассказывала ей, что волю Божью можно понять посредством знаков. Она закрыла глаза и, держа образ в руках, стала ждать своего знака. И он странным образом появился. Икона выскользнула из ее мокрых пальцев и упала в ведро, спрятавшись в мутной воде, освобождаясь в ней от следов металлического сундука, в котором была заточена. Когда она через полчаса достала ее из ведра в уединении своей комнаты, то с радостью заметила, что черты Марии прояснились, и не потребовалось ни тряпки, ни щелока. Это был еще один знак. Ее действия были одобрены. Сесилия на миг преклонила колени в беззвучной молитве, после чего положила образ в свое приданое между складками шерстяного одеяла, подаренного ей сестрой Катериной.

* * *

Сестра Катерина одна пришла сказать Сесилии последнее «прощай». Когда подъехал экипаж, девушка и монахиня обнялись. Ломаная речь Сесилии стала еще менее разборчивой из-за слез, душивших ее. Когда ее жалкие пожитки были погружены, она неуклюже забралась в экипаж, присоединившись еще к трем таким же, как она, — молодым, серьезным и испуганным. Сестра Катерина проводила взглядом экипаж, ее рука сделала прощальный взмах, и она вспомнила последние слова, сказанные ей Сесилией. Она разобрала только два из них: «Мария» и «прощение». Она подумала: что же Сесилия пыталась сказать ей? Но экипаж уже скрылся с глаз.

Часть вторая

Глава I

Судно было всего в каких-то сорока милях от Сиднейского залива, а горы уже едва различались невооруженным глазом. Покрытые голубой дымкой, мягкими волнами сливаясь с линией горизонта, они выглядели такими безопасными, даже приветливыми. И все же потребовалась четверть века, чтобы завоевать эти скалы и открыть орошаемые реками западные склоны и суровую малонаселенную местность внизу. На восточной стороне гор лежала прибрежная полоса, гораздо более благоприятное место, но в большей части скорее только красивое, нежели продуктивное, за исключением полей в долине реки Хоуксбери. Эта река неожиданно появляется с гор, где она рождается в глухих горных впадинах от дождевых капель, задерживаемых кустами папоротников, от ручейков, тихо бегущих по поросшим лесом лощинам, или в тонких серебристых водопадах, разбрасывающих брызги на сырые каменистые выступы.

Убежав из своего горного заточения, она стремится на север под названием Непеан, потом поворачивает на восток уже как Хоуксбери, а потом вьется постоянно расширяющимися дугами, пока не встречается с морем у залива Броукен-бэй. По ее течению расположены города, выросшие из первых поселений в буше: Кэмден, Кэмпбеллтаун, Пенрит, Ричмонд и Виндзор, со своими массивными каменными зданиями и мостами. Эти города были звеньями тонкой цепи, которую скрепляли небольшое количество дорог, ездившие по кругу священники и чиновники и непременные рабочие команды заключенных.

Люди Времени сновидений из племени Даруг не оказывали сопротивления белому человеку, но и не восхищались им. Какое-то время их забавляли подарки белых, но потом они выбрасывали их, поскольку те не принадлежали их земле. Потеряв впоследствии в результате варварских действий белого человека многих своих, они отступили в буш, в дикую страну за гору Барраки, покинув леса в окрестностях Сиднея и богатые пастбища на равнинах по течению реки Хоуксбери. А потом они исчезли вовсе, не оставив следов своего присутствия. Никакого свидетельства своего существования.

Белый человек не совался ни в Голубые горы, ни на дикое плоскогорье, где проходила граница его вторжения на востоке от Варрагамбы до Курраджонга. Поэтому люди Времени сновидений направились в те места. Неся все то, что им принадлежало, на себе, они легко проходили сквозь лесные чащи, пересекали каменистые горные перевалы и поросшие лесом лощины, пока не оказались в глубине буша, ставшего крепостью, защищавшей их от ружей поселенцев, построивших свои хижины по течению реки Хоуксбери. Там, среди банксий и эвкалиптов, жизнь сразу приобрела знакомые черты, были узнаны древние тотемы. Гоголонго, белый какаду, была там и нгунгурда, индейка, и калабара, кенгуру. И все же что-то нужно было подтвердить вновь, поэтому люди Даруга вертели чуринги, издавая священные звуки, и прятали другие чуринги в тайных местах, взывая таким образом к своим тотемным предкам из Времени сновидений, чтобы они не гневались на них в этом новом месте.

Верховья реки Коло, северо-западнее Сиднея, лето 1838 года

Когда у Ламар впервые пошла кровь, она уединилась, чтобы Великий Радужный Змей не увидел ее и не забрал ее будущих детей к себе. Когда кровотечение кончилось, она вышла из тени буша. Пожилые женщины обмыли ее в мелкой воде биллабонга, который был рядом с ручьем, у высоких деревьев, где громко квакали большие зеленые лягушки. Когда ее тело было вымыто, ее повели на ритуальную площадку очищения. На ее руках и плечах красной охрой вывели извилистые линии, а под ее грудями нарисовали белый полумесяц, с тем чтобы ее месячные были регулярными. После этого ее поставили на холм, под которым хранилась пища. Старейшины клана плясали вокруг нее и размахивали священными дощечками-дарагами у нее перед глазами, демонстрируя свое могущество. Они вращали священные чуринги, громко взывавшие к духам Сновидений. В завершение всего она вкусила праздничной еды мидиди, выкопанной из того же холма. А когда все закончилось, когда умолк шум плясок и прекратилось гудение диджериду и слышался только легкий стон слабого ночного ветерка в эвкалиптах, Ламар обняла руками колени, спрятавшись в темноте, и мысленно погрузилась в мир духов. Теперь она стала женщиной. Ее тотемом была Вода, а помощником у Воды был Ворон.

* * *

Ламар внимательно слушала особые истории о Сновидениях, которые рассказывала ей Нагерна, истории, не нравившиеся мужчинам. В них говорилось о женщинах-духах, звавшихся Ганабуда, обладавших магической силой и знаниями, которых были лишены мужчины. Нагерна не верила старейшинам, утверждавшим, будто Ганабуда потеряли власть над мужчинами. И когда они с Ламар собирали ягоды или добывали сладкий дикий мед в буше, она часто шепотом рассказывала о мин-мин, вспышке света в небе, которая указывала дорогу, по которой Ганабуда спускались на землю, неся с собой самые большие тайны дараги. Ламар спросила у Нагерны, видела ли та когда-нибудь мин-мин. Нагерна погрустнела и ответила, что никогда не видела, но, приглушив голос, хотя вокруг никого не было, кроме кукабары, смеявшейся на дереве рядом с ними, она рассказала Ламар о Вороне, посланце Курикуты, который когда-то помог ей зачать.

Лето 1839 года

Когда в результате засухи людей Времени сновидений из племени Даруг посетил голод, старейшины сильно задумались. Число их соплеменников уменьшалось, а добывать пищу становилось все труднее. Идти было некуда, кроме как в горы. А их белые враги тут же возникали со своими огненными палками, стоило только людям Даруг появиться рядом с их жилищами, чтобы взять животных, которые знаменовали пищу. Поэтому они плясали, чтобы вызвать дождь, чтобы заставить калабара вернуться, они плясали, чтобы в племени снова стало больше людей. Но ничего не происходило. Только становилось еще суше, и все меньше калабара встречалось на охотничьей тропе. Нагерна смотрела на свою дочь. Так мало осталось воинов, кто мог бы подарить ей детей. Одни старики, которые старше самого Авура.

* * *

Хотя наименее осведомленные представители сиднейской прессы назвали это кометой, наиболее научно осведомленные журналисты пришли к единому мнению о том, что необычное явление в небе тем январским вечером, возможно, было метеором, загоревшимся во время входа в земную атмосферу. Он упал к северо-западу от города, вероятно, в районе переправы Вайзмэна. Поскольку никто не сообщил о внезапном появлении неизвестного объекта в каком-нибудь кратере, было сделано заключение о том, что метеор сгорел полностью еще до контакта с землей или рухнул где-нибудь в буше и со временем будет найден. Какова бы ни была его судьба, те счастливчики, кому удалось увидеть в ту ночь залитое сиянием небо, говорили, что это было поистине восхитительное зрелище.

* * *

В лагере племени Даруг стояла тишина. Ночь была темной, но теплой. Кое-кто спал под пологом ганьи, но никто не укрывался шкурами кенгуру или валлаби. На небе не было видно луны, но Ламар совсем не спалось. Она едва различала свою семью — мать, отца и брата, — спавшую на голой земле у потухших углей стояночного костра. Обычно она спала хорошо и ее не беспокоили ночные звуки. Но этой ночью ее глаза непонятно почему раскрылись, и она лежала, глядя на звезды, которые сверкали, как росинки на утренней земле. Время сновидений было где-то там вверху, за небесным светом, в Вантангангурре, там, где живут Дарамалун, Курикута, Ганабу, Великий Радужный Змей и другие духи небесного мира.

И тут она увидела это. Мин-мин! Он появился огненным следом, ярко-сияющей звездой, упавшей с неба на землю. Очарованная, она встала, пытаясь проследить, где кончилась его световая дуга. Она увидела, что дуга коснулась земли там, за горами и бушем, где белые люди с огненными палками построили свои ганьи, двери которых всегда были закрыты.

На следующий день, когда они собирали хворост, Ламар рассказала Нагерне о том, что видела. Нагерна не удивилась, только удовлетворенно проворчала:

— Хорошо, что это тебе удалось увидеть мин-мин. Тебе нужно идти к этому свету. Идти к Ганабу.

— Да, мама. К Ганабуде и к Курикуте.

— К матери Ворона. К жене Дарамулуна. — Нагерна выглядела довольной и одобрительно кивала. — Я слышала, как старики рассказывали о временах, когда Курикута приходила к нам. Она может обитать среди Ганабуда. Моя мать рассказывала мне об этом.

— Она приходила как Ворон?

— Нет, она принимает разные образы. Но всегда излучает свет, яркий, как солнечный, но только лунного цвета. Ты должна следовать за мин-мином. Найди Курикуту и попроси ее спасти наш народ.

Ламар отправилась в путь на следующий день. Она легко прошла сквозь буш, всегда держа направление в сторону широкой реки. Иногда она видела белых людей. Один белый валил дерево, другой бежал куда-то вслепую, порой оглядываясь через плечо, третий сидел на корточках у воды и тряс грязь в плоской посуде. Но они не видели ее. Ее ноги были как совиные крылья в ночи, и на третий день, когда они остужались в мягкой грязи у берега широкой реки, она почувствовала, что духи зовут ее.

* * *

Высокие красные и серые эвкалипты накрыли воду гигантским пестро-зеленым балдахином, уходившим назад в бесконечность буша. Среди зелени пробивались оранжевые и желтые пятна казуарин и банксий, кое-где вьюны индиго взлетали по стволам деревьев метров на десять от земли и повисали там блестящим пурпурным венком. Сама вода выглядела темным неподвижным пространством. Рябь нигде не портила ее совершенное зеркало, ничто не поднималось из ее теплых небольших глубин навстречу солнцу. Даже насекомые не жужжали и не мелькали над ее поверхностью.

Это был один их тех жарких летних дней, когда в неподвижном воздухе марево поднимается от земли прозрачными волнами, а буш замирает, словно на натюрморте, в позе, которую природа подарила ему для выживания. Все прячется, погружается в себя, лишь бы пережить жару. Все, но не цикады. Высоко над землей, в зеленой гуще листвы они непрестанно барабанят свою песню зубчатыми полостями своих брюшек. Черные, золотые, красные или зеленые, украшенные большими прозрачными крыльями изящной формы, эти посланницы лета вели свою громкую бесконечную хвалебную песню в бурном темпе между небом и землей. Пение цикад было настолько энергичным, что они не могли сидеть на месте. Казалось, что энергия их пения нуждалась в дополнительном движении. Они пели даже на лету. Двигаясь медленно и не обладая от природы даром уклоняться, они становились добычей даже самых неуклюжих пернатых охотников. Поэтому они выработали альтернативную тактику. Они пятились задом вниз по веткам и стволам деревьев, с наслаждением отдаваясь песне, пока не достигали крайней точки, откуда начинали свое путешествие вверх, в обратную сторону. Они редко позволяли себе увлечься так, чтобы спуститься очень близко к земле, но иногда такое случалось, и тогда забывшийся певец становился чьей-либо добычей.

Ворон наблюдал за одним из таких певцов, его черные глаза-бусинки внимательно следили за ярко-зеленой цикадой, которая была в трех метрах от земли и все продолжала ползти вниз. Ворону казалось: один прыжок — и лакомый кусочек у него в клюве. Если бы только он мог летать. Но его правое крыло беспомощно волочилось по земле. Он повредил его, уходя от клинохвостого орла, когда тот свалился прямо с неба черным камнем. Сейчас ворон прихрамывал, обходя биллабонг по берегу, стараясь подобрать все, что придется. Но этого было немного, учитывая конкуренцию и его ограниченную возможность передвигаться. Он голодным взглядом смотрел на цикаду. Наконец, когда цикаде было еще больше метра до земли, терпение покинуло его. Он готов был уже схватить ее, как она вспорхнула и низко и неравномерно полетела в сторону воды. Выведенный из себя ворон погнался за ней и, заглядевшись, оказался в воде. Прежде чем он осознал это, было уже поздно. Его лапы увязли в иле, оба крыла беспомощно хлопали, забрызгивая воду на перья. Все его тело намокло. Из-за неравномерности взмахов он перевернулся и упал боком в воду. Он начал судорожно биться, но стал терять силы, пока они не покинули его совсем. Клюв ворона приоткрылся, одним темным глазом он смотрел на небо, пока его продолговатая черная голова не ушла под воду.

Ламар остановилась у берега и замерла на какой-то миг, увидев свой собственный тотем — Ворона. Это был знак. Нужно было спасать сына Курикуты. Она бросилась в воду и двумя руками подхватила его снизу, когда он уже шел на дно. Вдруг ей стало страшно. Аккуратно прижав ослабшее мокрое тельце птицы к себе, она побежала на берег, не заметив утопшего бревна, пока не стукнулась об него голенью. С криком она стала падать лицом вперед, вытянув руки, чтобы не удариться, и при этом выронила ворона. Большой плоский камень был наполовину погружен в ил и чуть выступал из-под воды. Голова Ламар резко ударилась о камень. Девушка лежала на месте падения несколько часов, пока солнце не стало клониться к закату, а у ворона давно уже высохли перья и он в достаточной степени оправился от случившегося. Сидя на покрытом мхом бревне, он рассматривал окровавленное тело, лежавшее на песке.

Ламар приходила в себя медленно, ощущая слепящие вспышки боли в висках. Все казалось странным и новым, а в затылке звенело и покалывало. Где она? Ах, ворон смотрит на нее с бревна, наверно, она уже близко к Курикуте. Где же она может быть? Ламар неуверенно поднялась на ноги и оперлась о дерево, чтобы обрести равновесие. Ворон продолжал наблюдать за ней. Его глаза-бусинки неотрывно смотрели на нее, а голова слегка вопросительно приподнялась, будто он тоже искал Курикуту. «А почему бы и нет? — подумала она. — Ведь, в конце концов, она — его мать». Когда наконец боль в ее голове утихла достаточно, чтобы она могла идти, Ламар вошла в теплую воду и дошла до того места, где вода была ей по колени. Вверху, над ее головой, цикады громким хором пели свою песню небу. В какой-то момент шум был настолько оглушающим, что, когда Ламар закрыла уши руками, ей показалось, что голова ее кружится. Вокруг нее вращались деревья, их очертания расплывались, они переворачивались верхушками вниз и исчезали из поля зрения, как духи из Времени сновидений. Она падала. Но не упала. Ее поддержал свет, он помог ее ногам твердо встать в мягком иле. Он поднимался из воды прямо перед ней, окруженный слабой дымкой тумана.

— Курикута, — прошептала она.

Мать Аты стояла перед ней, укутанная дымкой тумана, но она не выглядела промокшей. От нее исходил белый свет, и она вся блестела, как мокрая трава под солнцем. Кожа ее была белой, а одежда — небесного цвета. Голова была покрыта, а на поясе надето ожерелье из священных чуринга, на котором была фигурка Дарамулуна, укрепленная на двух пересеченных черных деревянных палочках.

— Курикута. — Слова полетели с ее губ: — О, Мать Ворона. Послушай меня. Мы страдаем. Даруг не ели эму. Они совершали танцы почтения Дарамулуну и Нгалабалу. Но нас становится все меньше, наши животы гудят от голода, наши языки сохнут от жажды, а дожди не приходят. Помоги нам, Курикута. Помоги нам, твоему народу.

Курикута раскинула руки, но ничего не ответила. «Она сейчас уйдет?» — взволнованно подумала Ламар.

— Дай ответ мне, Курикута, чтобы я могла передать его моим соплеменникам.

Курикута подняла лицо. Оно светилось, как солнце. Она заговорила так тихо, но так прекрасно, что Ламар потом станет вспоминать ее слова снова и снова в ужасные времена и в ночи одиночества, которые должны были наступить.

— Иди сейчас, пока еще не время. Мой сын будет с тобой, а потом и в тебе. После этого я снова приду по воде и камышам, где летают утки. Готовься. Иди другим путем и говори только с моим сыном.

— Хорошо, Курикута. И тогда мой народ будет спасен?

Ламар с радостью увидела, как Курикута улыбнулась. Это было как поток радости, и на миг Ламар почувствовала себя во Времени сновидений среди духов, вдыхавших жизнь и в человека, и в дерево, и в цветок. Внезапно ей показалось, что она заметила еще две фигуры, стоявшие за тем местом, где только что была Курикута. «Это Ганабуда», — подумала она. И осталась стоять одна, по колено в воде. В голове все еще звенело, и ей пришлось опять закрыть уши руками, чтобы заглушить пульсирующее пение цикад.

* * *

Тремя неделями позже группа всадников, возвращавшихся домой после поисков отбившегося от стада скота, нашла Ламар. Она медленно шла по берегу вверх по течению от переправы Вайзмана недалеко от Уилберфорс. Она была очень худа, и на ее теле в нескольких местах виднелись раны. Она не сделала никакой попытки убежать, и ее странно пятнистые карие глаза смотрели на обнаруживших ее людей отсутствующим взглядом. Было понятно, что она не в себе. Рассказывая об этом в отеле в Уиндзоре на следующий день, Рой Барнс, один из тех, кто участвовал в поисках скота, снова и снова повторял наиболее интересный эпизод всей этой странной истории. Обнаженная аборигенка, бродившая по берегу Хоуксбери почти у самого поселка, была необычным зрелищем, как необычным был и тот факт, что они не смогли добиться от нее ни слова даже в Уиндзоре, когда привели пару цивилизованных або, чтобы те поговорили с ней. И еще их заинтриговала птица.

— С ней был окровавленный ворон. Он сидел у нее на плече и не улетал.

— А почему вы не прогнали эту чертову птицу, почему не открутили ей шею? — Все согласились, что так, наверно, и следовало бы сделать.

— Мы пытались, — признался Барнс. — Но она так разозлилась. Бросилась на нас. Зарычала и оскалилась, как бешеная собака.

— И что вы сделали?

— А что мы, черт возьми, могли сделать? Мы позволили этой чертовой птице остаться с ней.

— А где она сейчас?

— Пэт взял ее к себе домой. Монс вернется завтра. Он скажет, что с ней делать. Возможно, он отвезет ее назад в Парраматту.

— Наверно, в приют.

— Или в дурдом. Там и на ее долю петушатины хватит. — Все присутствовавшие захихикали. Новый сумасшедший дом в Парраматте был любимой темой всех сплетней. — И ворон ей больше не понадобится.

Все громко рассмеялись и снова перешли к выпивке.

* * *

Для монсеньора Беде Полдинга, седлавшего лошадь под теплыми лучами раннего утреннего солнца, эти впечатления были абсолютно свежими. Он прибыл в Уиндзор вчера утром. Но вместо того, чтобы немедленно приступить к мессе в маленькой церкви, он провел одну из своих известных церемоний с колокольным звоном. За ней последовала процедура публичного покаяния и шествие по городу. Его беспокоило недоброе отношение к нему протестантов и даже некоторых более ортодоксальных католиков. Поговаривали, что он не удержится и изобретет, того гляди, еще и какой-нибудь папский церемониал, чем оставит все, как было. Но все получилось.

Церковь в этой колонии терпела неудачу за неудачей. Ее порочили, даже запрещали. Но сейчас, после четырех лет, проведенных здесь, он ощущал изменения к лучшему. И вот даже теперь, в этот момент, из Рима к нему на помощь ехал священник-доминиканец. Его проповеди привлекали множество людей. Люди собирались по обочинам грязных дорог и с благоговением смотрели на то, как он шествовал мимо, одетый в великолепный наряд, добавлявший обрядности и торжественности их жизни, полной серых безнадежных будней. Да, он был миссионером и гордился этим. Он улыбнулся, когда черно-белая веерохвостка задрала вверх свою любопытную головку. Птичка напоминала ему эту землю. Казалось, что она не находит себе места. Здесь были совершенно другие правила. Он, Беде Полдинг, монах-бенедиктинец, которому уже за сорок, достаточный возраст, чтобы в чем-то разбираться, вынужден иметь за поясом два пистолета, тогда когда он едет, чтобы нести слово Божье людям, потерявшим свои корни. Кто бы поверил в это там, в его монастыре?

Лошадь была оседлана, все необходимое было уложено в две седельные сумки. Ряса, святые сосуды, требник. На этот раз ему придется миновать Ричмонд. Ему нужно будет отвезти девочку назад в Парраматту. Уже в седле, пробираясь сквозь буш, он начал читать свою ежедневную службу. Несколько мгновений спустя он остановился. Слова казались пустыми и неуместными. Вместо этого он обнаружил, что думает о том, о чем настойчиво шептал ему на ухо Пэт Триси предыдущим утром, когда в ходе публичного покаяния люди подходили, чтобы открыться ему на ухо.

— Святой отец, вы должны прийти сегодня вечером. У реки нашли девушку-аборигенку. Никто не знает, кто она. Она не разговаривает и страдает слабоумием. Но она такая милая, и я боюсь, что с ней что-нибудь случится, если ее отпустят на свободу или отдадут в работницы. Я не знаю, что делать, святой отец. Я не могу держать ее у себя, но, видит Господь, я не могу просто так выгнать ее. Приходите вечером и убедитесь сами.

Итак, в конце дня он отправился к реке, где стоял дом Триси. Сестра Триси одела девушку в простое платье. Она была умыта, а волосы расчесаны и уложены. Увидев девушку, Полдинг замер от удивления. Девушка действительно была красавицей. Ее взгляд пронзал его насквозь. Она не говорила, но постоянно вспоминала о вороне, сидевшем на ее плече, касаясь его глянцевой шеи или гладя лапу. Он попытался заговорить с ней упрашивающим, успокаивающим голосом, который выручал его в разговорах с испуганными или нечувствительными к обычному тону существами, населявшими трущобы за портом Сиднея, которые кормились развратом. Но девушка просто смотрела сквозь него так, будто он здесь и не присутствовал. Слабоумная. Не в себе. В самом начале Пэт Триси назвал ее зверенышем, но теперь он сомневался. И Полдинг сомневался вместе с ним. За этими глазами что-то скрывалось. Ему хотелось бы знать, что это было.

После этого он поговорил с Пэтом Триси. Добросердечный ирландец со светло-рыжими волосами и голубыми глазами, Триси прибыл из Ирландии в качестве свободного поселенца вместе с сестрой в начале тридцатых годов. Физическая сила и знание лошадей позволили ему получить несколько правительственных контрактов на вывоз срубленных деревьев из буша, и по прошествии пяти лет он смог построить небольшой дом у реки на окраине Уиндзора. Появление этой странной девушки серьезно удручило его.

— Я ждал, что она исчезнет, святой отец. Сорвет с себя платье, убежит и станет проблемой для кого-нибудь другого.

— Но она не убежала, Пэт. Так что же теперь? — Полдинг надеялся, что Триси изъявит волю оставить девушку у себя, выучить ее помогать по дому или попытаться найти ее племя и отправить ее к тем людям, к которым она принадлежала.

— Ну, она не может оставаться здесь.

— Не может даже после того, как ты построил клетку для ее ворона? — В глазах Полдинга играли смешинки.

— Она просто ходит везде со своим вороном на плече. Я уверен, что она разговаривает с ним.

— Ты слышал ее? То есть ты слышал, как она разговаривает?

— Нет, но то, что она любит этого ворона, это наверняка. Она не может оставаться здесь. Ее нельзя просто так взять и отпустить в буш. Я не думаю, что она выживет там. Вы должны забрать ее с собой. Они перевели приют для девочек из Сиднея в Парраматту, да? Почему она не может жить там? По крайней мере, за ней бы присматривали, пока… — Пэт замолчал и потянулся за своей трубкой, заставляя Полдинга продолжить разговор.

— Приют. Да. Он больше не в Сиднее. Им руководят хорошие люди. Многие из девочек, которые живут там, в таком же плачевном состоянии, как и это бедное дитя. Ты знаешь, я думаю, что ты прав, Пэт. Мне просто хотелось узнать всю историю полностью. Я считаю, что она представляет собой нечто большее, нежели просто немую або, заблудившуюся в буше.

— А что, если она умеет говорить, святой отец? Что, если мы ошибаемся, принимая ее за простушку? Со временем это может вам открыться.

Теперь, после того как он принял решение, Полдинг немного расслабился. Он встал и заходил по небольшой веранде.

— Как нам ее туда доставить? Она сама не догадается, как правильно сидеть на лошади, и я сомневаюсь, что она захочет сидеть у меня за спиной. Ты должен поехать со мной, Пэт.

Триси кивнул, чем удивил Полдинга, который был готов продолжить убеждать его.

— Да, святой отец. Я поеду. Я вижу, что она доверяет мне, а так она напугается.

— Спасибо, Пэт. Ты хороший человек. — Полдинг встал, собираясь уходить. — Завтра тебе будет удобно? Около девяти? Может, она к этому времени уже исчезнет, — добавил он.

Сначала Пэт не ответил. Он посмотрел за свой огород, туда, где безучастно разгуливала девушка.

— Нет, она будет здесь. — А потом продолжил: — Святой отец, а что делать с ее вороном?

Полдинг задумался всего на секунду.

— Оставь его здесь. Отпусти его. Она не сможет взять его с собой.

Бледно-голубые глаза Триси внезапно стали влажными.

— Но она должна его взять, святой отец. Это ведь единственное, что у нее есть.

Впервые Джон Беде Полдинг не нашелся, что ответить.

* * *

Домик Триси стоял немного в стороне от берега реки, укрытый деревьями и кустами. Солнце клонилось к закату, и на зеркально гладкой поверхности воды мелькали золотые отблески, когда Ламар с брызгами заходила в воду и выходила из нее, пока подол ее платья не промок. Она огляделась вокруг. Нигде не было видно камышей, и крик утки не слышался среди голосов, возвещавших о наступлении ночи. Боль из головы все еще не ушла, но странный шум был уже не таким громким. Сегодня Курикута не придет сюда. Их встреча произойдет в другом времени, когда будет сделано много новых следов. Она унеслась в мечтах к своему народу. Туда, в мир духов. Прочь отсюда, вверх, во Время сновидений. Она просила Курикуту вернуть их назад, дать им возможность подняться из ее тотема, выйти из воды там, где росли камыши, и кричала утка, как орел, ящерица, змея, опоссум, вомбат и розовый какаду. Она хихикнула по-девчоночьи и подняла руки над головой, направив свои узкие длинные ладони к приглушенной розоватости, которая пряталась за солнцем. Ящерица! Да! Она попросит Курикуту превратить Нагерну в ящерицу. Она пожалела, что не помнила, любила ли Нагерна ящериц. Но она не могла рассмотреть лица Нагерны, тени плясали у нее перед глазами, скрывая дараги так, что она не могла разглядеть их. У нее заболела голова. Моментально она нащупала ворона рукой. Его перья были теплыми и мягкими, и она долго поглаживала его глянцевую шею, прежде чем вышла из воды и легла в темноте на землю у ганьи человека, глаза которого как цветы, растущие высоко на деревьях, а волосы как трава, выгоревшая на солнце.

* * *

Поездка в Парраматту прошла легче, чем предполагал Беде Полдинг. Рядом с Триси девушка не чувствовала себя напряженно. Даже ворон, казалось, не возмущался присутствию краснолицего ирландца. Сначала он посадил ее на лошадь, а когда она уселась, забрался впереди нее, все время разговаривая обычным спокойным тоном, который, казалось, успокаивал ее. Он говорил, что они поедут верхом на лошади туда, где за ней будут ухаживать и где она сможет научиться многим новым вещам. Полдинг был удивлен ее реакцией. Она широко раскрыла глаза и ухватилась за руку Триси. «Боже мой, — думал Полдинг, — она понимает. Она понимает, что он оставит ее там». Триси смеялся, похлопывая девушку по щеке. Он навестит ее, когда будет в Парраматте. Они ехали целый день по хорошо утоптанной дороге через буш, однообразный пейзаж лишь изредка прерывался расчищенными полями и домами поселенцев. Полдинг ощупал пистолеты за поясом. Рейнджеры буша, они могут быть тут. Этим негодяям только и нужно, что забрать у них девушку. Но из буша никто внезапно не выскакивал и не кричал резко «Жизнь или кошелек!», не слышно было и топота скачущих лошадей, не видно отчаянных глаз мужчин, знающих, что, когда их поймают, им не избежать виселицы. Вокруг были слышны только голоса птиц и пение дьявольских цикад. Полдингу хотелось бы, чтобы его паства пела хоть на маленькую толику с тем же удовольствием, как эти цикады. Странно, но он никогда не видел ни одной. Праздно размышляя, он старался представить себе, на что они могли быть похожи.

Триси как мог поддерживал хорошее настроение, он о чем-то говорил, смеялся, показывая на что-то. Вдруг он показал рукой на кукабару со змеей в клюве. Они остановили лошадей и наблюдали, как птица взлетела в небо и бросила рептилию на землю. Повторив это действие несколько раз, она сделала то, на что не способен был ее клюв. Только когда тело змеи было изрядным образом помято, кукабара посчитала, что добычу можно употребить в пищу. В течение всего спектакля Ламар никак не проявила себя. Она не ослабила свою руку, обнимавшую за пояс Триси, а когда тот оглянулся, он увидел, что она даже и не смотрела на кукабару. Она смотрела прямо перед собой своими странными светло-карими глазами, казавшимися пустыми и всевидящими одновременно, постоянно поглаживая левой рукой шею своего ворона с одной стороны.

* * *

Женщина небольшого роста, одетая в форму, которая была ей слишком велика, впустила их в приют и проводила в большой общий зал. Матрона Эдвардс подошла к ним позже. Крупная, солидно выглядевшая женщина, внушительный вид которой скрывал мягкую нежную натуру, сочувственно кудахтала и украдкой посматривала на Ламар, пока Полдинг объяснял обстоятельства, которые привели их сюда. Следующим заговорил Триси. Матрона Эдвардс отнеслась к его словам так же доверчиво, как и к словам Полдинга. Она одобрительно кивала, что-то помечая в маленькой черной записной книжке. Ее не нужно было уговаривать принять серебро, предложенное Полдингом на устройство девушки.

Они договорились. Девушка оставалась в приюте на неопределенный срок. До того времени, пока ее можно будет отпустить на поиски работы, или вернуть к ее соплеменникам, если она этого захочет, или поместить ее в дом для умалишенных, если того потребует ее психическое состояние. Поскольку было очевидно, что она не способна была обучаться так, как это было принято в приюте, то ей, возможно, должны были поручаться простые задания. И, конечно, ей позволялось оставить ворона у себя. С условием, что он будет спать вне дома.

Выйдя из приюта, оба человека расстались, пойдя каждый своим путем. Пэт Триси обернулся на прощанье. Он плохо видел девушку, стоявшую перед матроной. Ворон сидел у нее на плече, но вокруг нее было такое ощущение одиночества, словно, кроме нее, никого в мире не существовало. Ему показалось, что он обнаружил тоску в ее рассеянном взгляде, и на какой-то миг ему захотелось вернуться и забрать ее с собой, назад на ферму, к жизни, которая не была такой пугающей, как здесь.

Обычно, когда Полдинг посещал Парраматту, он заглядывал в отель «Генерал Бурк». Там он немного выпивал, обедал, после чего его всегда ждала теплая постель. Но сегодня это отменялось. Он хотел добраться домой, даже если бы ему пришлось ехать всю ночь. Здесь, в церкви, Беде Полдинг облегченно вздохнул, хотя чувство незавершенности все же осталось. Что-то было не так. Должно быть, его беспокоило то, что приют принадлежал протестантам. Да. Наверное, так. Он переведет ее в католический приют сразу же, как организует его. В отличие от Триси, который нес лицо девушки в своей памяти через темноту ночи по тропинкам буша, между упавшими стволами деревьев, Полдинг быстро забыл о ней, как забывают об увядшем цветке, и окунулся в гущу проблем, окружавших его со всех сторон.

* * *

К счастью, у матроны Эдвардс была добрая душа. Быстро сделав для себя вывод, что девушка была просто слабоумной, она оставила ее в покое, дав ей возможность бродить вблизи приюта везде, где захочет. В конце концов девушка всегда возвращалась. Даже когда однажды в мае она не вернулась, матрона Эдвардс не обеспокоилась. Она просто посчитала, что Мэри — это было имя, данное девушке в приюте, — просто вернулась назад в буш, в родные места. Но тремя днями позже та как ни в чем не бывало кормила кур на заднем дворе. И вот тогда у матроны Эдвардс появилась идея.

Дитя умело обращаться с животными. Ее присутствие в спальном помещении было невозможным, поскольку девочки издевались над ней за ее спиной, на что Мэри не обращала внимания или не замечала. От нее исходило что-то такое, что заставляло даже самых грубых девочек не приставать к ней. Почему бы не позволить ей кормить животных и ухаживать за ними постоянно? Так и было сделано. Мэри отвели небольшое помещение в коровнике. Одна из девочек посещала ее ежедневно и приносила ей пищу, хотя даже это едва ли было нужно, поскольку Мэри, казалось, неизвестно за счет чего выживала. Фермер из Уиндзора, Пэт Триси, навещал ее, когда мог. Но даже на него она никак не откликалась. Но тем не менее он всегда приносил с собой монету, а на это матрона Эдвардс всегда реагировала положительно. Девушка не причиняла никому беспокойства, жила своей жизнью и была намного более приспособлена к самостоятельности, нежели любая из сирот. В приюте содержались в основном беспризорницы, а также незаконнорожденные нежеланные отпрыски матерей-уголовниц. Девочки нуждались в том внимании и тех деньгах, которые матрона Эдвардс и ее плохо оплачиваемые помощницы могли дать им. Итак, Мэри осталась там со своим вороном. Она приходила и уходила, как коричневое привидение. Никто не обращал на нее внимания, за исключением животных в коровнике, которые полюбили ее.

Весна 1839 года

Молодые зеленые побеги, которыми плотно зарос берег ручья, скрыли те места, где вода встречалась с землей, более высокие старые побеги с коричневыми верхушками стояли прямо и не сгибались под свежим южным ветром. Ручей Тунгабби-крик медленно вытекал из обширных мелких болот, растянувшихся, казалось, до бесконечности. Даже после зимних дождей он больше напоминал набухшую пойму, нежели текущий ручей. Его берега не были защищены высокими деревьями. Он просто тек сам по себе. Вода переходила в камыши, камыши переходили в кустарник, пока вся влага полностью не высыхала. Со временем выжженный и опустошенный летом, поток ручья становился едва заметным и исчезал совсем, прячась в несвязанных между собой ямах. Но сейчас он пробудился от продолжительного сна и, извиваясь, бежал на северо-восток, чтобы влиться в верховья реки Парраматта.

Внезапно тишину раннего полдня нарушил шум крыльев, это большая стая болотных птиц, взлетев из камышей, устремилась в кустарник, где и спряталась. И снова ручей стал спокойным и тихим. Единственным признаком движения была рябь, разбегавшаяся в стороны впереди ветра.

Ламар, появившись из ниоткуда, не спеша пробиралась сквозь камыши. Ее глаза внимательно смотрели в какую-то точку впереди нее. Черный ворон сидел у нее на плече так, будто был выточен из камня. Вода была холодной. Холодным был и ил, продавливавшийся между пальцами ее ног, когда она зашла по колено на самую середину открытого водного пространства. Внезапно она остановилась и огляделась, словно видела все вокруг себя впервые. Это могло быть тем самым местом. И камыши, и поднявшаяся на крыло утка, прокрякавшая ветру, что она улетела.

Голова неприятно кружилась, и в какой-то момент ей показалось, что она падает. Ей нельзя было этого делать. Она произносила слова как могла твердо:

— О, Курикута, мать Ворона, где ты? Я уже долго жду, когда ты придешь, как обещала. Где ходит Ганабуда? Где ходит Курикута?

Но ничего не прозвучало в ответ, когда ее голос смолк. Даже там, в кустах, замерли птицы. Ламар потрепала шею ворону и, повернув к нему голову, прошептала:

— Курикута не придет сегодня, Ата. Это не то место.

Неожиданно ветер посвежел, и Ламар, подняв голову, внимательно прислушалась. От волнения она заговорила очень быстро:

— Ата, слушай! Это она говорит с нами сквозь ветер. «Где растут камыши и летают утки, там я явлюсь тебе».

Словно в трансе она повернулась, стоя в воде, лицом на восток, отвернувшись от голубых холмов и ручьев с их фальшивой рябью и лживыми утками. Она широко раскрыла глаза и улыбнулась.

— Ата, вот этот путь. Курикута придет вместе с утренним солнцем. В следующий раз мы пойдем дальше, в те места, где уже потерялись следы даругов. Курикута будет ждать нас там.

Она ушла так же бесшумно, как и появилась. Птицы вернулись, и несколько минут спустя утки начали достраивать свои гнезда в камышах, ветер трепал их пестрые перья и шевелил желтые травинки, свисавшие из их клювов.

Глава II

Сидней, 11 марта 1840 года

Патриоты вышли из кубрика сплошным неровным строем, и хотя день был тусклым и хмурым и время от времени шел дождь, самые слабые из них были все же вынуждены прикрывать глаза от непривычного света. Большинство несло все свои пожитки на спине, но у некоторых были сумки и сундуки, которые у них отобрали и сложили в кучу на палубе «Буффало». Менее чем десятью минутами позже три баркаса подошли к небольшой пристани у западной оконечности главной гавани. Баркасы глубоко сидели в воде, прижимавшиеся друг к другу люди делали их похожими на бесформенные плывущие пузыри. Стоя на берегу там, где легкие волны почти касались его сандалий, Бернард Блейк наблюдал за ними с чувством удовлетворения. Не то чтобы он сочувствовал этим несчастным французским крестьянам, чьи жизни он, без сомнения, спас. Они будут так же бесполезны в том месте, куда они вскоре прибудут, как и на острове Норфолк. Но это его не касалось.

Баркасы достигли своей цели, и Бернарду было почти не видно, как их живой груз перегружался на длинную плоскодонную баржу. Полчаса спустя, когда это неуклюжее судно начало подниматься вверх по реке в направлении Сиднейской бухты, Бернард Блейк исчез.

* * *

Было уже близко к полудню, когда баржа медленно зашла в широкий мелководный залив. Был отлив, обнаживший темно-коричневый ил отмелей и переплетенные корни непроходимых мангровых зарослей. В залив выступал длинный, примитивно сколоченный мол, за которым на берегу стояла группа британских солдат рядом с телегой, запряженной двумя волами. Патриоты с трудом выбрались на берег, некоторые из них перекрестились, когда их ноги впервые ступили на землю их изгнания. Отсюда не было пути назад. Вокруг них и дальше по реке на север простирался однообразный темно-зеленый пейзаж. Все выглядело суровым, негостеприимным, незнакомым, за исключением проклятых красных мундиров и жестоких людей, носивших их.

Когда пожитки патриотов были уложены на телегу, они выстроились за ней и под неусыпным наблюдением охраны побрели по неровной дороге, которая вела в глубь суши в сторону от илистых отмелей и причального мола. Мартин чувствовал неустойчивость в ногах. Он не раз спотыкался о корни деревьев и падал, проваливаясь коленями в мягкую коричневую землю. Было душно, в воздухе не было ни малейшего дуновения ветерка. Люди обливались потом, когда, выйдя из буша, оказались у большого квадратного строения. Мартин поежился, увидев четыре грубо сколоченных барака. Там, должно быть, им и предстояло жить. Строения стояли в грязи, как унылые часовые. В воздухе висел резкий илисто-рыбный запах. Это был новый мир, за тысячу миль от ниоткуда, пахнувший по-своему, окруженный пестрой зеленой стеной, стоявшей сырой неподвижной массой в спертом воздухе. Лагерь Лонгботтом! Отсюда нет выхода! Мартин вздрогнул. Земля тысячи скорбей! Когда ее начали называть так на судне, он думал, что это преувеличение, но сейчас он ощутил, что все эпитеты, которые изгнанники давали этой земле, внезапно оказались ужасной правдой. Он быстро моргал, чтобы сдержать слезы, совсем не замечая, что снова пошел дождь.

* * *

На берегу Сиднейской гавани вперемежку стояли старые и новые дома. Было очевидно, что их строили так, как душе угодно. Недавно сооруженные склады, новые пристани, временные молы и убогие лачуги боролись за место поближе к воде. Бернард Блейк постоял на каменном возвышении между двумя причалами сразу к востоку от гавани. Когда возвращался к старому ирригационному каналу, он прошел мимо двух женщин-аборигенок, сидевших на корточках и жаривших рыбу на раскаленных углях в сырой ямке. Одетые в смешные грязные длинные платья, доходившие до лодыжек их босых ног, они без всякого интереса посмотрели на него.

Вскоре высокие корабельные мачты оказались у него за спиной, и он очутился в нижней части Джордж-стрит, откуда направился к жилищу священников за новой церковью, которая выросла рядом с ужасной дырой, называемой ботаническим садом. До недавнего времени это место было скоплением пыли, а теперь превратилось в топкое болото. Перед Бернардом открылась картина сморщенных от солнца растений, утонувших в воде. Это было типично для этих мест. Как и эти женщины-аборигенки. Грязные существа из каменного века, черные и примитивные, особенно вблизи респектабельных английских домов, где, по доброй британской традиции, в полдень на стол подавали чай с кексами. Блейк остановился и взглянул на дома, в беспорядке разбросанные по берегам голубой бухты. Да, это на самом деле было то место, где уживались крайности, позволявшие смягчать рукотворное уродство диким великолепием природной красоты, очиститься от плодов раздутого постыдного невежества. Но самым характерным для этого места была податливая гибкость, которую идиоты, присланные сюда как раз для поддержания порядка, превращали в полную анархию. И именно поэтому, несмотря на отвращение и раздражение, Бернард Блейк чувствовал себя в Сиднее вполне по-домашнему.

Когда он прибыл сюда поздним летом 1839 года, он был испуган примитивностью Сиднея. Немощеные дороги назывались здесь улицами. Они были проложены без всякого смысла, подобно козьим тропам. Эти дьявольские создания бродили повсюду, удовлетворяя свою ненасытность. Несмотря на то что гостиница «Ройал», две протестантские церкви и губернаторская резиденция придали месту некий налет цивилизованности, ему все еще не хватало стабильности. Военные казармы с их низкими крышами, открытые веранды с вульгарными колониальными вывесками и даже могилы за почтой с куполом синагоги, нависшим над ними, напоминали ему заброшенное кладбище в какой-нибудь мусульманской стране. Полдинг однажды сказал, что Сидней напоминает ему типичный английский портовый город. Если это соответствовало действительности, то он был рад тому, что так и не побывал в Англии.

Ничто здесь не напоминало ему о Генуе, не говоря уже о старом аристократизме. Здесь не было даже намека на какую-либо утонченность. Сидней был грязным городом, неопрятным до крайности, стоило вам только миновать сравнительно новые кирпичные дома с изгородями, увитыми геранью. Район прибежища порока, известный как Рукерис, тянулся от Сиднейской гавани до порта Дарлинг. В сравнении с жалкими лачугами и грязью, царившими на этой узкой полоске земли, бедные кварталы Рима выглядели вполне респектабельными. Единственным местом в Сиднее, вызвавшим интерес у Бернарда, был рынок. Огромный выбор цветов, фруктов, овощей и всякой всячины, расхваливаемой на полудюжине языков и наречий, свидетельствовал не только о жизненной силе, но также и о потенциальном плодородии этих мест. Сидней был грубым городом. Он был безобразен. В нем не было уважения и было мало чести. Но он весь кипел от неугомонной энергии. Он был той подлинной пустыней, откуда должна была появиться Ламар. Каждый раз, когда бесполезность его собственной жизни набрасывалась на него ночью подобно рою черных мух, он думал о Ламар. Новому порядку суждено было начаться здесь, где еще не были совершены ошибки, где незавершенности могла быть придана правильная форма, где вольнодумцев можно было превратить в мучеников.

Он пробыл в районе Рукерис до полудня, навещая его страждущих обитателей: преступников, свободных людей без денег и надежды на будущее, незамужних женщин и нагулянных ими чумазых детей, парней и девушек из Карренси, проклинавших свое туземное происхождение с той же силой, с какой они презирали англичан, с превосходством относившихся к ним. Бернард Блейк проклинал это место, но постоянно приходил сюда. Порой он провожал взглядом надушенных шлюх, но чаще внимательно всматривался в тощих, как тростник, существ, одетых в оборванные юбки и исчезавших из виду с его появлением. Он терпел их испуганное молчание, плохо скрытую подозрительность и даже трогательные жесты благодарности, которые были всего лишь свидетельством грубого стремления к выживанию, которое не стоило ни страха, ни симпатии. В лучшем случае все эти люди были рабами добропорядочных идиотов, потерявшими ориентиры и волю в поисках надежды. И все же Ламар могла появиться на свет в этой безысходности, подобно прекрасной бабочке, вылезающей из куколки, живущей в грязи. По крайней мере, он надеялся на это тогда, когда впервые оказался в лачугах этих несчастных и встретился там с их дочерьми. Но он не нашел ничего, кроме похоти, страха и, более всего, бесцельности жизни. Он понимал, что пугает их, но не обращал на это внимания. Он чувствовал, как они преклонялись перед его белой сутаной и избегали взгляда его темных глаз. Страх зачастую вызывает высшую степень уважения.

Но ему нужно было проводить там какое-то время, читать проповеди и совершать бессмысленные обряды. Здесь, в Рукерис, как и повсюду в этой анархической стране, Бернард Блейк практиковал выдуманный им самим бойкий ритуал. Вместо положенных на литургии молитв он произносил ничего не значившие фразы по-латыни. Однажды, отпуская грехи мелкому воришке, он по-арабски процитировал Коран. Он полностью заменил выдумкой все свои религиозные обязанности. Он дремал во время исповеди, тихим замогильным голосом вещал людям, потерявшим способность двигаться, о целительной силе чудесных вод, внушал больным беременным женщинам, что плодородие равно святости, и рассказывал о небесных пиршествах семьям, у которых желудки сводило от голода.

Этот день ничем не отличался от других. Был полдень, и ему предстоял еще один визит, когда он пробирался мимо ветхих домишек, переступая через неподвижные тела и полупустые бутылки, валявшиеся рядом с ними. Он задержался на миг, прежде чем войти в лачугу с потрескавшимися стенами, принадлежавшую Филиппу Брэнстону. Внутри было темно и пахло застоявшейся мочой. Единственный жилец лежал на грязной койке и слабо дышал. Но как бы ни был он близок к смерти и ни приветствовал Бернарда взглядом, полным облегчения, умирать ему суждено было в одиночестве.

Вместо положенного получаса Бернард Блейк потратил на него всего пять минут. Это было самое быстрое соборование из тех, которые он когда-либо проводил. Он опустил большую часть обряда, лишь небрежно совершив помазание крестом. Он не мог заставить себя коснуться кожи умирающего человека. Хотя он знал, что Полдинг спросит его об этом. И не то чтобы Бернард не умел лгать, но от таких людей всего можно было ожидать. Кто-то с пытливым взглядом и болтливым языком мог заметить его отсутствие. О Боже, как он ненавидел Рукерис. Но он вынужден был бывать здесь и помимо указаний Полдинга, так же как и в самом ненавистном ему месте. Посещение фабрики для женщин-заключенных в Парраматте заставляло его испытывать физическую боль настолько сильную, что он почти убедил себя в том, что Ламар не могла появиться там. Но в округе было так мало женщин, что ее нужно было где-то искать. Если ее не было нигде, то в конце концов его ждало только безумие.

* * *

Пока Бернард шел вверх по Кинг-стрит, ему пришлось переброситься словами с несколькими людьми. Прохожие прикладывали руки к шляпам и слегка кланялись при встрече с ним. Некоторые при этом даже улыбались, а несколько человек назвали его по имени. В ответ они получали лишь скупое слово и жгучий взгляд. Магазины в этом месте представляли собой жуткое скопление всякой всячины. Здесь рядом можно было увидеть все: от висевшего на крюках мяса и рыбы с остекленевшими глазами до женских украшений и их парфюмерных атрибутов. Скрежет гончарного круга, груды горячих слоеных пирожков с бараниной, запах пива и постоянный смех сопровождали это разнообразие. Но самым неприятным были пустые взгляды тех, кто бродил здесь, принюхиваясь и шелестя юбками, как бледные змеи. В этой нищенской торговле не было никакого проку и удовольствия. А он вынужден был ходить повсюду и искать.

Он начал переходить открытое поле, обходя грязные лужи и ускоряя шаг, поскольку уже начали падать первые капли дождя. Небольшая церковь, которая в мечтах Полдинга должна была превратиться в кафедральный собор, была едва различима, после того как дождь усилился. Бернард Блейк побежал. Он никогда не видел таких дождей, как в Новом Южном Уэльсе: тяжелых и густых, словно туча разверзалась прямо над вашей головой. К тому времени как он добрался до скромного каменного дома, в котором они с Полдингом располагались, когда бывали в Сиднее, он промок до нитки. Там у него было место для сна и работы, ничего более. Во всем доме было только одно приличное помещение: отчасти библиотека, отчасти общая комната, в которой Полдинг принимал гостей и где в час каждого второго дня он встречался с Бернардом Блейком, чтобы обсудить церковные дела. Бернард Блейк посмотрел на часы. Было без двух минут час, а Полдинг слыл пунктуальным человеком. Но он не собирался бояться гнева этого монаха, ставшего администратором, больше, чем уже боялся.

И не то чтобы он относился к Полдингу с презрением. Напротив. Он считал этого человека искренне увлеченным своим делом. Он просто заблуждался, как и все остальные. Бернард глубоко вздохнул, переодеваясь в сутану. Полдинг раздражал его. Неспособный видеть, не говоря уже понять его предназначение, он вел себя настолько серьезно и уверенно, будто верил в то, что умеет это делать. Бернард Блейк закончил переодеваться в десять минут второго. Еще около десяти минут он читал книгу. Затем, поправив сутану, которая не нуждалась в том, чтобы ее привели в порядок, он неспешно направился туда, где, как он знал, Полдинг уже кипел от нетерпения.

Но епископ Джон Беде Полдинг в этот день думал о более серьезных вещах, нежели об опоздании своего секретаря-доминиканца. Он сидел за своим письменным столом, не обращая внимания на дождь, барабанивший по окнам. Рано поседевшему, с широким румяным лицом и здоровым чувством юмора, указывавшим на предшествующую монашескую жизнь, ему нелегко приходилось в стране, где правила не симпатизирующая религии нация, не так давно вставшая на путь того, что странно называлось «католической эмансипацией». Ситуация усугублялась тем, что при присутствии здесь большого количества ирландцев как осужденных, так и свободных, церковь в Новом Южном Уэльсе рассматривалась как благодатное место для подрывных элементов. Как раз об этом и писалось в передовой статье ненавидящей католиков газетенки «Сидни газетт». Газета обвиняла шесть сестер милосердия в пропаганде папизма на женской фабрике в Парраматте. Конечно, это был нонсенс. Сестры просто осуществляли благотворительность по отношению к заключенным. Но в связи с недоброжелательным отношением к нему правительства и англиканской церкви он должен был как-то на это ответить.

Полдинг едва расслышал, как Бернард постучал в дверь. Быстро взглянув на часы, он вспомнил о своем секретаре.

— Заходите, Бернард. Открыто.

Несколько секунд спустя Бернард стоял перед своим начальником. Он слегка хмурился. Полдинг уже научился узнавать и понимать этот взгляд. Его подчиненного раздражало, когда к нему обращались просто Бернард, а не Бернард Блейк, но для Полдинга произносить имя полностью было слишком затруднительно. Просто невозможно.

— Рад видеть вас, Бернард. Надеюсь, патриоты выгрузились без происшествий.

Бернард кивнул. Было очевидно, что он не хотел делиться подробностями, но Полдинг продолжал настаивать. Он знал, что Бернард предпочитал использовать лаконичность в качестве орудия насмешки. Он смеялся над людьми, проявляя равнодушие, бросал им вызов сарказмом. Лаконичность была для него заменителем выражения неприязни. И Полдинг противостоял этому, изображая забывчивость, чувство, которое при скрытой неприязни приходилось терпеть открыто.

— Они, должно быть, уже в Лонгботтоме. — Полдинг стукнул себя по колену. — Но, правду говоря, Бернард, вы предприняли мастерский ход. Гиппс был решительно настроен послать их на остров Норфолк.

Бернард пожал плечами:

— Он испугался «Газетт». Они все ее боятся.

— Но обратиться к одному из губернаторов ее величества, поймав его на его же собственных словах, — это было просто великолепно, Бернард. Просто великолепно!

Глаза Бернарда продолжали сохранять свое насмешливое выражение. Он еле заметно улыбнулся.

— А вы не знали, монсеньор? Я имею в виду о Гиппсе?

Полдинг распознал насмешку и проигнорировал ее. Они оба умело вели игру, какой бы утомительной она ни была. Как и у многих высокоинтеллектуальных и талантливых людей, уязвимым местом Бернарда была его гордыня. Полдинг часто встречался с проявлениями гордыни у других людей, как в прошлые монастырские годы, так и теперь здесь, в Сиднее. Иногда это в них удавалось усмирить с помощью лести. Порой приходилось пугать этих людей словом или употреблять власть. На Бернарда хорошо влияла искренность. А первые два способа были малопригодны в общении с ним. Самое лучшее в полемике с доминиканцем было обрисовать ситуацию и затем предложить ему право выбора. Когда Полдинг пользовался этим способом, то Бернард обычно выбирал самое умное решение, хотя иногда он находил и свою собственную альтернативу. Поскольку у Полдинга никогда не было затруднений в общении с любым умным человеком — а ему следовало признать, что Бернард был прав гораздо чаще, чем ошибался, — между ними было мало трений. Для тех же случаев, когда нельзя было согласиться с доминиканцем, он обнаружил, что явная неуверенность была прекрасным смягчающим обстоятельством. Следовавшая за этим надменная улыбка убеждала Джона Беде Полдинга в том, что неуверенность одного рассматривалась другим как моральная победа. И то и другое устраивало его как человека, служившего Господу, но взиравшего на Божий промысел с мудростью. Пусть доминиканец работает своей головой, пока не почувствует узду.

Полдинг энергично продолжил:

— Конечно, я знаю, что Гиппс какое-то время провел в Канаде, но у меня нет никакого представления о том, чем он там занимался. Я удивлен, но он знает о патриотах столько же, сколько они знают сами о себе. Но как вы узнали об этом? Я имею в виду о королевских полномочиях, о его решениях?

— А все дело в библиотеке. Я ознакомился со всем этим, когда мы встречались с ним в губернаторской резиденции на прошлой неделе.

— Но как? — с недоверием спросил Полдинг.

— Помните, когда Гиппс захотел показать вам свою новую гончую? Я остался, а вы с ним направились на псарню.

— Да. Но мы отсутствовали совсем недолго. Собаку увели на прогулку. На то, чтобы отыскать нужную книгу и прочесть в ней информацию, у вас было менее пяти минут.

— Вы однажды говорили, что Гиппс бывал в Канаде. К тому же у меня есть определенное влечение к книгам. Даже оставаясь на полках, они могут о многом рассказать. Эта тоненькая, даже слишком тоненькая книжка очень выделялась, стоя среди солидных исторических томов. Поэтому я обратил на нее внимание и пролистал. «Госфордское решение: Королевское решение политических проблем обеих Канад», подготовленное Джорджем Гиппсом. Это было так просто. Поскольку я читаю очень быстро, я очень скоро нашел то, что мне было нужно.

— Что Гиппс и Грэй с симпатией относились к положению крестьян и ремесленников, чьи политические и экономические недовольства имели под собой реальную основу. Это было для нас решающей удачей, Бернард. Нашему доброму губернатору ничего не оставалось, как согласиться, после того как вы возразили ему так хладнокровно и такими убедительными словами. — Слова Полдинга были полны подлинного восхищения.

Бернард продолжил так, будто и не слышал этих слов:

— Но они так и не увидели реального решения этой проблемы. Что уж тут говорить о независимости, предоставить которую британцы никогда не согласятся. И вследствие такого проявления их полной беспомощности крестьяне и пошли подобным неверным путем.

— Вы возбуждаете во мне любопытство, Бернард. Когда-нибудь вы должны мне об этом рассказать подробнее. Главное сегодня то, что наш добрый губернатор согласился, что заключение этих людей на острове Норфолк звучало бы диссонансом его собственной позиции в «Королевском решении». У Гиппса не осталось другого выхода. Его убедила правота его же собственных слов. Это было великолепно, Бернард, то, как вы заставили эту прекрасно убранную голову окончательно кивнуть. «Добропорядочные люди с законными претензиями, легко сбитые с пути заблудшими и опасными анархистами. Никто из них ранее не нарушал закон. Многие из них — опытные ремесленники, подчиняющиеся доктринам своей любимой церкви». Да, Бернард, вы это мастерски сказали. Что же касается Лонгботтома, то мне говорили, что там не так уж и плохо, а комендант — разумный человек. После того как последние гвозди будут забиты в отвратительный гроб рабской неволи, нашим франкоговорящим друзьям не долго осталось томиться в неволе.

Полдинг потер руки от удовольствия и откинулся в кресле, глядя на серое небо. Он намеренно не замечал равнодушия своего компаньона. О совместной радости не могло быть и речи. Глаза Бернарда Блейка подернулись пеленой, как будто он видел другие вещи, а уголок рта слегка искривился.

— Теперь к другим делам, Бернард. У нас проблема.

Брови Бернарда незаметно поднялись.

— Боюсь, это женская фабрика. После нашего последнего посещения там добавилось еще более ста женщин, и эта проклятая «Газетт» обвиняет нас в том, что мы обращаем их в свою веру. — Полдинг сделал нетерпеливый жест рукой, хотя Бернард ничего не сказал. — Я не имею в виду, что наши сестры очень рьяно занялись делом. Эта ужасная госпожа Белл, она ненавидит нас и, возможно, наговорила о нас что-то нехорошее прессе.

— Эта матрона — хуже падали. У меня есть тому свидетельства.

Полдинг взглянул на Бернарда с удивлением. Бернард редко соглашался с ним. Ему стало интересно, чем же провинилась эта толстуха Белл.

— Я хочу, чтобы вы на следующей неделе объехали все городки в долине Хоуксбери. Я понимаю, что, может быть, это и преждевременно, но они нуждаются в том, чтобы мы посещали их чаще, и, видит Бог, англиканские священники накидываются на нашу паству со своими проповедями, как стервятники. Постарайтесь объехать всех. Потратьте две недели, не меньше, а то и больше. Но прежде посетите Лонгботтом и удовлетворитесь положением дел там. Без сомнения, Гиппс возложит на вас, так же как и на меня, ответственность за поведение патриотов. А все потому, что вы высказались очень прямо, а по мнению «Газетт», слово «патриот» — синоним слову «головорез». — Полдинг рассмеялся.

Бернард пожал плечами, досадуя на то, что Полдинг манипулировал им. Полдингу было понятно, что он будет приветствовать любой шанс выбраться из дурно пахнувшего Сиднея, поездить верхом на природе и заняться изучением местных растений. Направление его в Лонгботтом было ценой за все эти удовольствия. Следующим он, должно быть, предложит посетить женскую фабрику. Идиот. Ему не следовало делать это стимулом. Новость о том, что туда поступили новые осужденные женщины, делала визит на фабрику обязательным. Поэтому он решил дать Полдингу его кусок мяса.

— Возможно, вы правы, епископ. Посещение Лонгботтома в сложившихся обстоятельствах было бы политически благоразумным. — Бернард встал, собираясь удалиться. — Я ухожу, монсеньор. Мне нужно подготовить проповедь. — И вопросительно подняв брови, спросил: — Или есть еще что-нибудь?

Полдинг на мгновение замер от удивления, но, придя в себя, ответил:

— Если подумать, то да. Может быть, вам было бы разумно посетить женскую фабрику и убедить руководство в том, что у нас нет никаких намерений проповедовать среди женщин-заключенных. Это будет по дороге.

— Конечно, монсеньор. Мне выкупать госпожу Белл в сиропе или в кислоте?

Полдинг сдержался и вымучил из себя улыбку. Это был вызов! Все всегда заканчивалось им. Теперь была его очередь. Бернард, как всегда, перегнул палку. Сейчас нужно было восстановить баланс. Он ответил, тщательно выбирая слова:

— Делайте то, что вам нужно, Бернард. Но всегда помните о конечном результате. А пока будете в Ричмонде, постарайтесь определить количество католиков. Нам там понадобится священник на постоянной основе. И, я думаю, очень скоро.

Бернард с улыбкой принял этот укол. Старый дурак. Угрожать ему отправкой в новый приход в Ричмонде, зная, как он ненавидел это место. Да как он посмел! Когда-нибудь Полдинг будет еще одним среди ползающих перед ним на коленях. Они все будут ползать!

— Тогда пусть будет больше сиропа, чем кислоты, монсеньор. — Он на мгновение умолк. — Теперь о Рукерис. Я был там сегодня и посетил старика Брэнстона. Он был уже мертв. Жаль, что ему не удалось получить последнего причастия. На все Божья воля.

Полдинг собрался ответить, но услышал, как за Бернардом закрылась дверь с такой силой, словно ее захлопнуло сквозняком.

* * *

Если бы ложь не была такой очевидной, то Полдинг счел бы это за обиду. Но поскольку все было понятно, то только рассмешило его. Подготовить проповедь. Ну и шутка! Бернард никогда в жизни не готовился к проповеди, и они оба знали об этом. Что ему действительно следовало бы сделать, так это еще немного поработать над их основным докладом об условиях содержания заключенных для предоставления властям в Лондоне. Но Бернард не готов был в этом признаться, что более удивляло, нежели раздражало Полдинга. Из всех пороков Полдинг более всего не терпел лень, и хотя, возможно, Бернард и вызывал досаду, его нельзя было назвать инертным. Упрямым, непредсказуемым, даже аристократичным в своих вкусах, но не ленивым. Многое можно было заметить в его молодом секретаре-доминиканце, но мало что можно было понять. Полдинг провел с ним уже почти год, но ничего о нем не знал, за исключением того неизбежного факта, что из всех тех, кого ему приходилось встречать в жизни, Бернард обладал самым блестящим и самым тревожным умом.

Полдинг был знаком с самоанализом. Где еще, как не в монастыре, было научиться этому. Надменный, неразговорчивый и даже недружелюбный доминиканец не расстраивал его. Еще в самом начале их знакомства он предположил, что все его особенности были не чем иным, как последствиями монашеской жизни, так понятными ему самому. То, что он все держал про себя и что легкомысленно отнесся к первоначальным попыткам Полдинга наладить диалог, мало волновало его ввиду сильной занятости и недостатка времени. До той поры, пока доминиканец выполнял свои обязанности священника, его частное поведение оставалось делом его личной совести. Бернард был сильным, энергичным и способным человеком. Он работал эффективно и целенаправленно. Он умело спорил и не боялся ни британцев, ни их вызывающего поведения. Правду сказать, верующие не тянулись к нему так, как хотелось бы Полдингу. Даже наоборот, они побаивались его. Казалось, что и остальные священники боялись его. Насколько было известно Полдингу, владелец отеля «Герб Бата» на дороге на Парраматту, что рядом с лагерем Лонгботтом, был единственным человеком, к кому Бернард относился по-дружески. Возможно, потому что оба они были родом из Генуи.

Нет, то, что беспокоило Полдинга более всего, притом что это выражалось скорее гнетущей неопределенностью, нежели реальным страхом, был парадокс, заключенный в этом человеке. В глазах Бернарда светил вулканический огонь, внутри его непрестанно бурлила постоянно сдерживаемая энергия, почти гнев, выходившая наружу в форме нарочитой пассивности. Как могли светившиеся подобным образом глаза существовать в теле, которое жило сегодня так, словно уже наступило завтра? Был и еще один вопрос. По какой-то причине его привлекала толпа. По крайней мере, так казалось. Он с энтузиазмом окунался в нее, знакомясь с новыми людьми. Полдинг вспомнил, как напряженно он вглядывался в лица людей — женские, равно как и мужские, — словно пытался узнать кого-то. Потом неожиданно он отправлялся к другому сборищу людей. Полдинг как-то даже спросил его об этом. Не искал ли он потерянных родственников? Но единственным ответом, который получил, был удивленный взгляд и покачивание головой, которое означало, что он влез не в свое дело. Бернард Блейк был загадкой. Скорее всего, этот человек не задержится здесь надолго. Придет время, и Рим запросит его назад. Полдинг хотел бы, чтобы это случилось побыстрее. Городу Сиднею и Джону Беде Полдингу было бы лучше, чтобы этот заносчивый гордец унес свое разожженное горнило куда-нибудь в другое место. Полдинг вздохнул. Возможно ли, что он ошибается? Он знал, что такое невозможно. Только не с этим человеком. Раздраженный, он выкинул мысли о доминиканце из головы и приступил к рассмотрению проекта церкви в Уиндзоре.

Отель «Герб Бата», дорога на Парраматту, Конкорд, 18 марта 1840 года

Бернард неторопливо проехал мимо поселения Ньютаун и равнины Гиппстауна, прежде чем полуденное солнце и усилившееся движение не подсказали ему, что пункт его назначения близок. Отель «Герб Бата» стоял у слияния дорог на Ливерпуль и Парраматту, более всего он был известен холодным элем, прекрасными напитками и великолепной пищей. Внутри отеля было сумрачно и прохладно, небольшой ресторан блестел полировкой, и зашедшего сюда выпить человека не заставляли долго ждать, его сразу приветствовал в самой вежливой манере сам хозяин — господин Эммануэль Нейтч, генуэзец по происхождению. А если гость играл в шахматы или мог рассказать по случаю о прочитанной им недавно интересной книге, то у него были все шансы рассчитывать на бесплатную выпивку.

Отель «Герб Бата» представлял собой двухэтажное окрашенное в светло-желтый цвет кирпичное здание. Над покрытой свинцом аркой главного входа висел богато украшенный фонарь. Входная дверь имела два стеклянных оконца в прямоугольных рамках, верхние панели которых были также покрыты свинцом. Три небольших окна на втором этаже принадлежали лучшим комнатам отеля, которые выглядели гораздо внушительнее и были значительно дороже четырех задних комнат, бывших размером поменьше и не имевших окон. По обеим сторонам к зданию примыкали небольшая по размерам кухня, конюшня и очень пристойный бар. Вкупе все это излучало респектабельность и изысканность. Эммануэль Нейтч дошел до того, что попытался подрезать эвкалиптовые деревья на аллее, которая отходила от двора отеля. Даже две поилки для лошадей были здесь по-своему элегантны, их концы с обеих сторон загибались вверх, отчего они походили на каноэ.

Выслушав добрые приветствия обрадованного Эммануэля Нейтча, Бернард изобразил крайнюю усталость и удалился в свою комнату, вместо того чтобы принять приглашение хозяина к чаю в гостиной. Поднимаясь по лестнице, он заметил рыжеволосую горничную, которая заходила в одну из комнат, неся полные руки постельного белья. Бернард уже несколько раз встречал ее либо здесь, на лестнице, либо с Нейтчем, а порой и в своей комнате, которую она убирала, но они никогда не разговаривали друг с другом, обмениваясь лишь кивками из вежливости. Он проклинал ее всей своей сущностью. Она была такая же, как и те, кто заставлял его плоть дрожать от их зла. Эта потаскушка ни о чем не догадывалась, чтобы бояться его. Как и та гадина, что смеялась над ним в ту проклятую ночь. Он продолжал холодно смотреть на нее, борясь с неприятным ощущением в животе и наполняя свой гнев враждебностью. Зеленые глаза ответили ему взглядом. Черт возьми! Они не опустились. Ужасные глаза! И не холодные, и не теплые. Не большие, а слегка суженные, с краями, поднятыми вверх, как у какой-нибудь восточной куклы. Кукла-убийца! Он видел таких кукол в антикварных магазинах Рима, с кинжалами в руках и со зловещими улыбками на лицах. На миг он задрожал, неожиданно испугавшись. Он все еще смотрел на нее, когда она прошмыгнула мимо. Бернард отступил, чтобы пропустить ее. Ее волосы были похожи на красную волну, и он смотрел на них как зачарованный, пока она спускалась по лестнице. Дойдя до половины ступенек, она обернулась и сказала:

— Ваша комната готова, святой отец. Господин Нейтч приказал занести ваши книги обратно. Он сказал, чтобы вы не беспокоились, в ваше отсутствие ими никто не пользовался.

Бернард внезапно заметил, что он тупо кивал в ответ. Он не знал, что ему еще следовало делать, и за его глазными впадинами, где-то глубоко в его сознании, он услышал отзвуки знакомых ударов, утихшие было в последние месяцы и возникавшие в случаях, подобных этому, когда ему бросала вызов подобная мерзость. О Боже, только бы ушла боль. Десять минут спустя Бернард лежал на кровати, закрыв лицо руками. Он корчился от боли, вытирая синим лоскутным одеялом пот, оставлявший на нем мокрые пятна. Губы его шевелились:

— Сука! Ты умрешь. Вы все умрете!

Лагерь Лонгботтом, 19 марта 1840 года

Район лагеря Лонгботтом представлял собой участок принадлежавшей государству земли площадью двести восемьдесят гектаров между дорогой на Парраматту и рекой. Первоначально задуманный как центр государственного снабжения с использованием заключенных в качестве рабочей силы, лагерь постепенно все меньше использовался по назначению. Последнее решение губернатора Джорджа Гиппса содержать в нем канадских патриотов было вызвано как его наличием, так и соответствием для содержания политических узников. Хотя политические заключенные содержались без кандалов, бегство их из неволи должно было быть исключено. Сам лагерь был виден из отеля «Герб Бата». Он выделялся декоративными воротами, за которыми стояла грубо сколоченная из сучьев будка часового. В этот прекрасный субботний полдень, когда Бернард Блейк проезжал мимо нее, она была пуста. Он проехал дальше мимо скромного дома коменданта и еще сто метров к самому лагерю, который состоял из четырех деревянных бараков, навеса-столовой и открытого очага.

Бернард был здесь впервые и был удивлен, насколько этот лагерь отличался от всех других мест содержания заключенных, которые ему пришлось видеть. Здесь не было часовых с винтовками наперевес. Здесь не было даже ограды. Лагерь Лонгботтом представлял собой место, расчищенное от кустарников, окруженное красными и голубыми эвкалиптами, за которыми лежали заболоченные поля, переходившие в мангровые болота у реки. Ухабистая дорога, известная как Путь к причалу, протянулась километра на два к воде, мимо нескольких грубых построек, в которых жили семьи охранников и полицейских, чьи рейды в буш на поимку бушрейнджеров тянулись неделями. Каменоломня, небольшая неумело построенная печь для обжига, привязь для нескольких лошадей и недостроенный колодец были единственными свидетелями того, что здесь обитали люди.

Когда Бертран спешился перед грубой длинной перекладиной, протянутой между двумя эвкалиптами, он почуял резкий аромат буша — илистая сырость с рыбным запахом и привкусом чего-то такого, что он не мог определить. Деревья были высокими, и невозможно было вглядеться в глубь зеленой кущи. Да, недолго осталось, когда буш поглотит Лонгботтом. Он уже постепенно исчезал под прикрытием жары, несмотря на усилия тех, кто жил здесь. Бертран ощущал это.

Патриоты-канадцы, должно быть, заметили приближение Бернарда и выскочили из своих бараков, чтобы поприветствовать его. Вскоре они окружили его, возбужденно говоря что-то на своем грубом чудном французском. Бернард терпеливо выслушал длительное перечисление жалоб. Больше всех старался маленький пылкий человечек, недотягивавший ростом до метра шестидесяти, но с голосом и эмоциональным жаром, добавлявшим веса его замечаниям. Почему их заставили носить клейменую форму? Почему им не разрешают ходить на мессу? Правда ли, что их письма будут проходить цензуру? Сколько их еще продержат здесь? Когда их отпустят домой? Дробить щебень — это работа для уголовников. Франсуа-Ксавье Приор все еще продолжал оживленно говорить: «Вас не морят голодом, но вы всегда хотите есть…», когда к ним присоединилась вторая, меньшая по количеству человек группа.

Более высокий статус этой новой группы стал сразу понятен Бернарду. Глаза Приора вспыхнули, и он утих. Один из пятерых, одетый не в тюремную форму, важно представился: Луи Бурдон, главный смотритель, выступающий от имени всех патриотов и подчиняющийся только коменданту Бэддли. Остальные четверо были старостами бараков: Шарль Хуот, Франсуа-Морис Лепайльер, Пьер-Гектор Морин и Шарль-Гильом Бук. Как в шутку объяснил Бурдон, все были грамотными и говорили по-английски. Он попросил Бернарда выслушать исповедь в полдень и вернуться завтра и отслужить мессу в бараке, специально подготовленном в ожидании священного приношения. После чего он натянуто и подробно принялся объяснять Бернарду, как гуманный и великодушный комендант облегчает их тяжелую жизнь. Воскресенье — полностью нерабочий день, а в субботу они не работают с обеда. Нестрогий режим и терпимая по тяжести работа. Бурдон также говорил о розовых перспективах на будущее. Об обещании разрешения на постоянное посещение мессы в Парраматте, об улучшении питания в будущем и дополнительном свободном времени после ужина. И о том, что комендант Бэддли также намекнул им, что отпуска в увольнение, как прелюдия амнистии и возможного возвращения в Канаду, будут возможны уже очень скоро, в течение нескольких месяцев. К тому моменту, когда Бурдон закончил говорить, отдельные патриоты, как заметил Бернард, удалились. Вряд ли можно было назвать этого Бурдона популярным, решил он. Но дело было не в этом. Насколько он понимал это, все они могли остаться гнить здесь навсегда. Он будет ходатайствовать за них лишь только для того, чтобы завоевать расположение к себе Полдинга.

* * *

Мартин не пошел на исповедь. Вместо этого он в раздумьях разгуливал по лагерю, разрабатывая свою правую руку. Странно, но он чувствовал себя отчужденно, когда Франсуа-Ксавье и другие рассказывали доминиканцу о своих горестях. Франсуа-Ксавье не мог обходиться без мессы. Туссон хотел выйти отсюда, чтобы заработать на свое возвращение в Канаду. Другие скучали по своим фермам и семьям. С ним же все было по-другому, у него ничего не было. Отец, который ненавидел его, мать, которую он сам не мог открыто признать, и Мадлен, лежавшая на церковном кладбище, ушедшая от него навсегда. Патриоты плакали, он — скорбел. Они печалились о той жизни, которая была у них отнята, он… что он чувствовал? Он посмотрел на высокое синее небо над эвкалиптами. Примет ли он эту землю когда-нибудь? Потом он увидел священника. Он шел прямо на него. Мартин почувствовал желание куда-нибудь исчезнуть. Но было поздно. Перед ним была канава, обозначавшая периметр территории лагеря. Ему нельзя было пересекать ее. Ничего не оставалось, как встретиться с доминиканцем лицом к лицу.

— Добрый день, святой отец. — «О Боже. Эти глаза. Совсем как у Мадлен. Темные, неистовые, дикие». — А я просто гуляю, — добавил он невпопад.

Священник был уже рядом, и Мартин почувствовал сладкий аромат лаванды. Перед ним было неулыбчивое лицо, оно было так близко, что Мартин мог рассмотреть пульсирующую вену, под углом опускающуюся над левым глазом, и тусклый блеск черных волос, спадающих до плеч в непривычной для священников манере.

— Я про себя отметил вас еще на судне и уже здесь, — Бернард показал рукой в сторону бараков. — Вы все время держитесь обособленно. Почему? Скука, застенчивость, безразличие? — спросил он насмешливо.

Мартин вздрогнул и пожал плечами:

— Разговорами делу не поможешь, святой отец. Особенно когда дело, которое обсуждается, уже решено. Если мы чему-то и научились, так это тому, что борьба бесполезна.

Бернард согласно кивнул:

— Первые искренние слова, которые я слышу сегодня. Возможно, это пессимистично, но понятно. Все давно решено. Это называется «судьба». Познай свою судьбу, и ты познаешь себя.

Тон, слова. Он слышал все это раньше. На секунду Мадлен проплыла перед его мысленным взором. У него на глазах даже выступили слезы, прежде чем он ответил:

— Вам легко говорить, святой отец. У вас есть ваша вера, ваша судьба, как вы ее называете. У меня же нет ничего.

Губы Бернарда скривились в странной улыбке.

— Почему, мой грустный юный друг? Почему у вас ничего нет?

Мартин почувствовал себя глупо, но все же продолжил:

— Дело не только в этом месте, святой отец. Я думаю, что все мы хоть однажды меняем место. И, видит Бог, бывало и хуже. Я был приговорен к смерти. Ждал, когда меня поведут к палачу. Нет, дело не в этом, совсем не в этом. Я потерял любимого человека. Она погибла во время восстания, и теперь у меня нет ничего. Мне нигде не найти утешения. Нет его и в друзьях… — Он сделал паузу, прежде чем продолжил: — Нет и в церкви. — Он протянул свою правую руку Бернарду. — Моя рука. Я не могу ею пользоваться. Несчастный случай. Я собирался стать художником. Теперь это невозможно. Я не знаю, стоит ли сейчас волноваться о чем-либо, святой отец.

Мартин опустил глаза и не видел, как священник заулыбался и закивал. Тем не менее он почувствовал, что священник принялся изучать его руку, стал трогать пальцы. Руки священника были теплыми и на удивление сильными.

— С гибкостью, кажется, все в порядке. Вы уверены, что больше не можете рисовать? Вы пытались?

— Доктор посоветовал мне несколько упражнений. Хотя нет, я не пытался. Мне страшно, святой отец.

Бернард слегка насупился, затем достал из глубокого кармана сутаны бумагу и карандаш.

— Рисуй!

Мартин удивился. Дядя Антуан когда-то давным-давно сказал ему то же самое.

— Я не могу, святой отец.

Голос доминиканца стал резким, и Мартин неожиданно испугался.

— Рисуй! Вон то растение. Рисуй, черт тебя возьми, рисуй!

Эти глаза. Они буравили его насквозь, двигая его языком и рукой.

— Хорошо, святой отец.

В течение пяти минут Мартин в страхе заставлял руку водить карандашом. Он остро ощущал тяжелое дыхание священника у своего плеча.

Бернард что-то хмыкнул про себя, после того как взял набросок у Мартина. Рисунок был грубым и неэлегантным. Но и форма, и перспектива присутствовали. И кое-что еще. Жизнь! Растение жило.

— Практика! Все, что вам нужно, — это практика, господин?.. — Бернард вопросительно поднял глаза.

Все внимание Мартина было приковано к рисунку. Он выглядел лучше, чем Мартин ожидал. На миг сердце его замерло. Почему раньше у него не хватило на это смелости? Священник все еще смотрел на него.

Слова слетели с его губ:

— Гойетт, святой отец. Меня зовут Мартин Гойетт. Вы действительно считаете, что я снова смогу рисовать? То есть вы думаете, у меня получится?

В ответе Бернарда сквозила насмешливая нотка, но Мартин был слишком возбужден, чтобы это заметить.

— Дело не в том, что я думаю, Мартин Гойетт, а в том, чего можно добиться.

— Я не понимаю, святой отец.

Но Бернард не ответил. Вместо этого он вглядывался в расчищенную площадку у дороги, которая вела к воротам. Неожиданно он обернулся и снова заговорил, но Мартину показалось, что это уже был совсем другой разговор.

— Вы говорите по-английски, месье Гойетт?

Мартин удивился:

— Да, меня научил дядя.

— Так же хорошо, как и Луи Бурдон?

— Да, думаю, что так же.

— Тогда наши судьбы уже почти сошлись.

Мартин проводил его глазами. Какой странный ответ! Какой странный священник! Какой прекрасный день! Он согнул руку. Рука была свободной, расслабленной.

Отель «Герб Бата», 20 марта 1840 года

Коллин Сомервилль убиралась в комнате священника и что-то напевала про себя. Возможно, этот отец Блейк и нехороший человек, но аккуратный. Ничего не было разбросано. Он тщательно разложил одежду, и если бы не расстеленная постель и запах лаванды в воздухе, то можно было бы сказать, что в комнате не было следов его присутствия. Хотя простыни были скомканы так, словно он спал всю ночь очень беспокойно. Ей было интересно: хорошо ли спят священники? О чем они думали лежа в постели? Она была уверена в том, что некоторые из них помышляли о женщинах. Но только не отец Блейк. Он ненавидел женщин, это можно было прочесть в его глазах. И хотя она всячески старалась не показывать этого, но она робела перед ним, что было вовсе на нее не похоже.

Она не боялась ничего. Ни змей, ни ящериц, которых приносил домой ее младший брат и которые так пугали ее бедную маму. Не боялась она и мужчин, даже когда они напивались, как часто бывало с ее отцом. Господин Нейтч не раз говорил ей о том, что нужно быть крайне вежливой со всеми посетителями «Герба Бата». Но она не слушалась и всегда говорила то, что было у нее на языке, и хваталась за все, что было у нее под рукой, когда непрошеная чужая рука шлепала ее по мягкому месту или прихватывала за грудь. Господин Нейтч относился к этому с пониманием. А кроме того, она очень хорошо справлялась с работой. Она могла ловко налить пива и считала в уме быстрее и точнее любого мужчины. Стал бы иначе господин Нейтч платить ей двадцать фунтов в год, на два фунта больше, чем получали самые высокооплачиваемые официантки в пабах?

Она заправила кровать и обратила внимание на зеркало над книжной полкой. Ей потребовалось мгновение, чтобы полностью рассмотреть себя. Мать говорила, что она слишком худа и что благородные женщины не позволяют солнцу делать их кожу коричневой. Ей нравилось быть стройной и быть объектом мужских взглядов. Она подумала, не слишком ли она высокая. Нет, не слишком. Нос у нее, возможно, чуточку длинноват, но ее зеленые глаза с лихвой покрывали этот недостаток. Они слегка задирались уголками вверх, и она не стеснялась улыбаться, показывая свои белые ровные зубы. Она покружилась на месте, посмотрев, как ее волосы взлетели и упали на плечи. Однажды господин Нейтч представил ее одному из своих друзей как самую симпатичную горничную во всем Новом Южном Уэльсе. Она вспомнила бутылку с монетами под своей кроватью. Скоро накопится столько, сколько ей было нужно. Двадцать пять гиней за комнату, питание и уроки пения в Академии пения Айзека Натана в Парраматте. А когда она научится петь, то будет выступать на вечеринках, которые устраивали богатые люди в их больших домах в Глибе. А затем — Европа, а может быть, и Америка.

Да, господин Нейтч был неправ. Очень неправ. Кроме, наверное, слов «самая симпатичная». Здесь он угадал. Она захихикала и пошла пируэтами просто для того, чтобы насладиться вращением. Раз, два, три раза. На четвертом витке она задела ногой книжную полку. Восстановив равновесие, она заметила книгу на полу. Без всякого интереса она подняла ее с пола и принялась листать. Иллюстрации удивили ее: демоны, плясавшие вокруг пылающих костров; люди с головами животных; колдуны, готовившие зелье. Текст был на французском языке. Это все, что она поняла. Заголовок на титульном листе ничего ей не говорил. «De Philosophié Occulte». И только когда она закрыла книгу, собираясь поставить ее на свое место на полке, она заметила крупные золотые буквы на внешней обложке — «Деяния апостолов». Ей стало любопытно, и она принялась доставать с полок другие книги. Все было то же самое. Религиозные заголовки снаружи и совсем другие на титульных листах. На всех, кроме книги со стихами на английском языке. И она не знала ни одного автора. Что-то здесь было не так.

Она постаралась запомнить имена некоторых из них. Она спросит кого-нибудь. Но кого? Конечно, не господина Нейтча. И совершенно очевидно, что Коллин не смогла долго держать при себе загадку двойных названий. Когда она закончила уборку комнаты, название «De Philosophié Occulte» уже выскочило у нее из памяти. Позже, когда, лежа в постели, она подумала обо всем этом, она смогла вспомнить лишь одного автора, Рамона Лалла, и то потому, что ей понравилось имя Рамон.

Лагерь Лонгботтом, 20 марта 1840 года, 11:00 утра

Генри Клинтон Бэддли осмотрел себя в большом, в человеческий рост, зеркале. Давно он уже не надевал форму, и теперь, стоя в ней, он вспомнил, как он был горд, впервые надев на себя знаки отличия. Он все еще с болью вспоминал, как много лет назад его вышвырнули из армии за проступок куда невиннее тех дел, что считались здесь обычными и повседневными. Это были мрачные воспоминания, о которых он никогда не рассказывал. Практически никто в колонии не знал, что он был на службе в вооруженных силах его величества. Он втянул живот и, поводя плечами, осмотрел свою фигуру справа и слева. Фуражка отлично скрыла его поредевшие волосы. Синюю форму только сегодня утром доставили от портного, и ему не терпелось примерить ее. Он гордо наденет ее сегодня же вечером, перед тем как обратится к заключенным. Его будущее выглядело очень обещающим, и оно станет еще лучше, когда он получит возможность общаться с дамами. Даже самые гордые из них зачастую не могли не проявить любопытства к мужчине в форме. Ну, они скоро все узнают!

Когда губернатор Гиппс предложил ему должность коменданта в Лонгботтоме, он чуть не подпрыгнул от радости. Шаг вверх по служебной лестнице: от должности помощника по технической части в службе наблюдения за каторжными работами до авторитетного и уважаемого руководящего поста — был очень значительным. Этот шаг не означал повышения размера жалованья, но ведь престиж и свобода были гораздо важнее простого вознаграждения. В этом не было сомнения. Генри Клинтону Бэддли повезло. Хотя он и признавал факт того, что его способность говорить по-французски пошла ему не во вред, Бэддли был полностью уверен, что вера в него губернатора основывалась на реальной оценке его исключительных способностей. Он готов был легко доказать это, поскольку управление этими неотесанными и покорными французами не являлось сложной задачей.

Бэддли не был равнодушен к реалиям своего нового положения. Он был уверен, что его франкоговорящие подопечные положительно отреагируют на хорошее отношение к ним. Степень либеральности этого отношения тем не менее должна была зависеть от их поведения и уважения к начальству. Но, как и многим, занимавшим руководящие посты в силу острой необходимости до него, ему трудно было провести границу между правами начальника и возможностями, которые давала его должность. Похоть и жадность — два из семи смертных грехов занимали главные места в списке приоритетов Бэддли.

Направляясь по расчищенной площадке к новому дому коменданта в это светлое воскресное утро, Бернард Блейк был полностью осведомлен о моральных слабостях Генри Клинтона Бэддли. Он считал обязательным для себя знать такие вещи о людях, с которыми ему предстояло иметь дело. Нельзя было утверждать, что он всегда использовал подобные знания. Но сегодня он собирался это сделать. На это у него была основательная причина.

* * *

Бэддли уже решил, как он возьмет под свой контроль эту встречу со священником. Он знавал одного капитана в армии, который пользовался термином «от всего сердца согласен» для описания самого эффективного способа управления людьми. В данном случае это означало проявлять дружественность, но оставаться твердым. Не должно быть никаких сомнений в том, кто был главным в Лонгботтоме. Священник должен будет уйти отсюда счастливым только оттого, что Генри Клинтон Бэддли — разумный человек. Ну а кроме того, он понимал, насколько эти канадские патриоты уважали своих церковников и какое успокаивающее воздействие священнослужители оказывали на них. Их частое посещение Лонгботтома пошло бы ему только на пользу. Но священники имели привычку лезть не в свои дела, а этого он не хотел бы.

Но как только Бэддли отворил дверь и встретился взглядом с этими темными проницательными глазами, все мысли о тупости исчезли из его головы вместе с планами держаться принципа «от всего сердца согласен». Он быстро обнаружил, что говорил только он сам. Он рассказал священнику о том, как организовал патриотов в самоопределяющиеся группы по баракам, во главе каждой из которых поставил командира, знавшего по-английски. Он сообщил, как составил рабочие команды, поступая при этом как мог справедливо; как он вел переговоры с губернатором о предоставлении заключенным права участвовать в воскресной мессе в Парраматте. Он уверил священника в том, что считает всех патриотов хорошими, богобоязненными людьми. Все время, пока разглагольствовал, он избегал открыто смотреть в глаза своему собеседнику. Но когда ему было уже не о чем говорить, Бэддли наконец посмотрел на доминиканца взглядом, полным беспомощного обожания. На губах священника появилась легкая улыбка, и Бэддли почувствовал сильный запах лаванды. После чего он услышал слова, слетавшие с его собственных уст, хотя он не мог поверить этому:

— Я уверен, что вы одобряете мои действия, святой отец. Есть ли у вас какие-нибудь предложения?

Священник поднял вверх три пальца, покачал головой и снисходительно улыбнулся:

— У меня мало времени, комендант Бэддли, и я не появлюсь здесь в течение еще нескольких недель. Слушайте внимательно, что вам следует сделать.

Бэддли подался вперед, его напряженное лицо приняло деловое профессиональное выражение.

Бернард продолжил:

— Первая информация только для вас лично. Насколько мне известно, вы знакомы с Молли Макгиган.

Лицо Бэддли побледнело. Он открыл рот, но не произнес ни слова.

— Не беспокойтесь, комендант. Ваши шалости меня не интересуют.

— Но она… То есть я думал, что она…

— Была на женской фабрике. Да, была. За кражу драгоценностей у своих хозяев. Какая плохая девочка! Но успокойтесь, комендант. У меня для вас хорошие новости. Насколько я понимаю, госпожа Белл, матрона этого заведения, намеревается проконсультироваться со мной по поводу ее душевного состояния, когда я заеду на фабрику на этой же неделе. Она считает меня экспертом в этих вопросах. А поскольку мисс Макгиган, очевидно, оказалась источником некоторых беспокойств нашей доброй матроны, она будет надеяться, что я окажу поддержку ее прошению направить нашу нежную Молли в сумасшедший дом. Вы понимаете, что это значит, не так ли?

Бэддли отлично понял. Это означало разрешение на посещения! Сумасшедший дом был самым дешевым и лучшим борделем во всем Новом Южном Уэльсе. И, видит Бог, он обожал сиськи Молли. Он мог бы ездить туда по два раза в неделю и взнуздывать ее там, как никогда в жизни. Он мог, если бы захотел, оставаться там на всю ночь. Он не мог поверить своему счастью. Но ему нужно было быть очень осторожным, чтобы не дать священнику понять, что он проявляет слишком большую заинтересованность. Бэдли попытался придать своим словам тон вежливого интереса:

— Она была кухаркой в доме одного моего знакомого. Мне она кажется приятной, даже если допустить, что она немного того. Ваше предложение очень милосердно, святой отец. Для такой заблудшей души сумасшедший дом лучше фабрики.

Бернард заметил, что от возбуждения на лбу Бэддли и над его толстыми губами выступили капли пота. Этот человек был идиотом, и его нужно было раздавить, как жалкую букашку. Прозвучавшее в его ответе презрение не скрылось от Бэддли, и он заметно покраснел.

— Да, комендант. Нам все же следует рекомендовать это, не так ли?

Бернард встал и подошел к окну. Бэддли обрадовался, получив передышку от его взгляда.

— Есть еще пара вещей, которые могут быть интересны для вас, комендант. Они скорее делового характера. По пути из Сиднея я видел отряд каторжников, занятый на строительстве дорожных постов. Качество их работы было ужасным.

Бэддли кивнул, впервые ощутив знакомую почву под ногами.

— Да, святой отец, я согласен. Трудно найти подходящих мастеровых среди тех отбросов, которых нам присылают.

— Но, комендант. Эти патриоты, среди них много мастеровых, плотников. Почему не использовать их на строительстве постов? Вашу находчивость заметят.

Бэддли кивнул. Конечно. Это было прекрасное предложение. Но прежде чем он успел ответить, священник продолжил:

— Мне также кажется, комендант, что таких трудолюбивых и опытных работников можно использовать и более выгодным способом.

— Я не понимаю, святой отец… — растерялся Бэддли.

— Среди них есть строители, резчики по дереву, искусные мастера. Только подумайте, что они могут сделать в свое свободное время. Вещи, которые можно будет продать. Специалисты, используя принадлежащие правительству оборудование и материалы, будут производить прекрасные вещи для пользования или для продажи… — Бернард пожал плечами и в упор посмотрел Бэддли в глаза, прежде чем продолжил: — Все что угодно. Каноэ, например. Какие-нибудь резные шкатулки. За них могут неплохо заплатить. Возможности безграничны.

Мысли закружились в голове у Бэддли. Все было именно так. Они уже начали кое-что делать по своему разумению. А при наличии инструмента и времени представить трудно, что они смогут сделать. Для него.

— И еще одно предложение для вас. Люди без квалификации. Они тоже могут быть полезны.

Бэддли даже не пытался что-либо отвечать. Он просто смотрел на Бернарда, открыв рот. Он не мог поверить тому, что слышал. Он уже представлял себе, как деньги текут к нему ручьем.

— Илистые мели в заливе. Я был там вчера. Устрицы, комендант. Устрицы!

— Устрицы?

— Да, комендант, устрицы. Их там, в иле, тысячи.

— Так вы думаете, что заключенные будут собирать их и есть и таким образом мы сэкономим деньги на их питании? — обрадовался Бэддли.

Бернард еле сдерживал смех. Ну и шут!

— Нет же, комендант. Их можно есть сколько душе угодно, но раковины! Грузите их на баржу и отправляйте в Парраматту. Там делают известь. Насколько я понимаю, спрос на нее большой. Десять пенсов за бушель в Парраматте, немного меньше в Сиднее. Оставьте патриотам большую долю, скажем, пять или шесть пенсов, а остальное возьмите себе в качестве награды за то, что разрешите это предприятие. Если считать в день по десять бушелей, то получается, что в результате у вас набежит почти пятьдесят гиней в год. — Бернард написал какое-то имя на клочке бумаги и протянул его Бэддли. — Это человек в Парраматте, к которому вы, возможно, захотите обратиться по поводу продажи устриц. Конечно, комендант, так много всего, чего может достичь такой предприимчивый человек, как вы. Конечно, для этого нужно будет выделять патриотам время после ужина. Время, которое, по-моему, будет потрачено не зря.

— Конечно, святой отец, — с изумлением подтвердил Бэддли.

— А теперь, комендант, я ухожу в полной уверенности, что интересы канадцев-патриотов соблюдаются надлежащим образом.

Бернард поднялся, чтобы уйти. Он не пожал руки Бэддли. Уже у двери он остановился.

— Комендант? — Он подождал, чтобы овладеть вниманием Бэддли полностью, прежде чем продолжил: — Еще один вопрос. У вас никто не стоит у ворот. Это серьезное упущение.

— Я знаю, святой отец. Это будет немедленно исправлено. Было так мало времени.

— Поручите это юноше с деформированной губой, Мартину Гойетту. Он сообразителен и прекрасно говорит по-английски. На вашем месте я бы назначил его туда на постоянной основе. Лучше всего, когда такую функцию выполняет один и тот же человек. Это обеспечивает непрерывность ответственности. Вы согласны, комендант?

— Конечно, святой отец. — Он встретился взглядом со священником и вздохнул: — Я назначу Мартина Гойетта туда завтра же. Это будет его личной задачей.

— Отлично, комендант. Это хорошо, что мы способны дополнять друг друга. — Следующие его слова прозвучали как приказ: — Убедитесь, что у Гойетта есть бумага и все письменные принадлежности, которые ему нужны. Он должен выполнять еще одно задание.

— Что вы имеете в виду, святой отец?

— Для вас это неинтересно и неважно, комендант. Поставьте его к воротам. Сообщите ему его обязанности и оставьте его в покое. Я ясно выразился?

— Да, святой отец. — Что-то подсказывало Бэддли, что он оказался в затруднительной ситуации, но ему было все равно. Все, что он видел сейчас, была Молли Макгиган, раскинувшаяся голой на кровати, и золотые монеты, звеневшие в карманах его брюк, которые он вынимал, чтобы расплатиться за удовольствие забраться на нее.

Правительственная фабрика для женщин-заключенных, Парраматта, 23 марта 1840 года, 2:00 пополудни

Бернард оставил свою лошадь у привязи для гостей и направился к большим тяжелым воротам женской фабрики. Ворота, сделанные из кованого железа, были высокими и узкими и совершенно не вписывались в то, что окружало их. Они были слишком внушительны, чтобы служить украшением, но недостаточно прочны, чтобы закрывать вход в тюрьму. По тому, как они выглядели, им самое место было украшать страницы какой-нибудь детской книжки. Дежурный привратник вежливо приветствовал его и жестом разрешил пройти. Минуя мощенное булыжником пространство между стеной и главным входом, он поднял голову и посмотрел на солнце. Оно все еще высоко стояло на севере. Хорошо! У него еще останется время посетить приют до ночи.

Стуча бронзовым кольцом в большую черную дверь, Бернард ощутил, что на его ладонях выступил пот. Он ненавидел это место, и только известие о том, что груз с недавно прибывшего судна с женщинами-заключенными уже прибыл на фабрику, заставило его прибыть сюда. И желание или недовольство Полдинга здесь были ни при чем. Ему предстояло взирать на эту мерзость, но если Ламар должна была оказаться здесь, то тогда он должен пройти это наиболее сильное испытание по требованию своей судьбы.

Он услышал тяжелые шаги. Старая корова подошла к двери сама. По крайней мере, Эдвардс из приюта имела мозги побаиваться его. А эта жирная идиотка была слишком тупа. Дверь отворилась, и матрона Белл явилась перед ним, сурово нахмурив брови. Ее розовые вставные челюсти подскакивали, когда она вытягивала из себя слова приветствия. Он быстро выслушал ее, зашел в вестибюль, сердясь на Полдинга за то, что тот заставил его вести примирительные разговоры с этой кучей человеческого сора.

Он вежливо сообщил ей о том, что сестрам милосердия хотелось только облегчить страдания заключенных и что у них не было намерений сеять недобрые чувства среди них. Матрона Белл согласно улыбалась в ответ, следя за ним своим строгим взглядом. Она была просто мусором. Безвредным, никому не нужным мусором. Она проводила его в отделения Третьего и Второго класса, постоянно не отходя от него ни на шаг, не подозревая о том, что такой ее жест недоверия к ненавистному священнику фактически был ему на руку. Бернарду никогда не хватило бы храбрости общаться с этими женщинами в одиночку.

Он произнес несколько молитв, раздал благословления и выслушал несколько исповедей. Он смотрел на их грязные истощенные лица и видел жалкое, несчастное выражение их глаз, головы их детей, сосавшие груди, свисавшие из грубых тюремных ситцевых платьев. Бернард слышал их плач и рыдания, выслушивал их мольбы о прощении и, что ему было не свойственно, реагировал на проклятия, которые посылали ему протестантки. Когда его вспотевшие руки начали бесконтрольно дрожать, он убрал их под сутану. И теперь, когда все уже было позади, он сидел в кабинете матроны Белл с нетронутой чашкой чая перед собой и ждал, чтобы дрожь внутри него утихла. Старая сучка смотрела на него такими добрыми глазами, что дальше некуда. Она собиралась спросить его о чем-то. Возможно, об этой женщине, Макгиган. Она не могла знать, что одобрение, которого она ждала, было уже получено. Он вовсе не собирался встречаться с этой грязной уголовницей. Все, чего ему хотелось, — это немедленно уехать отсюда. Ламар здесь не было, и, судя по боли в затылке, Бернард понимал, что он не вернется сюда еще долгое время.

— Святой отец, я хочу знать ваше мнение.

Эта старая корова говорила так елейно, что Бернард не мог не включиться в ее игру, тем более что она была неприкрыто простой. Он закрыл глаза и слушал ее жужжание.

— От нее нельзя ждать ничего хорошего, кроме неприятностей, святой отец. Она агрессивна по отношению к другим заключенным. Несдержанна на язык. Я совершенно уверена, что она умалишенная. Ее нельзя оставлять здесь, святой отец. Можете ли вы посмотреть на нее и убедиться, что я права? И помимо всего прочего… Ну, мэр города… Он всегда прислушивается к вам.

Не будучи способным более выносить это, он поднялся. Неверно истолковав его намерения, матрона Белл оказалась у двери впереди него, двигаясь удивительно быстро для женщины ее комплекции.

— Если идти в эту сторону, святой отец, то ее камера — последняя по коридору этажом выше.

Боль все усиливалась. Ему нужно было уйти.

— Я не собираюсь встречаться с этой Макгиган, миссис Белл. У меня есть все основания верить, что ее состояние точно такое, как вы мне его описали. Завтра утром я поговорю с мэром. А теперь, если вы меня извините, мне нужно идти.

— Святой отец, есть еще одна женщина. Я думаю, что вам нужно посмотреть на нее.

Бернард впервые заметил, что матрона что-то держала в руках. Она протянула это ему, а он с удивлением взял и принялся рассматривать, переворачивая в руках. Это было изображение человека, сделанное грубыми стежками на куске ситца. Треугольник — одежда на теле, по стежку на каждую руку и ногу, и над головой нечто в виде треугольника. Слова матроны неожиданно врезались в его сознание.

— Она говорит, что это Дева Мария. Она все время разговаривает с ней. Она утверждает, что видит ее в темноте, я и сама слышу, как она зовет и стонет по ночам, как потерянная душа. Вам нужно посмотреть на нее, святой отец. Возможно, придется дать срочные рекомендации. Я уж лучше оставлю у себя Молли Макгиган, чем эту женщину. Она не от мира сего, — губы матроны Белл искривились, а на лбу выступил пот.

Могло ли так случиться? Было ли это возможным? Ламар? Бернард почувствовал, как все его тело напряглось от волнения. Боль неожиданно исчезла, он снова ожил от чувства, которое трудно было описать. Он постарался сохранить спокойствие.

— Эта женщина, матрона, откуда она? И ее имя. Как ее зовут?

— Она прибыла на прошлой неделе кораблем. У нее нет имени, святой отец. В списке значилось: без имени. Здесь ее называют Джесси Эл. — И прежде чем продолжить, скривила лицо: — Но все заключенные кличут ее «ведьмой». — Она взяла Бернарда под руку. — Пойдемте, святой отец. Я отведу вас к ней.

* * *

У входа в зарешеченную камеру стояла тишина, и когда матрона открыла дверь, Бернард ничего не мог разобрать в потемках. Все его тело покалывало.

— Вы можете идти, миссис Белл. Лучше я останусь с ней наедине.

— Хорошо, святой отец.

Бернард вошел в камеру. Он смог разобрать очертания женщины, съежившейся в углу. У нее были длинные темные волосы, закрывавшие плечи. Такие же длинные, как у Сигни, заметил Бернард. Он подошел к ней поближе. Он был уже рядом и мог прикоснуться к ней, но она все еще сидела без движения.

— Ламар? — Он понимал, что его голос звучал натянуто, но был не в силах скрыть свое волнение. — Тебя зовут Ламар?

Темная голова пошевелилась, сначала немного. Затем, все еще согнувшись и закрывая грудь ладонями, женщина повернулась к нему лицом. Бернард замер, поднеся руку ко рту от удивления. Она была ужасной. Рябая, с лицом, гротескно искаженным шрамом от ожога или родимым пятном, она походила на существо из детского кошмара. Два глаза безумно вращались, в открытой щели, обозначавшей рот, были видны почерневшие зубы и окровавленные десны в пространствах между ними. Застыв как вкопанный, Бернард смотрел, как она возилась с чем-то у своей груди, достав из тюремной одежды что-то завернутое в грязную шаль. Затем с холодящим кровь воплем она протянула сверток Бернарду. Отвратительный сладкий запах ударил ему в нос. О Боже, что он увидел! Он хотел было кинуться прочь, но замер, словно остановилось время. Картина того, что оказалось всего в нескольких сантиметрах от его лица, врезалась в его сознание навсегда. Болтавшаяся голова мертвого младенца, венчавшая собой обнаженное обесцвеченное тельце, похожее на высохшую сломанную куклу с пушком на голове, замазанным чем-то темно-красным.

Из груди Бернарда вырвался крик, который, постепенно нарастая, превратился в долгий громкий вопль ужаса. Он молнией вылетел из камеры, понесся вниз по лестнице и выбежал на улицу к лошади. Вскочив в седло, он резко пришпорил ее. Дикий вопль эхом отзывался в его мозгу.

Приют для девочек-сирот, Парраматта, 5:00 пополудни

Матрона Эдвардс никогда не видела отца Бернарда Блейка таким возбужденным. Он был бледен, а его глаза сверкали неестественным блеском. Он не уделил ей много времени, что было неудивительно, однако сразу же попросил разрешения поведать всем девочкам одну историю. Это было необычно, особенно просьба собрать всех девочек. Как правило, его нужно было долго уговаривать, чтобы он что-то рассказал, после чего Бернард всегда отбирал нескольких самых младших слушательниц. Сегодня было все по-другому. Иной была и история. Девочки с открытыми ртами слушали повествование о чудовищах, которые мучили юных девушек, прежде чем съесть их живьем. Он излагал с выражением, и его глаза горели ярким пламенем. Немудрено, что некоторые девочки испугались и даже заплакали. Без всякого сомнения, этой ночью многим из них приснились страшные сны. И если бы он продолжил дальше, то миссис Эдвардс не выдержала бы и вмешалась.

Да, она обрадовалась, когда Бернард собрался уходить. Они стояли у выхода, и он уже взял свою лошадь, не попрощавшись даже надлежащим образом, когда она вспомнила. Мэри! Она забыла рассказать ему о Мэри.

— Святой отец, прежде чем вы уедете. Я знаю, что вы всегда собираете всех девочек, прежде чем покинуть нас. Есть девочка, которую вы еще не видели. Она аборигенка. Ее зовут Мэри. Ее привезли сюда несколько месяцев тому назад. Какие-то фермеры нашли ее где-то у Хоуксбери. Она ухаживает за животными.

— Где она, миссис Эдвардс? У меня есть еще несколько минут, — сказал Бернард скучающим тоном. Еще одна не сделает погоды.

Матрона Эдвардс показала в сторону реки, туда, где стояли сараи.

— Она там, святой отец. Это недалеко. Я вижу ее прямо отсюда. Вон она. На берегу.

Они пошли по размокшей тропе. Матрона Эдвардс продолжила свой бесконечный монолог:

— Боюсь, что бедное дитя не в своем уме, святой отец. Она ни с кем не разговаривает, за исключением, может быть, своего ворона, и в ее глазах такая дикость, что мне становится страшно. Если у нее не наступит никакого улучшения, то нам придется отдать ее в сумасшедший дом.

Бернард остановился. Еще одна сумасшедшая. Да еще и с птицей! Он вздрогнул. Как он ненавидел птиц! И эту девушку в придачу. Она что, тоже завоет? Неужели его и от нее будет мутить? Ему этого не вынести. Только не сегодня.

— Я поразмыслил, миссис Эдвардс. Уже смеркается, и меня ждет еще одна встреча. Возможно, я сам или кто-нибудь другой из священников посмотрит эту сумасшедшую девочку в другое время.

— Как хотите, святой отец. — Не зная почему, но матрона Эдвардс почувствовала облегчение. Ей нравилась Мэри, и она находила гораздо менее странной ее, нежели этого священника с дикими глазами, которому, казалось, не нравился никто. Возможно, он только напугал бы девочку еще сильнее.

Глава III

Лагерь Лонгботтом, 15 мая 1840 года

Мартин оглядел пустой барак и кучу неоткрытых устриц на деревянном столе. Они были большие, величиной с тарелку, и вкусные. Проблема состояла в том, как их открыть. Он не любил выполнять это задание, но была его очередь, другие пятеро из его барака были все еще на заливе, грузили сегодняшнюю добычу на баржу. Он вздохнул и принялся за работу, вклиниваясь между створками и отодвигая одну из них большим ножом. Мартин усердно работал в течение получаса, пока все раковины, кроме одной, не были открыты. Они лежали на столе, просвечивая насквозь, и приятно пахли. Патриотам понравились устрицы. Всем, за исключением Туссона, который с отвращением сравнивал их с холодной слизью. Старик Шарль Хуот жарил их всегда, когда ему удавалось добыть муки. Это было блюдо так блюдо.

В течение пяти минут Мартин недовольно ворчал. Створки ее были так плотно прижаты друг к другу, что невозможно было воткнуть между ними нож. Мартин было уже подумал выкинуть ее, но ему претила мысль уступить моллюску. Он поискал в бараке что-нибудь подходящее. Дева Мария смотрела на него со своего места над его койкой. Образ был увесистым и достаточно прочным, чтобы с его помощью разбить раковину. Дева Мария не будет возражать, а если будет, то Мартину все равно. Она не помогла ни Жозефу-Нарсису, ни шевалье. Ударив тяжелым основанием по раковине, Мартин вспомнил о Мадлен. Он стукнул еще и еще раз. Раковина треснула, и олово погрузилось в пахнувшую рыбой влагу. Но тут он заметил что-то еще: темную серебряную субстанцию поверх раковины. Дева разбилась. Неожиданно почувствовав себя провинившимся, он перевернул ее.

Ее левая рука была отбита, и что-то виднелось в отверстии треснувшего основания, куда можно было просунуть фалангу пальца. Мартин пригляделся и обнаружил, что внутри действительно что-то есть. Из любопытства он попытался достать это и несколькими секундами позже уже рассматривал клочок пожелтевшей бумаги. Он был очень старым, на нем было три имени, а под ними три строчки, написанные другим почерком. Язык был незнакомым, но он смог разобрать слова «Болонья», «Доминик» и «Реджинальд». Писавший поставил также свое имя и дату. «Уго из Сеньи, епископ Остии, 20 августа 1221 года». Мартин поднял глаза к трем строчкам, написанным более темными чернилами. Верхние две выдержали испытание временем лучше, чем третья. В первой строчке было два слова: первое — «Сигни», а второе можно было прочесть как «Вигелард» или «Вигеланд», во второй строчке было только одно слово. Оно было написано весьма четко: «Ламар». Третья строчка местами выцвела. Мартин поднял бумагу к свету, чтобы лучше разглядеть ее, когда услышал, что возвращаются все остальные. Они не должны были видеть, как он небрежно обошелся с Пресвятой Девой. Он не хотел рисковать, вызывая неудовольствие своих товарищей тогда, когда только начал ощущать большую степень близости с ними. Он быстро запихнул клочок бумаги назад в иконку и поставил ее на место над своей кроватью. Позже, в другое время, он заделал отверстие в основании глиной, снова запечатав бумагу. Это была загадка, решением которой он мог заняться когда-нибудь позже. Залепив основание так, что самому понравилось, он понял, что внимательно не рассмотрел выцветшее третье имя. Он подумал сначала снова достать клочок бумаги, но остановился, поскольку ему было не так уж и любопытно и не хотелось делать лишних движений ради этого.

25 июня 1840 года

Это был один из тех прекрасных дней ранней зимы, столь типичных для Сиднея в июне. Солнце высушило утренний туман, оставив только убаюкивающее тепло, заставлявшее любого радоваться тому, что он существует на белом свете. Мартин подвинул свой стул ближе к выходу так, что теперь он наполовину стоял на солнце, а наполовину — внутри, в том месте, которое служило входом в караульную будку. На дороге перед ним было пусто. Даже суетливая птаха, которая обычно беспрестанно чирикала, составляя ему компанию, умолкла. Неожиданно ему захотелось спать, веки отяжелели так, что ему трудно было держать глаза открытыми. Пачка листов с рисунками соскользнула с колен и рассыпалась по земляному полу, он сполз по стулу, позволив солнцу убаюкать его до сна.

Не испытав еще палящего солнца сиднейского лета, Мартин наивно полагал, что климат в этом месте, возможно, самый лучший на земле. Теперь, когда все для него складывалось намного благоприятнее, он начал позволять себе некоторые удовольствия. В неволе! Это озадачивало его и вызывало чувство вины в тишине ночи, поскольку, по правде, он едва мог поверить в свою удачу. Теперь, когда их жизнь стала намного легче, патриоты играли, пели песни и рассказывали истории на сон грядущий. После трудового дня, — а если честно признаться, их трудовые будни были не слишком обременительны, — каждый был волен заниматься тем, чем ему хотелось. Как говаривал Лепайльер: «Мы сами себе хозяева». Солдаты, первоначально охранявшие их, были отправлены, и теперь остались только сам Бэддли и двое живущих здесь же полицейских — Уильям Лэйн и Сэм Горман, да и те большую часть времени гонялись за бушрейнджерами. После работы патриоты фактически наблюдали сами за собой, руководимые старостами бараков, находившимися в подчинении Луи Бурдона, который, даже если он ставил себя слишком высоко и воспринимал свое положение слишком серьезно, был куда предпочтительней любого англичанина.

Все в Лонгботтоме гудело как в улье, патриоты занимались всем, чем умели. Одни делали каноэ, другие мастерили шкатулки. Жозеф Паре изобретал верши для ловли рыбы. Недостроенный колодец был почти закончен, а жилище коменданта Бэддли стало более просторным и приятным. Но если комендант часто ставил перед ними задачи, то он был также и благодарен и следил за тем, чтобы то, что патриоты зарабатывали своим трудом, оседало в их карманах. И если этого было недостаточно, то на предприятии по сбору устриц зарабатывали все. Все это было похоже на гигантский заговор, в котором участвовал каждый. Все патриоты знали о том, что Бэддли снабжал секретные правительственные склады, которые были спрятаны под причалом. Но никто ничего не говорил. А для чего? Зачем портить хорошее дело? Но, несмотря на то что нынешнее их существование стало значительно легче, большинству патриотов этого было недостаточно. Их настоящие жизни были там, за морем. Лонгботтом был для них неволей без всяких сомнений, невзирая даже на недавние послабления.

Мартин подвинулся на своем стуле так, что лучи солнца полностью осветили одну щеку. Его жизнь здесь была лучше, чем в Сент-Клементе. Но и для него это была неволя. Хотя, проводя здесь большую часть дня в одиночестве, он, по крайней мере, был вдали от неприятностей и занимался тем, что любил более всего: совершенствовал свое искусство. В Сент-Клементе у него никогда не было такой возможности. Он разминал пальцы. Было уже заметно, что его рука определенно заживает. Рисунки его становились с каждым разом все лучше. Ему не терпелось показать эту последнюю серию отцу Блейку. Может быть, священник сможет взять его с собой в свою следующую поездку. Он намекал на это, когда был здесь в прошлый раз, едва увидел, насколько Мартин продвинулся в рисовании. Мысль о том, чтобы хоть ненадолго исчезнуть из Лонгботтома, даже в компании священника, безмерно воодушевляла его. Скоро он будет часто покидать Лонгботтом. Он станет кучером Бэддли, а комендант обычно ездил в Парраматту два, а иногда и три раза в неделю и по крайней мере один раз оставался там на ночевку.

От долгого сидения ссутулившись у Мартина заныла спина. Затем он услышал звук. Что-то зашелестело сзади. Он замер на стуле, боясь открыть глаза. Это был, без сомнения, бушрейнджер. Эти головорезы убьют любого, стоит только с ними встретиться. О Боже, неужели он умрет?!

— Мартин? Вас зовут Мартин?

Это был женский голос. Мартин открыл глаза и обернулся. Она находилась прямо за его спиной, приблизившись к его убежищу из-за деревьев, стоявших у дороги. Первое, на что он обратил внимание, — это ее глаза. Они были зелеными, а ее волосы — цвета кленовых листьев осенью. Они были завязаны сзади белой лентой, в тон бывшему на ней платью. Она, должно быть, прочла на его лице испуг, поскольку неожиданно рассмеялась. Ее смех был теплым и музыкальным, он унес его волнения, как ветер — листья.

— Да. Вы точно Мартин. Мой брат говорил, что эта губа делает вас похожим на пирата в его представлении. А мне кажется, что вы выглядите как поэт. — В руке она держала газету. — Вот ваша газета. Томас говорит, что он всегда приносит вам газету за среду по четвергам, когда носит яйца старику Роузу. — Она по-мужски протянула руку. — Меня зовут Коллин. Коллин Сомервилль. Томас заболел. Вчера объелся яблоками.

Ее рука была теплой, и Мартин задержал ее в своей руке на мгновение дольше, чем должно.

— Приятно с вами познакомиться, Коллин. — Он взял газету и положил ее на грубые доски, служившие ему столом, показав рукой на единственный стул. — Пожалуйста, садитесь. Как там Томас? Он всегда так добр ко мне.

Это было правдой. Тощий и взлохмаченный мальчишка Сомервилль был частым гостем в его будке и последнее время приносил ему сиднейскую газету, когда ему удавалось. Он был скрытным, неразговорчивым мальчиком, приходившим и уходившим, как испуганный олень.

Мартин не знал, что сказать. Она смотрела на него своими большими зелеными глазами. Ему не хотелось, чтобы она уходила.

— Я не заметил, как вы пришли. Томас всегда идет по дороге. Извините, если я показался вам испуганным.

— В таком случае Томас ведет себя глупо, да и вы тоже. Его могли увидеть, потом проследить и наказать вас.

Это было правдой. В его обязанности входило останавливать всех посетителей, требовать у них доказательств цели прибытия, прежде чем разрешить им войти в лагерь. Ни под каким видом он не должен был дружить с гражданскими лицами. Он забыл об этом. Возможно, потому что Томас был всего лишь ребенком.

Она оглядела его убежище, заговорщицки улыбаясь.

— Позвольте мне сесть на пол. А вы садитесь на стул. И никто из проходящих мимо не узнает, что я здесь.

Она осталась у него дольше чем на час и все время говорила в манере, по которой Мартин рассудил, что у нее не было привычки привлекать внимание людей. Он же сначала спросил ее о семье. Их было всего двое детей. Ее родители оба были из заключенных. Ее отца поймали, когда он занимался браконьерством в Линкольншире. Мать ее была ирландкой, она никогда не рассказывала о своей прошлой жизни. Именно она научила Коллин и Томаса читать. Отец был фермером, в той стороне, по дороге, и помогал старику Роузу заниматься извозом. Он много работал, но пил еще больше. Да и мама тоже. А что было еще делать? Мартин очень удивился, что она говорила об этом так буднично. В ее голосе не было ни горечи, ни смирения. Просто все было как было.

Коллин просветлела, когда он спросил ее о ней самой. Она собиралась стать певицей. Когда ей было шестнадцать, спела одну из маминых ирландских песен на пикнике господина Нейтча на ипподроме в Хоумбуше. После этого один из благородных господ подошел к ней и сказал, что ей нужно брать уроки пения. Начиная с того дня она стала откладывать столько, сколько могла себе позволить, и на следующий год у нее будет достаточно денег, чтобы ходить в Академию пения Айзека Натана в Парраматте целый год.

Неожиданно она остановилась на середине предложения. Она увидела набросок дороги и «Герба Бата», сделанный Мартином.

— Это прекрасно, Мартин. Вы не поэт. Вы художник.

Мартин покраснел. Он чувствовал, будто летит по воздуху. Ей понравилась его работа, и она назвала его Мартином. Ему так сильно не хотелось, чтобы она уходила, поэтому он стал задавать ей еще вопросы.

Она работала в отеле «Герб Бата», в том, который на рисунке. Господин Нейтч добр с работниками, он часто просит ее встречать его гостей. Она не понимает почему. Может быть, потому, что некоторые мужчины находят ее привлекательной. Она лукаво посмотрела на Мартина, но он был слишком занят тем, что боролся с бурей в животе, чтобы заметить это. Единственное, что она не понимала в господине Нейтче, так это его добрые чувства к этому злому священнику.

Увидев удивленный взгляд Мартина, она продолжила:

— Все дело в его глазах. В них безумие. И он меня ненавидит, я точно знаю. Он иногда приезжает сюда. Вы, должно быть, его знаете. Отец Блейк.

Мартин вспомнил глаза священника. Прямо как у Мадлен. Безумие! Нет, этого не может быть. Это проявление его веры, сильной энергии, проницательности. Это не может быть безумием. Коллин не права, она слишком молода.

Он покачал головой, но Коллин стояла на своем:

— Он сумасшедший, Мартин. Я знаю, что это так. И я не совсем уверена, действительно ли он священник.

— Почему, Коллин? — спросил Мартин, которому вновь стало интересно беседовать, поскольку буря в животе утихла.

Она рассказала ему о книгах и о ложных названиях. Она не могла их вспомнить. Все они были на разных языках. Она припомнила только одного автора. Рамон Лалл. Это имя ничего не говорило Мартину, но он пометил себе в памяти, чтобы позже спросить об этом Шарля Хуота. Он наверняка знал.

Мартин расспрашивал Коллин о том, что она любит и не любит, об отцовской ферме. Он даже попросил ее спеть ему. Она отказалась, просто заметив, что это было бы опасно. Кто-нибудь мог услышать. Наконец, после долгих раздумий, он задал ей вопрос, который хотел задать с самого начала. Есть ли у нее в друзьях серьезный джентльмен? Ее ответ сначала шокировал его. Затем они оба рассмеялись, да так громко, что ей пришлось приложить палец к губам. Было всего два типа мужчин. Те, кто хотели забраться к ней в кровать, и те, которые хотели жениться на ней, что, в сущности, было одно и то же, только второе было постоянным. Ну, как ее мать говорит! Мужчин интересует только две вещи: их живот и то, что висит под ним. Нет, мужчины — это последнее, что было у нее на уме. Она будет думать о замужестве только тогда, когда станет богатой и известной, и выйдет только за джентльмена.

Облако закрыло солнце, и в будке неожиданно стало прохладно. Мартин вдруг осознал, что она замолчала. Тишина не была неприятной, но ее упорный взгляд притягивал его к ней так, словно вводил в транс. Потом она встала и поправила юбку. Она собралась уходить. В голове у Мартина начался сумбур. Он должен был сделать так, чтобы она вернулась.

— Не хотели бы вы научиться говорить по-французски? Это могло бы пригодиться для вашего пения. Насколько я знаю, во Франции прекрасные концертные залы. Я мог бы научить вас.

— Когда, где? — Ответ был быстрым, мгновенным.

— Здесь. Я здесь каждый день, даже по воскресеньям, если хотите. Это прекрасный язык.

Она уже стояла у выхода, но не отворачивалась от него. Мартин настаивал:

— Мне так хотелось бы учить вас, Коллин. Ну пожалуйста.

Она улыбнулась. Ему показалось, что солнце снова вышло из-за облаков.

— Завтра.

Мартин провожал ее глазами, пока она не исчезла в буше. Он махал ей рукой. Последнее, что он увидел, было мерцание рыжего цвета, и она исчезла за деревьями.

* * *

Коллин пришла на следующий день и приходила каждый день в течение следующих двух недель, за исключением двух дней подряд, когда она была нужна господину Нейтчу в течение целого дня. Это были два самых худших дня из всех, которые помнил Мартин. В монреальской тюрьме не было так одиноко, как в его сторожевой будке среди деревьев и птиц. Она оказалась прекрасной ученицей, улавливавшей тонкие нюансы звуков и интонации. После трех дней занятий она начала задавать Мартину вопросы о нем самом. Внутри него как будто прорвало дамбу, сдерживавшую его чувства. Неожиданно для себя он принялся рассказывать ей все. Абсолютно все. О матери, дяде Антуане, об отце, не желавшем его, о восстании, Жозефе-Нарсисе, о шевалье. Он поделился с нею своими мыслями о Боге, которого он был не в силах понять, о страхе, обрекавшем его на трусость. Она была чуткой слушательницей. Она смеялась над его историями о дяде Антуане, плакала, когда он описывал свою последнюю встречу с матерью, и кипела от негодования на Теодора Брауна. И она совсем, казалось, не была расстроена недостатком у него смелости.

— Появится, когда нужно будет, — сказала она. — Страх зачастую есть проявление здравого смысла, тогда как смелость — это простое выполнение своих обязанностей. — Она похлопала его по руке и сказала просто: — Мартин Гойетт не трус.

Он нежно прикрыл своей рукой ее руку и на миг положил голову ей на плечо.

— Ш-ш, — прошептала она. — Все будет в порядке.

Он не собирался рассказывать ей про Мадлен, но все же сделал это. Он должен был рассказать. Он сообщил, как встретил ее, как они были вместе, про ее алтарь и видения и в конце концов про то, что поведал Шарль Хуот о ее смерти. Коллин спокойно слушала. Когда он закончил, она покачала головой.

— Бедная девочка. Ей не нужно было так поступать. Ее можно было использовать для вашего дела гораздо лучше.

— Но она должна была, Коллин. Разве ты не понимаешь? Ею двигала невидимая сила.

Коллин смотрела на него. Его мягкие, ласковые голубые глаза были влажными от эмоций. Глаза, которые не способны были рассмотреть безумие на неистовом, перекошенном лице священника в белой сутане, определенно не могли распознать это в пылкой страсти измученной женщины. Но она не могла сказать ему об этом. Вместо этого она попыталась говорить по-французски, чтобы смягчить действие своих слов.

— Мадлен была не для тебя, Мартин. Я понимаю, что ты любил ее, но…

— Что? — слабо отреагировал он.

— Она не любила тебя. Она не могла.

* * *

Так просто случилось. Был август, шестое число, поскольку Франсуа-Ксавье заставил их всех опуститься на колени у своих коек и простоять так пять минут в честь праздника Преображения Господня. Стоял прекрасный солнечный день, и Коллин готовилась вернуться в «Герб Бата». Господин Нейтч, которому нравилась их тайна, одобрял ее уроки французского языка и согласился предоставить ей свободный час днем с условием, чтобы она приходила на работу на час раньше.

Накидывая шаль ей на плечи, Мартин взял ее за руки и развернул лицом к себе. Ее глаза были спокойны и не таили в себе вопроса. Он поднял ее лицо за подбородок и нежно поцеловал в губы, почувствовав их тепло и мягкость. Его руки соскользнули к ее талии, и он крепко прижал ее к себе. Их поцелуй, казалось, длился вечность. Когда он наконец поднял голову, он почувствовал, что ее руки обвили его шею. Он прижал свою голову к изгибу ее шеи, коснувшись губами теплой кожи. Мартин ощутил, как забилось ее сердце под тяжелым шерстяным джемпером. Они стояли так очень долго. Он не отпускал ее, а она не пыталась вырваться из его объятий, но настал момент, и он остался один с ароматом ее тела, приставшим к его телу, подобно благоуханному снадобью.

Ручей Тарбан-Крик близ Парраматты, суббота, 19 сентября 1840 года

Мартин Гойетт проверил бумагу и пенал с карандашами. Удостоверившись, что все в порядке, он вышел из маленькой комнаты, что была в помещении для слуг, и направился в сторону ручья, который находился за сумасшедшим домом, менее чем в лье от Парраматты. Заглянув в записную книжку, он прошел недалеко вдоль берега, пока не нашел то, что искал: багряного оттенка орхидею, которая росла в тени в том месте, где почва сохраняла влагу. Он распознал ее по мохнатой ворсистой колонке металлического цвета над губой и двум похожим на глаза поллиниям, по одному с каждой стороны основания. Он быстро приступил к работе, набросав сначала контуры цветка, потом узкий с глубокой канавкой лист и, наконец, сам цветок.

Он во второй раз был в Парраматте в качестве кучера Бэддли, первая поездка состоялась три дня назад, следом за не столь очевидным выздоровлением коменданта от болезни, которая поедала его день за днем. Этим утром он выглядел ужасно, большую часть пути он пролежал, съежившись под двумя толстыми одеялами, несмотря на то что погода стояла теплая. Язвы на его ногах не заживали, и, по словам старого Самуэля Ньюкомба, он заразился нехорошей болезнью, которую разносили продажные женщины. Франсуа-Ксавье сказал, что источником, без сомнения, является одна из обитательниц сумасшедшего дома. Он не завидовал Мартину в тяжелой задаче сопровождать Бэддли, поскольку из-за этого тому придется приближаться к этим грязным тварям.

Мартин не возражал, поскольку, будучи доставлен в это заведение, Бэддли не нуждался в нем до следующего утра. Он мог распоряжаться своим временем как хотел до захода солнца, но только на территории заведения, после чего он должен был вернуться в отведенное для него место в помещении для слуг. Территория сумасшедшего дома занимала добрых несколько акров, по которым протекал ручей Тарбан-Крик, и здесь было достаточно места для прогулок и этюдов. Встречалось много различных растений, и он хотел зарисовать как можно больше, чтобы показать это отцу Блейку, который должен был вернуться в «Герб Бата» где-то в октябре.

Он не понял, что заставило его посмотреть вверх, поскольку она не издала ни звука. Но она была тут, та же самая девушка, которую он видел здесь три дня назад. Тогда она стояла на другом берегу ручья, держась от него на порядочной дистанции. Он махнул ей рукой, а когда взглянул еще раз, она исчезла. Теперь она вернулась, молча стоя в паре метров от него. Девушка-аборигенка, она была высокой и стройной. Не такой высокой, как Коллин, но гораздо стройнее, подобно тростинке на ветру. На ней было простое голубое платье, задравшееся выше колен. Бедра у нее были худые и мускулистые, а вглядевшись внимательней, Мартин почувствовал ее гибкую силу. У нее были самые замечательные глаза из всех, что он видел. Светло-карие, с вкраплениями желтого. Казалось что они одновременно видят все и ничего. Волосы имели матовый желтый оттенок и были крепкими и курчавыми, спадавшими по спине и обрамлявшими шею.

Наконец Мартин обрел дар речи:

— Добрый день. Я видел тебя, когда в прошлый раз был здесь. Я помахал тебе рукой. Меня зовут Мартин.

Он замолчал, потому что понял, что говорит глупости. Девушка просто смотрела на него, подняв правую руку к плечу и трогая лапки черной птицы, молча сидевшей там и следившей за каждым его движением.

Мартин заговорил снова:

— Посмотри. Я рисую это растение. — Он взял карандаш и обратной его стороной принялся чертить что-то на голой земле. — Смотри. Рисунок. Я рисую. — Он сделал быстрый набросок, голову и плечо без туловища и птицу, сидевшую на плече. Показывая на него жестом, он сказал: — Твоя птица. Это твоя птица.

Никакого ответа не последовало. Только пристальный взгляд этих каре-желтых глаз и блеск глаз черной фигуры на ее плече. Мартин никогда не чувствовал себя таким смущенным и так нелепо. Как глупо было вот так стоять и лепетать что-то этой незнакомой молчаливой девушке с птицей на плече. Все это было смешно. Поэтому он продолжил делать единственное, что мог, — рисовать. Он склонился над своей работой, заставляя себя концентрироваться на рисунке, не зная, стояла ли она все еще здесь или уже ушла. В конце концов он не вытерпел и оглянулся. Она сделала маленький шаг в его направлении. Боже, как красива она была своей дикой неприрученной красотой. Ее глаза вспыхнули, встретившись взглядом с ним, и он уловил запах меда. Затем он почувствовал это, пустоту в голове, будто он вот-вот упадет. Это не было плохим предчувствием, но он остро ощущал что-то внутри себя, вокруг себя, вокруг этой девушки. Он закрыл глаза и подождал, пока это странное тревожное чувство не покинуло его. Когда он открыл их, она исчезла.

* * *

В следующем месяце Мартин больше десяти раз бывал в Парраматте, и каждый раз незнакомая молчаливая девушка выходила из чащи подобно темному призраку. И несмотря на то что он рисовал в разных местах по берегам ручья, она всегда появлялась, как будто знала, где он должен был быть. Он каждый раз разговаривал с ней и рисовал что-нибудь на земле, избегая ее глаз, лишавших его присутствия духа. Когда она пришла в пятый или шестой раз, ему впервые удалось дотронуться до ворона. Он боялся этой птицы, но чувствовал, что контакт с ней мог бы помочь ему в отношениях с девушкой. Черные перья были на удивление мягкими и теплыми, и птица не вздрогнула от его прикосновения. После этого девушка, казалось, стала не такой осторожной, хотя все еще не произносила ни слова.

20 октября 1840 года

Мартин положил икону Девы Марии в сумку в тот теплый октябрьский день, когда Бэддли готовился совершить, как он считал, свою последнюю поездку в Парраматту. Комендант изменился в худшую сторону до неузнаваемости, его посещали приступы неконтролируемой ярости и потери рассудка. Патриоты называли его «дьяволом». Даже Мартин, к которому он прежде всегда относился с одобрением, теперь вызывал в нем напряженное молчание. Все чаще он произносил в его адрес злобные тирады. Он стал подозрительным ко всем и вплоть до сегодняшнего дня собирался взять себе в качестве кучера Лепайльера. Он изменил свое решение в последнюю минуту, и именно тогда Мартин и подумал о Деве Марии. Язвы на ногах Бэддли не зажили, и теперь он обычно сначала заглядывал в больницу на их обработку, а потом ехал в сумасшедший дом. И хотя очевидно, что он все еще мог выполнять свои обязанности коменданта Лонгботтома, но назвать его здоровым человеком было уже нельзя.

Они прибыли в Парраматту вскоре после полудня. Времени было мало, поскольку комендант выразил желание вернуться в Лонгботтом этим же вечером. Мартин ощущал незнакомое ему чувство безотлагательности. Ему нужно было найти ту девушку. Оставив пролетку на ее обычном месте в конюшне сумасшедшего дома, он быстро пробежал четверть мили до ручья. Он остановился там, где большая скала из песчаника нависала над безмятежной гладью воды, и принялся ждать. Дева Мария блестела на солнце. Почему он делает это? Почему он отдает эту католическую икону, подаренную ему матерью, немой девушке-аборигенке? От матери, которая не могла быть его, девушке, которую он не знал. Мартин повернул икону и потер пальцем острую заусеницу в том месте, где была левая рука. Хотя они обе не разговаривали, у них было что-то общее. Он чувствовал это. И поскольку, возможно, он не увидит ее больше, то почему бы не подарить ей что-нибудь? Тут он заметил заклеенное глиной место, напомнившее ему о бумаге внутри. Да, эта иконка хранила тайну. Фамильная вещь с загадкой внутри. Как и сама девушка, чья загадка таилась в ее глазах, способных силой своего взгляда вызывать ощущения, которые ему не приходилось чувствовать до этого. Ему было интересно, что она будет делать, когда он отдаст ей икону.

Он почувствовал ее присутствие и повернул голову. Она была рядом, менее чем в полутора метрах от него. На ней было другое платье, белое и просвечивающее. Она подошла ближе и позволила Мартину погладить ворона на ее плече.

— Возможно, я больше не приду сюда. Я принес тебе кое-что. Подарок. — Мартин протянул Деву Марию девушке. — Она принадлежала моей матери, но я хочу, чтобы она осталась у тебя. Она красивая, правда?

Глаза девушки неотрывно смотрели на Пресвятую Деву, в ее взгляде было то, чего Мартину никогда не приходилось видеть. Он был полон восторга. Ее темнокожая рука протянулась и приняла икону. Вторая ее рука отпустила лапку ворона и присоединилась к первой. Двумя руками она подняла Пресвятую Деву на уровень своих глаз так, что лицо Девы Марии было всего в нескольких сантиметрах от ее собственного. Лицо девушки преобразила лучистая улыбка. Бездонные глаза наполнились наслаждением, радость заблестела на великолепных белых зубах. И она заговорила. Это было всего лишь одно слово, которое Мартин совсем не понял, но оно было наполнено благоговейным трепетом.

— Курикута.

Берега реки Джордж-ривер в районе Банкстаун, Сидней, 30 октября 1840 года

Полуденное солнце отражалось в широких спокойных плесах реки, на берегу которой сидели двое. Один, темноволосый и одетый в белое, писал что-то в большой тетради в коричневой обложке, второй, выше первого, светлее его и моложе, рисовал странные желтые цветы, которые росли на жестком прямом кусте. Их даже трудно было назвать цветами, они больше походили на грозди тонких желтых трубочек, выходивших из твердого центрального конуса. На площадке за ними была разбита небольшая палатка. Жестяной котелок висел на перекладине над дымящимся костром, рядом с которым лежали кухонные принадлежности, ломоть черного хлеба, несколько картофелин, мясо и стояла канистра с водой. За этой открытой площадкой во все стороны раскинулся буш, огромный и с виду пустой, при поверхностном взгляде он мог показаться везде одинаковым.

Оба человека были погружены в свои собственные мысли, для них было бы большим удивлением узнать, как схоже они выглядели со стороны. Бернард Блейк был настолько близок к счастливому состоянию, насколько мог себе представить. Только с Томасом Риваролой он мог чувствовать себя таким довольным. Ему действительно нравился этот юноша. Мартин Гойетт слушал его с интересом и пониманием. Он не перебивал, относился к нему с почтением и, к счастью, был лишен свойственной Нейтчу угодливости. Он задавал великолепные вопросы и был достаточно мягок, не попадая при этом под влияние. Да, он был доволен тем, что он использовал все свое очарование, что делал крайне редко, для того, чтобы убедить Беде Полдинга разрешить ему вести переговоры с губернатором Джорджем Гиппсом. В результате Мартину Гойетту был выдан специальный двухдневный пропуск, позволявший ему покидать лагерь для временной работы. Полдинг и Гиппс, оба, казалось, были впечатлены его планом создать иллюстрированное пособие по местной флоре. Он понимал, что это будет способствовать достижению их общей цели использования образованных жителей в деле подъема статуса колонии, являвшейся сегодня в сознании всех ужасным местом заключения. Кроме всего прочего, он напомнил им обоим, что так получилось с Фрэнсисом Гринуэем, прежним заключенным, а ныне известным архитектором. Определенно, то, что юноша был прекрасным художником, хорошо чувствовавшим цвет и тонко передававшим детали, делало изначально отвлеченный план ценным научным исследованием. Мысль о Ламар не покидала его сознания. Воодушевление от работы над пособием и то, что у него неожиданно появился ученик, возвращало его на дорогу судьбы, с которой его заставил свернуть Ламбрусчини и которую, хотя и неосознанно, преградил Томас. Он чуть было не потерял эту дорогу после смерти Сигни. Он на миг задумался, и перед глазами появился размытый образ. Если бы он не знал его, то мог бы подумать, что глаза подводят. Однако с глазами все было в порядке, это была Сигни. Он все еще плакал о ней по ночам, или вот как сейчас, память о ней заставляла все танцевать перед глазами, принимая расплывчатые формы. Бернард посмотрел на запад, на холмы, покрытые, хоть и ненадолго, блестящей весенней зеленью. Ламар была где-то там, она ждала его, ждала их. Он посмотрел на голову со светлыми волосами в паре метров от него и улыбнулся. Тихий голос шептал из-за плеча. Да, он последует за тобой всюду. Потом он повернулся к бумаге со словами перед ним. Он должен был завершить эти заметки до захода солнца.

Для Мартина самая легкая и в некотором отношении самая приятная часть его творчества заключалась в раскрашивании рисунков. Это оживляло работу и давало возможность изобразить массу оттенков. Когда вся гамма желтого растения, которое отец Блейк в шутку назвал «барабанными палочками», ожила в его этюднике здесь, на фоне этого прекрасного места, Мартин не мог не порадоваться своей судьбе. Было трудно поверить в те перемены, которые произошли в его жизни в течение нескольких последних месяцев. Он ощущал чувство вины, когда писал под диктовку своих неграмотных товарищей письма их любимым. Они рассказывали о существовании, наполненном тоской и одиночеством, тогда как его жизнь была полна обещанием любви и творчеством.

Коллин успела изменить его жизнь. Он любил ее так сильно, что это пугало его. Ощущение ее губ, запах ее тела возбуждали его так, что было трудно себе представить. Хотя он сжимался от одной только мысли, что его любовь сможет нанести урон ее чести. Она была красива и телом и разумом. Для нее жизнь не была загадкой или потусторонней миссией. Коллин брала жизнь такой, какой она была, и жила радостно и уверенно. Она так отличалась от Мадлен. Сейчас он это понимал. Мадлен иссушала его тело и душу. Она была словно водоворот, притуплявший его чувства и затягивавший его в неизведанные им места. Коллин просто делала его счастливым. Когда он был рядом с ней, все было хорошо. И он сам, и его творчество. Все. Или почти все.

Мартин оторвал голову от своего блокнота. Отец Блейк усердно писал. Солнце осветило его лицо, и на какое-то мгновение его классической формы нос, челюсть и темные жгучие глаза оказались залитыми золотым светом. Он напомнил Мартину древнего святого. Христос мог выглядеть так же, как этот человек. Это было единственным, в чем они с Коллин имели разногласия.

Она утверждала, что отец Блейк пугал ее своими взглядами, полными ненависти. Не нравился он и Шарлю Хуоту. Он говорил, что, по его мнению, в этом человеке было что-то противное Богу. Но это было после того, как он пересказал ему то, что Коллин поведала о книгах с ложными названиями, и упомянул имя Рамона Лалла. Тогда Шарль странно взглянул на него и сказал, что имя Рамона Лалла не должен произносить ни один католик. Нет, Шарль был неправ. Как и Коллин. Эти глаза никогда не могут смотреть с ненавистью, это была энергия, и именно она пугала некоторых. Он знал об этом все. Отец Блейк не был похож на других, это было подлинной правдой. И именно эта непохожесть привлекала Мартина и отвращала Коллин, Шарля и некоторых других патриотов.

Неожиданно он вспомнил девушку-аборигенку. В ней также чувствовалась духовность. Ему стало интересно, знал ли о ней отец Блейк. Он уже готов был спросить его об этом, когда вспомнил о том, о чем хотел спросить своего нового друга еще раньше. Мартин хотел объяснить себе кое-что о Мадлен. Слова шевалье об избранных и незабываемый вид девушки с дикими глазами, которую он любил, в сочетании с тем, что она видела за своим алтарем, говорили о другой, более беспокойной духовности. Коллин сказала, что видения Мадлен были плодом ее собственного воображения. Если так оно и было, то тогда ему будет легче забыть о ней. Нет, не забыть ее, но перенести на соответствующее место в своей памяти и в своей жизни. Если кто и мог помочь ему в этом, так это только отец Блейк. Он прекратил рисовать, положив блокнот на колени.

— Святой отец, мне необходимо спросить вас кое о чем. — Темные глаза ответили ему взглядом, полным вежливого интереса. Мартин продолжил: — Что вы думаете о видениях? Я имею в виду тех людей, которые видели Бога, святых, Пресвятую Деву.

Бернард слегка замер, словно его чем-то раздражили. Мартин затаил дыхание.

— А почему ты спрашиваешь об этом, Мартин?

«Он, кажется, раздражен», — подумал Мартин.

И несмотря на то что почувствовал себя немного обескураженным, он решился:

— Прежде чем меня отправили сюда, еще в Канаде, я знал девушку, которая разговаривала с Девой Марией. Я видел ее глаза, святой отец. В них не было ни безумия, ни желания привлечь внимание. У нее был алтарь, и когда она преклоняла колени перед ним, она поднимала глаза и разговаривала с пустотой так, как я разговариваю с вами. Хотя я ничего там не видел, но я продолжаю пребывать в сомнении. Она не была монахиней или святошей. Она была смелой и прекрасной и погибла с честью в бою с британцами. Видела ли она? Могла ли она видеть Пресвятую Деву?

— Как ее звали, Мартин? Скажи мне ее имя! — В тоне его голоса слышалась тревога, что очень удивило Мартина.

— Мадлен, святой отец. Ее звали Мадлен. Я… я хорошо ее знал.

Священник что-то прошептал, и Мартину пришлось напрягать слух, чтобы расслышать его слова.

— Это одна и та же сцена, которая повторяется множество раз. Женщина верит, что она видела Пресвятую Деву. Но веришь ли ты, что она ее видела?

— Об этом я вас и спрашиваю, святой отец. Я не знаю.

— Но ты должен знать. — Он говорил резко, и Мартин отступил.

— Я не понимаю, святой отец.

— Послушай меня, Мартин, и хорошенько послушай, поскольку то, что я скажу тебе сейчас, я не говорил никому. — Голос его теперь снова звучал спокойно, завораживающе, и Мартин почувствовал, что он захвачен в плен темными глазами.

Бернард Блейк почувствовал восторг внутри себя. Тихий голос за его плечом нашептывал ему что-то подбадривающее, одобряющее. Он многое передумал с того удивительного дня в Риме, посвятил много служб непонятой и преданной Пресвятой Богоматери. Он также часто и подробно беседовал с тихим голосом, приехавшим сюда вместе с ним, следуя путями его судьбы. Теперь этот тихий голос не скрывался ни в пещере, ни в стене. И тем более не сейчас, когда лживые голоса должны быть найдены и изгнаны. Пора было пленить этого светлоглазого апостола.

— Она не видела Богоматерь. Она не могла. У нее ничтожный опыт. И кроме того, в этой Церкви нет ничего, кроме свидетельств лжи.

— Ничтожный, ложь. Я не…

— Дому, построенному на плохом фундаменте, суждено развалиться. Эта Церковь, Мартин, была построена на лжи. Сотни лет упадка, потерянной веры. И все из-за Христа. Это Он стал тем, кто завел нас не туда. Он был избранным, но Его соблазнили лживые голоса. Он видел и слышал вещи, закрытые от смертных; Он собрал вокруг себя двенадцать, которые могли свидетельствовать о Нем в миру; Он начал свою работу с чернью, проповедовал им, что было только лишь прелюдией Его судьбы. Но Он не смог. Он позволил лжи соблазнить Себя.

— Как, святой отец? — Мартин едва верил своим ушам.

— Он верил тихому голосу за своим плечом, но это был лживый голос. Он привел его в грязные объятия шлюхи Магдалины и к распутному Иоанну. И после Он пошел в пустыню, потому что Ему было стыдно, а потом они пришли и убили Его. Он думал, что победил лживый голос в пустыне, но тогда уже было слишком поздно. Разве ты не видишь, Мартин? Его судьба никогда не была завершена. То, что создала Церковь, так же лживо, как и то, что Христос не был избранным. Лживый голос был послан, и Христос прислушался к нему. Несоответствия тому, во что ты веришь, взволновали тебя. Не переживай так, поскольку тебе всего лишь открывается правда. В течение долгих веков другие, менее просвещенные, следовали по ложному пути, громоздя одну ложь на другую, и теперь все мы погрязли в мифах, иконопоклонничестве и пошлостях метафизической пустоты. — Он схватил Мартина за руку. — Все изменится. Очень скоро. И ты, мой новообращенный, будешь частью этого.

Мысли в голове Мартина заметались. Доминиканец напомнил ему дядю Антуана. Но дядя Антуан просто сомневался. Сомнения дяди Антуана и его самого — это было одно, а слова священника представляли собой доказательства отсутствия веры в полной мере. И факт оставался фактом, что этот священник отрицал то самое вероучение, какое поклялся защищать. Это было лишено смысла.

— Но почему и как, святой отец? Ведь вы же священник!

— Я стал священником, потому что чувствовал, что моя судьба вела меня в монастырь. Если хочешь, в поисках правды. Долгое время я ничего не понимал, пока однажды мне не было откровение. — Бернард нагнулся вперед так, что оказался лицом к лицу с Мартином. Его глаза горели, а его дыхание обжигало щеку Мартина. — Однажды, Мартин, я расскажу тебе. Однако на сегодня этого достаточно. Новая судьба. Пути пересеклись. Здесь, Мартин. Здесь, в этом месте. Все это было предсказано. Мне. А теперь я говорю это тебе. У тебя должны быть свои собственные вестники. С тобой случилось много хорошего с той поры, когда мы встретились. Твоя рука зажила, а твои успехи в рисовании гораздо более впечатляющи. Все так и будет продолжаться. Ты скоро выйдешь из своей тюрьмы.

Мартин чувствовал, как в нем рождалось приятное возбуждение. Никто из тех, кого он когда-либо встречал, не осмелились бы поставить всю принятую систему веры под сомнение. В сравнении с ним дядя Антуан выглядел застенчивым. Христос, поведенный по ложному пути, самозванец? Это слишком! Но он также понимал, что с Церковью определенно было что-то не то, поскольку она обещала безжизненное блаженство за равно бездуховные деяния, представлявшиеся как страсти. И если это, долгое время выдававшееся в мрачных церквях за конечную цель, конечной целью не являлось, тогда он каким-то образом освобождался от оков, которые держали его так долго. «Много хорошего случилось с тобой». Да, так оно и было. Он вспомнил о Коллин. Отец Блейк не знал о лучшем из того, что случилось с ним. Очень скоро он скажет ему об этом.

Священник поднялся и заходил по примятой траве вокруг Мартина, который продолжал следить за ним взглядом.

— Судьба навязывает себя, Мартин. Я знаю о своей судьбе. Я прошу твоего участия в ее развертывании. Когда придет твое время, ты будешь посвящен. Когда направление предопределено, твой путь также прояснится. — Глаза Бернарда все еще горели, и Мартин не заметил, как в них неожиданно закралась хитрость. Вместо этого он почувствовал желание вытереть слюну, спекшуюся в уголке рта священника. — В обмен на твою преданность я дам тебе свободу и место в моей судьбе.

Впоследствии он понял, как это было легкомысленно с его стороны. Тогда он не обратил внимания на то, что основам веры противопоставлялось откровение одного человека о заблудшем Христе. Зато очень привлекало обещание скинуть навсегда бессмысленную зависимость от простых понятий и мрачных призраков на небесах. Его не просили клясться в верности делу, которое он не поддерживал, и не давали поручений, которые были обречены на провал. Не было никаких видений, воодушевлявших его. Был только этот странный, великолепный, дерзкий человек, который осмелился поставить под сомнение неоспоримое. Его друг просил, нет, требовал обязательств, которые до сих пор никогда не давались. Он мог бы поклясться плотью и кровью делу, которое воодушевит его. Да, он обожал этого человека, как никого на свете. Он мог отдать отцу Блейку свою преданность, как мог отдать свою любовь Коллин. Это был момент его собственного становления, момент, когда выбор и случай слились в одно. Преданность и вера были тем, что ему хотелось отдать, и он хотел истратить их на людей, а не на идеи.

Мартин протянул руку.

— Вы говорите о судьбе и верности, святой отец. Слово «судьба» мне не понятно. Верность — это то, что я начал ценить только в последнее время. Я отдаю свою верность вам.

Дело было сделано.

Бернард пожал протянутую ему руку. Тон его ответа удивил Мартина, и не то чтобы они неожиданно превратились в незнакомцев, но между ними установилась дистанция как между учителем и учеником, а не как между товарищами.

— Судьба дарована. У нее нет хозяина. Верность обязывает платить свою цену. Каждый равно уверен.

Кукабара разорвала наступившую тишину. Мартин рассмеялся первым. Бернард широко улыбнулся в ответ.

— Твоя очередь разводить костер, мой юный друг-художник. Я приготовлю вино. Мы ведь не пили его вчера вечером, правда?

Сидней, 3 ноября 1840 года

Епископ Полдинг слушал молодого священника внимательнее, чем обычно. В политическом смысле его предложение имело глубокий смысл, но только в случае успеха. Каторжная система уже дышала на ладан, но многие в колонии не верили в то, что здоровое общество могло когда-нибудь создаться на основе испорченного человеческого материала. При большом спросе на землю и на работу и ужасном состоянии экономики, каждый отпущенный на свободу каторжник нарушал права предполагаемого свободного поселенца. Инстинкт говорил ему, что для канадских патриотов было бы лучше отбыть срок своей ссылки до того момента, когда освобождение гарантировало бы им возвращенке в Канаду. Только одна трудность с языком усложняла для большинства из них получение стоящей работы в Сиднее, несмотря на то что их профессиональные навыки и мастерство были гораздо выше уровнем, чем у большинства местных жителей, как каторжников, так и свободных. Ходатайство перед губернатором о предоставлении одному из патриотов статуса отпускаемого по увольнительной, по всей вероятности, не будет решено удовлетворительно. Хотя в этом случае имелись смягчающие обстоятельства. Заключенный, которого имел в виду Бернард, прекрасно говорил по-английски и, что еще важнее, был великолепным художником.

Именно за него он уже ходатайствовал о временном разрешении на работу, и, кажется, Бернард подружился с ним. Полдинг посмотрел на молодого доминиканца, сидевшего напротив него, и подумал, что он выглядел очень взволнованным. Бернард изменился; ненамного, но достаточно, чтобы стало заметно Полдингу. Он выглядел счастливее, ступал немного увереннее, но что самое главное — стал лучше относиться к обязанностям священника. Если увольнительная для безобидного, но талантливого политического заключенного могла сделать из отца Бернарда Блейка хорошего священника, то тогда игра стоила свеч.

— Да, Бернард, я согласен. Я сделаю все, что смогу. Молодой человек подает большие надежды, и, учитывая его талант, я уверен, что губернатор отнесется к этому с одобрением. Сейчас их в заключении пятьдесят восемь человек. Давай посмотрим, как один из них справится со свободой. Я уверен, что у него уже есть работа.

Бернард улыбнулся.

— Спасибо, монсеньор, за ваше внимание. Теперь пособие можно будет закончить гораздо раньше. И, конечно, я договорился насчет его работы в отеле «Герб Бата». Господину Нейтчу нужно расписать свое помещение как внутри, так и снаружи. Мартину Гойетту найдется немало работы. А учитывая, что лагерь находится поблизости, разговоров в народе о статусе увольняемого будет значительно меньше.

Бернард поднялся. В его ушах звенело, но этот звон был мелодичен. Да, он был счастлив. В какой-то момент он почувствовал поднявшуюся в нем волну благодарности к Полдингу.

Лагерь Лонгботтом, 9 ноября 1840 года

Как только об этом стало известно из письма, доставленного лично комендантом Бэддли, выглядевшим по этому поводу чрезвычайно официально, вокруг началась веселая кутерьма. Патриоты набились в барак к Мартину с радостными возгласами и криками. Франсуа-Ксавье от счастья подкинул свою шляпу в воздух. Они шлепали Мартина по спине и ворошили его волосы, в довершение пронеся его на руках по площадке. Потом пошли вопросы. Когда он уходит? Есть ли у него работа? Где он будет жить? Не значит ли это, что вскоре всех отпустят на свободу? Вместо того чтобы отвечать на каждый вопрос, Мартин пустил письмо по рукам. Его статус увольняемого вступал в силу на следующий день после получения этого письма. Он будет работать у господина Нейтча в отеле «Герб Бата» и там же будет жить.

— Ты сможешь нас часто навещать! — оживленно сказал Туссон.

— И приносить нам новости и пищу.

— Но самое главное, ты сможешь доказать им, что нам можно доверять и что мы можем усердно работать и жить честно. — Это было сказано Шарлем Хуотом. Он крепко сжал руку Мартина. — От тебя многое будет зависеть, мой друг. Они будут наблюдать за тобой. Сделай так, чтобы мы все гордились тобой.

— А что, если у него не получится? — спросил Шарль Руа. Многие хотели задать этот вопрос, но промолчали.

На него ответил Луи Бурдон:

— Тогда мы будем гнить здесь долгие годы.

Стало тихо. Мартин почувствовал тревогу, неожиданно возникшую среди его товарищей.

— Я не знаю, поможет ли вам мое досрочное освобождение, но я могу обещать вам одно.

Все глаза смотрели на него в ожидании продолжения фразы.

— Я не стану причиной проявления к нам неприязненных чувств.

Тишину разорвал Франсуа-Ксавье:

— Троекратное ура Мартину Гойетту, первому патриоту, выходящему на свободу на земле тысячи скорбей!

Когда громогласное ура разорвало воздух, Мартин улыбнулся и подумал: «Нет, Франсуа-Ксавье. Земля тысячи радостей».

19 декабря 1840 года

Пришло австралийское лето, и когда Мартин вышел на утреннее солнце, жара окутала его теплым одеялом. Утро еще только начиналось, а было уже очень душно. Зной стоял уже последние три недели, солнце жарило его спину и голову, когда он расписывал стену. Работа была тяжелой, особенно сильно уставала шея, вечером он ложился спать рано, падая на кровать замертво. Он посмотрел на кремовые стены и темно-коричневые оконные рамы и одобрительно улыбнулся. Да, это выглядело неплохо, и, что самое важное, господин Нейтч думал так же. Ему оставалось два дня, чтобы завершить работу, и тогда он приступит к внутренней росписи. Если учесть, что оставалось еще три месяца такого пекла, то можно было понять, с каким нетерпением Мартин ждал прохлады для кропотливой работы по росписи внутри отеля. Трудно было поверить, что он провел здесь уже более месяца. Господин Нейтч был великолепным хозяином. Он редко вмешивался и ценил Мартина не только за его работу, но и за его идеи. Он с энтузиазмом встретил предложение Мартина расписать некоторые стены фресками. Они должны были, конечно же, начать с комнаты отца Блейка, но сначала господин Нейтч собирался ознакомиться с темой и одобрить ее. Он хотел, чтобы было что-то напоминавшее Ренессанс. Мартин не вполне уловил то, что имел в виду его пожилой хозяин. Но можно было разобраться с этим позднее.

Самой тяжелой частью его новой жизни было то, чего Мартин никак не ожидал. На самом деле он полагал, что все будет совершенно наоборот. Он не мог наслаждаться компанией Коллин так часто, как хотел. У него это получалось даже реже, чем тогда, когда он сидел в сторожевой будке у ворот лагеря. Она работала целый день, а по вечерам, когда он засыпал от усталости, выполняла свои обязанности по дому. На выходных практически ничего не менялось. По субботам он выполнял поручения господина Нейтча, а Коллин работала. По воскресеньям было ненамного лучше. Он посчитал разумным принять предложение господина Нейтча посещать воскресную мессу вместе с ним. Это занимало большую часть дня, и им с Коллин оставалось только время после полудня и вечер. Они проводили его в длинных прогулках, держась за руки и рассуждая о будущем. Но все же теперь, когда они не были вместе, он мог встречать ее в отеле. Они любили друг друга глазами, и каждый раз, когда он проходил мимо нее, он обязательно делал так, чтобы их тела коснулись друг друга.

Сегодня все было по-другому. Господин Нейтч предоставил им выходной. Ну, скажем, почти на целый день. В Хоумбуше сегодня проводились скачки. Там собрались все, даже губернатор Гиппс прибыл. Первый забег был в полдень, последний в четыре часа. После чего нужно было вернуться назад в «Герб Бата», где должна была состояться ночная пирушка. Они должны были быть готовы приступить к работе в шесть часов вечера. Коллин следовало встречать посетителей, а Мартину сделать то, что было дополнительно необходимо для таких ночных бдений. Но до шести они были предоставлены сами себе. Когда он спросил Коллин, чем бы она хотела заняться, ответ был быстрым и определенным:

— Поехать на скачки, конечно.

* * *

Мартин похлопал себя по карману. Кошелек вместе со всеми деньгами, какие были у Мартина в этом мире, находился там. Восемь гиней, девять шиллингов и шесть пенсов — это все, что он заработал написанием писем и сбором устриц в Лонгботтоме плюс его ежемесячное жалованье, полученное от господина Нейтча, а также монеты, которые отец Блейк дал ему за рисунки цветов. Решение взять с собой все деньги было непростым. Определенно, он не собирался проиграть их на каких-то там скачках. Но ему очень хотелось произвести впечатление на Коллин. Мартин был прилично одет, благодаря доброте господина Нейтча, но вряд ли так, как одевались джентльмены. Он полагал, что если взять с собой все деньги, то ощущение того, что он хуже всех, пройдет. А кроме того, ему не хотелось, чтобы Коллин за что-нибудь платила. Кто знает, что почем на этих скачках? Он никогда не бывал на подобных мероприятиях, даже в Канаде.

Мартин поджидал Коллин в тени у южной стены отеля. Он заметил ее издали и наблюдал, как она приближалась. Она шла так же, как делала все остальное: с целью и еще с тем качеством, имя которому он не мог подобрать. С настоящей элегантностью? Нет, не то, но это слово было ближе всего по смыслу из всех, которые он мог вспомнить.

— Извини, что опоздала, Мартин. Я старалась как могла быстрее, но мама попросила уложить ей волосы.

— Она тоже собирается на скачки? Могу ли я с ней познакомиться?

— Боже мой, нет. Старик Роуз выставляет угощение. Он всегда выставляет угощение на скачках. Там все выпивают и делают ставки.

— На что? — Мартин был озадачен.

— На все.

Она взяла его под руку своей загорелой теплой рукой, и они пошли. Мартин повернул голову и посмотрел на нее. Густые пряди темно-рыжих волос спадали на ее белое платье, блестящие и гладкие. Мартин протянул руку, чтобы коснуться их, а она повернулась и с улыбкой коснулась губами его щеки. Он встрепенулся от ее улыбки и радости, плясавшей в глазах. В тот миг он был самым счастливым человеком на земле.

Экипаж был полон людьми, направлявшимися на скачки. У большинства с собой были корзинки с провиантом, и на протяжении всех четырех миль пути они шутили, говоря о том, сколько золота собирались выиграть. Затем экипаж свернул на север, в сторону реки, и разговор утих, сменившись стуком колес, попавших на ухабистую дорогу, которая вела на луг Хоумбуша, туда, где проводились скачки. Вскоре они прибыли на место. У Мартина захватило дух, когда он посмотрел вокруг, вылезая из экипажа. Повсюду были люди, многие были в таких пышных нарядах, которых ему никогда не приходилось видеть. В толпе элегантно одетых пар, непрекращающимся потоком плывших по пыльной дороге, которая вела к реке и паромному причалу, он насчитал по крайней мере тридцать зонтиков. Это выглядело комично, когда люди осторожно выбирали место, куда ступить, чтобы не попасть ногой в грязь. Многие направились сквозь узкие ворота к трибуне. Сотня или более человек топталась на траве сразу за входными воротами. Грубое ограждение отделяло зрителей от скакового круга, представлявшего собой овал в тридцать метров шириной и восемьсот метров в окружности. За трибуной Мартин разглядел конюшню с длинным рядом стойл.

Коллин была в восторге. Взяв Мартина за руку, она потянула его через узкие ворота на площадку, поросшую травой, мимо киосков с пищей и элем, туда, где у ограды скакового круга скопились зонтики. Под каждым стоял человек с сумкой на шее и огрызком карандаша в руке. К ручке зонтика была привязана деревянная дощечка.

— Там нужно делать ставки, — сказала Коллин. — Но не сейчас. Я голодна. Смотри, вон там продаются кремовые яблоки. Давай купим по одному и лимонаду. Надеюсь, что он в этом году холодный.

Он отдал ей деньги и, когда она ушла, стал бродить вокруг стола, установленного на двух бочках. На столе лежали листы бумаги.

— Это будет стоить вам пенни, — сказал кто-то за его спиной.

— Я не понимаю, — сконфуженно сказал Мартин.

— А как вы собираетесь делать ставки, если не знаете, кто участвует в забеге. — Толстяк маленького роста протянул ему один из листов. — Всего за пенни, парень. Всего лишь за пенни.

Мартин взял лист и протянул толстяку пенни. Он изучал его, когда подошла Коллин. В одной руке она держала два глазированных яблока, а в другой две бутылки из мутного зеленого стекла.

— Вот. Ешь быстро, но аккуратно. Не пролей на себя. Когда первый забег? — спросила она, уже жуя.

Внезапно Мартину на глаза попалось одно имя, и он едва поверил своим глазам.

— Взгляни, Коллин. Дядя Антуан. Здесь жеребец по имени Дядя Антуан, и он — в третьем заезде.

— Пойдем его посмотрим. Они разрешат, не думай. Если он хорошо выглядит, то мы поставим на него шиллинг. — Коллин тут же почувствовала себя виноватой. Проиграть шиллинг было бы слишком много. — Первый забег начинается через десять минут. Подождем и посмотрим? Мы могли бы сесть на большой трибуне, если хочешь.

Мартин обрадовался ответу Коллин. По какой-то причине деньги просто жгли ему карман. Дядя Антуан! Ну и совпадение! Он должен был посмотреть на него.

— Да, Мартин. Пошли посмотрим Дядю Антуана. Мне тоже любопытно.

Подойдя к конюшне, им пришлось подождать, пока участников первого забега заводили в паддок. Мартин мало что знал о скачках, и он был удивлен тем, что увидел такое количество разнообразных лошадей. Некоторые из них были, безусловно, хороших кровей, другие выглядели чуть ли не тягловыми. Из них нетрудно было выделить фаворитов.

Они нашли Дядю Антуана в дальнем конце конюшни, за стойлом, где за великолепным серым жеребцом ухаживали два конюха. Контраст между двумя животными был разительным. Дядя Антуан был низкорослым гнедым жеребчиком трудноопределимой породы с большой, лишенной элегантности головой. Ребра у него выступали наружу, а его вытянутое тело, казалось, было посажено сверху на ноги, выглядевшие слишком короткими и уродливыми. У Мартина замерло сердце.

— Он прекрасен, Мартин! — закричала Коллин. — Он настолько уродлив, что он — прекрасен. Нам нужно на него поставить.

Мартин не улавливал ее логики, не говоря уже о том, чтобы согласиться с ней. Грустные глаза Дяди Антуана смотрели на него. Он только протянул руку, чтобы погладить его склоненную голову, как почувствовал толчок в плечо. Небольшого роста человек с вилами и поильным ведром толкнул его со стороны соседнего стойла.

— Извините меня, сэр. Я не нарочно.

Ему послышалось, что он узнал голос по интонации. Да и движения были знакомы. Мартин вгляделся более тщательно, несмотря на потемки. Лысеющая голова, водянистые глаза.

— Хьюитт. Ведь это ты?

Небольшого роста человек пристально посмотрел на Мартина. По глазам было видно, что он узнал его.

— Господин Мартин. Господи Боже мой! Вас уже выпустили?

Он протянул руку.

Старое ощущение стыда, желание объясниться появились в нем вновь, но Мартин поборол их. Он взял протянутую руку и с теплым чувством пожал ее.

— Рад видеть тебя, Хьюитт. Но что ты здесь делаешь? Я думал, что ты…

— Вернулся на судно. Ничего подобного. Ниблетт и Вуд позаботились об этом. Теперь со мной все кончено. — Он посмотрел на пол, прежде чем продолжил: — Там в Портсмуте у меня больная жена. Мне нужны деньги, чтобы попасть на корабль, идущий домой. Я работаю, когда могу. С лошадьми. — Он пожал плечами. — Сейчас это непросто.

Хьюитт проявил милосердие и избавил Мартина от дальнейших мук совести. К нему, казалось, вернулся юмор, и он поинтересовался о Шарле Хуоте и еще нескольких патриотах. Он рассказал, что слышал о том, что «Буффало» затонул в Тасманском море, и мрачно проворчал, что хорошо было бы, будь при этом на борту Ниблетт и Вуд. Хотя, пользуясь его же любимым выражением, это было бы «чертовски слишком хорошо», чтобы так случилось. Мартину хотелось представить ему Коллин, но он стеснялся. Она выручила его и представилась сама, протянув руку Хьюитту, который с удивленным видом пожал ее.

— Рад с вами познакомиться, мисси. — Он, должно быть, заметил, как она смотрела на серую лошадь, поэтому без остановки продолжил: — Вам понравился серый, а? Он красавец! Его хозяин мистер Томпсон. По его словам, он самый лучший в стране на дистанциях больше мили. Десять забегов он прошел без поражений. Нет никакого интереса ставить на него в следующем забеге. Он фаворит.

Мартин заметил, как Коллин кивнула, и решил не забыть спросить ее, почему не было никакого интереса ставить на фаворита. Его взгляд тем временем не отрывался от Дяди Антуана, стоявшего с грустным видом. Клок сена прилип с одной стороны рта лошади.

— Я интересуюсь вот этим конем, Хьюитт. Его зовут так же, как моего дорогого друга, и я, думаю, поставлю на него просто в память об этом человеке. Но если судить по тому, как он выглядит, то я просто выброшу деньги на ветер.

Хьюитт посмотрел опытным взглядом на Дядю Антуана и сплюнул на землю.

— Знаешь ли, Мартин. Люди здесь думают, что они понимают в лошадях, но многие из них не отличают сена от соломы. Этот гнедой может быть лучше, чем кажется. Посмотри на его голову. Она только кажется большой, поскольку он худой. Он выглядит растянутым, не в лучшей форме. Ноги слишком короткие. — Он показал на контуры ребер Дяди Антуана. — Он слишком поджарый. Но это не значит, что он не может бежать.

Мартин от удивления открыл рот, а Хьюитт продолжал говорить даже тогда, когда поднимал передние ноги лошади:

— По слухам, у него плохие ноги. Посмотри на эти выпуклости. Костный шпат. Воспаление сустава на обеих ногах. — Он нажал на мягкую впадину у коленного сухожилия. — У него и с коленом не все в порядке. Но это ни черта не значит! Извините меня, леди, но это совсем ничего не значит. Насколько я понимаю, он все еще может бежать как ветер. Я говорил с освобожденным человеком, который им владеет. Он уверяет, что жеребец хорошо бегал у него в Уилберфорсе. Думаю, что стоит поставить шиллинг, сэр. Он вытянет. Скажем, двадцать пять к одному. — Он повернулся к Коллин, а потом продолжил: — Я слышал, что старик Джонси вычеркнул серого в своей книге и готов принимать ставки на второго в забеге. По крайней мере, семь или восемь к одному, мисс. Понимаете, о чем я?

Кто-то грубым голосом позвал Хьюитта с другого конца конюшни, а Мартин и Коллин вышли на солнце. Коллин объяснила, что когда ставишь на фаворита, нужно поставить больше, чем предполагаешь выиграть, и что старик Джонси был букмекером и был готов принимать ставки на ту лошадь, которая придет второй. Они посмотрели на лошадей, которых выводили в паддок. Дядя Антуан шел следом за серым. Рядом они выглядели нелепо. Как мог Дядя Антуан перегнать такого жеребца, как этот серый? Коллин прервала его мысли.

— Давид и Голиаф. Вот что это такое, Мартин. Давид и Голиаф. — Она порылась в своей сумочке и достала шиллинг. — Я поставлю на него, — сказала она решительно и направилась к группе людей, делавших ставки, у одного из зонтиков. Мартин неуверенно последовал за ней.

Букмекер сразу же заметил Коллин и сделал жест рукой в ее направлении.

— На кого будете ставить, мисси?

— Шиллинг на Дядю Антуана.

— Двадцать пять шиллингов к одному, Дядя Антуан.

Он написал что-то на клочке бумаги и передал ей. Коллин взяла бумажку и вопросительно посмотрела на Мартина.

— А ты поставишь на него шиллинг? Ведь это же Дядя Антуан, наш собственный Давид.

В памяти Мартина, как живое, возникло лицо Антуана Кузино, морщинистое и обветренное морем. На какой-то миг ему даже послышался раскатистый смех, и он ощутил на своем плече ласковое похлопывание мозолистой руки. Он вспомнил то, что дядя Антуан сказал ему незадолго до своей смерти, что-то о том, что вечной бывает вера, но не надежда. Вера длится дольше надежды. Надежда — это просто; вера — святая вещь. После этого он еще раз посмотрел на неказистого гнедого, стоявшего рядом с великолепным серым конем, его худое неказистое тело взывало о вере, которая сделала бы надежду реальной. Он схватил Коллин за руку.

— Нет, Коллин. Не шиллинг. Все. Все восемь гиней.

Она зачарованно смотрела, как он достал восемь золотых монет из своего кошелька.

— Все восемь! На победу? Ты уверен, Мартин?

Он кивнул.

— Тогда давай сделаем это!

Мартин нерешительно подошел к тому же самому букмекеру. И медленно выговорил, словно стесняясь говорить по-английски на публике:

— Восемь гиней на Дядю Антуана.

Из небольшой толпы, собравшейся, чтобы сделать последние ставки, раздался легкий гул, но Мартин его не заметил. Он видел только, как все его сбережения исчезали в черной сумке, а затем голос произнес, как бы объявляя об их окончательном исчезновении:

— Двести гиней к восьми, Дядя Антуан.

Затем в руке Мартина оказался клочок бумаги. Он посмотрел на него без всякого интереса, не заметив даже, что на нем вместо двухсот было написано двести восемь. Что было сделано, то сделано.

Коллин взяла его за руку и прижалась головой к его плечу.

— Не бойся, Мартин. Дядя Антуан заставит нас гордиться собой. Пойдем и посмотрим, как он победит серого.

* * *

Лошади были у стартового столба и беспокойно перебирали ногами, пока стартер старался выстроить их в прямую линию. Мартин никак не мог рассмотреть Дядю Антуана. Затем поднялось облако пыли, и скачка началась. Коллин рассказала ему, что лошади должны пройти немногим более двух кругов по дорожке. Когда они проскакали мимо трибуны в первый раз, серый опережал всех на корпус. Его всадник держал его в очень коротком поводу, а серый сопротивлялся, пытаясь высвободить голову. Дядя Антуан был в числе отстающих, вторым с конца, и уже на четыре корпуса отставал от лидера. У Мартина замерло сердце. Он попытался рассмотреть что-то, глядя им вслед. Дядя Антуан двигался вперед, но все больше отставал от серого. У финишной линии в конце второго круга, когда оставалось меньше полумили до конца, серый довел свой отрыв до восьми корпусов. Толпа бурно реагировала. Коллин постоянно подпрыгивала на месте и громко кричала:

— Давай, Дядя Антуан, давай!

Мартин тихо шептал:

— Пожалуйста, Дядя Антуан! Прошу тебя!

Никто не видел, как он пошел вперед. Пыль была настолько густой, что трудно было разглядеть лошадей сзади, но, когда они повернули к финишу, стало видно, что низкорослый гнедой передвинулся на второе место, догоняя серого, наездник которого безжалостно погонял того хлыстом. Они были уже менее чем в пятидесяти метрах от финиша, когда Дядя Антуан присоединился к серому жеребцу в последней битве за скорость. Мартину этого было не понять, но в действительности на треке боролись две воли, а не две скорости. Результат в конечном счете должен был сложиться не в пользу серого, поскольку, как многие скаковые лошади до и после него, он, будучи постоянным лидером, не мог выдержать брошенного ему вызова, как бы наездник ни стегал его хлыстом. Он сдался, и Дядя Антуан пересек финишную линию, на голову обогнав серого.

Это был миг, который навсегда врезался в память Мартина. Руки Коллин обняли его шею, и она целовала его, смеясь и плача одновременно. Они танцевали и прыгали, как дети, и никому, казалось, не было до них никакого дела. Ему хотелось, чтобы это не кончалось. Казалось, что этот отрезок времени остановился только для них. В конце концов, когда возбуждение успокоилось, Мартин глотнул воздуха:

— Благодарю тебя, Дядя Антуан.

Коллин быстро отреагировала. Ее лицо раскраснелось, зеленые глаза были полны возбуждения, а улыбка растянулась от уха до уха.

— Которого из двух ты благодаришь, Мартин?

— Ну конечно обоих.

Она протянула ему бумажку со ставкой.

— Тогда по пути поговори со своим, а потом забери наши деньги. А я пойду посмотрю, как расседлывают моего. Правда, он был великолепен, Мартин?

— Да, конечно. Он был великолепен.

— Вот что еще, Мартин. — Коллин подошла ближе и осторожно оглянулась вокруг. — Ты сейчас получишь очень много денег. Мы сможем потерять их раз десять, пока доберемся отсюда до «Герба Бата». Здесь полно тех, кто перережет тебе глотку за шиллинг, не говоря уже о двухстах гинеях. Когда получишь деньги, то отнеси их вот туда. — Она показала на небольшую палатку, стоявшую сразу за главной трибуной. — Это палатка гаранта. За полкроны они положат твои деньги в железный ящик и доставят их в «Герб Бата» завтра. Ну не смотри с таким сомнением. Так делают все, кто выигрывает.

Мартин кивнул. Он остался на месте с двумя клочками бумаги, на которых были записаны их ставки, а Коллин помчалась к паддоку, где расседлывали лошадей. Непонятным образом его мысли улетели отсюда к широкой реке, красновато-коричневым листьям, шуршавшим под ногами, и к старому другу, курившему трубку.

— Да, ты был действительно великолепен, дядя Антуан. Вера гораздо реальнее надежды.

* * *

Он взял деньги Коллин и свои двести восемь гиней, ощущая на себе завистливые взгляды других игроков. Зайдя в тень от нескольких высоких эвкалиптов, он отсчитал пятьдесят гиней, завернул их в список участников, купленный им за пенни, и направился к конюшне, постоянно оглядываясь через плечо. Он застал Хьюитта за чисткой стойл. Заметив Мартина, тот расплылся в улыбке.

— Думаю, вы поставили шиллинг-другой на него, мастер Мартин. Этот серый оказался не более чем резвым слабаком. — Он оперся на вилы и усмехнулся. — У меня было предчувствие по поводу этого серого. Я видел многих подобных ему. Их надолго не хватает. Что бы то ни было, вам повезло, сэр. Вы ведь поставили на него, не так ли?

— Да, Хьюитт, я поставил на него. — Он стал разворачивать бумагу. — У меня здесь есть кое-что для вас, Хьюитт. Ваша доля. С ее помощью вы доберетесь до дома.

В течение нескольких секунд Хьюитт смотрел на сверкавшую в руке Мартина россыпь монет.

— Моя доля? Я не понимаю вас, сэр.

Это было одно из лучших ощущений в его жизни, и Мартин наслаждался моментом. Он положил деньги в руку Хьюитта. Кожа руки была грубой, и от нее пахло лошадью.

— Пятьдесят гиней, мой добрый самаритянин. Это ваши деньги, Хьюитт. Все. На вашу дорогу домой. — Мартин положил левую руку на плечо Хьюитта. — Я рад, что смог отблагодарить за вашу смелость и… за боль.

Взгляд Хьюитта, которым он посмотрел на Мартина, был похож на взгляд испуганного животного, на его глаза набежали слезы.

— Бог ты мой, любой приличный богобоязненный человек сделал бы то же самое. А что касается тех негодяев, то я терпел и худших. — Больше говорить было не о чем. Хьюитт пожал Мартину руку. — Я никогда не забуду вас, мистер Мартин. Вы святой, самый настоящий святой.

* * *

Выйдя из конюшни, Мартин направился к палатке гаранта. О Боже, неужели эти двое шли за ним? Это была разудалая парочка, и он был уверен, что они стояли рядом там, где он получал деньги. Они были сейчас прямо за спиной, и дистанция между ними сокращалась. Он уже слышал их шаги. Мартин сначала ускорил шаги, а потом побежал. Палатка была прямо перед ним. Он зашел внутрь. Теперь, благодаря практичному здравому смыслу Коллин, он убедился, что его деньги положены в тяжелый металлический ящик, где будут в полной сохранности. Руки у него были все еще холодными и липкими, когда он вышел из палатки на белый свет к людям, нервно озираясь по сторонам. Те двое исчезли.

Потом краешком глаза он увидел Коллин. Она пятилась от мужчины, который тянулся к ней, подбадриваемый своими приятелями. Коллин внезапно остановилась как вкопанная, а мужчина схватил ее за руку. Мартин почувствовал комок в горле. Мой Бог! Он узнал его. Пьяным мужчиной был Александр Блэк.

Мартин побежал. Нужно было что-то делать. Не раздумывая, он с разбегу толкнул Блэка. Тот споткнулся в удивлении.

— Оставь ее, ты, свинья! Убирайся отсюда!

Мартин слышал вокруг себя насмешки. Приятели Блэка напирали. Сам Блэк пришел в себя, и Мартин увидел по его глазам, что он узнан.

— Ты, — тяжело дыша, произнес Блэк. — «Буффало». Чертов придурок с заячьей губой. — Он загоготал. — Что, осмелел? Ну, недоумок, мы сейчас посмотрим.

Блэк, размахивая сжатыми кулаками, пошел на Мартина. Мартин ждал. Он чувствовал, как в нем рождался страх.

Коллин встала между ними. Собралась толпа. За спиной кто-то сердито перешептывался.

— Оставьте его в покое!

Двое молодых верзил, бывших за компанию с Блэком, нервно переглянулись и попятились. Коллин вела себя так, словно ничего не слышала. Ее лицо горело, и она в упор смотрела на своего обидчика. Голос ее звучал твердо, и в нем совсем не было страха.

— Вы, сэр, пьяны и ведете себя совсем не как джентльмен. Мы не хотим общаться ни с вами, ни с вашими дружками. — Она крепко взяла Мартина за руку, ее глаза метали молнии на раскачивавшуюся перед ними в пьяной пантомиме фигуру. — Пошли, Мартин. У нас есть занятия получше, чем болтать с пьяными недоумками.

Должно быть, ее смелость подтолкнула его, но Мартин выставил сжатые кулаки вперед и принялся махать ими перед Блэком. Должно быть, он что-то выкрикивал, поскольку Коллин рассказывала ему об этом позже, но он этого не помнил.

— Ну давай, щенок. Мы сейчас не на «Буффало». Ну давай!

Мартин ждал, внутри него все кипело. Он смотрел за кулаками Блэка. Интересно, как чувствует себя человек, когда его бьют кулаком. Он такого еще не испытывал. Сначала, наверно, будет сильно больно, потом пойдет кровь. Его кровь. Он закроет глаза и закачается. Да, так оно и будет, он закроет глаза.

Мартин затаил дыхание, выжидая, когда Блэк подойдет ближе. Он уже мог разглядеть змея на перстне, надетом на указательном пальце правой руки своего противника. Он был большим и раскачивался, как кобра, вместе с угрожавшим Мартину кулаком. Пора! Он закрыл глаза и выбросил тело от поясницы вперед, разрезая кулаком воздух. Он повторял это снова и снова, ожидая удара в лицо. Ничего не произошло. Набравшись смелости, он открыл глаза. Чудо из чудес! Блэк остановился и опустил руки по швам. В его голосе звучало уже меньше бравады:

— Пусть будет по-твоему, придурок. Если она с тобой, то она — дешевка, правда, ребята? — Он жестом обратился к стоявшим за его спиной зевакам, число которых значительно уменьшилось. Затем он подошел ближе, настолько, что Мартин ощутил перегар из его рта.

— Ты заплатишь за это, ублюдок. Клянусь всеми чертями, ты поплатишься. Александр Блэк никогда ничего не забывает!

Блэк ушел неуверенной шаркающей походкой. Коллин взяла Мартина за руку и отвела на скамью из грубых досок, стоявшую под эвкалиптами. Она почувствовала, как дрожали его руки, и принялась успокаивать его тихим голосом. Она говорила о выигрыше, о том, как ей удалось потрогать Дядю Антуана за ухо, когда его расседлывали. Затем в ее голосе появилась твердость, и она сказала, что сегодня прекрасный день и нельзя позволить пьяным идиотам портить его. Им нужно попить чего-нибудь холодного и вернуться к конюшням. Она разговаривала с Хьюиттом о пегом жеребчике по кличке Братец Мик. Хьюитт сказал, что стоит поставить на него шиллинг. Но им нужно поторапливаться. Затем она взяла его за руку и, проведя губами по его щеке, прошептала:

— Ты был великолепен, Мартин. Я никогда не чувствовала к тебе такой любви, как там.

Мартину стало так легко от ее слов, что он не чувствовал ни жары, ни грубых досок скамейки и не видел толпы вокруг них. Несмотря на то что его сердце все еще бешено колотилось, сам он замер от ее слов. Он тоже никогда не любил ее так сильно, как тогда, когда она дала решительный отпор его заклятому врагу.

Когда они вернулись в конюшню и подошли к стойлу, в котором стоял Братец Мик, Мартин сжал руку Коллин, ласково поглаживая ее указательный палец. Он чувствовал пот, струящийся по спине, с голубого неба шел жар не слабее, чем из печи. Хьюитт, Блэк и Дядя Антуан! Его посетил ангел-хранитель, и две тяжести свалились с него на эту сухую пыльную землю. Он посмотрел на Коллин, на ровную линию ее подбородка, на округлость груди. Как странно, что все это происходило с ним в месте, которое его друзья по несчастью прозвали землей тысячи скорбей. Да, это был прекрасный день. Если хорошо подумать, то самый лучший из всех.

Глава IV

Приют для девочек-сирот, Парраматта, 23 декабря 1840 года

В комнате было удушливо жарко, матрона Нэнси Эдвардс трудилась над письмом. Выцветшие желтые шторы за ее головой висели неподвижно, а из широко открытого окна доносился треск цикад, заглушавший тиканье огромных часов в футляре красного дерева, стоявших в углу. Матрона Эдвардс давно привыкла к цикадам и не обращала на них никакого внимания. Она прищелкивала языком, помогая перу, с трудом пробиравшемуся по бумаге. Хотя накануне Рождества у нее была масса дел, а сама мысль о написании писем всегда заставляла ее расстраиваться, она понимала, что выбора не было. Епископ Полдинг был последним шансом для Мэри.

Несмотря на все ее протесты, они хотели избавиться от этой девочки. Они всегда хотели этого. Ее начальник считал, что Мэри дорого обходилась приюту, да и помимо всего прочего она не имела к нему никакого отношения. «Для чего кормить девушку-аборигенку, которая все равно когда-нибудь убежит назад в буш?» — говорил он. Мэр города также полагал, что девушка является угрозой добродетели жителей Парраматты. Если следовать его пожеланию, то Мэри пришлось бы упрятать в сумасшедший дом. Только вчера он сказал ей, что после Рождества ее туда и упекут. Все это заставило матрону сесть и написать отчаянное письмо. Она понимала, что произойдет с Мэри в сумасшедшем доме. Она будет там чужой. Она была чистым, простым ребенком. Детей нельзя запирать в сумасшедшем доме. Детей нужно защищать. Было бы хорошо, уйди она в буш. Но она не уходила. Ей нравилось жить здесь. И так бы все и было, если бы за Нэнси Эдвардс было решающее слово.

Несмотря на то что Нэнси Эдвардс писала епископу Полдингу, она хотела, чтобы ее письмо прочитал отец Блейк. Хотя, конечно, он и не нравился ей. То есть совершенно не нравился. У него были такие странные дикие глаза. Но девочки, без сомнения, любили его. А уж его истории и подавно, хотя Нэнси Эдвардс одобряла не все из них. У отца Блейка был свой подход к важным персонам. Если бы он смог поговорить с Мэри. Если бы он сумел посоветовать ей самой, как безошибочно действовать. Но лучше всего, если бы он смог походатайствовать за нее перед мэром, тогда все было бы хорошо. Она была в этом уверена. Нэнси Эдвардс хранила в секрете то, что она была католичкой. В противном случае она не получила бы этой работы. И хотя за долгие годы она не прочитала ни одной молитвы, священники по-прежнему оставались для нее предметом благоговения. Особенно такие священники, как отец Блейк, который так отличался от всех остальных. Он выглядел таким одиноким, словно был не от мира сего. Ее мать рассказывала ей, насколько ужасен Божий гнев. Отец Блейк напоминал ей о том, каким должен быть этот гнев. Да, именно он мог спасти Мэри от тех, кто хотел ей зла.

Парраматта, 4 января 1841 года

Кукабара разбудила Ламар своим утренним хохотом. Она чувствовала себя хуже, чем обычно. Она подумала, не значит ли это, что сегодня все и случится. Борясь с тошнотой, она поднялась со своего ложа в тени деревьев и умыла лицо прохладной речной водой. Ей хотелось бы смыть неприятное чувство. Ата наблюдал за ней с нижней ветки и, когда она закончила, прыгнул ей на плечо и уселся в ожидании, когда она его погладит. Его крыло зажило, и он снова мог летать.

Поглаживая пальцами черную шею ворона, Ламар пошла по берегу реки к своему тотемному дереву. Она чуть не наступила на своего друга, маленькую плащеносную ящерицу, перебежавшую ей дорогу, и дважды споткнулась оттого, что кружилась голова. Она вспомнила, какой была боль в последний раз, когда голова болела настолько сильно, что она чуть не свалилась в реку. Тогда приходила Курикута.

Корни дерева были в воде, и дерево погибало, но Ламар не знала об этом. Высокое дерево с корнями, закрывавшими ее тотем, было хорошим знаком, и она хранила здесь свои священные чуринги. Сегодня она собиралась позвать сюда Курикуту, хотя и знала, что та не придет, поскольку здесь не рос камыш и не обитали утки.

— Когда придет Курикута?! — воззвала она к небу. — Когда придут Ганабуда?!

В утреннем воздухе не было слышно цикад, только птицы пели вверху на эвкалиптах. Ламар подождала, пока солнце не заиграло на листьях верхушки тотемного дерева. Потом она потянулась к вилкообразной впадине, находившейся на уровне ее головы, и вынула оттуда икону Девы Марии. Она прижала ее к себе и что-то тихо зашептала.

— Ты не направляешь меня, Курикута. Неужели духи разгневались? Неужели Ламар рассердила их?

Неожиданно Ата слетел с ее плеча, поднявшись ввысь, словно дух, отправившийся во Время сновидений. Опираясь на ствол дерева и держа Пресвятую Деву свободной рукой, Ламар смотрела на ворона, устремившегося к солнцу. Потом он исчез. Она терпеливо ждала, кусая губу, а небо вращалось и вращалось над ней. Солнце поднялось на ноготок выше, прежде чем он появился вновь точечкой на небе, которая затем приняла какую-то черную форму, пока наконец снова не превратилась в ворона. Ата опять уселся ей на плечо. Клюв его был слегка раскрыт, а глаза блестели, как черный дождь на солнце. Ламар погладила его спину и прошептала слова благодарности. Курикута подсказала ей, куда идти. Она будет идти ночью к утреннему солнцу, туда, где никто не увидит ее и где она найдет камыши и уток. Она остановится там и станет ждать Курикуту. Она осторожно положила Мадонну назад ко всем остальным чурингам и отправилась кормить животных. Когда солнце начало спускаться к синим холмам, за которыми жили даруги, глаза Ламар просветлели и духи в ее голове успокоились. Она знала, что не ошибается. Курикута должна была скоро прийти.

Она тихо прокралась под покровом ночи мимо фермерских домов, залитых желтым светом, и темных выгонов к воде. Вода была теплой и спокойной, и от нее пахло лягушками. Она легла у воды и стала дожидаться рассвета.

Тишину утра нарушил селезень, а не кукабара. Его кряканье заполнило все вокруг у берегов этой небольшой речки, покрытой густыми зарослями стройного тростника. Ламар улыбнулась и раскинула руки навстречу рассвету. Она бывала у этой утиной речки и раньше, но так далеко, к месту слияния ее с рекой-матерью, не доходила. Она оглянулась. Домов странных людей видно не было. Странные люди не любили места, которые пахли лягушками и где осока могла порезать их мягкие руки. Они не придут в это место.

Ламар подождала, пока солнце высоко поднимется в небо и пока из леса за камышами не донесется песня цикад. А расслышав голоса внутри себя, похожие на тихие звуки ночных птиц в полете, она сняла с себя белое платье и зашла в теплую воду. Когда мягкий ил пролез между пальцами ног, она поняла, что все было как в прошлый раз. Инстинктивно она потянулась рукой к Ате, но он улетел. Она вздрогнула, когда острая боль пронзила ее голову, заставив ее крепко закрыть глаза. Она чуть не упала в спокойную мутную воду.

Все вокруг осветило светом, похожим на лунный, только ярче, гораздо ярче, и Ламар внезапно почувствовала, что Курикута была где-то рядом. Свет исходил из мутной глубины, и Курикута неожиданно появилась, она стояла на поверхности воды. Сначала Ламар не могла рассмотреть ее лица. Оно было спрятано за неким подобием туманного облака. Прикрывая глаза от света, Ламар с брызгами бросилась вперед по воде.

— Курикута, мать Ворона. Ты наконец пришла.

Курикута молчала, но туман внезапно исчез, и Ламар смогла рассмотреть ее длинные бледные пальцы, которые тянулись к ней. Она хотела схватить их своими руками, но не могла пошевелить ими. Ламар заговорила вновь:

— Я сделала все, как ты сказала, Курикута. Я хочу вернуться к даругам, но пока остаюсь со странными людьми. Когда, Курикута? Когда? Когда к нам придут Ганабуда, чтобы пригнать назад калабара? Когда Ганабуда заставят дождь снова падать на землю?

Но Курикута ничего не ответила, и ее бледные грустные глаза, похоже, не принадлежали ко Времени сновидений.

— Говори, Курикута. Расскажи мне о Ганабуда.

На миг в небе над ней мелькнули крылья Аты. Ламар подняла взгляд и услышала, как заговорила Курикута. Ее слова звучали негромко, мягко, но отчетливо. Они доносились откуда-то издалека, словно из сна, словно из Времени сновидений.

— Все будет так, как должно быть. Иди и жди его прихода. Он был дарован тебе.

— Кто, Курикута? Кто был мне дарован?

— Жди его. Он придет. Вместе с радугой.

Ламар оживилась:

— Великий Радужный Змей?

Курикута тихо и грустно улыбнулась, и Ламар показалось, что она заметила, что у нее слегка затряслась голова.

— Это случится тогда, когда этому будет не дано случиться.

— Я не понимаю, Курикута. Когда придут Ганабуда?

— Это будет у воды, когда случится радуга.

Ганабуда. Она видела их. Они стояли за Курикутой.

Их было трое. Она ясно видела их. Это было невозможно, но одной из них была она сама. Потом они запели. Звук их пения, громкий и сладкий, заглушил крики уток и медленно ползающих в листве далеких деревьев. Они пели голосом ее матери о зачатии, о том, что кто-то должен был быть рожден. Кем? Ею. От кого? От Радужного Змея?

Нет! Так не могло быть. Но Ганабуда не будут лгать той, что сделана по их подобию. И все то время, пока Курикута стояла на воде, ее грустные глаза были унылыми и бесцветными.

Голоса зазвучали громче, и Ламар пришлось закрыть уши руками, чтобы не дать им повредить ее голову.

— От радуги. Зачатие близко. Жди его.

Она закрыла глаза, боль в ушах была нестерпимой.

Неожиданно пение прекратилось. Ламар не открыла глаз. Только когда она услышала звуки насекомых вдали, она открыла их снова.

Если не считать уток, она была одна.

Приют для девочек-сирот, Парраматта, 7 января 1841 года

Нэнси Эдвардс перечитала письмо и поблагодарила Бога. Епископ Полдинг понял ее. Он пошлет отца Блейка поговорить с девушкой и рассказать после этого матроне о своих ощущениях касательно ее здравомыслия. Она может ждать отца Блейка в это же воскресенье. С утра он отслужит мессу для французов в лагере Лонгботтом, а после мессы направится в Парраматту, с тем чтобы быть в приюте к полудню. Если матроне Эдвардс удастся сделать так, чтобы девушка к этому времени была там, тогда отец Блейк заодно побеседует с ней. Полдинг слышал о том, что девушка обычно ходит там, где ей нравится, и было бы бессмысленным посылать отца Блейка просто так.

Нэнси Эдвардс подошла к окну и посмотрела на обсаженную с двух сторон кустами тропу, которая вела к реке и сараям. Она увидела Мэри. Девушка ухаживала за одним из ягнят, а ее ворон наблюдал за ней с ближайшего дерева. На ней было синее платье, а лучи солнца делали ее волосы похожими на отшлифованное золото. Девочка была красива своей особой дикой красотой. Нэнси Эдвардс хотелось, чтобы она заговорила. Видит Бог, она старалась изо всех сил, но ничего не получилось. Никакого выражения; никакого намека на понимание. Ей говорили, что стоит только взглянуть на нее, чтобы понять, что она не в своем уме. Нэнси так не думала. Было что-то в этих странных глазах с желтыми крапинками. Что-то другое, неуловимое. Но это не было безумием. Ну, скоро она получит ответ. Если кто и мог дать ей его, то это был отец Блейк. Смешно, что она подумала об этом сейчас. Глаза отца Блейка также смотрели по-особому, но он, определенно, не был безумцем.

Дорога на Парраматту, 9 января 1841 года

Бернард устало ехал на своей лошади. Боль снова вернулась. Успокоенные было природой и другими земными вещами, демоны снова ожили, вызванные дурными людьми. Теперь они просто кричали внутри его головы. Все началось с Нейтча, который рассказал ему о дочери своей кузины из Специо, служанке, которая собиралась приехать в Сидней на поиски лучшей жизни. Это была именно та шлюха. Он помнил о ней. Затем этот идиот Полдинг приказал ему ехать в приют, чтобы освидетельствовать умалишенную девушку, и что еще хуже, чаще наведываться с проповедями к преступницам на женской фабрике. О, им нравилось это, этим обитательницам помойных ям, которые поднялись из самого ада, чтобы наброситься на него в который раз, смеясь и приплясывая так, что в его черепе проносилась буря. Он накрыл глаза рукой и прикусил губу так, что из нее пошла кровь, но демоны не оставили его. Дорога впереди расплывалась в бесформенные образы. У него пропадало зрение. Они забирали его видение. Он застонал, задыхаясь от желчи, подступившей к горлу, и опустил голову на бурую гриву под собой.

Отель «Герб Бата», 10 января 1841 года

Это был один из тех пасмурных дней, когда пот не сходит с лица, как бы часто его ни вытирали. Мартин распрямил спину и уже в тысячный раз достал из кармана платок. Он очень удивится, если ближе к вечеру не начнется гроза. Ремонт забора вовсе не был лучшим способом проведения воскресного дня, но, по крайней мере, это было полезнее, чем месса. На самом деле он был очень доволен тем, что пару дней назад господин Нейтч предложил ему заняться забором и работать там до тех пор, пока все не доделает. Объем работы был небольшим, и Мартин, возможно, смог бы закончить все уже сегодня, чтобы осталось час или два побыть вместе с Коллин. Господин Нейтч никогда не забывал о мессе, но он всегда забывал о чем-нибудь, когда бывал возбужден или огорчен, и ничто не будоражило господина Нейтча сильнее, чем визит отца Блейка. Мартину тоже нравилось, когда ему сообщали, что отец Блейк остановится здесь на субботу и воскресенье. Возможно, им удастся поговорить, а возможно, они вместе ненадолго сходят на этюды. Мартин нашел очень интересный папоротник у реки, всего в получасе ходьбы. Наверно, они направятся туда. По крайней мере, ему так казалось сейчас.

Отец Блейк прибыл сразу после обеда в субботу. Коллин сказала, что он выглядел больным. Он сразу же лег в кровать и вечером даже не отужинал с господином Нейтчем, чем очень расстроил его. Мартин попытался навестить отца Блейка в его комнате позже вечером, но господин Нейтч был непреклонен. Святой отец спит, и его нельзя беспокоить. А сегодня утром он не поехал в Лонгботтом на мессу. Священники редко пропускают мессу, если они действительно не больны. Это вызвало у Мартина сильное беспокойство. А что, если его друг серьезно болен? Нет, скорее всего это было одно из тех летних недомоганий, которые так часто случаются в Сиднее.

Мартин сидел под деревом, сделав себе полуденный перерыв, когда увидел господина Нейтча. Он спешил и выглядел очень озабоченным. Мартин встал и пошел ему навстречу.

— Добрый день, господин Нейтч. — Он показал рукой на забор. — Вам нравится? Я почти закончил.

Эммануэль Нейтч даже не взглянул на забор.

— Мартин, отцу Блейку все еще нехорошо. Он не смог даже отслужить мессу сегодня утром.

— Ему нужен доктор?

— Он говорит, что нет, но сейчас он спит. Он должен был сегодня днем ехать в Парраматту, и я не знаю, что делать. Ему нужно было в приют для девочек-сирот. Он сказал мне об этом вчера вечером.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — спросил Мартин.

— Святой отец не из тех, кто отказывается от своих обязанностей. — Нейтч сделал паузу, прежде чем продолжил: — Да, вот что мы сделаем. Мы должны принести извинения матроне приюта. Этим человеком будешь ты, Мартин. Я не смогу покинуть святого отца. Поезжай и навести матрону. Объясни, что отец Блейк сильно болен и очень огорчен, что не может приехать, как договаривались. Оставь этот забор. Оденься. Я прикажу седлать гнедую. Я хочу, чтобы ты выехал через пятнадцать минут.

Внутри у Мартина все опустилось. На то, чтобы побыть вместе с Коллин, не оставалось времени. Но он был счастлив помочь отцу Блейку.

Он кивнул:

— Да, господин Нейтч. Я буду готов через десять минут.

Эммануэль Нейтч не ответил. Он уже шел в направлении отеля.

* * *

Дождь начался около полудня, и в течение часа вода падала серой стеной до тех пор, пока вся земля не покрылась мутными ручейками. Затем он прекратился так же неожиданно, как и начался. Показалось солнце, принеся избыточный зной, который забрал влагу с земли, оставив ее висеть в воздухе невидимым облаком. Потом появилась радуга. Даже старожилы Парраматты, привыкшие к разноцветным полоскам в небе после летней грозы, останавливались, чтобы полюбоваться этим совершенством. Каждая полоса радуги была четко окрашена в соответствующий цвет, который был ясно различим на фоне необычайно синего неба. Это выглядело безупречно — цветная дуга, блестевшая на солнце словно отполированная.

Увидев радугу, Ламар улыбнулась и что-то шепнула Ате. Потом, оставив его на ветке эвкалипта, она прошла по берегу реки к тому дереву, где были спрятаны ее чуринги. Она достала Мадонну и тихо поговорила с ней, показывая вверх на радугу, которая одним концом поднималась из воды, а другим уходила в землю там, где жили даруги. Позже, когда солнце начало спускаться за синие холмы, она надела белое платье и посмотрела на Ату, который кружился в небе над ее головой. Не выпуская Мадонну из рук, она встала на колени на все еще мокрую траву и, расправив складки платья вокруг себя, стала ждать, глядя в прозрачную воду.

* * *

Матрона Эдвардс закрыла за ним дверь, и Мартин снова оказался на открытом воздухе, жмурясь от солнца. Мокрая одежда прилипла к спине, и он не испытывал никакого удовольствия от предстоящей обратной дороги верхом. Казалось, что все шло не так, как было нужно. Дождь начался тогда, когда ему было еще далеко до Парраматты, и он весь до нитки промок. Матрона была сильно расстроена тем, что отец Блейк не смог приехать. Господин Нейтч сказал ему, что у нее добрая душа и что она обязательно накормит Мартина, но она этого не сделала, и теперь он должен был верхом скакать до «Герба Бата» совершенно голодным.

Пустой желудок заставил Мартина вспомнить «Буффало», и он был погружен в тягостные воспоминания, когда увидел ее. Он почти дошел до дерева, у которого была привязана его лошадь, когда заметил, что перед ним мелькнуло что-то белое. Кто-то сидел в траве у сарая. Это была девушка-аборигенка, которой он когда-то подарил Мадонну. Прошло так много времени с того дня, когда он последний раз видел ее. Несмотря на то что Мартин иногда вспоминал о ней, он не думал, что встретит ее вновь. По какой-то причине предполагал, что она исчезнет, растворится в чистом воздухе так же неожиданно, как и появилась тогда перед ним. Но вот она, во плоти, сидела на солнце, словно на картине.

Поспешив к ней по тропинке, Мартин почувствовал что-то. Это было предчувствие, которое не мог объяснить. Сохранила ли она Мадонну? Заговорит ли она на этот раз? По крайней мере, он знал теперь ее имя. Коллин рассказала о ней, когда говорила о какой-то подруге своей матери, работавшей в приюте. Мэри! Девушку-аборигенку звали Мэри. Она, наверное, может заговорить, если назвать ее по имени.

Ламар бодрствовала, но ей показалось, что она спит, когда заметила, что он шел в ее направлении; это напоминало ночные видения, исчезавшие с рассветом. Это было реально и нереально одновременно. Было похоже, что Время сновидений открылось в небе и Великий Радужный Змей сошел к ней по радуге. Она ожидала, что Курикута пришлет к ней кого-нибудь из племени Даруг. Но Курикута была мудрой, и она знала, что среди даругов могли быть те, кто от голода поел мяса эму. Но когда она рассмотрела его, она обрадовалась. Это был тот человек из странных, который рисовал знаки. Его глаза были синее неба. Ламар ощутила Деву в своих руках. Все было так, как должно было быть. Разве не дал ей этот Странный чурингу Курикуты? Что-то внутри подтолкнуло ее, и она поднялась ему навстречу.

Мартин увидел, как девушка встала, заметив его приближение. Боже мой, она улыбалась. Она была счастлива видеть его. Он постарался выглядеть как можно дружественнее.

— Я рад видеть тебя. Я думал, что ты, возможно, ушла отсюда. Вижу, что мой подарок все еще у тебя.

Девушка казалась сильно возбужденной. Она показывала на воду и произносила одно и то же слово, которое она сказала, когда он дал ей Пресвятую Деву, снова и снова.

— Курикута, Курикута.

Она продолжала показывать на воду, а потом на фигурку Мадонны.

— Курикута, Курикута. — Снова и снова.

Наконец он догадался. Так она называла Пресвятую Деву. Мартин показал на икону.

— Курикута? — спросил он.

Она энергично кивнула. Потом она двумя руками сделала так, будто обнимала кого-то невидимого, и снова показала рукой на воду.

— Курикута, Курикута.

Мартин улыбнулся, не зная, что делать дальше.

Странный улыбался ей. Лицо и тело Ламар пылали. Она качнулась на миг и потянулась к нему. Она коснулась его руки. Затем ее руки легли на его плечи, и она почувствовала его запах, пока терлась об него.

Сначала Мартин сильно удивился, а потом испугался. Что с ней такое? Чего она хотела? Говорили, что она сумасшедшая. Не было ли это доказательством? Как можно нежнее он снял с себя ее руки. Он должен был что-то сделать, что-то сказать.

— Мэри, Мэри. Что случилось? Ты больна?

Имя, которым все они называли ее. Она не любила его, поскольку оно не принадлежало Времени сновидений. И тут она поняла. Как мог этот Странный знать о зачатии, если он не знал, как ее зовут? Должно быть, поэтому он убрал ее руки. Она показала на себя.

— Ламар, Ламар, Ламар. — А затем добавила, энергично тряся головой: — Мэри, Мэри. Нет.

«Нет» было первым английским словом, которое Мартин услышал от нее. Она говорила ему, что ее звали не Мэри. Ее звали Ламар. По крайней мере, он так понял. Ну, он сейчас проверит. Мартин показал на нее.

— Ламар, Ламар. Тебя зовут Ламар.

Мартин увидел, как она заулыбалась и согласно кивнула. Она погрузила свое лицо в ладони.

— Ламар, Ламар.

Теперь пора. Все тело покалывало. Она чувствовало, как дух ребенка хочет войти в нее. Она легла на траву и задрала платье до пояса, раздвинула ноги и протянула руки к нему.

О Боже милостивый! Неужели это происходит с ним? Зачарованный, но неожиданно смутившийся, Мартин отвел взгляд от ее выставленной напоказ промежности. Нужно было убираться отсюда. Он пошел, а потом побежал по тропинке в сторону приюта.

Где он? Курикута рассердилась? Ламар посмотрела на радугу над головой и на Ату, все еще кружившего в небе. Он держался подальше от нее, как ему и было положено. Затем она почувствовала, как в ней зреет гнев. Она так долго ждала, чтобы попросить Курикуту спасти племя Даруг. Как это особое зачатие могло помочь им, она не знала. Она просто верила Курикуте и Ганабуда. Слезы накатились ей на глаза. Она была так счастлива увидеть этого Странного и была уже готова принять от него зачатие. А теперь он уходил. Она поймает его, и они упадут вместе. Она поднялась и побежала, ощущая только необходимость вернуть его и внезапное карканье Аты над головой.

Мартин услышал, что она догоняет его, а затем почувствовал ее руки, обнявшие его за талию. Он обернулся. Ее руки плотно прижали его к ней. Она уткнулась головой в его шею, и он ощутил запах дикого меда. Она что-то говорила о Курикуте и произнесла еще одно слово — «Ганабуда». Затем она подняла голову, чтобы взглянуть на него, и он ощутил силу ее взгляда, дикого и пылающего, как у Мадлен. Светло-карие глаза ее со странными желтыми крапинками говорили о том, что нельзя было понять по-другому.

Ему нужно было успокоить девушку, сесть рядом и поговорить с ней, нарисовать картинку на сырой земле. Что-нибудь, но не то, что он сделал.

— Нет! Прекрати это!

Он крепко схватил ее за руки и отбросил их от себя. Она упорно сопротивлялась, и Мартин почувствовал, насколько она сильна. Она повисла на нем и заплакала, издавая сдавленные звуки, словно раненое животное. Охваченный паникой, Мартин толкнул ее в грудь. Раз, другой. Она отцепилась и упала на землю. Медленно встав на ноги, она посмотрела ему в лицо глазами, полными недоумения и боли. Она что-то говорила. Он ничего не понимал, хотя молящая интонация поразила его до глубины души. Он думал о том, что следует ей сказать, когда она повернулась и убежала. Не в силах сдвинуться с места, он смотрел, как она добежала до среза воды и забежала в воду. Она была уже по пояс в воде, когда ворон сел ей на плечо. Затем они оба повернулись и посмотрели на него. Оба. Мартин побежал.

* * *

Укрывшись за желтыми шторами, матрона Нэнси Эдвардс наблюдала невероятное. Она подошла к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и увидела, как молодой человек, только что покинувший приют, толкнул бедную Мэри на землю. Она видела, как оба они разбежались в стороны. Мэри побежала к воде, а молодой человек к своей лошади. Озадаченная, она стояла в нерешительности, не зная, что ей делать, пока стук в дверь не отвлек ее. Когда она вернулась к окну, они оба исчезли.

* * *

Ламар зашла по пояс в спокойную воду, теплую и мутную в свете заходящего солнца. Она шла вниз по течению к своему тотемному дереву, и ее тело сотрясалось от звуков, исходящих глубоко изнутри ее живота. Слезы катились без остановки, и она понимала почему. Странный, обещанный ей самой Курикутой, исчез. Он не захотел ее, хотя Курикута и Ганабуда говорили, что он захочет. Никакого зачатия не произошло, дух ребенка не вошел в ее тело. Она вернулась к своему тотему и к этому дереву, чтобы защитить себя от гнева Курикуты. Она удивилась, когда прилетел Ата. Она подумала, что, может быть, Курикута позвала его обратно. Был ли это знак, что она ошиблась, и Странный был не тем, о ком говорилось? Хотя она так не думала. Она не хотела никого другого. Поэтому она станет ждать другой радуги и надеяться, что он вернется.

Отель «Герб Бата», 11 января 1841 года

Мартин подтянул подпруги у обеих лошадей, проверил еще раз, чтобы все было навьючено, и пошел за отцом Блейком. Он с облегчением вздохнул, когда этим утром господин Нейтч сказал ему, что святому отцу стало намного легче, и совсем обрадовался, когда увидел своего друга завтракающим. Отец Блейк похудел и побледнел, но его глаза изумительно блестели. Он по-дружески приветствовал Мартина и предложил направиться на этюды к северо-западу от Ливерпуля, чтобы поискать там красные растения, формой напоминавшие щетки-ершики. Мартин радовался возможности снова побыть вместе с отцом Блейком. Ему нужно было рассказать кому-нибудь о вчерашнем происшествии. Оно никак не выходило из его головы. Если кто-то и мог облегчить его чувство вины, так это был отец Блейк.

* * *

Он быстро скакал и вернулся в отель «Герб Бата» около десяти часов вечера, как раз вовремя, чтобы повидаться с Коллин, перед тем как ей нужно было идти домой. Он выплеснул на нее всю историю полностью. Она спокойно выслушала его, как и всегда, но, когда он закончил, выглядела расстроенной. Коллин сказала ему, что разумнее было бы держаться в сторонке от девушек-аборигенок. Они свободно распоряжаются своими телами. А когда он попытался сказать ей, что Мэри вовсе не была такой, что произошедшее было странным и пугающим и что он чувствовал себя неловко перед бедной девочкой, Коллин разозлилась. Причем разозлилась не на шутку. Она откинула свои волосы за спину, сказав ему, что у нее полно домашних дел и ей пора идти. Он попытался задержать ее, но Коллин была непреклонна. Она уже закрывала за собой дверь, но Мартин разобрал, как она достаточно громко, чтобы он услышал, вымолвила одно только слово:

— Шлюха.

* * *

Они выехали из отеля «Герб Бата» около девяти часов, направившись по ливерпульской дороге, мимо Айриштауна, а в миле или около того к северу от Ливерпуля они повернули на запад. Около трех часов дня они нашли то, что искали. Как обычно, Мартин делал зарисовки, а святой отец вел записи. Затем Мартин развел костер и вскипятил воду для чая и для варки картофеля. За чисткой картофеля Мартин размышлял о том, когда лучше рассказать святому отцу о девушке-аборигенке. Отец Блейк был необычно молчалив в течение всего дня. Мартин посчитал причиной этому плохое самочувствие. Но несмотря на это, он решился рассказать о девушке, после того как они поедят.

Оба ели не произнося ни слова. Молчание не было неловким, но было каким-то особым. Само по себе оно не беспокоило Мартина; отец Блейк часто и подолгу молчал. Но сегодня это было молчание другого рода. Отец Блейк казался возбужденным, как будто его что-то страшно взволновало. На какое-то мгновение Мартин подумал, что лучше было бы придержать историю с Мэри при себе. Но он не мог. Он был слишком расстроен. Он поднялся, чтобы подбросить дров в огонь. Отец Блейк лежал, положив голову на скатанный плащ. Мартин мог разглядеть контуры его лица при свете костра. Глаза его были закрыты так, будто он дремал. Вдруг они открылись, и Мартин почувствовал, что они смотрят на него. Он вздрогнул от неожиданности.

— Святой отец, мне хотелось поговорить с вами кое о чем. Я не могу выбросить это из головы. Мне нужно это кому-нибудь рассказать.

Отец Блейк не ответил, но Мартин знал, что он слышал его.

— В Парраматте живет девушка-аборигенка. Когда я ездил туда с комендантом Бэддли, то часто видел ее у реки. Она обычно наблюдала, как я рисовал. Я пытался заговорить с ней, но она никогда не отвечала. Люди в Парраматте говорили, что она сумасшедшая, но я ничего такого не увидел. Ее глаза, святой отец. Они очень странные, с желтыми крапинками. Но в них нет никакого безумия.

Мартин заметил, как отец Блейк вздрогнул.

— Она вообще когда-нибудь разговаривала?

— Только раз, когда я подарил ей Пресвятую Деву.

— Ох…

— Она принадлежала моей матери. Оловянная иконка Богоматери. Очень старая. Для меня в ней не было ничего ценного, кроме того, что это был подарок от мамы. Я даже пользовался ею, чтобы открывать устриц в Лонгботтоме. Я до сих пор не понимаю, почему я подарил ее девушке-аборигенке. Я не думал, что увижу ее еще когда-нибудь, и мне хотелось подарить ей что-нибудь. Вы знаете, что я думаю по поводу Церкви, — невпопад закончил он.

— И?

Судя по интонации, святого отца заинтересовала эта история. Мартин продолжил:

— Когда я передал ей Пресвятую Деву, она расцвела от счастья и сказала: «Курикута». И ничего более. Просто это слово. Вчера я понял, что так она называла Богоматерь.

— Откуда ей знать?..

— Совершенно верно, святой отец. Откуда ей знать? Насколько я понял, ее нашли в буше почти год назад. Она не говорит по-английски. Она не могла знать о Пресвятой Деве, если, конечно…

— Если, конечно, что?

— Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. Мне кажется, что этой девушке было видение Богоматери.

— Как и у той девушки, о которой ты мне рассказывал?

— Нет. Мадлен была совсем другой. Она была католичкой. Эта девушка ничего не знает о Пресвятой Деве. И все же, когда я увидел ее вчера, она продолжала твердить это слово «Курикута» и показывать на воду, изображая человеческий образ руками.

Бернард почувствовал, как у него участился пульс. «Осторожно», — сказал он себе, вспомнив омерзительную умалишенную в тюрьме.

— А ты уверен, что не позволяешь вытворять причуды своему воображению? Она могла под этим словом иметь в виду все что угодно.

Мартин обдумал слова священника, прежде чем ответить. Он остался при убеждении, что вопрос о видении не может быть просто оставлен без внимания, но последнее, чего бы ему хотелось, это спорить с отцом Блейком, да и, помимо всего прочего, не из-за чего было расстраиваться.

— Да, вы, возможно, правы, но меня в действительности беспокоит еще кое-что. — Он сделал паузу, прежде чем продолжил: — Я не знаю, как вам это сказать, святой отец.

Бернард Блейк молчал.

— Она предложила себя мне, святой отец. Она легла на траву и предложила мне свое тело. Я был ошеломлен…

Бернард изо всех сил старался сохранять спокойствие, хотя в его теле ожил каждый нерв. Голос его остался сдержанным, вникающим в суть:

— Ты уверен, Мартин? Девушка-аборигенка дала тебе понять, что видела Пресвятую Деву, а потом предложила свое тело?

— Да, я сожалею, что рассказал вам эту ужасную историю, но случилось именно так, как я рассказал. Будучи шокирован, я поступил дурно. Я толкнул ее, святой отец. Она упала на землю. У меня это не выходит из головы. Как она была потрясена! Ее взгляд заставил меня понять, что я совершил что-то ужасное. Действительно ли мой поступок был ужасен, святой отец? После этого я рассказал своей возлюбленной Коллин Сомервилль о своем беспокойстве. Вы знаете ее, святой отец. Это та красивая девушка с рыжими волосами, которая работает в «Гербе Бата», я еще возил ее на скачки, когда повстречался с этим грубияном с «Буффало», о котором я вам рассказывал. Что бы ни случилось, когда-нибудь она станет моей женой, я надеюсь. Но я думаю, Коллин была движима ревностью, другого повода у нее не было. Мне не с кем поговорить, кроме вас, святой отец. Я правильно поступил, святой отец? Я ведь не животное. Я ненавижу насилие, а тем более по отношению к женщине! Может быть, мне нужно было вернуться и посмотреть, что с ней? Может, мне нужно было рассказать об этом матроне? Я не думаю, что она безумна, и такое поведение может привести только к…

— Но я слышал, что ее зовут Мэри, — сдавленным голосом сказал отец Блейк.

Мартин, находясь в полном смущении, не заметил странности вопроса.

— Это еще одна странная штука, святой отец. Если я не ошибся, то у нее есть еще одно имя. И она предпочитает, чтобы ее называли этим именем. Она очень расстраивалась, когда я называл ее Мэри.

— И какое это имя?

— Ламар, святой отец. Она называет себя Ламар.

* * *

На миг мир ушел из-под ног Бернарда. Звездный шатер исчез, и он остался один в темноте, заполнив собой все пространство. Это было предпоследнее мгновение его собственного становления. Осталось сделать всего одно дело, которое было неизбежно и предначертано. Неожиданно он успокоился. Голоса исчезли, их заменило спокойствие определенности. Он помахал демонам на прощанье, презрение управляло его пальцами. В душе его образовались слова, которые он никогда не мог произнести: «Благодарю тебя, злая Мать. Благодарю тебя».

И он возвратился в мир, который должен был вскоре стать его.

— Что за удивительная история, Мартин! Очень удивительная.

Мартину хотелось продолжить разговор. Как он должен поступить с этой аборигенкой? Беседа со святым отцом принесла ему облегчение, но он не получил ни духовного наставления, ни дружеского утешения.

— Святой отец, что мне делать?

Молчание. Святой отец заснул. Мартин отнесся к этому с пониманием. Как-никак святой отец был еще нездоров.

На холмах к северо-западу от Ливерпуля, 12 января 1841 года

Мартин проснулся около семи часов, он удивился тому, что отец Блейк был уже на ногах и полностью одет. Его лошадь была оседлана.

— Мы сейчас уезжаем, святой отец? Я полагал, что мы пробудем здесь еще один день. Давайте хоть позавтракаем.

Несмотря на то что он был разочарован тем, что пришлось уезжать на день раньше, Мартин был обрадован тому, что услышал в ответ смех. Казалось, прошла целая вечность с того времени, когда он слышал, как отец Блейк смеялся. Это должно означать, что ему стало лучше.

— Мартин, ты не поверишь, что я наделал. За болезнью я забыл о поселенце, который лежит при смерти в двадцати километрах отсюда по дороге Догтрэп-роуд. Я должен ехать туда и соборовать его. Сегодня. Сейчас. Пока он не умер. — Он заговорщицки улыбнулся. — В конце концов, он верит в эффективность этого, даже если нам это менее очевидно. Я вернусь еще до наступления темноты, а если, паче чаяния, у меня не получится, то до обеда завтра. Я хочу, чтобы мы отправились назад вместе. Тебе есть что здесь рисовать.

Мартин кивнул, скрывая свое неудовольствие. При таком хорошем расположении духа у святого отца день обещал бы быть очень приятным.

— Да, святой отец, я понимаю. Мне нужно сделать много чего. Желтые цветы, да и красные.

— Ты имеешь в виду «бутылочную щетку» и австралийскую акацию. Когда ты научишься правильно их называть?

Мартин печально улыбнулся и долго смотрел вслед священнику, ехавшему по плохой дороге через буш, пока тот не пропал из виду. Он никогда не видел своего друга в таком хорошем настроении. Или, скажем, очень долгое время.

* * *

Бернард нещадно гнал свою лошадь по жаре, останавливаясь только для того, чтобы избежать возможности быть узнанным. Вспоминая того мерзавца, который выслеживал его по Европе, он решил, что все его действия, которые он обязан был совершить сегодня, должны были пройти незамеченными. Сейчас, будучи уже недалеко от Парраматты, он отдыхал, выжидая, когда движение на дороге утихнет. Сидя в тени большого эвкалипта, он оказался наедине со своими мыслями. Он ехал к Ламар. Она не будет такой красавицей, как Сигни, но она была избрана для него и выносит того, кому предстоит изменить мир под его руководством. Он еще не решил, что будет с ней после того, как будет рожден ребенок. Злая Мать приведет его туда. Ему понадобится больше апостолов. Он начнет выращивать их сразу же. Ему, конечно, понадобится Томас. Он также украдет деньги у Нейтча (напившись однажды вечером допьяна, идиот рассказал ему, где они хранятся), а также у Церкви (подготовленная кража), после чего снимет с себя духовный сан, а когда наступит час, они заложат основание нового ордена. Здесь!

Это начнется с восстания против британцев и Полдинга, если этот заблудший идиот доживет до того времени. Затем они займутся мощной чисткой. Сначала он казнит всех шлюх. Всех до одной. И птиц. Он устроит соревнования: кто задушит больше. От этой мысли у него потеплело внутри, и он улыбнулся. О да! Это будет шириться, и все те, кто осмелился усомниться в его способностях, погибнут. Теттрини, Баттист, Ламбрусчини и папа Григорий. Все они. Он был сейчас очень сердит. Встав, он поднял тяжелый камень и кинул его в черного ворона, клевавшего что-то на земле. Он промахнулся, а птица взлетела в воздух, громко каркая. По какой-то причине это карканье еще больше разозлило его. Затем он услышал их, демонов, в своей голове. Ко времени, когда он добрался до окраины Парраматты, получасом позднее, все они вернулись. Он обливался потом, когда очертания приюта стали расплываться перед его помутневшим взором.

Он привязал лошадь у каких-то деревьев и направился к сараю, стоявшему у реки. Если он правильно помнил, то девушка была здесь в тот день, когда та женщина из приюта просила его встретиться с ней. Тогда его планы были разрушены. Как тогда, когда они убили его Сигни, они наслали на него в тот день безумную мерзость, чтобы удержать его от того, что было предписано судьбой. Но не сегодня. Нет, не сегодня. Пора. Он вытер испарину со лба и, проклиная демонов, вселившихся в него, стал пробираться сквозь деревья, стараясь не шуметь.

Он не нашел ее в сарае. Но Бернарда Блейка это не смутило. Она должна была быть где-то здесь и ждать его. Он вышел из сарая и пошел к кромке воды. И, как он и предполагал, она появилась в поле его зрения. Неожиданно, как сюрприз. Это было как случайная встреча с судьбой. Она была на другом берегу реки. Он долгое время стоял, глядя на нее, прежде чем пошел к небольшой лодке, привязанной к грубо сколоченному пирсу за сараем.

Ламар мыла собранные ею ягоды, когда увидела его. Он стоял на другом берегу и смотрел на нее. Еще один Странный. Дрожь пробежала по ее телу, и она посмотрела в небо. Уже смеркалось, но все было ясно видно, как сквозь воду никем не потревоженного рачьего пруда. Ата, сидевший за ее спиной на ветке, тихо каркнул. Она видела, как этот Странный сел в лодку и стал грести в ее сторону.

Теперь он мог разглядеть ее более отчетливо. Она стояла, прямая и стройная, в сгущавшихся сумерках, ее силуэт выделялся на фоне пестрой зелени деревьев. Лодка врезалась в прибрежный ил, и он сошел на берег. Она не сдвинулась с места, и он был уже рядом с ней, в метре от нее. Часть его судьбы. Часть его становления. Здесь, в этом странном месте. Он закрыл глаза, запоминая этот миг. На какое-то мгновение он снова оказался с Сигни, на лугу у большого камня. Он подошел еще ближе, пока ее лицо не оказалось в нескольких сантиметрах от его собственного. Он уловил запах меда. Глаза ее были широко раскрыты. Они были самого удивительного цвета. Медово-карие с крапинками желтого. Он поцеловал ее в губы, чувствуя горячую настоятельность своего возбуждения. Ее тело под выцветшим ветхим синим платьем было крепким и одновременно податливым, когда он положил обе руки ей на бедра. Он крепко прижался к ней, а потом взял за руку и повел в гущу деревьев.

Это не тот, о котором говорила Курикута. Радуги на небе не было, и она чувствовала, как сердится Ата. Она словно превратилась в дерево. Ее ноги не двигались. Глаза у этого Странного жгли, подобно затухающим углям. От него чудно пахло. Это не был запах утра, как у другого Странного, а скорее он пах жаром раненого животного. Он трогал ее, терся об нее телом. Ей хотелось убежать, но она не могла. Его руки были мягкими, как у ребенка, но холодными и влажными от пота.

Бернард сорвал платье с ее плеч, и оно свалилось синей грудой у ее ног. Он приклонил ее спину к земле и стал возиться с брючным ремнем, приспустил брюки до колен и раздвинул ее ноги в стороны. «Сейчас», — подумал он, согнувшись над ней, не глядя ей в лицо. Упершись руками в голую землю, он попытался силой овладеть ею. Он попробовал войти в нее, но встретил сопротивление. Он опустил руку вниз, чтобы исправить положение, когда услышал шум крыльев и почувствовал возню адского зверя у себя на спине. Он обернулся, чтобы отогнать птицу.

Это Ата сделал ее тело снова подвижным. Он налетел на спину Странного, и неожиданно у нее появились силы бороться с ним. Ламар била, царапала и рвала его ногтями изо всех сил. Он руками защищал голову от Аты, а она вцепилась ногтями в его лицо. Он схватил Ату за ногу и отшвырнул его в кусты. Ламар подняла тяжелый камень и ударила его.

Такого яростного сопротивления он вообразить себе не мог. Он ненавидел и боялся черного дьявола, криком выражавшего свою злобу. Он бросился на него, желая уничтожить. Но тут ощутил, что его щеки саднят от ран. Поймав ворона, он отшвырнул его. Теперь, когда с птицей было покончено, он повернулся лицом к девушке. В ее руках был камень. Она замахнулась, чтобы швырнуть им в него. Он кинулся вперед, выхватил камень из ее руки и стукнул им ее сбоку по голове. Потом его руки начали душить ее за горло, туже и туже.

О Боже! Птица вернулась. Зарычав, он оторвался от упавшего съежившегося тела, чтобы противостоять ворону. Ворон отлетел, а он неосторожно погнался за ним, пока не выбился из сил. Уже почти стемнело, когда он смог вернуться к тому месту, где оставил девушку. Она лежала там же. Правая часть ее лица представляла собой кровавое месиво, голова была неуклюже свернута набок. Бернард сел рядом с ее телом и попытался собраться с мыслями. Постепенно на него нахлынули рыдания, в них было сдержанное спокойствие завершенности. Дьявол победил. Все завершилось. Конец.

Он сидел там, пока мог контролировать жужжание в своей голове. Затем, оставив девушку там, где она лежала, он залез в лодку и переплыл через реку к сараю, в котором она жила. Он нашел обрывок веревки в стойле. Но стропила располагались слишком высоко, поэтому он пошел туда, где она спала. Оловянная иконка Богоматери стояла на ее койке. Он взял ее и повертел в руках. Злая Мать, сформованная, непонятая и сломанная дураками. Она пыталась дать ему свой путь, но дьявол помешал им обоим. Он умрет вместе с ней. И это было правильно.

Когда петля была надета на шею, он залез на табурет, держа Мадонну в руках. Стоя здесь в темноте, он мог видеть в окне восходившую луну. Один шаг, один толчок, и все будет закончено.

Его ноги не хотели двигаться. Они замерли, а мозг лихорадочно работал. Тихий голос был рядом, и демоны умолкли. Он слушал, пока желание умереть не оставило его. Ему на смену пришла новая ярость, побуждавшая его идти вперед, прочь с этого пьедестала разрушения. Это была не его вина. Подлец, с которым он подружился, которому доверял и хотел воздать апостольские почести, предал его, попытался украсть его судьбу. Он потворствовал ему, стараясь укрепить дружбу. Мартин Гойетт, отродье Сатаны. Пусть ему будет воздано по справедливости. По страшной справедливости. Придя в ярость, он сорвал веревку с шеи. Осторожно положив злую Мать назад на койку, он свернул веревку в кольцо, вышел к лодке и погреб назад к девушке.

* * *

Привязывая синее платье с большим камнем к телу девушки, Бернард Блейк что-то напевал, а потом начал декламировать свои мысли:

— Все вмиг потеряно, и все умрут:

Теттрини, Полдинг, Ламбрусчини,

И девки грязные, но раньше всех —

Мерзавец Мартин, по фамилии Гойетт.

Тело было невесомым и еще теплым. Он с легкостью поднял его, несмотря на тяжелый камень. Бернард греб по течению туда, где крутые берега указывали на глубину. Затем он бросил тело за борт, услышал тихий всплеск, но не увидел ряби, потянувшейся к берегу. Он поплыл назад. У него было много дел.

Вода была темной и быстрой. Камень и платье оторвались от тела, утащив за собой веревку, похожую на гигантский хвост, на илистое дно. В глубине своего сознания Ламар видела свой дух, отлетавший во Время сновидений. Она видела Курикуту и поплыла ей навстречу.

13 января 1841 года

Мартин был потрясен тем, в каком виде вернулся священник. Было около одиннадцати утра. Он выглядел мрачным и изможденным, а лицо расцарапано веткой, которую он задел на ходу. Одна рана покраснела и распухла, вероятно, туда попала инфекция. Отец Блейк сказал, что опоздал туда, куда ездил; человек уже умер. Несчастная вдова была в ужасном состоянии, и ему пришлось провести с ней много времени, чтобы успокоить ее. Он был с ней до самой ночи.

Они выпили чаю, и святой отец понимающе кивал, когда Мартин рассказал ему о вчерашнем дне, проведенном впустую. Он очень мало рисовал цветы, а большую часть дня потратил на портрет Коллин, чтобы удивить ее. Мартин выкинул портрет, поскольку он ему не понравился. Отец Блейк сказал, что он поступил мудро. Не было никакого смысла сохранять что-то, что тебе не нравится. А цветы, ничего страшного. Можно посвятить день и себе, если очень нужно.

* * *

Отец Блейк вспомнил о девушке-аборигенке, когда чайные кружки были вымыты и убраны в седельные сумки.

— Мартин, я думал о том, что ты рассказал мне об этой девушке-аборигенке. Я понимаю твое беспокойство. Сначала я не понял. То есть то, что ты говорил мне о совершенном по отношению к ней насилии.

— Но я не совершал никакого насилия, — Мартин расстроился.

— Конечно, я уверен, что нет. Но, учитывая то, что произошло между вами, возможно, было бы правильным съездить и навестить ее. Извиниться. Объяснить ей, что ты не хотел сделать ей то, что сделал. Она поймет, я уверен. Мы все совершаем поступки, которых потом стыдимся. Только самые жестокосердные из мужчин сказали бы, что все это в нашей звериной натуре. По-моему, средство от этого в испытании ошибкой. Ты ошибся. Ты извинился. Смысл только в этом.

Бернард улыбнулся, и Мартин почувствовал себя лучше. Он знал, что отец Блейк понял его.

Отель «Генерал Бурк», Парраматта, 15 января 1841 года

Хорошо одетый господин средних лет вышел из бара отеля и исчез на залитой солнцем Черч-стрит. В баре за угловым столиком, на котором стояли две пустые тарелки и недопитая бутылка вина, остался сидеть человек. Глаза Александра Блэка неотрывно смотрели на кожаный кошель, лежавший перед ним. Это было самое большое количество денег, которое он видел когда-либо в своей жизни. Этого было довольно, чтобы помочь ему выбраться из этой проклятой дыры и вернуться в Канаду. Достаточно, чтобы, когда он туда вернется, завести новое дело, да еще кое-что могло остаться. Он медленно, растягивая удовольствие, пил дорогое каберне, и хотя его в какой-то степени обеспокоили последние слова ушедшего собеседника, но они никак не могли уменьшить радость от такого везения. Блэк посмотрел на настенные часы. Черт возьми! Он опаздывал на работу. Но сразу улыбнулся, наконец осознав: он более не нуждался в этой проклятой работе. Блэк снова наполнил стакан и принялся читать инструкцию, которая была только что ему оставлена. Закончив читать, он кивнул и положил бумагу в карман. Затем попросил принести еще вина, после чего посвятил весь полдень выпивке.

Это был очень интересный день. Он мыл окна в магазине, в котором работал, когда туда вошел этот хорошо одетый джентльмен. Он выглядел лет на сорок пять, имел животик человека с хорошим достатком и немигающие глаза, смотревшие из-за очков с синими стеклами. Он говорил только по-французски и, когда хозяин магазина не сумел объясниться с ним по-английски, попросил Блэка помочь ему. После этого они разговорились, и незнакомец пригласил его пообедать. И только за великолепным ростбифом с клецками незнакомец шокировал его до такой степени, что Александр Блэк до сих пор приходил в себя. Их встреча не была случайной. Незнакомец знал о нем очень многое. О его жизни в Канаде, о «Буффало» и о тяжелом положении, в котором он находился сегодня. У незнакомца было предложение, такое, по его словам, от которого было бы трудно отказаться как в моральном, так и в денежном плане. Несмотря на то что они не были знакомы, их связывало много общего. Каждому из них был причинен урон одним и тем же человеком. Ему посредством отвратительных деяний, совершенных с его семьей в Монреале, а Блэку публичным оскорблением, нанесенным во время скачек в Хоумбуше. Мартин Гойетт, идиот с заячьей губой, доставил страдания им обоим, и он сейчас приехал сюда частично по делу, но также и для того, чтобы попытаться отплатить ему. Не хочет ли Блэк помочь?

Блэк сомневался, не шутка ли все это, пока господин не достал деньги. Много денег в уплату за простую, в сущности, задачу. И почти никакого риска. Незнакомец сказал, что он слышал, что Блэк был смелым человеком с «нервами крепкими, как у гусара ее величества». Если бы он ненавидел Гойетта так же, как ненавидел его он, сказал незнакомец, и имел такие же нервы, то он сделал бы две вещи: посчитался бы с Гойеттом и разбогател в одно и то же время.

Заодно с деньгами незнакомец достал, как он сам выразился, набор инструкций, которые он осторожно прочел Блэку приглушенным голосом. Несмотря на то что он был удивлен замыслом незнакомца, Блэк кивнул в знак искреннего согласия. Потому что, прежде всего, ублюдок заслуживал не меньшего наказания. Ему не потребовалось много времени, чтобы решиться на это, поскольку денежки-то были под самым его носом. Он, конечно, сделает предложенное.

Когда незнакомец собрался уходить, он поставил под сомнение честность Блэка. Вначале Блэка это ненадолго расстроило, но он быстро успокоился. По-дружески смотревшие на него глаза незнакомца внезапно стали холодными, и, несмотря на то что голос его продолжал звучать сладко, незнакомец с угрозой сказал:

— Только попробуй надуть меня, и я выпотрошу тебя, как рыбу.

А затем он ушел. Александр Блэк не был так напуган ни разу в жизни.

К тому времени, когда Блэк был уже настолько пьян, что угощал выпивкой всех, кто заходил в бар, Бернард Блейк был уже в Сиднее и снова преобразился в священника.

Отель «Герб Бата», 18 января 1841 года

Мартин ни разу не видел господина Нейтча таким расстроенным. Сначала, в прошлый четверг, кто-то украл выручку за две недели, но это было только начало беды: он только что обнаружил, что из тайника исчезло все, что там лежало. А там лежало более тысячи крон. Он держал в отеле соглядатаев. Их всех следовало немедленно уволить. Если ему только удастся поймать мерзавцев, то он открутит им головы. Эту мерзость повесить было мало. Наступили тяжелые времена, и если банки не пойдут ему навстречу, он разорится. Для Мартина это было ударом. Это могло означать отмену его специального статуса временно увольняемого за пределы лагеря. Срочно нужно было встретиться с отцом Блейком. Ситуация еще более отягощалась тем, что Коллин полностью избегала Мартина с того вечера, когда он рассказал ей о девушке-аборигенке. Он так страдал от этого, что боялся умереть от тоски. Ему нужно было увидеться с ней, рассказать ей о том, что он любит ее больше всего на свете. Он готов был пойти к ней домой после обеда, если бы господин Нейтч отпустил его. Он решил подождать и сегодня же, но позднее, попросить его об этом.

Мартин смешивал краски в кладовой отеля, когда услышал такие знакомые и неприятные ему звуки марширующих ног. Он положил мешалку и вышел в коридор. Четверо солдат с винтовками остановились. Мартин видел изумленное лицо господина Нейтча.

— Вы Мартин Гойетт?

Все тот же властный тон. Официальный и угрожающий.

— Да.

— Вы арестованы.

— Арестован? Почему? — Мартин, не веря в происходившее, смотрел на господина Нейтча, который выглядел пораженным.

— Вы очень скоро узнаете, — ответил капитан, который уже повернулся лицом к солдатам. Раздалась команда: — Для сопровождения арестованного шагом марш!

Эммануэль Нейтч отошел в сторону, чтобы пропустить их.

— Я сожалею, Мартин. Я так сожалею.

Они, не останавливаясь, дошли до казарм в Парраматте, где в большой белой комнате, прохладной даже в полуденную жару, Мартину Гойетту предъявили обвинения в убийстве девушки-аборигенки по имени Мэри.

Глава V

Губернаторская резиденция, Парраматта, 22 января 1841 года

Губернаторская резиденция размещалась в элегантном двухэтажном доме из белого камня с высокими прямоугольными решетчатыми окнами и впечатляющим портиком, который поддерживали четыре квадратные колонны. Дом был построен в 1816 году Лахланом Маквари в качестве второй губернаторской резиденции. Он стоял, окруженный деревьями местных пород, в нескольких десятках метров от реки. Спроектированный сам по себе как напоминание о светской респектабельности, дом более напоминал осколок колониального изящества, а если представить себе низкую, в две перекладины, изгородь, защищавшую полоску неровного газона от бродивших за домом овец, то его едва ли можно было назвать английским. Но здание было неофициальной резиденцией, и только за это губернатор Джордж Гиппс особенно любил его. И хотя здесь было жарче, чем в Сиднее, но во время прогулок с собаками его не беспокоили бродяги, которые в Сиднее были повсюду. А река! Он так любил ее. Своим спокойным безмятежным течением она напоминала ему английские реки. Вода ее в отдельных местах была такой зеленой, что, казалось, указывало на такую большую глубину, что не каждый решался купаться в этих местах. Сейчас, увидев двух человек, соскочивших с экипажа, остановившегося у входа, он ощутил усталость и раздражение от своей губернаторской доли. Эта неделя началась плохо, а обещала быть еще хуже.

В понедельник он привез с собой дождь, который все еще лил, не переставая. Река взволновалась и вышла из берегов, и он не мог заняться ничем иным, кроме дел. И эти дела мстили. Проблемы! Ужасные проблемы. «Крайне деликатная ситуация», — как любил выражаться его секретарь.

Но никто бы не смог догадаться об этой озабоченности Гиппса дождливой погодой и тем, что сорвалась неделя прекрасного отдыха в Парраматте, увидь он губернатора, принимавшего двух посетителей и угощавшего их чаем в ходе непринужденной беседы. Только некоторое время спустя за закрытыми дверями своего кабинета под звук барабанившего по крыше дождя он был готов ознакомиться с делом, которое привело к нему в такой дождь главного судью и главного защитника по делам аборигенов.

* * *

Сначала Гиппс обратился к главному судье, зная о том, что тот испытывает неудобство, а также помня о его разговорчивости.

— Итак, сэр Джеймс. Кажется, у нас здесь реальная проблема. Прошу, пожалуйста, расскажите подробности, но постарайтесь сделать это короче.

Джеймс Доулинг прочистил горло и поправил воображаемую складку на судейской мантии. Гиппс никогда не понимал, почему этот человек так любил ходить в служебной одежде вне работы. Но, конечно, в ней Доулинг выглядел прекрасным юристом, каковым являлся в действительности. Он мог показаться многоречивым, но в его словах было достаточно мудрости.

— Начну сначала, ваше превосходительство. На прошлой неделе свободный человек сообщил в мэрию Парраматты, что был свидетелем убийства. Молодая женщина-аборигенка была забита насмерть, и ее тело брошено в реку по течению от приюта для девочек-сирот. Свидетель опознал в убийце опасного преступника, которого он помогал эскортировать сюда из Канады на судне «Буффало» в тысяча восемьсот тридцать восьмом году. По его разумению, преступник должен был содержаться в лагере Лонгботтом, и он не подозревал, что тот отпущен на свободу. В мэрии приняли информацию, но ничего не предприняли до тех пор, пока он далее сам не поинтересовался тем, что произошло с молодой простушкой-туземкой, которая, по слухам, жила в приюте. Матрона приюта сообщила ему, что девушка действительно исчезла. И хотя это случалось с ней часто, матрону удивила продолжительность ее отсутствия, поскольку девушка очень внимательно относилась к порученной задаче кормления животных, принадлежавших приюту.

Человек, сидевший рядом с ним, пробормотал что-то на выдохе, но Доулинг не обратил на него никакого внимания.

— От матроны была также получена информация о том, что опознанный убийца был знаком с девушкой.

— Расскажите ему все остальное, — произнес второй человек. Его лицо выглядело очень сердитым.

Доулинг выразил свое раздражение паузой, но потом продолжил:

— Как я и собирался добавить, ваше превосходительство, матрона сообщила нам, что она стала свидетельницей сцены, во время которой девушка подверглась насильственному нападению со стороны того же самого человека.

— Знаем ли мы имя этого человека?

— Его зовут Мартин Гойетт. Он один из французов, осужденных за политический мятеж и содержащихся в лагере Лонгботтом, которому совсем недавно, к нашему удивлению, был предоставлен статус увольняемого за пределы лагеря. — Доулинг, взглянув на Гиппса, поднял брови, а тот ответил ему невозмутимым взглядом.

— Продолжайте, сэр Джеймс.

— Этот человек — политический заключенный, революционер. Его приписали к владельцу гостиницы Эммануэлю Нейтчу. Очевидно, как я узнал впоследствии, ваше превосходительство, за этим человеком числились поступки с применением насилия. В его собственной стране и на судне, которое привезло его сюда. На самом деле в одной из рекомендаций, обеспечивших ему статус увольняемого, говорилось о его участии в потасовке с какими-то пьяными полицейскими, пытавшимися нанести телесные повреждения коменданту Бэддли в Лонгботтоме. Этот Гойетт оказал упорное сопротивление, чем обеспечил безопасность Бэддли.

— Подобное поведение трудно назвать недостойным, сэр Джеймс. Но, пожалуйста, давайте ближе к сути.

В ответ заговорил второй человек. Артур Криппс, главный защитник по делам аборигенов, человек, известный твердостью своего характера, вполне очевидно недовольный тем, как излагал дело его компаньон.

— Суть в том, ваше превосходительство, что этот человек имеет склонность к насилию. Он убийца, думающий, что ему удастся так же низко вести себя здесь, как он это делал в своей Канаде.

Выражение лица Гиппса не изменилось. Только те, кто хорошо его знали, смогли бы обнаружить едва заметные признаки раздражения.

— У вас будет возможность высказаться, господин Криппс. Пожалуйста, продолжайте, сэр Джеймс.

— После того как мы убедились, что туземная девушка пропала и что рассказу свидетеля можно определенным образом доверять, мы приступили к поискам тела. Потом начался дождь. Теперь мы, возможно, никогда его не найдем. И все же, даже без наличия тела, мы полагаем, что у нас нет выбора в наших последующих действиях. Девушка-аборигенка известна полиции Парраматты. Некоторое время тому назад она была найдена в буше и оставлена проживать в приюте для девочек-сирот. Она молода и довольно дика. Некоторые дамы видели ее обнаженной. Одной из них после этого понадобилась нюхательная соль. Следует сказать, что церковные старейшины, как и руководство мэрии, не выражают радости по поводу ее пребывания среди нас. Присутствие неразумных дикарей в сочетании с теми отбросами, что живут здесь среди нас, делает весьма вероятным перерастание вожделения плоти в гораздо более серьезное зло.

— И это явилось рассуждением, которое привело вас к необходимости ареста?

Опять вмешался Криппс:

— Девушка — полоумная. Джеймс уже сказал об этом. Она не могла вернуться в буш, поэтому матрона Эдвардс позволила ей остаться. Если говорить о способности мыслить, то она немногим отличается от животного. Безобидная, доверчивая. Легкая добыча для такого мерзавца, как этот Гойетт.

Доулинг снова заговорил, не обращая внимания на Криппса:

— Мы арестовали Гойетта неделю назад в отеле «Герб Бата», где он работал. — Доулинг сделал паузу, чтобы подобрать слова, прежде чем продолжил: — И я хотел бы добавить, ваше превосходительство, что я не обвинял бы этого человека в убийстве. По крайней мере, не сейчас. Не до того времени, когда я буду более уверен. Но что сделано, то сделано.

— А что бы вы говорили, если бы эта девушка была белой? — проворчал Криппс. — Матрона видела, как он ударил девушку, а днем позже она исчезла. Потом появляется человек, который утверждает, что он видел, как Гойетт это сделал. Разве вам недостаточно этого для судебного процесса?

На брошенный на него взор Доулинга Криппс ответил вызывающим взглядом. Не в силах противостоять этому, Доулинг снова повернулся к Гиппсу.

— Мэр поместил Гойетта в заключение здесь в Парраматте. Никаких посетителей, никакого адвоката. Никого. Мы не можем держать его бесконечно. Мы должны судить его.

— И ваша проблема в том, что вы не хотите судить его. Почему? — спокойно спросил Гиппс.

Главный судья развел руками. Его тонкие губы слегка подрагивали.

— Это непростое дело. Свидетель и никакого тела. Душевнобольная женщина. И образованный политический заключенный, а не какой-то ирландский забулдыга. Результат правосудия не так уж и очевиден, как кое-кому кажется.

— Какая чушь, сэр, — сердито заворчал Криппс. — У нас два, черт возьми, свидетеля. Один из них очевидец. Девушка мертва. Убита. Если бы девушка была белой, то суд бы уже закончился и палач ждал в готовности. Нет, ваше превосходительство, наш главный судья с неохотой берется за это дело по другим причинам.

Гиппс впервые за весь разговор внимательно отнесся к словам Криппса.

— Продолжайте, господин Криппс. Договаривайте до конца.

Артур Криппс был крупным человеком, но он показался еще крупнее, когда повернулся своим грузным телом на стуле. Гнев просто сочился из него. Он говорил с лондонским акцентом:

— Мне платят пятьсот фунтов в год, ваше превосходительство, за то, чтобы я следил, чтобы к этим людям относились справедливо. Справедливое отношение! Что за шутка! Их трудно найти. Они ничего не понимают и никому не верят. Но этого недостаточно. Многие здесь считают, что аборигены не более чем животные. — Криппс очень разгорячился, его и без того уже покрасневшее лицо пылало. — Я получил эту должность менее двух лет тому назад, ваше превосходительство. Сорок лет. Более сорока лет мы убиваем этих людей. Загоняем их на деревья, как диких зверей, а затем стреляем их, отравляем их муку. Я видел, как их тела падали с деревьев, после того как их застрелили. Я видел детей со следами ожогов на спинах. Даже видел лицо одного из тех, кто съел отравленную пищу. Сэр Джеймс? Нет, конечно, вы не слышали об этом. Даже чертова Церковь стоит в стороне. А некоторые церковники даже поощряют это. — Он развел руками. — Многие здесь принимают меня за дурачка. Считают, что я занимаюсь этим только из-за проклятых денег.

Брови Гиппса поднялись вверх, но он ничего не сказал.

— Нет, конечно, мы сделали кое-что после событий у ручья Майал-Крик, где двадцать восемь из них были зверски убиты кучкой кровожадных идиотов. Вы сами приняли участие в том, чтобы наказать мерзавцев, совершивших это. Но это всего лишь начало. Нам нужно несколько примеров. Боже мой, ваше превосходительство. Системе каторги приходит конец. Все больше и больше свободных людей прибывают в эту страну. Вы полагаете, кто-нибудь поедет сюда, если все будет как есть, если убийства здесь будут продолжать оставаться безнаказанными? Они и так думают, что здесь адова дыра. Если мы позволим убийцам бродить по улицам, как свободным людям, то вряд ли сможем привлечь сюда нормальных людей. Мы получим только еще больше отбросов общества. — Криппс нагнулся вперед, как бы пытаясь физически донести свое волнение: — Сэр Джеймс Доулинг не хочет судить Гойетта, и лично я также не хочу делать этого. Он боится за свою популярность, которой немного поубавилось. Если он повесит француза, не найдя тела, то он судья-палач, не принимающий в расчет права человека. Все либералы и реформаторы, а их полно развелось, потянутся по его голову, если же он оправдает его, то превратится в ненавистника аборигенов, а что самое важное, станет покровителем французов. А свободным английским поселенцам нужен совсем не такой человек, чтобы охранять их законные права. Я имею в виду, никто не хочет, чтобы политические бунтовщики могли расхаживать по улицам так же свободно, как и у себя на родине. Посмотрите, ваше превосходительство, консерваторы съедят нашего сэра Джеймса без соли. Ах да, наш добрый главный судья боится газет и разговоров, которые после этого будут вестись в гостиных и навредят ему. Начнись суд, и сэр Джеймс будет острижен, как одна из овечек Сэма Марсдена.

Гиппс встал и подошел к окну. Несколько долгих минут он стоял и смотрел на дождь. Когда он заговорил, в его голосе не было уверенности:

— Я все еще не вижу здесь неразрешимой проблемы. Его статус не подразумевает для него права на суд присяжных. Мы будем судить его судом присяжных, а в дальнейшем следовать решению этого суда. Никакой необходимости приговаривать его к смертной казни нет. Он отсидит десять лет. Этого достаточно. Не так ли, господин Криппс?

Артур Криппс вскочил со своего стула.

— Нет, губернатор. Не так. Не сейчас. Суд присяжных выпустит его из зала суда с усмешкой на лице через два дня. Француз виновен, без всякого сомнения, и петля будет слишком легким наказанием для него. Я пойду в каждую либеральную газету в этой колонии. Я дойду до Лондона, до Уайтхолла, если потребуется. Я буду говорить с людьми в этой колонии. Насколько мне известно, среди советников по вопросам законодательства есть два человека, которые считают, что наши поступки по отношению к аборигенам есть самое настоящее варварство. Я такого дерьма здесь намешаю, что вы оба будете пребывать в полном сомнении, чувствовали ли вы когда-нибудь другой запах… — Криппс остановился на середине фразы, словно неожиданно почувствовал, что переборщил. — Извините меня, ваше превосходительство. Я беру свои последние слова обратно. Просто я очень переживаю за этих людей. Все слишком далеко зашло. Это должно быть остановлено. Мы не можем позволить Гойетту уйти от ответственности за преступление, которое он совершил. Но они его выпустят. Я знаю, что так и будет. Я этого не допущу, я этого не допущу! — Он опустился на свое место, бормоча что-то про себя. Было очевидно, что он истратил всю свою энергию на эту вспышку.

Ответ Гиппса был быстрым и уравновешенным. Отвечая, он все время смотрел на Криппса.

— Вы утверждаете, господин Криппс, что присяжные никогда не осудят Гойетта. Вы требуете…

— Военного трибунала, — прервал его Криппс. — Да, ваше превосходительство, трибунала. Небольшого по составу. Я предлагаю, чтобы в него вошли три достойных офицера. Этого достаточно. Провести заседание тихо, без вмешательства и комментариев со стороны прессы. Я понимаю, что теперь это не так просто, но у вас есть право, и, исходя из экстраординарной природы обвиняемого, само собой напрашивается принятие особых мер. Я имею в виду то, что он революционер. Предатель. Человек, выступивший с оружием против империи.

Гиппс видел, как одобрительно кивал Доулинг.

— А что будет, если приговор трибунала окажется в пользу подсудимого, господин Криппс? Что тогда? Вы тогда уверитесь, что правосудие восторжествовало?

Улыбка мелькнула на лице Криппса.

— Ну конечно, ваше превосходительство. А вы?

* * *

В комнате остались только Доулинг и Гиппс. Криппс ушел с зонтиком на встречу со своим помощником в Парраматте. На этот раз они пили ром. Гиппс колыхал темную жидкость в своем стакане, с угрюмым видом рассматривая ее.

— Мне не нравится все это, сэр Джеймс. Такие дела должны решаться в судах. За это меня самого могут повесить.

— Это правда, — ответил Доулинг. — Но так все равно случится, если Криппс обратится к прессе. — Гиппс ничего не ответил. Доулинг продолжил: — Вы дали этому человеку увольнительную из лагеря, хотя это противоречило установленным вами самим правилам. Мой Бог, ваше превосходительство! Он не отсидел положенного срока и является политическим заключенным. Вам следовало бы это понять.

«Пропади пропадом этот Полдинг с его благодеяниями», — думал Гиппс. А вслух сказал нескладно:

— Мне сказали, что это воспитанный безобидный человек. Художник. Один из тех несведущих душ, которых просто втянули в участие в мятеже, без всякого на то их желания.

Доулинг заговорил снова:

— Вы, очевидно, не знали, что за ним числилось насилие. Можете быть уверены, что газеты про это узнают. Послушайте, ваше превосходительство, Криппс давит на вас, на нас. Я его знаю. Он уверен в том, что у военного трибунала больше шансов осудить Гойетта, чем у суда присяжных. Он думает так потому, что этот человек — революционер, девушка-аборигенка здесь ни при чем. Трибунал нужен Криппсу как орудие против чужестранца, пролившего кровь империи. Он добьется этого приговора. Любыми способами. Лишь бы было так, как он этого желает.

— Но что вы сами думаете, сэр Джеймс? Попытаетесь ли вы судить Гойетта судом военного трибунала, даже если существующая судебная система предписывает поступать совершенно по-другому? Прав ли Криппс?

— Да, ваше превосходительство. Я думаю, что он прав. Я честно полагаю, что в данном случае у трибунала больше шансов совершить правосудие.

— И они смогут доказать его вину, так?

— Наиболее вероятно, что так. Но здесь следует учитывать и другие вещи, ваше превосходительство. Вы знакомы с проблемами, связанными с беспричинными убийствами аборигенов. Так больше не может продолжаться. Вы понимаете это. Вы уже добавили себе непопулярности своей поддержкой аборигенов. И хотя мне, возможно, не нравится то, что Криппс ведет себя слишком грубо, я все же считаю, что он прав. Суд присяжных, по всей вероятности, провалит дело и, учитывая качество свидетельств, будет вправе сделать это. И если мы это разрешим, то не причиним ли большего вреда? Особенно, если потом найдут мертвое тело девушки. Нужно, чтобы все видели, что мы хотим исправить прежние ошибки. Да, ваше превосходительство! Для вашей, моей выгоды и, по правде говоря, ради всей нашей колонии я разрешу суд военного трибунала, и пусть все идет своим чередом, как бы неприятно это ни было. Мы не можем позволить, чтобы во всем мире нас считали страной, где правит беззаконие. Нам нужно восстановить репутацию. В этом случае британскому правосудию будет лучше оказаться в руках британского военного трибунала, чем в руках более капризных присяжных. Производство последних может статься губительным, явиться цирковым представлением без всякой гарантии для осуществления настоящего правосудия.

Джордж Гиппс поймал себя на том, что он думает о своих охотничьих собаках. Нет, скорее более о дичи, которую они загнали.

— Я понимаю то, о чем вы говорите. Если мы хотим быть правыми, то у нас нет большого выбора. Мне просто хотелось бы, чтобы к этому выбору лежало сердце. Вы хотите кого-нибудь порекомендовать?

Доулинг сморщил лоб.

— Я знаю двоих, имеющих опыт в таких серьезных и щепетильных делах. Я бы выбрал майора Джеймса Каулинга и капитана Дункана Уэйра. Я не знаю, кто будет третьим, если нужны трое, а также кого назначить обвинителем. Пусть решит сэр Эдвард Паджет. Он командир полка. Но опять-таки можно обратиться в Пятидесятый ее величества полк. Там есть великолепные офицеры.

— А защита? — Гиппс что-то писал.

— Грэг Махони, — сказал Доулинг, не задумываясь.

— Я не слышал о нем.

— Бывший заключенный. Ирландец. Много пьет. Сводит концы с концами, защищая карманных воришек. Хотя у него хороший проницательный ум. Он постарается. — Судья рассмеялся. — Ирландец, защищающий француза. Если они выиграют, то кто сможет сомневаться в беспристрастности британского правосудия.

— А если проиграют?

— Тогда британское правосудие все же будет осуществлено.

Почему-то Гиппсу расхотелось допивать свой ром. Вместо этого у него появилось сильное желание пойти и смыть с себя все под дождем.

Парраматта, 25 января 1841 года

Грэг Махони мучился похмельем. Голова болела так, что, казалось, она скоро расколется пополам, а язык был словно покрыт слоем белой пыли. Головная боль и жгучая жажда являлись не главными следствиями похмелья. Основная проблема заключалась в полной апатии, которая заставляла его отключаться от мира. Он не помнил, как ушел из гостиницы вчера вечером, и не очень помнил шлюху, которая была с ним. Помнил только то, что это стоило ему трех крон. Он даже не хотел приходить сюда утром, однако он надеялся, что, возможно, ему принесут неоплаченный гонорар, но ничего подобного не случилось. Вместо этого пришел посыльный с запиской от мэра Томаса Пруэтта. Часом позже, не расставшись с похмельем, он уже имел нового клиента. Парень был французом. Ему было предъявлено обвинение в убийстве, совершенном им во время нахождения в увольнении из лагеря. Дело должен рассматривать военный трибунал в составе трех членов, назначенный на четверг, через три дня. Вручая ему конверт с подробностями дела, Пруэтт уверил Грэга в том, что его услуги будут оплачены. В конце концов, каждый человек заслуживал справедливого суда.

Махони прервал чтение, сдвинул очки на лоб и лег лицом на бумагу. Она пахла сухими цветами его матери. Он подумал о ней. Перед ним, словно это было вчера, предстала улыбка радости на ее морщинистом лице. Самый молодой юрист-выпускник в классе.

Он не рассказывал ей о движении, о крестовом походе против британцев, заставившем беспокойно биться сердца всех молодых ирландцев. Поэтому она была скорее шокирована, нежели убита горем, когда его арестовали. По крайней мере, так было вначале. Потом, когда его приговорили к высылке в Новый Южный Уэльс, она впала в такое отчаяние, которого ему никогда не забыть. Они вывели ее, рыдающую, из зала суда, и это был последний раз, когда он видел ее. Махони был в заключении уже три года, когда пришло письмо от дяди, в котором говорилось, что она умерла. Как написал дядя, «от разбитого сердца», пав еще одной жертвой общего дела. За могилой должны были ухаживать до его возвращения. Но он не вернулся. Даже после своего помилования. Возвращаться было не к кому и не к чему. Удивительно, как семь лет деградации разрушили больше его волю, чем тело. И он продолжал пить, играя в адвоката, чтобы было на что пить. Рядом с ним находилось несколько друзей, таких же безнадежных, как и он. Выпивая, они много говорили о том, как изменить будущее. А протрезвев поутру, начинали заниматься тем же самым, чтобы заработать денег, оплатить счета и купить еще виски.

Махони заставил себя сконцентрировать внимание на бумагах, полученных им от Пруэтта. Он понимал, почему ему дали это дело. Они посчитали, что оно безнадежное. Что с этим делом все уже решено. Они, по всей очевидности, уверовали в то, что мальчишка-канадец (он вовсе не был французом, но Пруэтт был либо слишком ленив, либо слишком туп, чтобы понять разницу) был обречен. Возможно, они были правы. Назначение его защитником только подтверждало это.

Он пойдет и навестит юношу сегодня. Пруэтт сказал, что к нему не было позволено пускать никого, кроме духовника и адвоката, конечно. Пруэтт посчитал, что сказанное им прозвучало очень смешно, и рассмеялся, показав свои пожелтевшие лошадиные зубы. На миг Махони вспомнился осел мясника в его деревне в графстве Клэр.

Было уже далеко за полдень, когда Махони закрыл папку. Он немного поразмышлял, подперев голову ладонями. Две минуты он что-то усердно писал почерком менее разборчивым, чем обычно, на клочке бумаги, добытым им из корзины для бумажных отходов. Затем положил папку в старую ободранную сумку и вышел с непокрытой головой на влажную жару, направившись к зданию суда и примыкавшему к нему приземистому корпусу тюрьмы.

* * *

В камере было все еще светло. Мартин сидел в самом темном углу, где было всего прохладней, и наблюдал за мухами, с жужжанием влетавшими и вылетавшим сквозь решетку в маленьком окне, до которого можно было достать рукой. Он не знал, какой сегодня был день. Ему было все равно. Ему казалось, что он пробыл здесь долгие месяцы, хотя он и понимал, что это было не так. Он проводил время либо в беспокойной дреме на тонком матраце, лежавшем прямо на каменном полу, либо занимаясь тем, чем он занимался сейчас. Обняв руками колени, он раскачивался туда-сюда сначала в страшном недоумении, но вот уже двое суток — в полном безразличии. Он рассказал им все, что от него хотели. Все, что он понял, так это только то, что они думали, будто он убил Мэри. Никто не приходил к нему. Никто, кроме отца Блейка. И тот, казалось, ничего не понимал в обвинениях, выдвинутых против него. Здесь было все не так, как в монреальской тюрьме. Там он был вместе с друзьями и, по крайней мере, понимал, за что его наказывали. К тому же тогда ему хотелось жить. Он улыбнулся про себя, вспомнив, как он боялся смерти. Теперь боль заглушила страх. Он, конечно, не скажет об этом бедному отцу Блейку, но было бы лучше, если он не приходил к нему вечером накануне последнего дня.

Его бедный друг проявлял к нему участие. Они вспоминали о хорошем времени, проведенном вместе, и о том, как все повторится вновь, когда его освободят. Отец Блейк сказал о том, как важна дружба, а потом обнял его и поведал, что у него есть несколько неприятных вестей и что лучше рассказать о них сейчас, поскольку им обоим хорошо известно, что правда лучше иллюзий. Человек, которого Мартин считал своим другом, господин Нейтч, не хотел больше иметь с ним никаких дел. Отец Блейк попытался объяснить, что господин Нейтч, будучи в расстроенных чувствах, не ведал, что говорил. Затем Мартин получил удар, боль от которого не могла исчезнуть. Отец Блейк видел Коллин в отеле «Герб Бата» в веселом расположении духа в компании темноволосого британского офицера. Отец Блейк сообщил ему об этом очень деликатно. Он знал о чувствах, которые Мартин испытывал к девушке. Она оказалась ненадежной, как и большинство подобных ей, и в этом смысле заслуживала больше сожаления, нежели осуждения. Отец Блейк, должно быть, угадал, как глубоко он расстроился, поскольку вскоре ушел. Мартин заплакал. Он плакал долго. Но сейчас его глаза были сухими. Но муки внутри стали еще сильнее. О Боже! Почему все так произошло?

Звук шагов по каменному полу сменило позвякивание ключей, а затем раздался лязг открывающейся железной двери. Мартин поднял голову и увидел человека с волосами песочного цвета, с которого все еще стекали капли дождя. Его нельзя было назвать ни молодым, ни старым. Цвет лица его говорил о том, что этот человек не любил бывать на солнце. Нижняя челюсть у него была выдвинута вперед, а усталость в глазах и заметное брюшко говорили о том, что пил он больше, чем ел. Он не подошел ближе, а стоял в стороне, как будто не знал, что ему делать. Мартин не помогал ему. Кто бы он ни был, этот человек не мог быть другом. Не в этом месте. Мартин снова стал раскачиваться, глядя в серую стену перед собой.

— Либо у вас нет друзей, либо никто не знает, что вы здесь. — Голос звучал сочно и музыкально, слова катились, сливаясь друг с другом. Такого языка Мартин еще не слышал. Он поднял голову.

— Я ожидал, что ваши товарищи из Лонгботтома хотя бы напишут вам письмо. Все ваши, я слышал, грамотны.

— Мне не разрешена переписка, — промямлил Мартин.

— Нет разрешена. Или, по крайней мере, меня в этом уверили.

— Кто вы? — безо всякого интереса спросил Мартин, все еще глядя в пол.

— Грэг Махони. Я ваш защитник. Ирландец, творящий чудеса. — Он рассмеялся, не ощущая веселости. — Мартин, не так ли? Вас зовут Мартин?

— Я не делал этого, если вы об этом. Мне не нужна защита. Я ничего плохого не совершил.

Махони уселся на пол рядом с Мартином.

— А тут ты, парень, и не прав. Я тебе очень даже нужен. Они обвиняют тебя в убийстве. И тебе понадобится вся помощь, которую ты сможешь получить. — Махони развел руки в стороны и улыбнулся по-мальчишечьи. — И это не будет стоить тебе ни пенса. Поэтому почему бы тебе не рассказать мне все по порядку. Кто была эта Мэри? Как ты с ней познакомился? Что произошло? Постарайся, Мартин. Хотя у нас и немного шансов. Это военный трибунал. — Махони произнес это с горечью в голосе. — И эти проклятые штуки имеют привычку идти своим чередом.

Сначала рассказ Мартина звучал неуклюже и он говорил только потому, что полагал, что от беседы ему станет легче. Он рассказал Махони все, что мог вспомнить о времени, проведенном с Мэри. Нет, ее звали Ламар, но он продолжал называть ее Мэри. Он рассказал ему о Лонгботтоме, Бэддли, отце Блейке, господине Нейтче и отеле «Герб Бата». Единственной, о ком он не рассказал, была Коллин. Он не мог заставить себя говорить о ней и отчего-то хотел держать мысли о ней при себе. От них было так больно.

Махони внимательно слушал, помечая и иногда перебивая вопросом. Когда Мартин закончил, Махони встал и потянул затекшие ноги.

— Хорошо, Мартин. Ты отлично говоришь по-английски. Мне сказали, что ты говоришь по-французски, и я думал, что нам будет трудно разговаривать. — Внезапно он перешел на серьезный тон и снова сел на пол, на этот раз ближе к Мартину, который снова принялся раскачиваться. — Теперь послушай меня. Я не знаю, почему они обвиняют тебя в убийстве. Двенадцать гражданских присяжных оправдали бы тебя в первый же день. Нет тела, зыбкое свидетельство. В гражданском суде это дело было бы фарсом. А военный трибунал — это совсем другое. Особенно как этот, состоящий из трех человек. Все может случиться. Все здесь совсем по-другому. Пропади я пропадом, но я не понимаю, почему они отошли от обычной процедуры в пользу военного трибунала. Они не делали этого долгие годы. Послушай, Мартин, я хочу быть с тобой откровенным. Я думаю, что они это делают по твою душу. Какая бы ни была причина. И это нехорошо. Все дело основано на показаниях свидетеля, который утверждает, что он видел, как ты убил девушку. Очевидно, что он знает тебя, а ты знаешь его. Ты не можешь подтвердить никаких своих действий в день, о котором идет речь. Ты был достаточно близко, чтобы мочь совершить убийство и вернуться к своей палатке раньше своего друга священника. — Махони отвлекся на секунду и посмотрел на свои ногти. — И все же, по сути, все сводится к тому, поверят ли они тебе или свидетелю.

— Александру Блэку, — пробормотал Мартин. Это было более утверждением, нежели вопросом.

Махони удивился:

— Бог ты мой, откуда ты знаешь? И что ты по этому поводу думаешь?

Мартин рассказал ему все, что он знал о Блэке. И о судне, и о случае на скачках. Он опять не упомянул Коллин, назвав происшедшее провокацией.

Когда Мартин закончил, Махони присвистнул сквозь зубы.

— Теперь совсем другое дело, дружок. Совсем другое дело. — Он снова поднялся с пола и на этот раз разгладил брюки и плащ. — Сейчас я уйду, Мартин. Мне нужно многое сделать. Я увижусь с тобой завтра. Пока отдохни. Все может сложиться не так плохо, как ты думаешь. Мы, возможно, сможем победить.

Мартин не ответил. Позвав охрану, Махони наклонился и потрепал Мартина по плечу. Минутой позже ночной охранник, большой и крепкий солдат с добродушным лицом, выпустил его на свежий воздух, пахнувший сыростью вечера. Дождь прекратился, и вверху появилось несколько звезд, где-то к западу снова запели цикады.

* * *

Махони ворочался в постели, сбив влажные простыни в комок. Дело было до абсурда простым, а потому полным риска. Все, что ему следовало сделать, так это развенчать свидетельство Блэка и найти очевидца с репутацией, который мог бы свидетельствовать в пользу Гойетта. Если он сможет сделать и то и другое, да к тому же произвести впечатление на трибунал, то у него действительно появился бы шанс. Если нет, то кто знает? Он знал случаи, когда людей вешали и по менее серьезным обвинениям. В два часа ночи он все еще не спал. Он подумал о выпивке, но что-то заставило его проигнорировать наполненную до половины бутылку, стоявшую в нескольких сантиметрах от изголовья. Когда он неожиданно заснул, ему приснился сон. Ему снилась мать. Они были в суде, и он защищал ее. Но он не знал, в чем ее обвиняли. Он говорил глупости и смеялся над судьей, который был аборигеном. Когда он проснулся, солнечный свет струился в открытое окно и половина утра уже прошла. Спустя час, небритый и с легким головокружением от голода, он стоял на пароме, шедшем в Сидней. Ему нужно было многое сделать, и всего два дня на это.

Отель «Герб Бата», 26 января 1841 года

Бернард простился с Эммануэлем Нейтчем и, сев на лошадь, направился в Сидней. Слава Богу, дождь прекратился и грязь уже почти высохла на солнце. Теперь ехать будет значительно легче. Он только закончил служить мессу в Лонгботтоме, и в его седельных сумках было три письма для Мартина Гойетта, которые он обещал доставить. Одно письмо было от этого абсурдного коротышки по имени Приор, другое — от здорового парня, похожего на крестьянина, а третье — от старого дурака, который говорил так, словно мнил себя каким-то особенным. Что за ерунда! Он уничтожит эти патетические жесты преданности, понаблюдает, как они будут гореть, сразу же по приезду в Сидней. Да! Он очень удачно заехал к Нейтчу, не говоря уже о том, что ему подали прекрасную еду и вино. О таком только можно было мечтать. Тем не менее Бернард был немного удивлен тем, сколько сил он затратил, чтобы убедить Нейтча, что Мартин украл его деньги. Оказалось, Нейтчу в действительности нравился Гойетт, что доказывало, насколько прилипчивым был этот француз. Ну, в конце концов ему это удалось, и теперь Нейтч разделял его ненависть к этому вероломному мерзавцу. По дороге у Бернарда заболела голова, и он хмурил брови, вспомнив, что больше всего трудностей ему доставила девка. И не то чтобы он не ожидал такого от подобной дряни. Она хотела посетить француза в тюрьме, несмотря на то что он уверил Нейтча отговорить ее. Что он наплел Нейтчу? Будто это только поспособствует тому, что на доброе имя его отеля падет тень. И Нейтч попросил ее не ходить туда, нагрузив работой сверх обычного так, что у нее все равно не хватило бы времени. Бернард Блейк забрал и ее письма, сказав Нейтчу, чтобы тот передал ей, что он сможет доставить их быстрее, чем печально известная своей медлительностью обычная почта. И она доверила их ему. (Он подотрется ими потом.) Но эта дрянь упрямо продолжала стоять на своем, угрожая поехать в Парраматту к своему любовнику. Ее нужно остановить. Гойетт должен поверить, что он находится в полной изоляции. И когда это случится, будет намного легче сломить его волю, способность рационально мыслить. Ведь только представить: идиот умрет, думая, что он жертва, восторженный в своей жертвенности и за дело Бернарда Блейка. Это было так прекрасно, так оправдано. Свинья, в счастье умирающая за него. Первая из многих. Но возвращаясь к этой девке. Да, остановить ее будет нетрудно. Возможно, он снова воспользуется услугой Блэка. Все зависит от того, как тот поведет себя перед трибуналом. Он постарается. У него крысиные глаза и манеры под стать. Все, что от Блэка требовалось, так это держаться сценария, переданного ему.

* * *

Епископ Полдинг вызвал своего секретаря сразу же, как услышал о его прибытии из Лонгботтома. Он не был уверен в том, что французы-патриоты нуждались именно в отце Блейке, в чем его секретарь пытался убедить его, но все же это было незначительной платой за более высокий уровень взаимодействия со стороны этого легко поддававшегося переменам настроения доминиканца. Но так было какое-то время назад, когда Полдинг верил, что ему нужно было выиграть войну между двумя волями. Теперь епископ не был уверен в том, что существовала война, в которой нужно было побеждать. Доминиканец ушел в себя. Его тело таяло на глазах, а красивые черты лица вытянулись, делая его голову похожей на череп с горящими глазницами. Глаза, всегда такие глубокие, отражали теперь внутреннюю тревогу. Полдинг уже решил отослать доминиканца назад в Рим еще до зимы. А до этого он собирался снизить ему рабочую нагрузку и постоянно наблюдать за ним. Епископу стало грустно, когда он увидел изможденную, ссутулившуюся фигуру, вошедшую в комнату. Черные глаза моргали по-совиному, будто плохо видели. Такие большие способности, столь много мог бы дать — и не способен ни на что. Может быть, это ухудшение, ставшее заметным в последнее время, связано с этим канадским парнем, с которым Бернард так подружился в последнее время. Предстанет перед военным трибуналом за убийство! Это деяние совершено во время увольнения из лагеря, он сам уговаривал Гиппса предоставить ему это право по просьбе Бернарда Блейка. Ошибка. Сейчас он сожалел о проявленном им великодушии, возможно, так же глубоко, как и сам Гиппс, поскольку он потратил так много доброжелательности, запасы которой небезграничны. Когда он поднялся, чтобы приветствовать доминиканца, Полдинг подумал о том, какие чувства испытывал сейчас молодой человек с дикими глазами и серым лицом по отношению к своему протеже, томившемуся в тюрьме в ожидании того, что только Богу известно.

* * *

— Ах, Бернард, вы вернулись. Надеюсь, поездка была плодотворной. — Полдинг пожал Бернарду руку, заметив, какой холодной и слабой в рукопожатии она была. — Я верю, что все прошло хорошо. Не будет ли у нас неприятностей с отношением патриотов к аресту их соотечественника, вашего друга? Вы рассеяли их беспокойство, не так ли? Последнее, чего нам хочется, так это проблем с политическими заключенными. Особенно сейчас, когда вся система дышит на ладан.

— Не будет никаких беспокойств, ваша светлость.

«Он говорит так, словно далеко отсюда», — подумал Полдинг.

— На самом деле заключенные так же недоброжелательно относятся к Гойетту, как, кажется, и все остальные. Они боятся, что он сведет на нет их шансы на помилование. — Он умышленно не упомянул о непоколебимой поддержке со стороны Приора, Рошона, Хуота и других.

— Хорошо, — удовлетворенно сказал Полдинг. — Еще один вопрос, Бернард. Вам не случалось встречаться с человеком по имени Грэг Махони? Он был здесь и уехал в Лонгботтом и в отель к Нейтчу, чтобы найти вас. Вы могли встретиться по пути.

— Нет, — настороженно ответил Бернард. — А чем он занимается?

— Он адвокат заключенного Гойетта. Сказал, что хочет поговорить с вами. Возможно, думает, что вы можете знать нечто такое, что поможет делу.

Бернард саркастически рассмеялся.

— Помочь его делу? Оно уже проиграно. Он может отыскать меня, если хочет.

Разговор внезапно прервался. Бернард, не извиняясь, быстрым шагом покинул комнату, будто его начальника там и не было. И не то чтобы Полдинга это задело. Этот человек непостижим, а под его высокомерностью скрывалось далеко не благополучное состояние. Было похоже, будто он крадется по краю пропасти. Последняя его фраза доказывала, что он находился в замешательстве. Учитывая его просьбу, в результате которой Гойетт получил свободу, Полдинг вряд ли мог ожидать от него такого высказывания. Никакого сожаления, досады или разочарования. Один только гнев. Нет, даже более — ярость. Ну, уже недолго, скоро он уедет. Но пока за ним нужен глаз. Какой-нибудь толчок и… Полдинг покачал головой, отбрасывая эту мысль.

27 января 1841 года

Паром медленно пыхтел вниз по реке к Сиднею. Грэг Махони нервно курил. Остался по крайней мере еще час. А что, если священник не там? Он ничего не нашел. Трибунал начинался уже на следующий день. Махони почти паниковал. Его поездка в Лонгботтом и посещение отеля «Герб Бата» закончились неудачей. Комендант Бэддли был не просто при смерти, он был в состоянии полного безумия. Никаких шансов получить добропорядочного свидетеля не осталось. Половина патриотов не любила Гойетта. Они называли его предателем и трусом, заслуживающим самого плохого. Но нельзя было сказать, что у Гойетта совсем не сохранилось друзей среди его соотечественников. Некоторые из них готовы были поклясться, что при его мягком характере Мартин был неспособен на преступление, в котором его обвиняли. Они собирались свидетельствовать в его пользу, если это будет возможно. Но это невозможно, потому что они политические заключенные и все такое. А если бы и было возможно, то обвинитель выстроил бы в ряд столько же, если не больше, ссыльных, которые заявили бы совершенно противоположное.

Он надеялся добиться большего от хозяина гостиницы, Эммануэля Нейтча, который, по слухам, был честным и надежным человеком. Помимо всего прочего, именно он выразил готовность взять Гойетта на работу, чтобы обеспечить ему увольнительную. Тем не менее, к удивлению Махони, Нейтч не выказал никакого дружелюбия. Он сказал, что его предали, что Гойетт оказался неблагодарным вором, который использовал дружеское отношение и доброту своего хозяина, чтобы лишить последнего значительной суммы денег. (Махони сделал пометку в уме не спрашивать Гойетта о том, что Нейтч сказал о нем.) Говоря об обвинении против Гойетта, Нейтч сменил тон на более доверительный, хотя и сдержанный. Да, он был очень удивлен, узнав, что юноша оказался способен на такой дурной поступок. Но, он поводил длинным костлявым пальцем перед лицом Махони, определенно не будет говорить об этом при даче свидетельских показаний. Махони понял это и не продолжал дальше развивать этот вопрос. Он мог рассердить Нейтча, а ему безусловно не нужен был враждебно настроенный свидетель обвинения. Оставался только священник. Когда паром миновал остров Какаду и подошел к Сиднейской гавани, Махони начал просматривать свои заметки, сделанные в камере Гойетта, помеченные заголовком «Священник».

* * *

Бернард Блейк заканчивал последнее письмо из двух, когда услышал стук в дверь. Он знал, кто стоит за дверью, прежде чем открыл ее. Он не был удивлен тем, что увидел. Ничего не представлявший собой человек с редкими волосами, большим носом и отвислым брюшком. Хотя открытый взгляд серых глаз был проницательным. Бернард решил быть настороже.

— Да, могу ли я чем-нибудь помочь?

— Отец Блейк? Мне нужен отец Блейк. Он здесь?

— Вы видите его перед собой. Я отец Блейк. Чем могу быть полезен?

Махони протянул руку.

— Я Грэг Махони. Из Парраматты. — Он кивнул внутрь помещения. — Я могу зайти?

Бернард проводил Махони в небольшую комнату, служившую ему кабинетом, и показал на кресло, стоявшее напротив окна. Махони сел и, пока Бернард устраивался на своем месте, открыл сумку и начал раскладывать бумаги у себя на коленях.

— Я адвокат, святой отец. Меня назначили защищать вашего друга.

— Бедный Мартин. Конечно. — Бернард старался говорить сочувствующим тоном. — Я постараюсь помочь вам как смогу. Как все грустно. Мы были такими хорошими друзьями. Не могу понять…

Махони все еще возился в своей сумке.

— Он говорит, что не совершал этого. Вы верите ему, святой отец?

— А вы?

Его тон раздражал, но одновременно и удивлял Махони. Казалось, что священник играет словами. Впервые он встретился с ним взглядом. Глаза священника в упор смотрели на него, и в них трудно было заглянуть. Махони старался говорить мягко, словно ничего не замечая:

— Дело не в том, во что я верю, святой отец. Дело в том, что я обязан сделать, чтобы защитить его. И меня, конечно, интересуют мысли и мнения его друзей. Отсюда и вопрос. — Он пожал плечами.

Бернард нахмурил брови так, будто серьезно задумался.

— Я пытался говорить с ним об этом, когда посещал его. Он был очень расстроен. Я мало что узнал. Я пытался помочь ему насколько мог.

— Ну, вы можете определенно помочь ему сейчас. Позвольте мне быть с вами откровенным, святой отец. Ваш друг предстанет перед судом военного трибунала, состоящего из трех человек, а не перед судом присяжных, как обычно делается в этой стране, и это нехорошо. Наша основная надежда — добропорядочный свидетель.

В голову Бернарда вернулась боль. Он изо всех сил старался, чтобы его голос не сорвался.

— Но, насколько мне известно, у военных есть свидетель. Надежный свидетель, как я слышал. Разве это уже не делает положение бедного Мартина достаточно непростым?

— Но, святой отец, тела-то нет. Слова одного человека против слов другого. При добросовестном отношении любой порядочный суд присяжных закрыл бы это дело. Я думаю, что и трибунал поступит так же, если будет доказано, что свидетель ненадежен или пристрастен. И я намереваюсь это доказать. Но я нуждаюсь в добропорядочном свидетеле, чтобы отвести любое сомнение, которое может возникнуть у трибунала.

Бернард прищурил глаза. Он говорил осторожно, и Махони впервые обнаружил в его голосе настоящее чувство.

— Вы хотите, чтобы я засвидетельствовал добропорядочность Мартина. Это так?

— Да, — быстро ответил Махони. — Хороший юноша. Возможно, он совершил политическую ошибку, но, по-вашему, не способен на убийство. Этого было бы достаточно.

Наступила длинная пауза. Махони ждал, когда заговорит священник. Он производил странное впечатление. Его спокойствие казалось наигранным. Бернард посмотрел на свои руки и наконец заговорил:

— Могу ли я говорить с вами искренне, господин Махони? Совершенно искренне…

— Конечно, святой отец, — ответил Махони.

— Я не могу свидетельствовать. Я не буду.

— Почему?

— Вы спросили, верю ли я. Теперь я вам скажу, господин Махони. Я верю, что он виновен. По ночам я молюсь за его спасение. За молчание, которое я соблюдаю. Перед Господом небесным я не могу даже под страхом геенны огненной поступить по-другому.

— То есть вы уверены, что он виновен?

Бернард тихо и печально улыбнулся.

— Есть вещи, о которых я могу сказать. А есть такое, о чем я говорить не могу. В тот день, о котором идет речь, когда мы были в горах к юго-западу от Парраматты, я поручил Мартину сделать кое-какие зарисовки, пока навещал умирающего человека. Мартин великолепный, старательный работник. Но когда я вернулся на следующее утро, ему нечего было мне показать, господин Махони. Накануне мы говорили с ним об этой девушке, он поведал мне о своем беспокойстве по поводу своего поведения по отношению к ней. Он совершил насилие, причину которого не мог понять. Я могу сказать вам только это, господин Махони. — Бернард беспомощно развел руками. — Все остальное — между Мартином и мной. Вы понимаете?

Махони неожиданно почувствовал себя усталым. Он ожидал услышать вовсе не это. Он выдавил из себя:

— Спасибо, святой отец. Вы мне очень помогли. Могу ли я обратиться к вам во время процесса, если понадобится?

Священник неожиданно стал заботливым.

— Да, господин Махони. Я духовник Мартина, и он будет нуждаться во мне в этот час страданий. — Он наклонился ближе к Махони. — Я прошу вас сохранить нашу сегодняшнюю беседу в тайне.

Махони понял, что он хотел этим сказать.

— Да, святой отец. Нет никакой необходимости. Но если он спросит, то тогда что?

— Что-нибудь придумайте. Скажите ему, что трибунал настроен откровенно антикатолически — что, вероятно, соответствует истине — и что я своим свидетельствованием более наврежу делу, чем буду полезным.

Махони кивнул и поднялся, чтобы уйти.

— Это начинается завтра. С тем, что у нас имеется, дело закончится очень быстро. Возможно, не более двух дней.

Бернард проводил Махони до двери и открыл ее.

— Я уверен, что вы сделаете все возможное, господин Махони. Теперь все в руках Господа. Я буду молиться за вас двоих.

* * *

На обратном пути к парому Махони размышлял о священнике. Что-то в нем было такое. Его поза, его слова. Гордыня? Высокомерие? Нет! Больше похоже на насмешку. Махони вспомнил священников графства Клэр. В них чувствовалось доброе намерение сделать все от них зависящее, чтобы поддержать надежду в этой несчастной стране.

Над головой закричали чайки, и он почувствовал запах моря.

Насмешка и что-то еще, что заставляло его пугаться. Оболочка человека с углями вместо глаз. Безжалостность взгляда. Он не был уверен, конечно, но жизнь в заключении научила Махони доверять своим инстинктам.

Он споткнулся об упавшего на землю пьяного, обругал его. Но тот даже не пошевелился. Вода впереди отливала синевой под лучами полуденного солнца, и было видно, как началась посадка на борт парома. Он побежал.

Может быть, это и к лучшему, что священник отказался свидетельствовать. И тут Махони ощутил, что он боится насмешливого отца Блейка. Он совсем не боялся Мартина. А ведь его только что уверили в том, что Мартин — убийца.

Здание суда, Парраматта, 28 января 1841 года

Утром, когда должен был начаться суд над Мартином Гойеттом, пустая скамья присяжных выглядела странно, будто не на своем месте. Кресло судьи было занято военным. Майор Джеймс Коулинг, ветеран, двадцать лет отдавший службе армии ее величества, участвовавший в кампаниях в Египте и Испании, а теперь занимавший должность заместителя командира Двадцать восьмого пехотного полка, дислоцированного в Парраматте, надел очки на нос и изучал аккуратную стопку бумаг, положенных перед ним. Руководить процедурой входило в обязанность Коулинга, как председателя трибунала. Высокий человек с добрым стареющим лицом, Коулинг участвовал во многих трибуналах, и больших и малых, и он воспринимал их как неизбежную часть обязанностей старшего офицера. Он даже получал удовольствие от приобретенного там опыта. И если бы законодательная практика не предусматривала столько же банальностей, сколько она предусматривала величия ума, то он, вероятно, стал бы юристом. Но это означало бы, что он должен перестать быть солдатом. Уж лучше так, как сейчас, когда заседание в трибунале давало ему возможность насладиться преимуществами обоих миров.

За Коулингом справа стоял большой полированный дубовый стол с двумя богато украшенными резьбой креслами, на которых сидели два других члена трибунала. Капитан Дункан Уэйр, также носивший красно-желтую окантовку и петлицы Двадцать восьмого полка, располагался ближе к своему начальнику, но в отличие от него ничего не читал. Его худое лицо не выдавало никаких эмоций, когда он осматривал всех вокруг. Его взгляд чаще всего останавливался на заключенном, одетом в наручники, который шептался со своим адвокатом, сидя за менее впечатляющим столом в пяти метрах справа от него. Узкие глаза Уэйра очень напоминали блестящие щелки, сегодня обычное для них обиженное выражение сменилось непревзойденной радостью, которая приходит только от обретения чего-то страстно желаемого. Дункан Уэйр был счастлив. Он собирался насладиться этим. Наконец-то месть будет совершена, будет отмерено воздаяние за тот ужасный день в 1837 году, когда эти ублюдки забили его брата, втоптав его останки в грязь и снег за околицей мятежной французской деревни в Нижней Канаде. Лейтенант Джок Уэйр, энергичный весельчак, любимец всего Тридцать второго полка, двадцати девяти лет, был зарублен, исколот штыками, обезображен и разорван на части кучкой гражданских дикарей. Он погиб с честью, его кровь была пролита на землю предателей. Он был послан с депешей без формы, без красного пояса, без сабли. Рассказывали, что Джок превратился в кровавое месиво. После того как последний из ублюдков проткнул его мертвое тело саблей, он высоко поднял свое окровавленное оружие, торжествуя победу. Мерзкий убийца. А «Радикальный Джек» Дарем всех их отпустил. Сослал на Бермудские острова. Ну не смешно ли! Неудивительно, что французские придурки попытались сделать то же самое в 1838 году. Уэйр чувствовал тепло внутри. Он с трудом дожидался начала. Никто, конечно, не знал об этом. Разумеется, стыдно, что он не поделился этим со своими товарищами по полку. А теперь судьба улыбалась ему. В конце концов справедливость восторжествует.

Внешность третьего члена трибунала заставила Гойетта что-то срочно сообщить шепотом своему адвокату. И теперь на лице Грэга Махони появилось выражение нерешительности. У Мартина замерло сердце, когда он увидел заседателя. Это было как знамение, предупреждавшее о том, что он проиграл. Розовое мягкое лицо, обрюзгшее тело, а хуже всего — злые, близко посаженные глаза, которые следили за ним через комнату. Пол Ниблетт. Его жизнь еще раз оказалась в руках Пола Ниблетта, с важным видом расхаживавшего сейчас по гладкому паркету; почетная красно-синяя форма полка ее величества, как всегда, сидела на нем отвратительно. Как будто только вчера он слышал оскорбления от капитана, ощущал болезненные удары его ботинка в живот на качавшейся палубе. Испуг, должно быть, отразился на его лице, потому что Махони спросил его, в чем дело. Мартин объяснил ему все как мог короче и без особого желания. Махони выслушал и теперь слегка постукивал пером по столу. Может быть, он осознал то, что было известно Мартину Гойетту как факт. Мартин будет приговорен в этом зале. В этом не было сомнения.

Мартин оказался прав. На Махони нашло откровение. Было очевидно, что никто не знал об избиениях на борту судна. Махони мог опротестовать назначение, но только на законных основаниях, которые отсутствовали, поскольку не было никакого подтверждения антипатии, которую испытывал Ниблетт к Мартину. Он взвесил имевшиеся у него варианты, даже вскочил, чтобы подойти к Коулингу, но потом снова сел. Интуиция подсказывала ему, что ничего хорошего из этого выйти не может. Это просто не следовало делать при такой вероятности неудачи.

Единственными людьми в зале, помимо военных клерков, были два обвинителя: майор Фредерик Эндрюс и капитан Питер Гиблинг, оба из Двадцать восьмого полка, а также солдаты охраны с оружием, стоявшие по стойке смирно у обоих входов. Ровно в десять часов майор Джеймс Коулинг открыл заседание. Эндрюс зачитал детали обвинения, выдвигавшегося английской короной против заключенного, в котором подробно было объяснено, что, несмотря на факт отсутствия тела, вина Мартина Гойетта определялась наличием разумного сомнения, сомнения, которого попросту не существовало в этой конкретной инстанции.

Затем Эндрюс попросил своего напарника выйти вперед, призвав трибунал проявить терпение и выслушать подоплеку, из которой, без сомнения, следует понимание той полной насилия среды, из которой вышел обвиняемый. Потом в течение полутора часов Гиблинг подробно описывал события 1838 года, включая суды и приведенные в исполнение смертные приговоры. Первую часть выступления Гиблинга Ниблетт слушал внимательно, моргая и кивая в знак согласия, но потом начал зевать и ковырять в носу. Коулинг слушал Гиблинга с интересом, а на лице Уэйра не было никаких эмоций.

Был почти полдень, когда к трибуналу обратился Махони. Он выразил существовавшее у него разумное сомнение, а также свои огорчения тем, что юридическая система колонии позволяла событиям развиваться подобным образом. Что же до комментариев Гиблинга о восстании, то Махони опустил их в своем выступлении, но отметил очевидную лотерею возможности оправдательного решения. Из всего того, что он прочел, обвинение основывалось более на намерении лидеров, чем на индивидуальном поведении, заслуживающем наказания. Он стоял недостаточно близко к Уэйру, чтобы услышать, как тот резко вздохнул, или иметь возможность увидеть открытую враждебность в его глазах.

* * *

Первым свидетелем выступила матрона Нэнси Эдвардс. Она подробным образом рассказала, как Мартин прибыл в приют и сообщил ей, что посетитель, которого она ждала, заболел и не смог приехать. Она сообщила о том, что видела из окна, ответив положительно на вопрос Эндрюса о том, была ли туземная девушка испугана появлением подзащитного.

Махони задал четыре вопроса. Гнался ли подзащитный за девушкой, когда та побежала к воде? Матрона Эдвардс отрицательно покачала головой:

— Нет, он этого не делал.

— Тогда что же он сделал? — спросил Махони.

— Он побежал в другую сторону. По направлению к своей лошади, я полагаю.

На вопрос, могла ли она сказать, был ли подзащитный взбешен, удивлен или потрясен, матрона ответила, что не знает. Она в действительности и не разглядывала так подробно. Все было для нее таким шоком. Бедная Мэри! Нэнси Эдвардс удивилась, когда Махони спросил ее о цвете глаз девушки. Это были самые странные глаза из всех глаз, которые ей приходилось видеть. Светло-коричневые с желтизной внутри них, казалось, что они смотрели сквозь вас. Но она не считала ее сумасшедшей.

Следующим Эндрюс вызвал доктора Армитаджа, чтобы тот высказал свое мнение о психическом состоянии девушки. Армитадж назвал ее девочкой-простушкой. Эндрюс поинтересовался, была ли она привлекательной. Армитадж подумал и ответил, что возможно, но в своем диком языческом смысле. Она расхаживала полунагой и была похожа на некоторых, подобных ей, поэтому ее поведение могло быть воспринято как распущенная игривость, если трибунал понимает то, что он имеет в виду.

Махони отказался от перекрестного допроса.

* * *

После обеда Эндрюс вызвал Александра Блэка. Мартин наблюдал за тем, как его старый мучитель давал клятву и усаживался на месте для дачи свидетельских показаний, расправив, по всей видимости, совершенно новый костюм. На мгновение их взгляды встретились, после чего Блэк стал смотреть прямо в лицо Эндрюса. Он выглядел развязно уверенным в себе.

Его опрашивал Эндрюс. Блэк рассказал, что он, как обычно, прогуливался после работы, когда он заметил что-то синее за рекой. Потом он рассмотрел их. Подзащитный боролся с женщиной. Он спрятался за деревом и стал наблюдать. Это была туземная женщина, он встречал ее и раньше во время прогулок. Мужчину он узнал сразу по деформированной губе. Это был опасный мятежник, которого он сопровождал из Канады и который инициировал мятеж на борту судна. В ужасе он увидел, как подзащитный нанес девушке несколько ударов по голове тяжелым камнем. Она упала на землю и не двигалась. Затем подзащитный затащил ее в лодку, на которой поплыл вниз по течению от того места, где прятался Блэк, и уплыл не так далеко, чтобы он не смог видеть, как подзащитный бросил тело в воду. Он был очень испуган. Он знал, что Мартин Гойетт — опасный и сильный человек. Если бы он вмешался, то его постигла бы та же судьба, что и туземную женщину. Поэтому он дождался, пока Гойетт ушел. Остальное все знают.

Затем Эндрюс спросил Блэка, понятна ли ему вся серьезность того, что он сказал. Понятно ли ему, что от правдивости его слов зависит будущее и даже жизнь человека. Он подчеркнул, что здесь не могло быть места для ошибки или сомнения. Уверен ли Блэк в том, что он видел, и если так, то действительно ли совершивший преступление определяется им как подзащитный Мартин Гойетт? Блэк кивнул, прежде чем повторил с ноткой самооправдания для Махони, что уверен и клянется всеми, кто на небесах, что неприятные события происходили именно так, как он сказал. Эндрюс поблагодарил Блэка за содействие и передал свидетеля Грэгу Махони.

Махони медленно встал и подошел к Блэку, смотревшему на него с безразличием, будто случайно, как бы от нечего делать. Блеск пота на лбу и скрытое напряжение говорили Махони, что свидетель был не так расслаблен, как пытался показать. Махони решил выбрать конфронтационную позицию. Он приблизил свое лицо к Блэку настолько, насколько это было возможным, на дух почувствовав, как тот взмок. Его голос был громче обычного и звучал вызывающе:

— Очень хороший костюм, господин Блэк. В самом деле очень хороший. Скажите мне, господин Блэк, где вы работаете?

— В Галантерейных товарах Грирсона. Я старший приказчик.

У Махони брови поползли вверх.

— Неужели? Но господин Грирсон уверил меня, что вы ушли от него. Он сказал, что это случилось еще в прошлую пятницу.

— Да, правда. Я запамятовал, — со слабой улыбкой сказал Блэк.

— И вы собираетесь вернуться к себе на родину. Вы купили билет на «Эмму Евгению»? Насколько я понимаю, на этой неделе. — Махони сделал вид, что копается в своих бумагах. — Время отправления — через две недели после сегодняшнего дня. Это правда?

— Да.

— Как кстати и как неожиданно. Господин Грирсон был очень удивлен, когда я сказал ему об этом. Он и не думал, что у вас так много денег. Он ошибался, не так ли?

Лицо Махони снова оказалось рядом с лицом Блэка.

— Эти события, о которых вы свидетельствовали, господин Блэк. Они произошли во вторник, двенадцатого января. После полудня, насколько я понимаю?

Блэк на мгновение нахмурил брови.

— Да, думаю, что так. Дайте вспомнить.

— Не утруждайте себя, господин Блэк. Это было двенадцатого числа. Это в вашем заявлении.

— Да, двенадцатого. Это был прекрасный полдень. Я припоминаю сейчас. Во вторник.

— Но вы не докладывали о происшедшем до пятнадцатого. Вы сделали это три дня спустя. Вы стали свидетелем убийства во вторник, а оповестили об этом полицию только тремя днями позже. Я нахожу это довольно странным, господин Блэк. Могли бы вы рассказать трибуналу, почему так произошло?

Блэк сглотнул слюну.

— Я собирался сделать это, когда найдут тело и будут нуждаться в информации. И… — его глаза остановились на Мартине, прежде чем посмотреть на Махони, — я боялся. Я думал, полиция не поверит мне, а Мартин Гойетт узнает об этом и сведет со мной счеты. Он опасный человек.

— Итак, вы ждали. Я понимаю. Что же заставило вас изменить свое мнение, господин Блэк? Каким образом вы вновь обрели смелость и в вас заговорила совесть?

— Полегче, господин Махони. Судят не свидетеля. Осторожнее с замечаниями, — сказал Коулинг с легким укором.

— Несмотря на то что я слышал, что тело еще не нашли, я был свидетелем убийства, сэр. И я должен был сообщить об этом. Это мой долг.

— Тремя днями позднее?

— Да, — дерзко ответил Блэк.

— Господин Блэк, в ваших свидетельских показаниях вы сообщили, что встречали девушку и раньше во время своих прогулок в буше. Она когда-нибудь разговаривала с вами?

— Нет, никогда. Вы знаете, она была слабоумной.

— Вы видели ее с далекого расстояния или вблизи?

— Вблизи. Достаточно близко, чтобы понять, что это была та же самая девушка, убийство которой я видел. Я видел ее во время своих прогулок. Она ловила рыбу, или собирала ягоды, или просто бродила. Я видел ее три или четыре раза.

Махони якобы озабоченно почесал голову.

— Странно. Я никогда не слышал об аборигенах, которые позволяли бы видеть себя в буше тогда, когда им этого не хотелось. Эта девушка, должно быть, исключение. И все же, если вы видели ее вблизи, то вы должны были рассмотреть ее. Расскажите тогда трибуналу, каков был цвет ее глаз?

— Ее глаз? Откуда мне знать. Полагаю, что карий.

— Темно-карий, как и у вас?

— Да.

Махони посмотрел на членов трибунала без всякого комментария. Вместо этого он продолжил:

— Когда вы видели ее, не заметили ли вы чего-нибудь странного или необычного в ней? Что-нибудь, что вам особенно бросилось в глаза?

— Нет. Только то, что она обычно была полунагой.

— Птица, господин Блэк. Ворон. Что вы можете сказать о вороне?

— Я не понимаю. — Было очевидно, что Блэк чувствовал себя смущенным.

— Насколько я понимаю, у нее была ручная птица, никогда не покидавшая ее плеча. Вы сказали, что не видели ее.

Блэк понял свою ошибку.

— Да, да. Теперь припоминаю. У нее была птица.

Пришлось вмешаться Коулингу:

— Вы находитесь под клятвой, господин Блэк. Пожалуйста, помните об этом.

— Эта птица, — продолжил Махони, — вы заметили ее, когда видели, что на девушку напали?

«Мерзавец пытается поймать меня в ловушку. Держи себя в руках, — про себя подумал Блэк. — Если я скажу „да“, а он фактически знает, что птица мертва, то я могу попасть в беду. Но если я скажу „нет“, а птица может быть где-нибудь…» — Он невозмутимым взглядом окинул Махони.

— Я не видел никакой птицы. Я видел только то, о чем написал.

— Еще два вопроса, господин Блэк. По словам подзащитного, именно вы участвовали в церемонии пересечения экватора на борту «Буффало».

— Да.

— И во время этой церемонии, как уверяет подзащитный, вы жестоко обошлись с ним. Превысив то, что обычно допускается в подобной ситуации.

— Это ложь. Не было никаких превышений.

— Вы ведь недолюбливаете подзащитного, не так ли, господин Блэк?

Блэк пожал плечами:

— Мне не нравятся бунтовщики. Хотя кто такой Гойетт для меня?!

— И, несмотря на это, менее месяца назад на скачках в Хоумбуше между вами произошла стычка? — спросил Махони так, будто щелкнул хлыстом.

Блэк нервно сглотнул слюну и потянулся за платком.

— Он преувеличивает. Мы просто поговорили, вот и все. Он был пьян и лез на рожон. Я проигнорировал его.

— Он говорит совсем другое, господин Блэк. И без сомнения, может быть найден свидетель, который подтвердит это.

Блэк безразлично пожал плечами.

Махони насмешливо посмотрел на Блэка, прежде чем повернулся к Коулингу.

— Господин председатель, у меня больше нет вопросов.

Когда его провожали из зала, Блэк с трудом сохранял равновесие. Ноги отказывались слушаться его.

* * *

Когда часы пробили три, Коулинг объявил перерыв в заседании трибунала до десяти часов утра. Махони проводил Мартина до камеры.

— Все прошло лучше, чем я ожидал, — сказал Махони. — Негодяй лжет. Почему, я не знаю, но он лжет. И, кроме того, я думаю, что мы посеяли достаточно сомнения. Этого хватило бы для присяжных, чтобы начать сомневаться в обвинении. — Он потер руки. — Я чувствовал бы себя по-настоящему счастливым, если бы это был суд присяжных. Но эти проклятые трибуналы-тройки. Коулинг — порядочный человек. Он понимает, что здесь происходит. Но двое других. Я ничего не знаю об Уэйре. Он здесь недавно. Из моих источников известно, что он человек необщительный, все держит при себе. Как таких поймешь? И этот Ниблетт, если он хоть отчасти такой, как ты рассказываешь, то мы, не успев еще и начать, уже обрели врага. — Махони встал и принялся ходить по камере. — Мы не можем рассчитывать на то, что сделали сегодня с Блэком. У меня такое чувство, что Эндрюс что-то держит для нас про запас. Он — хитрый дьявол. Нам нужно придумать что-то другое.

— Что? — спросил Мартин, чувствуя, как его настроение снова падает.

На какое-то время, слушая, как Махони в зале суда уличал Блэка во лжи, Мартин позволил себе роскошь зародить внутри себя надежду, и у него появился сопутствовавший ей подлинный оптимизм. Если его оправдают, то он пойдет к Коллин и сам спросит у нее обо всем. Отец Блейк, возможно, что-то не так понял. Могут быть всякие причины. Но сейчас Махони говорит ему, что, несмотря на то что свидетельские показания Блэка были ослаблены, он еще очень далек от того, чтобы выбраться из этой заварухи.

— Вы нанесли Блэку удар дикой силы. Разве этого недостаточно? Разве можно еще что-нибудь сделать?

— Думаю, что можно, — ответил Махони, снова садясь на свое место. — Скажи мне, только честно. Мне нужно знать наверняка.

Мартин кивнул.

— Ты убил девушку? Пожалуйста, Мартин. Мне обязательно нужно знать. От правдивости твоего ответа может зависеть то, будешь ты на свободе или нет.

— Нет, все случилось точно так, как я рассказывал. В своих словах я опустил только одну вещь о себе, и это не имеет никакого отношения к обвинениям против меня.

Махони посмотрел на него с любопытством, но ничего не сказал.

— Именно это я и ожидал услышать. Ты знаешь, Мартин, я никогда по-настоящему не верил, что ты виновен. Даже после того, как… — Он задержал дыхание и посмотрел на Мартина. К счастью, он снова раскачивался, глядя в пол. — В тебе есть что-то такое. Это в твоих глазах, во всей твоей манере вести себя. Честность просто струится из тебя.

«Вы неправы», — думал Мартин, вспоминая Брауна, Бейкерс-филд, трибуналы, «Буффало».

Махони продолжал:

— Я собираюсь поставить тебя завтра на место для дачи свидетельских показаний. Просто расскажешь все, как было. Я буду великодушен. На тебя будет нападать Эндрюс. Но с тобой все будет в порядке. Просто говори правду. Об одном предупреждаю. Ничего не говори о Ниблетте. Мы не можем рисковать.

— И вы думаете…

— Я думаю, трибунал поймет. Я уверен, что Коулинг наверняка поймет. Ключевая фигура — Уэйр. Хотелось бы больше узнать о нем. Если он хоть немного похож на Коулинга, то все может сложиться в нашу пользу. Мы ничего не теряем оттого, что ты будешь свидетельствовать сам за себя, но мы можем этим многого добиться.

Его судьба была в его собственных руках. Так еще никогда не было. Он может выйти к ним с честными словами. Пусть Мартин Гойетт сам расскажет о себе. Он должен сделать это ради Коллин.

— Я сделаю все, что вы считаете нужным, господин Махони.

Махони похлопал его по плечу.

— Хорошо, мой мальчик. Теперь отдохни немного. А я должен кое-что сделать до завтрашнего утра. Помни, на месте свидетеля ты должен быть самим собой.

Взмах рукой. Свисток охране. Затихающие шаги. И Мартин снова остался наедине со своими мыслями. Он постарался не сосредоточиваться на своем несчастье. Он заставлял себя набраться оптимизма и разделить веру Махони в него. Вскоре после захода солнца принесли миску с остывшей едой и просунули ему в камеру между нижним прутом решетки и каменным полом. Еда осталась нетронутой. Мартин Гойетт уснул.

* * *

Отец Бернард Блейк проводил охранника взглядом и остался в камере у спящего узника. Он не пытался разбудить Мартина, а просто стоял в темноте, теребя письмо в пальцах. На какой-то миг он покачнулся, но удержал равновесие. Боль становилась все сильнее. Он дважды споткнулся на улице. Только благодаря своей удивительной силе, уговаривал он сам себя, он мог сконцентрироваться, когда злые духи выкрикивали ему свои проклятия. Они были здесь, чтобы уничтожить его. Но он еще может их пересилить. Избранные, подобные ему, используют все возможности. Так было и когда он только что встретился с Махони в своем кабинете. Он не выказал ничего, кроме желания помочь этому пронырливому червю, зато узнал многие вещи. Важные вещи. Выступление Александра Блэка было совсем неубедительным. Он мог бы догадаться и раньше. Шваль, подобная Блэку, ни на что не способна.

Махони также собирался сделать так, чтобы Мартин дал показания. По его словам, это был их самый лучший шанс. Бернард Блейк согласился с этим. Это было мудрое решение. Честность Мартина не знала границ. Она будет светиться, как огни маяка.

Да, так, никчемный кусок дерьма. Конечно, будет. Но не так, как ты думаешь. Бернард улыбнулся в темноте и, положив письмо в складки своей сутаны, сделал шаг, чтобы разбудить узника.

* * *

Запах лаванды. Сначала он почувствовал его и только потом увидел над собой бледное лицо. Мартин поднялся и посмотрел на священника.

— Святой отец, вы пришли. Я так рад, святой отец, так рад.

— Я мог прийти раньше, если бы мне позволили. В зал суда.

— Туда никого не пускают, святой отец. Господин Махони говорит, чтобы я не беспокоился. Но я беспокоюсь. Вся эта секретность.

Бернард прищурил глаза, но продолжал говорить утешительным тоном:

— Ты выглядишь значительно лучше, чем когда я видел тебя в последний раз. Должно быть, сегодня все прошло хорошо. Ты не представляешь, как это меня радует. Мне так плохо оттого, что я не даю показаний в твою пользу.

— Это неважно, святой отец. Вы не можете рисковать.

— Ох, но мне следовало бы, Мартин. Я мог бы умереть за тебя. Ты знаешь об этом. И этот трибунал. Он крайне настроен против католиков. Все его члены. Они пробыли здесь долгие годы и накопили в себе много обиды против нашей веры. Однако не это должно беспокоить нас. Хотя может нам навредить. Поэтому я воздержался. Ты понимаешь?

Мартин кивнул. Было так приятно снова слышать своего друга.

— Я обнаружил кое-что. Это сможет помочь тебе, Мартин.

— Что это, святой отец? Помилование? — Мартин рассмеялся.

А Бернард Блейк снова почувствовал острый приступ ненависти.

— Нет. Но я узнал кое-что об этих туземцах. Простые вещи, которые расставляют все по своим местам.

— Я не понимаю.

— Послушай меня, Мартин. — Бернард схватил Мартина за плечи так, что тому стало больно. — Когда девушка предложила себя тебе, а ты праведно отказался от нее, она была уже мертва.

— Как это?..

— Подарок. Вещь, которую ты подарил ей. Икону Пресвятой Девы. Для тебя она ничего не значила, поскольку была разбита. Но для нее это был особый знак. Знак, связанный с духами Времени сновидений. Возможно, икона напомнила ей одного из них. Для нее ты был кем-то, кто был послан к ней духами. А когда ты отверг ее, словно она была недостойна, ей ничего не оставалось, как умереть. Они так поступают, эти люди. Они просто умирают.

— Но ведь это ужасно. Я стал причиной ее смерти.

— Неумышленно, Мартин. Неумышленно. Но я считаю, что независимо от того, как она умерла, она была уже мертва. Неумышленная вина вовсе не есть вина…

Бернард замолчал. Голова разламывалась от криков внутри ее, но он сумел успокоить их.

— Мой Бог, святой отец. Вы полагаете, что я ее убил.

— Нет, Мартин. Совсем не в этом дело. Но она мертва. Она должна была умереть. Вот в чем дело.

— Тогда какая разница. Они все равно меня повесят.

Бернард присел рядом с Мартином. Сейчас самое время. Он подумал было о письме. Нет, не теперь. Похоже, тихие голоса в голове старались быть услышанными в шторм. Но он все еще слышал их. «Пошли его туда, где он должен быть, Бернард Блейк. Пусть его бесчестье станет нашим триумфом. Сделай это сейчас и без ошибок. Нам нет равных. Только наша судьба».

— Мартин, выслушай меня. Все, что я только что сказал тебе, — правда. Это снимает с тебя любое обвинение в умысле. Теперь нечего стыдиться. И не надо испытывать угрызений совести. Чего еще не хватает, так это понимания того, что страх смерти исчезнет полностью, как химера, при осознании, что он препятствует чему-то гораздо большему. Смерть ничто без этого. Помнишь своего брата и другого смелого человека, который умер и который был твоим другом?

— Да.

— Реальной трагедией была не их смерть, но сверлящее душу сомнение, что они умерли впустую. Твой брат не хотел больше жить, а шевалье верил, что он просто отходил в лучший мир. А что бы было, если они оба были уверены в том, что смерть открывает им ворота в гораздо лучший мир? Как ты думаешь?

— Жозеф-Нарсис улыбался бы. Да и шевалье делал бы то же самое. Они не боялись.

— Именно, Мартин. Именно!

Бернард чувствовал, что нельзя останавливаться. Он заставил себя сконцентрироваться. Злые духи шептали ему что-то на ухо, и ему хотелось убежать. Подальше отсюда. Он внушал, его руки с любовной нежностью лежали на руке человека, которого он ненавидел.

— Долой отсюда, Мартин. Туда, за пределы этого жалкого города, туда, где они ждут. Избитые, искалеченные, отвергнутые обществом, презираемые им.

— Вы имеете в виду чернокожих? Таких, как Ламар?

— Нет, Мартин. Не чернокожих. Они не более чем животные. Я имею в виду несчастные души, вырвавшиеся из оков этого места. Их сотни, тысячи, и их становится все больше и больше.

Мартин вспомнил Франсуа-Ксавье в тот день, когда умер дядя Антуан. Он говорил то же самое. Они все говорили то же самое. Что Роберт Нельсон спасет их всех.

— Они готовы восстать, Мартин. Мы сможем захватить это место и начать новый порядок, о котором мы говорили. Помнишь тот день, когда ты поклялся мне в верности?

Мартин кивнул. Отец Блейк не был похож на Роберта Нельсона.

— Все, что нам нужно, — это мученик. Кто-нибудь, чья смерть выглядела бы настолько бесчестной, настолько ужасной, что само упоминание о ней превратилось бы в боевой клич. Повсюду говорят, и в газетах тоже пишут. Все знают, что ты невиновен. Идут пересуды о том, что если тебя повесят, то британцы замарают себя чем-то более серьезным, чем казнь. А газеты еще даже и не знают о тех, других, там, в горах, за рекой Непеан.

Глаза священника были полны мольбы, а в уголках рта запеклась слюна. Неожиданно до Мартина дошло.

— Вы понимаете, о чем вы говорите, святой отец?

— О жертве. Нам нужна жертва, Мартин. Символ освобождения от угнетения. Твоя невинность несет в себе святость. Разве ты не понимаешь? Смерть ничто, когда отсутствует страх. Дело только в имени. Оно будет жить, покрытое вечной славой. Твой брат, шевалье… Они не знали об этом. Ты — знаешь. Я клянусь, Мартин. Ради меня!

Бернард заметил сомнение на этом идиотском лице. Он согласится. Ради него. Заплатит высшую цену ради благородства, не подозревая о том, что это всего лишь ради человека, который его ненавидит. Что может быть слаще? Лицо Бернарда исказилось от боли. «Скоро, о злая Мать, ты возьмешь к себе собаку, укравшую нашу судьбу. Я приду к тебе, Мать, и мы вместе растерзаем его душу. О! Мать. Вместе. Мы сделаем это вместе».

Мартин почувствовал странную отчужденность. Друг просит его умереть. И что странно, мысль об этом не вызывает панического страха, который был у него в Монреале. Почему так? Не потому ли, что он не был уверен в том, что трибунал признает его виновным? Возможно. Но если он более не испытывал страха и если он в самом деле поклялся в верности своему другу, то почему он не был готов выполнить его просьбу? Не потому ли, что слова, которые произнес его друг, были теми же словами, в правоте которых Мартин сомневался на всем протяжении нелепых событий, в результате которых два близких ему человека закончили жизнь на виселице, а остальные были сосланы в эту страну? Нет. Дело было не в этом. Все дело в Коллин. Ему нужно увидеться с ней снова. Ему нужно было, чтобы она сказала ему сама, что больше не любит его. И до той поры, пока он не узнает об этом, он не будет, он не сможет выполнить просьбу, с которой к нему обратился друг. Но, взглянув в его отчаянные глаза, глаза человека, которого он обожал более всего на земле, посмотрев в лицо своего самого преданного и доброго друга, он понял, что не может отвергнуть его полностью.

— Я подумаю о том, что вы сказали, святой отец. Процесс еще не закончен и у нас есть еще время поговорить.

Бернард посмотрел на своего врага, стараясь сдерживать огромную ярость внутри себя под контролем. Тупица. Неблагодарный щенок. Неудивительно, что он заслуживает смерти. У него нет никаких чувств. Гаденыш! Ну посмотрим, как ты запоешь. Бернард старался, чтобы в его словах сохранился смысл.

— Конечно, Мартин. Мы поговорим позже. Но, как тебе и мне известно, судьбу нельзя отменить. Теперь мне пора идти. Время позднее. До завтра.

— Спасибо за то, что вы пришли, святой отец. Вы дали мне много пищи для раздумий.

Ложь звучала правдоподобно, и Мартин знал, что святой отец хотел услышать именно это. Он не мог знать, что единственным, о чем Мартин мог думать, была Коллин.

Бернард вызвал охрану и стоял уже у двери камеры, когда обернулся и полез в складки сутаны.

— Ох, Мартин. Извини меня. Я совсем забыл. Горничная в отеле «Герб Бата». Я был там сегодня. Она просила меня передать тебе это.

* * *

Мартин взял письмо дрожащими руками. Затем раскрыл простой белый конверт. Все мысли о священнике куда-то канули.

Снаружи на конверте круглыми большими буквами невзрослым почерком было выведено Мартину Гойетту. Само письмо было написано одним и тем же почерком на одной страничке с обеих сторон. Чернила промокались в нескольких местах, как будто у автора были затруднения в составлении письма. Слова били Мартина наотмашь.

Дорогой Мартин!

Мне трудно объяснить тебе это. Я сказала бы это своими собственными словами, но боюсь, что ты разозлишься или расстроишься. Когда тебя посадили в тюрьму и обвинили в этом ужасном преступлении, я не знала, что и думать. Большинство людей считают, что ты виновен, но я чувствую себя одинокой и расстроенной. Я долго думала о том, что мы будем делать, если тебя оправдают. Моя мама говорит, что я буду опозорена и что нам придется уехать жить куда-нибудь в другое место.

К тому же я познакомилась с британским офицером. Он остановился как-то вечером в «Гербе Бата» и был очень ласков со мной. Он рассказал мне о своей семье в Англии и о землях, которые принадлежат им. Мы ходим с ним на прогулки и пикники. Мы любим друг друга, Мартин, и думаем пожениться, так что мы не сможем увидеться больше. Я хочу сказать тебе это, чтобы ты знал и понял. Мне жаль, мне очень жаль, но я тебя больше не люблю, я люблю Филиппа. Желаю тебе всего хорошего, Мартин, да пребудет с тобою Бог.

Коллин

Мартин просидел в темноте несколько часов, письмо лежало перед ним на каменном полу. Он был не в силах заплакать, словно глаза его высохли, как и все внутри него. Дядя Антуан однажды сказал ему, что некоторые вещи настолько грустны, что невозможно даже плакать по их поводу. Он оплакивал дядю Антуана, оплакивал Жозефа-Нарсиса и шевалье де Лоримьера, оплакивал Мадлен, он плакал, когда смерть стояла за его плечами в тюрьме Ле Пи-дю-Куран. Но сейчас у него не было слез. Только комок в горле. Комок сухой и сморщенный, как вся его жизнь. Около полуночи он свернулся в клубок и стал раскачиваться вперед-назад, бормотанием убаюкивая себя. Он погружался в прерывистый сон, в котором перед ним появлялись образы Коллин, исчезавшие, когда он пытался дотянуться до нее.

29 января 1841 года

В тот момент, когда Махони увидел Мартина, он понял: что-то не так. Темные круги под покрасневшими глазами говорили ему о том, что Мартин не спал. Но что действительно беспокоило Махони, так это заметное изменение в его поведении. Глаза Мартина казались запавшими и смотрящими внутрь, плечи ссутулились. Казалось, что он ушел в себя. Махони часто замечал такое у людей, которые сдались. На все его вопросы Мартин отвечал абсолютным молчанием. Махони ничего не понимал, кроме того факта, что накануне вечером, после того как он ушел, заключенного посетил священник. Хотя и этот факт он нашел интересным. Было очевидно, что Мартин не хотел вести разговор далее, поэтому Махони ограничился тем, что проинструктировал его о важности его собственного свидетельствования и о том, как ужасно необходимо убедить трибунал в его невиновности и честности.

— Вот и все, мой мальчик, — сказал он, когда их вели в зал суда. — Постарайся и расскажи им все, как было.

* * *

Эндрюс открыл заседание, продемонстрировав две улики, каждая из которых, как он заметил, доказывала со значительной степенью уверенности, что девушка-аборигенка была мертва. Первой уликой служил камень, обнаруженный в четверг после заявления Блэка об убийстве на берегу реки в том месте, где он видел убийство. Подтеки на нем были определены как возможные следы крови. Эндрю подчеркивал перед трибуналом, что наличие вероятного орудия убийсгва исключает Блэка из числа подозреваемых, поскольку зачем человеку, который совершил убийство, еще и наводить полицию на потенциальное свидетельство вины. Вторая улика — голубое платье, найденное в нескольких милях по течению от места преступления, оно оказалось выброшенным на сушу в результате спада воды. Матрона Эдвардс уже определила его как платье, которое она дала девушке-аборигенке. Если верить свидетельству Блэка, то цвет этого платья соответствует цвету одежды, бывшей на девушке в тот судьбоносный день, о котором идет речь.

Затем Махони убеждал трибунал в том, что самое худшее, о чем могут говорить эти две улики, — это то, что произошел несчастный случай. Они никаким образом не доказывают ни совершения преступления, ни вины подзащитного. Махони почувствовал небольшое облегчение, когда он заметил, что Коулинг согласно кивнул.

Махони вызвал Мартина к месту дачи свидетельских показаний.

— Иди так, как невиновный, — прошептал он.

Несмотря на сказанное, Мартин подошел к свидетельскому месту так, словно он уже был осужден и ему было все равно. Это нарушало то, что Махони задумал, и он почувствовал нечто большее, чем просто обеспокоенность.

Махони заставил Мартина рассказать по порядку о том, как он встретил девушку, не упомянув об иконе, подаренной ей. Он попросил Мартина вспомнить события дня, о котором шла речь. И еще задолго до того, как он закончил, он осознал, что совершил ошибку. Мартин говорил неубедительно, был неуверен и краток в ответах и вызывал к себе все что угодно, только не уверенность в невиновности.

Когда Эндрюс приступил к перекрестному допросу, он уже решил, какой тактики будет придерживаться. Его первоначальным намерением было разрушить любое доверие, которое мог вызвать обвиняемый, но, выслушав смущенные ответы Мартина на вопросы Махони, Эндрюс понял, что любая попытка атаки на обвиняемого могла привести к возобновлению привлечения внимания и к возникновению доверия, на что, очевидно, и надеялся Махони. Поэтому Эндрюс решил попытаться задавать обвиняемому направляющие вопросы. Кто знает, ведь обвиняемый мог в дальнейшем и сам осудить свои действия.

— Господин Гойетт, вы свидетельствовали о том, что встречались с туземной женщиной в нескольких случаях. Она когда-нибудь говорила с вами?

— Да.

— Но суду известно, что она была немой. А вы говорите, что она разговаривала. Что она говорила?

— Она сказала одно слово, когда я передал ей подарок. Я не помню это слово. Оно было странным.

— Подарок? Вы дали ей подарок? Какой?

— Иконку Девы Марии. Мне хотелось, чтобы она была у нее. Мне… мне она была больше не нужна.

— Понимаю. — Эндрюс посмотрел на трибунал, прежде чем продолжил: — Скажите мне, господин Гойетт, когда ваш друг, священник, оставил вас в тот день одного, он дал вам какие-нибудь указания?

— Да, он сказал, чтобы я сделал зарисовки желтых цветов и красных растений, по форме напоминавших щетки-ершики.

— И что вы показали ему, когда он вернулся?

— Ничего.

— Ничего? Вы целый день ничего не делали? Не было никаких испорченных набросков? Ничего?

Перед глазами Мартина проплыло лицо Коллин. Потом пропало. Пропало навсегда. В тот день он рисовал ее. Этот портрет должен быть стать его подарком ей. Но ему не понравилось то, что у него получилось, и он выбросил все наброски. Теперь это уже не имело никакого значения.

— Ничего. Я не делал в тот день ничего.

Эндрюс в задумчивости потер рукой подбородок и отвернулся от свидетельского места. Он долго, как показалось Махони, рассматривал корабли, которые были нарисованы на стене зала. Затем внезапно снова повернулся к свидетельскому месту.

— Она мертва, не так ли, господин Гойетт? Вы убили ее?

Махони вскочил на ноги, чтобы опротестовать вопрос, когда услышал, что Мартин уже начал отвечать. На миг он застыл на месте с открытым ртом, а потом снова опустился в свое кресло.

— Да, она мертва. — Юноша плакал. Произносимые слова звучали невнятно, они были наполнены болью, голос звучал сдавленно, смиренно. — Я стал причиной ее смерти. Я не хотел, но стал.

— Вы убили ее, не так ли? Вы убили ее?

Махони никогда не встречал подобной скорби. Нежная душа разрывалась на части чем-то неподвластным ей. Мартин знал больше, чем он рассказал Махони. Но он был невиновен. Невинный человек разрушал себя, и Махони не понимал причины этого.

— Она умерла из-за меня. Я полагаю, это означает, что я убил ее.

— У меня больше нет вопросов. — Триумф Эндрюса был очевиден.

Мартин зарыдал. Коулинг перенес продолжение заседания на послеобеденное время. Обе стороны должны были представить свои заключения.

* * *

Спустя тридцать минут Махони вышел из камеры Мартина и направился в свой кабинет, чтобы подготовить заключительные замечания. Дело было проиграно, и он не знал почему. Мартин отказался разговаривать с ним; он просто сидел в камере и раскачивался взад и вперед. Черт возьми! Вчера вечером что-то произошло. Это должно было быть связано со священником, и у него не было возможности об этом узнать.

* * *

Эндрюс начал чтение своего заключения ровно в два часа пополудни с уверенностью человека, знавшего, что все происходило так, как он задумал. Резонные сомнения были полностью отметены. Мотив, возможно, был спрятан в отношениях между подзащитным и туземной девушкой. Об этих отношениях до сегодняшнего дня никто ничего не знал. Подзащитный не смог перечислить свои действия в день, о котором идет речь. Свидетельские показания Александра Блэка говорят об этих действиях.

Совершенно ясно, что стоило трибуналу поверить Блэку, и дело было бы закрыто. Но подзащитный сам обвинил себя. Члены трибунала слышали это из его собственных уст. Приговор очевиден. Виновен по сути обвинения. Смертная казнь — единственно возможное наказание.

* * *

Махони сделал все, что мог. Конфликт в отношениях между подзащитным и свидетелем Блэком зрел давно. Угрозы, произнесенные Блэком на скачках в Хоумбуше, показывали, вне зависимости от прямой стычки, происшедшей между ними, что подзащитный мог полагать, что Блэк считал себя врагом подзащитного.

Свидетельство Блэка имело существенные недостатки. Несмотря на его заявления, что он встречал девушку несколько раз, он не знал цвета ее глаз, хотя этот цвет, как стало известно, привлекал внимание своей необычайностью. Он уверял, что не видел ворона девушки, хотя птица никогда не покидала ее плеча. Может ли такое свидетельство быть использовано для того, чтобы осудить человека, не говоря о том, чтобы послать его на виселицу? К тому же не было реальных доказательств, что девушка мертва.

Касаемо того, что обвинение представило как признание, произнесенное с места для дачи показаний, то Махони смотрел на это по-другому. Подзащитный верил в то, что девушка мертва и что он каким-то образом ответствен за это. И он признал именно это, но только это.

— Как бы там ни было, — сказал Махони, указывая на место для дачи свидетельских показаний, — но это вовсе не означает, что он сам убил ее. Он мог подразумевать под своими словами все что угодно.

И поскольку со стороны обвинения не последовало более никаких вопросов, то трибунал был вынужден рассмотреть заявление защиты о невиновности подзащитного. В завершение Махони высказал свое мнение по поводу разумного сомнения со стороны Эндрюса. Разумное сомнение не отвергалось, и поскольку существовало только это, то должен был быть вынесен приговор «невиновен». Тени в зале суда стали расти в длину, когда Махони наконец сел рядом с Мартином Гойеттом, который слабо улыбнулся ему и положил свою ладонь на его руку. Коулинг объявил о прекращении заседания трибунала. Решение должно было быть вынесено завтра после полудня. После того как Коулинг обязал Эндрюса и Махони воздержаться от любых контактов с газетами по поводу суда, он приказал увести обвиняемого в камеру. Махони хотел пойти с ним, но Мартин отрицательно покачал головой. Получасом позже Махони был уже в отеле «Генерал Бурк», где он первый раз за эту неделю выпил, но без всякого удовольствия.

Глава VI

Здание суда в Парраматте, 29 января 1841 года

Майор Джеймс Коулинг посмотрел на настенные часы. Они только что пробили семь, а за окном было еще светло. Он положил несколько исписанных листков в папку. Остальные два члена трибунала делали то же самое. Он думал, что на принятие решения должно было уйти больше времени. Но они закончили как раз вовремя, чтобы успеть хорошо поужинать, и, несмотря на то что он не горел желанием оглашать решение на следующий день, его военный разум подсказывал, что в подобных условиях так было бы справедливо и честно.

Коулинг был удивлен решительностью своих коллег. Для Ниблетта и Уэйра факты были ясны и неоспоримы. Для Ниблетта потому, что он, безусловно, верил показаниям свидетеля; для Уэйра потому, что неожиданному и необычному исчезновению девушки при отягчающих обстоятельствах не могло быть другого объяснения. Вначале сам Коулинг не был так уверен. Практически это были слова одного человека против слов другого, и, определенно, свидетельство Блэка еле устояло во время перекрестного допроса Махони.

Но потом подзащитный обвинил самого себя, фактически открыто признавшись в совершении преступления. Нет, в вине подзащитного сомнений не было. Было тем не менее сомнение в приговоре. Для Коулинга, как ему казалось, вполне нормальным было бы приговорить обвиняемого к тюремному заключению. Но тут Уэйр напомнил ему, что пресса на все голоса требовала обвинительного приговора, говоря о том, что если Новый Южный Уэльс настаивал на высмеивании концепции равенства правосудия перед законом, то он так навсегда и останется черной ямой беззакония. Ниблетт поддержал его. Тюремный срок для человека, уже зарекомендовавшего себя опасным революционером, который, возможно, убил невинного фермера у себя на родине, был бы оскорблением правосудию. И, таким образом, Коулинг позволил убедить себя.

Мартин Гойетт был признан виновным по сути обвинения. Наказанием ему была назначена смерть.

31 января 1841 года, 11:00 утра

Коллин в последний раз взглянула на спящую мать и вышла из дому на солнцепек. Мать прекратило лихорадить утром, и сейчас ей был нужен только отдых. Отец собирался целый день быть дома, он был в трезвом состоянии и обещал присматривать за матерью. Это позволило Коллин заняться тем, чем она хотела в последние полторы недели. Она пойдет в Парраматту и все узнает о Мартине. От него не было никаких писем. Ни слова. Ничего, кроме слов отца Блейка, сказанных господину Нейтчу о том, что Мартина судят военным судом за убийство.

Она сказала господину Нейтчу, что такого не могло быть. Мартин не был убийцей. Он не обидел бы и мухи. Но господин Нейтч ответил, что он доверял Мартину, а тот обокрал его, поэтому он бы советовал Коллин не доверять настолько этому человеку. Она знала, что хозяин не поверил ей, когда она рассказала ему, что Мартину не было нужды воровать, поскольку он выиграл много денег на скачках. Но господин Нейтч только улыбнулся в ответ, а Коллин прокляла себя за то, что убедила Мартина держать их выигрыш в тайне.

Уже подходя к «Гербу Бата», она снова перебрала всю цепь событий, чтобы понять, что произошло и что ей следовало делать. Она была просто ревнивой дурочкой. Ну зачем она дулась на него все это время, после того как он рассказал ей об этой туземной девушке. И когда она уже была готова обнять и поцеловать Мартина, они пришли и увели его. Она написала ему множество писем, передавая их через отца Блейка, поскольку знала, что он встречался с Мартином. Но каждый раз, когда она пыталась вызнать что-нибудь у отца Блейка, когда он бывал в «Гербе Бата», он всегда был слишком занят. Господин Нейтч поручал ей все больше дел, а потом заболела мама.

Но теперь, когда маме стало легче, Коллин Сомервилль больше не собиралась убаюкивать себя слезами. Она собиралась что-нибудь предпринять. Она пойдет в Парраматту, и пропади пропадом господин Нейтч и все остальные вместе с ним!

* * *

Господин Нейтч ушел на утреннюю мессу, поэтому Коллин отказалась от своего намерения поставить ему условие: либо он даст ей выходной для поездки в Парраматту, либо она увольняется с работы. Ее ждало письмо. Она никогда не видела почерка Мартина, но поняла, что это письмо от него. Она вынесла письмо на солнце к холму, где они гуляли с Мартином, и быстро прочла.

Дочитав, она положила его на траву и принялась ходить вокруг. Что-то было не так. Совсем не так. Мартин писал не своими словами. Он писал, чтобы она забыла о нем, что он не стоит ее любви, что он заслуживает наказания, что он больше не любит ее. Мартин никогда не написал бы такого. Он сказал бы по-другому. Он любил ее. Она была уверена в этом. Может быть, он хотел спасти ее от позора, но тогда он сказал бы ей об этом. Мартин написал бы ей с любовью сломленного человека. Он писал так, словно он разговаривал с камнем. Что-то ее смущало. Она подняла письмо и перечитала.

Через десять минут она все поняла. Манера написания буквы «Г». Она видела подобные «Г» и раньше. Отец Блейк оставлял записки слугам, вместо того чтобы разговаривать с ними. Это были его буквы «Г». Он писал по просьбе Мартина под диктовку? Нет, зачем это было нужно Мартину? Независимо от того, стеснялся ли он своего плохого английского, или каким бы хорошим другом ему ни был отец Блейк. Она еще раз представила себе отца Блейка и его дикие, сумасшедшие глаза. Священник был плохим человеком, и он пытался уничтожить их вдвоем.

Ей нужно было попасть в Парраматту.

Коллин уже бежала по дороге в Парраматту к тропе, которая вела на север к реке и паромной пристани. Ничто не могло ее остановить, она бежала, не обращая внимания ни на пылавшее жаром лицо, ни на платье, до нитки промокшее от пота и прилипшее к ее телу, сделав ее похожей на античную статую.

Парраматта, 2:00 пополудни

Грэг Махони был один в своем кабинете. Он писал. Было жарко, и ему трудно дышалось, несмотря на открытое окно. Время от времени он делал паузу и обсасывал кончик пера, обдумывая следующее предложение. Апелляция должна была быть умной и основываться на необходимости, а не на предпочтительности милости. У губернатора Джорджа Гиппса была репутация справедливого и гуманного человека, но он также отличался ревностным чувством к правосудию.

Махони не был удивлен обвинительным приговором. Мартин сам добился этого своими показаниями. Но они приговорили Мартина к смерти. Невероятно! Могло ли быть так, что они испугались прессы, которая, судя по одобрительным заголовкам на первых полосах, явно полагала, что приговор был честным и справедливым? Но самым ужасным было то, что эти блюстители закона собирались повесить его через восемнадцать часов, что оставляло очень мало времени на апелляцию и совсем не оставляло времени на формирование общественного мнения против этой казни, У этого трибунала, видно, имелись сильные мотивы против Мартина. Ну, Ниблетт — это понятно. Но Уэйр и Коулинг? Он даже в самом страшном сне не ожидал единогласия при вынесении смертного приговора.

Махони продолжил писать апелляцию. Он должен был закончить ее в течение часа и к ночи доставить ее в Сидней в губернаторскую резиденцию. Гиппс был его последним шансом. У него не было возможности увидеться с Мартином и выбора не было.

* * *

Махони почувствовал ее присутствие прежде, чем обернулся. Она стояла в дверном проеме. Высокая привлекательная девушка с темно-рыжими волосами и зелеными глазами. На ней было светло-зеленое хлопчатобумажное платье, а ее единственным украшением была лента того же цвета, которой она затянула волосы сзади. Махони неуклюже поднялся на ноги.

— Могу ли я вам помочь, мисс?..

— А вы господин Махони, адвокат? — Ее голос был более низким, чем Махони мог себе представить, и певучим. Ему захотелось узнать, как она смеется.

— Да, это я.

— Вы защищали Мартина Гойетта?

— Да.

— Я Коллин Сомервилль. Из «Герба Бата». — Она сделала паузу, ожидая, что адвокат узнает ее, но этого не происходило. — Я возлюбленная Мартина. Мы должны были пожениться. Где он? Вы можете проводить меня к нему?

«Боже мой, — подумал Махони. — Так вот что он скрывал. Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал. Он защищал свою девушку от позора».

И тут до него дошло. Она ничего не знала. Девушка ничего не знала. Махони постарался говорить как можно мягче:

— Садитесь, мисс Сомервилль. Стакан воды?

Она, должно быть, почувствовала его беспокойство.

— Где он? Они отпустят его, ведь так?

Не думая, Махони взял ее за руку. Она смотрела на него ровным немигающим взглядом, что каким-то образом делало ситуацию легче, а не тяжелее.

— Нет, мисс Сомервилль. Они не отпустят его. Его сочли виновным.

— Виновным? — Она едва слышно вымолвила это слово, но для Махони оно прозвучало словно крик.

— Боюсь, что да. Я сожалею, мисс Сомервилль. Они собираются повесить его завтра утром.

Рука Коллин взлетела ко рту. Махони видел, как она закусила палец. Очень сильно. Но когда она заговорила вновь, ее голос был ровным и спокойным:

— Он невиновен. Он никого не убивал. Вы знали об этом, не так ли?

— Да, мисс Сомервилль. Я знаю это. Трагедия в том, что трибунал так не думает.

— Что мы можем сделать?

Махони показал на бумагу, лежавшую на столе:

— Сегодня вечером я отнесу эту апелляцию губернатору Гиппсу. Это наш последний шанс.

— Могу ли я что-нибудь сделать? Ведь должно же быть что-то.

Махони покачал головой:

— Нет. Не сейчас. Все в руках Гиппса.

— Тогда я буду рядом с ним. До конца. — Она схватила его за руку. — Вы отведете меня к нему.

— Я не могу. К нему не пускают посетителей. Только меня и его духовника, но я должен ехать в Сидней. Я и сам не смогу увидеть Мартина.

— Отец Блейк. Это все из-за него. Я это знаю.

Махони был ошеломлен той ненавистью, с которой она это сказала.

— До того как вы… То есть я считал, что, кроме его друзей-заключенных, отец Блейк был единственным другом Мартина.

— Если можно назвать змею другом. Господин Махони, получал ли Мартин какие-нибудь письма в тюрьме?

— Нет. Он часто спрашивал меня, не было ли для него почты. Я догадывался, что в «Гербе Бата» у него должны были быть друзья. Конечно, я ничего не знал о вас.

— Я написала Мартину шесть или более писем. И вы знаете, кому мне сказали передавать их? Кто с радостью согласился быть почтальоном?

— Отец Блейк? Он часто приходил.

— Вы правы, господин Махони. Только письма никогда не доходили до Мартина. А вчера я получила от Мартина письмо, в котором он писал, что разлюбил меня и что я должна забыть о нем.

— Я не понимаю. Я думал, вы сказали…

— Что Мартин любит меня. Так оно и есть. Письмо было написано не Мартином, господин Махони. Его написал отец Блейк. Он думает, что очень умен. Он забыл, что я видела его почерк на записках в отеле. Он меня ненавидит. Я знаю об этом. Должно быть, он ненавидит и Мартина.

В голове у Махони зароились мысли. Не то чтобы можно было что-нибудь изменить, но если Коллин права, то священник изменил к худшему многое. Его сознание отшатнулось от последствий подобной мысли, поскольку если Мартин был невиновен, а с девушкой действительно случилось что-то плохое и Мартин верил в это, тогда кто-то должен был быть повинен. И если Мартин поверил, что он каким-то образом ответствен, а в действительности это было не так, то кто убедил его в этом? Его добрый друг, священник. Кто же еще?!

Все это было догадкой, а если бы и не было, то он все равно не смог бы ничего доказать. Следовательно, несмотря ни на что, апелляция оставалась его единственным шансом.

Он сказал это Коллин. Она будто читала его мысли.

— Я понимаю, Делайте то, что можете, господин Махони.

— Куда вы пойдете? Хотите, составьте мне компанию до Сиднея, отвезем апелляцию вместе.

— Это поможет?

— Возможно, нет. Губернатор будет решать сам.

— Тогда я повидаюсь с Мартином. Где он сейчас?

— Тюрьма рядом с казармами. Но вы не можете туда пойти. Вас не пустят.

— Увидим. Спасибо вам, господин Махони. Бог в помощь. — Она сделала шаг в его направлении, и Махони видел, как она борется за то, чтобы держать себя в руках. — Вы хороший человек. Я уверена в этом. Мартин поймет. Мы отблагодарим вас, когда все будет позади.

— Я надеюсь. — Он отвернулся, глаза его были мокрыми. Когда он оглянулся, чтобы посмотреть на нее, ее уже не было.

Казармы в Парраматте, 8:00 утра

Эшафот был уже готов, петля была на месте, пять ступенек, которые вели к помосту, находились менее чем в тридцати шагах от койки, на которой Мартин Гойетт лежал в своей душной камере. Каменные стены камеры все еще отдавали тепло, которое они накопили от вчерашнего солнца. Он слушал пение цикад вдалеке. Это был такой приятный звук, он напоминал ему о месте, в котором он встретился со своей любовью. Он ее больше не увидит. Странно, как неожиданно быстро на смену чему-то хорошему может прийти плохое.

В Канаде он видел, как скверна маячила у горизонта, но была проигнорирована его братом и шевалье, заблуждавшимися фанатиками. Он тогда сознательно дал вовлечь себя, хотя понимал, что они не могли выиграть. Ему огласили смертный приговор, который был отменен судьбой, улыбнувшейся ему по причине, которую он даже не пытался себе объяснить. Возможно, он тогда и заслуживал смерти, поскольку сам вел себя не лучше бедного Жозефа-Нарсиса. Где было осмысление, куда делась необходимость оценки того, что случилось, где раскаяние? Он не попытался сделать это там, в Канаде. Он просто боялся и жалел себя.

Но теперь, когда он не заслуживал смерти, у него не было даже страха. Жалел ли он себя? Нет, не было никаких сожалений. Просто гложущая пустота. Его отвергли и Коллин, и та страна, которая, как он мечтал, должна была стать его второй родиной. Он ничего не понимал, но очень хотел понять. Он перевернулся на бок и стал вслушиваться сквозь пение цикад. Ему отчаянно хотелось, чтобы пришел отец Блейк. Он помог бы Мартину понять. Поскольку, когда наступит утро и часы пробьют девятый час, он останется совсем один.

По какой-то причине ему вспомнилась Ламар. Он снова представил стройное смуглое тело с черной птицей на плече и странными желтыми глазами, которые, казалось, видели его насквозь. Но в этих глазах не было безумия. В них было что-то другое. Его мысли уплыли в тот день, когда она предложила ему себя так, словно была движима чем-то иным, нежели желаниями собственного тела. И как он отверг ее. Его жестокость и выражение шока на ее лице. Все должно было быть по-другому. И, держа ее образ в своих мыслях, он вспомнил, где он слышал — нет, читал — ее имя до этого.

* * *

Коллин знала, что он придет. Даже священник, подобный отцу Блейку, должен был с почтением отнестись к нуждам осужденного. От долгого сидения у нее все затекло, она неуклюже встала на ноги и вышла навстречу священнику. Хотя она ненавидела и боялась его, она понимала, что деваться было некуда, если ей хотелось увидеть Мартина.

— Отец Блейк, вы должны помочь мне. Пожалуйста, возьмите меня с собой к Мартину. Я должна его увидеть. Прошу вас, святой отец, пожалуйста. — Она потянула его за рукав.

Эта слизь липнет к нему. Ему нужно было убираться отсюда. Он бросился бежать. Коллин последовала за ним. Она умоляла:

— Прошу вас, святой отец, прошу вас. — Она догнала его и схватила за руку.

Гнев переселил страх. Он не мог позволить такому ничтожеству замарать себя. Он обернулся к ней, его глаза пылали яростью.

— Оставь меня в покое, ничтожество. Нам не нужна ни ты, ни подобные тебе грязные твари. Убирайся назад в свою преисподнюю. — Прежде чем она смогла ответить, он поспешил к воротам с часовыми, которые были всего в сотне метров впереди.

Коллин смотрела ему вслед. Она не могла позволить себе вот так уйти. Она крикнула ему в спину:

— Вы лжец! Это вы написали письмо, а не Мартин. Вы пытаетесь уничтожить его. Мартин думает, что вы — это добро, а вы — зло. Это вы украли деньги у господина Нейтча. Это вы убили девушку, не так ли? Это все вы. Вы — вор и убийца!

Эта одержимая кричала на него, слова, как раскаленные шипы, вонзались в его спину. Он побежал, не разбирая дороги. Его бросало из стороны в сторону, он едва не упал и, спотыкаясь, добрался до ворот, плотно закрыв руками уши от ужаса.

* * *

Утешение от встречи с отцом Блейком было смешано с потрясением от внешнего вида его доброго друга. Лицо священника было белым, руки дрожали, он был похож на привидение. Мартин поздоровался с ним. Его голос всегда звучал успокаивающе. Но отец Блейк не отвечал. Он не обращал внимания на Мартина. Он не вымолвил ни слова, а просто сел на койку и, казалось, ушел в себя. Мартин оставил его в покое, сначала удивляясь, а потом почувствовав себя более несчастным, чем когда-либо. Что случилось со святым отцом? Ведь это не он готовился к смерти.

Мартину нужно было поговорить, сказать что-то хотя бы для того, чтобы почувствовать себя лучше. Он находился рядом с тем, кого он считал сильным человеком, облегчавшим его участь, когда он в этом нуждался. Однако видеть перед собой его побледневшее дрожащее лицо было слишком. Поэтому он начал говорить.

— Я рад, что вы смогли прийти, святой отец. — Он заставил себя рассмеяться. — Я понимаю, что в этом нет ничего радостного, но вы сказали, что все будет кончено в течение секунд, а то, что наступит потом, окупит все это. Вы назвали меня мучеником. Пусть я буду мучеником. Меня ждет моя участь. — Он положил свою ладонь на руку своего друга. — Помогите мне, святой отец. Помогите мне понять почему. Расскажите мне о моей участи.

Ответа не последовало. Отец Блейк что-то бормотал про себя, но Мартин не мог разобрать слов. Он говорил несвязанно, и в какой-то момент Мартин испугался.

— Прошу вас, святой отец. Помогите мне!

Отец Блейк поднял глаза и посмотрел на него. Боже милостивый, его глаза более чем когда-либо походили на глаза Мадлен. Он вспомнил, как держал ее дрожавшее тело и слушал, как она что-то бормотала про себя. Глаза отца Блейка смотрели и не видели его, как не видели его когда-то и глаза Мадлен. Потом он отвернулся и снова забормотал. Мартин продолжал говорить, лишь бы снять со своего друга колдовские чары.

— Святой отец, я хотел бы вас спросить. Помните, когда я впервые рассказал вам об этой туземной девушке, Ламар? Это странное имя, но я вспомнил, что знал его до этого. А ведь так и было. Помните ту икону, которую я подарил этой аборигенке? Она была очень старая и несколько веков передавалась из поколения в поколение в семье моей матери. Когда я был еще в Лонгботтоме, то обнаружил в ней листок бумаги, на котором было что-то написано. Там была дата: тысяча двести какой-то год и имя: Ламар. Над ним было написано другое имя. Я не помню второго слова в имени, но уверен, что первое слово было «Сигни». Разве это не странно, святой отец? Имя Ламар написано на клочке старой бумаги в иконе Пресвятой Девы. Я потом подумал про себя: может быть, этой туземной девушке было видение Девы. Не странно ли это?

Неожиданно отец Блейк вскочил на ноги и схватил Мартина за плечи, зарычав:

— Это мое! Это мое! Это принадлежит мне. Это была Сигни Вигеланд, ты, придурок. Это была Сигни Вигеланд. — Затем он начал плакать, громко, по-сумасшедшему всхлипывая.

Мартину еще не приходилось слышать такого. Он прижал своего друга к себе, держа его так, пока плач не успокоился. После чего отец Блейк заговорил. На этот раз голос его звучал тихо и спокойно:

— Они были предназначены мне судьбой, Мартин. Они обе, а нечистая сила уничтожила их. Она использовала тебя, Мартин Гойетт. Ты был ее посланником в уничтожении Ламар. Ты, Мартин. Ты был посланником нечистой силы. Теперь в расплату за это ты умрешь. Это твоя судьба!

Только теперь Мартин понял, что его друг болен. Возможно, очень болен. Мартин также осознал, что он не будет служить жертвой, его просто ждет смерть. Его друг запутал его. Сначала — жертва, теперь — грешник, обреченный умереть в искупление своих грехов. Но святой отец был болен, и все остальное теряло смысл. Мартин продолжил говорить, вспоминая что-то, произнося слова ради самих слов, но все же каким-то образом понимая, что они должны были быть сказаны.

— Святой отец, эти имена, которые я видел. Там было еще третье, написанное ниже имени Ламар. Я не прочел его, но оно состояло, кажется, из двух слов. Возможно, это было еще одно имя, но у меня не было возможности посмотреть во второй раз. Я собирался, но потом вновь положил бумагу в икону, заклеил ее и забыл об этом. До момента, пока не вспомнил имя Ламар.

Отец Блейк неожиданно встал, его качало, словно пьяного, а глаза горели огнем. Злая Мать опять продемонстрировала свою мудрость. Она предусмотрела, что нечистая сила будет противиться этому, и сделала два списка. Теперь она посылает ему этот список еще раз.

Бернард Блейк приблизился лицом к идиоту, который только что неосознанно спас его.

— Дурак, ты определил мою судьбу. Теперь умри, подобно трусу, поскольку завтра принадлежит мне!

Он принялся хохотать, дико, истерично, стуча по прутьям решетки, отчего сразу же прибежали испуганные охранники. А потом он исчез, его шаги едва различались на фоне хохота, разносившегося эхом по каменному коридору. Потом наступила тишина, в камере остался лишь стойкий запах лаванды.

Ничего изменить было уже нельзя, поэтому Мартин улегся на свою койку и задумался. Он вспоминал свою мать, дядю Антуана и шевалье. Вспомнилась ему и Мадлен, но уже без боли, какую он испытывал при мыслях о ней ранее. Он вспомнил Франсуа-Ксавье и Туссона, подумав, как они там без него. Может быть, они и не знали, что с ним происходит. Может быть, они лежали сейчас, в эту самую секунду, на своих наpax, завидуя ему. Потом он подумал об отце Блейке и о его видении выдающейся судьбы. Об отце Блейке, который был болен, который вел себя так странно этим вечером. Он оттолкнул Мартина и выбежал из камеры, смеясь над своей судьбой. Теперь он не был похож на отца Блейка. Вовсе не был похож. Если, конечно, отец Блейк не был болен всегда, хотя теперь он был болен еще сильнее.

* * *

Две вещи, о которых говорил отец Блейк, вспомнились сейчас Мартину. Святой отец сказал, что он, Мартин, подарил девушке разбитую икону. Так оно и было, но Мартин никого не посвящал в то, что она была разбита. Этого он стыдился и никому не рассказывал, даже отцу Блейку.

И по поводу трибунала. Святой отец сказал, что он не мог свидетельствовать, поскольку знал, что члены трибунала, которые прожили здесь уже по нескольку лет, отрицательно относились к священникам. Но Ниблетт был здесь ровно столько же, сколько и он. Святой отец солгал ему. Дважды! Мысли Мартина забегали. Чтобы узнать, что икона была разбита, святому отцу нужно было видеть ее. А так как икона была у девушки-аборигенки, то, значит, священник мог видеть ее единственно, если… Неожиданно Мартину все стало очевидно с такой ясностью, словно было высечено на каменном полу его камеры.

Это был святой отец, больной святой отец. Отец Блейк убил туземную девушку, поскольку она каким-то образом была связана с его предназначением. Что-то с его судьбой повернулось не туда. Поэтому он убил ее и возненавидел Мартина. Почему? Почему он это сделал? Ведь даже толкая его к жертвенной смерти во имя их предназначения, святой отец ненавидел его. А теперь он, Мартин Гойетт, умирал за него. Но, что еще хуже, он неосторожно снабдил его информацией, очевидно нужной для его судьбы.

Имена на листке из иконы, святой отец знал о них. Они были каким-то образом важны. С Ламар было связано что-то особенное. Но теперь она мертва, и он вскоре тоже умрет. Сидя в темноте, Мартин чувствовал больше жалости, нежели злобы, к отцу Блейку. Блейк был очень больным человеком. И ему следовало заметить это раньше. Коллин видела и пыталась предостеречь его. Но он не внял ее просьбе. Бедный отец Блейк, бедный Мартин Гойетт! Его мысли обратились к Коллин, и только после этого Мартин заплакал, тихо, про себя, отвернувшись лицом к стене.

Дорога на Парраматту, к востоку от отеля «Герб Бата», 1 февраля 1841 года, 1:00 ночи

Яркая луна освещала перед ним дорогу, Грэг Махони ощущал, как свежий морской бриз охлаждал его вспотевшую спину. Он шел пешком уже почти час, пройдя четверть расстояния от Сиднея до Парраматты. Он должен был дойти к утру и успеть немного поспать с дороги до казни, назначенной ровно на девять утра. Он знал, почему отправился в дорогу пешком, вместо того чтобы провести ночь в Сиднее. Ему нужно было чем-то занять себя, чтобы развеять чувство бессилия изменить что-либо.

Губернатор Гиппс не мог принять его до десяти вечера, пока не вернулся после ужина с епископом Беде Полдингом. Губернатор вежливо слушал, пока Махони представлял ему прошение о помиловании, и даже упомянул, что они с епископом уже обсуждали эту тему конкретно с этой точки зрения.

Гиппс отказался смягчить высшую меру. Он не мог сделать этого из-за событий у ручья Майал-Крик, из-за того, что трибунал принял единогласное решение, а также потому, что в обществе росло недовольство беспределом в отношении жизни аборигенов. Правосудие свершилось, и приговор должен быть приведен в исполнение. Когда Махони пытался показать особую природу суда: ненадежность свидетеля и отсутствие тела, Гиппс возразил, указав на фактическое признание Мартином своей вины. Когда Махони постарался убедить губернатора в том, что это он признавался в вине другого сорта, то ему показалось, что он заметил молниеносный всплеск сомнения в глазах Гиппса. Поэтому Махони решил остановиться на этом, сообщив Гиппсу, что в том случае, если он решит в ходе дальнейших раздумий изменить свое мнение, то смягчение приговора все еще будет возможным до семи утра. Но тут его надежда умерла так же неожиданно, как и возникла. Губернатор ответил, что это вряд ли возможно, поскольку жребий был брошен, он принял решение уже тогда, когда позволил начать строить эшафот вчера днем. Махони поспешил выйти. За дверью его ждало тепло лунной ночи. Он пошел пешком.

Берег реки Парраматта за приютом для девочек-сирот, 2 февраля 1841 года, 1:30 ночи

Бернард Блейк медленно шел по тропинке, которая вела к реке. Голова его сильно болела, а свет перед глазами слепил, несмотря на то что вокруг было темно. В дрожащей руке он держал фонарь. Чтобы найти его, потребовалось много времени. Он знал, что без фонаря не сможет прочесть то, что было написано на бумаге. Он не раз видел, где отец Бреннан хранил фонари, но на сей раз не смог вспомнить, и ему пришлось возиться в темноте до тех пор, пока он не разбудил священника. Отец Бреннан попытался отправить его в кровать, как он сказал: отдохнуть. Доктор должен был прийти наутро. Но он оттолкнул старого дурака и потребовал у него фонарь, который и был выдан ему этим испуганным идиотом. Они скоро все содрогнутся. А многие и умрут. Ему стало так смешно, что он смеялся прямо в лицо этому кретину, пока тот не убрался.

Потом он забыл, где находился приют. Там, в темноте, он ругал кричавших демонов за то, что они продолжали сбивать его с пути его судьбы. Не все еще было потеряно. Он мог победить! Пусть демоны не стараются орать во всю свою мощь, пряча приют от него. Но тут он вспомнил. Это было нелегко, и ему пришлось медленно продвигаться сквозь темноту, постоянно держа воспоминание в голове. Потом он нашел его, приют был высвечен лунным светом, как маяк к его судьбе. Ему хотелось отдохнуть, но он не мог. Триумф был уже так близко.

В сарае дурно пахло, но он не обратил на это внимания, пробираясь к месту, где жила девушка. Он полагал, что кинул икону на койку, и рассудок подсказывал ему, что она лежала все на том же месте. Он вошел в закуток, ругая про себя темноту. Его рука дрожала, зажигая фонарь. Потребовалось время, чтобы отогнать демонов, пытавшихся остановить его руку. В конце концов он справился и поднял фонарь над головой. Конечно, он оказался прав. Она была тут. На койке. Злая Мать, хранившая их судьбу внутри себя.

Он потянулся за ней, пошатнулся и, упав лицом на койку, остался там лежать, потея и пытаясь набраться сил, чтобы подняться снова. Он прижался к иконе губами и прошептал свою мольбу. Злая Мать, должно быть, ответила ему, поскольку он нашел силы подняться и выбраться из плена тьмы на свежий воздух. Ноги сами принесли его к берегу реки. Он уселся на толстое бревно, торчавшее из воды, и принялся отковыривать пальцами глину, которой у основания была залеплена икона. Пальцы так сильно тряслись, что он с трудом держал ее. Наконец он нащупал полость, залез туда и обнаружил бумагу. Она была тонкой и хрупкой, словно желала отдать свое бесценное сообщение ночи. Он постарался быть осторожным. И вот наконец она у него. Он поднес ее к глазам. Но даже при ярком лунном свете ничего было не разобрать. Нужен был фонарь. Он поставил фонарь на песок и лег рядом, зарыв локти в песок, с тем чтобы остановить дрожь, которую напустили на него демоны. Он видел слова, но они расплывались перед глазами. Он приблизил бумагу к глазам и свету. Наконец имя выступило из темноты.

СИГНИ ВИГЕЛАНД. Учащенно забилось сердце, и он засмеялся на демонов. Он поднес бумагу еще ближе, пока не увидел ЛАМАР прямо под именем Сигни. У него потекла слюна, он вынужден был отвернуться, чтобы снова сфокусировать взгляд.

Бернард придвинул фонарь. Он осветил самую темную строку под именем Ламар. На ней были буквы. Еще одно имя. Оно выцвело больше остальных, и даже при свете его нельзя было разобрать. Он переместил локти на песке и повернулся так, чтобы его глаза почти касались пожелтевшей бумаги. Он следовал ими от буквы к букве, выговаривая каждую в отдельности губами. Б-Е-Р-Н-А. Сглотнув слюну, он чуть не подавился.

Его глаза двигались дальше, до следующей буквы, потом еще дальше, и там, где, по его мнению, ничего уже быть не могло, он нашел еще одну. Прищурив глаза еще сильнее, он сфокусировался на первой из них: «Б», а потом следующих: «И», «Р». Этого было достаточно. Окончание слова уплыло из поля зрения, словно утонуло, — «У». Но на самом деле поплыл он сам. Он был не в силах дышать.

БЕРНАРД БИРУ. Бернард Биру. Окончательный выбор злой Матери. Он неуклюже поднялся и, покачиваясь, пошел к воде. Боль в голове достигла пика, и он почувствовал взрыв глубоко внутри себя. Он закрыл уши руками, пытаясь успокоить голоса, но они не умолкали. Потом неожиданно все стихло. Ушло. И тут он принялся хохотать. Громче и громче, высокие бешеные звуки летели к воде и дальше вверх, в листву прибрежных деревьев. Хохот стал хриплым, затем утих, перейдя в приглушенное хихиканье сумасшедшего к тому моменту, когда к нему подошли двое служащих приюта. Они увели его, несмотря на сопротивление с его стороны. При этом он постоянно смеялся.

7:00 утра

Грэг Махони смотрел на бутылку налитыми кровью глазами. Он не мог заснуть, и даже виски не помогало. Он взглянул на часы и налил себе еще.

Коллин сидела, скрестив ноги, в караульной комнате и смотрела на решетку над головой. От постоянного дерганья за решетку у нее саднило руки, а голос охрип от криков часовому, чтобы тот выпустил ее.

Дважды ее ловили при попытках пробраться в тюрьму, где держали Мартина. Оба раза это делал добродушный капрал, у которого в конце концов лопнуло терпение. Он запер ее в отдельной комнате в караульном помещении у казарменных ворот. Она умоляла позволить ей встретиться с Мартином, но ее мольбы, казалось, только укрепляли решимость капрала держать ее взаперти до завершения казни.

Коллин вздохнула и вытерла глаза. Потом она встала и, дотянувшись до решетки, начала разгибать прутья длинным металлическим гвоздем, который всегда носила в своей обуви для защиты от разных бездельников.

8:30 утра

Солнечный свет проник в камеру, и Мартин уже чувствовал его тепло. Прекрасный день, чтобы умереть. Посмотреть на голубое небо, почувствовать тепло воздуха, прежде чем на шею накинут петлю. Он поел, умылся, расправил складки на одежде и привел себя в порядок наилучшим образом. Отец Блейк не вернулся, и Мартин отказался от услуг лагерного капеллана и от священника из Парраматты, которого обещали прислать. Они ничего не могли ему сказать. Что бы там ни было, оно будет там независимо от любых ханжеских слов. Мартин Гойетт был готов.

Он еще до первых лучей зари решил, что постарается умереть с достойным видом. Уж это сделать он мог. Это будет его последней битвой. Единственной, в которой он все еще мог победить. Он потерял все: мать, брата, Мадлен. Его друзья покинули его, отец Блейк сначала предал, а потом оставил его. И любовь его жизни, Коллин, отвергла его. Продолжать плакать — значит притворяться, что все может еще наладиться. В смерти была неизвестность, и, Боже милосердный, она не могла быть хуже, чем то жалкое существование, которое он влачил сейчас. Он находил страх за каждым углом. Без надежды страх исчезал. И поэтому он решил умереть благородно, чтобы не потерять хотя бы это.

Он слышал, что за ним идут: знакомый стук тяжелых ботинок по каменному полу. И вот они уже у двери камеры — четыре солдата и офицер. Капеллан был с ними, с Библией в руках он бормотал молитвы. Мартину надели наручники на запястья и повели по короткому коридору к двери, открывавшейся во внутренний двор. Двор был залит солнечным светом, и там стоял эшафот.

Мартин поднялся по пяти ступеням лестницы, смотря прямо перед собой, а когда он уже стоял на помосте, то поднял голову и посмотрел вверх, на небо. Там кружила одинокая свободная птица, и Мартин почувствовал, как слезы потекли по щекам. Он отвел взгляд и стал смотреть на то, что казалось просто камнем, лежавшим у стены внутреннего двора, и принялся ждать.

Кто-то спросил, не желает ли он сказать последнее слово. Он покачал головой, после чего черный мешок заслонил и камень, и свет. Все в этом мире исчезло, кроме его самого и звука цикад, певших где-то наверху. Казалось, он стоял так очень долго, представляя себе кивок, обрекающий его на смерть.

* * *

Сначала голоса снаружи звучали приглушенно. Затем стали громче. Шум бегущих ног. Звук настежь открываемой двери и пронзительный крик:

— Остановитесь!

Мартин даже под мешком почувствовал какое-то смятение, несмотря на то что уже напрягся в ожидании падения. Потом он почувствовал, как чьи-то руки стали дергать его, стащили мешок с его головы. Он сощурился от солнечного света и попытался собраться с мыслями. Улыбающийся капеллан схватил Мартина за руку и развернул его лицом к входу на внутренний двор. Там стоял человек с головой песочного цвета, на его румяном лице было заметно удовлетворение. Рядом с ним стояла испуганная Ламар с вороном на плече.

Отель «Генерал Бурк», Парраматта, 3:00 дня

Пэт Триси сделал большой глоток пива и продолжил свой рассказ:

— Я был в буше, пора домой, а тут — она. Появилась откуда-то. Голова разбита, вся исцарапана. А в остальном с ней, мне показалось, все было в порядке. Я ухаживал за ней неделю с лишним, а когда прочитал в уиндзорской газете, я понял, что это о ней говорят, будто она погибла. Поэтому я и привез ее сюда. Мы ехали всю ночь. Я боялся, как бы не опоздать. Я ужасно рад, что мы успели.

Грэг Махони расцвел в улыбке и хлопнул Триси по спине.

— Я уверен, что это правильный способ обыграть палача. А еще говорят, что нельзя обмануть смерть. Я знал, что он невиновен. Я просто не смог убедить трибунал.

— Нет, господин Махони, — сказал Мартин. — Вы сделали все, что могли. И если хорошо подумать, то я сам навредил себе. — Он отвел глаза от Коллин, обнимавшей его так, будто не собиралась отпускать вообще, и посмотрел на двух мужчин напротив. — Смогу ли я вас когда-нибудь отблагодарить? Мне одинаково хорошо оттого, что Ламар жива, и оттого, что удалось обмануть палача. — Он прижал к себе Коллин и улыбнулся. — Ну почти одинаково. — Он посмотрел на Триси, прежде чем продолжил: — Где она сейчас, господин Триси?

— Исчезла. Она просто исчезла вчера в полдень. — Триси задумался на минуту. — Вы знаете, я не думаю, что она вернется.

Махони заказал еще выпить для себя и Триси.

— Вам двоим пора уже идти. У вас есть друзья в Лонгботтоме, они хотят увидеться с вами, и господин Нейтч тоже. Он очень расстроен, но… — Махони поймал себя на слове, а Мартин, казалось, не заметил, и Махони продолжил: — Я думаю, что ты снова получишь свою работу. А теперь уходите.

* * *

Мартин и Коллин целовались на солнцепеке за отелем до тех пор, пока она не почувствовала твердость его плоти снизу. Тихо рассмеявшись, она щипнула его шею губами. Они пошли к парому, открыто держа друг друга за руки.

* * *

— Здорово у тебя получилось выгнать его отсюда, пока он не спросил про священника, — сказал Триси.

— Мне вовсе не хотелось быть тем, кто сообщил бы ему эту весть. Он так им восхищался.

— И что, он сошел с ума?

Махони медленно пил пиво, вспоминая бешеные глаза священника и ауру, сопутствовавшую человеку, лишенному разума.

— Да, — ответил он кратко.

У реки Аппер-Коло, февраль 1841 года

Дождь прекратился, и Ламар бесшумно пробиралась сквозь мокрые заросли буша, стараясь не попасть в грязь и постоянно держа солнце справа от себя. Голова уже не болела так, как когда ей пришлось искать того голубоглазого, который нашел ее раньше. Теперь она возвращалась к даругам. Дожди вернулись, вернутся и калабари. Курикута услышала их во Времени снов и явилась сама, с Ганабуда.

Она взобралась на большой валун и осмотрела лесистую долину, лежавшую перед ней. Утесы на той стороне были крутыми и неровными, но она знала, как обойти их. За ними жили даруги. По дну долины, обтекая скалы, сквозь темные ущелья с крутыми откосами несла свои мутные воды река. Ламар нахмурилась, увидев воду. Не явится ли к ней Курикута? Должно было что-то произойти из Времени снов; что-то, о чем говорила Курикута. Но все шло так, как должно было случиться. Может быть, пока не настало время? У нее над головой радуга проложила дорогу к местам племени Даруг, отчетливо выступая в своем цветном великолепии. Прокричал Ата, пролетев вперед. Ламар улыбнулась и ускорила шаг.

Эпилог

Анцио, 6 августа 1858 года

Обнесенный стенами монастырь Святой Екатерины Генуэзской расположился среди оливковых рощ недалеко от городка Анцио, к югу от Рима. Стоящий в тени пробковых дубов и средиземноморских сосен, этот монастырь, построенный в XVII веке, являлся постоянным напоминанием о том времени, когда деяния Господа более чем сейчас занимали мысли людей. Сорок две доминиканские монахини вели здесь жизнь, немногим отличавшуюся от той, что была у их предшественниц, останки которых покоились на аккуратно убранном кладбище за монастырем. Немногим из жителей окрестных деревень удалось побывать за монастырскими стенами, увитыми плющом, но те, кто побывали, рассказывали о прекрасных лужайках и цветниках со скамьями из резного камня, на которых пожилые люди отдыхали, сидя под теплыми лучами солнца.

И сейчас трое сидели там, на солнце, но их нельзя было назвать пожилыми. Рано поседевшие и ссутулившиеся, они медленной походкой приходили сюда, обычно в сопровождении монахини, которая ухаживала за ними. Когда они усаживались, они делали это порознь, не разговаривая и не обращая внимания ни на прирученных птиц, прыгавших у них под ногами, ни на пруды с прозрачной водой, в которых отражались их белые рясы. Глаза их были пусты и лишены чувств и понимания. Только один из них с серебром в волосах, обычно сидевший на скамье в тени, двигал губами, но он разговаривал только с самим собой.

* * *

Епископ Томас Риварола оставил свою карету в Анцио и прошел три километра до монастыря. Он любил эти места и наслаждался возможностью снова побродить здесь, несмотря на свою тяжелую одежду, не соответствовавшую летней жаре. Следуя вдоль узкой дороги, он наслаждался ароматом мастичных кустов и улыбался. Да, это очень хорошо дышать воздухом, чувствуя запах земли, даже если он не должен был быть здесь. Особенно сейчас, когда такие события разворачивались во Франции. Ему было приказано немедленно возвращаться для дальнейшей проверки. Не то чтобы ему это было нужно. Лично он был убежден. Несмотря на это, приказам следовало подчиняться. Но сначала нужно было позаботиться о своем старом друге.

Риварола старался посещать Бернарда как можно чаще. Он понимал, что монахини великолепно делали все, что нужно было, для трех их пациентов, бывших доминиканцев, нуждавшихся в заботе и внимании. Он также понимал, что Бернард не узнавал его. Тем не менее Риварола не мог быть уверенным в том, что его беседы не помогали, он не знал наверняка, что за этими тусклыми глазами, когда-то пылавшими чувством, не было никакого понимания. Поэтому он посещал монастырь Святой Екатерины всегда, когда ему удавалось покинуть Рим. Он привозил с собой пищу и сласти, а также много разговоров. Он говорил до тех пор, пока монахини не забирали у него Бернарда. И каждый раз во время разговора тусклые глаза смотрели на него не мигая и, очевидно, ничего не видя.

Риварола зашел внутрь монастыря. Здесь все дышало миром и спокойствием. Ярко светило солнце, и в воздухе стоял густой запах олеандра. Его встретила сестра Сесилия, которая проводила его в сад к Бернарду.

Риварола обнял своего старого друга, ощущая его худые плечи, а затем холодную расслабленную руку. Он повел Бернарда к скамье на солнце, разговаривая, как с ближайшим наперсником.

— Да, Бернард. Это просто удивительно. Я никогда не встречался с подобным. Крестьянская девочка из Лурда. Она видела Пресвятую Деву. Уже девять раз. Всегда в одном и том же месте: в пещере у реки Гав-де-По. В последнее ее появление слепой каменщик вымыл глаза в источнике в той же самой пещере и исцелился.

Помнишь ту крестьянскую девочку из Калабрии? Ее, кажется, звали Мария Бальбони. Так эта девочка напоминает мне ее, но она гораздо более хрупкая. Я говорил с ней и убежден, что это правда. Она видела Пресвятую Деву. — Риварола поискал что-то в своей одежде. — Я тебе кое-что привез из Лурда. Рисунок девочки, видевшей Богоматерь. Эта девочка — уже знаменитость. Люди тысячами собираются у пещеры в надежде увидеть Пресвятую Деву, разговаривающую с этим ребенком. — Он положил рисунок на колени Бернарду. — Посмотри, вот девочка, вот Пресвятая Дева, а вот источник, в котором она стоит.

Ривароле показалось, что Бернард пристально смотрит на имя, написанное сверху. И не только это, он пытался показать на него дрожавшим пальцем. Риварола рассмеялся:

— Это имя девочки — Бернардетт Субиру. У нее имя похоже на твое. Я этого раньше не замечал.

Бернард повернулся к Ривароле. Этот миг Риварола запомнил навсегда. Ему показалось, что вернулся старый Бернард. Понимание молнией вспыхнуло в его насмешливых глазах. Затем все исчезло. Рисунок упал на землю, Бернард зевнул. Риварола понял, что будет дальше, и пошел за сестрой Сесилией.

Когда они вернулись, Бернард что-то бубнил про себя. Риварола подумал, что он случайно наступил на рисунок. Рисунок был раздавлен, втоптан в землю, особенно тем местом, где было имя. Его более нельзя было разобрать.

Послесловие автора

Идея романа возникла, когда я готовил материалы к своей научной работе о судьбе пятидесяти восьми франко-канадских патриотов, высланных в Сидней, в Австралию, за участие в провалившемся восстании против британского владычества в 1838 году. Мартин — придуманный герой, но те, с кем он связан, а также основные действующие лица восстания — реально существовали. Жозеф-Нарсис и шевалье де Лоримьер умерли на эшафоте, как написано здесь. Материалом для романа мне послужили протоколы судебных заседаний. О путешествии на «Буффало» и о том, что происходило в лагере Лонгботтом, я узнал из дневников, которые вели трое из патриотов.

Описания в главах об Австралии я пытался сделать как можно ближе к действительности. И хотя Ламар — выдуманная героиня, племя Даруг не вымышлено. Я боролся за близость к подлинности, а так как родился и вырос недалеко от Парраматты, мне нетрудно было узнать места, описываемые в источниках. Джордж Гиппс, Беде Полдинг, Генри Бэддли и Эммануэль Нейтч — реально существовавшие личности. Отель «Герб Бата» стоял на дороге в Парраматту рядом с Бэрвудом, а Нейтч действительно прибыл из Генуи. Женская фабрика в Парраматте была ужасной исторической реальностью.

Несмотря на то что я допустил некоторые вольности, описания видений Реджинальда и Доминика основывались на источниках католической агиографии. Тем не менее все действующие лица в европейских главах романа вымышлены, за исключением кардинала Ламбрусчини и епископа Уголини. Естественно, что вся ответственность за ошибки и неверное толкование фактических событий полностью лежит на мне. И несмотря на то что я писал художественное произведение, при работе над ним я встретился с той же самой проблемой выбора, присутствующей при научном анализе.

Макс Форан

Приддис, 2006 год

Content

Макс Форан
Список Мадонны

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Эпилог

Послесловие автора