Николай Пахомов

Святослав, князь курский

Золото огнём испытывается, а друг — жизненными ненастьями.

Древнерусский афоризм

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СВАТОВСТВО

Бескрайняя зимняя степь, покрытая нетронутым снежным настом, порой доходящим до конских бабок[1] и упруго пружинящим пол копытами лошадей в тех местах, где под снегом скрывался изрядный тугой валок прошлогодней травы, словно прислушивалась сама к себе, чутко впитывая неторопкий глухой топот множества конских копыт. Прислушивалась — и тут же успокаивалась: в размеренной трусце десятков ко-ней не слышалось обычной нервозности, предшествующей началу ошеломительной скачки идущей в атаку-налет лавы. Не было тут и вкрадчивой поступи разведывательных отрядов, выслеживающих смертельного врага или ищущих беззащитного полона. Только спокойствие и уверенность, спокойствие и уверенность…

Снежные бураны и метели давно уже отплясали свой бешеный танец и отпели лихие, до волчьего завыванья, песни. Частые поземки от-полировали поверхность, смахнув излишки снега с легких возвышенностей в редкие балки и впадины. А потому необъятные для глаз людских ширь и простор были однообразно будничны и скупы на краски и звуки. Монотонные бело-серые поприща-версты[2], тихо скрадывающиеся под копытами лошадей, однотонные светло-белесые краски низкого безоблачного колокола неба с оранжевым языком январского солнца, да ред-кое конское всхрапыванье — вот и все разнообразие. Искрящийся снег, слепит глаза так, что приходится их постоянно прищуривать, защищаясь сеточкой охваченных инеем ресниц или дланью[3] в меховой рукавице. Комья спрессованного снега, выскакивающие из-под копыт подкованных для зимней поры лошадей, с тихим шуршанием тут же опускаются на наст, становясь на нем едва заметными оспинками. Одинокие голые кусты полыни, устоявшие, как видно, под осенними ветрами и дождями — вот еще одно дополнение к скудному разнообразию красок Половецкой степи, по которой движется кавалькада всадников.

Сытые, ухоженные лошади, отливая под косыми холодными солнечными лучами вороными, гнедыми и рыжими любовно вычищенными телами, гривами и хвостами, бегут неторопко, легкой рысью, если, вообще, не трусцой. Крупы их прикрыты шерстяными разноцветными попонами и коврами, часть которых отделана по краям цветной бахромой да золотистыми кисточками. От долгой дороги и бега конские тела разгорячены, и над ними витает тонкое облако пара — своеобразная дань легкому морозцу. Зыбкие облачка пара окружают приоткрытые конские пасти (на этот раз без металлических удил) и расширенные розоватые провалы чувственных ноздрей, легкой изморозью оседают на ресницах удивительно больших лиловых глаз. Более мелкие, едва заметные из-за постоянного движения, облачка пара витают вокруг раскрасневшихся на морозце и ветру лиц всадников. Брови, усы и бороды всадников так-же подернуты следами инея, отчего они делаются похожими на сказочных лесовиков. Но лесовики живут среди леса, а тут степь да степь…

Всадников едва с полсотни наберется. Большинство из них доб-ротно одеты в добротные дубленые овчинные полушубки, густо расшитые по всей поверхности пол цветными вышивками и отороченные по рукавам и вороту мехами; некоторые в цветных зипунах[4], но опять же с меховыми воротниками, отброшенными на плечи. Трое же, что едут в первом ряду — в алых епанчицах-корзно[5] поверх меховых шуб с горностаевыми воротниками и такими же оторочками рукавов и пол. На голо-вах у большинства всадников меховые малахаи или треухи, наподобие тех, которые носят половцы, но есть и аккуратные шапочки, как, напри-мер, у трех всадников в алых епанчицах-корзно. Шапочки изготовлены из меха и обшиты сверху разноцветным бархатом и камкой[6], а для пу-щей красы оторочены мехом соболя или куницы. Причем мех оторочек таков, что до сих пор «горит» и переливает ворсом, словно живой.

Всадники, хоть и не держат воинский строй, но порядок соблюдают: в двух-трех перестрелах[7] из лука впереди и с обоих боков маячат парные ертуальные[8]. Это, конечно, не боевые заслоны, которые применяются при воинских походах, но от случайной стрелы уберегут, да и возможную опасность должны ранее заметить и подать сигнал. Поход, как можно судить по обстановке, не воинский, скорее посольский, гос-тевой, о чем все, кому положено про то знать, давно уведомлены и знают, а потому он не должен преподнести малочисленным всадникам неожиданностей и заморочек. Но, как известно, береженого — Бог бережет, а не береженого — враг на аркане в полон ведет!

По всему видать, что конники — бывалые воины. Об этом говорит их стать и посадка в седле. Однако на этот раз все они без броней, без щитов и копий, даже без привычных луков и тулий-колчанов со стрела-ми, но при мечах и заводных конях, через крупы которых переброшены переметные сумы, доверху набитые всякой всячиной, которую постороннему оку и видеть не надо.

В летнюю пору в высоком небе можно было хоть парящего коршуна увидеть или утреннюю трель жаворонка, невидимого под облаками, услышать. Какое никакое, а все ж развлечение… Зимой — никого. Чисто и пусто… Только потревоженные глухим стуком копыт неожиданно с громким, даже кажущимся в звенящей тишине, грохочущим хлопаньем крыльев метнется вдруг в сторону ошалелая куропатка, едва различимая на фоне заснеженной степи. Но и ее следов на твердом снежном насте не разглядеть. Иногда далеко на горизонте вдруг на какое-то мгновение грязно-оранжевым пятном появится мышкующая лиса, но, увидев всадников, поспешит скрыться подальше: мало ли что на уме у людишек с их конями — лучше держаться от них подальше, шуба будет целее. В зимней степи, если посчастливится, можно увидеть стада сайгаков и даже табуны диких лошадей, но нашим всадникам не везет, что-то не попадаются они на пути. Не видно и хозяев степи — волков, пугающих степной мир своим воем; видать, отлеживаются по буеракам и яругам после ночной охоты. А вот зайцы-русаки, давно уже сменившие свои серые шубейки на более светлые и более теплые, довольно часто выскакивают чуть ли не из-под конских копыт.

Вот и опять какой-то косой, по-видимому, дремавший в уютном теплом лежбище, устроенном им в коконе из густой пожухлой травы, прибитой осенними дождями к земле и присыпанной не одним слоем снега, ошалело подскочил свечкой вверх, да так, что испугал вороного коня передового всадника, чуть на него не наступившего и его не разда-вившего, заставив сбить шаг и громко всхрапнуть.

Задав стрекача, русак отбежал на какое-то расстояние и, прежде чем пуститься улепетывать дальше в необъятный простор степи, оста-новился и, встав для чего-то на задние лапки, воззрился на кавалькаду.

Всадник в шапочке с малиновым верхом, ехавший в переднем ряду крайним слева, увидев улепетывающего зайца, незаметным движение десницы[9] сбросил меховую перчатку, закачавшуюся на шелковом шнуре обшлага рукава, всунул в рот два согнутых колечком пальца и оглушил степь разбойным свистом. Заяц прянул ушами — и бросился сломя голову подальше от всадников.

— И охота тебе, — усмехнулся в темно-рыжую бороду статный всад-ник в алом плаще и собольей шапочке с верхом из золотистой камки, обращаясь к тому, который разбойным свистом пугнул зайчишку, — словно отрок малый тешишься. Ты еще поулюлюкай ему вслед — пуще бежать будет, — басил он беззлобно, озорно поводя черными, круглыми как у совы, очами. Отчего было ясно, что он и сам не прочь вот так за-просто и залихватски поозорничать. — Почитай, полвека уже за плечами — а все дай попроказничать… Гляжу, веселый ты, брат, светлый князь Олег Святославич… Все неймется тебе…

— А что годы считать, трудиться… полвека или не полвека… Будем жить, пока живется да жевать, пока жуется, а счет годам нашим есть и без нас кому подсчитывать, — указал вопрошаемый большим пальцем в купол неба, прежде чем стал надевать рукавицу. — Лучше любой кукушки сосчитает…

Его товарищ сделал вид, что не расслышал последней реплики и не придал значения жесту руки. Он, словно поясняя предыдущее, молвил тихо:

— Я это не в обиду, а к тому, что седина в голову, а бес в ребро…

— Да надоело, брат любезный, Владимир Всеволодович, надутыми сычами ехать. Скучно… Зимняя степь — тоска зеленая, не то что задремать, помереть можно… А тут, косой прямо из-под копыт моего Вихря… Вот я и решил молодость вспомнить, самому размяться и сонную тишину свистом вспугнуть… Будь лук при мне, ей-ей, свалил бы косого единой стрелой.

Сказав последнюю фразу, всадник, которого перед этим Владимир Всеволодович назвал Олегом Святославичем, легонько дернул узду, словно поторапливая коня. Но тот только удивленно повел лиловым глазом, с какого, мол, перепугу — и, конечно же, шаг ускорить даже не попытался.

Третий же князь, ехавший с первыми двумя в одном ряду — а в том, что это был князь, а не знатный боярин, сомневаться не приходилось, стоило лишь только взглянуть на его горделивую осанку и богатую одежду — в их беседу предпочел не встревать, только переводил с одно-го на другого взгляд своих карих глаз, спрятав лукавую усмешку в по-серебренных инеем усах.

Потревоженные на какое-то время молодецким свистом князя Оле-га Святославича всадники — старшая дружина русских князей — поозиравшись по сторонам и ухмыльнувшись мальчишеской выходке князя Олега, опять притихли, предавшись своим размышлениям и тихо покачиваясь в такт лошадиной трусце. Лишь только ертуальные настороженно завертели головами, пристальней вглядываясь в белоснежное безмолвие — не им предаваться дреме, их дело бдеть и бдеть… И пока всадники будут так отсчитывать поприща по заснеженной январской степи, пришло время сделать пояснение читателю как об этой необыч-ной кавалькаде во главе с тремя русскими князьями, так и о причине, побудившей князей оставить свои теплые хоромы и с малой, почти не-вооруженной дружиной, отправиться в неласковую, вечно грозящую опасностями степь.

И первым делом мы познакомимся с князьями, хотя прозорливый читатель и без нашей подсказки уже догадался, что всадник, пугнувший разбойным свистом зайчишку, был не кто иной, как Олег Святославич Тмутараканский и Черниговский, четвертый сын Святослава Ярослави-ча и внук Ярослава Мудрого. А в более сдержанном всаднике читатель явно угадал двоюродного брата Олега Черниговского, Владимира Всеволодовича, князя переяславского, прозванного Мономахом, так как матерью его была византийская царевна Софья, дочь императора Кон-стантина Мономаха.[10] Отцом же Владимира был Всеволод Ярославич, шестой сын Ярослава Мудрого, родившийся на три года позже Святослава Ярославича.

Двоюродные братья были примерно одного и того же возраста, им обоим уже явно перевалило за полусотню лет, ведь родились они еще при жизни их мудрого деда Ярослава Владимировича, хотя помнить его живым из-за своего малолетства не могли. Но на этом все сходство и заканчивалось. Олег Святославич, несмотря на годы, был порывист и эмоционален. Довольно часто случалось, что прежде чем его уста готовы были произнести какое-нибудь слово, длань десницы уже сжимала рукоять меча. Когда-то в молодые годы он имел пышную шевелюру темно-русых волос, легкими волнами струящихся до плеч, но годы и обстоятельства частым гребнем прошлись по ним, посеребрив и проре-див, да так, что от пышной некогда шевелюры остались только вспоми-нания, зато во всю голову красовалась плешь-залысина. Серого цвета, с золотыми искорками, глаза, так когда-то нравившиеся его первой суп-руге Феофании Музалон[11], патрицианки с острова Родос, куда в 1080 году Олег, доставленный хазарскими и иудейскими купцами в качестве пленника в Византию, был сослан по приказу императора Византии Никифора Вотаниата[12], также поблекли, хотя и не потеряли твердости и колючести при пристальном взгляде князя. Тонко очерченный нос, тон-кие обветренные губы, складки на высоком лбу и вокруг рта, а также тугие желваки скул говорили об его упрямстве и тяжелом характере. Рост князя, так как он восседал на вороной масти коне, определить было трудно. Но, судя по тому, что и в таком положении он был не ниже многих дружинников, мерно колыхавшихся за его спиной, был обыкновенный, зато горделивая осанка сразу же выдавала в нем человека не толь-ко уверенного в себе, но и привыкшего повелевать другими. А кряжистость туловища и широкий разворот плеч прямо указывали на физическую мощь их обладателя.

Как мы уже сказали, на Олеге Святославиче, исходя из погодных условий, была шуба, но не овчинная, как у многих дружинников, а медвежья, теплая и не слишком тяжелая, поверх которой было наброшено алое корзно — плащ, неотъемлемый атрибут княжеского достоинства и власти. Одеяние Олега Тмутараканского и Черниговского довершали темно-синего сукна порты и подбитые мехом сапоги с толстыми кожаными подошвами и тонкими, едва различимыми на них каблуками.

Его вороной Вихрь был под половецким седлом, отличавшимся с одной стороны легкостью веса, а с другой — высокой лукой, что позволяло всаднику сидеть в нем, как влитому и поворачиваться почти на полкорпуса в любую сторону, не боясь вывалиться. А это дорого в бою, когда одно мгновение, одно верное или неверное движение может решить твою судьбу раз и навсегда… Тем не менее, седло было искусно украшено серебряными и бронзовыми бляшками и насечками, а потому стоило не одну гривну. Круп коня покрывал ковер, которые изготавливают в далекой Персиде, доставшийся Олегу Святославичу в качестве трофея после одного удачного похода.

Владимир или же в крещении Василий Всеволодович Мономах в свои 55 лет был крепок телом и духом. В отличие от двоюродного брата характер имел сдержанный и спокойный. Прежде чем опустить длань на рукоять меча, он не раз и не два подумает: а стоит ли это делать?.. Если же стоит, то сейчас или некоторое время спустя… Но если уж опускал и брался за меч, то уже не было силы, которая могла бы заставить его вложить меч обратно в ножны, не доведя дела до логического конца. Рассудительность этого князя была видна не только в его словах, но и в размеренности и основательности движений, в манере общения. Он не делал порывистых движений, как часто случалось это с Олегом Святославичем. Но если уж принимал решение, то шел к его исполнению не-уклонно, не считаясь с помехами и препятствиями на своем пути. Каза-лось, время было бессильно перед ним. Ни цвет его курчавых волос на голове и в окладистой бороде, ни их густота почти не изменились. И если в молодости волосы были ярко рыжего цвета, то теперь стали бо-лее темного оттенка с редкими серебристыми вкраплениями. Черные пронзительные глаза из-под тонких, почти невидимых под инеем бро-вей, да мясистый нос с легкой горбинкой, по-видимому, доставшиеся ему через мать по наследству от деда-императора, придавали чертам лица какое-то орлиное, а потому чуть хищное, выражение.

Владимир Всеволодович, князь переяславский, возможно, был чу-ток ниже своего двоюродного брата, но в основательности и кряжистости тела, в саженном развороте плеч вряд ли ему уступал. Конь под ним был той же масти, что и под Олегом Святославичем, вороной. Но если у Олегова коня на лбу красовалась небольшая белая «звездочка», то у коня Владимира Мономаха эта «звездочка» была более заметная и обширная. К тому же все четыре ноги его жеребца Позвизда, названного так, возможно, в честь языческого славянского бога бурь и непогод, щеголя-ли в белых «носочках» чуть ли не до коленного сустава, вызывая зависть у знатоков конного дела.

Одежда князя Владимира, как и одежда его двоюродного брата, была добротна и нарядна: опять же медвежья шуба, алый плащ, цвета спелой вишни тонкого сукна порты, подбитые мехом сапоги с загнуты-ми, как у половцев, носками.

На жеребце густо изукрашенные серебром уздечка и седло, по-видимому, той же половецкой работы, да ярких цветов ковер на крупе. Ступни ног упираются в искусно выкованные переяславскими кузнеца-ми стремена.

Третьим был князь Давыд Святославич Черниговский, старший брат Олега. Он во многом походил на своего младшего брата: и осанкой, и лицом, и ростом, и сединой поредевших влас своих — чувствовалась порода отца, князя Святослава Ярославича — только был более сдержан как в поступках, так и речах. Его наряд почти ни в чем не уступал наряду младшего брата, если, вообще, не выглядел богаче и доброт-нее: теплая медвежья шуба, нарядные порты и сапоги, великолепный гнедой конь под угорским[13] седлом, также искусно разукрашенным се-ребряными и золотыми насечками; круп коня также укрыт теплой попоной.

Если Олег и назывался в последние годы князем черниговским, хотя на самом деле был тмутараканским и новгород-северским, то Давыд, как старший из оставшихся в живых братьев, с полным основанием считался князем черниговским. Он постоянно жил в Чернигове со всей своей семьей, имея там княжеский терем под защитой стен детинца.[14] Но, будучи человеком покладистым и не столь амбициозным и воинственным, как его младший брат, то разрешил рядом со своим теремом по-строить хоромы и Олегу.

Кроме терема в городе, у Давыда Святославича был еще загородный дом, выстроенный на берегу Десны верстах в пяти от Чернигова, обнесенный высоким тыном из заостренных вверху бревен. Это был скорее не дом, а малая крепость. Но не просто крепость, а крепость с большим хозяйством, как часто водилось это у русских князей и бояр-вотчинников, крепость, в которой, к слову сказать, он бывал довольно редко, перепоручив управление домом и хозяйством огнищанину[15] Прокопию, мужу старательному и хозяйственному, который и о себе не забудет, но и княжеской выгоды не упустит.

Куда же направляются князья черниговские и переяславский в столь необычное время и со столь малой и к тому же почти невооруженной дружиной? Неужели они в таком малолюдстве решили поискать воинской славы? Нет, не за славой спешат князья русских земель, не подвигов они в кровавых сечах ищут. Спешат они в родовые вежи к половецкому хану Аепе, Осеневу внуку,[16] чтобы ряд рядить, чтобы пир пировать, чтобы для сыновей своих у половецкого хана невест сыскать. Еще по осени они с половцами о том урядились, сославшись послами и гонцами, потому и идут так свободно по чужой степи, защищенные за-коном гостеприимства и сватовства. И происходит это в январе месяце 6615 лета от сотворения мира или в 1107 год от Рождества Христова.[17]

А до этого, в том же году, но в мае месяце (новый год-то у славян начинается с 1 марта) приходил хан Боняк[18] на Русь с полчищами не-сметными. Под Переяславлем отбил несколько табунов у зазевавшихся табунщиков и с ними ушел в степь свою. Владимир Всеволодович в тот раз не успел дружину на ворога ополчить: слишком неожиданно и бы-стро действовали половцы — налетели, как смерч в знойный день, и тут же, сделав злое дело, растворились. Да к тому же, честно говоря, Владимиру не до них было: седьмого мая преставилась его благоверная супруга Гита, дочь английского короля Гарольда,[19] с которой он прожил тридцать семь лет душа в душу и которая нарожала ему восьмерых детей. Тут то ли покойную жену с надлежащими ей как княгине почестя-ми хоронить, то ли на треклятого и зловредного хана Боняка исполчаться[20]. Вот, пока переяславский князь был занят похоронами супруги, Боняк и воспользовался моментом…

Удача, как и стоило того ожидать, окрылила хана Боняка — не про-шло и месяца, а он со своей ордой уже снова около Лубна,[21] на Суле стоит. Причем, не один, а со старым недругом Руси ханом Шуруканом[22] и его донскими половцами. Однако удача не только окрыляет, но и лишает прежней осторожности. На этот раз половцы, считая себя не толь-ко в безопасности, но и хозяевами положения и занятых территорий, с грабежом окрестностей города Лубна не спешили, а раскинулись возле города на берегу реки лагерем. Возможно, и вежи свои собирались сюда переместить.

Владимир Всеволодович не замедлил воспользоваться предоставленной ему возможностью и тут же оповестил о надвинувшейся беде великого киевского князя Святополка Изяславича и ближайших своих соседей: Олега Черниговского и братьев Владимировичей Смоленских, Вячеслава и Ярополка. А еще и Мстислава, внука Игоря Ярославича Волынского. Не успели половцы Боняка и глазом моргнуть, как русские полки, ведомые своими князьями, среди которых были и два старших сына Владимира Всеволодовича, Святослав и Всеволод, уже исполчившиеся, с развевающимися на ветру знаменами и прапорами,[23] нагрянули к Суле. И хотя день давно пошел на убыль, так как отбрасываемые тени явно указывали на шестой час, конные княжеские дружины прямо из походного порядка, даже не перестраиваясь, с ходу устремились в спо-койные воды Сулы и, вспенив их, сверкая на солнце обнаженным оружием, взбадривая себя боевыми кличами: «Киев!», «Чернигов!», «Смоленск!», «Север!», «Волынь!» и «Переяславль!» — врубились в половец-кие орды, которые, как напишут позднее русские летописцы, даже не успели построиться в боевой порядок.

Хан Боняк, не ждавший столь стремительного нападения, успел вскочить на подведенного ему нукерами коня, но не знал, что предпринимать, и только крутился на коне волчком да глядел во все стороны расширившимися от ужаса глазами. Другие ханы и того не успели сделать по своей беспечности и растерянно метались среди шатров на кривых, как печные ухваты, ногах. Паника вселилась в ряды половецких воинов, лишая их воли к сопротивлению. А русские конные крылья, состоящие из черниговцев и смоленцев, так как переяславцы, волынцы и киевляне, ведомые Святополком Изяславичем и Владимиром Всеволодовичем, находились в челе русской рати, уже охватывали половецкие орды справа и слева, отрезая от спасительной степи.

«Спасайся, кто может!» — все чаще и чаще стало звучать среди половцев, наводя пущий ужас и на без того расстроенные и паникующие толпы. — «Спасайся, кто может!».

Об обороне и сопротивлении уже никто не думал, каждый половец спасался, как мог: кто пытался поймать лошадь, чтобы на ней ускакать в степь, кто, наоборот, соскакивал с неоседланной лошади и, пригибаясь чуть ли не до земли, путаясь в полах полосатого халата, пытался добежать до спасительного тростника. Что тут было общего, так это то, что почти все половцы бросали оружие, как теперь уже ненужный им лиш-ний груз, мешающий бегу.

Через какое-то мгновение черниговским и смоленским конным ла-вам, возглавляемым князьями Олегом и Ярополком, удалось сомкнуть-ся, закончив окружение значительной части степняков. И пошла рубка, которую и сечей трудно назвать, ибо в сече стороны сражаются; это же было избиение ошалевших от ужаса людей, забывших о воинской чести и необходимости защищаться.

Не многим степным разбойникам удалось вырваться из того меш-ка. Пали, возможно, даже не вынув сабли из ножен, два младших брат хана Боняка, Таза и Зурам. Сильно ранеными попали в плен ханы Сугра и его брат Аргус. Павшим же бекам и беям ханским, нукерам, как и ря-довым воинам, даже счета не было. Но вот Святополк Изяславич, видя, что часть вырвавшихся с поля боя половцев откатывается в степь, при-казал избиение окруженного противника прекратить и организовать преследование скрывшихся.

Призывно запели великокняжеские трубачи, подавая сигнал рус-ским князьям прибыть на совет. И когда те, разгоряченные стремитель-ной скачкой и только что окончившимся боем, потные, в брызгах вра-жеской крови на обветренных лицах и доспехах, подчиняясь призыву сигнальных труб, прибыли, то, не слезая с покрывшихся пеной коней, приступили к воинскому совету. В коротком совещании приняли план киевского князя о преследовании половцев до Хорола легковооружен-ными конными отрядами, во главе которых с общего согласия был по-ставлен Олег Черниговский.

— Ты только, брат, не зарывайся, а то мало ли что… — напутствовал Олега переяславский князь, постепенно отходя от азарта боя. — И знай, что мы всей силой идем позади и что с нами Бог.

— Можешь не беспокоиться, — отозвался тогда на это черниговский князь, нервно и нетерпеливо наблюдая, как позади него слишком уж медленно, на его взгляд, собирается конный полк из легковооруженных всадников, принимающих от своих товарищей заводных лошадок для смены уставших. — Я и так уже понял, что когда мы с тобой, брат, вме-сте, то победа всегда на нашей стороне. В отличие от того, когда мы… — не докончив речь, махнул десницей князь Олег. И этот эмоциональный жест руки был красноречивее и понятнее любых слов.

Русские дружины дошли до Хорола, отяжелев от полона и добычи. Даже угнанные раньше от Переяславля конские табуны посчастливи-лось найти и возвратить. И не просто возвратить, но и приобщить к ним еще и табуны половцев — гордость и богатство ханов. Не многим степ-някам, решившим поживиться на Переяславской земле, удалось спа-стись. В большинстве своем были или посечены, или взяты в плен. Только ханам Боняку да старому степному лису Шурукану повезло: ускакали за Хорол они на своих быстрых, как степной ветер, конях, ос-тавив обозы и гаремы из молодых наложниц.

Случилось это знаменательное для Руси событие 12 августа, а 15 августа, в день Успения Богородицы, великий киевский князь после двухдневного празднования победы с русскими князьями и ближайши-ми боярами и старшими дружинниками уже спешил к заутрене в Печер-ский монастырь, основанный подвижниками земли Русской Антонием из Любеча и Феодосием[24] из Курска.

Приняв участие в праздничном пире, устроенном киевским князем Святополком, Владимир Всеволодович со своей дружиной, почти не понесшей потерь, возвратился в родной Переяславль. Однако преда-ваться праздным гуляниям не спешил. Победа над половцами хоть и была знатной, что правда, то правда, да мало ли было и до этого побед над степными ордами… Победы как приходили, так и проходили, а по-ловецкие орды вновь и вновь накатывали из степи. И опять пылали рус-ские города и веси, и снова лилась кровь, и в который раз плачь и слезы становились данностью Святой Руси. Надо было что-то делать, чтобы как-то обезопасить от воинственных степняков порубежье. И как это не покажется странным, выход подсказал, даже не понимая сам того, сын Юрий, княжич, которому в ту пору шел уже семнадцатый год, а потому подошло время задуматься как о его женитьбе, так и о собственном уде-ле для него.

…Как всегда, подвижный и энергичный Юрий не вошел, а вбежал в опочивальню Владимира Всеволодовича. Даже в полумраке опочи-вальни было видно, как горит его лицо и сверкают обидой очи.

— Отец, ты обещал взять меня в поход — и не взял! А поход-то был удачный, и братья мои, Святослав и Всеволод, отличились и теперь нос передо мной дерут, младнем величают. Обидно! Доколь же мне за чу-жими спинами да за крепкими городскими стенами отсиживаться?! До-коль другие будут поражать врага и хвастать победами, а я только рес-ницами хлопать?.. — срываясь на мальчишеский петушиный крик, ско-роговоркой возмущался отрок. — Доколь?

Владимир, еще не успевший отдохнуть от столь трудного похода, хотел было оборвать резким и грозным словом зарвавшегося отпрыска, даже привстал с кресла, но, помедлив какое-то мгновение, передумал.

— А не желаешь ли ты, княжич, один-одинешенек целую орду по-ловецкую завоевать? — улыбнувшись неожиданно пришедшим мыслям, дразняще-ироничным голосом молвил князь, окинув испытующим взглядом родное чадо. — Как мыслишь? Впрочем, и град наш, и стол княжеский я на кого-то должен же был оставить, чтобы быть спокой-ным за них, зная, что они в надежных руках… Кроме тебя ведь более не на кого… остальные братья твои совсем малы, — доверительным тоном, совсем как в беседе со взрослым, произнес князь. — Так что напрасно обижаешься… Лучше ответь мне, готов ли в одиночку орду ханскую одолеть?

— Это как? — насупился Юрий, ошарашенный предложением отца — от такого у любого голова кругом пойдет, не до обид станет. — Как одному — да целую орду побороть?!

— Одному — и целую орду! — серьезно подтвердил князь. — Или слаб, что ли, в коленках, отрок? Или каши мало ел? — усмехнулся он.

— Да я… не слаб… — еще больше растерялся княжич, не понимая, серьезно ли говорит родитель или просто насмехается над ним. — Толь-ко я — это я, а не Илья Муромец и не Аника-воин… Да такое, батюшка, только былинным богатырям, Святогору что ли, да Волху Всеславьеви-чу под силу…

— А ты разве не богатырь? — вновь усмехнулся, но уже вполне ободряюще Владимир. — А кто только мне говорил, что жаждет битвы?

— Ну, я говорил, — вынужденно сконфузился Юрий. — Только не в одиночку же с ордой… в самом деле… Наверное, насмехаешься, ба-тюшка, за несмышленыша держишь?

— Нет, не насмехаюсь и не язвлю, — серьезно ответил переяславский князь смутившемуся сыну. — Верно говорю: тебе одному предстоит це-лую орду победить… при этом и крови малой не пролив, меча не обна-жив… И что самое главное, сын, не поверишь, но эта мысль ко мне в голову только что пришла… с твоим появлением.

Юрий видел, что отец не шутит, говорит серьезно, но осознание этого ясности не приносило, и он по-прежнему стоял перед отцом в рас-терянности и недоумении.

— Жениться тебе, сын, пора, — все тем же серьезным тоном продол-жил князь. — Вон, какой вымахал! Отца уже чуть ли не на голову в росте обогнал, — погладил он с любовью по маковке сына.

— Но жениться — это не одному с целой половецкой ордой воевать, — подстраиваясь в лад к отцу, зарумянился княжич. — Жениться — это собственную женушку по ночной поре всего лишь одолевать…

— Ну, не скажи… — вновь усмехнулся в курчавую бороду Влади-мир. — Не скажи! Вот женим тебя на дочери половецкого хана, так, по-читай, ты не только собственную женушку, но и целую орду на какое-то время возьмешь и победишь! Не пойдет же тесть твой на тебя войной… по крайней мере, поначалу…

Лицо княжича вновь стало красным, как тело рака, ошпаренного крутым кипятком. Жениться он был не прочь, с сенными девками, давно утерявшими в холопских развлечениях и потехах, а также в весенних и летних языческих игрищах девственность и целомудрие, уже прошел науку плотской любви, познал томление и радость плоти, в полной мере уже почувствовал в себе мужское начало, но чтобы на ханской дочери…

«Неужели во всей Руси Святой княжны или, на худой конец, доче-ри боярина ему не нашлось бы… Да любая княжна, хоть дочь самого великого князя, за него бы с радостью пошла! Но отец-то, отец… Сам-то супругу себе, Гиту, мамку нашу, не у половцев искал, а за тридевять земель, в тридесятом царстве, в английском государстве у короля англов и саксов[25] Гарольда… — подумал княжич, но вслух перечить отцу не по-смел: одно дело в поход рваться и совсем другое — в женитьбе роди-тельской воле перечить. Тут недолго и по вые[26] схлопотать. — А, впро-чем, чем половчанки хуже других дев? Да ничем, — поспешил успокоить он себя, — вон у великого князя Святополка Изяславича вторая жена, дочь хана Тугоркана, говорят, раскрасавица… Да и у дядьки Олега, кня-зя черниговского, тоже сказывают, супруга вторая, Осолуковна… опять же красавица.[27] И дядьки, женившись на половчанках, не умерли же… еще и детей, моих троюродных братьев и сестер, кучу народили. Вон у князя Олега Черниговского и Святослав, мой сверстник, и Игорь есть».

Думалось о многом, но сказалось одно:

— Твоя воля, батюшка.

— Знаемо, что моя, — не сдержал улыбки Владимир Всеволодович. — А теперь ступай, мне побыть одному потребно, поразмыслить кой над чем надобно.

Несмотря на то, что выход был найден, с реализацией его переяславский князь торопиться не спешил. Привыкший все делать вдумчиво и основательно, он и тут решил все обмозговать, прежде чем принять окончательное решение. Среди прочего пришло ему на ум посоветоваться и с только что вновь назначенным переяславским епископом Лазарем,[28] хоть и корсунским греком,[29] но мужем весьма ученым и умуд-ренным опытом. Не зря же митрополит киевский Никифор, возводя его на кафедру переяславской епархии, столько лестных слов о нем говорил.

Тот, выслушав, одобрил план князя:

— Мудро придумано: и землю обезопасишь, и язычников некото-рых к истинной вере приведешь. Знай, светлый князь, благословение мое на то тебе будет. — А еще со своей стороны присоветовал не только своего сына на половчанке оженить, но и князей-соседей на то подбить. — Сыновья у них, чай, найдутся. Взять хотя бы Олега, князя чернигов-ского… у него сын Святослав, твоему Георгию сверстник, в отроках ходит. Так почему же Олегу и не предложить отрока своего на ханской дочери женить? К тому же, как слышно в народе, пример уже имеется. Да еще какой: сам великий князь Святополк Изяславич, дай Бог ему здравия на многие лета, — осенил себя мелким крестом епископ, — уже женат на дочери хана Тугоркана». Да и тот же Олег Святославич… слышно, тоже вторым браком женат на половчанке, дочери хана Осолу-ка, в православном крещении Анне, рабе божьей, нарожавшей князю черниговскому то ли двух, то ли трех сыновей, не говоря уже о дочерях.

— Что, верно, то верно, — подтвердил слова священника Владимир. — Лет тринадцать тому назад… когда половцы Торческ сожгли и под стенами Киева стояли, князь Святополк решился на такое. А Олег Чер-ниговский… так тот, — прищурил оба глаза Владимир, вспоминая, — еще раньше… года на три. Недаром же в 1094 году, когда он со своей дру-жиной подошел к Чернигову из Тмутаракани, ему помогали половцы Осолука. Тысяч десять, не меньше тогда их было… — чуть ли не в поло-вину завысил он численность Осолуковых воинов, оправдывая свою неудачу в деле с Черниговом, уступленным им Олегу.

Разговор этот происходил в праздничную седмицу Рождества Бо-городицы, а уже 14 октября, в праздник Покрова Богородицы, Владимир вел речь с князем черниговским, Олегом Святославичем, к которому приехал погостить.

Чернигов переяславскому князю был знаком, в нем почти ничего не изменилось со времени нахождения в нем самого Владимира. Тот же обширный посад, обнесенный земляным валом и мощной стеной из ду-бовых плах, к которому сбегаются дороги из Киева, Любеча и Новгоро-да Северского. Тот же непреступный, особенно со стороны Десны дети-нец, на территории которого расположены не только княжеские да бо-ярские терема, но и дом епископа. На своих местах стояли Спасо-Преображенский собор, строительство которого было начато еще Мсти-славом Владимировичем Храбрым, победителем косогов и их князя Ре-деди, и церковь святых Бориса и Глеба. Также лают до хрипоты в голосе цепные псы на случайных прохожих, также спешит по своим делам ре-месленный люд. Вот разве что дворец князя Олега заново отстроен. Но и он, опять же, не восьмое чудо, чтобы сему удивляться.

Оттрапезничав вместе со всеми в обширной и вместительной све-телке, Владимир Всеволодович и Олег Святославич, оба в светлых праздничных, но теплых по осенней поре одеждах, уединились в малой гриднице черниговского князя, являвшей собой смесь рабочего кабине-та князя, опочивальни для отдыха и местом ведения переговоров с ближними боярами да важными гостями. Оставшись без лишних глаз, князья позволили себе немного расслабиться после сытного обеда, ведя непринужденно беседу обо всем и ни о чем конкретно. В том числе, бегло интересуясь здоровьем друг друга и ближайших родственников, а также чад и домочадцев, вспоминая попутно интересные, особливо смешные случаи из их жизни. Вот потому в гриднице то и дело звучал искренний и довольно раскатистый смех то одного, то другого князя. Но, как говорится, потехе — час, да делу — время. Пришла пора поде-литься Мономаху своей задумкой.

— А что, — тут же ухватился за предложение двоюродного брата, друга и соперника, Олег, — разумное глаголешь. Мой третий-то, Свято-слав, хоть и молод еще, только тринадцатый годок пошел, да отрок вид-ный. Год, другой не пройдет — он не только познает, с какой стороне к половчанке своей подходить, но и ни одного подола бабьего вокруг себя не пропустит! Знамо дело, сам был такой… — ухмыльнулся игриво и плотоядно. — Это сейчас все больше глазами красу женскую ласкаешь, а смолоду… Теперь о том, к кому сватов засылать, — оставив игривый тон, по-деловому продолжил он, — всякая степная мелюзга нам ни к че-му: от них визгу много, да толку мало, только и проку, что за столом во время пиров пироги лопать… да глазами жадными по сторонам зыр-кать… таких-то у нас и без них хватает. Надо в родственники брать кого-нибудь посолидней, кто вес в Степи имеет, к кому прочие ханы прислушиваются. К примеру, как мой тесть хан Осолук. Просто же по-родниться со всяким степным перекати-полем из-за того, чтобы пород-ниться, нам не стоит. От таких, как я уже сказал, визгу будет много, а толку мало. К тому же, жениться — не лапоть надеть, как любят говари-вать наши смерды, — не преминул он ввернуть красное словцо. — Ведь жена не варежка: с длани не сбросишь и за пояс не засунешь.

— Что верно, то верно, — согласился с черниговским князем, чуть улыбнувшись, переяславский. И тут же вполне серьезно добавил, уточ-няя: — И с кем мы не в кровной вражде.

— И с кем мы не в кровниках, — подтвердил Олег. — Это уж само со-бой…

Перебрав по памяти половецких ханов, остановили свой выбор на племени старого знакомца Осенева, род которого был не только обши-рен и богат, но и знаменит. Среди пленных половцев отыскали знатных беков, которым и поручили начать переговоры о сватовстве.

К девятнадцатому декабря, перед Николой зимним, через доверен-ных людей хана Аепы, вызвавшихся быть послами в столь приятном деле, получили положительный ответ от половецких ханов рода Осене-ва и предложение о встрече на реке Хороле в январе месяце.

«Быть по сему!» — ударили по рукам с ханскими послами.

…Оттого и движется по скучной своим однообразием январской степи русская дружина во главе с наипервейшими князьями Владими-ром Переяславским и Олегом Тмутараканским и Черниговским и их знатнейшими боярами-советчиками. Главным же послом и сватом вы-ступает родной брат Олега, Давыд Святославич, князь черниговский.

* * *

Половцы не обманули. Их вежи давно уже стояли на берегу Хоро-ла в ожидании русских князей. Впрочем, половцам поставить в степи вежи, что голому подпоясаться: шатры раскинули, кибитки расставили — вот вежи и готовы. Не то что русичам на новом месте обустроиться: сначала бревна в лесу заготовь, потом к городищу или селищу их свези, а еще надо их от коры освободить, затем высушить, сруб срубить, кры-шу наладить да печь поставить… Даже не мешкая, дел на год, а то и на два за глаза хватит. Зато русский терем — это целая крепость! Голой ру-кой не взять, да и саблей острой не справиться. Ни мороза, ни зноя рус-ский терем не боится; не страшны ему ни дождь и ни ветер, ни метели с вьюгами. Одна беда — красный петух, но красного петуха все боятся: и половецкие шатры и немецкие каменные замки — огонь преграды не знает.

Если с русской стороны основным сватом выступал князь Давыд, то с половецкой эту роль возложил на себя один из родственников Ае-пы, хан Урсуб, сын Осолука, шурин князя Олега Святославича по его супруге Анне. Олег Святославич давно не виделся со своими половец-кими сродственниками: все недосуг было, и теперь с неменьшим инте-ресом, чем переяславский князь, разглядывал их, заново знакомясь или, радостно восклицая, обнимался с теми, кого хорошо знал и помнил.

По половецкому обычаю, прежде чем приступить к серьезному разговору, устроили пиршество. Прямо в чистом поле, но не открытой снежной целине, а в специально установленном вместительном шатре, пол которого был устлан звериными шкурами и кошмами. А на достар-хане, нарядной скатерти, уже были расставлены угощения. И только насытившись, в том числе жирным пловом и бараньими мозгами, пода-ваемыми на серебряных блюдах — явной добыче разбойных набегов на византийские окраины, выпив изрядное количество греческого вина, приступили к тому, из-за чего и загорелся весь этот сыр-бор. Дело по-шло скоро, так как в сватовстве были заинтересованы все стороны, а разноязычие препоной не стала: почти все русские князья и бояре знали половецкую речь, половцы же со своей стороны прекрасно понимали и использовали русскую. Если же кому не доставало слов, то, разгорячен-ные выпитым вином и душевной обстановкой, дружески хлопали друг друга сальными руками по широким спинам, а то и обниматься норови-ли, как старые и закадычные друзья.

Глядя со стороны на эту идиллию, можно было бы подумать, что тут собрались самые близкие родственники и приятели. Но переяслав-ский князь, хоть и веселился вместе с остальными, про себя же думал иное: «Сейчас друзья, но повернись к ним спиной — вмиг нож между лопаток всадят! Зарежут и глазом не моргнут! — Но тут же справедливо-сти ради и о русских князьях, потомках Рюрика, то же самое мысленно дополнял: — Впрочем, а мы чем их лучше? Тоже готовы друг другу гор-ло перегрызть не только за лучший удел, как псы за кость, но и за кол-кое слово, и за косой взгляд».

К концу переговоров пришли к тому, что Владимир Всеволодович сосватал за сына своего Юрия дочь хана Аепы, внука Осенева, именем Утренний цветок, если говорить по-русски; а князь Олег взял за сына Святослава еще одну дочь Аепы, Ночную усладу, мать которой была из Григнева рода. У хана Аепы много было жен из разных половецких ро-дов, а дочерей у него было еще больше, чем жен. Впрочем, и сыновей, степных батыров[30], хватало.

Заключив договор, ударили по рукам, а чтобы союз между моло-дыми был крепче, русские князья одарили своих новых родственников кунами и серебром, шубами и оружием. Хан Аепа и его родственники в долгу не остались и одарили русских князей коврами и конскими табу-нами. А чтобы выданным замуж ханским дочерям не так было скучно в дороге и в чужом краю, целое посольство из братьев и ближайших род-ственников с ними в русские княжества отправили. Так княжичи Юрий Владимирович и Святослав Ольгович оказались женатыми на сестрах-половчанках, и случилось же это знаменательное для них событие две-надцатого января, ровно за неделю до Крещения Господнего.

ДЕЛА РАТНЫЕ

Много воды утекло в Десне с тех пор, когда в далекой Половецкой степи, на заснеженных берегах Хорола, третий сын Олега Святославича Черниговского, прозванного в народе за свои мытарства и неуживчивый характер Гориславичем, что близко по смыслу с горемыкой, был женат на юной половчанке, называемой Ночной усладой. Много чего за эти годы случилось на Святой Руси и в Великой Степи, которую русичи чаще всего называли то Дикой Степью, то Диким Полем.

Совсем взрослым мужчиной стал шестнадцатилетний Святослав Ольгович. Не узнать в высоком и статном сыне черниговского князя того двенадцатилетнего отрока, присмиревшего и притихшего, с инте-ресом во все очи рассматривавшего из-за отцовской спины, как чудо чудное, принаряженную в шелковые шальвары и платьица отроковицу, с черными, как вороново крыло, волосами, заплетенными в десятки тонких, похожих на степных змеек-веретениц, косичек. Не узнать и Ночной услады, сразу же по прибытии крещенной лично черниговским епископом, болезненным старцем Иоаном,[31] и получившей христианское имя Елена, в статной, по-русски одетой княжне. Нет больше в ее наряде серебряных монист[32], украшающих волосы и детскую шейку. Волосы, как и положено замужней женщине, спрятаны под шелковым повоем или, по-иному, убрусом[33], а монисты — в ларце. Только золотые колты[34] с изображением диковинных птиц и зверей по-прежнему покачиваются, мелодично позванивая, в мочках ушей. И не сразу разгля-дишь в этой женщине степнячку, разве что по гибкому стану да опущенным долу черным миндалинам глаз. Святослав и Елена давно уже познали друг друга и пьянящую радость супружеских утех, но ребеноч-ка Бог им пока что дарить не спешил, возможно, позволяя всласть на-сладиться юностью и любовью.

Несмотря на мудрость переяславского князя и на то, что орды хана Аепы и его родственников в набеги на землю Русскую не пускались, спокойствия не наступило. Нашлись другие половецкие ханы, которым богатства русских городов и весей не давали спокойно спать, и алчность гнала их вновь и вновь на русское порубежье.

Отражая очередной набег, в лето 6617 от Сотворения мира или в 1109 год от Рождества Христова воевода князя Владимира Переяслав-ского, Дмитрий Воронич, муж опытный, не раз побывавший в сечах со степными разбойниками, с конной дружиной ходил к реке Донцу. Одержал там победу и возвратился в Переяславль с полоном и знатной добычей. Однако это не помешало уже в следующем году половецким ханам Сугрову и Шурукану вновь тревожить окраины Киевского и Пе-реяславского княжеств. Тогда Святополк Изяславич Киевский, Влади-мир Всеволодович Переяславский и Давыд Святославич Черниговский с сыновьями и племянниками, соединясь, пошли на них, но, дойдя до Воиня, попали в такую лютую стужу, в такие гиблые метели, что мно-гих коней потеряли. И, чтобы самим не пропасть и не стать сытью для степных волков, поспешили возвратиться домой. Половцы же, более привычные к нраву зимней степи, пограбили окрестности Переяславля и дошли до Семи, где взяли город Тучин. После чего со многим полоном удалились к родным вежам.

Святослав Ольгович, которому шел уже семнадцатый годок, в этом злополучном походе участия не принимал, как, впрочем, и его отец, Олег Святославич, а потому, услышав в следующем году, что переяс-лавский князь сзывает князей к Долобск на съезд, чтобы договориться о совместном походе в Дикое Поле, засобирался.

Олег Святославич, которому что-то нездоровилось, видя сборы младшего сына, одобрительно подмигнул:

— Целой орды теперь, сын, как любил повторять переяславский князь перед вашими свадьбами, не завоюешь, но поратоборствовать пора пришла. Хватит за бабий подол держаться… пора и за рукоять ме-ча взяться!

— Так я… — зарделся лицом Святослав, желая доказать батюшке свою готовность к походу.

— Вижу и одобряю, — улыбнулся Олег Святославич. — Просто шучу. А шутка молодцу не в укор будет…

— Нашему полку прибыло, — поддержали отца братья Всеволод и Глеб. — Теперь, точно, половецким ханам не поздоровится: сам Аника-воин на них идет. От одного вида падут и пощады запросят, как пить дать…

Старшие братья были воинами бывалыми, побывавшими не в од-ном сражении, потому и позволяли себя снисходительное подшучива-ние над младшим. Да и выглядели они солидно, особенно Всеволод, самый старший, а потому любимый брат Святослава; у обоих курчави-лись золотистые бородки и топорщились такого же цвета усы.

В отличие от братьев и отца, супруга, подражая матери, не только радости по поводу сборов Святослава в поход не проявила, но, запеча-лившись, обронила полушепотом:

— Не ходил бы ты, любый, ясно солнышко мое в поход этот! Вдруг, не дай Господь, покалечат или, того хуже, убьют… Кто же тогда меня защитит?..

— Не убьют, — засмеялся Святослав, поведя наливающимися муж-ской силой плечами, которому слова супружницы о ее беззащитности перед окружающим миром очень понравились: хоть для кого-то он уже был опора и надежа. — Я от стрел вражеских и от мечей с копьями ма-тушкой заговорен еще с самого детства. Да и крест на мне животворя-щий, самим епископом подарен. А еще бронь у меня — ни одному мечу ее не пробить, не прорвать! Ее наш кузнец Демьян ковал, и он же древ-ний заговор на нее положил. Да такой силы, что и разрыв-травой его не сломить! Так-то.

Погрустила, погрустила молодая супруга — да и смирилась. Сказа-но же: плетью обуха не перешибить!

На княжеском съезде в Долобске решили: в поход идти зимой, ко-гда степь покроется снегом и наступит бескормица для половецких ко-ней, ибо половцы ни сена, ни жита впрок не заготавливают, а скот свой, в том числе и коней, держат на подножном корме. Святослав большого участия в работе съезда не принимал: и без него умных голов было пре-достаточно. Зато там он впервые познакомился с сыном переяславского князя, Юрием Владимировичем, о котором раньше только и знал, что тот, как и он, женат на дочери хана Аепы.

Юрий был очень похож на своего отца: рыжеват и темноглаз; тот же нос с горбинкой и волевой подбородок. Только в движениях пошел не в отца: скор и порывист.

— Ну, что, сестричи, — шутливо хлопая дланью по плечу Святосла-ва, спросил князь Владимир, когда княжеский совет был окончен, — по-знакомились? — И, увидев подтверждающие кивки обеих голов, про-должил: — Вам, братья и свояки, теперь сам Бог велел друг за дружку держаться!

— Это еще почему? — поднял на отца очи Юрий.

— А потому, что вы теперь дважды родственники: по общему кор-ню нашему и по женам-сестрам. Понятно?

Последний вопрос относился к обеим княжичам.

— Понятно, — в разнобой и без особого восторга ответили Святослав и Юрий, не предав, впрочем, услышанному большого значения. Просто поддакнули князю, чтобы тут же и забыть. А зря, княжеские слова ока-зались чуть ли не пророческими.

— Вот и замечательно, — обронил переяславский князь и заспешил по своим делам далее: не любил переяславский князь праздности и без-делья.

* * *

В пятый день второй седмицы[35] Великого поста[36] на Альте собра-лись дружины киевского князя Святополка с сыном Ярославом, которо-го из-за его молодости чаще величали Ярославцем, князя переяславско-го Владимира Всеволодовича с сыновьями Вячеславом, Ярополком, Андреем и Юрием, черниговского князя Давыда Святославича с сы-новьями Владимиром, Ростиславом, Всеволодом, Святославом и Изя-славом. С ним также были племянники, сыновья Олега Святославича: Всеволод, Глеб и Святослав. Сам же Олег Святославич, в последнее время часто подвергавшийся различным телесным и душевным скорбям-болезням, сославшись на недомогание, от похода отказался, но вместо себя в помощь сыновьям направил своего опытного воеводу Петра Ильина, пришедшего с ним в Чернигов из Тмутаракани, наказав при этом, чтобы воевода особо присматривал за сыном Святославом.

— Млад, а потому неразумен.

— Не беспокойся, князь, присмотрю, — пообещал воевода. — В беде не оставлю.

То ли действительно Олег Святославич недомогал, то ли не желал расставаться с новой наложницей, молоденькой половчанкой из тех, что прибыли в качестве служанок его новой невестки — неизвестно. Воз-можно, не хотел иметь конфликтов со своими половецкими родствен-никами, многочисленными Осолуковичами и Аеповичами, не раз выручавшими его в дни межкняжеских распрей и войн, Бог его знает. Но что от похода отказался, то отказался…

Так уж сложилось, что после его второго брака в 1090 году на хан-ской дочери, первая супруга Феофания, верная христианской морали однобрачия, кровно обиделась, принятого у половцев многоженства мужа не признала, ехать с ним в Чернигов отказалась. По негласному соглашению с князем Олегом осталась в более привычном для нее и чем-то даже похожем на родной Родос Тмутараканском княжестве. Возможно, присутствие вечно волнующегося моря и людской разноголосицы в древнем Тамутархе — столице княжества грело душу греческой патрицианке, напоминало что-то родное, близкое и понятное. Тем более, что рядом были не менее шумные: древний Пантикапеем и русский град Корчев, расположенные по ту сторону Киммерийского залива и также напоминавшие далекую родину.

Жить без величественного, выстроенного из светлого камня Таму-тарха, или Тмутаракани, как было принято называть этот город среди не столь великого русского населения, она бы уже не смогла. Покинув, сильно бы грустила и сникла, как олива без дождя. В далеких лесных и непонятных ей русских городах уж точно никому не была нужна ее хо-зяйственная хватка, организаторские способности, острый ум, южная красота властолюбивой женщины. Как была бы не нужна даже когда-то заказанная ею у греческих мастеров серебряная печать с надписью на бессмертном языке эллинов «Архонтисса Матрахии, Зихии и Хазарии».

Если Олег, покинув Тамутарху, или Тмутаракань, чувствовал себя в Чернигове как рыба в воде, то Феофания была бы там тоже рыбой, но выброшенной из воды на берег и задыхающейся от непривычной среды. Потому-то покидать полюбившийся ей город она не собиралась ни под каким видом. Вместе с тем не раз просила Олега Святославича рас-статься с половчанкой и возвратиться в Тамутарху, но тот лишь отмахи-вался от нее, как от надоедливой своим жужжанием мухи, отделываясь короткой фразой, что на Руси дела делаются не в Тмутаракани, распо-ложенной у черта на куличках, а в Киеве, Чернигове и Переяславле.

— Пора бы знать! — злился Олег.

Феофания, как истинная патрицианка и византийка, мать трех кня-жичей, правда, сын Иоанн вскоре умер, и княжны Анастасии, была гор-дой женщиной, а потому смиряться с положением всего лишь тени при супруге не желала. И как следствие этого между ней и супругом нача-лись частые раздоры, приведшие к тому, что Олег полностью отдалился от нее и демонстративно проводил все свое время у новой законной же-ны, молодой и по-своему красивой. Даже находясь первоначально в Тмутаракани, Олег и половчанка Анна жили уже в отдельном дворце от Феофании. А после того, как Анна стала что ни год приносить ему сы-новей, то он и старших своих Всеволода и Глеба забрал у Феофании и отдал Анне. С Феофанией же осталась только дочь Анастасия.

Когда же Олегу удалось при поддержке нового тестя, хана Осолу-ка, и его степных воинов отобрать у Мономаха Чернигов, то Анна с ра-достью переехала вместе с ним и детьми в этот город, а Феофания оста-лась в Тамутархе как бы в качестве представителя князя на этой земле.

В Тмутараканское княжество чуть ли не ежедневно прибывали то купцы, то послы, и это требовало постоянного присутствия князя для решения государственных дел, а Олег не мог отлучиться из Чернигова, поэтому предложение Феофании, находясь в Тмутаракани, заниматься вопросами урегулирования отношений с соседями, пришлось как нельзя кстати.

Со временем, Феофания, войдя в роль правительницы обширного русского княжества, действовала уже без оглядки на князя Олега, решая все вопросы по собственному усмотрению. Олег понимал, что супруга хитрит и злоупотребляет его доверием, но сделать ничего не мог: ну не пойдешь же войной на собственную жену. Да и в измене ее обвинить было трудно: она, будучи от природы не только женщиной властолюби-вой, но еще и смышленой, всегда действовала от имени князя.

Впрочем, такой поворот событий, по-видимому, устраивал не только ее, но и в определенной мере князя Олега, развязав ему руки как в делах любовных, так и внутрикняжеских. Однако самолюбие его было уязвлено, а потому он старался о Феофании не упоминать, чтобы не бе-редить старую рану. А чтобы хоть какой-то контроль иметь над первой, а на деле уже бывшей, супругой, отправил в Тмутаракань своего млад-шего брата Ярослава Святославича. Такой демарш Олега теперь уже не нравился Феофании, единовластие которой стало вдруг ограниченным, но она смирилась с этим, чтобы, вообще, всего не лишиться. И, как по-говаривали досужие тмутараканцы, даже стала тайной любовницей кня-зя Ярослава. А почему бы и не стать — ведь женщина была видная и многим желанная.

Будучи по натуре довольно воинственным, не лишенным личной храбрости и мужества, князь Олег был не против похода в Степь, но из-за родственников жены, а теперь и младшего сына, приходилось отка-зываться, находя благовидные предлоги, хотя бы сказавшись больным.

«А вот переяславский князь, недавно женатый во второй раз, со своей супругой расставаться не побоялся, хотя и ему, возможно, хоте-лось остаться в тепле и неге», — мелькнуло в голове Святослава, где-то в глубине души не одобрявшего поведение родителя, но он тут же про-гнал эту крамольную мысль. Сказано же: «Да не осудит сын отца!». — Хорошо, что хоть самого отпускает…»

Впрочем, почему князь Олег Святославич не желал идти в этот по-ход, точно никто не знал. В чужую-то голову не заглянешь! Тут и в сво-ей не всегда разберешься, так что же говорить о чужой… Потемки!

* * *

Построившись в походный порядок: киевляне во главе с великим князем Святополком Изяславичем — в центре, Владимир Всеволодович со своими сыновьями и переяславцами — одесную от них, а черниговцы во главе с Давыдом Святославичем и другими меньшими князьями — ошуюю[37], — двинулись к сторону Хорола. В санном обозе везли провиант для ратников и коней, а также воинские доспехи. Ведь в доспехах зимой в походе особо не пощеголяешь: во-первых, довольно тяжелы, а потому их надевали только перед боем, во-вторых, так накалялись холодом, что от него не спасали ни нательное белье, ни кожаные подстежки. Однако оружие: копья ли, мечи, боевые топоры да палицы, а также луки и колчаны со стрелами — каждый воин, будь то дружинник, гридень или кметь из смердов, всегда держали при себе. С обозом же шли переяславские монахи и священники с хоругвями и крестами, словно во время крестного хода.

«Эти-то зачем? — удивлялись, глядя на невиданное дело с черно-ризцами, не только простые ратники, но и князья. — Чтобы рясами нас от вражеских стрел и копий защитить? Тогда уж лучше бы монашек да монахинь побольше: те хотя бы своими подолами воев если не от стрел и мечей уберегли бы, то иным чем позабавили». И спешили за разъяс-нениями к князю Владимиру Всеволодовичу.

«Зря зубоскалите, — был серьезен тот. — Вот приустанут пешцы, утомятся, они, черноризцы, пением своим и приободрят их, и придадут духу да силушки… И не только распеванием псалмов и гимнов священ-ных, что уже само по себе хорошо, но и пением мирских бывальщин, особенно тех, под которые ноги в пляс просятся — я приказал разучить»!

«Оскоромятся! Ох, оскоромятся-то, длиннополые! — шутили князья уже более сдержанно, подразумевая, что в мирских песнях достаточно сальностей и двусмысленностей, специально приуроченных для потехи плоти. — До конца жизни греха этого не отмолить».

«Ничего, — следовал ответ переяславского князя, — потом, по воз-вращении, если, дай Бог, живы будут, в тиши монастырской все отмо-лят да отговеют. Вот грехи-то и отпустятся».

Крыть было нечем. К тому же, как вскоре убедились даже самые закоренелые скептики, священный причт[38] лишним не был, хлеб попус-ту не переводил, а своим пением, терпением и послушанием действи-тельно ободрял и воодушевлял ратников, вселял в них силы и уверен-ность.

В субботу пришли на берег Хорола, и тут из-за бесснежия в степи пришлось расстаться с санями, которые тут же и бросили среди чистого поля вместе со всей упряжью, теперь уже бесполезной и ненужной. На-деялись на обратном пути, если повезет, забрать. Да удастся ли… На освободившихся из упряжи лошадей в специальных переметных сумах, переброшенных через круп, погрузили часть провианта и воинских дос-пехов. Под это же дело были задействованы и заводные лошади стар-шей дружины. Однако большую часть запасов хозяевам пришлось взять с собой или, если это были кольчуги или пластинчатые панцири на ко-жаной основе, одеть на себя.

Святослав мог бы и далее везти свой доспех на заводном коняшке, как сделали это его братья, но юное честолюбие заставило его облечься в кольчугу с серебряным зерцалом на груди. Правда, по совету старого и опытного воеводы Петра Ильина поверх кольчуги он одел еще и ме-ховую шубу, надежно защищающую от холода и ветра. Благо, что дви-гаться ему приходилось не пеше, как простым воям, а верхом на гнедом спокойном, но быстром и выносливом коньке Ветерке. А вот шлем, по-дарок батюшки, он по-прежнему держал притороченным к седлу, обхо-дясь пока что теплой собольей шапочкой с малиновым верхом из плот-ной камки.

Так как русское войско было смешанным: конным и пешим, при-чем пешцев было больше, чем комонных,[39] продвигались довольно мед-ленно и только на третью неделю Великого поста пришли на Псёл, а от него, передохнув, и на Ворскол или, по-иному, на Ворсклу. На Ворскле разделились: конные дружины, ведомые молодыми князьями, направи-лись ускоренным маршем к реке Голтве[40], а пешцы, ведомые Святопол-ком Изяславичем, и вьючные лошади следовали сзади. И те, и другие выставили вокруг конные разъезды, чтобы не быть застигнутыми врас-плох подвижными лавами степняков.

Святослав давно заметил, когда еще только черниговская дружина и кмети, собранные со всего Черниговского княжества, в том числе из Северской земли и Вятич, двинулись в поход, как пестро вооружены ратники. Еще больше это обозначилось, когда все русские рати собра-лись в едином месте. Большинство простых воинов имели на вооруже-нии копья всевозможной длины, из которых самые короткие, пригодные для метания на расстояние, назывались сулицами или дротиками. Они состояли из железного наконечника, вбитого в древко, и самого древка и имели общую длину, не превышающую полутора аршин или пяти-шести пядей[41]. Копья же достигали и трех, и четырех аршин. Железные наконечники копий были разной конфигурации, но в любом случае со-стояли из самой острой части — пера, шейки, иногда яблока — железного шара, находящегося в месте соединения шейки и тулеи, а также самой тулеи и насаживались на древко — ротовище. Древко изготавливалось из легких, но в то же время крепких пород дерева толщиной до одного вершка.[42] У некоторых воинов вместо копий были рогатины, с которыми они не раз хаживали на дикого зверя, в основном на медведя. Теперь вот пригодились для боя с врагом. Если копья и рогатины во время движе-ния приходилось постоянно держать в руках, то сулицы носились в спе-циальном колчане, укрепленном на поясе, и их было не менее трех или четырех штук.

Кроме копий и сулиц, самым распространенным оружием у про-стых воинов были топоры и всевозможные палицы, а проще говоря, дубовые или грабовые дубины, иногда окованные железными пласти-нами да обручами и снабженные железными же шипами для пущей раз-рушительной силы. Чтобы не потерять палицу в бою, она имела специ-альный сыромятный ремешок, надеваемый на кисть руки. Нередко можно было видеть у воев за поясами кистени — очень удобное оружие во время ближнего боя.

Многие ратники, как пешцы, так и комонные, имели луки и колча-ны со стрелами — для дальнего боя. А вот мечей у простых воинов-кметей было мало, в отличие от княжеских гридней и старших дружин-ников. Это вызывало интерес у Святослава, и он, не удержавшись, как-то спросил воеводу Петра, почему это так происходит: «Неужели кмети с мечом обращаться не умеют?» — «Уметь-то, может, и умеют, да где им взять векш и кун, не говоря уже о гривнах, чтобы меч себе купить? — вопросом на вопрос отозвался воевода, спрятав легкую усмешку в пу-шистой бороде. — Хороший меч, почитай, целого коня стоит. Да и куют-то его не в один день, а чуть ли не год, а то и два… К тому же смердам всегда привычней топором или дубиной управляться… а еще лучше — оглоблей: захвату больше».

Святослав решил в дальнейшем от вопросов воздерживаться, луч-ше самому больше примечать, что к чему, чай, на плечах голову имеет, а не пивной котел.

Если мечи были в основном у княжеских дружинников да у воев из городских ополчений, люда ремесленного, разбитного и хваткого, то щиты, неотъемлемый атрибут индивидуальной защиты, имелись почти у всех. И опять же — у дружинников они были одной формы и единого поля, больше всего каплеобразных да червленых, а у простых воев — всевозможных форм и конструкций. От легких прямоугольных, плетен-ных из ивовых прутьев и обтянутых для пущей прочности толстой сви-ной кожей, до круглых, выкованных из бронзы или меди. Словом, что Бог послал или чем удача наградила в предыдущих стычках со степня-ками да и другими врагами, частенько набегавшими на Русь в поисках легкой наживы, но терявшими тут вместе с незадачливыми главами своими и воинские доспехи.

Основной костяк конного войска, как и следовало ожидать, состав-ляли конные хорошо обученные и вооруженные княжеские дружинни-ки. Но все же большинство всадников составляло ополчение, собранное из смердов-хлебопашцев.

Святослав слышал от старших братьев, что когда во время снема-съезда русских князей зашел разговор брать или не брать с собой в по-ход лошадок смердов, то многие князья и бояре-вотчинники поначалу ратовали за то, чтобы лошадок у сельчан не брать. «Лошадок могут по-бить да покалечить, — сетовали они, — и как тогда оратаю весной в поле ратаяти?»[43] На что князь переяславский резонно заметил: «Если вы сей-час пожалеете смерда и его лошадь, то весной придет половец, убьет стрелой этого же оратая, заберет его лошадь, угонит в рабство жену и детей, а гумно сожжет. Что на это скажете?» Князья и бояре перегляну-лись друг с другом, помялись, помялись, понимая справедливость слов Владимира Всеволодовича, да и решили из двух зол выбрать меньшее. Вот и получилось, что в конном русском воинстве рядом с кольчужны-ми и закованными в крепкие пластинчатые латы дружинниками оказались и безбронные, прикрытые только свитками да зипунами деревен-ские, более привычные к сохе и плугу, мужики да парни. А к чисто-кровным жеребчикам вороной да гнедой масти, на которых горделиво восседали дружинники, добавились коняшки и кобылки бурой, соловой, чалой, саврасой, чубарой да пегой мастей. У великого же князя киевско-го под седлом находился вообще серый жеребчик — краса и гордость Святополка.

На берегах заснеженной Голтвы в среду четвертой седмицы вновь собрались воедино, сотворили благодарственный молебен и, дав отдых пешцам, снова двинулись в путь, держа направление в сторону Донца.

— Так мы всю степь пройдем, — горяча гнедого коня, сетовал Свя-тослав перед братьями, — и ни одного половца не встретим. Что ж это они… как зайцы разбежались… Ищи-свищи теперь их в поле…

— Это, брат, они тебя испугались, — зубоскалили старшие Ольгови-чи, забавляясь отроческой непосредственностью Святослава, чтоб хоть этим однообразие похода нарушить, — уж очень ты грозен и сердит, с какой стороны ни посмотри!

Святослав не обижался. С него от братских шуток не убудет. Только бы не расспрашивали о его постельных делах с половчанкой Еленой или же сами не рассказывали со скабрезными подробностями про свои похождения с наложницами. Тогда румянец стыда покрывал его обветренные на ветру и морозе, но еще довольно нежные щеки. Он впервые был в настоящем воинском походе, поэтому строго придерживался на-ставлений, данных еще батюшкой в Чернигове: свою дружину не поки-дать ни под каким видом. Другие князья, даже его кровные братья, нет-нет, да и отлучатся с коротким визитом к киевским, переяславским либо смоленским сродственникам парой слов перекинуться. Но только не Святослав, хотя и ему очень хотелось посмотреть на своего троюродно-го братца Юрия Владимировича, женатого как и он на дочери хана Ае-пы. Но поход не увеселительная прогулка, а князь Юрий не красная девка, чтобы зенки на него пялить. Всему свое время.

Чтобы хоть как-то скоротать время, дружинники пели негромкие протяжные песни, сказывали сказы про киевского князя Владимира Святославича и его богатырей Добрыню Никитича да Ивана Кожемяку, рассказывали страшные были и небылицы о колдунах и ведьмах, о ле-ших и водяных, любивших почему-то подшутить над простыми смерт-ными. Но больше всего, лишенные женских ласк, любили хвастаться своими любовными похождениями, нимало не заботясь, правда это или откровенные враки, придуманные тут же, на ходу.

Во вторник шестой недели прибыли к Донцу. Тут дозорные донес-ли князьям, что половцы совсем недалече и что их, половцев, видимо-невидимо, как в реке песка или на небе звезд, и что к ним, половцам, силы прибывают и прибывают.

Князья тут же собрали скорый совет и приказали всем ратникам облачиться в брони, что было сделано незамедлительно. Полки из по-ходно-боевого порядка, подчинясь распоряжениям князей и воевод, без лишней суматохи перестроились в боевой. Конница расположилась по краям пеших дружин, прикрывая их от степных орд. Однако половцы нападать не решились. Их даже не было видно, если не считать мая-чившие далеко у окоема[44] конные разъезды, выполнявшие разведыва-тельные действия. Пришлось, соблюдая установленный порядок и строй, самим идти далее. На пути появился город хана Шурукана или Осенева, как довольно часто называли его сами половцы.

— Что будем делать? — поинтересовался Святополк Изяславич, со-брав княжеский совет. — На слом[45] идем или сдаться предложим?

Молодые князья, среди которых был и Святослав Ольгович, рва-лись в бой и желали штурма, но переяславский князь остепенил их, на-помнив, что перед тем, как идти на слом, любому врагу дают право вы-бора: защищаться или же отдаться на милость осаждающего.

— Мы не можем лишить шуруканцев такого права, — серьезно, со знанием дела и внутренней убежденностью заявил Владимир Всеволо-дович, на которого еще в начале похода было возложено общее воин-ское руководство объединенными силами русских дружин, и тут же послал трубача и знаменосца с предложением о сдаче града.

Только ли рыцарские побуждения и личное благородство князя привели к такому решению или тут таились более прозаические моти-вы: нежелание Владимира Всеволодовича начать кровопролитие с коле-на ханов Осеневых, с которым он совсем недавно породнился — трудно сказать. Переяславский князь не любил раскрывать своих мыслей даже перед близкими друзьями, справедливо полагая, что в это неспокойное и тревожное на Руси время любой друг может оказаться вскоре врагом.

Подскакав к вратам, трубач громко протрубил, призывая жителей града к вниманию, после чего горластый знаменосец громко прокричал требование русских князей, пообещав никого не трогать, а только взять откуп. Шуруканцы, недолго совещаясь, видимо, уже заранее готовы были к ответу, заявили, что сдают город без сопротивления и готовы откупиться. Сами же открыли все городские ворота и вышли навстречу русскому войску с дарами: хлебом, рыбой, медом. Всем князьям в каче-стве личного подарка вели степных скакунов светлых мастей: от сереб-ристо-серой до золотисто-соловой.

Чтобы не было неожиданностей, Святополк Изяславич, опять же по совету переяславского князя, входить в город русским дружинам запретил, а, взяв откуп, расположился лагерем недалеко от города, что-бы дать отдых воинам и подкрепиться горячей пищей. По всему биваку немедленно запылали костры, на которые были поставлены большие котлы, принесенные жителями города, и в них вскоре ароматно забуль-кала похлебка из мяса молодых барашков, приведенных в русский стан опять же жителями града, и пшена, припасенного самими ратниками.

Подкрепившись горячей пищей, выставив конные заставы и пешие охранения, в одно из которых напросился княжич Святослав Ольгович, мечтавший о воинской славе — иначе зачем же он столько занимался воинскими упражнениями с дядькой Ратиславом, старым отцовским воеводой, потерявшим в битвах левый глаз и левую руку — русские дружины, не разоблачаясь, устроились на ночной отдых, чтобы сле-дующим утром уже идти к городу Сугрову. Бескровная победа окрыля-ла ратников — и в русском стане долго не замолкало веселое оживление, повсюду слышны были шутки и смех. Только уж в полночь, когда звез-ды густо усыпали небесный свод и явственно обозначилась дорога бо-гов — Млечный Путь, все затихло.

Когда же подошли к Сугрову, городу, стоявшему на холме в излу-чине реки, то проделали ту же манипуляцию: направили послов с пред-ложением о сдаче на милость победителя. Но сугровцы, в отличие от шуруканцев, от почетной сдачи отказались, понадеявшись на крепость стен города и свое многолюдство. Одетые в кольчуги и кожаные панци-ри, а то и просто в стеганые халаты, вооруженные луками и копьями, сугровцы воинственно размахивали руками и громко кричали что-то обидное со стен града.

«Теперь придется идти на слом, — узнав ответ горожан, молвил с нескрываемым сожалением Владимир Всеволодович и приказал пешим полкам готовиться к штурму. — В прибрежных рощах рубите жерди и вяжите лестницы. Плетите большие щиты из лозняка и прочего кустар-ника, чтобы укрыть ими тех, кто «бараном» или «соколом»[46] будет во-рота вышибать».

— На слом! — прискакал к своим дружинникам с горящими от воз-буждения предстоящего штурма глазами княжич Святослав. — Князь переяславский объявил штурм города! Готовьтесь! Лестницы там… щи-ты…

— Порты свежие… — не удержался от язвительного намека один из дружинников.

— А это… зачем? — не понял Святослав.

Съязвивший дружинник благоразумно промолчал, зато брат Все-волод, ехидно улыбаясь, пояснил:

— А это, когда с перепугу одни порты обмараешь, чтобы потом чистые надеть, если повезет в живых остаться. — И откровенно рассме-ялся: — Ха-ха-ха!

Но присоединиться к его смеху желающих не нашлось — пред-стоящий приступ на увеселительную прогулку мало походил и на весе-лый лад мало настраивал. Потому многие вои на шутку Всеволода лишь молча хмурились да кисло улыбались.

— Да ну тебя, — с почти детской обидой и долей раздражения от-махнулся от Всеволода Святослав. — Тут о деле, о штурме речь ве-дешь… о славе и воинской удали. А ты, братец, о чем зря…

— Чему ты радуешься, дурашка? — попытался урезонить младшего брата Глеб, остужая его воинственность. — Разве сражение не лучше без сечи выигрывать? Например, город Шурукана… И добыча знатная дос-талась, и вои наши все целы! А ты — «На слом, на слом!». А при сломе этом и живота лишиться недолго. Так что радостного тут мало, братец Святослав, свет Олегович. Посдержанней надо быть, посдержанней… И на Всеволода не обижайся за дурачество его… Он ведь без злобы… так, ради красного словца…

Глеб, как и Всеволод, был рожден от Феофании, правда, двумя го-дами позже. И в нем текла кровь гордых греческих патрициев, но он был мягче, добрее и рассудительнее. Поэтому, «сгоняя» со Святослава излишнюю восторженность, он действовал мягче и доброжелательней, без колкостей и подначек, оберегая юное самолюбие младшего Ольго-вича.

— Да ну вас! — совсем по-детски расстроился Святослав. — Вам хо-рошо о том рассуждать: сами-то не раз в настоящей сече побывали, а мне пока не довелось.

— Успеется, брат, — то ли ободряюще, то ли успокаивающе похлопал его по плечу, специально приблизившийся к нему вплотную Глеб. — Успеется. Еще как успеется!

— Вот именно: успеется, — подтвердил уже вполне серьезно и Всеволод, который был не только на целых тринадцать лет старше Святослава, но почти и на голову выше него и остальных братьев. В нем явно проявилась порода матери, греческой патрицианки Феофании, кровь которой сказалась не только в росте Всеволода и грузности его тела, но в темном цвете волос, продолговатом, с легкой горбинкой носе, больших черных, немного на выкате глазах. Впрочем, больших различий между Ольговичами, несмотря на разность матерей, не было — сказалась порода отца, потомка легендарного Рюрика и Ярослава Мудрого, в детях которого смешалась кровь храбрых русичей и неистовых скандинавов-викингов из рода Олафа Первого, короля шведского.[47]

Одернув меньшого, Всеволод на всякий случай попросил Глеба присматривать за Святославом, когда тот отъехал от них:

— Горяч наш жеребчик, не объезжен еще, как бы беды с ним не случилось! Глаз да глаз за ним нужен! Сам присматривай и воеводам о том прикажи.

— Присмотрим, — заверил Всеволода Глеб. — Сам присмотрю и дру-жине прикажу. Что же до воевод, то Петр Ильин, воевода отца, как тень, постоянно возле него. Видно, наказ батюшки исполняет.

— Воевода Петр — это хорошо, но и ты не забывай, — еще раз преду-предил Глеба Всеволод, ставший в походе для младших братьев «в ме-сто отца».

Город по приказу переяславского князя был взят в кольцо русски-ми отрядами и постоянно осыпаем со всех сторон стрелами с горящей паклей, прикрепленной у наконечников.

«Шурш! Шурш!» — срываясь с тетивы тугих луков, раз за разом тревожно шуршали в тусклом небе стрелы, чертя дымные следы, кото-рые, как в большой и жирной точке, сходились в осажденном городе. Обычно стрелы летят с легким шорохом или же свистом, эти же летели с шуршанием и шипением, наводя дрожь и тоску на осаждаемых. Воз-можно, потому эти стрелы русичи и называют загадочным словом «шершерами», вроде бы ничего не значащим и не объясняющим, лишь в своем звучании напоминающем звук полета зажигательных приспособ-лений. Как ни боролись защитники города с огнем, он вскоре запылал, подожженный во многих местах. Языки пламени и дымные столбы, взметнувшиеся за крепостными стенами, послужили сигналом для на-чала штурма.

— На слом! — клинком обнаженного меча указал Святополк Изясла-вич в сторону города.

— На слом! — повторили русские князья, оставив отрокам-слугам своих коней и встав в пешие ряды штурмующих колонн, чтобы личным примером воодушевлять дружинников и простых ратников.

— На слом! — скомандовали воеводы и повели пешцев, несущих вя-занки хвороста, лестницы и щиты, к воротам и стенам города.

— На слом! — тысячеголосо завыли русские полки, волной накаты-ваясь на город, заглушая этим криком собственный страх и возбуждая ярость перед боем.

— На слом! — вместе со всеми, надрывая голосовые связки и багро-вея лицом, кричал юный князь Святослав, размахивая мечом над сереб-ряным своим шеломом, но его голос вряд ли был слышен в общем реве русского воинства.

Несмотря на упорство половцев, в короткой, но жаркой сече рус-ские дружины овладели крепостными стенами и городскими воротами, после чего уже неудержимым и почти неуправляемым потоком хлынули к центру, яростно сметая на своем пути все живое и движущееся. Не многим сугровцам удалось спастись, попав в плен, большинство же из них были посечены разъяренными сопротивлением и гибелью своих товарищей, а потому почти что озверевшими от вида крови и мертвых тел русскими дружинниками.

— С боевым крещением тебя, братец! — поздравил первым Свято-слава Всеволод, когда бой в городе был полностью завершен, и князья, и ратники, стали отходить от горячки сражения, приводя себя и свои доспехи в приличествующий вид. — Молодец, что уцелел! Не ранен?

— Не ранен, — хмуро отозвался Святослав, как-то обмякший и посе-ревший, растерявший за время боя весь пыл и восторг, испытываемый им поначалу, перед сражением.

— Ну, какого-нибудь ворога срубил? — пристал со следующим во-просом Всеволод. — Или сам едва отбился? Признавайся!

— Срубил, — однотонно отозвался Святослав. — Возможно, не одно-го…

— А что тогда такой кислый? Где восторг победы?..

— Оставь, братец, его в покое, — вмешался сердобольный Глеб. — Разве не видишь, муторно человеку… Так всегда бывает по первости… когда человека жизни лишишь. Со мной, помнится, то же…

— Ну, и неженки вы, братья! — искренне удивился Всеволод. — Так то враги же!..

— Враг — тоже человек, — тихо, но упрямо молвил Глеб.

— Тебе бы, Глебушка, с такими мыслями не ратоборствовать, не в витязи идти, а к монахам в монастырь, — поддел Глеба Всеволод. — Как братец наш двоюродный, тезка твой, Святослав, свет Давыдович, наре-ченный в крещении Николаем, а прозванный Святошей… Забыл славу ратную, сменил княжеское корзно на рясу монаха, а меч на крест.

— Каждому свое, — все также упрямо мотнул головой Глеб, дав по-нять брату, что в монастырь он не собирается, но и от своего мнения не отказывается. — Каждому свое! Человек располагает, а Господь опреде-ляет…

Святослав в пикировке братьев не участвовал, ему действительно было как-то не по себе: мутил вид мертвых искалеченных тел и притор-ный запах крови, а еще больше запавший в душу взгляд молодой полов-чанки, сверстницы его супруги, сраженной им в горячке боя. Этот взгляд, полный ужаса и смертной тоски, преследовал молодого княжича как какое-то наваждение. Кажется, из-за всех углов, из всех щелей смотрят на него ее застывшие от ужаса глаза.

— Не переживай, — теперь посочувствовал и старший брат. — Это с непривычки. Бывает. Обвыкнешь чуток — само пройдет!

И оставил младшего княжича в покое, занявшись проверкой ос-тавшихся в живых дружинников. А также необходимо было дать распо-ряжение о подборе и переносе к санным возкам тел убитых и тяжело раненых дружинников и кметей. Русский обычай требовал, чтобы пав-шие в битве воины были по возможности доставлены домой, отпеты в церквях попами и погребены с подобающими воинам почестями; чтобы их родственники справили по ним заупокойные тризны, а повергнутый враг не мог надругаться над их могилами.

В четверг, 24 марта, считай, через месяц от начала похода, русские дружины, окрыленные победой над сугровцами, пришли к Донцу. Кон-ные разъезды, высылаемые в степь, доносили о близком присутствии половцев, поэтому князья, посовещавшись, приняли решение остано-виться тут и дать отдых дружинникам и ополченцам.

Ночь прошла спокойно. Но когда утром князья стали выстраивать дружины, чтобы идти дальше, то обнаружили неподалеку множество половецких полков, изготовившихся к бою.

— Будем ждать в обороне или же сами нападем первыми? — спросил князей Святополк, собрав по такому случаю очередной княжеский со-вет.

— Сами выступим, — как о давно продуманном и вполне решенном деле, категорично отозвался переяславский князь. — У наших воев дух победы высок, сил им придает. А половцы нашими победами напуганы. Достаточно одного крепкого удара — и побегут.

— А вы, братья-князья, как мыслите? — обвел Святополк остальных князей прищуренными то ли от блеска снега, то ли от природной хитро-сти и недоверчивости очами. — Согласны с переяславским князем-то, или как?..

— Согласны, согласны, — в разнобой, но вполне твердо и уверенно отозвались князья. — Тут, как говорится, надо ковать железо, пока оно горячо, пока в наших воях дух победный жив. Им сейчас не то, что по-ловцы, сам черт не страшен.

— Вот и ладненько, — не сказал, пропел киевский князь и добавил, уже обращаясь к Владимиру Переяславскому: — С Богом, князюшка!

— С Богом, так с Богом, — отозвался Владимир Всеволодович и приказал ведомому им церковному причту тут же отслужить благодар-ственный молебен на дарование победы русскому оружию.

Попы и монашествующие, встав в чело его дружины, запели гимн во славу Господа и его святого воинства, а затем, подоткнув полы чер-ных ряс за пояс, чтобы не мешали при движении, вместе с пешцами, ощетинившимися копьями и рогатинами, держа перед собой кресты и хоругви, устремились на врага.

Как и было заранее задумано, центр русской рати составили киев-ляне, слева от них расположились черниговцы с северянами и курянами, справа — переяславцы. Кроме того, конные полки прикрывали фланги и тыл русской рати.

Расстояние, разделявшее вражеские войска, быстро сокращалось. И вот произошел скоротечный встречный лучный бой, когда два шурша-щих потока стрел на какое-то мгновение закрыли солнце и небо, выис-кивая жертвы для своих жал, после чего рати сошлись в мечной и ко-пейной сшибке. Сеча была зла и упорна: русичами двигал дух только что одержанных побед и уверенность в своих силах, а половцами жажда мщения за гибель своих сородичей. Но вскоре половцы, не выдержав напора русских дружинников и пешцев, стали поворачивать назад. А вскоре совсем побежали с поля боя. Русские же полки, придерживаясь строя, называемого между собой как и во время кулачных боев «стен-кой», стали преследовать бегущего противника. В плен почти никого не брали — в горячке боя было совсем не до того — только секли.

Сколько верст преследовали русские дружины убегавших полов-цев, никто не считал, как не считал количества повергнутых врагов. Только надвигающаяся ночная мгла остановила наступательный порыв русских воинов: конников и пешцев.

— Собрать ратников, навести порядок в дружинах, — распорядился великий князь. — Отдохнуть и готовиться к завтрашнему бою.

Заиграли призывно трубы, замелькали в вечернем сумраке конные вестовые, передавая приказы князей. Закричали, надрывая голоса сот-ники и десятники, собирая вокруг себя оставшихся в живых воев, чтобы восстановить боевой порядок. Монахи, рудознатцы и костоправы[48] при свете костров оказывали помощь раненым. Тем, кому помощь людская была уже не нужна, тихим голосом шептали молитвы, провожая в мир иной.

До полуночи гомонил русский стан, а потом притих, натруженный дневной битвой. Только ночные дозоры не смыкали глаз, зорко вгляды-ваясь в ночную темень. Хоть и побиты были половцы, а все-таки…

Но половцы ни этой ночью, ни следующим днем вблизи русского стана не появлялись, дав возможность русским дружинникам субботу и воскресенье отдохнуть и перевязать чистыми тряпицами раны да помя-нуть глотком-другим медовухи павших товарищей. Монахи, расставив прямо в степи на невысоких сборных деревянных поставцах переносные алтари, иконы и прочие церковные принадлежности, отслужили благо-дарственный молебен по живым и заупокойный — по павшим.

В понедельник, 27 марта, на страстной седмице, русские дружины, придерживаясь боевого порядка, дошли до реки Сальницы, где, как за-пишут впоследствии ученые монахи-летописцы, «узрели половцев в великом множестве, словно лес стоящий против них». Святослав, уви-дев множество русских воев, вышедших походом в степь, счел по своей юношеской наивности, что их сила несметная, неисчислимая, но когда же узрел половецкие орды, то понял, что русичей всего лишь капля в людском море половцев. И стало тревожно и как-то душно, словно гор-ло перехватило невидимой вервью. «Неужто собралось все Поле Поло-вецкое?» — безмолвно вопрошал он братьев очами. «А то!» — хмурились также молча те.

Половецкие ханы решили русское войско разорвать на две части, чтобы потом, окружив каждую, проще было уничтожить, потому и бро-сили несколько тысяч конницы на центр русских полков, состоявший из киевских дружинников и ополченцев. Киевляне стойко приняли удар, выпустив в скачущую лаву по паре стрел — больше просто было не ус-петь — и выставив перед собой червленые щиты и жала копий, древки которых упирались не в снежный наст, а в твердь земли-матушки, для пущей крепости.

Стрелы сделали свое дело, проредили несущуюся лаву, но остано-вить ее не смогли. Не остановили ее и жала выставленных вперед ко-пий: даже мертвые лошади и всадники, подпираемые сзади воющими и дико ржущими живыми, смяли с разгону несколько рядов пешцев, увяз-нув лишь на восьмом или десятом. И началась рубка и сеча, страшная в своей безысходной обреченности. За яростным скрежетом и звоном ме-талла о металл не стало слышно ни людских стонов, ни предсмертных хрипов сотен и сотен лошадей.

Выполняя поставленную задачу, половцы вновь и вновь бросали на чело русских дружин все новые и новые лавы, идущие уже по трупам своих соплеменников. И киевляне не выдержали, стали прогибаться. Еще мгновение, еще один напор со стороны половцев — и беда: они по-бегут.

Находясь на правом крыле русской рати, переяславский князь, сам изрядно теснимый половцами, это скорее почувствовал каким-то внут-ренним чувством, чем увидел очами и понял умом. Почувствовал и принял решение.

— Воевода Дмитрий, — приказал он Дмитрию Вороничу, своему верному и опытному воеводе, — командуй тут!

— А ты, князь? — смахнув дланью кровь и пот с лица, поинтересо-вался воевода, уже успевший, как и его князь, побывать в сече с полов-цами.

— Я с детьми — к киевлянам! Иначе беда! — кратко бросил Влади-мир. — Не выдержат…

— Дружинников возьми, понадежней… — поняв замысел своего князя и не думая отговаривать его от рискованной затеи, посоветовал Воронич.

— Возьму. А еще черноризцев… мой последний резерв, как говорят ромеи, — скривил он в ироничной усмешке губы.

— Зачем? — не скрыл удивления воевода.

— А пусть своим бесстрашием сильных духом — воодушевят, а ко-леблющихся — сделают сильными. Затем и брал… — коротко, с приды-ханием, пояснил на ходу.

— Береги себя, князь! — перекрестил Владимира Всеволодовича крестообразной рукоятью меча воевода Дмитрий Воронич. — Береги! Ибо помни: без тебя — нам всем тут гибель… Святополк не устоит… не той закалки булат…

— И ты, воевода, береги себя, — сказал Владимир тихо и тут же, взяв с собой сыновей своих Вячеслава, Ярополка, Андрея и Юрия, успевших побывать уже не в одной стычке с половцами, а потому подъехавших по зову к нему разгоряченными сражением и тяжело дышащими, на взмы-ленных, покрытых потом конях, направился в самую гущу боя. За ним устремились полторы сотни ближайших дружинников — его последний резерв и весь оставшийся в живых клир, едва поспевавший бегом за всадниками.

— Кто Бог более великий, чем Бог наш?! — с таким возгласом поя-вился переяславский князь перед киевскими дружинниками. — Вои! — обратился он к ним. — Посмотрите, как на смерть идут мирные и безо-ружные иноки. — Иноки, участь которых уже была определена, ибо им, беззащитным перед вражескими стрелами, дротиками, саблями и копь-ями, было не уцелеть, распевая псалмы, действительно шли только с крестами и хоругвями. — Так неужели мы, вои-русичи, с детства при-ученные к рати, посрамим честь русского оружия?! Неужто посрамим честь веры Христовой?!

— Не посрамим! — взревели медведями дружинники переяславского князя.

— Не посрамим! — присоединились к ним ближайшие киевляне. — Умрем, но не посрамим, ибо еще князь Святослав Игоревич говаривал, что мертвые сраму не имут![49]

— Вот именно: мертвые сраму не имут! — крикнул князь Владимир и, пришпорив своего коня, заставив его взвиться свечкой, повел переяс-лавцев и киевлян в бой.

Казалось бы, что такое сотня-другая ратников, когда сражаются тысячи, десятки тысяч? Пылинка в море песка, снежинка в заснеженном поле, капля воды в реке! Однако появление переяславского князя и его детей в первых рядах сражающихся, беспримерный подвиг идущих на явную смерть безоружных иноков, воодушевил киевских ратников, придал им новые силы. Они поднапряглись, поднатужились — и выпра-вили, казалось бы, уже безнадежное, положение. Русские дружины вы-стояли, а атакующий напор половцев иссяк, и теперь уже половцы все чаще и чаще стали поворачиваться спиной к русским ратникам, спеша покинуть ратное поле.

Когда половецкая конница, так и не сумев прорвать центр русской рати, выдохнувшись и потеряв атакующий порыв, отхлынула за своих пешцев, Владимир Всеволодович тут же послал гонцов к воеводе Дмит-рию Вороничу и Давыду Черниговскому с приказом атаковать. «Кон-ным дружинам при поддержке русских пешцев, стоявших на флангах русских полков, а потому понесших меньшие потери и еще бодрых, ох-ватить половецкое пешее воинство, мало способное к сражению в пе-шем строю», — была суть этого приказа.

Половецкие ханы не успели ничего понять, как их пешая рать уже оказалась в плотном окружении русских дружин и тут же, предавшаяся панике и утратившая волю к сопротивлению, подверглась жестокому уничтожению. Видя такой поворот, конные половецкие орды вместо того, чтобы попытаться разомкнуть кольцо окружения и высвободить своих соплеменников, запаниковали и… кинулись бежать, спасаясь от русских мечей.

Победа была предрешена. Оставив пешцев довершать разгром ок-руженных половцев, конные русские дружины, возглавляемые молоды-ми князьями, среди которых были сыновья Владимира Всеволодовича Переяславского и Олега Святославича Тмутараканского, в том числе Юрий Владимирович и Святослав Ольгович, бросились в погоню, сеча и пленяя удирающего противника. Неотъемлемой тенью возле княжича Святослава как во время сечи, так и в ходе последующего преследова-ния убегающих половцев находился воевода Петр Ильин с полусотней опытнейших черниговских и северских дружинников. Старый ратобо-рец честно выполнял слово, данное им князю Олегу Святославичу. Сам же князь Святослав, опьяненный победой русского воинства в столь жарком сражении, уставший и не чувствовавший этой усталости, за-брызганный вместе с конем чужой кровью и не замечавший этого, раз-горяченный боем, все пришпоривал и пришпоривал своего коня, стре-мясь вырваться вперед из общей массы конников. Как и многие воины, в пылу сражения он получил несколько скользящих ударов вражеских копий и стрел, но кольчуга выдержала, а на саднящую боль в области груди не обращал внимания, словно не чувствовал того. Прежнее нава-ждение — образ сраженной им во время взятия града Сугрова юной по-ловчанки, особенно ее застывшие от ужаса глаза — куда-то исчез, про-пал, больше не преследовал. То ли юный князь успокоил свою мету-щуюся совесть возникшим у него оправданием, что не убил ту полов-чанку, а только ранил — ведь крови на ней он не видел, то ли новый ужас сражения и вид сотен и сотен сраженных людей и окровавленных тру-пов напрочь изгнал из его памяти прежний эпизод войны.

По возвращении из этого похода один из переяславских монахов, инок Сильвестр,[50] божьим промыслом оставшийся в живых в той страшной сече, напишет на листе пергамента для потомков, что «полов-цев в том бою было более 10000 побито, а несколько тысяч пленных в Русь приведено, коней же и скота бесчисленное множество войску от-дано. А князи себе ничего не брали, но, радуясь такой победе над про-тивником, какой никогда допрежь не бывало, послали о сем объявить царю греческому,[51] а также венгерскому, чешскому, польскому и дру-гим».

И действительно инок Сильвестр нисколько не лукавил, когда пи-сал, что князи отказались от своей доли в добыче, отдав все это воям. Каждый русский ратник, даже не княжеский дружинник, а рядовой ополченец, уходивший из дома в одной сермяге да армяке[52], теперь восседал хоть и охлюпкой,[53] хоть и в том же самом армяке, но уже на степной лошадке. Нередкостью было и то, что в поводу он вел заводно-го коня. Теперь уж точно будет на ком поле пахать-оратовать, кого в соху-орало впрягать. Пусть не привычны степные скакуны под сохой ходить, но ничего, потихоньку пообвыкнут. В конце концов, и обменять можно. Не только ратники, победив половцев, обзавелись степными скакунами, оставшиеся в живых из переяславского клира монахи и те или восседали на спинах коняшек или же вели их в поводу — так свет-лый князь, Владимир Всеволодович, распорядился. Лично инокам ло-шадки, вроде бы и ни к чему — божьи люди молитвой пробавляются, как птахи небесные пением — да в монастырском хозяйстве пригодятся, там каждое лыко в строку. Ведь монастыри на Святой Руси с каждым годом растут и расширяются, крепнет вера православная… как русский богатырь из былинных сказов, не по дням, а по часам!

Старшая дружина — бояре, воеводы да тысяцкие, надежа и опора княжеской власти и чести — примеру князей своих не последовала, от своей части добычи не отказалась. Их служилые люди гнали по степи конские табуны, стада коров, верблюдов и бесчисленные отары овец, на скрипучих арбах[54] везли захваченное в половецких вежах барахлишко. Бояре не брезговали ничем: ни истертым множеством ног ковром, ни полосатым, засаленным и прокопченным дымом костров халатом — счи-тая, что в хозяйстве все пригодится. Не зря же в народе поговорка сло-жилась, что у бояр очи завидущи, а руки загребущи. К тому же и брюхо их вечно ненасытно: все им мало и мало. Порой эта ненасытность стар-шей дружины и до беды доводила: вспомнить хотя бы печальную кон-чину князя Игоря, сына Рюрика, от древлян. А все потому, что дружине да боярам показалась, что дань мала. Стали добиваться большей — доби-лись смерти.

В одном слукавил монах Сильвестр, когда писал о том, что князья русские ничего с побежденных не взяли. Взяли. Степных красавиц из ханских гаремов, чтобы плоть свою потешить, да ханов разных человек с полста, двадцать из которых переяславскому князю достались. Не счи-тая двух Шуруканевых братьев Асадука и Саука, четырех братьев Осе-невых: Куксы, Кзака, Арчи и Асака, находившихся после сдачи города Шурукана в почетном плену у переяславского князя Владимира Моно-маха, его пленниками стали ханы Сакся и Бурча, три сына хана Багу-барса, хан Коксусь с сыном, Аклан Бурчевич с сыновьями и еще не-сколько молодых батыров. Правда, большинство из знатных пленников половецких по его приказу была посечена дружинниками на берегу Сальни-реки.

По примеру старших князей и родных братьев обзавелся молодыми наложницами и князь Святослав Ольгович. Молоденькие степнячки были заплаканы и перепуганы до дрожи во всем теле. Приведенные в его шатер, они обреченно отдавались, словно неживые исполняли его прихоти и фантазии, но радости обладания женским телом, восторга соития не вызывали.

— Какие-то они мертвые, — пожаловался как-то Святослав воеводе Петру Ильину. — Не утеха и услада от них, а одна морока.

— Да какая же им утеха и услада, — пояснил по-житейски мудро тот, — когда сами в плену, а родители и другие родственники нами перебиты. Кто такому обороту обрадуется? Никто. И какой радости тут ждать от соития? Да никакой! Радость — это когда обоим в сладость, а не по не-воле. — Впрочем, тут же советовал взять женщину в возрасте. — Бабу бери, опытную, когда-то радость в этом деле познавшую. Такая, воз-можно, забывшись и войдя в раж, радость тебе и доставит. Бабу бери, бабы, они отходчивей… жизнь их тому научила… А вы все на девчушек глаз кладете. Все сладенького хотите да не знаете, где это сладенькое искать да с какого края есть приступать… Впрочем, и так не расстраи-вайся: вот пройдет первая, самая острая боль у девчушек твоих, женская натура затребует своего, и они станут себе забвения искать и тебе, князь, радость доставлять. Потерпи чуток.

Опыт старого ратоборца не повел. Действительно через несколько дней полонянки стали если не ласковей, то живей.

Победу над половцами в тот год праздновали по всем городам Ру-си. Только радость от нее в Чернигове, как, впрочем, в Киеве, Смолен-ске и Новгороде была омрачена большими летними пожарами, выжег-шими в Киеве все Подолье, а в остальных городах — посады и пригород-ные слободки. Хорошо, что хоть детинцы уцелели от сей напасти да усадьбы людей родовитых, стоявшие особняком от густо «посаженных» изб ремесленного и иного прочего черного люда. В Чернигове стара-ниями князя Олега Святославича удалось отстоять от огня часть дере-вянных церквей.

«Книги, книги спасайте, — не забывал напоминать горожанам Олег Святославич, который был не только сам большой книгочей — в этом весь в батюшку своего, Святослава Ярославича, сочинителя Дополнения к Русской Правде Ярослава и Изборника, пошел — но и от сыновей тре-бовал того же. — Мясо — нарастется, рухлядь — наживется, а сгоревшие книги — уже никогда»!

Сам князь Олег из-за частого недомогания в тушении пожаров не участвовал, но даже находясь в собственном тереме, а то и на скорбном одре, пытался где приказами, где советами организовать борьбу с огнем, руководить работами по тушению пожаров.

Молодой князь Святослав, как и его более старшие братья, в том числе и двоюродные Давыдовичи: Всеволод, Ростислав, Владимир да Изяслав, не чинясь, обрядясь во что попроще — пожар не пир званый, в светлых одеждах делать там нечего — участвовали в тушении пожаров и спасении книг. Церкви и книги в них, благодаря стараниям Олега Свя-тославича и его сыновей, спасти удалось, но вот епископа черниговско-го, Иоанна, нет. Умер, болезненный, от угарного чада, пробыв на епар-хии около двадцати пяти лет.

В Переяславле же умерла и вдовствующая княгиня Анна, мачеха Владимира Всеволодовича и мать его младшего брата Ростислава, по-гибшего еще в далеком уже 1093 году по Рождеству Христову при пе-реправе через реку во время бегства от половцев после неудачного сра-жения на берегу Стугны. Тело вдовствующей княгини было с великими почестями погребено в монастыре святого Андрея Первозванного. Вскоре же, всего через год с небольшим, вслед за ней на 66 году жизни преставилась и сестра Владимира Всеволодовича Переяславского, Анка или Янка, как ее с любовью величали переяславцы за кроткий нрав и любовь к ближним. Это она в 1076 году от Рождества Христова, желая облегчить участь простых русских женщин, впервые на Руси учинила женские училища при церквях и соборах, а в 1097 году спасла Свято-полка Изяславича от гнева Владимира и других русских князей за осле-пление Василька Ростиславича Теребовльского. Не будучи в замужестве и не имея собственных детей, она всю свою жизнь заботилась о чужих, а также нашла в себе силы для поездки в Царьград, на родину матушки.

Черниговские и переяславские князья, несмотря на свою занятость, ездили друг к другу на похороны столь важных персон. Похороны, сами по себе, проходили быстро, в течение дня: отпоют в храме да тут же и похоронят. Зато поминки потом длились более седмицы и походили более на свадебные пиршества, чем на тризну по усопшему. Если сами князья хотя бы из-за ратных дел время от времени встречались и обща-лись между собой, то их супруги такой возможности не имели, поэтому они-то и радели больше всего за длительные поминки и обряды, чтобы насмотреться друг на друга, наговориться всласть на год, а то и два. Ведь когда еще выпадет случай встретиться да пообщаться, себя пока-зать да других посмотреть…

Не чурался таких поездок и князь Святослав с молодой супругой Еленой, красивой, но еще очень стеснительной половчанкой, чувство-вавшей себя спокойно разве что в обществе супруга да свекрови, такой же половчанки. Впрочем, Елену и половчанкой уже было трудно на-звать: говорила по-русски, носила русские платья и сарафаны, покрыва-ла главу русским же повоем. Вот разве что, приглядевшись в личико, узнать можно дочь степей, да и то не по самому личику, а по миндале-видному овалу глаз. Детей у них еще не было, особых хозяйских забот — тоже, так почему же не погостить недельку-другую у родственников, не повидаться с троюродными братьями?.. С родными и двоюродными Давыдовичами, за исключением разве что Святослава-Панкратия, про-званного Николой Святошей за уход в монастырь, общаться приходи-лось чуть ли не ежедневно — жили-то все в Чернигове, а вот с троюрод-ными Владимировичами общение было не столь часто. Впрочем, ред-ким было общение и с двоюродными Ярославичами, находившимися то в Тмутаракани, то в Рязани да Муроме.

За время похода и встреч на поминках Святослав довольно близко сошелся с одним из Мономашичей, князем Юрием Владимировичем, своим сверстником. Тут, возможно, жены-сродственницы, жаждавшие встреч друг с другом, помогли. Вот и приходилось самим князьям, же-лали они того или же нет, общаться между собой. Впрочем, особой дружбы между ними так и не возникло. Возможно, сказались непростые отношения, сложившиеся за долгие годы между их родителями, вечны-ми соперниками не только за черниговский стол, но и за ратную славу.

Если с родственниками по линии отца, хотя бы с его братьями, стрыями Давыдом и Ярославом, а также их детьми общение у Свято-слава было, то вот с родственниками по материнской линии, вуями[55] Осолуковичами: Туруканом и Комосой[56] — общение отсутствовало. Ред-ко общался Святослав и с родственниками супруги. И не потому, что брезговал таким родством, а из-за частых войн с половцами, когда сама судьба жить на одной земле и по соседству делала часто их врагами друг другу против собственной воли. Хорошо уже то, что в частых стычках никто из них не вставал в кровавое единоборство, не поднимал друг на друга меча, не выцеливал один другого меткой стрелой. Впрочем, Святослав о таких особенностях родства никогда особо не задумы-вался, принимал все как должное. Если же он к кому и питал сильные родственные чувства, кроме отца и матери, так это к своему единоутробному брату Игорю, бывшему двумя годами моложе его самого. Игорь был не только наперсником его детских игр, не только шел за ним шаг в шаг на стезе обучения грамоте (обоих учил один и тот же дьячок), обряда «посажения на княжеского коня» и воинской премудро-сти, но и товарищем уже совсем не детских игр и забав во время славянских празднеств Лады, Ярилы и Купалы.

Но вот время пожаров и утрат миновало. Города вновь отстроились и к следующей зиме уже забыли о своем бедствии, весело посвечивая древесной белизной новых срубов и островерхих шатровых крыш, по которым любой чужеземец случайно оказавшийся в таком городе, мог сразу сказать, что это Русь, а не что иное. И не только отстроились, но и раздались вширь, да так, что пришлось городские стены еще дальше в поле выносить. Впрочем, все равно бы пришлось строить их заново, старые-то от пожаров пострадали.

ВРЕМЯ МИРА И СОЗИДАНЬЯ

Остатки повергнутых в прах половцев откатились за Дон и Волгу, кто-то к царю колхидскому[57] за Кавказские горы утек, на службу цар-скую в войско пошел. Пользуясь наступившим затишьем, весь следую-щий год в русских княжествах, почувствовавших вкус к мирной жизни, свадьбы играли. С плясками и хороводами, с песнями и игрой дудошни-ков, со степенными гуслярами и ряжеными скоморохами. Играли широ-ко, весело, с русским размахом.

Первым женился сын великого князя Святополка Изяславича, Яро-слав, возвратившись из победоносного похода против ятвягов. 29 июня он венчался в храме святой Софии с дочерью Мстислава Владимирови-ча Новгородского, внучкой Владимира Мономаха. Венчал сам митропо-лит киевский, Никифор, в присутствии епископов: киевского Феодора, переяславского Лазаря и вновь поставленного в Чернигов на епархию Феоктиста. Следом переяславский князь выдал дочь свою Евфимию за короля венгерского Коломана, женатого, как поговаривали знающие люди, уже вторым или третьим браком, а вторую дочь, Агафью Влади-мировну, за сына Коломана от первого брака, венгерского королевича Эндрю. В начале осени, 11 сентября, перед самым Рождеством Богоро-дицы, Владимир женил сына своего Романа, взяв за него дочь Володаря Ростиславича Галицкого, Роксану.

«И были браки со многим веселием», — сделал пометку о данном обстоятельстве на всякий случай на одном из свитков монах Сильвестр, уже замеченный и обласканный переяславским князем, и не без его по-мощи ставший из простых иноков игуменом Михайловского Выдубец-кого монастыря. Мономах умел видеть и ценить нужных ему людей, в какой бы среде они ни проживали.

Следующий, 1113 год от Рождества христова начался с затмения солнца.

«Знать недолго великому князю жить осталось — зашептались по переходам в княжеских хоромах не только черные людишки, но и дети боярские, да и сами бояре. — Закатилось, красно солнышко, закатится и жизнь князя великого».

Князь Олег Святославич иногда слышал эти пересуды, но, как че-ловек много знающий, немало повидавший на своем веку, особенно, когда находился в греческой земле, читавший не только церковные кни-ги, но и книги самых знаменитых философов Эллады и Рима, небрежно отмахивался: «Бабьи враки»!

Затмение случилось 19 марта, а 16 апреля 1113 года от Рождества Христова или в лето 6621 от Сотворения мира, как записали впоследст-вии киевские летописцы, в Вышгороде умер великий князь Святополк Изяславич, книгочей и сребролюбец, а еще скупец и покровитель иу-дейским торгашам. По его смерти, киевляне, собравшись в храме святой Софии, учинили вече, на котором избрали великим князем Владимира Мономаха, князя переяславского. Только тысяцкий Путята один против веча пошел, напомнив киевлянам, что по старшинству на престол стои-ло звать не Владимира Всеволодовича, а старшего из Святославичей. Но сторонники Мономаха слушать тысяцкого не только не пожелали, но дело повернули так, что толпы разгневанных киевлян предали разграб-лению дом Путяты, а заодно и дома прочих сторонников Святослави-чей. Досталось тут и иудейским купцам, у которых чуть ли не каждый второй киевлянин был в закупах.

Послав Олегу и Давыду грамотку, что вынужден пресечь беспо-рядки в Киеве, 20 апреля переяславский князь с крепкой дружиной во-шел в Киев и с благословения митрополита Никифора и всего церковно-го причта сел на стол отца и деда.

Олег Святославич, в домашней будничной одежде, просторной и удобной, мягких кожаных сандалиях, уютно расположившись в княже-ской светелке перед светлым оконцем, заполненным теплыми лучами яркого весеннего солнца, читал очередную греческую книгу, написанную хитроумным философом Плутархом,[58] о славных делах македонского царя Александра Великого,[59] жившего за три с половиной века до рождения Христа. В опочивальне было светло, тихо и уютно. Зная любовь князя к чтению, ближние старались его не беспокоить, не досаждать разговорами и шумом. Олег, слегка прищуриваясь — стали подводить очи — заканчивал очередную страницу, когда огнищанин Славец, отвечавший за порядок в княжеском тереме, тихо войдя в опочивальню, сообщил, что прибыл гонец из Переяславля.

— Что-то срочное, княже. Сам весь в поту, а конь в мыле, — пояснил наблюдательный страж дома и порядка.

— А почему не к брату Давыду? — оторвал от книги взгляд Олег, не любивший, когда ему мешали заниматься чтением. А тут как раз огни-щанин помешал чтению на самом интересном месте: фаланги македон-ского царя разбили несметные полчища персидского властителя Дария. К тому же, хоть Олег Святославич и был черниговским князем, но кня-жеский стол по старшинству принадлежал все-таки его брату Давыду.

— Так светлый князь Давыд Святославич вместе с сыновьями в Лю-беч еще с утра отлучился и по сию пору не возвратился, — нимало не смутившись, доложил огнищанин.

— Ну, раз так, то зови, — заложив шелковым шнуром нужную стра-ницу и откладывая книгу, приказал будничным тоном князь. — Чего ему зря ноги у порога топтать.

Огнищанин скрылся, чтобы вскоре возвратиться уже с гонцом.

Оставшись наедине с вестником, Олег Святославич молча выслу-шал устный сказ того, молча прочел переданный ему гонцом свиток пергамента, опечатанный восковой печатью с гербом переяславского князя. Потом милостиво разрешил гонцу возвращаться восвояси.

— Будет ли ответ? — спросил, по-видимому, наученный заранее Мо-номахом вестник, перед тем как покинуть хоромы черниговского князя.

— На словах, — заиграв желваками скул, молвил Олег. — Передай моему брату, князю Владимиру Всеволодовичу, что послание его я по-лучил. А ответ… ответ дам позже. Надо с братом Давыдом посовето-ваться: он у нас в роду старший.

Поклонившись, гонец удалился.

— Это еще что за новости такие, чтобы сын Всеволода, младшего в роду нашем, на великом столе сидел! Да не быть такому, пока жив буду! — собравшись на семейном совете, на котором присутствовали князь черниговский Давыд Святославич со своими сыновьями: Владимиром, Ростиславом, Всеволодом и Изяславом, а также его племянники и сыно-вья Олега: Всеволод, Глеб, Святослав и Игорь, — искренне возмущался Олег Святославич решением киевского веча. — Это вопреки обычаям и Закону Русскому! Да и решения снема княжеского, — он имел в виду общекняжеский съезд русских князей 1097 г. в Любече. — Наш-то отец постарше Мономахова будет.

— Верно! Верно! — дружно поддержали его родные дети и племян-ники при насупленном молчании князя Давыда Святославича.

— Так что, братья и сыны, исполчайте дружины, в поход на Киев пойдем! Справедливость того требует, — гневался Олег.

— Правильно: в поход! На Киев! — дружно поддержали Олега Свя-тославича сыновья и племянники.

— Сами пойдем да еще братца нашего меньшого, Ярослава из Тму-таракани с дружиной призовем, — как о деле решенном говорил Олег, все больше и больше распаляясь и воодушевляясь. — Сколько же можно нас, Святославичей, обходить?! То с черниговским уделом, то с киев-ским… Чай, не чужого корня мы побеги, а славные потомки Ярослава Мудрого!

— Правильно! Правильно! — вновь раздались голоса сыновей и пле-мянников, полностью поддерживающих Олега Святославича.

И как диссонансом в этом одобрительном хоре прозвучал голос самого черниговского князя Давыда, наконец-то разверзшего уста:

— Может, оно и правильно, брат Олег Святославич, что наш отец был старше отца Мономаха, но мир-то киевский решил по-иному: ни меня, как старшего в нашем роду, ни тебя, как известного воителя, не позвал, а позвал Владимира. Идти же против мира — это что против ветра мочиться: мир не пересилишь, лишь сам на мокрую курицу похож станешь.

Услышав из уст отца такое, притихли благоразумно его сыновья, смущенно потупив очи: не нравились им родительские речи, но разве станешь перечить кормильцу и родителю. Подчинились. Их примеру последовали и старшие дети Олега Святославича. Только порывистый Святослав Ольгович возмущенно привскочил с лавки из-за стола, но Олег резко махнул ему рукой: «Сядь!» и мрачно уставился на старшего брата. Святослав Ольгович, которому в эту пору шел уже двадцать пер-вый год, и он из крепкого для его лет отрока превратился в настоящего витязя, рослого и широкоплечего, с гривой русых волос, крупными вол-нами падающих на плечи, молча подчинился. Князь Давыд между тем, словно не замечая происходящего, тихо, но твердо говорил:

— Я не желаю кровопролития и распри — ни к чему хорошему они не приводят, а потому ни сам не пойду на Киев, ни детям своим не раз-решу, ни дружинников своих не дам. Уж не обессудь, брат. Ты же волен поступать, как знаешь, только помни, что худой мир порой лучше, чем добрая брань! А еще: прежде чем что-то сделать, сначала остановись и подумай, потом уже делай…

— Это я-то не думающий? Это я-то, который подарил тебе Чернигов на серебряном блюдечке с золотой каемочкой! — вспылил Олег, по-крывшись румянцем гнева. — Да если бы не я в лето 6602[60] со своими тмутараканцами и половцами Осолука, то где бы ты сейчас был, братец? В каком таком Чернигове сидел бы?.. Да ни видать бы тогда тебе ни Чернигова, ни Смоленска, ни даже Мурома!

Случилось то, что довольно часто случалось между братьями и князьями: они, не стесняясь присутствия своих детей, рассорились в пух и прах. Олег упрекнул старшего брата тем, что тот, усевшись по его милости на черниговский стол, не желает выделить уделы ни своим де-тям, уже достаточно взрослым и самостоятельным, ни его сыновьям.

— Градов и вотчин всем бы хватило: тут и Муром, и Стародуб, и Папаш, и Новгородок Северский, и Карачев, и порубежный со степью Курск, и Трубчевск, — перечислял, возмущаясь, Олег. — Ты же, брат, словно Кощей Бессмертный, над златом чахнешь и никому ничего не даешь.

На что степенный Давыд с прежней рассудительностью заявил, что пока он жив, дробить Черниговское княжество на уделы не позволит.

— После меня делайте что хотите, а пока жив — не позволю. Ибо княжество тогда только сильное, когда единое. Да и Курск, брат, ты ра-новато к нашей вотчине присоединил. Он по-прежнему роду Мономаха принадлежит.

Разругавшись не на шутку, братья разошлись по своим теремам. За ними последовали и дети их, которые хоть и склонялись на сторону Олега Святославича, так как жаждали не только воинских походов, но и собственных уделов, однако перечить старшему князю не стали.

Вскоре же после столь тяжелого разговора Олег со своей дружиной и сыновьями покинул Чернигов и направился в Муром и Рязань, чтобы собрать полки и двинуться с ними на Киев. Однако его крестный сын, Мстислав Владимирович Новгородский через своих соглядатаев и доб-рохотов о том сведал и с новгородской дружиной поспешил на помощь своему отцу. Недалеко от Колокши две враждующие рати встретились. Мстислав предложил дяде и крестному отцу мир, но Олег отверг это предложение, надеясь на многочисленность своей дружины, набранной им, правда, в основном из ремесленного люда и смердов, решивших поискать счастья на ратном поприще. Новгородская дружина была хоть и малочисленнее, но более стойкой и организованной, не раз ходившей со своим князем в походы на ятвягов, земгалов, весь и чудь,[61] а потому более опытной. В короткой, но жаркой сече она разбила рать князя Оле-га, заставив того просить мира и уйти в Муром.

Святослав Ольгович, как и остальные его братья, участвовал в том сражении, но вышел с честью из сечи, не получив на теле ни единой царапины. Однако «царапина» от поражения осталась в его душе, не давая спокойно жить. По-видимому, подобная «царапина», а то и вооб-ще «открытая рана» была и на сердце Олега Святославича. Иначе зачем же он, узнав о смерти сына Владимира, Святослава Владимировича Пе-реяславского, случившейся в этот же год, не сдержался и позлорадство-вал: «Есть Бог и метит шельму!».

Впрочем, как жить с обидой и раной на сердце, так и злорадство-вать по поводу смерти сына великого князя Олегу Святославичу долго не довелось: уже в августе 1115 года, вскоре после очередного солнеч-ного затмения, видимого только над Черниговской землей, он, неожи-данно заболев, окончил свои земные дни и тревоги.

На похороны Олега Святославича приехали многие русские князья. Был и сам великий князь, не погордился Владимир Мономах отдать дань уважения памяти своего двоюродного брата и друга юности, с ко-торым совершали совместные походы не только на половцев, но и в Польшу, и Моравию. Не забыл великий князь, как уважил его Олег во время перенесения мощей святых мучеников Глеба и Бориса в Вышго-роде из деревянной в каменную церковь. Тогда Олег не только сам с епископом Феоктистом прибыл на столь важную церемонию, но и детей своих с их чадами и домочадцами привез. Той же самой монетой теперь платил своему двоюродному брату, покойному Олегу Святославичу и Владимир Всеволодович, прибыв с супругой Анной и всеми детьми своими. Потому и увидел на похоронах родителя Святослав Ольгович своего свояка, Юрия Владимировича, прибывшего из Ростова вместе со своей Аеповной. Та так желала хоть кратко, хоть одним глазком, но по-видать свою сводную сестру.

Давно не виделись троюродные братья, шагая по жизни каждый своей дорогой, а тут, хоть и по скорбному случаю, но довелось. Ничего не сказал Юрий Святославу по поводу потери родителя, лишь крепко пожал руку, когда прощались. Однако ж запомнилось Святославу это крепкое мужское рукопожатие.

Много было родственников и близких, и далеких на похоронах Олега, не было только первой супруги его Феофании, матери Всеволода Ольговича, незадолго до этого с дочерьми покинувшей Тмутаракань и отбывшей на остров Родос. Не было на похоронах и последней любви Олега, половчанки Анны, Осолуковой дочери, подарившей ему трех сыновей. Не дожила Анна до кончины мужа, раньше его мир этот поки-нула. Незаметно и тихо, так же, как незаметно и тихо жила, подарив двух сыновей.

В 1116 году все Ольговичи под началом Давыда Черниговского по просьбе Мономаха ходили против Глеба Всеславича Полоцкого, совер-шавшего набеги на Псковские и Новгородские земли, разорявшего ок-раины Смоленского и Черниговского княжеств. Полоцкие князья еще со времен Владимира Святославича, славного Крестителя Руси, сразу же по разделению им Русской земли, когда Изяславу и его матери Рогнеде досталась в наследственное владение Полоцкая земля, держались обо-собленно. Словно они и не были частью единой Руси. А вот набеги на окраины соседних с ними княжеств совершали довольно часто, будто жили там не такие же, как и они, русичи, а чужие, вражеские племена и народы.

Вместе со Святославом в этом походе принял участие и воевода Петр Ильин, перешедший после смерти Олега в небольшую дружину Святослава, набранную в основном из отроков да вольного городского люда. Воеводе в эту пору шел шестидесятый год, но он был крепок, как дуб, и любому молодцу мог примером быть как в делах ратных, так и за праздничным столом, осушая кубок за кубком хмельного вина и не пья-нея.

Как-то раз во время отдыха, Святослав спросил у воеводы, почему тот особой радости по поводу похода не испытывает:

— Словно и не рад, что в поход идешь?

— А чему радоваться? — вопросом на вопрос ответил старый рато-борец. — Ведь брат на брата идет, русич на русича. Этому радоваться могут только бесы, слуги дьявола, да враги наши. Русскому же человеку грех тому радоваться.

— Чудно же ты рассуждаешь, — удивился Святослав, не чувство-вавший каких-либо угрызений совести и считавший этот поход лишь местом, где можно показать свою воинскую доблесть.

— Поживешь с мое, князь Святослав, — по-иному будешь смотреть на мир и брань, — снисходительно заметил воевода и поспешил перевес-ти разговор на иную тему.

Глеб Полоцкий, видя множество войск, приведенных Владимиром Мономахом под стены Минска, заперся в граде, понадеявшись на кре-пость городских стен и мужество минчан. Но Мономах (не в пример своему прежнему походу на Минск в дружине князя киевского Изяслава Ярославича, когда этот град был разорен[62] до основания) на этот раз со штурмом града не спешил. А взял его в плотную осаду, отчего в городе сделалась нужда великая как в пропитании для людей, так и в кормах для скотины.

Святослав Ольгович хоть и не питал к Мономаху добрых чувств за отторжение его рода от киевского стола, однако не мог не отметить как полководческий, так и государственный дар этого князя. Полководче-ские способности он мог оценить сам, участвуя в походе против полов-цев, а в мудрости государственного правления убедился в последние годы. Да и как было не убедиться, если даже черный люд везде и всюду, особенно на торжищах, превозносил киевского князя за то, что тот с первых же дней своего великого княжения ограничил лихоимцев, сде-лав послабление закупам. Мономах действительно запретил хозяевам поднимать пени более трех раз по взятой купе,[63] точнее по ее непога-шенной части, заменил смертную казнь денежными штрафами — вира-ми. За вдовыми женщинами определил сохранение имущества умерше-го или погибшего супруга. Но он же и ужесточил законы в отношении беглых закупов — теперь таким закупам в случае их поимки грозило хо-лопство и рабство. Кроме этого им же были определены еще три случая, когда свободного ремесленника или смерда-хлебопашца можно было обратить в холопство: добровольная продажа, женитьба на женщине рабского происхождения и тиунство без роду.[64]

Святослав знал, что такие новшества в Русской Правде многим боярам-вотчинникам да торговым гостям, чаще всего ссужавшим заем-щикам деньги и товары, не нравились. Считали, что Мономах урезал их власть. Но сам Святослав Ольгович к этому относился равнодушно, по-скольку собственного удела не имел, особой нужды в холопах не испы-тывал, обходился тем, что давал от щедрот своих стрый Давыд Свято-славич. Впрочем, особо задумываться об этом, находясь в очередном походе, было некогда.

Голод вызвал ропот не только у простых горожан Минска, но и среди дружинников. Это, в конце концов, привело к тому, что князь Глеб был вынужден просить прощения у всех князей русских, пришед-ших с великим князем под стены Минска. И только после того, как все князья, в том числе и князь Святослав Ольгович, попросили Владимира Всеволодовича простить Глеба, тот был прощен и, после крестного це-лования о прекращении козней и разбойных походов на русские княже-ства, оставлен на своем столе.

А еще в этот год пришлось Святославу Ольговичу со своей малой дружиной ходить с ратью Мономаха против византийского императора Алексия Комнина[65] на берега Днестра и Дуная. Все потому, что импера-тор сначала изгнал из земли греческой зятя Владимирова, царевича Ле-она, женатого в 1104 году на дочери Владимира, Марии, а потом, вооб-ще, через подкупленных иноплеменников, отравил, опасаясь за свой трон. Русская рать, ведомая воеводой Иваном Войтишичем,[66] за глаза называемым Волховичем за волосяную поросль, густо растущую не только на голове, но и по всему лицу, заняла несколько Дунайских го-родков в ожидании прибытия основных сил. Эти воинские силы должны были привести великий князь и его сын Мстислав Владимирович, пере-веденный Владимиром из Новгорода в Вышгород. На место же Мсти-слава в Новгород был отправлен его шестнадцатилетний сын-первенец Всеволод, рожденный от брака с Кристиной Шведской, дочерью короля Инге Стенкельсона.

Находясь в этом походе, русские дружины вели себя не так, как с половцами: во взятых городах пожаров и погромов не устраивали, жи-телей не грабили и не насильничали, только обложили данью, необхо-димой для пропитания ратников. Даже воинских начальников и госу-дарственных мужей, поставленных там императором Алексием, изгнав с мест, не казнили, а только содержали под стражей в узилище. Дома в городах, в которых довелось побывать Святославу Ольговичу, были не только из дерева, но и каменные. Каменными же были почти все церкви, что особо удивило молодого князя. Удивило его также и то, что в боль-шинстве домов, даже не знати, а купцов и ремесленников, в окнах было стекло, так редкое пока что на Руси.

«Стану настоящим князем, — мечтал Святослав Ольгович, любуясь тем, как солнечные зайчики весело порхали, отражаясь в оконном стек-ле, — прикажу купцам привезти столько стекла, чтобы весь свой пре-стольный град остеклить».

Довольно часто он посещал храмы и городские ратуши, где, благо-даря знанию греческого языка и греческой письменности, подолгу про-сиживал в пыльных помещениях, перебирая тяжелые фолианты. При этом никогда не забывал поинтересоваться: нет ли каких древних книг, и если таковые попадались, то всеми правдами и неправдами старался их заполучить, истратив для того немало серебряных сестерциев и золо-тых солидов.[67] И если другие князья и воеводы, участвовавшие в Дунай-ском походе, в поясных кисах,[68] искусных ларцах и переметных сумах везли золотые и серебряные монеты, украшения, кубки и блюда, то Свя-тослав вез книги и нимало не жалел о том. Собрать библиотеку, похо-жую на ту, что когда-то имелась в далекой Александрии, было еще од-ной мечтой молодого черниговского князя. И мечта эта могла быть вполне осуществима, если бы киевский князь повел объединенные рус-ские дружины на Константинополь — Царьград, как делали это Олег Вещий, Игорь Рюрикович и Святослав Игоревич. В Царьграде нашлось бы много книг, на любую библиотеку хватило бы…

Впрочем, не только книги интересовали молодого князя. В отличие от своего тезки и двоюродного брата Святослава Давыдовича, прозван-ного Святошей за тихий нрав и любовь к церковным обрядам, отпрыск Олегова семени имел интерес и к женщинам: знойным гречанкам, за-стенчивым болгаркам, развязным венгеркам и страстным валашкам.[69] Впрочем, не обижал он своим вниманием и словенок, и македонок, и сербок. Что и говорить, любвеобильный был князь. Дня не проходило, чтобы Святослав Ольгович не волочился за очередной пассией. Спра-ведливости ради стоит отметить, что не только князь питал повышен-ный интерес к прекрасному полу, но и прекрасный пол не очень-то дол-го оборонял свои «девичьи крепости» перед осадой со стороны Свято-слава, который к этому времени стал уже настоящим витязем. Причем, такая слабость была присуща не только в среде «жриц любви», но и в среде вполне благополучных семейств.

Тело черниговского князя еще не утратило юношеской стройности и гибкости, зато плечи раздвинулись до косой сажени. Чистое загорев-шее, но не утерявшее своей прежней румяности лицо, смотрело на ок-ружающий мир мужественно и гордо. Пронзительный взгляд карих глаз, тонкий чувственный нос, аккуратные и немного пухлые губы, вы-сокое чело и локоны падающих до плеч светлых волос — делали его образ неотразимым и притягивали девиц к нему, как огонь свечи манит и притягивает к себе красивых и легковесных бабочек. К тому же ни родители, ни сам Господь Бог не обидели его силушкой, игравшей в каждой жилочке, в каждом мускуле. Мужская сила и красота — это такая жгучая смесь, которая любую женщину сражает наповал.

Но большой поход не состоялся, так как император Алексий испу-гался и запросил мира, направив в Киев несколько епископов и митро-полита с великими дарами: венцом золотым царским, пурпурной хла-мидой, одеваемой только царями да императорами, поясом, украшен-ным драгоценными камнями, чашей из сердолика, наполненной само-цветами, и золотой же скипетр — знак царской власти. Кроме того, им-ператор Алексий в посланной им грамоте называл Владимира Всеволо-довича равным себе государем, братом и царем, а также пообещал взять внучку Владимира за сына своего Иоанна. Сыну же покойного Леона, Василию, дал несколько городов по Дунаю из владения его отца и большой денежный откуп.

Владимир Всеволодович, будучи правителем не только решитель-ным, но и мудрым, посчитал, что в данном случае лучше иметь синицу в руке, чем журавля в небе, тем более, что удержать дунайские городки за собой было делом довольно-таки проблематичным, принял дары и заве-рения византийского императора и заключил через послов с ним мир.

Пока Святослав с воеводами киевского князя занимал греческие городки по Дунаю, сын великого князя Ярополк Владимирович Переяс-лавский и старший брат Святослава, Всеволод Ольгович, со своими дружинами ходили на половцев к Дону, пленив городки половецкие Балин, Чевшлюев и Сугрин. Их дружины дошли до предгорий Кавказа, где Ярополк, столкнувшись с ясами,[70] принудил их князя выдать за него замуж свою дочь Марию, с которой по возвращении в Киев венчался в храме святой Софии.

На этой свадьбе Святославу быть не довелось — помешали дела ратные, но на свадьбе брата Всеволода и внучки Мономаха от сына Мстислава, Агафьи, случившейся в том же году, он побывал, отменно повеселившись и потешив свою плоть с перепившимися служанками молодой княгини.

— Что, Святослав, — подшучивал над ним брат Игорь, узнав о его ночных похождениях с сенными девками, — мед губ жены прогоркл — и на девичий нектар потянуло? — явно намекая на то, что половчанка Еле-на уже стала надоедать и приедаться.

— Чья бы корова мычала, — без обиды, даже с легкой бравадой ото-звался Святослав, потягиваясь до хруста в костях, — а чья бы и помолча-ла. Думаешь, не видел, как положил ты глаз на дочь боярскую Улепу? Видел! Да молодцу то не в зазор. Сумел девку уломать — вот и славно! Ну, а если нет, то на нет и суда нет…

По-видимому, еще с языческих времен нравы русских людей, даже самой наипервейшей знати, на Руси во время свадебных празднеств бы-ли довольно вольномысленны и блудливы, чего, впрочем, давно уже не было в будничные дни, занятые трудом и молитвами. Потому и пользо-вались многие смертные представлявшейся возможностью попотешить плоть свою во время свадебных пиршеств, не видя тут ничего зазорного и постыдного. Особенно князья да бояре, во власти которых были смаз-ливые служанки. Разве могли они перечить или противиться своим го-сударям и кормильцам? Вряд ли!

На свадьбе брата Святослав увидел и молодую супругу Ярополка Владимировича, невольно сравнив обоих, и сравнение было не в пользу сына великого князя: Агафья, несмотря на свою молодость, была при-гожей стройной и смуглой ясынки Марии, по крайней мере, личиком. Не зря же с давних пор считалось, что краше русских девиц во всем ми-ре никого нет. Порадовался за брата, который, к слову сказать, был же-нат уже второй раз. Первый раз он был женат лет пятнадцать назад на полоцкой княжне Рогнеде, которая недавно скончалась, так и не дав потомства. Потом невольно сравнил их обеих со своей супружницей — и снова сравнение было не в пользу Елены, если еще и не утерявшей до конца своей девической привлекательности, то уже сильно обабившей-ся. Но расстраиваться не стал: для плотских утех краля всегда найдется.

Князь Черниговский Давыд не поскупился на свадебный стол для племянника, понимая, что родственные связи с великим князем важнее нескольких корчаг вина, свиных и бараньих туш да пудовых пирогов, и пиршество продолжалось более двух седмиц. Оно и понятно: если по-минки справляли девять дней, то почему бы на свадьбе двух недель не повеселиться. Это еще когда удастся сразу собраться в одном месте столько родни?!. Словом, свадьбу Давыд Святославич справлял так, словно сына родного женил, за что все Ольговичи были благодарны дяде своему.

После похода в землю греческую до 1123 года жизнь Святослава протекала в Чернигове тихо и мирно. Мудрым правлением Владимир Мономах усмирил не только половцев, но и жадных до чужих земель соседей, а потому в земле Русской в основном стояло затишье. Тихо было и в Черниговском княжестве. Давыд Святославич, верный своему слову не дробить княжество, правил единовластно, сыновей и племян-ников уделами не нарезал, лишь предоставляя им возможность жить в Чернигове своими дворами. Князья строили себе двух, а то и трехъя-русные терема, украшая их на манер венгерских и польских князей раз-ными башенками, стрельчатыми оконцами, застекленными не только простым стеклом, привозимым из греческой земли, но и цветными, за-чаровывающими взгляд стеклами; внутренности теремов также украша-лись коврами, знаменами и всевозможным оружием. Не желали отста-вать от своих князей и их бояре и старшая дружина, возводя и себе до-ма-крепости, мало в чем уступавшие княжеским, а то и превосходившие их своей добротностью и богатством. По причине массового строитель-ства в Чернигове княжеских и боярских дворцов, город быстро разрас-тался.

Детей у Святослава Ольговича и супруги его Елены по-прежнему не было, все как-то Бог не давал. Привычный к бурной походной жизни, Святослав часто скучал и чтобы развеять скуку, по примеру других кня-зей, время от времени со своими дружинниками отправлялся на охоту или же в поездки по городам княжества. Осенью охота шла на водопла-вающую птицу: гусей, уток, лебедей. Били стрелами на воде или же влет, соревнуясь друг с другом, на спор: кто больше набьет дичи, кто меньше стрел потеряет. Впрочем, всегда как-то получалось, что верх оказывался за Святославом: и птиц у него набито больше, и стрел меньше потеряно. Князь видел, что дружинники специально так делают, уступая ему пальму первенства, чтобы уберечь самолюбие от ревности, но и, понимая, по-мальчишески радовался своим успехам.

Убитую или подраненную птицу из воды доставали чаще всего слуги, умеющие хорошо плавать. Но иногда для этой цели использовали и охотничьих собак.

Если осенняя охота на птицу была тихой забавой, требующей только крепости рук да зоркости глаз, то зимняя охота на лося или ди-кого кабана, не говоря уже об охоте на медведя, была шумной и до крайней степени опасной. При такой охоте собаки использовались в полной мере. Громким лаем они поднимали зверя, гоняли до усталости, потом, окружив, удерживали на месте до тех пор, пока охотники стре-лами или же рогатинами не валили его на снег. Не раз случалось, что во время такой охоты погибали от мощных рогов или же клыков не только собаки, пытавшиеся вцепиться зверю в холку, но и сами охотники. Од-нако это не очень-то сдерживало Святослава даже от единоборства с медведем, когда надо было суметь так подцепить косолапого на рогати-ну, чтобы самому в этот момент не поскользнуться, не оступиться — иначе беда, которой уже не исправить.

Утверждение, что в правление Владимира Всеволодовича Монома-ха в Русской земле стояли мир, тишь, гладь да божья благодать, совсем не означает, что никаких изменений не происходило. Жизнь шла своим чередом, и своим чередом случались события. Как грустные, так и радо-стные, как государственного значения, непосредственно затрагивающие интересы Руси, так и значимые только для одного человека или одной семьи. Однако они имели место и каким-то образом влияли на целост-ность мозаики бытия. Например, в 1117 год от Рождества Христова, 6 сентября преставился епископ переяславский Лазарь, когда-то благо-словивший Владимира Мономаха и Олега Черниговского на брак их сыновей с дочерьми половецкого хана, а вместо него на епископию был назначен игумен Михайловского Выдубецкого монастыря Сильвестр, возведенный митрополитом Никифором в сан епископа. Но видно так уж было угодно Господу, что вскоре за этим событием в жизни русской православной церкви случились многие изменения, вызванные последо-вавшими друг за другом смертями епископов и самого митрополита, случившимися в 1121 году. Тогда вместо покойного Никифора митро-политом из Константинополя был поставлен Никита. И в этом же году, но в конце его, умерли сразу епископ юрьевский Даниил и епископ вла-димирский Амфиловий. В 1123 году, 12 апреля, преставился епископ Сильвестр, много трудившийся над составлением летописей русских, а вскорости и епископ черниговский Феоктист, умерший 2 августа.

Впрочем, в эти годы смерть прошлась не только по русским архи-пастырям, не минула она и пурпуроносных особ: в январе 1119 года умер сын Владимира Всеволодовича, Роман Владимирович, незадолго до того посаженный на владимиро-волынский стол великим князем. Прежний же князь, Ярославец, сын покойного Святополка Изяславича, разведшийся со своей женой, внучкой Владимира, был оттуда изгнан. Только вот не пошло волынское княжение Роману в пользу, не захотела его земля Волынская.

В этом же году умер и Глеб Полоцкий, который, не сдержав клят-вы и крестного целования, данных великому князю, вновь начал воен-ные действия на порубежьях Смоленского и Новгородского княжеств. Чтобы призвать к порядку полоцкого князя, Владимир Всеволодович послал на него своего сына Мстислава с большой дружиной. Мстислав Владимирович взял Минск и пленил Глеба. Глеб попытался прибегнуть к прошлой тактике: уговорить Мстислава отпустить его с миром, но Мстислав — это не отец его, Владимир, соблазнившийся на уговоры со-юзных князей — он уговорам не поддался и отправил пленника в Киев, где тот и умер в заточении.

Не обошла смерть стороной в тот год и императора Византии Алексия Комнина, только что заключившего мирный договор с киев-ским князем. По смерти Алексия на императорский трон взошел его сын Иоанн, который сразу же направил в Киев послов своих с подтвержде-нием условий договора, в том числе и о свадьбе своей на внучке Влади-мира Всеволодовича.

В 1121 году, 18 января, в Новгороде Великом у Мстислава Влади-мировича умерла супруга Кристина, подарившая ему трех сыновей и столько же дочерей. И в этом же году умерли два сына у Давыда Свято-славича: Ростислав и Всеволод. Будучи на охоте, простыли сильно и, провалявшись несколько дней в жару, тихо отошли в мир иной к вели-кой скорби отца и матери. Так что большая семья черниговского князя сильно поубавилась, и от пяти наследников у Давыда Святославича ос-тались только степенный Владимир да хитрый и мстительный Изяслав.

Впрочем, кроме событий грустных были и радостные. С Дона, из Белой Вежи, этого островка русской земли среди Половецкой степи, пришли переселенцы, пожелавшие жить под рукой великого князя. Многие из них, в том числе и купцы именитые, хотели осесть в Черни-говском княжестве, выстроив свой городок, названный также Белой Ве-жей, по-видимому, в память о родине отцов и дедов. Среди этих пересе-ленцев было много потомков тех русичей, которые еще со Святославом Игоревичем по тем местам великим походом прошлись, громя хазар-ских каганов, печенежских ханов, булгар и буртасов, а потом и корни свои пустили.

В 1117 году сын великого князя, Андрей Владимирович, сведав о том, что у половецкого хана Тугуркана есть внучка-красавица, просил отцовского благословения жениться на ней и, получив, послал сватов в Степь. Тугоркан также искал способа помириться с Владимиром Моно-махом, чтобы не нести притеснений от русских князей, поэтому с радо-стью принял послов и выдал внучку за Андрея. Свадьбу играли в Киеве, куда прибыли как родственники великого князя, так и родственники хана Тугуркана. Вновь все вместе сидели за пиршеским столом, вновь клялись в любви и вечном мире, в помощи друг другу. На радостях Владимир отдал молодым в вено[71] Владимиро-Волынское княжество, стол которого после смерти Романа Владимировича оставался свобод-ным. Произошли незначительные подвижки и на других княжеских сто-лах, подвластных киевскому князю: так Глеб Владимирович был пере-веден из Смоленска в Переяславль. Но в Черниговском княжестве все оставалось по-старому: Давыд Святославич, изрядно постаревший, час-то болевший и редко покидавший свою опочивальню, даже и слышать не желал о выделении уделов сыновьям и племянникам.

В 1122 году дочь Мстислава Владимировича и внучка Владимира Мономаха, Добродея, была отправлена в Константинополь с великим посольством для сочетания законным браком с императором Византии. Посольство возглавил епископ киевский Никита. Император Иоанн с великой честью, как впоследствии напишет в своем «Слове» Никита, поставленный митрополитом, принял невесту и посольство и вскоре обвенчался с Добродеей при большом стечении священников и народа в константинопольском соборе Богородицы.

В этом же году сначала сам Мстислав Владимирович Новгород-ский женился на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидича, Любаве, вдовствующей красавице с голубыми, словно новгородские озера, глазами и золотыми, как пшеничное поле в пору вызревания, во-лосами. Затем женил сына своего Всеволода на дочери тысяцкого Мо-гуты, девице Вере, покорившей князя своей северной холодной красо-той. Венчания происходили в храме новгородской Софии при епископе и всем клире новгородском. Свадьбы были такие пышные и громкие, каких до этого тут никогда не бывало. Новгородцы, перепившись, не только устраивали шумные драки, до которых они были мастера и охотники, но и чуть посад свой не спалили в своей пьяной бесшабашно-сти.

Вот такие события произошли в княжествах Руси до 1123 года. И о них Святослав Ольгович узнавал то от сновавших туда-сюда княжеских посланцев, то от торговых гостей, то от калик перехожих да слепых гус-ляров, неизвестно какими ветрами заносимых на черниговский княже-ский двор, а чаще на торжища городские. Если в детинце, в княжеских хоромах жизнь отличалась тихостью да степенством, а то и сонным со-стоянием — даже челядинцы тенями скользили, стараясь избежать шума, то на городском торжище жизнь бурлила постоянно. Купцы и их по-мощники во все горло нахваливали свой товар, желая не только его продать побыстрей, но и взять за него красную цену. От них не отстава-ли местные ремесленники, предлагая горожанам и их гостям плотниц-кие принадлежности, горшки, сапоги, бочки, корчаги, ковши да ендовы — словом все то, чем были богаты и рады поделиться. Тут же разбитные торговки просили сбитня горячего откушать да пирогов сдобных отве-дать. Пироги и впрямь были с пылу да с жару: пар над ними так и вился, дразня вкусными запахами.

«Кому пирогов с требухой?» — неслось с одной стороны торговой площади. — «А кому с капустой или творогом?» — доносилось с другой. Но их тут же покрывал зычный глас: «Сбитень! Сбитень!»

Нередко среди торговых рядов можно было увидеть бродячих ско-морохов, водивших на цепи ученого медведя, плясавших и распевавших срамные песенки на радость горожанам. Бабы плевались, слушая их: «Охальники срамные!» — но расходиться и не думали, только спешили отогнать подальше вездесущих ребятишек: «Кыш, окаянные! Еще на-слушаетесь». А вот воле слепого гусляра, певшего глухим и скрипучим от старости голосом под перебор струн сказ о князе киевском Владими-ре Красное Солнышко и его богатырях, побеждавших ворогов земли Русской, стояли тихо, словно вдруг замерев в удобной позе. Только уголки платов своих нервно перстами теребили, да время от времени неслышно губами шевели. То ли беззвучно повторяли про себя услы-шанный сказ, то ли пересохшие губы, чтобы не потрескались от внут-реннего жара, слюной смачивали, охлаждая.

Случалось, что торг вдруг оглашался криком какого-нибудь смерда или горожанина. Это обворованный или иным каким образом обижен-ный человек заклич[72] принародно выкликивал, чтобы дать делу ход. Не сделай он заклича, не сообщи народу о татьбе или какой другой неправ-де, даже князь бессилен будет его горю помочь. Вот обиженные лихими людьми и орут во все горло, чтобы привлечь к себе внимание. Вокруг кричавшего сразу собирался народ: кто просто поглазеть, а кто и по-мочь. Сюда же спешили и княжьи люди с одним-двумя воями: мытник, занимающийся сбором мыта — налога за право торговли, вирник — сборщик штрафов и долгов, торговый и городской тиуны, отвечающие за порядок как на торжище, так и в городе. Подходили и старшины кон-цов города да ремесел разных: от кузнецов, гончаров, плотников, шор-ников, бочаров и иных. Сделавший заклич тут же начинал рассказывать обстоятельства происшествия, а торговый или городской тиун, смотря по тому, где случилось происшествие: на торгу или же в посаде да при-городных слободках — начинал «гонение следа». Заключалось это в по-иске свидетелей — видоков да послухов, людей что-то видевших или слышавших от других лиц. Если виновного в татьбе удавалось изловить сразу же, то за мелкие преступления его судил тиун тут же на торговой площади; если же преступление было тяжким, то татя тащили на кня-жий двор, на суд князя Давыда Святославича. Святослав Олегович, хоть сам в судебном разбирательстве не участвовал, не судил, однако любил присутствовать при судах: во-первых, опыта набирался, во-вторых, ин-тересно же. Если изловить лиходея сразу не удавалось, то дело не пре-кращалось до его установлении и поимки, а розыск в этом случае возла-гался на самого потерпевшего. Такие происшествия вносили разнообра-зие в монотонную жизнь черниговских князей, делали ее если не ярче, то интереснее да занимательнее.

Кроме походов на торжище, Святослав Ольгович любил вместе с супругой ходить на воскресные службы в Спасо-Преображенский со-бор. Не столько проповеди святых отцов слушать, как великолепное пение церковных хоров в сочетании с прекрасным, насыщенным золо-том, пурпуром и небесной лазурью внутренним убранством храма, мо-заикой его полов, многоцветием окон, дрожащим светом сотен свечей и сладким запахом ладана.

1123 год от Рождества Христова начался с того, что изгнанный че-тыре года назад из Владимира Волынского бывший зять великого князя Ярославец, он же Ярослав Святополчич, обитавший все это время у се-стры в Венгрии, вновь решил попытать воинского счастья. До этого, в 1121 году, он уже пытался отвоевать свой стол с 6000 польских наемни-ков, но потерпел поражение под городом Червенем от воеводы Влади-мира Всеволодовича, Фомы Ратиборовича. Теперь же при поддержке короля венгерского Коломана и короля польского Болеслава пришел к Перемышлю, где к нему не замедлили примкнуть тамошние князья Во-лодарь и Василько Ростиславичи.

Видя столь многочисленную рать и веря в скорую победу, Ярослав выпросил себе 7000 всадников, чтобы с ними поспешить к городу Вла-димиру, где находился Андрей Владимирович, младший сын Владимира Мономаха, которому исполнилось только двадцать один год. За свой спокойный нрав и беззлобный характер он был назван в народе Добрым. Однако надеждам Ярослава сбыться было не суждено, так как князь Андрей, хоть нравом был тих, да сердцем крепок. Имея пример отца, он не сидел спустя рукава, а ежедневно укреплял город. Поэтому Влади-мир Волынский взять на щит было не так-то просто.

Поняв, что града взять с ходу приступом не удастся, Ярослав раз-делив свое войско, взял его в окружение, чтобы дождаться прибытия основных сил. Однако Андрей Владимирович не замедлил этим вос-пользоваться. Он сделал со своей дружиной неожиданную вылазку и наголову разбил ту часть войска, что была с Ярославом. При этом Яро-слав был убит в сражении, а много знатных венгров и поляков было взято в плен и уведено в город.

Узнав о гибели Ярослава и подходе к Владимиру дружин великого князя, Коломан и Болеслав, послали к князю Андрею послов с предло-жением о перемирии, на что последний дал свое согласие, искренне считая, что любой мир лучше самой ничтожной войны. Киевский же князь Владимир Всеволодович, доведший свои дружины до реки Стиры, оповещенный о таком повороте дел, развернул полки домой, так что Святославу Ольговичу, находившемуся со своими дружинниками в вой-ске киевского князя, участвовать в сече на сей раз не довелось, что его немного расстроило. Получалось, что в очередной раз он напрасно бил свои и конские ноги.

«Не сожалей, князь, — успокоил его воевода Петр Ильин, — на наш век сеч еще хватит. Случится, что и рад бы от них избавиться, да они сами тебя и найдут, зашиби их Перун».

Воевода довольно часто к месту и не к месту упоминал языческих богов славян, то Перуна, то Велеса, то Стрибога, то Дажьбога. Иногда Сварога — главного языческого бога предков. Зато христианского Бога старался не упоминать всуе, здраво рассудив, что Богу этому суетность не нужна, и не только не нужна, но враждебна и раздражительна, чрева-та опасными последствиями. Не упоминал он и языческого Чернобога — властелина преисподней. «К чему князей тьмы трогать, — говаривал он по этому поводу, — лучше от греха подальше оставить их в покое. Народ как говорит: не буди лихо, пока оно тихо. Так-то…» Такая непосредст-венность старого отцовского вояки и ратоборца действовала подкупаю-ще, и Святослав с большим снисхождением относился ко всем настав-лениям и чудачествам этого человека.

Не успел Святослав Ольгович из похода на Волынь возвратиться, как в Чернигове умер Давыд Святославич. Похороны Давыда Чернигов-ского были не менее пышными, чем похороны князя Олега: из многих русских княжеств приехали в Чернигов родственники со своими чада-ми. Прибыл из далекой Тмутаракани и князь Ярослав Святославич, по-следний из всех братьев Святославичей, внуков Ярослава Мудрого. Прибыл не один, а со своими сыновьями: Святославом, Давыдом, Иго-рем и Ростиславом — двоюродными братьями Ольговичам и Давыдови-чам. Правда, вскоре после похорон дети Ярослава укатили назад, в Тму-таракань. Но это было «после», а пока Святослав, наблюдая такую кар-тину, хмурился: «Претендентов на княжеские уделы с каждым часом все больше и больше». Ярославичи, находясь и в Тмутаракани, все рав-но бы претендовали на уделы, но так как их видно не было за той да-лью, которая разделяла княжества Черниговское и Тмутараканское, то об этом как-то не думалось. А вот увидел — и пришло на ум.

Похоронив Давыда Святославича в стенах Спасо-Преображенского монастыря, построенного когда-то братом Ярослава Мудрого, Мстисла-вом Удалым, Ольговичи, Давыдовичи и Ярослав Святославич со своими сыновьями собрались на семейный совет, чтобы решить, как жить всему семейству дальше. Собрались, как и подобает тому, в малой гридницкой главного княжеского терема, где обычно черниговские князья держали советы или же встречали послов и гостей. Помещение гридницкой было просторно и светло: многочисленные стрельчатые окна выходили свои-ми остекленными ликами на три стороны света, только полуночная сте-на гридницы примыкала к сеням и переходам дворца, а потому имела только входные двери. На всех стенах, покрытых коврами, между окон-ными проемами чуть ли не до самого потолка было развешано всевоз-можное оружие, как трофеи, добытые черниговскими князьями в бою, так подарки от половецких ханов, польских и венгерских королей, ви-зантийских императоров. Было тут и оружие, искусно сработанное ме-стными кузнецами. Центральное место занимали большой лук и огром-ный щит, которые, согласно старому преданию, принадлежали самому Мстиславу Удалому. Но так оно было на самом деле или иначе, точно никто уже из всех потомков Ярослава Мудрого о том не знал. Вдоль стен тянулись дубовые лавки, а в красном углу, с иконостасом из десят-ка различных икон и еле тлевшей лампадкой, стояло княжеское кресло. В кресле на этот раз восседал Ярослав Святославич.

— Все должно оставаться так, как было при отце нашем и при братьях моих, — заявил Ярослав, обведя взором племянников и сыновей. — Не будем делить на уделы землю Черниговскую, не будем сеять семе-на розни и вражды между нами. Будем жить по завету, данному Яросла-вом Мудрым…

— Но ведь этот завет не мешает нашему роду иметь и Тмутаракан-ское княжество, — заметил, дождавшись паузы в речи Ярослава, Всево-лод Святославич. — А оно-то стоит особняком. Самостоятельным явля-ется. Так почему не могут быть другие?..

— Действительно, — поддержали его родные братья и оба Давыдо-вича, Владимир и Изяслав, тогда как Николай Святоша, покинувший на время свой монастырь и находившийся в Чернигове, лишь укоризненно покачал головой, явно не одобряя замечания Всеволода.

— Так почему же нам не договориться о распределении городов между нами, — довольный поддержкой братьев продолжил Всеволод Святославич. — Ты, князь Ярослав Святославич, будешь нам всем в ме-сто отца… мы же — твоими руками и глазами во всех городах земли на-шей. Да к тому же и пример великого князя киевского имеется: по всем городам рассадил своих сыновей и внуков, словно паук паутиной всю Русь оплетает.

Казалось, Всеволод говорил вполне разумное и приемлемое, но Ярослав Святославич остался при прежнем мнении.

— Вы, дорогие племянники мои, не должны путать божий дар с яичницей! Тмутаракань — она и есть Тмутаракань… отсеченная земля Русская на краю ойкумены…[73] так уж исстари сложилось. И не надо забывать, что теперь между Тмутараканью и остальной землей Русской половецкие вежи, — задумчиво, с внутренним огорчением произнес он, возвращаясь к основному вопросу. — Без поклона половецким ханам из него на Русь и не доберешься. Да и греки, точнее купцы греческие, там так все оплели своей паутиной, что Тмутаракань уже скорее не княже-ство русское, а заморская провинция византийского императора Сколь-ко мы сможем удерживать ее в своих руках, только один Бог знает… Так что грады делить не стоит. Как только станем делить грады между собой, так и начнутся разногласия и междоусобия… Кто-то обязательно посчитает себя обойденным и ущемленным, а потому потребует боль-шего… А то, не дай Бог, даже не потребует, но войной пойдет… И то, что великий князь раздает в уделы города, — поморщившись, как от зуб-ной боли, продолжил он, повысив для убедительности голос, — ни к че-му хорошему не ведет. Не успел дать города, как уже образовались княжества: Псковское, Владимирское на Волыни, Перемышльское и Теребовльское, Ростовское… Я думаю, что не пройдет и четверть века, как князья этих княжеств между собой все перессорятся и передерутся, забыв о кровном родстве…

В словах Ярослава Святославича был резон, его понимали, но при-нимать не желали. Как не желал понимать и принимать доводы стрыя Святослав Ольгович, давно мечтавший о собственном уделе, где он был бы сам себе государь и владыка, творящий суд и право. Ведь ему уже шел тридцать третий год, а он по-прежнему был только на подхвате. То у отца, то у великого князя, то вот у стрыев своих. Однако, услышав о плачевных делах в Тмутараканском княжестве, он не удержался от во-проса:

— Неужели все так плохо с Тмутараканью?

— Плохо — это не то слово, — поморщился Ярослав Святославич. — Отвратительно. С одной стороны греки интриги плетут, все на сторону Византии переметнуться хотят… лишь дружину и побаиваются, с дру-гой половцы поджимают. От всего княжества только град Тмутаракань и остался. Так-то…

— И что же делать? — спросили вместе со Святославом сразу не-сколько князей.

— Держать. Держать, сколько сил есть и сколько Бог позволит…

Долго советовались потомки Святослава Ярославича, примеряясь и так, и этак к обустройству земли Черниговской и Тмутараканской, но договориться до конца, так, чтобы все были довольны, не смогли. При-шли к соглашению, что на княжеском столе в Тмутаракани быть пока что старшему сыну Олега Святославича, Всеволоду. С ним же там должны были находиться и дети Ярослава: Святослав, Давыд и Игорь, в то время как меньшой, Ростислав, оставался с отцом в Чернигове. По-чему Ярослав Святославич так настаивал на нахождении в Тмутаракани своих старших детей, видно было и без его пояснений: хотел иметь свои глаза и уши, чтобы следить за действиями племянника. Всеволод Свя-тославич, теперь уже князь тмутараканский, все это понимал, хмурился, но идти на откровенный конфликт с дядей не желал, по-видимому, на-деясь, что со временем все определится само собой.

Посадников же, поставленных еще покойным Давыдом Святосла-вичем по городам княжества, решили не менять. Новая метла хоть и чище метет, да старый конь борозды не испортит…

Следующий, 1124 год, на Руси начался с пожара в Киеве, когда вы-горело одних только церквей более тридцати, а сгоревшим дотла домам и избам — даже счету не было. В Чернигове по этому поводу не злорад-ствовали, наоборот, чем могли — помогли: князю и митрополиту — грив-нами, киевлянам — житом. Но как говорят на Руси: беда одна не ходит. В этот же год в Перемышле умерли сразу оба брата Ростиславича, Ва-силько и Володарь, собравшиеся идти войной на поляков. Был ли то божий промысел или поляки подсуетились, обольстив кого-нибудь из княжеских стряпчих и поваров звоном злата и серебра, а те и добавили в кушанье или питие злое зелье, теперь уже не узнать. Однако случилось то, что случилось. После них на княжеский стол в Перемышле сел Рос-тислав Володарьевич, сын покойного Володаря Ростиславича, а в Зве-нигороде — его брат Владимирко. Оба гордые и воинственные, жадные до рати и злата.

— Теперь жди замятни[74] в земле Галицкой, — поделился своими размышлениями по данному поводу с воеводой Петром Святослав Ольго-вич. — Не те князья, чтобы мирно княжить… И года не пройдет, как начнут воду мутить!

— Пока Владимир Мономах на великом столе, — был более сдержан в суждениях воевода, — будут вести себя смирно. Не посмеют смуту заводить… Побоятся.

— А потом?

— Что будет потом, то только Всевышнему известно, — уклонился от конкретного ответа многое повидавший на своем долгом веку воевода. — Как говорится, поживем — увидим.

— Поживем — увидим, — согласился с воеводой и с народной мудростью князь Святослав.

ВО ВРЕМЕНА МСТИСЛАВА ВЕЛИКОГО

Опять на Руси тревога, опять переполох: вновь случилось затмение солнца. Одиннадцатого августа, поутру, ни с того, ни с сего красное солнышко, ярко сиявшее в небесной лазури, вдруг черной пеленой за-крылось, став как нарождающийся месяц. Народ, видя такое чудо, исто-во крестился, шептал чуть ли не вслух «Отче наш», а некоторые, кре-стясь, вместо с молитвой Христу еще на всякий случай по языческой традиции шептали: «Чур меня!». Звонарь же Спасо-Преображенского монастыря, Федот, с перепугу ударил в набат. Народ перепугался еще больше: думали, что пожар. Однако нигде ничего не горело, а случив-шийся в ту пору поблизости от монастыря князь Святослав Ольгович, разобравшись в чем дело, чтобы пресечь начинавшуюся панику и смуту, не поленился лично взобраться на колокольню и собственноручно вза-шей согнать оттуда Федота.

Федота согнал, панику пресек, но слухи о смерти кого-то из стар-ших русских князей, моментально распространившиеся среди народа, пресечь уже не мог, даже тогда, когда солнышко, разогнав тьму, вновь ярко сияло на небосводе, словно и затмения никакого не было.

Но в этот год умерла только вдовая княгиня Святополка Изяслави-ча, и слухи затихли. Зато в мае следующего года, 19 числа, в Киеве умер великий князь Владимир Всеволодович Мономах.

— Теперь стоит ждать перемен, — заволновались черниговские кня-зья, узнав о кончине столь мудрого правителя и счастливого воителя. — Не может того быть, чтобы перемены не случились.

— Ярослав Святославич, — собравшись на очередной совет в княже-ской гридницкой, чуть ли не хором заявили Ольговичи и Давыдовичи своему дяде, — ты теперь самый старший в роду и тебе думать о киев-ском престоле. Отцов наших Мономах оттер, сославшись на вече, так, может, тебе теперь повезет. Поезжай в Киев, заявляй права. Мы как один тебя поддержим.

— Что ж, — согласился Ярослав Святославич с доводами племянни-ков, — попытка — не пытка. Только думаю я, что пока до Киева доберусь, там уже есть, кому на престол сесть! Ведь путь от Вышгорода до Киева ближе, чем от Чернигова. И недаром уже несколько лет в Вышгороде как страж, как пес цепной, Мстислав Новгородский сидит. Зря, что ли, его туда Мономах перевел…

— Не посмеет, — загудели Ольговичи. — По Русской Правде киев-ский стол — твой!

«Посмеет, еще как посмеет, — глядя на нерешительного дядю, даже не распорядившегося о сборе дружин, подумал Святослав Ольгович, — вот если бы братцу Всеволоду случилось, этот бы своей удачи не упус-тил… а дядя слаб духом, не по Сеньке шапка… то бишь корона Моно-маха для него». — Подумать — подумал, но вслух ничего не сказал: зачем же расстраивать братьев и черниговского князя раньше времени.

Святослав Ольгович оказался прав, словно в воду глядел: Мстислав не только посмел сесть на киевский стол, но, сев, тут же и другие столы распределил между своими братьями, отдав Ярополку Владимировичу Переяславль, Вячеславу Владимировичу — Туров, Юрию — Ростов и Суздаль, а Андрею — Владимир Волынский, в котором тот и так уже давно княжил. Мало того, что братьям столы раздал, он еще и сыновей своих столами и уделами наделил: Изяславу — Курск на Семи со всеми посемскими городками, Всеволоду — Новгород и Псков, Ростиславу — Смоленск. А чтобы узаконить свое решение и придать делу необрати-мость последствий, призвал всех русских князей на княжеский совет в Киев, пригрозив строптивым, что если не явятся, то могут быть вообще «вышиблены» из земли Русской.

Стать изгоями желающих не нашлось, а потому приехали все, да-же князья перемышльский и звенигородский, Ростислав и Владимирко Володарьевичи со своими двоюродными братьями Игорем и Ростисла-вом Васильковичами. Только полоцкий князь Давыд с братьями и сы-новьями не пожелал явиться, обиженный за смерть Глеба Всеславича, да Всеволод Святославич Тмутараканский, отрезанный от Киева вновь нахлынувшими половецкими ордами хана Бора, прорваться не смог.

Княжеский снем проходил не в самом Киеве, а рядом с ним, неда-леко от Печерского монастыря, славного на Руси святостью своих под-вижников Антония Печерского, Феодосия Печерского, преподобных Никона Великого и Нестора-летописца. Так что перед началом совета все прибывшие князья посетили не только мощи святых молитвенников, но и игумена печерского Маркела и митрополита Никиту, специально прибывшего из Киева по такому случаю. Многие князья впервые видели митрополита, и тем более мало кто из них знал, что митрополит Никита был всего лишь вторым русским первосвященником в Киевской митро-полии. Первым русским митрополитом был Иларион,[75] поставленный синклитом русских епископов по повелению великого князя Ярослава Мудрого в 1051 году, который сразу же по смерти Ярослава в 1054 году то ли схиму принял, то ли хитрыми греками был от митрополии отре-шен и тихо жил под именем игумена Никона. Сие осталось тайной, как говорится, за семи замками…

Совместно отстояли торжественный молебен в храме Пресвятой Богородицы, строительство которого было начато еще преподобным Феодосием незадолго до его кончины в 1074 году. Храм был наполнен солнечным и свечным светом, запахом ладана и лампадного масла; по-ражал великолепным алтарем, огромным иконостасом, множеством икон с темными строгими ликами святых, освещаемых лампадками, обилием золота, чудной росписью стен и торжественностью. И даже после того, как храм князьями был покинут, торжественность момента: посещение святого места, проповедь митрополита, праздничная литургия — осталось в сердцах и душах и говорило о величии Руси и настраи-вало прибывших князей на лад и согласие.

«Достойный сын достойного отца, — отметил Святослав Ольгович мудрость Мстислава Владимировича. — У кого после всего увиденного и услышанного язык повернется перечить великому князю? Ни у кого. Таких безумцев не сыщется». Святослав Ольгович хоть и был одним из младших князей на этом съезде, но мыслил вполне здраво и разумно: Мстислав Владимирович полностью следовал по стопам своего велико-го родителя и не скрывал того.

«Братья! — открыв снем, обратился он к собравшимся князьям с ре-чью. — Я сел на стол отца не потому, что прельщен властью, а потому, что хочу соблюсти порядок в нашем государстве, установленный моим отцом, когда младшие почитают старших и никто никого силой не примучивает[76] и не обижает. Древний греческий мудрец, именем Платон,[77] писал, что власть — это опека закона. Вот я и хочу, чтобы все мы жили по закону, а не по праву сильного и дерзкого, обижающего слабого. А если найдется у нас кто такой, кому закон и порядок будут не по нраву и станут им попираемы, — сделав паузу и обведя пристальным взглядом присутствующих, продолжил он, — то, будь он хоть моим братом, хоть сыном, тут же будет призван к ответу. Станем же жить, братья, в любви и согласии, в помощи друг другу — и тогда ни один враг не будет стра-шен Святой Руси!»

Князья слушали речь Мстислава внимательно, не перебивая, но вот какие мысли роились в их головах, было не понять. Вряд ли они все соглашались со сказанным великим князем, но возражать открыто не смели.

«Слова, слова, — подумал Святослав Ольгович, которого жизнь, не-смотря на молодость лет, сделала уже закоренелым скептиком. — Пока одни слова. Говорить слова сейчас все мастера, и ссылку на древних мудрецов ввернуть для красного словца — тоже мастера. А вот какие дела последуют за словами — еще увидим…»

Однако вскоре, а точнее через год, Святослав Ольгович убедился, что у Мстислава Владимировича, великого князя киевского, слова не расходятся с делами. И убедился, как ни странно, на примере своего брата Всеволода, князя Тмутараканского, доводившегося Мстиславу по супруге своей Агафье зятем. Но сначала в этом убедились братья Воло-дарьевичи, князья галицкие. После смерти их отца, Володаря Ростисла-вича, они еще какое-то время, опасаясь тяжкой руки киевского князя Владимира Мономаха, жили мирно, находясь в тех уделах, которые им были завещаны. Но после смерти Мономаха князь Владимирко не по-желал оставлять брату Ростиславу Перемышль. Между ними возникла рознь. И не просто рознь, но кровная вражда. Владимирко призвал к себе в помощь венгров, а Ростислав — двоюродных братьев Игоря и Рос-тислава Васильковичей. Узнав о смуте, Мстислав Владимирович тут же собрал ближайших русских князей с дружинами и послал их на усмире-ние братьев. Не успели русские дружины подойти к городу Чирску, как князь Владимирко, чувствуя за собой вину, что привел в свое княжество иноземцев, был вынужден бежать в Венгрию к тестю со всей семьей, где находился до тех пор, пока не был прощен Мстиславом.

То же самое случилось и с Всеволодом Ольговичем, который в лето 6635 от Сотворения мира[78] придя из Тмутаракани с дружиной и 7000 половцев ханов Оселука и Осташа к стенам Чернигова, потребовал от Ярослава Святославича черниговский престол. Видно, кровь матери, гордой и властолюбивой гречанки, текшая в его жилах, не давала спокойно жить, требуя большего, чем имел. Князь Ярослав вначале решил дать Всеволоду сражение, но, увидев в его войске своих сыновей, свя-занных по рукам и ногам, которые в любой момент могли быть под-вергнуты казни, переменил решение и сдал город Всеволоду, а сам с освобожденными сыновьями и остальным семейством выехал в Муром и Рязань. В Тмутаракань возвращаться он уже не пожелал — знал, что дни этого княжества уже сочтены. Знал, что никто его там уже не ждет. Впрочем, не только его, но и других русских князей.

Всеволод сел на княжеский стол, а его союзники, половецкие ханы Оселук и Остош, со своими ордами отошли к Ратмировой дубраве за Вырь-реку и там стояли, ожидая дальнейших распоряжений со стороны Всеволода, согласно состоявшемуся между ними уговору. Однако степ-ные воины стоять на одном месте спокойно не могли и принялись рыс-кать по окрестностям в поисках наживы, доскакивая порой до посем-ских городков, что вызывало недовольство Переяславского князя Яро-полка Владимировича, возмущало князя курского Изяслав Мстислави-ча. А, главное, раздражало великого князя киевского Мстислава Влади-мировича, обещавшего всем справедливость и порядок.

Святослав Ольгович хоть и одобрял действия брата, как и осталь-ные Ольговичи, по занятию черниговского стола, однако предупредил его о последствиях:

— Рискуешь, брат, Мстислав тебе этого не спустит… на снеме о том предупреждал… да и с галицкими князьями на деле доказал. Смотри…

— Кто не рискует, тот на великом столе не сидит! — отпарировал с беспечностью юнца уже начинавший лысеть Всеволод. — Разве сам Мстислав не рисковал, когда киевский престол под себя примерял? — добавил он уже более вдумчиво и серьезно. — Рисковал, еще как риско-вал! Ведь не по старшинству рода взял… Так чего же мне не рискнуть! К тому же я ему не просто вешний пух с куста, а зять. Родственник!

— Смотри, брат, риск риску рознь, — вынужден был пожать плечами Святослав, видя бесполезность своих слов. — И на родство особо-то не надейся… Оно хоть и говорится, что своя рубашка ближе к телу, но это же Мстислав…

Но разговор — разговором, а дело — делом. Поговорив с младшим братом о возможных неприятных последствиях, Всеволод Ольгович вскоре об этом разговоре забыл, занятый более важными заботами: ук-реплял Чернигов, готовясь к возможной обороне от войск Ярослава Святославича и его сыновей. Но благодушествовать ему долго не при-шлось: узнав о самоуправных действиях Всеволода Ольговича и возму-тившись ими, киевский князь прислал в Чернигов грозное послание с требованием немедленно возвратить черниговский стол его законному владетелю, князю Ярославу, а самому отправляться вновь в Тмутара-кань или же тихо сидеть в Чернигове, под рукой дяди своего. Прочитав послание, Всеволод Ольгович переменился в лице, но упрямо мотнул головой: «Не оставлю этого стола, ни за что не оставлю. Пусть что хо-чет делает».

— Поможете? — спросил он родных братьев.

— Поможем, — заверили те.

— А вы? — задал он вопрос двоюродным Давыдовичам: Владимиру и Изяславу.

— И мы, — за двоих ответил младший, Изяслав. — Только уж, чур, Новгородок Северский пусть будет нашей вотчиной. Ты уж, брат, изви-ни, — смягчил он свой запрос извинением, — но за просто так чирей на седалище не садится, а тут придется выю под меч подставлять!

— Хорошо, — был вынужден согласиться с Давыдовичами Всеволод Святославич, впрочем, без особой радости на челе.

Ни Глеб, давно женатый и имевший уже двух сыновей: Изяслава и Ростислава, ни Святослав, ни Игорь уделов от старшего брата не потре-бовали, хотя в душе каждый из них хотел, чтобы Всеволод выделил из всей земли Черниговской и им по уделу. Хотя бы по маленькому. По одному лишь городку с волостями. Но благоразумно промолчали, по-нимая, что это не тот момент, когда у старшего брата можно что-то тре-бовать или просить, они все же не Давыдовичи… Только Святослав про себя отметил с каким-то безразличием: «Вот и началось деление княже-ства на уделы», — однако вслух опять же ничего подобного не сказал. Брату и без его едких замечаний сейчас несладко приходится.

Когда киевскому князю стало известно, что Всеволод, зять его, Чернигов отдавать дяде Ярославу не собирается и противится воле ве-ликого князя, то послал своего брата Ярополка, князя переяславского, и сына Изяслава, князя курского, союзных Всеволоду половцев разбить и к Чернигову приступить.

— Я сказал, что не допущу самоволия, — возмущался Мстислав, сверкая грозно взглядом и наставляя брата и сына, попытавшихся всту-питься за Всеволода, — значит, не допущу.

— Так зять все же… — заикнулся было Изяслав. — Сестру Агафью жаль… Не чужая, чай…

— Не проси за неправое дело, — прикрикнул на сына Мстислав, воз-вышая голос. — Лучше половцев, приведенных Всеволодом, поскорее разбей да Чернигов у него возьми.

Ярополку и Изяславу ничего не осталось, как исполнить волю ве-ликого князя. Заняв с дружинами города по Семи, входившие в Черни-говское княжество, и определив в них своих посадников, они многих половецких посланцев к Всеволоду перехватили и доставили в Курск под стражу, а на реке Локне малую орду, обнаружив, полностью разби-ли. После чего половецкие ханы, испугавшись, увели остатки своих орд в степь. Так Всеволод Ольгович остался без союзников. А вскоре Мсти-слав с дружинами переяславцев и курян взял в осаду Чернигов, но на приступ не повел, жалея своих и черниговских людей, все еще надеялся, что зятек одумается и от черниговского стола добровольно откажется.

Всеволод Святославич как ни был горяч и скор на решения, но тут поступил благоразумно: осаждавших приказал не задирать, в бой не ввязываться, наоборот, помогать им всем, чем только можно, кровом и питанием. Сам же стал лично и через супругу свою слать Мстиславу послания и подарки, надеясь таким способом умилостивить грозного властелина. Но Мстислав был неумолим. «Отступись от стола черни-говского, отступись… отступись», — как заговоренный бабкой-шептухой твердил он из послания в послание. Впрочем, от Чернигова он возвратился в Киев — дела ждали — войско же оставил на брата Яро-полка да сына Изяслава.

— Ты, княже, — посоветовала как-то мужу, видя его мучения, княги-ня Агафья, — попробовал бы как-нибудь через игумена Андреева мона-стыря, преподобного отца Григория, которого мой батюшка очень ува-жает, воздействовать. Может, и прислушается батюшка-то к нему… и смилостивится.

— А что, брат, — тут же ухватился за подсказку княгини Игорь, как и все остальные Ольговичи, переживавший за Всеволода и взятый им стол, — супруга твоя разумное говорит. Я слышал: прислушивается к слову игумена Григория великий князь. Попробуй! Попытка — не пытка, и за спрос денег не берут.

Тут и остальные братья поддержали Игоря:

— Поклонись игумену, попроси подсобить! Поклонись, Всеволод, спина, чай, не сломится. Хуже, когда выя не гнется да с головой нера-зумной расстается!

Всеволод, хоть и не долюбливал черноризцев, красноречивых и сладкоголосых, о мзде никогда не забывающих, да делать нечего, при-шлось на поклон идти.

Получив подарки для себя и монастыря, игумен Григорий, дебелый еще старик с осанистой седой бородой и немного насмешливыми глаза-ми, тут же приступил к делу, и в том ему помогали почти все бояре ки-евские, также задобренные подарками Всеволода Ольговича. Однако Мстислав Владимирович уперся, и дела шли не так быстро, как хоте-лось бы всем Ольговичам.

До самой зимы войска Ярополка и Изяслава стояли под стенами Чернигова без какого-либо действия. Князья знали о заступничестве за Всеволода игумена Андреева монастыря, надеялись на то, что дело вот-вот разрешится миром. Ведь игумен Григорий, и бояре киевские чуть ли ни денно и нощно просили великого князя простить Всеволода и оста-вить его на черниговском княжении, но Мстислав не думал изменять своему слову.

«Как я, глава государства, могу клятву свою преступить? — вопро-шал он священника и бояр своих, когда те особенно доставали его своими просьбами. — Как могу я, видя неправду и явную обиду, терпеть и суд неправый учинять? Как я смогу потом от подданных своих со-блюдения права и закона, соблюдения справедливости и клятвохране-ния требовать, если сам стану это первым нарушать?»

Но игумен и хитроумные бояре и тут нашли лазейку, предложив для такого дела собрать духовный собор, который смог бы разрешить эту проблему. Сказали — сделали.

Собор епископов и игуменов собрался и, разобрав дело, рассудил, что великий князь от данных Ярославу Святославичу обещаний осво-бождается во избежание кровопролития на Руси, Всеволод получает черниговский стол и на него накладывается епитимья, а Ярославу Свя-тославичу возвращается Тмутаракань, в придачу к которой еще в удель-ное владение всему его роду дается Муром и Рязань с волостями. Детям же Давыдовым: Владимиру и Изяславу — выделяется Северское княже-ние, как они того и хотели, когда брались поддерживать Всеволода Оль-говича в споре с дядей и великим князем.

Мстиславу Владимировичу ничего не оставалось делать, как согла-ситься с этим «мудрым» решением. Правда, потом, как рассказывали бояре из его ближайшего окружения, он часто укорял себя за это: «Эх, смалодушничал, смалодушничал…». Но что сделано, то сделано! Об-ратно не повернуть.

Осталось неизвестным, каково было бы решение духовного собора, если бы не золотые и серебряные гривны[79] из Чернигова, да не куны[80] с резами[81], которыми умасливали как киевских бояр, так и весь духовный клир, собравшийся на собор. Святослав Ольгович, до той поры не очень-то жаловавший весь женский род, считая его глупым и легкомыс-ленным, способным разве что на сплетни и слезы, княгиню Всеволодо-ву, Агафью Мстиславну, зауважал.

— Умная, братец, у тебя супруга, — как-то раз в разговоре заметил он. — Это ж надо, так дело повернула…

— Да уж не дура, — согласился Всеволод. Но тут же добавил: — Ко-гда о таком лакомом куске речь зайдет, как большой княжеский стол, то любая баба вмиг умной станет. Да что там, баба, лошадь, и та поумнеет. А вот, что красавица, так это верно: в мамашу свою, Кристину, уроди-лась, такая же светлоокая да золотоволосая.

— Но доволен ли ты, братец, тем, как разрешился твой спор за Чер-нигов? Ведь княжество дробить пришлось… — перевел Святослав разго-вор на тему, не дававшую ему покоя: вдруг да решит Всеволод и брать-ев уделами наделить. Однако сказал не то, что думал: — А еще дед наш предупреждал, что дробить землю нельзя, ослабеет…

— Да, пришлось, — с прежней напускной беспечностью отозвался Всеволод. — Однако, брат Святослав, еще не вечер… Чернигов — это только начало… Бог даст — и вам уделы раздобудем…

«Хорошо бы», — подумал Святослав, но вслух ничего не сказал: че-го попусту воздух сотрясать.

Вот так довелось князю черниговскому Всеволоду и всем Ольгови-чам испытать на себе гнев и милость великого князя. Впрочем, как ви-дим, Всеволод был доволен и даже на что-то в будущем рассчитывал.

* * *

Этот год распрей и примирением Всеволода Ольговича с великим князем не закончился. Случилось то, что и должно было вот-вот слу-читься: полоцкие князья, осмелев после смерти Владимира Мономаха, стали тревожить порубежные волости Смоленского, Новгородского и даже Черниговского княжеств.

— Надо в корне пресечь это буйство, — узнав об очередном набеге полоцких князей, на семейном совете высказался Мстислав. — А то по-вадится волк в овчарню ходить — всех овец и порежет…

И приказал огнищанину своему, взяв остро заточенное гусиное пе-ро, пузырек с чернилами и чистый лист пергамента, тут же готовить послание князьям русским, чтобы исполчали дружины свои для совме-стного похода на полоцких князей, ворогов земли Русской.

— Пусть идут четырьмя путями, — выстроив в голове весь план по-хода, диктовал он огнищанину свое повеление. — По первому пути идут брат Вячеслав — из Турова, брат Андрей — из Владимира, Всеволод — из Городца, князь луцкий, Ярослав Ярославич — из Луцка. Двигаться им в сторону града Изяславля и там ждать прибытия остальных дружин.

— Не ослушаются ли? — скривил хитро глаз огнищанин, не отрыва-ясь от пергамента.

— Не ослушаются, — с неудовольствием заметил Мстислав, не лю-бивший, чтобы его перебивали. — Пиши далее. По второму пути пойдет Всеволод, сын мой из Новгорода — к Неключу. Записал?

— Записал, — не поднимая глаз на князя, молвил огнищанин и засо-пел пуще прежнего, по-видимому, от усердия.

— Третьим путем идут черниговские, Всеволод Ольгович с братья-ми своими. Идти им на Стрижев. А чтобы им веселее шагалось, — ус-мехнулся Мстислав в курчавую бороду, — с ними идет еще мой воевода Иван Войтишич с дружиной и торками.

— С Иваном Войтишичем черниговские быстро поскачут, — не удержался от очередного замечания огнищанин, но на этот раз великий князь пропустил его слова мимо ушей.

— Четвертым путем идет сын мой Изяслав из Курска со своими курчанами и рыльчанами, а также жителями других градов и весей По-семья — на Логожск, — диктовал Мстислав, — а Ростислав со смольчана-ми идет на Друцк. Написал?

— Написал.

— Тогда для всех добавь, что встреча у них для объединения ратей в единое войско должна состояться 14 августа у городка Борисова. Вот теперь, кажется, все… — окончил диктовку плана похода великий князь. — Теперь передай дьякам моим, чтобы размножили в нужном количест-ве, потом, поставив печать великокняжескую, с конными нарочными послать князьям.

Когда в Чернигове получили послание великого князя, то обрадо-вались: «Раз зовет, значит, простил окончательно».

— А ты говорил «рискуешь!», — напомнил Всеволод брату Свято-славу прежние его страхи. — Кто смел — тот и съел, кто тих да неудал, тот сам на зуб попал! Учись, брат, пока я жив, — пошутил он, — и на ус мотай.

Святослав и Глеб промолчали, а Игорь буркнул себе под нос: «Бу-дем учиться, авось пригодится».

— Вот и учитесь, — услышав бурчание среднего брата, продолжил Всеволод. — Хотя бы в данном случае: в поход, конечно же, мы идем — как не идти, но при этом помним, что это война не наша, а потому не геройствовать, в гущу сечи не лезть, беречь свои животы и головы. Они нам еще пригодятся. Как говорится, не наша каша — не нам ее и есть! Беречь также и дружины — без них любой князь как без рук.

Уже на следующий день черниговская конная дружина со всеми Ольговичами и прибывшими по их зову Давыдовичами была готова. Звали и дядю Ярослава Святославича с сыновьями, но тот, тая обиду, идти в поход отказался и сыновьям не разрешил. Потом ждали прибы-тия конных полков киевлян под командой воеводы Ивана Войтишича и торков с берендеями, и как только те прибыли, то, придерживаясь ука-занного маршрута, двинулись в путь, держа направление к Борисову.

Окруженные со всех сторон союзными дружинами, полоцкие кня-зья отчаянно сопротивлялись, особенно Давыд Глебович, таивший оби-ду за смерть отца своего Глеба Всеславича, умершего в заточении в Киеве. Да и другие полоцкие князья от него не отставали, тот же Изя-слав, сын Мстислава Всеславича, или братья Рохволдовичи. Все были воинственны, честолюбивы, храбры на рати. Да и к колену Ярославову еще со времен первых предков своих от рода Изяславова глубокую не-приязнь питали. Однако силы были неравны и, в конце концов, они ока-зались вынуждены запросить мира. Мир был дан, но старшим князем в Полоцке стал не Давыд Глебович, а Рохволд Борисович.

В этом походе трижды отличился молодой курский князь Изяслав Мстиславич со своей курской дружиной. Первый раз — это 13 августа. Тогда он опередил на день приход в обусловленное место своей дружи-ны. И, видя перед собой город Лагожск, не дожидаясь прибытия других князей с их воями, прямо с марша напал на город и захватил его без ка-кого-либо сопротивления. Второй раз Изяслав Курский отличился, ко-гда, двигаясь от покоренного им Лагожска на Изяславль в помощь Анд-рею и Вячеславу, в пути наткнулся на полоцкую дружину князя Брячи-слава. Этот князь также спешил на выручку, только к защитникам Изя-славля. Курский князь, не растерявшись, действуя смело и решительно, окружил Брячислава с дружиной и принудил сдаться без боя. И в третий раз Изяслав Мстиславич отличился уже при взятии города Изяславля Полоцкого. Он привел с собой из Логожска знатных логожан, которых вместе с князем Брячиславом показал осажденным изяславцам, уже не-сколько дней успешно отбивающим все атаки войск Андрея и Вячесла-ва. Лагожане закричали обороняющимся, что с ними поступают по чес-ти и по совести, и предложили сдаваться, напомнив, что во всех по-стигших бедах виноваты их князья, которые первыми начали нападать на окраины Смоленского и Новгородского княжеств, чем и подорвали боевой дух защитников города. Мнение горожан разделилось: одни призывали продолжать оборону города, другие настаивали на том, что-бы открыть ворота и сдать город на почетных условиях.

Пока горожане спорили на вечах, как поступить, воевода владими-ро-волынский Воротислав, и тысяцкий Всеволода Иванко, видя, что дело идет к сдаче города на почетных условиях, а, значит, князья не до-пустят грабежа, решили не мешкать. Воспользовавшись ночной темно-той и утерей бдительности горожан, тайно, возможно, с помощью го-родских доброхотов, провели в город несколько десятков дружинников, захвативших под утро одни из ворот. Увидев вражеских дружинников в городе, защитники совсем растерялись и, не оказывая сопротивления, отдались на милость победителей. Но почетной сдачи уже не было, и город был подвергнут грабежу.

Изяслав Курский, не потерявший в двух стычках с противником ни единого воина, а потому пользующийся уважением не только своих ратных людей, но и многих князей, возмутился действиями союзных воевод и, прискакав к стрыям, потребовал, чтобы те отдали приказание прекратить грабеж, взяв с горожан выкуп.

— Млад еще, чтобы нам указывать, — обиделись на племянника дя-дья, однако, подумав, все же послали по городу бирючей и глашатаев с приказом грабежи прекратить и собраться на торговой площади для совета по определению суммы выкупа.

«Поступил по-рыцарски, по чести и по совести, — узнав о расто-ропных и разумных действиях курского князя, мысленно похвалил его Святослав Ольгович. — Интересно, смог бы так поступить я? — задал он после этого себе вопрос и понял, что готового ответа не имеет. И чтобы как-то с честью выйти из созданной самому себе мысленной ловушки, вынужден был слукавить: — Просто везет человеку… Везунчик!»

Изяслав Курский хоть и поступил по-рыцарски, заставив старших Мономашичей прекратить грабеж покоренного города, но именно с этих пор между ним и его стрыями «черная кошка пробежала». Затаили дя-дья обиду до поры до времени.

Когда установился мир и с благословения великого князя в Полоц-ке был посажен на стол Ролхволд Борисович и союзные дружины, отя-гощенные данью и пленниками, стали возвращаться в родные места, между братьями Ольговичами зашел спор: долго ли продержится мир с полоцкими. Путь пролегал через сумрачные леса, и чтобы как-то скоро-тать время и тем самым сократить путь, говорили о всякой всячине, лишь бы не видеть темно-зеленого однообразия. Вот и зашел разговор о судьбе полоцких князей.

Игорь считал, что полоцкие еще долго не смогут придти в себя по-сле столь внушительного поражения и посрамления. С его точкой зре-ния были согласны Глеб и Святослав. Однако иного мнения придержи-вался Всеволод.

— Горбатого только могила исправит, — уверенно, без каких-либо колебаний и намеков на иное мнение, изрекал он. — Пока злое семя Рог-неды Полоцкой и Владимира Святославича, племя Изяславичей, не бу-дет под корень истреблено, никогда земля Полоцкая не будет с осталь-ной Русью заедино. Как враждовал Изяслав Владимирович с нашим пращуром Ярославом Владимировичем, так и потомки Изяславовы все-гда будут враждовать с потомками Ярослава Мудрого. Или вы забыли историю Полоцкого княжества?

Что-что, а историю Руси со времен Рюрика и Олега Вещего Ольго-вичи хорошо знали и помнили. Им не стоило напоминать, как князь Владимир Святославич, которого сейчас все чаще и чаще величают Святым и Крестителем Руси, будучи еще язычником, собственноручно посеял эту рознь. Через своего дядьку Добрыню, брата матери Малуши, он посватался к полоцкой княжне Рогнеде. Но та отказала ему. Причем отказала не просто, а с обидой, заявив, что замуж за сына рабыни нико-гда не пойдет, «не разует сына робичича». Оскорбленный отказом Рог-неды, Владимир в 979 году от Рождества Христова, направляясь из Нов-города в Киев, захватывает Полоцк, насильно овладевает гордой девой на глазах у родителей и братьев. После этого лишает жизни ее братьев и отца, князя Рогволда, а саму Рогнеду в качестве супруги берет с собой в Киев. И как она, уже имея сыновей Вышеслава и Изяслава, хотела убить Владимира во время сна. Но тот вовремя проснулся, чем и спас свою жизнь от уже занесенного над ним ножа. Владимир хотел предать Рогнеду лютой казни, согласно существовавшим тогда законам, но за мать вступился юный Изяслав, который по научению Рогнеды подал отцу меч и попросил сначала убить его, а потом уж, кого пожелает. Владимира так поразил поступок юного сына, что он простил Рогнеду. Крестившись сам и крестив Русь в 988 году, Владимир Святославич разделил Русскую землю между сыновьями, отдал Полоцк и волости вокруг него Изяславу с Рогнедой. Он же и построил там еще в дар сыну город Изяславль, который, спустя сто сорок лет, был взят потомками Ярослава.

Ни Игорь, ни Святослав, ни Глеб открыто оспаривать суждения старшего брата не стали, предпочтя тихо оставаться при своем мнении. Однако Всеволод и на этот раз оказался прав: не прошло и года, как по-лоцкие князья вновь стали разорять окраины Смоленского и Новгород-ского княжеств. Киевский князь пытался их урезонить, призывал к бла-горазумию, к совести, наконец, но слова на них не действовали. Не же-лая кровопролития и разорения городов, Мстислав терпел, не отдавая нового приказа о походе на них. Однако чаша его терпения была пере-полнена заносчивым ответом на призыв придти с дружиной против по-ловцев, которые вторглись в пределы Киевского и Переяславского кня-жеств. Ответ же был таков: «Ты с Боняком Шолудяком здравствуйте оба и управляйтесь сами, а мы сами дома знаем, что делать».

Тогда Мстислав, собрав вновь рать, послал ее сначала на половцев, а, разбив половцев и прогнав их за Дон к Волге, двинул все русские полки в Полоцкую землю с приказом всех полоцких князей вместе с их семействами взять под стражу и доставить в Киев на суд.

Глашатые и бирючи, двигаясь перед русским войском, исполняя волю великого князя во всех городах и весях Полоцкой земли, объявля-ли вины князей полоцких и призывали население не вступаться за кня-зей своих, чтобы не подвергаться неминуемому возмездию. Мудрость Мстислава возымела действие: князья полоцкие вскоре остались не только без ополчения, но и без бояр своих и дружины, а потому были вынуждены вместе с женами и детьми предаться в руки киевских вое-вод, которые и доставили их на суд в Киев.

«Мудр, мудр киевский князь, — в который раз подумал Святослав Ольгович, вместе с братьями и остальными русскими князьями присут-ствуя на великокняжеском суде в Киеве, проходившем на дворе Яросла-ва. — Вот всем нам их вины объявил, а им-то и крыть нечем. Кто поже-лает вступиться за них, когда в поход с нами на половцев Боняка не по-шли, когда окраинные города и веси наших княжеств разоряли? Никто, так как это истина. Мудр и велик, раз осудив, казни не подверг, а отпра-вил в Царьград к императору Иоанну, зятю своему. Вроде и наказаны, и сосланы, но и в почете будут. Мудр и велик». Но когда он вполголоса, чтобы не привлекать к себе особого внимания, поделился размышле-ниями с братом Всеволодом, тот, усмехнувшись, ответил: «Будь я на его месте — тоже бы охулку на руку не взял, возможно, еще умнее поступил бы».

«Если бы да кабы росли во рту грибы, то был бы не рот, а огород», — народной поговоркой мысленно возразил старшему брату Святослав, но вслух больше ничего не сказал.

Суд в Киеве кончился тем, что в Полоцкое княжество — к удивле-нию многих русских князей — был посажен на стол бывший курский удельный князь Изяслав Мстиславич, так отличившийся во время по-лоцких походов.

«Ну, разве не везунчик, — вновь подумал Святослав Ольгович, даже не пытаясь скрыть перед самим собой чувство зависти и возникшее раз-дражение, когда узнал последнее решение великого князя. — Везунчик, да еще какой! Разве у Мстислава кого постарше и поопытней хотя бы из братьев родных не нашлось, чтобы одно из самых больших в Руси кня-жеств младшему отдать?»

Раздражение раздражением, но разум подсказывал младшему чер-ниговскому князю, что Изяслава Мстиславича лучше в союзниках иметь, чем во врагах: «Хоть мал, да, видно, удал. Весь в деда, Владими-ра Всеволодовича Мономаха, пошел».

Относительное затишье в землях Руси, продолжавшееся не только во времена правления Владимира Мономаха, но и его сына, Мстислава, прозванного при жизни за высокомудрие и блестящие победы над вра-гами Великим, позволило всем землям русским, всем городам и весям окрепнуть и жить без прежнего страха: вдруг соседний князь с разбоем придет. Пользуясь внутренним замирением и тишиной, Русь отстраива-лась. Все больше и больше появлялось каменных зданий в Киеве, Чер-нигове, Переяславле, Новгороде и прочих городах. И не только церквей, которые в первую очередь, опасаясь огня, стали возводить из камня и кирпича, но и общественных бань, торговых палат. И это делалось не только в общепринятых центрах Русской земли, но и в малых городах, даже в тех, которые находились на порубежье с Диким Полем, с Дикой Степью, как Курск или Рыльск, как Путивль или Папаш.

Мирная жизнь способствовала приросту населения, а потому свадьбы стали часты и не только во время зимних мясоедов, но и вес-ной, придерживаясь старинных славянских обычаев, с которыми право-славной церкви приходилось мириться, и летом красным, и осенью зо-лотой.

Вот и у великого князя в семье прибавление: жена Любава одарила его сыном Владимиром. Не успели крестины Владимиру Мстиславичу отметить, как новая радость: прибыли сваты от короля венгерского, просят руки княжеской дочери Елены за королевича Гейза.

Свадьбы на Руси во все времена шумно и весело играли, с девичь-ими хороводами, с песнями, с играми. Тут и седые сказители с гуслями, тут и ряженые с бубнами, тут и сопельчики с сопелками и дудошники с дудками. Княжеские свадьбы, так те, вообще, неделями игрались. При-чем всякий свободный человек, будь он хоть темный смерд, попавший случайно на княжеский пир, мог безвозбранно во двор княжеский прий-ти и со стола княжеского угоститься. Только рабам, кабальным да заку-пам такое было заказано: не смогли свободу свою сберечь — нечего за праздничный стол лезть. И вообще: на чужой каравай рот не разевай…

Святослав Ольгович, которому пошел уже тридцать шестой год, давно вышел из юношеского возраста. Несмотря на частые воинские походы и бивуачную жизнь, он не только взматерел, что само собой разумеется, но и погрузнел. Лицо огрубело и в то же время пополнело, хотя и не обрюзгло, как у его старшего брата. Даже выражение больших и широко расставленных карих глаз изменилось: от прежнего юноше-ского задора не осталось и следа, зато добавились властность, неукро-тимость воли и ироничный прищур. Все чаще и чаще на высоком кня-жеском челе обозначались гневливые складки.

Семейная жизнь не очень-то баловала князя: Елена Аеповна хоть и любила мужа, длительное время затяжелеть не могла, ходила праздна. Что только не делали: и в церквях поклоны били и молебны заказывали, и по монастырям хаживали, на мощи святых надежды возлагая, и к баб-кам-травницам, а проще говоря, ведуньям, обращались. Даже к шама-нам половецким несколько раз ездили, надеясь, что боги и духи праро-дителей помогут. Но все было тщетно. Не будь Елена красива и горяча в любовных забавах — быть бы ей или в женском монастыре или в отцов-ской веже. Только это и удерживало Святослава от того, чтобы не рас-статься окончательно с половчанкой. Елена страдала. Но при этом, что-бы не лишиться мужа, она первой предложила Святославу обзавестись наложницами, даже советовала, на кого внимание обратить, расхваливая прелести той или иной претендентки на княжеское ложе. Святослав, зная отношение других жен к наложницам, хмыкал от удовольствия… и еще больше привязывался к праздной супруге.

К этому времени они уже давно жили в собственном тереме, кото-рому нашлось место все же в детинце, а не за его стенами, в городском посаде, ведя собственное хозяйство и содержа небольшую дружину.

Наконец, то ли боги сжалились над ней, то ли подействовали вся-кие травы-приправы да бани, в которых бедную княгиню по полдню парили да разминали сенные девушки: на двадцать втором году супружества она понесла. И как счастлива была она, когда убедилась в своей непраздности.[82] Чуть ли не всем говорила, что родит обязательно сына — ведь она его выстрадала.

Повеселел и Святослав, которому надоело выслушивать от братьев колкости по поводу долгожданного пополнения его семьи. И еще более обидного сравнения с сестричем, Юрием Владимировичем, жена которого, также дочь хана Аепы, в отличие от Святославовой Елены, плодовита была словно крольчиха, чуть ли не каждый год сразу же после свадьбы рожая по ребенку. Одному, Ивану, Святослав даже крестным отцом был.

У братьев-то с детками было все в порядке. Даже у тихого по срав-нению с остальными братьями Глеба, и у того, как было сказано выше, было уже два сына: Изяслав и Ростислав.

Когда подошел срок рожать, то Елена опять подвела, родив девочку, хотя все ждали сына и так на это надеялись.

— Лиха беда — начало, — успокоил супругу Святослав. — Еще так расплодишься сыновьями, что только держись.

Та виновато улыбалась и тихо, безмолвно жалась к князю.

Пока великий князь усмирял полоцких, в Польше разбойные ватаги напали на русских купцов, шедших с товарами из Моравии. А тут еще и Литва на севере зашевелилась: что ни день, то в Киев приходили сообщения о все новых и новых набегах литовцев на окраины Псковской земли.

«Надо проучить и тех и других», — решил великий князь и послал гонцов ко всем русским князьям с приказом о немедленном сборе дружин.

Дружины собрались под Смоленском, от которого русские рати можно было быстро развернуть хоть на поляков, хоть на литовцев. В помощь Мономашичам пришли со своими дружинами и черниговские князья Ольговичи. Не остались в стороне и северские Давыдовичи. Рать собралась такая, что никакому ворогу не позавидуешь.

В Польше, по-видимому, через доброхотов следили за действиями киевского князя, так как не успел Мстислав Владимирович, который лично возглавил все русское войско, собрать княжеский совет и решить, на кого первого идти, как прискакали на чуть ли не загнанных до смерти конях польские послы. Король Болеслав спешил принести извинения за действия разбойных людей и предлагал уладить дело миром.

— Миром — так миром, — не стал становиться в позу обиженного ребенка Мстислав. — Мы крови не жаждем. Все убытки купцов наших по-крыть! За нанесение обиды и оскорбления гостям торговым и Руси — согласно уложенному ранее ряду между нами — само собой отдельно возместить! И впредь принимать меры к охране торговых гостей по до-рогам Польши!

— Король согласен! — обрадовались послы, видя, какое огромное войско находится под рукой киевского князя. — Король согласен!

— Тогда скачите в Краков к брату моему любезному, королю Боле-славу, и порадуйте его миром. Коней вам я прикажу дать свежих.

Обрадованные успешно выполненной миссией, послы в тот же день, даже не отдохнув, поскакали к своему королю, а русские рати по-вернули в сторону Литвы. Литовцы не ждали, а потому порубежные их городки и веси были захвачены почти без сопротивления.

Но не многотысячный литовский полон, ни собранная во время по-хода дань стали важным моментом, на который обратили внимание рус-ские летописцы, а слух о том, что великая княгиня Любава, пользуясь отсутствием в Киеве князя, пустилась во все тяжкие и чуть ли не еже-дневно наставляет Мстиславу рога с его тиуном Прошкой. Как просо-чился столь соромный для великокняжеских ушей слух в лесные дебри, сказать точно не смог бы никто, но подозрение пало на княжеского ев-нуха Гермогена, недавно прибывшего к князю с посланием посадника Путяты.

Доброхоты постарались — и князь Мстислав Владимирович вскоре во всей красе был ознакомлен с «художествами» женушки.

«Вот взбеленится», — усмехались в окладистые бороды князья да бояре. Только они плохо знали своего великого князя. Не взбеленился Мстислав, не взъярился. Приказал только собрать в свой шатер всех князей, воевод и старшую дружину, и когда те собрались, объявил:

«Есть слух, что моя благоверная княгиня будто бы в грех плотский с тиуном впала… Так вот, чтобы не было каких-либо кривотолков по этому поводу, хочу вам сказать следующее. Когда я был молод и жил с Кристиной, меня любившей больше самой жизни, то я по молодости лет, был не скуп на ласки к чужим женам. Но Кристина, будучи от при-роды женщиной умной, делала вид, что про те грехи мои ничего не зна-ет, и с особым почтением этих женок в тереме привечала. Теперь же я стар, и любовные утехи меня прельщают меньше, чем дела государст-венные. Моя новая супруга Любава если уже не юная женка, то еще довольно молода. Кровь у нее еще не отбродила, а потому она могла учинить что-то непристойное княгини. — Князья, воеводы и бояре-дружина смущенно молчали, не смея перебить великого князя, а тот меж тем продолжил: — Однако даже если Любава и совершила что-то недостойное, о чем мы точно не знаем, то в том судить ее не мне и, уж тем более, не вам, а только Богу. Поэтому я откровенен с вами и гово-рю, что если тут нет безумных слухи продолжать распространять, то придержите язык за зубами. Он вам всем еще может пригодиться. — Тут от добродушия князя и следа не осталось, его голос и слова были полны угрозы. Угрозы явственной и открытой. — Если же есть безумные, то напоминаю, что меч лучше всех лекарств лечит от любых болезней, в том числе и от безумства, — продолжил с прежней угрозой великий князь. Впрочем, закончил речь свою он довольно миролюбиво: — Теперь же можете идти в свои дружины и заниматься насущными делами».

С княжеского совета все расходились молча: знали, что Мстислав слов на ветер не бросает. К тому же каждый подумал: а не наставляет ли и ему рога собственная женушка с каким-нибудь тиуном, а то и просто с конюхом. То, что княгини, пользуясь отсутствием мужей, часто нахо-дящихся во всевозможных походах, погуливают да блуду предаются, ни для кого не было секретом, но как-то огласке не придавалось. С невер-ными женами каждый поступал по-своему: кто-то тихо прощал, кто-то бил безжалостным боем, а большинство под благовидным предлогом сплавляли в монастырь, чтобы тут же обзавестись новой. Можно было, конечно, уличив супругу в прелюбодеянии, предать дело огласке, что-бы, осудив, по-старинному обычаю зашить изменщицу живьем в кожа-ный мешок вместе с собакой и кошкой да и бросить в ближайший омут на радость водяному. Но такого уже со времен княгини Ольги на Руси не бывало.

Как и следовало ожидать, после «напутственного» слова Мстисла-ва слухи враз смолкли. И вообще стало не до них, когда конные разъез-ды, высылаемые для охранения рати вперед, однажды после ночного привала вдруг сообщили, что обнаружили евнуха Гермогена с литов-ской стрелой в шее. И это-то на полпути между Новгородом и Смолен-ском, куда литовцы отродясь еще не забирались!

«Вот и выходит, что Мстислав слов своих на ветер не бросает, — подумал Святослав Ольгович, младшая дружина которого в ту седмицу несла охрану всего русского воинства как во время марша, так и во вре-мя отдыха, а потому «честь» обнаружения трупа евнуха выпала именно ей. — Хоть и говорят, что язык до Киева доведет, но еще вернее, что язык может на встречу с Господом Богом раньше срока привести. И что теперь делать?»

По Русской Правде необходимо было сразу же по обнаружении убийства старшему князю объявить сыск виновного. Старшим князем был Мстислав Владимирович, а это означало, что докладывать о слу-чившемся надо было Мстиславу. Хоть Святослав и спрашивал себя мысленно «что делать?» — ему ничего не оставалось делать, как доло-жить Мстиславу Владимировичу о происшествии, с чем он и отправил-ся к шатру великого князя.

— А ничего не делать, — выслушав Святослава, спокойно молвил великий князь. — Какой-нибудь беглый литовец, озлясь, нашего евнуха и подстрелил, чтобы тот по ночам не блуждал где не надо. Не будем же мы на всю ближайшую округу дикую виру налагать… в самом деле? Что же касается литовцев, так они и без того уже наказаны. Верно?

К какой части речи великого князя относился вопрос, заключенный в слове «верно» — то ли к тому, что не следует блуждать по ночам, то ли к тому, что литовцы и так уже наказаны, Святослав не понял. Однако поспешил поддакнуть:

— Верно.

А что еще должен был сказать Святослав? Что «неверно»?.. Про-исшествие же с убийством Гермогена было предано забвению.

Когда же черниговские князья уже находились дома, то случайно услышали, что киевский тиун Прошка за мзду и лихоимства, чинимые им с киевлянами в отсутствие князя, предстал пред княжеским судом и был сослан в Полоцк, к князю Изяславу, где и умер в заточении.

— Оно и верно, — констатировал данный факт Всеволод за празд-ничным столом, вокруг которого собрались все Ольговичи со своими семьями, искоса поглядывая на собственную супругу, несмотря на ро-ды, статную и румяную, как пасхальный кулич, — нечего по чужим цветкам порхать да нектар собирать. Каждый сверчок знай свой шесток!

— Знал же кот блудливый, чье сало ест, — недобро усмехнулся Игорь, вторя старшему брату, — да, вот, не рассчитал, переел и околел…

— Не зря же говорится, — поддержал в этом братьев и Глеб, обычно довольно молчаливый и малообщительный, — повадится козел в чужой огород — остаться ему без бороды и шкуры.

Святослав Ольгович на этот раз воздержался от собственных ком-ментариев по столь интересной и скабрезной теме. Но и ему, как всем остальным братьям, тиуна Прошку было не жаль: что искал, то и нашел, раб презренный. Не замай чужого! Не ищи под князем!

Княгини же, сидевшие на противоположном конце большого стола, к мужским разговорам не прислушивались, занятые веселой болтовней между собой и присмотром за детьми, и даже не догадывались, что мужские реплики частично касались и их. Возможно, они были так чис-ты телом и душой, что плохая молва, как грязь дорожная, к ним не при-липала.

Вскоре после того похода на Литву в Киеве на 56 году жизни скон-чался и сам великий князь Мстислав Владимирович, давно уже про-званный Великим. И случилось это 14 апреля 6640 лета от Сотворения мира или в 1132 год от Рождества Христова, как записал киевский лето-писец, ученый монах Моисей. Но незадолго до кончины успел Мсти-слав Владимирович княжескими столами распорядиться: великий киев-ский стол переходил к брату его Ярополку Владимировичу. Переяслав-ский — сыну Всеволоду Мстиславичу, находившемуся пока на новго-родском княжении, полоцкий — оставался за сыном Изяславом, смолен-ский — сыну Ростиславу, а новгородский — малолетнему совсем Свято-полку Мстиславичу. Княгиня же Любава, которую Мстислав по возвра-щении из литовского похода ни словом, ни полусловом не упрекнул по поводу сплетен о ее связи с тиуном, с сыном Владимиром, которому и двух лет-то не исполнилось, оставалась в Киеве на попечении Ярополка.

Не успели тело Мстислава предать земле и справить тризну, при-личествующую великому князю, как среди потомков Мономаха нача-лись распри: большего, чем Ростов пожелал князь Юрий Владимирович, примеряясь к Переяславлю.

— Ну, все, конец миру! — потирая ладонь о ладонь, недобро усмех-нулся Всеволод Ольгович, обсуждая с братьями последние события в Киеве. — Теперь только держись! Рот не раскрывай и не зевай… Теперь всяк будет сам за себя.

— Неужели? — усомнился скептически настроенный Игорь.

— Да уж поверьте слову моему, — сказал, как отрубил Всеволод.

— А я верю, — прищурил один глаз Святослав. — Все давно к тому шло… Слишком долго мир был на Русской земле… целое поколение выросло без войн и пожарищ. Руки у всех давно чешутся на чужое доб-ро!

Святослав Ольгович был в приподнятом настроении: супруга Еле-на только что сообщила, что опять тяжела.

— Выходит, Ярополку не удержать княжения? — поинтересовался Глеб.

— Княжение свое он, возможно, и удержит, — тут же отозвался Все-волод, обводя братьев большими, круглыми, как у совы, немного на выкате очами. — А вот столы племянников своих, Мстиславичей, обе-щанные на смертном одре брату, вряд ли…

— Это еще почему? — перебил его Игорь, почти что копия старшего брата: такой же рослый, темноволосый и большеглазый, только не такой грузный и долгоносый. — Это еще почему? С какого такого боку?

— А потому, что братья Ярополка давно уже зуб точат на владения Мстиславичей, особенно на Переяславль, — ответил Всеволод без раз-думий. — Взять хотя бы сестрича нашего Святослава, Юрия Владимиро-вича… Он в своем Ростове спит и видит себя уже на переяславском сто-ле! Потому я и говорю, что вот-вот между Мономашичами начнется вражда из-за уделов…

— Если только между собой станут отношения выяснять, то Бог им в помощь! — цинично усмехнулся Игорь.

— Боюсь, что, начав между собой замятню да котору,[83] они и нас не минуют, — предположил Святослав.

— Вот и я о том же, — хитро подмигнул братьям Всеволод. — Нам надо заранее определиться: с кем мы, на чьей стороне?

— По справедливости мы должны быть на стороне великого князя, чтобы поддерживать установленный порядок, — не очень-то уверенно отозвался первым Святослав.

— Что так-то, брат, неуверенно? — с язвинкой в голосе заметил Все-волод. — Ведь правильно говоришь. Или с сестричем и кумом своим ссориться нет охоты? — Намекнул он на отношения Святослава с Юрием Владимировичем Ростовским и, не дожидаясь ответа Святослава на свой вопрос, продолжил: — Сначала будем поддерживать Ярополка и Мстиславичей… пока нам это будет выгодно…

— А потом? — задал коварный вопрос Игорь.

— А потом будем смотреть… — уклончиво отозвался старший из черниговских князей.

По-видимому, он и сам еще не пришел к окончательному реше-нию.

— Главное, братья, — высказался эмоциональный Святослав, — нам быть всем вместе, друг за дружку держаться. А еще попытаться с Давыдовичами и Ярославичами договориться.

— С Давыдовичами, возможно, и договоримся, — как бы соглашаясь с младшим братом, продолжил беседу Всеволод, — но с Ярославичами договориться вряд ли удастся: рязанские и муромские князья в обиде на нас за Чернигов. Не простили Ярославичи мне самоволия… даже и по-сле смерти отца своего, Ярослава Святославича. Да Бог с ними. Мы са-ми — с усами! И к тому же, — усмехнулся он, весело поглядывая на боро-датых братьев, — все уже давно с сивыми бородами. Одним словом, го-товьтесь.

Обсудив в семейном кругу сложившееся положение, Ольговичи стали спешно готовиться к возможным военным действиям: набирать дружинников, проверять укрепленность городов.

В ОГНЕ МЕЖДОУСОБИЙ

— Слышал, брат? — скорым шагом вошел в опочивальню загородно-го терема князя Святослава, где в последнее время обреталось его се-мейство по настоянию знахарок, советовавших Елене сменить шумный Чернигов на более спокойное место, князь Глеб.

— А что я должен слышать? — вопросом на вопрос тут же отозвался Святослав, оторвавшись от книги, которую он до этого внимательно читал, беззвучно шевеля губами в такт прочитанного.

На дворе стояло лето, и окна княжеской опочивальни были распах-нуты настежь, впуская свет, тепло, запахи созревающих садов и безза-ботный щебет птиц. Святослав находился в домашней легкой одежде: светлой льняной рубахе с расшитым искусными мастерицами воротом, плотного шелка темно-синих штанах и легких мягких сапожках ярко красного цвета, сшитых черниговским сапожником из козьих кож.

— А то, что Всеволод-то, братец наш старший, оказался прав: у Мо-номашичей началась замятня. Не успел Ярополк выдворить из Переяс-лавля Юрия Владимировича, изгнавшего оттуда Всеволода Мстислави-ча, и посадить там Изяслава из Полоцка, как полочане изгнали от себя Святополка Мстиславича, посаженного вместо Изяслава…

— Да слышал уже… — перебив брата, с явной небрежностью ото-звался Святослав, не хуже Глеба знавший о вражде среди Мономаши-чей. — Слышал и то, что Изяслав Мстиславич уже вновь выведен из Пе-реяславля в Минск и там посажен на стол, получив в добавок к нему еще Туров и Пинск. А вместо него в Переяславле сел Вячеслав Влади-мирович…

— А вот то, что новгородцы, не очень-то уважая Всеволода Мсти-славича, не отдали печерскую дань, слышал? — в свою очередь усмех-нулся со снисхождением Глеб.

Еще со времен Владимира Святославича Новгород обязан был пла-тить Киеву в пользу великого князя 2000 гривен серебра, и новгородцы с большой неохотой платили эту дань. Князь же Изяслав Ярославич, в бытность которого был построен Печерский монастырь, желая сделать приятное игумену Феодосию, учредил для Новгорода еще и печерскую дань, которую новгородцы, хоть и были уже сплошь христиане, платили с еще большей неохотой, чем урок князя Владимира.

Об отказе уплаты печерской дани Святослав еще не слышал, а по-тому уже с нескрываемым интересом спросил:

— И чем же закончилась эта докука?[84]

— Так Ярополк послал к ним Изяслава из Минска, и тот так повел дело, что новгородцам пришлось не только прежнюю дань отдать, но еще и почти такой же довесок к ней добавить!

— Да, Изяслав Мстиславич, князь настоящий и воитель отменный, — вспомнив успехи Изяслава еще во время полоцкого похода, заметил Святослав, — это не тихоня Всеволод, которому новгородцы, по всему видать, уже успели на голову сесть. Известные бузотеры, сорвиголовы и горлопаны… Не хотел бы я на их стол сесть…

— Но и это не все… — продолжил Глеб загадочно.

— Смотрю я на тебя сегодня, брат, и удивляюсь, — улыбнулся Свя-тослав, — словно это не ты, молчун и постник, а Пандора, заглянувшая в ящик Эпиметея,[85] из которого, того и гляди, выскользнут не только но-вости, но и бедствия на наши головы. Говори уж, не томи.

— Ярополк этой зимой созывает всю братию свою и племянников в Киев на снем… решать совместно, как им лучше землю Русскую обу-строить.

— Нас не приглашают?

— Не приглашают. Да, видно, и не к чему нам там быть…

— Это еще почему?

— А потому, что от Изяслава к братцу нашему Всеволоду тайный гонец прибыл: Изяслав Мстиславич в союз к своим братьям нас зовет… против дядьев своих. Вот в чем штука!

— И что же Всеволод наш?

— Кажется, согласился…

— А ты сам как?

— А я уже братцу сказал, что хочу собственный удел… хотя бы Курск порубежный, бывшую вотчину Изяслава Мстиславича…

— И что Всеволод? — прищурил оба глаза Святослав.

— Сказал, что подумает, — ощерился счастливой улыбкой Глеб, словно курский стол был уже у него в руках.

— Вот и славно, брат, — обнял Святослав Глеба, которого любил за тихий нрав и скромность. — За это стоит по чаре пенного вина выпить. — Он хлопнул в ладоши, вызывая слуг, и когда те осторожно появились в дверном проеме опочивальни, приказал готовить праздничный стол. — Да поживей там, — прикрикнул для пущего порядка.

Глеб оказался провидцем: собравшийся в Киеве снем Мономаши-чей ничего не дал. Подтравливаемый Юрием Ростовским, Вячеслав Владимирович Переяславский стал воевать земли Изяслава Мстислави-ча, отобрав у него Туров и Пинск. Великий князь Ярополк ничего не мог с ним поделать: никакие увещевания и запреты на него не действо-вали.

Повоевав земли одного Мстиславича, он шел тут же в земли друго-го. Но и этого ему показалось мало, захотелось прихватить еще и вот-чины Рязанского княжества — и вот он уже воюет с детьми Ярослава Святославича, не пожелавшими уступать ему своих земель: Муромских, Рязанских да Пронских. Хоть Ярославичи и были с Ольговичами в оби-де из-за Чернигова, но нападение на них уже прямо касалось всех по-томков Святослава Ярославича и требовало отпора.

Тайный союз Мстиславичей с Ольговичами стал уже явным, так как Ольговичи со своими дружинами помогли двоюродным Ярослави-чам изгнать Вячеслава Владимировича прочь с рязанских земель. Впро-чем, до больших сеч не доходило: Вячеслав Владимирович, видя пре-восходящие силы противников, благоразумно отступал и просил мира.

То, что Ольговичи ввязались в склоку Мономашичей, хоть и на стороне справедливости и как бы в пользу устремлений великого князя к наведению порядка, Ярополка Владимировича не очень радовало: он все больше и больше хмурился, когда ему приносили очередное извес-тие о действиях Всеволода Ольговича и его братьев на стороне Изяслава Мстиславича.

«Не к добру это, — тут же решили ближайшие бояре, поднаторев-шие возле великого стола в интригах и сменах княжеского настроения. — Не к добру. Быть вскоре большой буче».

Возвратившись из похода в Рязанскую землю, Святослав узнал, что на этот раз Елена выполнила свое обещание и родила ему сына. Радост-ное и долгожданное событие праздновали целую седмицу. Были позва-ны не только родные братья, но и все Давыдовичи и даже Ярославичи, которые, по правде сказать, все же не прибыли. В честь деда младенца назвали Олегом, Олегом Святославичем.

Ожила, повеселела после родов сына княгиня Елена. Раньше слов-но тень по терему ходила: не слышна и не видна. Теперь же только и слышен ее, к удивлению всей княжеской челяди, звонкий голос: то кор-милицу, только что отошедшую от младенца, к себе зовет, то девок сен-ных за что-то отчитывает, то огнищанину печь протопить пожарче ве-лит.

«Орлица, настоящая степная орлица, — улыбался Святослав, слыша голос супруги, сам, не менее домашних слуг удивляясь переменам, про-изошедшим в его жене. — Это ж надо так себя княгиней почувствовать после рождения сына! А что дальше будет, когда других сынов наслед-ников нарожает?..»

Новый, 1135 год от Рождества Христова, был примечателен не только тем, что скончались епископ переяславский Маркел и бывший князь полоцкий Изяслав Глебович, но и тем, что Юрий Ростовский взял себе Переяславль, и не просто взял, а выпросил его у Ярополка, велико-го князя. Это обстоятельство вконец оскорбило Мстиславичей, и Изя-слав открыто попросил зятя своего, Всеволода Черниговского, всту-питься за него с братьями.

— Помоги братьям, — пристала к мужу и княгиня Агафья, напомнив ненароком, как Изяслав помог Всеволоду удержаться на черниговском столе. И не просто пристала, а как банный лист до одного места: «По-моги да помоги». — Долг платежом красен.

У Всеволода и без советов да просьб жены уже давно чесались ру-ки влезть в склоку Мономашичей в надежде прихватить какой-нибудь кусочек для себя или же для братьев, все настойчивее и настойчивее с каждым днем просивших себе уделы. Только понимание того, что в этом случае придется столкнуться не только с «нарушителями» воли великого князя, но и самим великим киевским князем, сдерживало его от активных действий. Но теперь отступать было уже некуда.

— Собирайтесь, братья, — созвав семейный совет, обратился Всево-лод Ольгович к родным и двоюродным братьям Давыдовичам, князьям северским, обязанным ему собственным княжеским столом. — Нечего нам за бабьи подолы держаться. Пора удаль молодецкую в поле ратном проявить!

— Пора! — обрадовались Ольговичи и Давыдовичи. — Давно пора!

Через посыльных договорились, что князь Изяслав Мстиславич и его брат Всеволод Новгородский со своими дружинами и новгородски-ми охочими людьми пойдут на Ростов и Суздаль. Святославу Ольгови-чу, Глебу и Игорю с черниговскими дружинами предстояло идти на Ки-ев, разоряя по пути все села и городки, чтобы причинить как можно больше ущерба киевскому и переяславскому князьям. Сам же Всеволод оставался в Чернигове со своей старшей дружиной, чтобы уберечь го-род от возможных ответных действий Мономашичей.

— Хитрит, хитрит братец, — высказал неудовольствие по поводу та-кого решения Игорь, когда черниговское войско уже находилось в по-ходе. — Хочет, сидя на печи есть калачи. Любит жар чужими руками загребать.

Князь Игорь хоть и был самым младшим из Ольговичей, но норова и желчи в нем, хоть отбавляй.

— Мудро поступает, — не согласился с ним Святослав, покачиваясь в такт иноходи своего гнедого коня.

И Игорь, и Святослав, как, впрочем, и третий их брат Глеб, были в полной боевой справе: кольчугах, одетых поверх зимних теплых мехо-вых телогреев, сверх которых были еще и полушубки, при мечах и лу-ках, в алых плащах. Только вместо остроконечных шлемов на головах красовались меховые княжеские шапочки. У седел вместе с шлемами и колчанами были приторочены каплеобразные щиты. В соответствии с зимней порой были одеты и их дружинники — не на прогулку же вышли, а в боевой поход, когда в каждую минуту можно было ждать противни-ка.

Впрочем, киевляне не были готовы к тому, что на их земли отва-жится кто-то напасть, поэтому дружины братьев Ольговичей почти без сопротивления взяли Городок на Выре, Нежатин и Оборуч, не считая нескольких десятков сел на левом берегу Днепра.

Великий князь Ярополк, не смея перевести своих людей через Днепр, вынужден был только злиться да издали грозить Ольговичам. Наконец, он решился и пошел на Любеч, но Ольговичи быстро сориен-тировались, и, совершив обходной маневр, вскоре встали с дружинами перед Любечем, не допуская великого князя к этому городу.

В это же время Юрий Владимирович и Андрей Владимирович, со-вокупившись между собой, пошли из Ростова к Чернигову, где и были встречены Всеволодом Ольговичем, так благоразумно оставшемуся в своем граде. Этого бы не случилось, если бы Изяслав Мстиславич да Всеволод Мстиславич, как и договаривались, вовремя напали бы на рос-тово-суздальские земли князя Юрия. Но они не напали. Причиной тому стала буза, поднятая новгородцами, которые среди похода вдруг ни с того, ни с сего заявили, что не будут воевать против Мономашичей в союзе с Ольговичами. Вспомнили вдруг о клятве, даваемой еще Влади-миру Мономаху, что новгородцам всегда стоять за род Мономахов.

«Не клятвы тут виной и не крестные целования, — злился Изяслав, понимая подоплеку дела, — а гривны и куны, поступившие от доброхо-тов Юрьевых».

Злиться — злился, а сделать ничего не мог: повернули новгородцы домой.

Всеволод Ольгович отбил приступ дружин Юрия и Андрея Влади-мировичей с ощутимым уроном для последних, и те заспешили загово-рить о перемирии, так как зима — не тетка, долго на морозе в поле не постоишь. То же случилось и с Ярополком. Не одолев Ольговичей, имевших поддержку из Любеча, тот также завел речь о примирении. Ольговичи согласились на примирение, но послали к Изяславу, чтобы и Мстиславичи смогли участвовать в мирных переговорах: «Справедли-вость того требует».

На общем уже съезде в Любече решили, что Переяславль отойдет к Андрею Владимировичу, а Изяславу взамен дать Владимир Волынский и Луцк со всей областью. Юрию же придется довольствоваться Росто-вом и Суздалем, но уже одному, без Андрея.

«Надолго ли мир этот», — размышлял наедине с собой Святослав Ольгович, стараясь во время переговоров и княжеского съезда не встре-чаться с Юрием Владимировичем, своим свояком и кумом. По-видимому, не жаждал встречи с ним и Юрий.

Однако до мая месяца заключенный в Любече мир плохо ли, хоро-шо ли, но держался. Пользуясь перемирием, Святослав Ольгович ста-рался как можно больше быть с семьей, любуясь сыном, который уже не только самостоятельно передвигался на своих кривоватых ножках, по-хожих на бабий ухват, которым из печи горшки выхватывают, но и «па-па с мамой» лопотал, умиляя князя.

— Воин, воин растет! — восхищался Святослав сыном при няньках и мамках, благосклонно поглядывая на Елену. — А не пора ли нам, княги-ня, еще об одном сыне подумать?.. Один — хорошо, а два — лучше!

Та по-девичьи смущалась, но по ее черным, немного раскосым и томным глазам, похожим на глаза дикой серны, было видно, что она полностью согласна с планами своего мужа и князя. Лучшей поры в жизни княгини Елены еще не было.

В конце мая, перед самым Троицыным днем, в Новгороде опять случилась замятня: вечу вздумалось разобраться в зимнем инциденте, когда новгородские ратники вдруг повернули с пути домой, нанеся тем самым Новгороду стыд и поруганье. Новгородцы, как всегда, орали до хрипоты, то обвиняя, то оправдывая действия новгородской старшины, участвовавшей в том походе, принявшей решение о развороте воинства домой. Наконец одолели те, которые видели в их действиях учинение стыда новгородской чести.

«Владимировичи сами виновны, что племянников своих, детей старшего брата Мстислава желая обидеть и наследия лишить, половцев приводя, землю Русскую разоряют. Мы же Мстиславу, его детям крест целовали и должны их защищать и оборонять, кто бы на них ни напал, и за них повинны свои головы и животы класть, а не бегать, словно зай-цы, со стыдом!» — решило, наконец-то, вече.

И так как виновные были уже определены, то их тут же похватала стража и сбросила вниз с моста. Виновными же были многие знатные, поэтому с веча толпа кинулась громить и грабить их дворы и подворья, дома и именья.

Как говорится, аппетит приходит во время еды. Стоило только на-чать грабить виновных, как грабежи перекинулись на дома других за-житочных новгородцев, и погромы, начавшиеся в субботу, накануне Троицы, продолжились уже неделю. Ни призывы князя Всеволода Мстиславича, ни призыв епископа Нефонта — ничего не могло успоко-ить обезумивших от вида крови и растерзанных тел новгородцев.

Только послание митрополита Михаила с угрозой предать всех анафеме,[86] зачитанное игуменом Исайей с крыльца святой Софии Нов-городской заставило их мало помалу образумиться и послать в Киев послов к великому князю и митрополиту с просьбой о прощении. Вско-ре в Новгород прибыл сам митрополит Михаил, посланный великим князем, чтобы удержать воинственных новгородцев от похода на Ростов против Юрия Владимировича. Митрополит был принят с честью, окру-жен заботой и вниманием не только церковного клира и новгородской старшины, но и всего народа. Поместили его на владычьем дворе, в хо-ромах епископа, которые были на почетном месте в Новгороде, рядом с двором Ярослава.

Получив прощение, новгородцы притихли, однако вскоре среди нарочитых людей вновь нашлись те, кто призывал к походу против Юрия Ростовского. Епископ новгородский и митрополит попытались урезонить не в меру ретивых заводил, но те и слушать не захотели, зая-вив, что не след лицам духовным вмешиваться в дела мирские, тем бо-лее, когда Новгороду нанесено бесчестье. Когда же митрополит попы-тался уехать из Новгорода, видя, что от похода на Юрия их все равно не отговорить, они его не отпустили, окружив почетной стражей в доме епископа. Ждать помощи от князя Всеволода Мстиславича было беспо-лезно: не очень-то сумасбродные, похожие на необузданную стихию, новгородцы прислушивались к своему князю. Такого унизительного положения в жизни митрополита Михаила еще никогда не бывало, но что-либо изменить он был уже не в силах. Оставалось только уповать на Господа да молиться, молиться, молиться, прося Всевышнего образу-мить чад его неразумных.

В декабре, когда, покрывшись льдом, встали реки, новгородцы, со-бравшись в дружины, согласно городским концам, уже открыто требо-вали от своего князя Всеволода, чтобы тот вел их на Ростов.

«Смоем позор кровью!» — горланили, накушавшись с утра медову-хи, новгородские закоперщики.

Князю Всеволоду ничего не оставалось, как возглавить этот поход. Но перед этим он успел послать послов в Чернигов к Всеволоду Ольго-вичу и во Владимир к Изяславу Мстиславичу. Однако зять и брат от участия в этом походе воздержались, зная о ненадежности взбалмош-ных новгородцев. Зато неожиданно для Всеволода к нему прибыл с ма-лой дружиной Святослав Ольгович.

«Дерзай, брат! — принял для себя решение Святослав, узнав о просьбе новгородского князя. — Под лежачий камень вода не течет. Тебе уже сорок, а ты все в подручных у старшего брата ходишь. Пора и о собственном столе подумать: сын-то растет».

С этим же напутствием, а еще с воеводой Петром Ильиным да с тремя десятками дружинников он и прибыл в стан новгородцев. По-мощь от Святослава и его дружины была, конечно, небольшая, но и она обрадовала Всеволода.

— Возьмешь людей у тысяцкого Петрилы Микулича, — повеселев немного от грустных раздумий, говорил Всеволод Мстиславич, разгля-дывая своего единственного союзника. — Я тебя с ним познакомлю. Ска-зывали — опытный воевода и ратоборец.

— Спасибо на добром слове, — отозвался Святослав.

— Спасибо скажешь, когда дочь его, Марию, красавицу, каких свет не видел, узришь, — подмигнул Всеволод.

— Неужели? — вскинул кустистые брови Святослав.

— Точно говорю, — заверил Всеволод. — Красавица писаная. Глаза — как у озерной русалки, зеленые-зеленые, косы золотые до пят, губки — спелые землянички, стан — березки стройней не бывают… Не дева — ведьма. Любого с ума сведет, как своими русалочьими глазищами пове-дет…

— Тогда сам чего же тушевался? — перебил Всеволода Святослав. — Ведь грех такую усладу упускать.

— Да замужем она, за посадником Иванком…

— Тем более грех, — игриво усмехнулся Святослав. — Ублажить бабу сам Бог велел, это же не девку спортить…

— Ну, нет, — серьезно заметил Всеволод. — В Новгороде с этим стро-го. Того, кто бабу или девку снасильничает, или камнями забьют, или в Волхов с моста сбросят, чтобы другим не было повадно.

— Что — и князя? — Был удивлен Святослав, оставив игривый тон.

— А что им князь? — отозвался Всеволод. — Вече решит — и князя сбросят. Вон, не побоялись же, нехристи проклятые, митрополита под стражу взять… А если открыто не посмеют, то уж тайком точно подсте-регут — да и прибьют.

— Серьезный народ, однако, брат, у тебя, — то ли с сожалением, то ли с уважением заметил Святослав.

— Да уж, — скривил губы в кислой улыбке Всеволод, — ворогу тако-го не пожелаешь…

— Однако, брат, ты меня все же при случае с Петриловой дочкой сведи, — видя, что разговор на эту тему закончен и их ждут совсем иные дела, обронил Святослав. — Хоть одним глазком взглянуть на это чудо чудное.

— Постараюсь, если живы будем… — без особого азарта отозвался Всеволод Мстиславич.

Тысяцкий Петрила Микулич оказался если не одногодком князю Святославу, то уж точно сверстником. Был он тучен, кряжист, бородат и малоразговорчив в отличие от посадника Иванки, человека веселого, говорливого и высокорослого, а, главное, лет так на десяток моложе тысяцкого и, как теперь понимал Святослав, своего тестя. Ибо за этим Иванко и была замужем дочь Петрилы, Мария.

Глядя на обоих знатных новгородцев, ничем особым не отличаю-щихся от большинства своих дружинников, разве что более богатой воинской справой, Святослав ненароком подумал, как одному из этих дородных бородачей Бог дал дочь красавицу, а второму — красавицу-жену: «Воистину, неисповедимы пути Господние»! Но думки — думка-ми, а дело — делом.

Посоветовавшись, новгородцы выделили под руку князя Святосла-ва воинство, которым командовал сам посадник.

«Так будет проще», — решили сами новгородцы.

«Проще — не значит лучше», — отметил мысленно Святослав, но выбирать не приходилось, во-первых, спасибо и на том, а, во-вторых, дареному коню в зубы не заглядывают.

17 декабря новгородское войско вышло из своего града и направи-лось по зимнику в сторону Ростова. Путь был известный, не раз хоже-ный и езженый. Однако и зима в тот год не дремала: морозы и вьюги так зачастили, словно не желали, чтобы новгородское войско шло в чу-жие земли за добычей. Впрочем, это обстоятельство новгородских воев не смутило. Преодолевая трудности пути, они упрямо продвигались вперед, хотя теперь говорить о моменте неожиданности для ростовцев уже не приходилось. И точно, когда 25 января новгородское войско все же дошло до горы Ждана, что в ростовской земле, то там их уже ждала рать ростовского князя Юрия Владимировича. Да не просто ждала, уже заняла более выгодные для боя возвышенные места.

«Зря только митрополита принуждали, — мелькнуло в голове у кня-зя Всеволода Мстиславича, — не желая преждевременного предупреж-дения дяди Юрия. Юрию ничем не помешали и с митрополитом рассо-рились… Не простит Никита новгородцам невиданной дерзости дер-жать первосвященника русского в неволи, не простит».

Новгородцы, увидев приготовившиеся полки ростовцев и суздаль-цев, не испугались. Наоборот, рассчитывая на свою многолюдность, настаивали, чтобы с ходу ударить по ростовцам. Однако оба князя и тысяцкий Петрила указали им на невыгодность расположения их воин-ства по отношению к воинству Юрия Ростовского.

«Нам придется в гору подниматься, а им с горы на нас идти. Пока поднимемся — выдохнемся, а они свежи будут, — вразумляли князья, воеводы и тысяцкий своих воинов. — К чему ненужные жертвы и пустое пролитие крови новгородской».

Доводы подействовали и остудили самые жаркие головы. Решили выбрать позицию получше.

— Вон у того леска нужно встать, — указал десницей в боевой кожа-ной рукавице на окраину соснового бора Петрила Микулич. — И место просторное — есть где полки наши расставить без теснения, и возвы-шенность будет у нас, а Юрию придется вести рать свою по заснежен-ному низинному полю.

— Быть по-твоему, — согласился с разумными доводами своего ты-сяцкого князь Всеволод и приказал новгородцам занять возвышенность у леска.

«Разумно, — мысленно одобрил решение обоих воинских начальни-ков Святослав Ольгович, внимательно осмотрев окрестности. — Вполне разумно».

Совершив на глазах у противной стороны умелый маневр, новго-родцы заняли выгодные позиции и стали выкликать ростовцев на бой. Однако последние сразиться с ними не спешили. Наоборот, князь Юрий прислал к Всеволоду переговорщиков о примирении. Всеволод и рад был замириться, да новгородцы мира не хотели, а жаждали битвы, наде-ясь на скорую и легкую победу, поэтому мирные переговоры были от-клонены.

— Глупо, глупо, — не одобрил действий новгородцев Святославов воевода Петр Ильин.

— Почему же? — удивился Святослав, не менее самых ретивых нов-городцев жаждавший сечи.

— Да устали воины наши после столь длительного пути, а ростовцы стоят на своей земле, защищать будут свой кров и очаг, своих жен и деток, а потому сражаться будут упорно. Да и не знаем мы, какие не-ожиданности припасли они нам, какой такой камень вытащат из-за па-зухи… Ты бы предложил князю и новгородским воеводам запасный полк сотен так в пять в лесу на всякий случай спрятать… чтобы было кому и тыл наш стеречь от греха подальше, и свежими силами стать для сечи… на случай нужды.

Предложение старого тмутараканского и черниговского воеводы было разумно, и Святослав поспешил с ним к новгородским воеводам. Тысяцкий, выслушав Святослава, согласился, но остальные воеводы воспротивились, чуть на смех не подняли.

«Ну и черт с вами! — мысленно ругнулся в сердцах Святослав и на-стаивать на своем предложении не стал. — Поступайте, как знаете».

Куда умнее самоуверенных и необузданных новгородцев поступил ростовский князь. Видя, что переговоры ни к чему не привели, Юрий Владимирович ближе к ночи призвал в шатер свой воеводу Короба и приказал ему, как только ночная темь ляжет на поле и укроет обе рати от взоров друг друга, взять с собой человек пятьсот конных ратников и тайно, обойдя лес, имея при этом новгородцев одесно от себя, притаить-ся в засаде. Чтобы утром, прямо с рассветом, когда Юрий поведет свои полки через заснеженное поле, ударить неожиданно на новгородцев с тылу.

Ничего на это не сказал старый и опытный вояка, лишь криво ух-мыльнулся. Без слов было понятно, что он замысел князя понял, одоб-рил и исполнит его в лучшем виде.

Утро следующего дня началось с того, что княжеские сигнальщики задули в медные трубы, призывая новгородские войска к построению. Те поеживаясь от холода, начали становиться в «стенку».

— Что-то восток сегодня кровав, — взглянув на небесный свод, ска-зал воевода Петр Ильин Святославу, садясь на подведенного ему отро-ками серого, в яблоках, коня. — Наверное, быть кровавой жатве…

Из-за крепкого мороза, щипавшего нос и щеки и превращавшего выдыхаемый влажный воздух в иней, воевода, и так седой как лунь, во-обще стал похож на сказочного волхва-кудесника или лесовика: из-за серебристого инея на бровях и усах блестят черными угольями глаза да торчит шишкой красный нос.

— Да это из-за леса, — обведя окоем очами, отозвался довольно бес-печно Святослав, — оно солнышко скрадывает, вот и кажется, что небо с восхода красное… Ну, а что жатве быть, то быть… Как же в сече крова-вой жатвы избежать? Не избежать. Вопрос лишь в том, кто снопы пова-ленные поднимать будет… кто урожай собирать станет?..

Но довести разговор ни князь, ни его воевода не смогли: с проти-воположного края поля на новгородцев уже двигались густые толпы пеших ростовцев, суздальцев и владимирцев, прикрываясь выступив-шими вперед стрельцами из луков.

— Стрельцы, вперед! — скомандовал князь Всеволод своим новго-родцам. И тут же из стоявших полков по заранее установленному ряду выступили лучники и щитоносцы, прикрывавшие их своими большими щитами.

— Что-то комонных у князя Юрия сегодня вроде бы меньше, — гля-дя из-под ладони на ростово-суздальские полки, скорее себе, чем своему князю, молвил воевода Петр. — То ли вчера, считая, ошибался, то ли Юрий конницу решил придержать… или еще какую хитрость приду-мал…

Тут к Святославу подъехал на соловом коне посадник Иванко, не дав своим появлением воеводе Петру полностью высказаться, а Свято-славу «переварить» в своей голове сказанное.

— Пора, князь! Чело уже тронулось.

Действительно центр новгородского воинства, возглавляемый лич-но князем Всеволодом, не дожидаясь, когда лучники завершат свое дело и возвратятся в боевые порядки, скорым шагом двинулся навстречу ростовцам, оглашая окрестности боевым кличем: «Новгород и святая София!». А навстречу же им с поля, все нарастая и нарастая в силе и мощи, неслось: «Ростов! Суздаль!».

Следом за передовым полком князя Всеволода тронулся и полк правой руки, ведомый тысяцким Петрилой.

— Раз пора, то пойдем! — взмахнул Святослав мечом, отдавая приказ своим дружинникам и приданным ему новгородцам к бою.

Новгородцы ринулись на ростовцев и смяли чело их рати. Дружине Святослава, поддержанной новгородскими конниками, удалось про-биться до вражеских знаменосцев и сразить их, опрокинув на снег стя-ги. Ростовцы дрогнули и стали пятиться. Казалось, еще мгновение, и ростовцы побегут, подставив новгородцам свои спины для ударов.

— Ломи! Вали! Наша берет! — орали новгородские ратники, крика-ми поднимая у себя боевой дух и пугая противника.

— Поднаддай! — вторили им их товарищи, заглушая стоны раненых и умирающих.

Но тут случилось то, что никто уже не ожидал: в спину новгород-ским полкам ударили конники ростовского воеводы Короба.

— Бей! Круши! — рубя мечами и топорами, поражая копьями и бу-лавами ошеломленных и растерявшихся новгородцев, кричали, раздирая рты в утробном крике ростовцы.

Новгородцы дрогнули и побежали, бросая оружие и срывая тяже-лые доспехи, забывая о своей удали и чести. Все! Полков новгородских больше не было, сгинули полки, осталось только обезумевшее стадо людей.

Только конники Святослава из черниговской дружины, да дружин-ники князя Всеволода из личной охраны, к которым прибились тысяц-кий Петрила и посадник Иванко, еще продолжали яростно сражаться в окружении врагов. Но вот пал посадник, с которым князь Святослав так и не успел как следует сведаться. Вскоре смертельно ранен в грудь вра-жеским копьем был и тысяцкий. Не выдержал прямого удара железного жала наконечника копья германский панцирь — гордость тысяцкого — подвел владельца.

— Князь, — обратился умирающий тысяцкий к князю Всеволоду Мстиславичу. — Останешься жив — позаботься о дочери моей… Видишь, совсем осиротела… Сживут ее со свету Иванковы родичи… Со свадьбы невзлюбили ее… Иванко был защитой, а теперь нет его… Позаботься… — И замолк уже навеки.

— Позаботимся, — за обоих отозвался с придыханием князь Свято-слав, сразив своим длинным мечом очередного ростовца или владимир-ца, необдуманно приблизившегося к потомку тмутараканских и черни-говских князей. Лицо его было потно и багрово от возбуждения боем и натуги. — Только сперва о себе позаботиться стоит, а то о других и за-ботиться будет некому. Ну, что, Мстиславич, прорвемся, или?..

— Прорвемся! — обливаясь соленым липким потом, норовившим попасть не только на потрескавшиеся от возбуждения губы, но и сле-пящим глаза, сквозь зубы отозвался новгородский князь, стегнув корот-кой плетью по крупу своего парившего, как весеннее поле перед вспаш-кой, коня. Да так, что тот взвился свечкой.

Собравшись в единый кулак, князья и оставшиеся с ними дружин-ники, не распыляясь на мелких стычках, ударили в одном направлении, метя на лесную дорогу, по которой еще вчера они двигались сюда. Так уж распорядилась судьба, что владимирцы и суздальцы в этом направ-лении были не столь густы, как в других, и остаткам новгородского во-инства с княжескими стягами и старшей дружиной удалось вырваться. Помог им и князь Юрий, приказавший, когда ему доложили о прорыве князей и небольшой группы новгородцев из окружения, не гнаться за ними и не преследовать: «Бог с ними, пусть уходят».

НА НОВГОРОДСКОМ КНЯЖЕНИИ

— Вот мы и поратоборствовали… — выбравшись на развилку дорог, ведущих на полночь — к Новгороду, и на полдень — к Чернигову, проща-ясь с новгородским князем, сказал с язвинкой в собственный адрес Свя-тослав. — Так поратоборствовали, что самому тошно… Не вспоминай лихом.

— И ты меня, — сконфуженно отвечал Всеволод, заранее предвидя выдвинутые против него взбалмошными и беспокойными новгородцами обвинения в неудаче похода.

Расставание было неприятным и тягостным для обоих, поэтому с ним не затягивали, сказав на прощание по паре ничего не значащих слов. И вот уже Святослав Ольгович с поредевшей дружиной и в помя-тых доспехах скачет легкой рысью, чтобы не палить коней, в далекий Чернигов. Путь-то не близкий предстоит, да и поражение тяжким гру-зом на плечах лежит, что тоже не способствует скорости и легкости движения.

«Вот то-то братья позлословят надо мной, — невесело размышлял Святослав Ольгович, двигаясь бок о бок с воеводой Петром Ильиным, как и он, уцелевшим в этой злополучной сече. Да и как было не позло-словить: пошел по чужие зипуны, да со своими портами едва цел ушел».

О предсмертном наказе новгородского тысяцкого Петрилы оказать заботу дочери его как-то не думалось, не до того было.

Однако Святослав, как часто такое случается, ошибался. Всеволод Ольгович, занятый своими делами, почти внимания не обратил на не-удачный поход брата вместе с новгородским князем. Да и другим брать-ям, Игорю и Глебу, особой докуки о нем не было. А тут вскоре из Нов-города посольство к князю Всеволоду пришло: просили новгородцы на свой стол Святослава. «Дюже храбр на рати он, — ссылаясь на свиде-тельства уцелевших в том походе ратников, наперебой говорили боро-дачи. — Нам такой надобен. Мы, новгородцы, сами народ такой, что па-лец в рот не клади — вмиг руку оттяпает, потому нам и князь подобный твоему брату надобен, удалой да боевой».

— А князь Всеволод Мстиславич? — поинтересовался Всеволод, хитро прищурив левое око. — Он-то как?..

— А что Мстиславич? — тут же отозвался старший из посольства, дебелый муж с окладистой бородой, бывший сотский Плотницкого кон-ца, а теперь тысяцкий Ставр Кадка. — Под стражей со всей семьей сидит, решения веча нашего ждет. Пять обвинений ему предъявляется.

— И что это за обвинения? — поинтересовался Всеволод словно не-нароком, оставаясь внешне невозмутимым, хотя на самом деле его по-коробило известие о поведении новгородцев по отношению к собствен-ному князю: такого еще никогда не бывало на святой Руси. Чувств сво-их он не выдал, только желваки на скулах чуть резче обозначились да нервно заходили туда-сюда.

— Да разное… — вразнобой отозвались послы, не желая оглашать подробности.

— А все же? — проявил твердость и настойчивость черниговский князь. Даже его черные глаза, перестав маслянеть благожелательностью и радушием, сузились в жесткие прорези.

Послы переглянулись. По-видимому, их взоры выражали общее согласие, так как старший посольства, тысяцкий Ставр, при одобри-тельном молчании остальных стал перечислять вины бывшего новго-родского князя.

— Перво-наперво, — загнул указательным перстом десницы мизинец на левой руке Ставр, — вече решило, что он не любит простого люда, а почитает одних нарочитых…

— Гм-м-м! — хмыкнул Всеволод, однако из этого хмыканья нельзя было понять, осуждает или одобряет он такое решение веча.

— Во-вторых, — перечислял новгородец, — хотел, обругав Новгород, княжить в Переяславле…

— Откуда ведомо?

— Ведомо, — не вдаваясь в подробности, коротко отозвался Ставр. И продолжил: — Пойдя на суздальцев и не бившись крепко, прежде других с сечи ушел.

— Так ли это? — переспросил Всеволод, вновь прищурив один глаз, как при стрельбе из лука, зная со слов Святослава, как новгородский князь с его братом едва из сечи живыми вырвались в последний момент.

— Так! Так! — дружно загудели новгородцы.

— Ежели так, — пожал могутными плечами черниговский князь, не очень-то веря в объективность новгородцев, известных на Руси баламу-тов и вралей, — то продолжай, пожалуй.

— В четверток, — загнул еще один толстый палец на левой длани Ставр, — любит всякие игры, охоту с ястребами и псами, топча поля, а судить и ряд ладить не прилежен.

— И это все? — спросил Всеволод после того, как Ставр, загнув че-тыре пальца, примолк.

— Нет, — отозвался новгородский муж, — есть и пятая вина…

— Какая же?

— А то, что сначала велел нам с тобой, светлый черниговский князь, союз учинить, а ныне велит снова отстать, — на одном дыхании произнес Ставр, словно желая как можно надежнее поставить точку в своем пове-ствовании.

— Что ж, вины серьезные, — молвил сурово Всеволод. — Однако не-гоже князя в порубе, в узилище[87] держать. Недостойно то…

— А он не в узилище, — замялись слегка посольские, — он в светлом тереме на владычьем подворье… только под нашей стражей.

— Ладно, — не стал больше Всеволод мучить себя и послов расспро-сами о Всеволоде Новгородском, — не мне новгородское вече судить. Даю вам брата своего, Святослава Ольговича, на княжение, только Все-волода с честью от себя отпустите. Ни к чему лишняя злоба нам…

Так весной 1136 года от Рождества Христова нежданно-негаданно Святослав Ольгович, опередив в собственном княжении более старшего брата Глеба, оказался на новгородском княжеском столе, признанной вотчине Мономашичей. Игорь, не скрывая, ему завидовал, а Глеб, слы-ша о нравах новгородской вольницы и старшины,[88] желал благополуч-ного княжения.

Ни отец, ни дед Святослава Ольговича, Олег Святославич и Свято-слав Ярославич, на новгородском столе не сидели, как-то не пришлось. Правда, как-то был там старший сын Святослава Ярославича, Глеб, да недолго, погиб в одном из походов новгородцев на чудь. И вот Свято-славу Ольговичу довелось… воссесть на прадедовский стол, послужив-ший когда-то давным-давно Ярославу мудрому точкой опоры в споре с Окаянным Ярополком, убившим трех своих братьев.

Прибыв в Новгород, Святослав первым делом потребовал от нов-городской старшины сбора веча, на котором попросил новгородцев, не чиня больше бывшему князю Всеволоду хулы и обиды, отпустить его с честью. «Все под Богом ходим, — привел веский, понятный всем довод новый князь. — С каждым может такое случиться».

Новгородцы, которым понравился этот довод, покричав на вече для порядка, согласились и отпустили бывшего князя из-под стражи. Всево-лод, узнав, кому он обязан как свободой, так и лишением стола, зло зыркнул на Святослава черными дедовскими глазами и, не сказав ни «спасибо», ни «прощай», отправился со всем своим семейством в Киев к дяде Ярополку Владимировичу.

Святослав же, учинив с новгородцами ряд и дав руду-клятву на верное служение Великому Новгороду, с женой Еленой, сыном Олегом, дочерью, челядью, слугами и тремя десятками черниговских дружинни-ков, пожелавших идти с ними в неспокойный Новгород, въехал на Яро-славов двор, где находился княжеский терем.

Попасть в Новгород — это полдела. Вот, попав, удержаться в нем — дело! А чтобы удержаться в Новгороде, как понимал сам князь и как подсказывали ему старшие дружинники черниговские, необходимо бы-ло искать поддержку среди самих новгородцев.

«За нарочитыми не гонись, — говорил еще отцов воевода Петр Иль-ин, немало повидавший на своем веку. — Они спесивы и властолюбивы. Эти не столько помогут, сколько с простыми новгородцами стравят. У них есть все: и рухлядь-справа, и земли родовые, и челядь многочис-ленная, и друзей-товарищей, родственников и просто прихлебателей, готовых за кусок хлеба по первому слову хозяина любого прибить, хоть отбавляй — а потому они независимы и не очень-то нуждаются в княже-ской дружбе. К тому же давным-давно все перероднились между собой и только своему роду-племени верны. Ищи среди молодых, но рвущих-ся к власти и знатности, или среди тех, род которых когда-то был зна-менит, но со временем обветшал да и обнищал. У таких здоровый дух соперничества и память о былых заслугах дедов и отцов. Эти землю рыть под собой станут».

Присмотревшись, Святослав нашел несколько таких новгородцев, среди которых был и сотник Якун Мирославич, сын прежнего знамени-того новгородского посадника Мирослава Гюрятича. Якун мечтал о бы-лом величии и видел это только в поддержке нового князя. Кроме того, Якун вместе со своим братом Прохором принимал активное участие в осуждении и казни одного из ярых приверженцев прошлого князя, Юрия Жирославича, сброшенного разъяренными новгородцами с моста в Волхов. Якуну назад дороги не было — случись что с новым князем — лететь ему с моста в мутный Волхов вслед за теми, кому сам помог уже туда пасть. Потому он охотнее прочих шел на сближение с князем Свя-тославом.

— Как так, — нервно меряя торопливыми шагами просторный пол княжеских покоев, то и дело восклицал великий князь Ярополк Влади-мирович, слушая печальный рассказ племянника Всеволода Мстислави-ча, лишенного новгородского стола, — как так?! Как так случилось, что в Новгороде Ольговичи? Да испокон веков Новгород был за нашим ро-дом, за родом Мономашичей!

Всеволод хмурился, мялся, краснел и бледнел, но дать вразуми-тельный ответ дяде не мог: он и сам плохо соображал, как случилось, что новгородцы, нарушив крестное целование, данное еще его отцу, возвели на престол Святослава.

— Не знаю.

И я вот не знаю, — злился Ярополк. — Наваждение какое-то… Как это Ольговичам удалось подкупить старшину? Ума не приложу…

— Да никто их не подкупал…

— Не подкупал? Тогда ответь, почему случилось сие?

— Не знаю. Одно лишь могу верно сказать, — выдавил из себя Все-волод Мстиславич, — что Святослав стола ни силой, ни хитростью из-под меня не искал. Когда случилась битва с ростовцами под Ждановым лесом, он сражался честно и немало способствовал тому, чтобы вы-рваться живыми из окружения не только самому со своими дружинни-ками, но мне с остатками новгородской рати…

— Не искал, но нашел, — не очень-то прислушиваясь к словам рас-строенного племянника, сказал Ярополк. — А вот ты имел — и потерял… Впрочем, что теперь о том судить, да кулаками после драки махать… Надо думать, как дело исправить…

Исправить дело можно было давно уже проверенным способом. Либо силой отобрать у Святослава новгородский стол, чему воспроти-вились бы сами новгородцы, и что явно не входило в планы Ярополка, либо необходимо было так ополчиться на черниговского князя Всево-лода Ольговича, чтобы тот сам отозвал своего младшего брата с новго-родского княжения, уступив Новгород вновь Всеволоду или кому иному из колена Мономаха. Первый был прям, быстр, но вряд ли осуществим, зная упрямство новгородцев. Второй — долог, крив, но не без удачи. И Ярополк выбрал второй путь: он объявил войну Всеволоду Ольговичу, своему зятю, для чего перевел из Владимира Волынского в Переяс-лавль, поближе к предстоящему полю брани, брата Андрея Владимиро-вича.

Узнав о таком повороте событий, Всеволод Ольгович с чернигов-ской дружиной, поддержанной северскими князьями Давыдовичами: Владимиром и Изяславом, а также с собственными братьями: Игорем, которому был обещан переяславский стол, и Глебом, имевшим виды на Курск с Посемьем — двинулся к Переяславлю. Был с ними и новгород-ский князь Святослав с новгородской дружиной, спешно набранной им из охочих новгородцев, которым не терпелось хоть как-то оправдаться не только перед своими близкими, но и в собственных глазах за дважды позорно проигранные сражения с Мономашичами. А потому новгород-цы мечтали о победе и рвались в бой! Не менее новгородцев в победе были заинтересованы и половецкие ханы Турукан и Комос Осолукови-чи, братья его мачехи Анны Осолуковны, призванные Всеволодом со своими конными ордами в помощь из донской степи и жаждавшие те-перь поживы и полона.

Когда черниговские, северские и новгородские полки, подкреп-ленные половецкими ордами, походным строем двигались к Переяслав-лю, стало известно, что туда спешит с киевскими дружинами великий князь. Ярополк Владимирович, по-видимому, уже прослышал о приго-товлении Ольговичей и шел на помощь к своему брату.

— Что будем делать? — собрав совет, спросил Всеволод. — Киевлян с переяславцами будет более, чем нас.

— Только вперед идти! — тут же без раздумий воскликнул Игорь, которому не терпелось усесться на переяславский стол. — Только впе-ред.

— А я вот не думаю, что нам следует спешить, — вполне спокойно, с сознанием дела заявил Владимир Давыдович. — Нам лучше выбрать местечко получше, да и ждать супротивника, изготовившись… Пусть он, не подготовленный да не отдохнувший, и окажется перед нашими полками, а не мы перед ним.

— И я того же мнения, — поддержал северского князя Святослав Ольгович, уже прошедший науку спешки под Ждановым лесом. — По-одиночке их проще будет бить. Сначала предлагаю разбить киевскую рать, а потом уже взяться и за переяславцев… А еще я думаю, часть воинства нашего, где-нибудь поблизости от предстоящего места сраже-ния в засаде оставить, как князь Юрий Ростовский с Мстиславичем про-делал…

— Вот ты со своими новгородцами и станешь в засаду, — тут же подхватил Всеволод, которому план Святослава явно пришелся по ду-ше. — Ударишь в тот момент, когда киевляне начнут нас теснить…

Как ни пытался Игорь настоять на своем предложении, все князья были склонны считать более верным решение, подсказанное северским князем Владимиром Давыдовичем.

Посовещавшись, отступили к верховьям Супоя-реки и, выбрав воз-вышенное местечко, встали. Как раз на пути, по которому должен был идти с киевлянами Ярополк Владимирович.

Когда Ярополк Владимирович вдруг неожиданно перед собой на лесной поляне увидел черниговское войско, изготовившееся к бою, он немного растерялся: не ожидал такого. Но тут же взял себя в руки и, надеясь на выносливость своей дружины, приказал наступать. Киевляне дружно ударили на черниговские и северские полки, на конников поло-вецких ханов. Их атака была настолько стремительной, что половцы, не выдержав натиска, побежали. Киевские воеводы Станислав Дюдкович, Потап Петрович и тысяцкий Давид Ярунович, не желая разобраться в сложившейся обстановке, увлеклись со своими воинами погоней за удиравшими степняками. Их от этого даже не остановило то, что черни-говские полки, стоявшие по правую руку от убегавших половцев, и се-верские, находившиеся по левую руку, продолжали упорно сражаться с дружинами Ярополка и Юрия Ростовского, не отступив от своих пози-ций.

Как только конные полки киевлян и владимирцев, увлекаемые своими воеводами и тысяцким, скрылись за выступом леса, а все ос-тальные пешие полки полностью втянулись в сечу, пытаясь разорвать черниговцев и северцев, чтобы расправиться с ними поодиночке, то из ближайшего лесного массива в тылу у киевлян и появились новгород-цы, ведомые Святославом. Как дикие звери обрушились они с тыла на киевских и ростово-владимирских ратников со своим извечным боевым кличем: «Новгород и святая София!» — круша все на своем пути мечами, копьями, палицами и боевыми топорами, к которым больше всего были привычны.

Этого напора и удара киевские дружинники, лишившиеся под-держки конных полков, не выдержали и стали спешно отступать к цен-тру, сбиваясь под стяги своего князя.

Что думали в эти минуты новгородцы и их князь Святослав, ска-зать трудно, но что Юрий Владимирович, князь ростовский и суздаль-ский с горечью подумал о том, что сам же нарвался на те же самые грабли, на которые прошлой зимой с его умелой подачи «наступили» новгородцы, это уж точно.

Когда же до Ярополка дошло, что его рать почти полностью окру-жена черниговцами, северянами и новгородцами, он приказал трубить сбор, сзывая всех уцелевших под свой стяг, чтобы единым кулаком про-рваться из создавшегося котла. Отступление было тяжелым, но все же киевлянам удалось вырваться с поля сечи и отойти на безопасное рас-стояние, потеряв при этом сына греческого царевича Леона, Василька Леоновича, внука Владимира Мономаха от его дочери Марии. Не оста-навливаясь, не подбирая раненых и убитых, предоставив право распоря-диться их судьбой победителям, остатки киевских и ростово-суздальских дружин повернули к Киеву. А некоторое время спустя на место закончившегося сражения возвратились конные сотни киевских воевод, рассеявшие удиравших половцев и решившие порадовать своей победой над ними великого князя и его братьев. Не ожидая подвоха, они без опаски въехали в самую гущу черниговских полков, в мгнове-ние ока были окружены. Сопротивляться было бесполезно, и воеводы, кляня себя на чем свет стоит и смиряясь с позором, со всеми оставши-мися в живых дружинниками сдались на милость победителя.

Это радостное для всех черниговских князей сражение случилось 3 августа, а 8 августа Ярополк со всеми Владимировичами под плач киев-лян, узнавших о поражении своей рати и гибели многих сродственни-ков, с поникшей главой въезжал на Подол. Однако и его противники — черниговские князья и Давыдовичи — победу не праздновали: не до того было. Всеволод Ольгович, перейдя Десну, вел свои воодушевленные дружины на Киев, спеша по горячим следам закрепить плоды только что добытой в бою победы. Он остановился, когда достиг стен Вышго-рода.

— Что станем делать? — собрав князей на совет, спросил Всеволод.

— Брать Вышгород! — тут же заявил нетерпеливый Игорь. — Или по-вернуть на Переяславль, оставшийся без поддержки киевских дружин.

— Надо мира просить у великого князя, — посоветовал Владимир Давыдович, князь северский, как всегда, рассудительно, — пока на на-шей стороне сила. Мир просить и новые вотчины. Потом будет позд-но…

— Мне вотчин тут никаких уже не надобно, — высказался Святослав. — Или идем на слом Вышгорода, пока мои новгородцы еще разгорячены победой и готовы хоть с чертом лысым сражаться, или я ухожу, так как, поостыв, их на штурм вести бесполезно, себе во вред. Я хоть и недавно на новгородском столе, но на народ этот насмотрелся…

— Вышгород нам не взять — слишком стены высоки, — твердо, как о решенном, заявил Всеволод Ольгович. — Будем просить мира у великого князя. А чтобы он был посговорчивей, выжжем все окраины.

— Тогда я с дружиной в Новгород, — сказал Святослав. — Дела ждут…

— Дела-а-а, — протянул с подначкой Игорь. — Знаем мы твои дела: зазноба новая ждет. Вот и все дела!

— А хотя бы и так, — не стал отнекиваться Святослав, — вам-то какая разница? Раз не будет штурма Вышгорода, я увожу своих новгородцев. Если возникнет нужда — зовите. Приду. С новгородцами или без них, но приду обязательно.

Посланные Всеволодом Ольговичем послы к киевлянам возврати-лись, не уладив дела.

— Ну, что ж, — решил черниговский князь, — будем действовать по намеченному плану и повел дружины на Киев. К концу декабря он, пе-рейдя Днепр, взял Триполь и Хлянь. А, опустошив и разорив их, про-шелся огнем и мечом до земель Древлян. Потом повернул дружины и встал на реке Лыбеди, куда пришли и киевские ополченцы. Однако от-крытого сражения ни та, ни другая сторона не желала, сведя все на пе-рестрелку лучников. От перестрелки этой толку было, как от козла мо-лока: одна трата стрел, да небольшие царапины зазевавшихся ратников. В конце концов, такое противостояние стало надоедать половцам, вновь возвратившимся в войско Всеволода, и они начали жечь окраины Киева. Это привело к тому, что уже сам митрополит Михаил стал просить ве-ликого князя пойти на мир с зятем, уступив его требованиям. А требо-вал Всеволод не мало: Курск с Посемьем и еще кое-какие городки по Суле и Пслу.

12 января 1137 года, через 4 месяца после победной битвы на реке Супое, мир между Ольговичами и Мономашичами был заключен. Вели-кому князю пришлось выделить племянникам Мстиславичам их уделы, которые им и так причитались по завещанию отца их Мстислава Вели-кого. И которых они из-за алчности дядьев своих чуть не лишились. Кроме того, к Черниговскому княжеству отходил ряд городков и волос-тей, прежде принадлежавших Переяславскому княжеству. Среди них был порубежный со степью Курск, пристроившийся своей крепостью и обширным посадом на мысе в устье реки Кур, впадавшей в Тускор,[89] который тут же был Всеволодом передан брату Глебу в удел вместе с другими городками Посемья. Игорю Ольговичу отдан был на кормление Городец, от которого Игорь тут же надменно отказался, требуя себе Стародуб и городки в Вятичах. «Не желаю Городца, — заявил Игорь бра-ту. — Это курам на смех, а не удел… Дай Стародуб с городками в Вяти-чах или, вообще, ничего не давай, раз для кровного брата ничего поря-дочного найти не можешь».

— Не хочешь — как хочешь, — обиделся Всеволод и ничего Игорю не выделил. — Жди, когда на горе рак свистнет или когда помру, тогда Чернигов, возможно, заберешь…

— Да живи уж! — зло бросил Игорь и покинул брата.

Так впервые между Ольговичами из-за уделов пробежала черная кошка раздора, впервые образовалась трещина в их дружном и едином до этой поры стане.

* * *

Игорь Ольгович не ошибался, когда хоть и с язвинкой, но сказал, что у Святослава в Новгороде появилась зазноба. Появилась. И зазно-бой этой была дочь бывшего новгородского тысяцкого Петрилы Мику-лича Мария.

Когда Святослав неожиданно даже для самого себя стал новгород-ским князем, то после первых дней волнений и обустройства после пе-реезда, было не до вдовы посадника Иванки и дочери Петрилы. Но вот все волнения улеглись, страсти вошли в русло обычной жизни, и Свято-слав вспомнил про новгородскую красавицу Марию.

— Слышал, что у прежнего тысяцкого была дочь, красавица, — на-чал он издали расспрашивать стольничего Надира, одного из немногих новгородцев, пришедших к князю на службу в первые дни, и занимав-шемуся домашним обиходом. — Интересно, что стало с ней?

— Была да сплыла… — как-то неопределенно и даже загадочно отве-тил стольничий.

— Померла что ли? — сделал удивленное лицо князь.

— Не-е-е, не померла…

— Так что же? — перебил Надира Святослав Ольгович.

— Так сначала она вышла за нашего посадника Иванка… Эх, шум-ная свадьба была, — улыбнулся приятным воспоминаниям новгородец, — неделю весь Новгород гулял… Сколько вин было попито, сколько на-роду было побито, страсть!..

— Это само собой, — усмехнулся криво князь, по-видимому, вспом-нив шумные русские свадьбы, — какая свадьба без гульбы и кулачек… Однако что стало с Марией?

— Да ничего особенного: после того, как Иванка ее пал под Ждано-вой горой, родичи ее стали выживать бедную бабу со двора. Никому не охота лишний рот кормить. Вот и пришлось ей христорадничать, мило-стыню просить. Куда только и краса ее делась… словно старуха ходит, опустив очи долу…

— А ты не смог бы ее в наш терем привести? — спросил князь и тут же добавил, поясняя: — Петрила перед смертью просил меня позабо-титься о ней. Видно, знал, какая сладкая судьба ее ждет после гибели мужа…

— Чего же не смочь? — отозвался Надир. — Приведем…

— Но прежде, чем в терем ввести, пусть в баньку сходит… да оде-жонку на себе сменит. Не престало дочери бывшего тысяцкого в грязи и рубищах перед князем являться…

— Не беспокойся, светлый князь, — с легким поклоном заверил стольничий. — Мы же с понятием… хоть и не из нарочитых и родови-тых, но то ж не копытом деланы… щи лаптем не хлебаем, понимаем что к чему…

На следующий день, ближе к вечеру, когда князь Святослав нахо-дился в своей опочивальне один и читал Псалтырь, к нему пришел, громко стуча сапожищами по деревянному полу, стольничий. Хитрова-тое лицо новгородца сияло, как новый золотник.

— Что случилось? — оторвавшись от чтения, спросил князь.

— А исполнил, княже, что велели…

— А-а-а… — догадался Святослав, что речь идет о Марии. — Нашел?

— Нашел.

— Где?

— Да тут, в сенях.

— В бане была?

— Обижаешь, княже. Была, конечно, была.

— Чего так поздно?

— Так, как получилось… — развел руками хитрый новгородец. — Пока то, пока се…

— Ладно, зови, — усмехнулся князь, — не гнать же ее назад, в самом деле, на ночь глядя…

Стольничий шмыгнул за порог и тут же возвратился, ведя за руку высокую и статную женщину. Даже в предвечернем сумраке было вид-но, как хороша собой Мария.

«Не соврали, — оценив наметанным глазом женские прелести мо-лодой вдовы, только что покинувшей баню и одетой в свежую и чистую одежду. — Даже лучше, чем я себе представлял».

— Вот! — выдохнул Надир.

— Спасибо. И ступай… мы тут одни о житье-бытье потолкуем.

Надир молча закрыл за собой тяжелую дубовую дверь княжеской опочивальни.

Что произошло в тот вечер между князем и вдовой бывшего новго-родского посадника Иванки, Марией, никто не знает, но с той поры Ма-рия уже осталась жить в княжеском тереме. Однако не вместе со слуга-ми и сенными девками княгини Елены, а в отдельной светелке княже-ского терема, в которой князь после того памятного вечера пропадал не только ночами, но довольно часто и целыми днями, давая лишние пово-ды для дворовой челяди к пересудам и шушуканью за спиной у себя и у княгини. И чем больше Святослав общался с Марией, тем больше по-нимал, что дальше жить без нее не сможет. Все помыслы князя были заняты только Марией, которая для него стала уже больше, чем налож-ница.

Супруга Елена, конечно же, была не слепой и не глухой, все видела и все слышала. Впрочем, она не только видела и слышала, но и как лю-бая женщина, больше доверявшая своему женскому чутью, чем разуму, поняла, что это не просто очередная прихоть князя и мужа, каких у него на ее супружеском веку было уже немало, а более серьезное дело. Од-нако она хоть и была христианкой и жила по принципам христианской морали и веры, но воспитанная в среде, где многоженство не считалось грехом, а было обычным делом, отнеслась к этому факту более спокой-но, чем любая русская княжна на ее месте. И однажды, придя на поло-вину князя, прямо, не мудрствуя лукаво, спросила мужа, хочет ли он иметь новую жену.

— Хочу, — честно признался Святослав. — Запала в душу как наваж-дение какое-то… Все думки о ней, зеленоглазой да золотоволосой… Есть и пить не хочется… Ты уж прости…

— Оно и видно, — скривила в невидимой усмешке уголки губ княги-ня, — с лица сошел… и с тела тоже.

— Тебе, княгинюшка, все шутки, а мне не до них…

— Тогда женись, — вздохнула Елена. — Чего же мучиться самому и меня мучить?..

— А ты?

— А я буду старшей женой, как заведено это у половцев… займусь своими детками… сыном и дочерями. Только ты меня совсем не забы-вай, хоть изредка да навещай… все же я живой человек и баба, — зарде-лась княгиня. — А бабе, — сделала она паузу, — любой бабе ласк хочет-ся…

Елена совсем недавно родила еще одну дочь, которую крестили тут же в Новгороде, причем крестным был новый новгородский сотник Славенского конца Якун, с которым Святослав довольно близко сошел-ся, занимаясь делами княжескими и мирскими. Назвали дочь Ксенией, вот ее и кормила княгиня грудью во время этого, тяжелого для обоих, разговора.

После последних родов Елена как-то сразу же пополнела и подур-нела, утеряла прежнюю женскую привлекательность. Зато, как видел князь, обрела разумность и рассудительность умудренной опытом жен-щины.

— Так вера запрещает… — смутился князь.

— А ты к епископу Нефонту обратись, все же князь… Может, в ви-де исключения и поспособствует, раз в наложницах держать ее не хо-чешь… Наложниц-то ведь не запрещает… Десятками имеете… — под-пустила язвинку княгиня, имея в виду не только собственного супруга, но и прочих русских князей, которые, несмотря на одну из главных хри-стианских заповедей «Не прелюбодействуй!» — еще как прелюбодейст-вовали.

— Спасибо, — от чистого сердца поблагодарил супругу Святослав. — Я думал, что ты заревнуешь, скандал поднимешь, а оно вон как оберну-лось… И за совет спасибо. Попытаюсь епископа нашего уломать на венчание.

Но «уломать» новгородского епископа Нефонта, праведного стар-ца, Святославу не удалось: ни просьбы, ни уговоры, ни угрозы на седо-власого, попригнутого к земле годами, слугу Господа Бога не действо-вали.

— Грех! — замахал на князя обеими руками владыка, словно защи-щаясь от нечистой силы, как только услышал, о чем ведет последний речь. — Великий грех! И не вводи в искушение… Не желаю вместе с тобой в гиене огненной гореть на радость врагу рода человеческого. И сам постыдись, князь! Окстись! Опомнись!

Расстроенный возвратился со двора епископа Святослав в терем, и сразу к Елене.

— Не хочет венчать епископ… Как одержимый трясется, «Грех!» кричит, руками, как ветряная мельница крылами, машет… Не видать мне венчания в святой Софии, как своих ушей!

— А венчание обязательно только в Софийском храме или в ином можно? — поинтересовалась со скорбной улыбкой Елена.

— Можно и в ином, только благостнее было бы в Софии Новгород-ской… — тут же отозвался князь. — Такой великолепный собор, киевско-му не уступит…

— Так тебе великолепие нужно или же венчание? — не удержалась от тонкой колкости княгиня.

— Венчание, — спохватился князь. — Однако епископ и в иных церк-вах венчать меня запретит. Какой священник пойдет против него? Да ни один. Никто не отважится под страхом быть отлученным или же ли-шиться места…

— Однако, князь, — усмехнулась невесело Елена, — есть один, кото-рый не испугается епископа…

— И кто же такой смельчак? — удивился Святослав. — Смеешься что ли?

— Да твой духовник, отец Еремей, — вполне серьезно ответила Еле-на. — Ему ли, находясь под твоей защитой, бояться владычьего гнева? А чтобы и владыка не очень-то был обижен, одари его гривнами… да льготы какие-нибудь для новгородской епархии подыщи… хотя бы из княжеской казны. Например, вместо привычной десятины положи две… Вот епископ и смилостивится, и притихнет… а то и еще лучшим другом твоим и советчиком станет… Злато, оно любого покладистее делает. Оно у богатых да знатных, как хлеб — всему голова.

— А ведь точно, — подумав малое время, обрадовался Святослав. — Еремей обвенчает, не побоится ни владыки, ни кары небесной. И с цер-ковной десятиной недурно придумано… А тебя, Елена Премудрая, тво-ей заботы, твоего участия ко мне я никогда не забуду! — После неболь-шой паузы продолжил он. — Даже не знаю, что бы я делал, если бы не ты… Проси у меня, что хочешь! Любое желание исполню!

— У меня одно желание, чтобы дети наши были счастливы, — не поднимая на князя повлажневших глаз, тихо проговорила Елена в своем темном покрывале так похожая на образ Богоматери, изображаемый греческими богомазами на иконах. — И чтобы ты хоть изредка, да наве-щал меня с детьми… чтобы не забывал…

Не прошло и недели, как новгородский князь был тихо венчан с новой женой в церкви святого Николы отцом Еремеем. Свадьба полу-чилась не шумной и не веселой. Присутствовали только ближайшие новгородские бояре да старшие дружинники со своими женами, посто-янно шептавшимися о столь необычном венчании князя со второй же-ной при живой первой.

«Чудны дела твои, Господи! — тайком крестились они. — Неиспове-димы пути».

Мужи же их скорее открыто завидовали князю, заимевшему сразу двух жен, хотя вслух разговоров на этот счет не вели: к чему пустое…

А невеста, не веря еще до конца во все происходящее, словно все случилось не с ней, а с кем-то иным, забыв о своей русалочьей красоте, сидела тихо, как мышь, не поднимая колдовских, так очаровавших кня-зя глаз от праздничного стола. Зато отец Еремей, княжеский духовник, ел и пил за троих, не забывая все же вовремя накладывать крестное зна-мение на вкушаемую пищу и питие, чтобы не пошло во вред рабу божь-ему.

Поначалу, когда Святослав только сел на княжеский стол, княже-ние шло вроде бы спокойно. Новгородцы время от времени бузили на вечах, но князя прямо не затрагивали, видимо, присматривались. Но не прошло еще и года, как все чаще и чаще княжеские доброхоты и согля-датаи стали доводить до князя, что некоторые знатные новгородцы уже потихоньку мутят народ против него, вспоминают добрым словом со-гнанного же ими Всеволода Мстиславича. Заводилой всему был тысяц-кий Константин, брат посадника Иванки, бывшего мужа Марии, кото-рый когда-то домогался молодой вдовы своего брата, но был отвергнут ею с негодованием. Вот он-то и мутил народ, подбивая к тому, чтобы Святослава со стола согнать, а Всеволода возвести. Его поддерживали Яшка Дашков, отец которого Федор Дашков куда-то бесследно исчез (знающие люди поговаривали, что не без помощи сына Якова, но откро-венно о том объявить, как водилось, на торгу, не смели, чтобы не про-слыть за хулителей и клеветников), да псковичи — Жирята Дашков, опять же родственник Яшки, да Михайло Янович. Они-то и послали тайно в Вышгород к князю Всеволоду, чтобы тот шел к Пскову и ждал там случая, когда Святослава прогонят, а его позовут.

Всеволод Мстиславич, сославшись с Ярополком и получив от того отеческое благословение, тихонько перебрался из Вышгорода в Псков с женой, детьми и тещей. Однако это вскоре стало известно Святославу.

— Что станем делать? — собрав в своем терему преданных ему нов-городцев и бояр, среди которых находился и кум Якун со своим братом Прохором, спросил совета новгородский князь. — Как будем смуту пре-секать?

— А созови-ка ты, князь, вече, — подсказал Якун. — Да и скажи на нем всем правду-матку. Поставь вопрос ребром: если новгородцы не желают тебя на княжении, то пусть об этом скажут открыто и причину назовут — и ты честно выполнишь их волю, уйдешь со стола доброволь-но. Если же хотят тебя, то пусть скажут о том, да и прижмут смутьянов. У нас это любят… Правду-матку слушать да смутьянов искать и рас-правляться с ними, чтобы заодно и самим поживиться. Ведь все имуще-ство виновных идет на поток и разграбление. А кто откажется в этом поучаствовать? Да никто, не было еще таких губошлепов! Всяк норовит под себя грести, это только кура глупая от себя гребет…

— Правильно Якун говорит, — поддержал новгородского тысяцкого старый черниговский воевода Петр Ильин. — Этих бузотеров только так и возьмешь!

— Быть по сему! — решил Святослав и, не откладывая в долгий ла-рец дело, приказал своим бирючам объявить о вече.

Большинство новгородцев, как и предсказывал Якун, заявили, что Святослав княжит по чести, и они не желают видеть на своем столе ни-кого иного, а потому смутьянов стоит проучить. Тут же собрались воо-руженные ватаги и пошли к дому тысяцкого Константина. Вскоре Кон-стантин и еще с десяток его товарищей, поддерживавших руку Всево-лода, были вытащены из домов и казнены принародно, а их дома под-верглись разграблению. Нашли и иных виновных в смуте против Свято-слава, однако тех казнить не стали, но обложили денежной данью, со-брав до полутора тысяч серебряных гривен. На эти гривны тут же стали вооружать ратников для похода к Пскову против Всеволода.

Войдя в раж, новгородцы не только крепенько «пощипали» Всево-лодовых доброхотов, но и невинных нарочитых горожан, особенно из купцов. Как говорится, лес рубят — щепки летят. Так разошлись, что едва епископ Нефонт со всем клиром своим и вынесенными из церквей, словно при пожаре, иконами усовестил и успокоил.

«Ну и новгородцы, — осуждал новгородские нравы воевода Петр, — они не только явных врагов примучат своими скорыми расправами, но и число тайных увеличат грабежами и погромами. Надо поскорее их в поход спровадить. Как говорится, куй железо, пока горячо. А еще мой тебе, княже, совет: призови-ка ты брата Глеба с его курчанами. Что-то на новгородцев я веры большой не имею. Глеб же со своей курской дружиной будет тебе доброй порукой и опорой».

Святослав принял совет и тут же направил в далекий Курск нароч-ного с посланием для князя Глеба.

Курский князь, получив послание, не мешкая собрал свою дружи-ну, пятьсот конных ратников, и скорым маршем вскоре прибыл в Нов-город.

И вот новгородское войско, поддержанное курской дружиной, по зимнему пути двинулось в сторону Пскова, где находился Всеволод Мстиславич и куда собрались его приверженцы из Новгорода. Дорога была накатана, так как декабрьские метели давно отпели, снег слежался и не мешал пути. Не мешали и морозы, почти сойдя на нет. Однако нов-городское войско двигалось медленно, с явной неохотой.

— Что-то новгородцы мудрят, — на одном из бивуаков подъехал князь Глеб к брату. — Не нравится мне это.

— Я и сам замечаю, что чем дальше мы уходим от Новгорода, тем меньше в рядах новгородцев азарта, — глухо отозвался Святослав. — Сотник Якун мне тут недавно шепнул, что в дружине много Всеволодо-вых доброжелателей, вот и мутят потихоньку. Все ненадежно, как веш-ний лед на реке… Может, повернуть, пока не поздно?

— Не знаю. Тебе решать.

Когда подошли к Дубровне, то от перехваченных купцов, двигав-шихся по саннику в Новгород, узнали, что псковичи не дремлют, они также выступили из города под стягами Всеволода.

— Их там тьма-тьмущая! — заверяли, словно сговорившись, в один голос купцы. — Еще и литва с ними, и немцы… К тому же и похваляют-ся, что стоит им столкнуться с вашей дружиной, как большинство нов-городцев на их сторону перейдет.

«Вполне возможно, — мысленно согласился с купцами Святослав, не очень-то уверенный в новгородских ратниках. — Вполне возможно».

Прослышав о «тьме-тьмущей», новгородцы, подстрекаемые тай-ными приверженцами Всеволода Мстиславича, откровенно заволнова-лись, стали требовать от Святослава возвращения домой.

«Дома и стены помогут!» — твердили они как попки.

— Это уже не рать, это стадо трусов и предателей, — хмурился Глеб, наблюдая эту возню и кутерьму в новгородской дружине. — Разворачи-вай, брат, пока до откровенного неповиновения и противостояния дело не дошло. Мои пятьсот дружинников вряд ли сладят с пятью тысячами твоих горлопанов. А если новгородцы столкуются с псковитянами, то-гда, вообще, беда…

С князем Глебом согласны были и воевода Петр, и сотник Якун, и еще десяток верных новгородских бояр, которые также твердо заявили: «Поворачивай! Иначе не миновать беды».

Пришлось развернуться и, не солоно хлебавши, возвращаться в Новгород. Глеб с курянами ушел, а новгородцы затихли в тревожном ожидании. Однако вскоре до князя Святослава дошли слухи, что и Все-волод Мстиславич, сильно простудившись, возвратился в Псков, где в тот же день и скончался от горячки.

«Слава Богу, все само собой разрешилось, без кровопролития, — обрадовался Святослав, полагая присоединить псковскую вотчину к своему Новгородскому княжеству. — Псков, как спелое яблочко, упал ко мне в длань». И велел в храме святой Софии поставить пудовую свечу.

Однако радость новгородского князя была преждевременной: псковитяне не пожелали быть под Святославом. Они, сославшись с Киевом, выпросили себе на княжение Святополка Мстиславича, и когда тот, не мешкав, прибыл к ним, послали вскоре сообщать о том в Новго-род. Святослав злился, но сделать ничего не мог, а потому искал утеше-ние у новой жены Марии, в ее жарких и крепких объятьях. Всколыхнул-ся было и Новгород: как же так, попрана его честь — но, побурлив на вечах и не видя стремления князя Святослава, уже раз ученого, к ново-му походу, поостыл. Впрочем, не надолго. Уже 28 апреля состоялось очередное вече, на котором новгородцы объявили Святославу, что ли-шают его своего стола, а чтобы замириться с Юрием Владимировичем Ростовским и Суздальским, будут просить у него сына Ростислава.

— Спасибо и на том, люди новгородские, — заявил с явной обидой и нескрываемым сарказмом Святослав. — Впрочем, скажу вам по правде, я и сам не рад такому княжению. Потому и покидаю вас и ваш стол без особого сожаления.

— Вот ты как, княже, запел, — тут же возмутились новгородцы. — Обиды надумал нам выговаривать, срамить нас. А еще, видать, гро-зишься нам… тогда уж не обессудь, мы побережемся: возьмем у тебя в качестве залога жену и детей.

— Вы, братцы-новгородцы, совсем очумели, — попытался вступить-ся за князя бывший новгородский сотник Якун, который при поддержке князя и собственного ума не так давно стал тысяцким.

Но новгородцы, которые совсем недавно оставляли у себя в залож-никах самого митрополита, слушать Якуна и других доброжелателей Святослава не захотели, пригрозив, если те не умолкнут, сбросить их в Волхов с моста, и все настойчивее и настойчивее требовали от Свято-слава, чтобы он оставил семью в залог.

— Что мне делать? — призвав к себе Елену и Марию и поведав им требования новгородцев, спрашивал князь хмуро. — Как поступить?

— Мне оставаться никак нельзя, — затряслась всем телом в беззвуч-ном плаче Мария, — точно лютой смерти предадут. Тут уж сродники бывшего мужа Иванко постараются, чтобы душу свою порадовать! Спят и видят меня в Волхове мертвой, среди русалок…

— Меня оставь, Святослав Ольгович, — промолвила тихо, но твердо Елена. — Думаю, не посмеют тронуть законную супругу и деток малых. Только сынка с собой, Олега-свет Святославича, ненаглядного возьми, не оставляй на поругание… А Марию они без деток и не возьмут. Ведь этим сорвиголовам не так княгиня, как княжеские детки нужны…

— Прости! — опускаясь на колено перед первой супругой, взволно-ванно и искренне произнес князь, поражаясь не только ее готовности к самопожертвованию, но и мудрости, не покинувшей княгиню в столь тяжкую минуту. — Ты моя спасительница. А о сыне не беспокойся — сбе-регу.

— Верю, князь. Верю, — пряча слезы, невольно набегавшие в уголки миндалевидных глаз, все так же тихо произнесла Елена. Потом, обра-щаясь уже к Марии, добавила: — Люби и расти моего сына, как своего собственного, иначе не видать тебе счастья, Мария. Поверь моему сло-ву, не видать!

— Не оставлю Олега Святославича, милая Елена, ни своей любо-вью, ни своими заботами, — молвила в расстройстве чувств, сквозь на-бежавшие слезы новгородка. — Христом Богом клянусь! — Истово пере-крестилась она. — И прости ты меня, не держи зла… если можешь…

Видя, что в качестве добровольных заложников остается княгиня Елена с детьми и слугами, новгородцы немного притихли. Однако когда из бояр к ним вызвался идти старый воевода Петр, то от него отказа-лись, прося кого-нибудь помоложе. «Не нужна нам старая развалина, которая и так уже на ладан дышит, давай, князь, молодого да здорового, — потребовали они. — Этот и так дорогой помрет, так к чему нам живой мертвец? Ни к чему». Вызвался остаться в заложниках у новгородцев боярский сын Константин, румянощекий витязь. «Этот сгодится, — со-гласились новгородцы, — его хоть вместо коня в воз впрягай — на гору потащит», — и повезли заложников в монастырь святой Варвары, где оставили только княгиню с дочерьми и служанками, так как монастырь был женский, а всех мужчин перевели на двор епископа. Святослав, в одночасье лишившись половины семьи, обескураженный таким поведе-нием новгородцев, а потому обозленный на себя и весь мир, стал соби-раться в Чернигов к брату Всеволоду. С ним уходила и его черниговская дружина, не пожелавшая остаться в неспокойном и бурливом, непред-сказуемом своими последствиями, городе новгородской вольницы. Лишь только несколько старых воев попросили:

— Дозволь княже при княгине Елене и детках остаться. Какая ника-кая, а все ж поддержка им будет.

Пришлось позволить. И поблагодарить.

СМОЛЕНСКАЯ ЗАМЯТНЯ

Девятого мая, как раз на Николу травного или вешнего, как чаще величали его русские люди, в честь которого был крещен Святослав и носил христианское имя Николай, обоз бывшего новгородского князя, с его располовиненной семьей, скарбом, слугами и челядинцами, сопро-вождаемый тремя сотнями верных ему дружинников, покинул Новго-род, оставив в нем княгиню Елену с дочерьми. А уже 25 мая, на Русаль-ей неделе, туда вошел юный князь Ростислав Юрьевич с немногочис-ленной дружиной из ростовцев и суздальцев, которую для него выделил отец его Юрий Владимирович.

«Вот и окончилось мое новгородское княжение, — покачиваясь в седле в такт иноходи гнедого коня, грустно размышлял Святослав. — Двух лет не минуло, как снова без стола, без первой супруги и доче-рей… Зато какая жена у тебя! — сквозь серость недовольства и обиды скользнула паутинкой радостная мысль. — Всем князьям на зависть. И не только жена, а еще и сын, — мелькнуло в голове, заставив князя улыбнуться. — Значит, не все пропало. Значит, жизнь продолжается. А Елену и дочерей я как-нибудь выручу…»

От такого поворота дум на душе князя как-то посветлело, отчего дальнейшая жизнь уже не казалась такой сумрачной и безрадостной. К тому же в высоком безоблачном небе светило улыбчивое солнышко, зеленела вокруг нежная травка-муравка, ласково шелестела листва на придорожных деревьях, радостно щебетали птицы, нежно кланялись матери-земле первые, пахнущие медом цветы, а над ними жужжали пчелки. Жизнь продолжалась!

На вторые сутки после Дорогобужа леса на берегу Днепра вдруг расступились, и всадникам Святослава предстал Смоленск.

Хвастать князю-изгою было нечем, разве что женой-красавицей, потому решил в город не входить, обойдя его стороной, благо, что и дорога такая имелась. Но в Смоленске, возможно, предупрежденные дорогобужскими вестовыми, увидев Святославовых всадников, думали иначе и выслали конных посланцев. И не просто посланцев из числа посадского люда, а мужей нарочитых, бояр да игумена из ближайшего монастыря. Оказалось, звали по решению только что состоявшегося веча на освободившийся от Мономашичей, точнее от Ростислава Мсти-славича, выехавшего в Киев, смоленский стол.

— Что скажешь? — обратился Святослав к воеводе Петру, своему наипервейшему советнику. — Принимать мне стол смоленский или нет? Ведь Смоленск не наша вотчина, а Мономашичей, как бы вражду меж-доусобную не раздуть?.. Знаешь, обжегшись на воде, на молоко дуют…

— А ты, князь, — усмехнувшись в седую бороду, молвил повидав-ший всякое в жизни воевода, — действуй по русской пословице: «Дают — бери, бьют — беги». К тому же, сам видишь, что не ты мечом сей город к обиде Мономашичам себе достал, а тебя сами смоляне на стол призва-ли. Мое мнение такое: принимай стол и княжь в нем сколько получится. Случится породниться — приживешься, попросят прочь — уйдешь. Сам же знаешь, что дареному коню в зубы не смотрят…

— А как Ростислав Мстиславич вдруг да возвратится? — мялся Свя-тослав, которому не хотелось ни стола, добровольно падающего в руки, лишаться, ни вражды с Мономашичами заводить.

— Возвратится — уступишь. Делов-то… — был при своем мнении воевода.

— Принимаю стол, — дал свое согласие Святослав посланцам смо-лян, не самым, видать, последним боярам этой земли, и приказал сво-ему обозу сворачивать к городским воротам вслед за дружиной.

Когда же в Киеве Ярополк узнал, что один из Ольговичей, а имен-но бывший новгородский князь Святослав, принят смолянами на свой стол, гневу его не было конца. «Да как он смел? — бушевал Ярополк. — Это же наша родовая вотчина, от дедов и прадедов нам доставшаяся». И приказал готовить киевскую рать. Но тут бояре Давид Ярунович, Ста-нислав Дюдкович, Вышата Горютич и многие другие, освобожденные черниговским князем из полона, помня о силе черниговцев, предложили князю с походом не спешить, а решить дело миром.

«Направь-ка ты ему, княже, послание с требованием освободить смоленский стол, — чуть не в один голос загудели они. — Послушается и освободит — дело миром и разрешится. Если же не послушается, упрет-ся, как бык рогом в стену хлева или в верею,[90] то тут правда на твоей стороне перед Богом и людьми. Все увидят, что Святослав твой супро-тивник и возмутитель порядка — тогда и посылай дружину. Никто в его защиту голос не поднимет».

Ярополк, в отличие от своего знаменитого отца Мономаха и гроз-ного брата Мстислава Владимировича, еще при жизни прозванного Ве-ликим, воинственностью особо не отличался и всегда был склонен при-слушиваться к голосу своих думных бояр, поэтому их предложение принял без спора. К тому же он не любил сечь и усобиц среди русских князей и оттого старался любое дело разрешить миром.

Получив послание великого князя, Святослав собрал думу из смо-ленских бояр и своих ближайших дружинников.

— Я подчиняюсь, — сказал он им без особого восторга в голосе, — воле великого князя и прошу меня с честью отпустить.

Но бояре смоленские уперлись:

— Значит, мы тебе честь оказали, а ты пятой нашу честь попираешь!

— Не попираю, — попытался объяснить хрипловатым (то ли от воз-буждения и волнения, то ли от начавшей одолевать князя грузности) голосом Святослав, — но не желаю быть яблоком раздора между Моно-машичами и моими братьями. Отпустите с честью или, в противном случае, сам уйду.

Было видно, что хоть и не с радостью Святослав покидает смолен-ский стол, но и без особого сожаления, потому так и говорил твердо и веско.

— Ну и иди, — заухмылялись в сивые кудластые бороды смоляне, — а мы посмотрим, как пойдешь…

Это была угроза, причем, почти не скрываемая, но Святослав, на-ходясь в расстроенных чувствах, значения тому не придал. И напрасно: поднятые по тревоге смоленские дружинники густыми толпами ввали-лись на княжеский двор, набросились на ничего не подозревающих Свя-тославовых отроков, двух или трех, пытавшихся оказать сопротивление, посекли насмерть, многих ранили, остальных повязали, отобрав оружие. А вскоре князь Святослав и его ближайшие бояре уже находились под стражей в Смядынском монастыре, расположенном недалеко от Смо-ленска. Туда же была доставлена и княгиня Мария с четырехлетним сыном князя, Олегом. Обезоруженные же отроки Святослава, разделен-ные на малые группы, содержались отдельно в самом Смоленске.

Обоз с имуществом, бережно сохраненный в Новгороде и прибыв-ший вместе с князем в Смоленске, тут же был безжалостно разграблен. Причем не городской чернью, а смоленским боярством да их детьми. У стороннего наблюдателя, хорошо знающего нравы смолян того време-ни, вполне могло сложиться впечатление, что именно из-за обоза смо-ляне и заманивали Святослава к себе на княжение?.. Хотя с другой сто-роны, почему бы и нет…

* * *

Помещение, в котором коварные смоляне содержали князя, было обыкновенной монашеской кельей, имевшей одно узенькое, едва про-пускавшее свет, оконце, заставленное узорчатой кованой, покрытой ржавчиной решеткой. От каменных стен, побеленных известью, тянуло сыростью и холодом, словно это была не келья, а погребальный склеп. На каменном полу стояли небольшой поставец, скамья для сидения за ним и широкая дубовая лавка, заменявшая одро. Что раньше лежало на лавке, неизвестно, но для князя принесли несколько попон да длинный мешок, набитый сеном, вместо пуховой перины. В восточном углу ке-льи едва теплилась лампадка, тут же на деревянном поставце, вмуро-ванном в стены, находились небольшие иконки, с едва различимыми на них ликами святых угодников. Массивная дубовая дверь запиралась только с внешней стороны: ведь настоящим хозяевам кельи — инокам скрывать и прятать от постороннего ока нечего.

Узкое, почти глухое замкнутое пространство, постоянный полу-мрак даже в дневное, солнечное время, проникающая до костей сырость и холод действовали на Святослава Ольговича угнетающе, наполняя сердце (и до того переполненное обидой, злостью и разочарованием) щемящей тоской и болью.

«Ну, смоляне, — клялся, скрипя зубами и наливаясь краской гнева, Святослав, — Бог свидетель, освобожусь — все припомню вам… Стори-цей припомню! Горькими слезами умоетесь». Однако вскоре успокоил-ся и стал искать способ как сообщить братьям о своем заточении.

Свобода действий безоружного князя в «собственной» келье ничем и никем не ограничивалась. Тут он мог хоть сидеть за поставцом, хоть ходить от стены до двери, ведя счет шагов, хоть сутками лежать на-взничь на лавке, подложив под голову согнутые в локтях руки. Не воз-бранялось ему и «приглашать» в свою опочивальню супругу Марию, находившуюся в такой же соседней келье вместе с княжичем Олегом и кормилицей. Где-то поблизости находились и другие княжеские слуги, но где именно, Святослав не вникал — разве до того ему было.

Когда приходила Мария, то они оба усаживались на лавке и тихо печалились друг другу о превратностях судьбы. Мария, как могла, ста-ралась скрасить боль и тоску князя, успокоить, ободрить ласковым сло-вом. Вот и сегодня, на третий день их заключения, они оба молча сидят на узком одре прижавшись друг к другу и набросив на колени тяжелую, пропитанную сыростью попону.

— А пошли-ка, князь, меня послом к братьям, — вдруг вызвалась молодая княгиня, видя неустанное горе супруга от безысходности сва-лившейся на него мороки. — Скакать на лошади я с детства научена. Слава Богу, отец покойный о том позаботился, — потерлась она нежно, как кошка у ног хозяина, розовой щекой о колючую щетину щек мужа, которому от тяжких раздумий было совсем не до ласк. — При нужде мо-гу и мечом оборониться, и с луком управиться…

Святослав сначала не понял, чего желает княгиня, потом, когда вник в суть сказанного, был удивлен столь странным речам супруги своей — непривычное дело предлагала княгиня. Но, поразмыслив, при-шел к заключению, что в словах Марии Петриловны есть разумное зер-но: никого из его дружинников смоляне из стен монастыря не отпустят. Понимают ведь, что те приведут подмогу. Мария же имеет некоторую свободу: ей разрешается выходить за пределы монастырских стен и гу-лять с княжичем. Как-то даже разрешили верховую прогулку… правда, под приглядом смоленских стражей.

— А что? — просветлел лицом Святослав, мысленно радуясь тому, что судьба к нему благосклонна женами: одна, любя, осталась в качест-ве заложника у мятежных и своенравных новгородцев, вторая, опять же из-за любви к нему, готова рискнуть собственной жизнь, ведь дальний путь для одинокого всадника совсем не шутка. — Попытка — не пытка… Бог не выдаст — свинья не съест. Только на кого сына Олега оставишь?

— Так нянька-кормилица останется при нем. Ну, и ты, само собой… Только вот как от сопровождающих стражников отделаться, ума не приложу… Как репьи к хвосту собаки привяжутся: не стряхнуть, не от-цепиться…

— Может, они тебя одну отпустят на прогулку, зеленоокая русалка моя? — приобнял князь супругу сильной жилистой рукой, прижав к себе и заглядывая в ее колдовские глаза, так когда-то очаровавшие князя, что он пошел на конфликт с самим новгородским епископом. — Зачаруешь, заколдуешь, заворожишь…

— Это вряд ли, — усмехнулась та лукаво. — Моих чар только на тебя, светлый князь, и хватает. На стражей они не подействуют… Хотя… — призадумалась она, — всякое может случиться…

— Тогда придется каким-то образом лишить этих молодцев их ло-шадок… — продолжил развивать план побега супруги Святослав, ле-гонько отстраняя ее от себя.

— Или их желания садиться на коней, — оскалила острые зубки Ма-рия. — Надо в пищу им такого зелья подмешать, чтобы они порты сни-мать не успевали и из кустов целый день не выходили… Тогда уж точно им не до лошадок будет… Среди моих новгородских служанок есть од-на мастерица на такие проделки. Сделает так, что и комар носа не под-точит, ни одна собака не догадается…

Сказала — и засмеялась нежно и тихо, как серебряный колокольчик или как лесной ручеек, по-видимому, представив перед глазами карти-ну, как крепко сбитые стражники, словно копенки сидят по кустам со спущенными портами. Потом вновь кошкой прижалась к широкой гру-ди князя. Улыбнулся и Святослав, ласково поглаживая супругу грубова-той мужской ладонью по золоту волос. Улыбнулся, возможно, впервые с того момента, как попал в заточение. И уже не делал попыток отстра-нить Марию от себя.

Они еще некоторое время обсуждали способ побега княгини, но делали это так, словно это не два заговорщика, а два влюбленных, вор-кующих голубка. А через сутки, когда ярко сияло солнце, и день обещал быть теплым и тихим, самым что ни на есть пригожим для прогулок, княгиня попросилась на верховую поездку по окрестностям монастыря у хмурого, то и дело хватавшегося за живот, начальника стражи.

— Да не могу я, княгиня, тебя отпустить: все гридни мои животами маются… и сам тоже… — поморщился страж, нервно перебирая ногами. — Некому тебя сопровождать… охранять…

— Так я, может, со служанкой своей?.. — как бы нерешительно об-молвилась княгиня. — Тут вот, рядышком… за монастырской стеной…

— Да делай, что хочешь… — махнул рукой страж и кинулся опроме-тью вон из кельи, приспособленной для него на период княжеского за-точения в монастыре.

— Так я и лук с собой прихвачу, — крикнула вдогонку ему Мария весело, словно радуясь полученному разрешению, — стрельбой себя по-тешу. С детства люблю эту забаву… батюшка покойный приучил…

Но начальнику стражи было уже не до ответов.

Так княгиня Святослава Ольговича оказалась не только с двумя быстрыми сменными конями, но и при луке со стрелами. А острый кинжал в серебряных ножнах, свадебный подарок Святослава, она все-гда имела при себе, спрятав его в складках бархатного темно-синего платья, одетого поверх другого, из плотной камки небесно-голубого цвета — также свадебного подарка князя. В складках платья спряталась и киса из тонкой и мягкой козьей кожи с серебряными дирхемами[91] и зо-лотыми солидами да динарами,[92] на которые не поскупился князь: в до-роге все может пригодиться. В целях безопасности под верхним платьем на княгине была одета тонкая кольчужка-безрукавка, сплетенная из мелких колец каким-то восточным умельцем и добытая отцом Марии в одном из походов в Немецкую землю. Так уж получилось, что кольчуж-ка оказалась не в обозе с остальным имуществом князя и княгини, а среди личных вещей Марии; нерасторопность челяди и спасла кольчуж-ку от чужих рук. А теперь вот пригодилась.

— Береженого — Бог бережет! — перекрестил князь княгиню, помо-гая ей надеть кольчужку. — Путь-то неблизок… А еще возьми-ка с собой одежонку моего отрока служилого: порты, рубаху да корзно… по пути в укромном месте переоденешься… отроком, — подал небольшой узелок с одеждой Святослав. — В пути в мужской одежде сподручнее… поверх своей набросишь, — пояснил он на всякий случай ей, как ребенку, хотя Мария и без пояснений поняла его задумку и одобрила ласковой улыб-кой. — Если днем и жарковато будет, то пар костей не ломит, а вот ноч-ной порой, когда холод станет донимать — в самый раз придется. Ша-почка, чай, у самой найдется, чтобы косы под ней спрятать? Не будешь же ты в мужской одежде и в плате на коне скакать?!.

— Найдется, — засияла зеленым омутом очей Мария в предчувствии скорых приключений. — И не бойся: Бог не выдаст — свинья не съест! Ты ведь так говоришь?

— Иногда и приходится…

Побег княгини не только удался, но и прошел без происшествий и осложнений. Видимо, Всевышнему надоело безучастно смотреть, как беды одна за другой падают на голову Святослава, и Он помог его кня-гине быстро добраться до Чернигова без особых помех. Да и та, как го-ворится, на Бога надеялась, да сама не плошала, часто сменяя в пути коней, чтобы не так уставали под ее не очень-то тяжким телом. Правда, при этом пришлось пожертвовать седалищем, чуть ли не до крови раз-битым с непривычки от столь долгой верховой езды. Но это пустяк по сравнению со свободой и делом, сделанным княгиней: денька три отле-жится — и не будет ходить раскорякой. Снова станет ступать павой!

Ближе всего к Смоленску находились черниговские города Мо-сальск и Брын. И по идее надо было скакать туда лесными дорогами. Но князь Святослав посоветовал княгине держаться Днепра.

«Путь хотя и долгий, зато верный, — напоминал в десятый раз князь супруге шепотом, имея в виду, что и у стен иногда уши имеются, а по-тому стоит поберечься. — Держи по правую руку Днепр-реку — не со-бьешься с дороги, в Черниговскую землю приведет. А как доберешься до городка Речицы, что за смоленским Рогачевым, так, считай, что до-ма. К тому же, как говорит народная мудрость: не всякая короткая до-рожка ближе к цели ведет. Иногда надо и более долгим, более кривым путем пойти, чтобы… быстрее прийти. Да и искать тебя кинутся, скорее всего, по короткому пути, а не по длинному. И будь, дорогая, осторож-ней! В пути всякое случается: и зверь голодный и человек худой… К тому же неизвестно, кто из них хуже, зверь или человек…»

«Так лук-то у меня… — не теряла духа княгиня. — И Бог, верю, в обиду не даст»! — «Бог-то Бог, да сам не будь плох, — вполне серьезно, хоть и пословицей отреагировал на слова княгини Святослав. — У нас как говорят: на Бога надейся, да сам не плошай! То-то». — «Не опло-шаю», — заверяла Мария.

И Господь, как было сказано выше, не оставил своим промыслом и попечением молодую княгиню, уберег ее в нелегком пути от завистли-вого взгляда и подлой руки.

Как-то на лесной дороге путь княгине, одетой отроком, перегоро-дила небольшая ватага разбойных людишек. Но княгиня не растерялась, так залихватски, почти по-разбойничьи, гикнула на лошадей, что те стрелой пронеслись мимо растерявшихся станичничков.[93] Даже пресле-довать не стали, только кто-то стрелу вслед пустил на удачу, но тут вы-ручила кольчужка: стрела чиркнула по ней и застряла в одеждах, не причинив княгине вреда.

А еще помогли серебряные и золотые монеты, дававшие не только пищу, но и кров над головой, и охрану в виде черниговских гридней, нанятых ею сразу же по прибытии в первый город Черниговского кня-жества.

— Где княгиня? — грозно спросил начальник стражи возвратившую-ся без лошади и без своей госпожи служанку Златку.

— У меня лошадь чего-то испугалась, стала на дыбки вставать, сбросила меня и ускакала, — залилась слезами Златка, не забыв при этом почесать рукой якобы ушибленный при падении бок. — Вот добрая гос-пожа и погналась за ней, чтобы словить и привести.

— А ты? — пуще прежнего гневался страж, не обращая внимания на слезы княгининой служанки: ни ей, а ему головой отвечать за жизнь и здоровье княгини.

— А я… — замялась служанка, не переставая хлюпать, — я сода по-шла…

— А-а-а! — замахнулся дланью страж, но не ударил, а, схватившись вновь за живот, побежал «до ветру».

Потом, в надежде, что княгиня вот-вот возвратится, отстали от Златки, успокоившись, и только когда стало темнеть, и на западе заго-релась заря, стражи спохватились: княгини все не было и не было.

— Где княгиня? — кричал на служанку начальник стражи, забыв с перепугу о собственном недуге.

— Где княгиня? — теперь уже строго спрашивал его самого князь Святослав. — Что вы с ней, слуги дьявола, содеяли? Говори! — хватал он руками стража за епанчицу и тряс как грушу. — Говори, негодяй! Ведь это ты отвечаешь за мою и ее голову своей головой!..

— Да ничего мы с ней не творили, — заикался не на шутку перетру-сивший пропажей княгини страж, — сама куда-то девалась… Вон слу-жанку можешь попытать…

— Попытаю, а пока ты ответ держи! — гневался князь.

Пререкались долго, чуть ли не до самого утра, и только когда со-всем рассвело, собрались с погоней. Но напрасно старались — княгини и след простыл!

Когда в Чернигове от прибывшей туда в одежде отрока княгини Марии стало известно о бесчестье, нанесенном Святославу, а, значит, всем Ольговичам, Всеволод Черниговский, предположив за всем этим руку великого князя. «Это не новгородцы и не смоляне злобствуют, это Ярополк так козни строит, — то и дело повторял он братьям да боярам. — Это он, князь киевский, воду мутит, а глупцы новгородцы да смоляне только волю его исполняют…»

Была ли правда в словах черниговского князя, искренне ли так ду-мал сам князь, когда произносил их, судить трудно. Однако он тут же собрал дружину и с братьями Игорем и Глебом Курским, а еще с Давы-довичами напал на окраины Киевского и Переяславского княжеств. Мономашичи и опомниться не могли, как он уже разрушил города по Суле, взял Прилук и грозил осадой самому Киеву. А также, оправдывая свои действия, слал послания Ярополку, чтобы тот освободил Святосла-ва из смоленского заточения.

«Ты, как тать и лиходей, подбив смоленских бояр, коварным обра-зом заманил моего брата в свои тенета, — писал он киевскому князю, — и теперь он с детьми и дружиной своей мается в узилище, униженный и ограбленный».

Князь Андрей Владимирович Переяславский, на которого в первую очередь пал гнев черниговских князей, видя свое бессилие, обратился за помощью к Ярополку, но и тот не мог ничего поделать с Всеволодом Ольговичем и его братьями. Видя свое бедственное положение, великий киевский князь Ярополк Владимирович был вынужден обратиться к венгерскому королю за войском. Венгры, давно искавшие случай пожи-виться за чужой счет, тут же направили киевскому князю войско чис-ленностью более 10000 всадников. Пришли к Ярополку и призванные им князья полоцкие с дружинами, ростовцы и суздальцы, владимирцы и волынцы, туровцы и смоляне со своими князьями и воеводами.

С этого момента воинское счастье повернулось лицом к великому князю, а Всеволод со своими союзниками спешно бежал в Чернигов. А когда Ярополк Киевский, Андрей Владимировичи и союзные им венгры подошли к Чернигову, то он по совету бояр своих, не видевших иного выхода в сбережении земель и городов как в немедленном заключении перемирия на любых условиях, предложил великому князю мир. Тот, несмотря на свою силу, мир этот принял и, одарив венгров многими деньгами, отпустил на родину. Вскоре распущены были по своим во-лостям владимирцы, суздальцы, ростовцы, туровцы и остальные дружи-ны.

Смолянам за их самовластие, приведшее к столь большим распрям, Ярополк Владимирович сделал словесное внушение и также отпустил восвояси, наказав освободить немедленно князя Святослава Ольговича, похищенное у него имущество найти и возвратить, а если найдено не будет, то отдать деньгами вдвойне. Надзор за исполнением повеления великого князя возлагался на Ростислава Мстиславича, князя смолен-ского, по попустительству которого, якобы, все и случилось.

Так без всякой славы, скорее с печалью для князя Святослава на-чался и заканчивался 1138 год. Согласно повелению Ярополка Влади-мировича Киевского, он вместе с сыном Олегом, слугами и не поки-нувшими его дружинниками, которым возвратили оружие и коней, был освобожден из смоленского узилища. Разграбленное у него имущество частично было возвращено, частично возмещено гривнами да кунами, но большая его часть так и пропала бесследно. Зато, когда он, наконец, добрался до Чернигова, то там его ждали сразу две супруги: шустрая Мария, понравившаяся черниговским князьям своей почти мужской удалью и веселым нравом, да тихая Елена с дочерьми. Если братья и черниговское боярство со снисхождением отнеслось к двоеженству Святослава, то духовенство во главе с епископом Пантелеймоном отне-слось с отчуждением, порой не только тайно, но и открыто осуждало: «Язычник, право, язычник». Недобрые взгляды священников мало заде-вали князя Святослава, однако он и сам понимал, что ему что-то надо делать с первой супругой, что такое положение долго продолжаться не может. И в такие минуты чело бывшего новгородского князя станови-лось хмуро, а сам он — замкнутым и задумчивым.

Впрочем, беда, как известно, одна не ходит. Недаром же на Руси присказка имеется: «Пришла беда — отворяй ворота». Пользуясь замят-ней в Черниговской земле и отсутствием князя Глеба на курском столе, к Курску, на Посемье, нагрянули половцы, старые недруги Аепы и Осо-лука, Бурковичи. Курск взять не смогли, только несколько десятков своих воинов под его высокими стенами зазря положили, но многие села Посемья пожгли, смердов в полон увели.

Когда князь Глеб Ольгович, находившийся в ту пору со своей дру-жиной под Новгородом Северским, узнал о беде, нависшей над его вот-чиной, то, не давая роздыху ни людям, ни лошадям, денно и нощно спешил на помощь курянам, отбивавшимся в одиночку, без князя и его дружины от степных разбойников. Потом гнался за удиравшей ордой до Псла, выручая своих пленников, пока в одном из скоротечных конных сражений не был смертельно ранен вражеской стрелой в шею.

Еще живого привезли в Курск верные дружинники Глеба Ольгови-ча, так что он успел проститься с женой и малыми детками, прежде чем под плач родни и всех курян, полюбивших этого тихого князя за добрый нрав и отеческую о них заботу, не был предан земле в приходе церкви святого Вознесения. Его хотели похоронить, как и других почивших черниговских князей, в Чернигове, но куряне упросили Всеволода Оль-говича разрешить им погребение полюбившегося князя осуществить в Курске. И тот дал свое согласие. Возможно, рассчитывал могильным склепом брата надежней привязать курский удел к Черниговскому кня-жеству. В Курске же справили и заупокойную тризну.

До похорон брата Святослав Ольгович в Курске, ранее принадле-жавшем переяславским князьям, никогда не был. Как-то не доводилось. А во время похорон и поминок пришлось. Однако ему, повидавшему уже не только Чернигов, Стародуб, Новгород-Северский, но и Новгород Великий, и Смоленск, этот порубежный с Половецкой степью город особо не приглянулся. Каменных церквей да хоромин в нем было мало, да и те не шли ни в какое сравнение с Софией новгородской или же черниговским Спасо-Преображенским собором, от полноводной Семи стоял в стороне. Впрочем, курский детинец даже при отсутствии вну-шительных храмов, смотрелся надежным оплотом. Особенно со сторо-ны Тускора.

— Как, брат, тебе Курск? — спросил как-то во время прогулки по его окрестностям Всеволод. — Ничего городок?

— Городок, как городок, — пожал плечами Святослав. — Есть и по-более…

— Не Смоленск ли? — усмехнулся Всеволод. — Или, может быть, Новгород Великий?..

— Не стоит, брат… — помрачнел Святослав. — Как вспомню, так сердце болит… темно на душе становится.

— Почто так? — опять слукавил Всеволод.

— А чему радоваться?..

— Жизни. Или хотя бы красоте. Смотри, как рощи окрестные золо-том да багрянцем пылают. Жуть! Лепота!

Курск, окруженный со всех сторон лесами, в том числе и березо-выми рощицами, искропленный садами, в осеннюю пору был действи-тельно красив и благолепен.

— Да, красота есть — без особого восторга, бросив беглый взгляд на окрестности города, согласился Святослав. — Но что с того?..

— А то, что, видно, судьбе так угодно, чтобы принял ты, Святослав, курский стол после Глеба, — сказал Всеволод как о решенном, без бала-гурства и подначек. — Приемлешь?

— Приемлю, — не скрыл своего удивления Святослав, не ожидавший от брата такого поворота дел. — А как Игорь?

— Раз приемлешь, то будь курянам князем добрым и мудрым, — подвел итог беседе Всеволод, — а они, не новгородцы, за любовь твою тебе сторицей воздадут. Игорь же отказался. Я с ним речь вел, но он отказался… Гордец наш братец… Видишь ли, ему только большой стол подавай, не менее Переяславля, на иное не согласен…

Так осенью 1138 года бывший новгородский и смоленский князь Святослав Ольгович вновь в обход брата Игоря, не пожелавшего пору-бежного со степью города, стал курским удельным князем.

НА КУРСКОМ СТОЛЕ

Курск принял нового князя людским многоголосьем, конским ржа-нием, скрипом телег, смехом и визгом голопузых ребятишек — жители спешили свезти с полей на гумна жито и прочие зерновые и бобовые злаки, чтобы за долгую зиму обмолотить, провеять, да в закрома зало-жить. Будут тогда не только сами с зерном и хлебами, но и на продажу выделить толику удастся. Лениво брехали из-за ворот собаки, в хлевах сытно похрюкивали свиньи. Беспечные куры под пристальным внима-нием петухов рылись в кучах дорожной пыли и золы, мало беспокоясь, что могут быть раздавлены копытами лошадей княжеских дружинни-ков. Впрочем, чего им беспокоиться: умные животные никогда не на-ступят на живую тварь, если только эта тварь не человек в воинских доспехах. Тогда уж точно постараются раздавить своими тяжелыми, подкованными железными подковами копытами.

В долинах по-над Куром и Тускором бело-серыми облаками пере-двигались с места на место огромные гусиные и утиные стаи, обтекая вытянутые из воды на берег рыбачьи челны и оглашая окрестности го-готом и кряканьем. Неподалеку от них по редкому березнячку бродили стада телят, коров и отары овец — дощипывали последнюю травку да нагуливали жирок перед тем, как быть запертыми на долгую зиму в хлевах. Оттуда же время от времени доносился хлопок длинного пас-тушьего кнута, хотя самих пастухов было не разглядеть. Ближе к окое-му с полуденной стороны виднелись конские табуны.

В нескольких местах над посадом возвышались главы деревянных церквей с позолоченными крестами, горящими тихим светом в солнеч-ных лучах.

В Прикурской слободке время от времени раздавался стук кузнеч-ных молотков: глухой и редкий — от молота в руках подмастерья, весе-лый и звонкий — от средней тяжести молотка в руках мастера-кузнеца. По-видимому, какая-то очень срочная, не требующая отлагательств, работа оторвала кузнецов от полевых забот, хотя осенний день — год кормит! Но что-то побудило мастеров позабыть про народную мудрость и обратиться к кузне, а не к полю.

У распахнутого зева Воротной башни детинца, поддерживая поря-док, а то и по привычке, маячили фигуры ратных людей. Это несколько курских стражников, облеченных в легкие брони, с небрежной, скорее, напускной ленцой стояли у башенных ворот с мечами и копьями. Тут же, рядом с ними, прислонены к стене башни были их каплеобразные, как у всех северцев, червленые щиты.

Хоть не было видно, но и у всех городских ворот также стояли при оружии кмети из городского ополчения.

Порубежный со степью город жил своей обычной трудовой жиз-нью, но при этом, как удовлетворенно отметил князь, был готов в любой момент в случае возникновения опасности, со всеми своими стадами, стаями, табунами и отарами, мгновенно спрятаться за высокими стена-ми.

— А городок-то поменьше Новгорода будет, — заметила князю Ма-рия, поднявшаяся вслед за князем на крепостную стену и теперь наблю-давшая, как и он, с высоты из-за заборола за окрестностями города. — Да и Смоленска, пожалуй, тоже…

— Пусть поменьше, зато поспокойнее, — отозвался в тон ей Свято-слав. — Будем надеяться, что таких буянов, как в Новгороде, и таких коварных бояр, как в Смоленске, тут не водится… Да и укреплен он, как мне видится, достойно. Особенно детинец. Впрочем, и посад, приютив-шийся на вершинах холмов с крутыми, обрывистыми склонами, почти со всех сторон неприступен…

Говоря об укрепленности города, попутно вспомнил, как первый раз въезжал в детинец.

…Выяснив, что на похороны их князя Глеба прибыл его брат, во-ротные стражи пропустили кавалькаду всадников внутрь крепости. Простучав копытами по деревянному настилу моста, переброшенного через глубокий ров и соединяющего посад с детинец, сам Святослав и его дружинники оказались между двумя стенами башни, испещренными бойницами. Потом глухо процокав по деревянному настилу, по-видимому, лежавшему не на самой земле, а на глиняной или песчаной подушке, чтобы меньше поддаваться гниению, полого поднимавшемуся вверх, въехали в небольшой дворик. Там князя и прибывших с ним лю-дей уже поджидали посадник Влас Ильин, младший брат Петра Ильина, Святославова воеводы, муж солидный и богато одетый, называемый курянами почему-то властелином. Чуть поодаль стоял церковный клир во главе с самим пресвитером Антоном да десятка два курских нарочи-тых мужей, владельцев окрестных земель. В толпе встречающих видны были и торговые гости, задающие тон в торговых делах. Все, соболез-нуя о кончине князя Глеба, оказывали радушие Святославу и прибыв-шим с ним воям и домочадцам.

— Хочется верить, что эти-то мне будут и верны, и рады, — произнес Святослав, возвращаясь из воспоминаний к действительности. — Брату ведь были верны…

— Поживем — увидим, — по-житейски мудро, несмотря на свою мо-лодость, отозвалась княгиня Мария. — Поживем — увидим…

Не успел Святослав Ольгович как следует обжиться в Курске, не успел вволю напотешиться молодецкой забавой — зимней охотой на зайцев, лис, волков и кабанов с медведями, благородных косуль и соха-тых оленей — как новый поворот событий. В конце февраля из Черниго-ва поступило известие, что 18 числа в Киеве на восьмом году великого княжения преставился Ярополк Владимирович, и что Всеволод Ольго-вич собирает в свой стольный город братьев на совет, да к тому же про-сит не мешкать с прибытием.

«Очередная свара затевается, — не испытывая по данному поводу радости, подумал Святослав, — опять кровица прольется, как водица». Однако мешкать не стал и на следующий день после получения извес-тий с небольшой дружиной отправился по зимнику в сторону Черниго-ва.

Курский князь не ошибся: Всеволод созвал братьев, в том числе и Давыдовичей, Владимира и Изяслава, чтобы объявить о своем решении побороться за киевский стол, на котором с 22 февраля уже сидел Вяче-слав Владимирович, брат покойного Ярополка.

— Помогите, братья, — горячо говорил Всеволод, сидя за богато на-крытым столом в малой гридницкой, изрядно натопленной по такому случаю. — Никого не забуду. Вам, Давыдовичи — Чернигов, Игорю — Пе-реяславль, Святославу — Курск…

«Так Курск и так мой», — подумал Святослав, вскинув взгляд на старшего брата, который уже говорил о том, что Севера и Вятичи он пока оставляет за собой. Подумать — подумал, да вслух ничего не ска-зал: ведь старший брат не просто брат, а в место отца Господом даден. Впрочем, и раздумывать времени особо не было: Давыдовичи и Игорь с радостью да с восторгом восприняли предложение Всеволода, пообещав всяческую поддержку в надежде на заветный куш, уже маячивший пе-ред глазами. Поддержал старшего брата и Святослав. А как не поддер-жать, ведь родная кровь, Ольговичи!

— Не худо бы было сына Мстислава Великого, Изяслава Мстисла-вича, князя полоцкого и минского, на нашу сторону переманить, — пред-ложил он, когда совет, учиненный Всеволодом, подходил к концу. — Какая никакая, но все же сила… воитель известный… да и раскол в Мо-номашичах будет. А то их только ведь старших трое, — стал перечислять Владимировичей, непроизвольно загибая персты на левой длани, — Вя-чеслав, Юрий Суздальский, Андрей Переяславский. — Сделав паузу, продолжил: — Далее: у Вячеслава сын Михаил, князь туровский — раз; у Юрия уже трое взрослых сыновей: Ростислав Новгородский, Андрей и Иванко. Это уже четыре. Теперь Мстиславичи… Изяслав, князь мин-ский и полоцкий и Ростислав, князь смоленский. Это будет шесть. А еще сын покойного Ярополка, Василий… Всего не менее десятка наби-рается… С таким множеством сражаться будет тяжело.

— А что? — тут же ухватились Давыдовичи за слова Святослава. — Дельная мысль! — И, не мешкая, предложили Всеволоду: — Пиши посла-ние.

Всеволод громко хлопнул в ладоши, и когда появился дворцовый тиун, приказал ему немедленно доставить во дворец дьячка с письмен-ными принадлежностями. Пока братья обсуждали текст будущего по-слания, прибыл дьячок.

— Садись! — указал на свободное от блюд место за столом Всево-лод. — Пиши!

Дьячок разгладил принесенный с собой лист пергамента, макнул перо в горлышко чернильницы и поднял на черниговского князя очи, давая понять, что он готов.

— Пиши, — повторил князь и стал диктовать послание, медленно выговаривая слова: — «Брат! Хотя тебе после отца Киев надлежит, но дядья твои, особенно Юрий Владимирович Суздальский, не дадут тебе его держать. Сам знаешь: и прежде тебя с братьями твоими изгоняли, и если бы не я, то никакого бы удела у тебя и твоих братьев не было. Того ради я хочу ныне Киев взять и вас, как братию, содержать. Не только ныне надлежащими владениями вас удовольствую, но и после смерти моей Киева мимо тебя никому не отдам. Только вы не общайтесь со стрыями вашими». Готово? — спросил он дьячка, окончив диктовать.

— Готово, — тихим, писклявым голосом отозвался дьячок, посыпая послание мелким песком, доставаемым им щепотками из кожаного ме-шочка, висевшего ранее на поясе. — Вот подсохнет — и готово будет!

— Тогда сворачивай, — распоряжался князь. — Перевязывай шелко-вым шнурком да плавь воск для печати. А печать — поднял он палец с перстнем-печаткой — всегда при мне. Тебе же за труды чара пенистого вина!

Когда послание было опечатано перстнем черниговского князя, вызвали гонца и послали его под охраной трех дружинников в Минск, где в это время находился Изяслав Мстиславич.

— Гони, не мешкая, о двуконь, в Минск к князю, — напутствовал гонца Всеволод. — Одна нога тут — другая уже там! А то обоих лишишь-ся с животом заодно.

Гонец после такого напутствия опрометью кинулся из гридницкой, а гости черниговского князя засобиралась по своим уделам дружины поднимать.

1 марта, в самом начале нового года,[94] дружины Всеволода Ольговича, Святослава и Владимира Давыдовича Северского были уже под Вышгородом, а оттуда направились к Киеву. Находясь на Копыреве конце, Всеволод Ольгович послал послов к Вячеславу Владимировичу, предлагая тому добровольно, без боя и сечи покинуть Киев. А чтобы Вячеслав был посговорчивее, нанятые Всеволодом половцы подожгли окраины киевского посада. Сам же Всеволод, призвав к себе митрополита Михаила, одарил его знатно и просил посодействовать ему в пред-приятии: повлиять словом на Вячеслава Владимировича, чтобы тот по-кинул стол, не желая большего разорения Киеву.

Митрополит обещал, и вскоре от Вячеслава пришло посольство с просьбой мира и чести для покидающего киевский стол князя. Всеволод не жаждал крови Вячеслава — и стороны вскоре договорились. А 5 марта под колокольный звон и пение церковных гимнов Всеволод Ольгович в торжественной обстановке был посажен на великий стол.

«И в тот же день начался великий пир, — напишет в эти дни один из ученых монахов Печерского монастыря. — Всеволод пировал с братией своею и киевскими боярами. А для простого люда по улицам были вы-ставлены бочки с вином и столы с пищей разной».

После пира, устроенного Всеволодом, Святослав со своей дружи-ной отправился в Курск, а Игорь, которому хотелось остаться в Чернигове, отошедшем, как и договаривались, к братьям Давыдовичам, не получив никакого удела, остался в Киеве. Он был сильно обижен на старшего брата, так как обещанный ему Переяславль продолжал оста-ваться у князя Андрея Владимировича.

Злоба Игоря, постоянно пенявшего брату по поводу отсутствия у него удела, подбивавшего его то к походу против смоленского князя, Ростислава Мстиславича, то к походу против Изяслава Мстиславича, князя минского — союзников Всеволода Ольговича — привела к тому, что Всеволод, в конце концов, решился на поход против Андрея Переяславского. Но тут Игорь, проявив свой злой норов, отказался от участия в этом походе.

— Хорошо, брат, — пригрозил Всеволод, — позову Святослава из Курска с его курянами и отдам ему Переяславль.

— Зови! — беспечно отозвался Игорь. Лишь лицо его, густо по-крывшееся краской гнева, выдавало закипавшую в нем злобу на старше-го брата. — Зови себе на здоровье…

— И позову! — рассердился в свою очередь Всеволод.

После чего братья расстались если не врагами, то уж точно не друзьями.

Когда Святослав узнал, что Всеволод требует его с курянами в по-ход на Переяславль, он призвал к себе посадника Власа.

— Посоветуй, что делать? — обратился он к Власу. — Переяславль, конечно, сладкий кус… не чета Курску… там даже городская баня — и та из камня сложена, и от Киева близко стоит… Но куряне…

— Знаешь, князь, — довольно резко молвил Влас, удивленный пре-небрежением князя к курянам. — У нас говорят, что лучше синица в ру-ке, чем журавель в небе. А там смотри сам… не младень, поди. Впро-чем, что мой брат, воевода Петр, по данному делу бает?

— Петр — воевода, — уклончиво ответил на вопрос первого курского боярина Святослав, сделав вид, что не обиделся на резкий тон его. — Ты курян лучше знаешь, — не подведут, если в поход со мной пойдут?..

— Куряне-то не подведут, смотри, чтобы твои воеводы киевские не подвели, — ответил почти с нескрываемой иронией в голосе посадник. — Они здорово жар чужими руками загребать могут, да в поле на рати стоять не любят. К тому же, князь, не каждый кус можно откусить и поглотить, иногда он в горле колом становится, им давятся…

Святослав отчетливо увидел, что боярин Влас поход на Переяс-лавль явно не одобряет, и поспешил закончить беседу.

* * *

В августе войско киевского князя Всеволода Ольговича, подкреп-ленное курской дружиной Святослава, стояло уже под стенами Переяс-лавля. Точнее, сам великий князь со всем войском остановился на бере-гу Днепра, а к стенам древнего города направил только дружину Свято-слава, усиленную киевскими полками и воеводами.

— Думаю, сам справишься.

Но до этого, желая дело решить также мирно, как и взятие киев-ского стола, Всеволод Ольгович послал в Переяславль послание, требуя, чтобы Андрей Владимирович шел в Курск, а Переяславль уступил Свя-тославу. Мирный разворот событий как нельзя лучше подходил Всево-лоду: меньше было бы упреков в сторону Ольговичей не только со сто-роны Мономашичей, но и со стороны всех русских князей.

Но переяславский князь на это гордо ответил: «Если вам отцовско-го и дедовского не хватает, и хотите меня лишить моего наследия, то сначала убейте меня, а потом уж владейте. Жив не уйду. Дед и отец мой княжили в Переяславле, а не в Курске, и я чужого владения не ищу».

А еще князь Андрей писал, что и раньше были братоубийства: Ярополк убил Олега, а Святополк, не довольствуясь определенным ему отцом уделом, почти всю братию свою побил. Но чем все это закончи-лось также всему миру известно — не принесли чужие земли и уделы этим братоубийцам ни богатства, ни славы. Если, конечно, слава быть Окаянным, кого-либо прельщает.

Такой ответ смутил киевского князя, вот он и решил, чтобы ратно-го счастья в добывании переяславского стола попытал только один Свя-тослав, а сам с киевлянами будет лишь сторонним наблюдателем.

Несмотря на предостережение курского посадника Власа, воинство Святослава, особенно киевляне со своими воеводами, не очень-то при-держивались воинской дисциплины, считая сей поход чуть ли не про-стой прогулкой. Доспехи не одевали, держа их в обозе, чтобы себя не мучить лишней тяжестью; охранения не выставляли, считая, что пере-яславский князь, увидев столь большое войско, побоится выйти за сте-ны града.

Беспечность и подвела их: 31 августа конная дружина князя Анд-рея, в бронях и при полном вооружении, неожиданно вымахнула из распахнутых настежь ворот города и с ходу врезалась в расстроенные ряды Святославовых полков. Те, будучи неготовыми к ратному делу, без доспехов и щитов, находившихся по-прежнему в обозе, сразу же были смяты и бросились наутек. Только курская дружина, возглавляе-мая лично Святославом и его старым воеводой Петром Ильиным и дер-жавшаяся особняком от киевских полков, ощетинившись копьями и прикрывшись щитами, устояла под натиском переяславцев и была ос-тавлена ими. По-видимому, те сочли, что лучше гнаться за удирающими киевлянами, чем лезть на копья отважных курян, и оставили их в покое. Возможно, до поры, до времени. Но этого времени хватило для того, чтобы организовать оборону и уцелеть.

Переяславская же конница, используя убегавших киевлян, как жи-вой вал, на их плечах ворвалась в расстроенную рать Всеволода Ольго-вича. Та, несмотря на свое численное превосходство, видя бегущих со-племенников, уже была объята паникой и ни о каком сражении не по-мышляла, а думала только о том, как спастись. Причем спасение видела только в бегстве.

Как оказался киевский князь с остатками своих разбитых полков на берегу реки Корани, он и сам не понимал. Просто его вынесло туда людским потоком деморализованного паникующего киевского воинст-ва. Вынесло — и бросило на берег, как речная волна всякий сор да хлам. И очень обрадовался, когда узнал, что переяславский князь, взяв в плен более трех десятков киевских бояр и воевод, сотни, если не тысячи ря-довых ратников, запретил своим дружинникам дальнейшее преследова-ние его побитого воинства.

На следующий день, 1 сентября, Всеволод Ольгович, немного при-дя в себя после страшного поражения под Переяславлем, послал послов к князю Андрею, предлагая мир и выкуп за своих бояр и знатных дру-жинников. На это Андрей Владимирович, прозванный за тихий нрав и мягкий характер Добрым, посоветовавшись со своими воеводами, со-гласился.

Святослав же со своей курской дружиной, почти полностью уце-левшей в той сече благодаря стараниям воеводы Петра и собственному мужеству, возвратился восвояси «не солоно хлебавши».

— Действительно, лучше синица в руке, чем журавль в небе, — встретившись с курским посадником Власом, попечалился князь.

— Ничего, князь, — успокоил его Влас, — на Руси за одного битого двух небитых дают. Впредь наука…

Впрочем, печалиться князю Святославу пришлось недолго: с на-ступлением зимы в Курск прибыли послы от новгородцев, привезших с собой не только приглашение веча и новгородской старшины, но и по-дарки для князя и отдельно для княгини Елены с дочерьми. Видно, за-гладить вину перед ней желали. Однако княгини Елены и дочерей в Курске не было. Еще в самом начале курского княжения он передал княгине Елене на кормление городок Ратно на реке Рати, что в пятна-дцати верстах от Курска, который куряне по примеру своего града чаще называли Ратском, чем Ратном. С ней же и посадника своего, не раз проверенного на пирах и бранях боярина Микулу, мужа молчаливого, но расторопного оставил, который при нужде мог и город оборонить от ворога, и со временем при княжиче Олеге добрым дядькой-пестуном быть. Таким образом Святослав и ненужные пересуды о двоеженстве как бы пресекал, и первую княгиню вроде бы не обижал, сделав полно-властной владелицей целого града. Да и вражды-обиды со стороны ее родственников, половецких ханов Аепиевичей, которые всегда могли пригодиться при внутренних распрях, избежал. Однако новгородские послы об этом не знали, не ведали, потому так простодушно и выложи-ли про подарки княгине Елене. А вот новой супруге Марии Петриловне, почему-то им не пришедшей по нраву с самого момента венчания, при-везти подарки забыли. А, может, нарочно, по совету епископа Нефонта, не взяли. Кто же их, этих беспутных новгородцев, знает. От них всякого ожидать надобно… Впрочем, Святослав корить послов не собирался, а милостиво встретил да выслушал.

Выяснилось, что новгородцы, изгнав Ростислава Юрьевича к отцу в Суздаль, вновь звали его на княжеский стол.

— Ты, князь, прежние обиды забудь, зла не держи, — поясно кланя-лись сивобородые мужи. — Что было, то сплыло, быльем поросло… Ты к гласу народа лучше прислушайся, да потрафь ему. Ведь глас народа — глас Божий!

Имея горький опыт первого княжения в Новгороде, Святослав уже не рвался туда, как было по первому разу, несмотря на все лестные предложения и клятвенные заверения новгородцев, что буч больше не будет, что бесчестья князю они не допустят. Слушая, курский князь с легким ироничным прищуром смотрел на послов и понимал, что все благие намерения призывающей его новгородской старшины закончатся с началом первого веча, с первым гласом подвыпившего плотника или шорника. Битого воробья теперь на мякине уже не подловишь, да и сладким калачом вряд ли заманишь. Но и княжеский гонор не показы-вал.

— Конечно, конечно, — поддакивал он новгородцам, — кто старое вспомнит, тому око долой. Я же хочу быть при двух очах, при двух но-гах и при двух руках. Но вот, беда, — шутил с тонким намеком, — голова-то одна. Как можно ей рисковать?..

— Будет цела головушка, — заверяли с жаром послы.

— Спасибо, спасибо, — благодарил Святослав то ли за оказанную честь, то ли за то, что цела будет его головушка, — только вот надо с дружиной посоветоваться, да со старшим братцем, великим киевским князем Всеволодом Ольговичем урядиться… Да и курчан своих поки-дать как-то не с руки: пообвык с ними, душой прикипел… Как к отцу родному относятся. Я же к ним — как к детям. И вот бросать… не знаю… не хорошо то… плохо. Надо думать…

— Думай, княже, советуйся, — напирали послы, в то же время идя на неслыханные для новгородцев уступки. — Урядись с братцем Всеволо-дом и этот удел оставить за собой, мы согласны.

Договорились на том, что Святослав послал в Киев к брату нароч-ного с письмом, в котором отписал как просьбу новгородских послов иметь его на новгородском столе, так и свои сомнения.

Но брат Всеволод, великий князь киевский, желая иметь под своей рукой такой важный аргумент в княжеских спорах и интригах, как Нов-город, настаивал. Причем не просто настаивал, а в категорическом окончательном варианте. Даже оставить за собой курский удел разре-шил. Нашлись ему «помощники» и в Курске. Значительная часть дру-жинников, желая посмотреть мир да и себя показать, не прочь были от-правиться в Новгород. А еще княгиня Мария, от которой он и ждать такого не мог, судя по тому, как холодны были новгородцы с ней в не-давнем прошлом, и та заявила, что хочет в Новгород.

— Так ты ведь непраздна, — напомнил ей о беременности.

Княгиня Мария к радости обоих уже пару месяцев как была в ин-тересном положении.

— Ничего, — бесшабашно отмахнулась Мария, — в Новгороде бабок-повитух предостаточно… Охулки на руку не возьмут.

— Так дорога… тряско…

— Поберегусь.

Пришлось Святославу Ольговичу, наступив на горло собственной гордости, согласиться. Согласиться согласился, только на этот раз мир-волить с новгородцами уже не собирался. Взятая им из Курска дружина в город за стены детинца не вошла, чтобы не оказаться вместе с князем в заложниках у спесивых новгородцев. Урок первого княжения и ковар-ство смоленского боярства не прошли даром. Остановилось курское воинство в небольшом городище на торговом пути из Смоленска, в по-лучасе езды до Новгорода.

— И до Новгорода близко, — отмечал расторопный воевода Петр, — и очей мозолить строптивым новгородцам меньше будут. А случись на-добность — всегда под рукой.

— Да, место возвышенное, не гиблое, не дрязглое, — соглашался Святослав, предварительно осмотрев окрестности городища. — Новго-родская сторона вся средь лесов да болот лежит, а тут ничего… подхо-дяще. Не то что в сапогах, но и в лаптях можно хаживать — ног не про-мочишь. Знаешь ли ты, — обратился он к воеводе, — что новгородцы, в отличие хотя бы черниговцев, курян и даже киевлян, всегда в сапогах хаживают? Даже самый последний ушкуйник… на плечах рванина, пуп гол, но… в сапогах!

— Знаю. Как не знать…

— Я думаю, от сырости местности.

— Скорее, от достатка, — усмехнулся воевода и, возвращаясь к прежнему разговору, добавил: — А место для дружины ты, княже, вы-брал отменное. И высокое, и сухое, и защищенное. А, главное, что от-сюда можно держать под нашим приглядом торг, особенно хлебный подвоз из полуденных земель, богатых житом. Это немаловажный факт в разговоре с новгородским людом. Ибо если сытый мало кого привеча-ет и разумеет, то голодный на сговор охотнее идет.

— Только не новгородцы, — усомнился князь. — Этим, вообще, ника-кой закон не писан…

— Ну, уж нет, — держался своего воевода. — Голод — не тетка, и нов-городцев заставит быть покладистее.

— Надеюсь, что до такого не дойдет, — не очень-то уверенно выска-зался Святослав.

Со Святославом в город вошли только старшие дружинники, суп-руга Мария да воевода Петр Ильин — всего не больше двух десятков. Княжич Олег, которому шел шестой годок, остался в Курске на попече-нии посадника Власа.

Поначалу все шло ладно да тихо. Князь вместе с нарочитыми и лучшими новгородскими людьми и старшинами концов творил суд на вечах, устраивал на своем дворе пиры и праздники. Новгородцам это поначалу нравилось, и они помалкивали, не трогая князя. Даже согласи-лись с мнением князя поставить посадником бывшего тысяцкого и кума князя, Якуна.

Но вот прошло время. Праздники отшумели, пиры наскучили, и теперь довольно часто между дружинниками Святослава и новгородца-ми стали происходить стычки, причем, не всегда зачинщиками ссор и конфликтов были новгородцы, известные задиры и буяны. Довольно часто курские дружинники, тихонько поощряемые князем, сами первы-ми задирали их, то не пропуская в Новгород купцов с товарами, то по-ложив глаз, на высоких и стройных, как березки, золотовласых новго-родок. Новгородские мужи вначале пробовали жаловаться на нахальных дружинников князю, но тот лишь руками разводил: сами, мол, винова-ты, чести не оказываете, на ссоры вызываете. Потом, видя, что князь не собирается призывать к порядку дружинников, новгородцы все чаще стали хвататься за оружие, защищая свою честь и достоинство. И уже не только появились раненые среди дружинников, но и убитые в ночное время неизвестными. Мало того, несколько раз стрелы, неведомо кем пущенные, противно шелестели у княжеского лица, заставляя того ис-пуганно морщиться. А на бесконечных вечах, проходивших чуть ли не ежедневно в Новгороде, все чаще и чаще стали раздаваться призывы к расправе над князем.

Даже слепому было понятно, что зрел заговор. Святослав это ви-дел, потому по совету старшей дружины и преданных ему новгородцев призвал часть своей дружины в детинец для пущей безопасности. И хо-тя решение князя было правильным, но оно только лишь масла в огонь полило, так как новгородцы и не думали затихать.

Стояла тихая летняя ночь, теплая и даже душная, но беззвездная, с затянутым темными тучами небом, как бывает перед дождем, нарушае-мая лишь изредка далеким глухим уханьем филина, мышкующего на лесистых окраинах Новгорода и время от времени пугающего своим уханьем запоздалых путников, ночных татей да беззубых старух, стра-дающих бессонницей, заставляя их мелко креститься. Да, в Новгороде стояла ночь. И князь Святослав, намаявшись за длинный до бесконечно-сти день с непонятливой челядью и горлопанистыми новгородскими людишками, в очередной раз требовавшими суда над его дружинника-ми, будто бы беспричинно побившими сына старосты Людиного конца, крепко спал в своей опочивальне. Спал в обнимку с княгиней Марией, разметавшей невидимые пряди золотых волос по лебяжьего пуха по-душкам. Князю снилась сеча то ли с половцами, то ли с Мономашичами — трудно понять в быстроменяющемся калейдоскопе расплывчатых лиц и событий, когда в ворота теремного забора кто-то настойчиво начал стучать.

Полусонный страж, стоявший, опершись на древко копья у ворот, долго не хотел открывать узкое сторожевое окошко, обитое для пущей прочности кованой железной пластиной, чтобы узнать, кого это принес-ло в ночную пору и что ему надобно во дворе князя. Однако стук не смолкал, и стражу пришлось, чертыхаясь и на чем свет стоит кляня ноч-ного гостя, открыть окошко.

— Кого это нечистая принесла? Ночью честные люди, все добропо-рядочные христиане спят, только вампиры, вурдалаки да ночные тати по ночам и шастают, пугая честной народ.

Но, услышав, что стучатся люди посадника Якуна, сменил гнев на милость, ворчать перестал, хотя для порядка и спросил:

— Что надобно вам в ночную пору? Светлого дня подождать, что ли, не могли?

— Так беда не ждет! — последовал короткий ответ. — Отворяй скорее калитку, пока еще жив вместе со своим князем.

В словах говорившего неподдельная тревога, но страж, верный на-казу десятского, открывать небольшую калитку в воротах не спешил.

— Обождите чуток. Надо десятнику доложиться… ему решать, — пробурчал страж, сгоняя с себя дремоту и неторопко направляясь к старшему караула. — Без него никак… Порядок — есть порядок…

— Смотри, чтобы поздно не было!.

Пока воротный страж препирался с посланцами посадника Якуна, десятский Фрол, огромный, как медведь-шатун, разбуженный стуком, сам спустился вниз. Так что идти за ним воротному ратнику не при-шлось.

— Что за шум, а драки нет? — недовольным и скрипучим спросонья голосом строго спросил он.

— Говорят, что от Якуна… — поспешил доложить причину ночного шума страж. — Стучатся… Бают: беда князю грозит…

Не расспрашивая больше стража, Фрол подошел к окошку и о чем-то недолго обменивался словами со стучавшимися людьми.

— Впускай! — кратко отдал он распоряжение после недолгих пере-говоров. — Да бди во все глаза! Дремать даже и не думай, если не хо-чешь стать короче на голову. Я сейчас тебе для подмоги еще народу пришлю.

Повозившись некоторое время с засовами, надежно запиравшими толстую дубовую калитку в левой створке ворот, страж впустил на кня-жий двор около двух десятков пешцев, с ног до головы закутанных в темные одежды и едва различимых в ночном мраке.

Десятский Фрол повел ночных пришельцев в княжеский терем, а страж стал запирать вновь на все засовы калитку. Вскоре к нему, как было и обещано, подошло еще трое товарищей-ратников из числа кур-ских дружинников, переведенных князем в детинец, недовольно вор-чавших со сна и поеживавшихся от ночной прохлады.

Не успел десятский Фрол с людьми посадника Якуна скрыться от взора воротного стража, как окутанный дремой княжеский терем, рас-плывчатой громадой возвышавшийся в ночи, начал просыпаться. Было видно, что то тут, то там, разрывая ночной мрак, в проемах окон и сен-ных переходах тревожно мечутся с места на место трепетные огни фа-келов — сразу понятно: спешно бегали, исполняя княжеские распоряже-ния, слуги и челядинцы, одевали ратное снаряжение дворцовые дру-жинники и отроки.

— Что случилось? — спросил хрипловато и недовольно Святослав постельничего Ярмила, настойчиво стучавшего в дверь княжеской опо-чивальни, одновременно с вопросом торопливо ища дланью на ощупь рукоять меча, всегда оставляемого им у изголовья одра.

В святом углу, у киота с темными иконами, хоть и горела лампад-ка, но света от нее было так мало, что он не мог рассеять ночного мрака в опочивальне, только слабо и тускло освещал суровые лица святых угодников. Потому князю и приходилось все делать на ощупь: и меч искать, и в одежонке разбираться, чтобы случайно порты на голову не потянуть вместо рубахи.

— Беда, князь, — последовал ответ Ярмила. — Прибыл кум твой, по-садник Якун, с братом и чадами. Молвит, что новгородцы сговорились живота тебя лишить. Вот-вот ударят в набат… Бежать надо! Спасаться! Иначе быть беде. Ох, грехи наши тяжкие…

Князя потянуло было зевнуть, широко, с потягом всего тела, но по-следние слова постельничего остатки сна безо всякой зевоты как рукой сняли.

— Слышала? — спросил Святослав супругу, также уже проснувшую-ся и тревожно прижимавшуюся к нему обнаженным и еще горячим со сна телом. — Одевайся! Видать, не до сна нам ныне, если не желаем раньше срока в царство небесное попасть. Ну, что за град, что за княже-ство, — посетовал он не столь с негодованием, как удрученно.

— Слышала, — шепотом отозвалась Мария, соскальзывая с теплой постели босыми ногами на деревянный пол опочивальни. — Я быстро… А кущи небесные подождут… нам и на грешной земле дела имеются.

— Буди дружину, Ярмил, — распорядился князь, разобравшись в своей одежде и натягивая в темноте порты. — Пусть надевают доспехи и опоясываются мечами… словом, пусть будут готовы… Да подай нам огня… факел что ли… или подсвечник со свечами, а то хоть глаз выко-ли!

— Дружина, княже, уже разбужена, — кратко ответил Ярмил. — Я уже позаботился. Твоего указания ждут.

Как только белесый рассвет стал рассеивать ночную темь, но ут-ренняя богиня Мерцана еще не успела окрасить в розово-золотистые тона небесный свод у восточного окоема, как из тихо распахнувшихся ворот Ярославова двора выехала, гулко цокая копытами коней по бре-венчатому настилу, кавалькада всадников, человек так под семьдесят. Все в темных одеяниях, молчаливо напряжены, а потому и скользят как тени по нешироким улочкам еще сонного града, направляясь в сторону городских ворот по Смоленской дороге. Лишь короткое всхрапывание сыных коней да случайный звон металла о металл нарушали ночную тишину и давали умелому наблюдателю, если бы был таковой, некото-рые подсказки к тому, что в предрассветном сумраке движутся не про-сто всадники, а вооруженные люди. Задержки на вратах при выезде из города не было: там стояли люди Якуна, молча отворившие ворота пе-ред первым всадником и также молча их затворившие за последним.

— Кажется, пронесло, — оглядываясь на темную громаду города, произнес Святослав, обращаясь к ехавшим возле него новгородцам Якуну и его брату Прохору.

— Рано судить о том, — не разделил княжеского оптимизма Якун. — Не такие новгородцы, чтобы спустить нам побег.

Прохор ничего не сказал, но его участившееся сопение явно гово-рило, что он полностью согласен со своим старшим братом.

— Думаю, что не так страшен черт, как его малюют, — остался при своем мнении князь. — Верно, воевода Петр? — обратился все же он за поддержкой к бывалому воину.

Но тот князя не поддержал.

— Якун верно говорит: надо ждать с часу на час погони. Не простят новгородцы нам побега, за обиду себе сочтут. Скажут, что пятой удари-ли по Новгороду, — молвил он.

— Скажут или не скажут — еще неизвестно, — отозвался Святослав с напускной беспечностью, — но не подставлять же нам свои головы, как быки на бойне. Сейчас до остальной дружины доберемся — и нас станет сила! Пусть только попробуют погнаться — по носу сразу схлопочут! Почувствуют вкус кровавой юшки! Познают, что такое курские ратни-ки. Пятьсот курских ратников — это вам не шутка! Пятьсот ратников — это не один в поле воин!

— И пятьсот дружинников не помогут, — хмурился пуще прежнего Якун, лучше других знавший повадки своих горожан, — если новгород-цы примут решение догнать нас. Что, что, а тут они мастера: десяток тысяч поднимут в погоню, лишь бы поквитаться.

— Поживем — увидим, — направив коня к скакавшей неподалеку супруге и тем самым давая понять, что разговор на данную тему окон-чен, оставил князь за собой последнее слово.

Якун не ошибся: около пяти тысяч конных новгородцев, воору-женных в основном луками, копьями, топорами да мечами нагнали и окружили дружину Святослава. Однако бой не затевали, требовали только, чтобы выдали им бывшего посадника Якуна да Прохора с их слугами.

— Что станем делать? — собрал совет Святослав. — Возможно, кому-то удастся прорваться… куряне не подведут — воины бывалые. Но большинство поляжет на поле брани — тут же добавил он мрачно, — да и раненым полона не миновать…

— Надо начать переговоры, — предложил воевода Петр, — и совес-тить, совестить их. Ведь это они тебя звали, клянясь содержать в чести, да слова своего не сдержали… Возможно пыл новгородцев за торгом и поостынет.

— Выдай нас головой, — хмуро посоветовал князю посадник Якун. — Чего всем за нас двоих пропадать. Все равно не прорваться, только зря разозлишь этот осиный рой… Вот, если что, о детках да о супругах на-ших, кум Святослав, побеспокойся, не дай пропасть сиротам!

— Выдавай, князь, делать нечего, — поддержал брата Прохор, — Только попытайся сначала слово с новгородцев взять, что до суда на городском вече нас не тронут, крест на том потребуй целовать… А там, что Бог даст! Там и епископ Нефонт, возможно, словечко замолвит, да и остынут самые горячие головы у наших недругов.

Как ни странно, но новгородцы, имея десятикратный перевес в си-лах, согласились на переговоры.

В результате длившихся до самого вечера переговоров обе стороны пришли к тому, что бывший новгородский посадник и его брат выдава-лись новгородцам головами вместе со всем их семейством, но новго-родцы клялись их до вечевого суда не казнить и дело решить так, как скажет вече.

Уже находясь в Курске, Святослав Ольгович узнал, что новгород-цы слово свое сдержали: они доставили до веча Якуна и Прохора жи-выми, хотя и изрядно побитыми. Вече сначала приняло решение о казни Якуна и Прохора привычным способом — сбрасыванием в Волхов с мос-та, но тут вмешался епископ Нефонт, предложивший взять с них денеж-ный штраф, заточив обоих в узилище.

В итоге споров и криков вече, в конце концов, приняло решение взыскать с бывшего посадника Якуна 1000 серебряных гривен, а с его брата — 500, самих же отправить в узилище при монастыре. Семьи братьев оставили на свободе, сохранив за ними и рухлядишко с хозяй-ством, дома в градском посаде да склады с мастерскими.

«Слава Богу, — переживал Святослав Ольгович за своих новгород-ских друзей-сторонников, — что хоть стараниями епископа семьи несча-стных сидельцев бедствовать не будут, перебьются до освобождения кормильцев. Иначе вообще беда. Ну и новгородцы, ну и ушкуйники… Ничего святого для них нет».

Если с новгородскими доброхотами и сподвижниками Святослава все более менее определилось, то в личных делах не очень. От потрясе-ний и тряски во время бегства, когда впопыхах не было времени забо-титься о благополучии плода, сильно заболела супруга. Открылось кро-вотечение. Ни молитвы о здравии в курских храмах, ни заговоры на ру-ду-кровь старух-ведуний, ни их отвары из трав и кореньев, не помогли. Мария лишилась плода. Обессиленная мучениями, она лишь виновато улыбалась Святославу, когда тот заходил к ней в опочивальню, чтобы проведать да спросить о здоровье. Оба, маясь, оплакивали потерю ребе-ночка: Мария часто в голос, не стесняясь слуг и домочадцев, Святослав по-мужски молча, темнее лицом да тускнея очами.

Всеволод Ольгович, узнав о бегстве брата из Новгорода, был не только расстроен этим обстоятельством, но и рассержен. Так как, нов-городцы, попросив сначала у него на свой стол шурина Святополка Мстиславича, сына Мстислава и Любавы Дмитриевны Новгородки, в последний момент отказали и ему, откупившись дарами. Святополк хоть был и из Мономашичей, но все же родственник — сводный брат княгини Агафьи, да и киевского князя держался, как и старший брат его, Изяслав. Поэтому он в определенной мере устраивал Всеволода Ольго-вича. Но не срослось, не вылепилось. Взяли же себе новгородцы князя у противной стороны: вдругорядь у суздальского князя Юрия Владими-ровича — сына Ростислава.

Разгневанный таким поворотом дела, предпочтением его отпрыску младшей ветви, Святополк в отместку коварным новгородцам занял со своей дружиной город Торжок, находившийся во владении Новгород-ской земли, чем вновь усугубил и без того натянутые отношения между Всеволодом Ольговичем и потомками Мономаха. К тому же Ольговичи остались не только без новгородского стола, но и с враждебно настро-енными к ним новгородцами.

— Что ты наделал! — вычитывал киевский князь Святославу Кур-скому, когда тот с сыном Олегом, которому исполнилось шесть лет, и он уже был отдан на обучение грамоте и воинскому делу, прибыл в Ки-ев. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! Мы не только одного из лучших княжеств в Руси лишились, но и могущественных врагов себе нажили.

Предвидя подобный неприятный разговор, Святослав Ольгович всячески оттягивал поездку к старшему брату. Но вот пришлось ехать. И не просто ехать, а на свадебный пир по случаю выдачи замуж дочери Всеволода, пятнадцатилетней Звениславы, за сына польского короля Владислава, Болеслава Владиславича Кудрявого. Событие не просто семейное, но и государственное. И проигнорировать его, не прибыть с подарками для поздравления молодых было просто невозможно — вста-ла бы кровная обида не только с братом Всеволодом, но и с его новыми польскими родственниками.

Курский князь прибыл в Киев с сыном и старшей дружиной, так как княгиня Мария после болезни была слабой, только-только начавшей приходить в себя после горя, постигшего их семью. Вот и осталась в Курске. С первой же супругой, Еленой, от которой он все больше и больше удалялся, ехать не стоило по иным соображениям, чтобы избе-жать пересудов, укоризненных взглядов, а то и откровенных насмешек. Да та и сама не пожелала бы такого. И, вообще, как доносили князю верные люди, она в последнее время больше тянулась к церкви, чем к мирской жизни.

Разговор между братьями происходил один на один в опочивальне великого князя, вдали от чужих глаз и ушей, так что оба Ольговича, не присаживаясь за большой дубовый стол или на лавки, стоявшие вдоль стен, стоя посреди помещения, в выражениях особо не стеснялись. Вре-мя от времени то один, то другой подкрепляли свои слова жестикуляци-ей рук, мимикой лиц. Особенно усерден в этом был хозяин опочиваль-ни, Всеволод. Оба в отцову породу высокие, грузные, с багровыми ли-цами и взъерошенными рыжеватыми бородами. В праздничных портах и рубахах, изрядно украшенных цветным шитьем по вороту и подолу, при богатых поясах, но без мечей: на пиршество съехались, а не на поле брани.

— Брат! — оправдывался Святослав, — если бы ты знал, что за народ новгородцы, ты бы на меня так не кричал. Это не люди, а исчадие ада! Вечно всем недовольны, вечно крикливы, вечно им враги да измены всюду мерещатся! А уж как жадны, как завистливы, только Господу Богу известно… Не могу я с ними! Не могу!

Святослав хотел напомнить брату, как новгородцы держали в за-ложниках не только его супругу, но и самого митрополита, но Всеволод опередил, не дал:

— А вот Ростислав Юрьевич, Мономашич, смог!

Горечь и досада переполняли слова Всеволода, так как все выстро-енные им планы рушились.

— Надолго ли? — скривил губы в ироничной усмешке курский князь, скривил так, словно яблоко зеленое да вязко-кислое куснул. — Ты, брат, чем попрекать, лучше бы к Курску моему какой никакой городок добавил из свои владений… хотя бы Новгород Северский… или Пере-яславль. Слышал, там недруг мой, Андрей Владимирович,[95] недавно преставился. Вот бы ты брату своему и порадел…[96]

— О Новгородке Северском, возможно, подумаю, — сменил гнев на милость Всеволод, — но о Переяславле даже и не заикайся, даже не меч-тай: отдан уже Вячеславу Владимировичу, князю туровскому.

— Мономашичу?! — усмехнувшись, уколол язвительным взглядом брата Святослав. — Не пойму я тебя, Всеволод Ольгович: то ты меня бранишь за то, что новгородский стол к Мономашичам отошел, то сам по собственной воле Переславль их роду отдаешь, обойдя не только меня, но и брата нашего Игоря… А ведь ранее Переяславль ты Игорю обещал! Ведь было?

— Что было, то сплыло, — вновь недовольным тоном произнес Все-волод, нахмурившись. — Вячеслав Владимирович хоть и Мономашич, но человек мне верный и преданный… Да и на сродственников моих, Мстиславичей, зла не держит. С ним в Переяславле мне будет спокой-ней. Не то что с иными…

— А Игорь? — перебил старшего брата Святослав. — Ведь он брат наш…

— А Игорь… — замялся на мгновение Всеволод, по-видимому, со-бираясь с мыслями, чтобы доходчивее объяснить Святославу. — Игорь — это ежедневная заноза у меня на сердце. Он даже сам не знает, что учу-дит в следующее мгновение… Ты, верно не знаешь, но я скажу, что наш братец Игорь один пострашнее всех твоих новгородцев будет! Уж по-верь… Очень завистлив и властолюбив. Нет у меня на него надежды… А вот опасения имеются. Впрочем, — сменил он тему, — думаю созвать съезд князей, на нем и поговорим… в том числе и об уделах.

— И когда же?

— Да в этом же году. Как только со свадьбой дочери управлюсь…

Разговор для обоих был тяжел, поэтому поспешили его как можно быстрее окончить, однако праздничного настроя у Святослава уже не было. И все пиршество он просидел, как сыч, нахохлившись так, что даже его жизнерадостная киевлянка из разбитной прислуги, решившая скрасить князю одиночество, и та не смела лишний раз тревожить его пустой болтовней или какими-либо расспросами.

Гостей же на пиршество собралось много. Были тут не только по-слы от польского князя, но и венгерские, и галицкие бояре. Приехали князья смоленские и полоцкие. Даже кое-кто из младших рязанских князей на пир пожаловал. Видно стала боль обиды проходить. Вот толь-ко Игоря Ольговича не было: во вражде он к старшему брату и велико-му князю находился, потому и не прибыл, хоть и зван был.

* * *

Как и обещал Всеволод, вскоре после шумных празднеств он стал звать на съезд в Киев. И не только родных братьев да двоюродных Да-выдовичей, но и Изяслава Мстиславича с его братьями. Князь Изяслав, отговорившись недомоганием, от участия в съезде уклонился, а Давы-довичи и младшие Ольговичи хоть и прибыли, но съезжаться с великим князем не спешили, став друг от друга порознь: Святослав с Владими-ром Давыдовичем на Ольжичах, а Игорь со своей небольшой дружиной у Городца.

Всеволод, направив своих вестников, звал братьев в своей шатер, но те не спешили, пересылаясь между собой то доверенными людьми с устными посланиями, то короткими записками с отроками-гонцами.

«Знаешь, что Всеволод нам дает?» — спрашивал Святослав Игоря.

«Писал, что по городу каждому из области Туровской… у черта на куличках, — отвечал коротким посланием Игорь. — Берест, Дорогобуж, Черторыйск да Клецк».

«Мне того не надо, — отписывался Святослав. — Мне что-нибудь в Северах или у Вятич, поближе к Курску чтобы…»

«И мне того же хочется, — делился планами Игорь. — Да не даст. Жадный до земель очень братец наш старший».

«Что будем делать, ведь к себе в шатер зовет»?

«Так мы ему отпишем, что если Вятич нам не отдаст или иных во-лостей в земле Черниговской, то мы вольны будем сами о себе старать-ся. Если согласен, то я нынче же Всеволоду послание и направлю. А сам пойду к Переяславлю стола княжеского из-под Вячеслава Владимиро-вича искать. Поддержи, брат, меня в том».

Как не хотелось Святославу затевать склоку со старшим братом и Мономашичами, но приходилось: Игоря было жаль — родная кровушка. Потому и пообещал с поддержкой. К тому же и явная несправедливость по отношению к безудельному брату к чести княжеской взывала.

Собрав дружину, Игорь направил ее к Переяславлю. Однако пред-приятие это провалилось в самом зародыше, так как на помощь переяс-лавскому князю пришли не только родственные ему по крови Монома-шичи, Изяслав Мстиславич Волынский и Ростислав Мстиславич Смо-ленский, но и Всеволод Ольгович Киевский. Обидевшись на братьев за самовольство, послал он Вячеславу Владимировичу своего воеводу Лазяря Саковского с несколькими тысячами печенегов, берендеев, тор-ков и черных клобуков.

Игорь, от природы самый беспечный из всех братьев, при под-держке курского князя и на его гривны собрал большое войско. Видя за собой силу, поначалу гонорился, называл Изяслава Мстиславича сверч-ком запечным, советовал из своего запечья на свет белый не высовы-ваться. Однако, не имея достаточного ратного опыта и столкнувшись в сече с ним, весь свой гонор, всю спесь потерял. Так улепетывал с остат-ками разбитой дружины, что стал притчей во языцах: «Как один сверчок тьму тараканов победил»!

Святослав в той злополучной для Игоря сече не участвовал: от-дельно от Игоря стоял, потому и удалось ему сохранить дружину свою в целости и возвратиться с ней в Курск. И кто знает, как повели бы себя курские ратники, большинство из которых еще помнили, как Изяслав Мстиславич княжил в Курске да победно хаживал с ними на полоцких князей, как брали Лагожск и Изяславль… И хотя они, вступая в дружи-ну Святослава, приносили клятву — роту, но выбор был ох, как не прост. Поэтому Святослав мысленно и благодарил Господа, что тот уберег его от прямого столкновения с волынским князем.

Князь Игорь оконфузился, а в выигрыше же остались Изяслав Мстиславич да великий князь. Первому дядя его, Вячеслав Владимиро-вич, в знак благодарности за оказанную помощь уступил переяславский стол, возвратившись к сыновьям в Туров. А Всеволод посадив во Вла-димир Волынский на место Изяслава Мстиславича своего сына Свято-слава. Святославу Всеволодовичу, племяннику курского князя, в эту пору шел семнадцатый год, и он на десяток лет был старше своего двоюродного брата Олега.

Пусть Игорь и был бесконечно зол на Всеволода Ольговича, да си-ла солому ломит. Пришлось ему просить мира не только у Мстислави-чей, с которыми столкнулся в сече, но и у старшего брата, чтобы вооб-ще не стать изгоем в земле Русской. Всеволод так был разгневан на Игоря, что не на шутку грозился изгнать его и из Черниговского, и из Киевского, и из других русских княжеств. Жизнь изгоя на Руси была не-сладкой: мало, что не было собственного удела, но и угла, в котором можно было притулиться, тоже не было. Князья, думая о себе и своих сыновьях, к изгоям относились настороженно, если, вообще, не сторо-нились их как чумы. Можно было, конечно, к кому-нибудь из них в ка-честве наемного воеводы подвязаться… Но воевода — не князь! Поэтому Игорь, проглотив горечь поражения и обиду, поспешил к Всеволоду Ольговичу с просьбой о мире, дав обещание впредь больше которы не заводить. Даже крест на том целовал.

Пользуясь благоприятным моментов, киевский князь предложил всем родственникам собраться на очередной съезд, чтобы в мирной об-становке упорядочиться с княжескими уделами. «Надо по примеру от-цов и дедов наших так землю нашу обустроить, чтобы злобы-вражды на Руси не было, — писал он. — Чтобы каждый своим уделом по правде и справедливости владел, на чужое не зарясь и за свое не опасаясь».

Съехались почти все князья: оба Мстиславича — Изяслав Переяс-лавский и Ростислав Смоленский, князья черниговские — Владимир и Изяслав Давыдовичи. Не было Николая Святоши, брата черниговских князей, но он из монастыря свое благословение прислал, просил братию жить в мире и согласии. А вот Вячеслав Владимирович Туровский да Юрий Владимирович Суздальский со своими детьми то ли званы не были, то ли были званы, да не приехали.

После недолгих споров да торгов Мстиславичи от Всеволода полу-чили Черторыйск и Берест; Давыдовичи — Дорогочин и Клест: Свято-слав Ольгович — почему-то в очередной раз Новгород Великий, дважды пострадавший за последний год. Сначала емь во множестве к Ладоге пришла и четыреста ладожан побила Но этого ей показалось мало, так она еще окрестности самого Новгорода разорила. Потом шведы на шес-тидесяти судах с бискупом своим в море купцов новгородских на трех ладьях перехватили. Многих побили, а сто пятьдесят человек в полон взяли. Игорь опять ничего не получил, лишь словесные заверения киев-ского князя оставить ему после себя киевский стол. Правда, Всеволод давал ему Юрьев и Рогачев, да тот в гордыне своей вновь от них отка-зался. Снова норов проявил.

«Ну, брат Игорь, — развел на то Всеволод картинно руками, — как знаешь. Мое дело — дать, твое — отказаться».

Не хотелось Святославу отправляться в своенравный и необуздан-ный Новгород, но Всеволод требовал неукоснительно, грозя в против-ном случае курского стола лишить и изгоем земли Русской сделать.

— Не посмотрю, что мы сыновья одного отца, — багровел лицом ки-евский князь, пресекая в корне любые пререкания, — удела лишу и из земли Русской изгоню. Поезжай в Новгород, пока их послы вновь тебя кличут. Как вы не поймете, что Новгород — это начало земли Русской!

— Так там же Ростислав Юрьевич, — зыркнув на брата очами, об-молвился Святослав. — Неужели уже провожают, даже года не дав на столе своем посидеть?

— Провожают, — не сказал, буркнул Всеволод, вспомнив предсказа-ние Святослава, лишившегося того стола. — Емь и шведов припомни-ли…

— А ты не верил, помнится, — пенял брату курский князь. — Может, теперь поверишь, что княжить мне в Новгороде придется не больше того, что уже было княжено в прошлый раз, с полгода, а то и менее…

— Может, и поверю, — глухо отозвался Всеволод, — но идти тебе ту-да все равно придется, заруби это себе на носу. Послы мне клянутся, что буянство больше не допустят…

— Это они сейчас, когда в твоих хоромах находятся, овцами прики-дываются и так клянутся, — вяло заметил Святослав, заранее полагая бесполезность своего спора с братом, так как ничего от этого для него не изменится: брат не откажется от своего решения. — Совсем по-иному запоют, когда к себе придут. Первыми гнать начнут… знаю я их… на-смотрелся за два прежних княжения.

— Не желаю слушать, — отмахнулся Всеволод. — Сказано — поезжай, значит, поезжай! Курск за тобой оставляю.

— А, может, Святополка Мстиславича направишь, — попытался с другого бока зайти Святослав. — Как никак, он Мономашич, сын Мсти-слава и Любавы Новгородки… Тебе же шуринок… Возможно, и при-живется…

— Никаких «может», — отрезал Всеволод. — Идешь ты.

Спорить дальше было бесполезно.

Взяв курскую конную дружину и княгиню Марию, оставив кур-ский стол на малолетнего княжича Олега и его пестуна Микулу, пере-ехавшего по такому случаю из Ратска в Курск, Святослав с тугой на душе направился в Новгород. Но, как и предполагал, княжить ему в Новгороде долго не пришлось: в очередной раз новгородцы, собрав-шись на вече, попросили его со стола, как совсем недавно, сажая его, просили о том же князя Ростислава Юрьевича, уехавшего с обидой к отцу в Ростов.

Без особой печали Святослав покидал Новгород, уступив стол Свя-тополку Мстиславичу, брату великой княгини Агафьи Мстиславны и, соответственно, шурину великого князя. Причем, не просто уступал, а по ходатайству Агафьи Мстиславны еще и Новгород Северский от Все-волода в удел получал. В качестве благодарности за новгородский стол. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло.

«Сколько ранее сам северский удел просил, — размышлял Свято-слав наедине с собой, — и всегда отказ имел. Но вот стоило в дело ввя-заться княгине, как дело само собой и разрешилось. Да еще как разре-шилось! Недаром в народе говорят, что муж хоть и голова в семье, но баба-шея куда хочет, туда эту голову и поворачивает. Захочет — низко наклонит, захочет — кверху носом задерет».

Зато Игорь Ольгович, оставаясь по-прежнему сам без удела, вдруг ни с того, ни с сего, обиделся не только на Мстиславичей, но и на всех Мономашичей за брата.

— И ты будешь молча сносить позор и обиду? — Прискакал он в Курск, как только Святослав там оказался, и теперь вился вокруг, как змей-искуситель пред Евой и Адамом в райских кущах.

— Да какая там обида! — отмахнулся раздраженно Святослав. — Если бы ты только знал, как я рад, что покинул тот вертеп, да еще и городок Северский получил, в который собираюсь в ближайшие дни и пере-ехать. Всей радости от того княжения и было, что кума Якуна живым да здоровым видел, а ты говоришь обида… Пусть Святополк теперь с ними мучается, я же умываю руки. Мне в моем Курске куда как милее. Тем паче, что дел тут хватает: надо крепостные стены и заборолы кое-где обновить, а то обветшали совсем, да стену посада подальше в поле передвинуть — растет город. А еще думаю церковь каменную заложить, чтобы не хуже чем в Чернигове или Переяславле была… А там и о Нов-городке Северском думать придется… и о Путивле. Я пока с семьей еще в Курске, но думаю через недельку-другую в Новгородок перебраться. Он и поболее Курска будет, и от Половецкой степи подальше, а, значит, поспокойнее. Конечно, с Курском будет жаль расставаться — прикипел сердцем к нему, и куряне хоть не все, как новгородцы, в сапогах хажи-вают, лапотками не брезгуют, да не буйствуют на вечах… А при нужде — так и ратники бывалые, сноровистые. Жаль с ними расставаться, но что поделаешь… приходится. Впрочем, они опять же будут под моей рукой, и я постараюсь Курск мой как можно чаще навещать. — Свято-слав то ли пожалев, то ли порадовавшись за свое курское житье-бытье, немного помолчал, словно переваривая сказанное, а потом добавил, вновь обращаясь к брату: — А еще, Игорь, думаю, что задирать старше-го брата нам не след — ни к чему хорошему нас это не приведет!

— Ну и зря, — был откровенно разочарован Игорь. — Тогда хоть на суздальского князя сходим, пока он сам находится в Ростове, готовясь к походу на новгородцев, отмстить за бесчестье сыну Ростиславу, чтобы не стать в их глазах посмешищем и неудачником.

— Да не с руки мне, — попытался избежать этого похода курский князь, мысленно отметив, что если кто и есть неудачник тут, так это сам Игорь, который до сих пор не имеет собственного удела, а все предпри-нимаемые им предприятия по добыванию такого всегда оказываются неудачными. — Ведь на сестрах, дочерях хана Аепы, женаты… какая никакая, хоть и седьмая вода на киселе, но все же родня…

— А он о том не думал, когда окраины Черниговской земли разорял, — нудил Игорь, заходя то с одной, то с другой стороны.

— То пусть будет на его совести, — не сдавался, упорствуя из по-следних сил, Святослав, так как кроме этих слов и противопоставить наскокам Игоря было нечего: Юрий Суздальский действительно не раз «топтал и зорил» окраины Черниговской и Северской земли, особенно от него доставалось Вятичам, которые он чуть ли не своей вотчиной считал.

— Так я уже князей рязанских, сродников наших двоюродных, на то подбил, обещая твое участие в походе, — признался Игорь, бросив на кон спора последний довод. — Все уже готовы, дело только за тобой. Давай, поспешай. Одним ударом сразу двух зайцев убьем: и с Яросла-вичами помиримся, ведь братья-то двоюродные, да и Мономашичей слегка пощиплем.

— Слишком скор ты, брат, на решения да на обещания, — попенял Святослав, вспомнив ненароком скоропалительное решение Игоря вое-вать с Вячеславом Владимировичем и Изяславом Мстиславичем за Пе-реяславль. А еще наступивший затем срам от той скоропалительности и гордыни. — Спешка, как говорят на Руси, при ловле блох нужна… А то ведь можно поспешить да людей насмешить.

Но вскоре сдался: перспектива примирения с Ярославичами была заманчива и стала решающей на весах сомнений и раздумий.

Поход против суздальского князя прошел успешно. Пока Юрий Владимирович собрался дать отпор, рязанские и черниговские дружи-ны, подкрепленными конными ратниками из Курска и Новгорода Се-верского, куда Святослав недавно перенес свой княжеский стол, погра-бив окраинные городки в пределах суздальских и ополонившись смер-дами да ремесленным людом, возвратились восвояси.

Не успел Святослав в своем новом граде передохнуть от похода, смыть грязь и пот в изрядно протопленной слугами бане да вволю на-миловаться с княгиней Марией, вновь ходившей непраздной, как при-скакал гонец из Чернигова: Давыдовичи приглашали, не мешкая, при-быть на похороны епископа Пантелеймона.

Отказываться было нельзя: владыка Пантелеймон ведь являлся не только черниговским епископом, но и курским, и путивльским, и се-верским тоже, так как Новгород Северский, Путивль и Курск со всеми окрестными городками и селениями входили в черниговскую епархию. Вот и приходилось, бросив все дела, спешно ехать в Чернигов к Давы-довичам. Если Святослав особой радости от этой поездки не испытывал, то его княгиня Мария, наоборот, оживилась, зарумянилась, засобира-лась. Хотелось после длительного сидения в Курске и неудачной поезд-ки в Новгород с княгинями черниговскими пообщаться, о том о сем по-говорить, посудачить. «Да и по граду Чернигову соскучилась, — говори-ла она, когда Святослав намекнул, что не лучше бы ей дома побыть в таком положении. — Хочется хоть одним глазком взглянуть. А что до положения, то Бог милостив…»

СЕВЕРСКИЙ СТОЛ

Новый 1143 год начался с того, что киевский князь, часто болея, и как все смертные, не зная часа своей кончины, решил упорядочить по-сле себя престолонаследие, чтобы тем самым избежать ненужных смут. Потому и разослал своих гонцов по княжеским градам с приказом о прибытии на очередной съезд под Киевом.

Съезжались под Киев, как того требовали давно установленные традиции, на конях, оружно, при боярах думных и ратных, знаменосцах и трубачах, чтобы потом, сойдясь, оставить ближайшую дружину непо-далеку, а самим войти в шатер киевского князя, где должны были быть заранее расставлены столы с пенными напитками и сладкими закусками и лавки, покрытые дорогими коврами, чтобы мягче было сидеть.

Выяснилось, что прибыли Игорь и Святослав Ольговичи, Влади-мир и Изяслав Давыдовичи, Изяслав и Ростислав Мстиславичи — все в нарядных одеждах, в серебряных или же золотых доспехах, при легких цветного бархата шапочках, отороченных собольим мехом, и мечах — символах княжеского достоинства.

Почти все русоволосы и кучерявы, только у Мстиславичей, акку-ратные окладистые бородки не только кучерявы, но и явственно рыже-ваты — пошли явно в породу деда Владимира Мономаха. Впрочем, ры-жий или как говорили чаще, чермный цвет был присущ и Ольговичам, особенно Всеволоду. Но к этому его голову уже украшали большие за-лысины и плешь на затылке, в данный момент скрываемая шапкой.

Когда в просторном и светлом шелковом великокняжеском шатре, установленном на высоком берегу Днепра в нескольких верстах от Кие-ва, собрались прибывшие князья, то слово взял великий князь.

— Братья, известно вам, что всяк свое дает сыну, как закон русский показывает, или брату, — обвел своими большими, слегка на выкате, очами Всеволод присутствующих. — Это еще отцы и деды наши в 1097 году по Рождеству Христову, собравшись в Любече, подтвердили. Но великое княжение — это иное дело…

Собравшиеся князья, услышав последние слова Всеволода Ольго-вича, стали недоуменно переглядываться между собой: к чему бы это?..

— И вот почему, — продолжил между тем киевский князь, тяжело дыша. — Ибо прапрадед наш Владимир Святославич дал Киев после себя старшему сыну Мстиславу, а Мстислав, не посоветовавшись с осталь-ными братьями-князьями, не имея на то их согласия, отдал брату Яро-полку. И произошло потому всякое беспокойство. Ибо все старшие не хотели младшим повиноваться и их почитать… И даже не пожелали в согласии с ними землю Русскую оборонять, через что, как вы сами ве-даете, столько зла и разорения приключилось.

Всеволод сделал вынужденную паузу, так как приступ сухого каш-ля помешал ему продолжить речь. И, вообще, говорил Всеволод мед-ленно, превозмогая одышку, которой страдал в последнее время.

Прибывшие князья хоть и переглядывались между собой, особенно оба Мстиславича, не очень-то довольные происходящим, но молчали, ожидая продолжение речи.

Прокашлявшись и смочив горло глотком вина из стоявшего напро-тив него серебряного кувшина, Всеволод продолжил:

— … А потому рассудите, братья, если того зла добрым упорядо-ченьем не пресечь, то насколько больше вреда последовать может?..

Князья опять переглянулись.

— … Я вам не говорю о моих детях, — продолжал Всеволод, не об-ращая внимания на молчаливый обмен взглядами собравшихся, — я го-ворю о вас самих. Ежели мне смерть по Божьей воле приключится, то кому быть на великом княжении, требую вашего совета. Потому и со-звал вас.

Князья заерзали тяжелыми задами на лавках: речь великого князя не могла оставить их равнодушными. Интриговала. Однако молчания никто не нарушил.

— … Я так рассудил, — вновь прокашлявшись, с одышкой продол-жил Всеволод, — что по смерти моей киевский стол отдать брату моему, Игорю. Если, не дай Господь, Игорь помрет ранее, то брату Святославу. И на том целуйте мне крест, что завещание это сохраните, — тяжело дыша, окончил киевский князь свою непростую речь.

После чего снял с себя золотой массивный крест и, поцеловав его сам, передал ближайшему к себе князю, которым оказался Владимир Давыдович. Тот, переглянувшись с братом Изяславом, молча поцеловал распятие, потом отдал его брату. Какие мысли роились в его тяжелой голове в это время, было не угадать.

Все шло чинно до той поры, пока очередь давать клятву и целовать крест не дошла до Изяслава Мстиславича.

— Отец! — встав с лавки и возвышаясь над столом и остальными князьями, тихо, но твердо и отчетливо произнес он. — Отец! Ведь ты обещал мне прежде Киев после себя отдать, а ныне отдаешь другому! Как это понимать? Значит, когда я был тебе нужен, чтобы киевский стол добыть, ты одно говорил, когда нужда в том ныне отпала — другое мол-вишь. О родном брате хлопочешь! А мне как быть?

Всеволод, слыша дерзкие, но справедливые упреки из уст Изясла-ва, недовольно поморщился: Изяслав не врал — Всеволод давал ему та-кое обещание, когда пробивался до великого стола. Лицо его и до того красное стало багровым. Хотелось вскочить, закричать на Изяслава, топнуть ногой, но он сдержал себя и сказал примирительно:

— Верно говоришь, было такое. Я не отказываюсь от своих слов. Я действительно тебе обещал Киев после себя, а ты обещал меня как отца почитать и быть в моей воле. Так?

— Так, — подтвердил Изяслав, по-прежнему стоя за столом.

— Но не ты ли после этого, войдя в согласие со стрыями, дядьями своими, меня и братьев моих воевал? Было такое или нет? — уперся тя-желым взглядом киевский князь в лицо переяславского.

— Было, — пришлось согласиться последнему сконфуженно, так как в словах великого князя была правда.

— А раз было, — веско закончил Всеволод, — то я вправе изменить свое мнение и принять новое решение. Целуй крест, не задерживай че-ред.

Изяславу Мстиславичу очень не хотелось давать клятву и целовать крест, но приходилось: он, рассоренный с дядьями своими, полностью находился во власти киевского князя и его братии. Пересилив себя, Изя-слав Мстиславич, гордый отпрыск Мстислава Великого, дал клятву и поцеловал на том крест.

На этом, хоть не все вопросы были обсуждены, совет прекратили, оставив нерешенные вопросы на завтрашний день и приступив к трапе-зе. Ибо сладкое вино да сытная еда смягчают ожесточение сердец, уменьшают скорби и горе, а радость увеличивают.

«Мстиславичи не смирятся с таким решением, — покачиваясь в так конской иноходи, думал Святослав, возвращаясь после съезда из шатра киевского князя в собственный, возведенный дружинниками в полувер-сте от великокняжеского. — Особенно Изяслав. Не миновать новой усо-бицы. Хотел брат наш как лучше, а получилось как всегда, плоховато… с горчинкой обиды и лукавства. К тому же на съезд, — размышлял не-спешно Святослав, — не были званы Юрий Суздальский да брат его Вя-чеслав Туровский… Значит, еще одна обида. Впрочем, даже если бы их и позвал Всеволод, то они, во-первых, вряд ли прибыли бы, а, во-вторых, даже если бы и прибыли, то вряд ли поддержали бы решение великого князя: оба спят и видят себя на киевском столе».

Вскоре мысли Святослава переметнулись на иные вопросы, гася размышления о съезде и возрождая картины семейные, связанные с обеими княгинями, с подрастающим княжичем Олегом, с хлопотами по укреплению Путивля и Новгорода Северского, с поездками в степь к родственникам покойного отца и к братьям Елены, давно и настойчиво приглашавшими его, а он не смог сделать того за хлопотами по новго-родскому столу.

Половцы, конечно, были извечные враги Руси еще со времен Изя-слава Ярославича. Впервые их дикие орды появились в Южнорусских степях в 1055 г. от Рождества Христова, ровно через год после смерти Ярослава Мудрого. С тех самых пор они не только жадными глазами посматривали на русские земли, но и, пользуясь разладом среди князей, нещадно щипали порубежные грады и веси. Однако время и те уроки, которые были им преподнесены русскими князьями, особенно при Вла-димире Мономахе, сделали свое дело. Многие ханы стали родственни-ками потомкам Мономаха и Олега Святославича, взять хотя бы самого Святослава Ольговича, и уже не стремились разорять владения своей новой Родни. Правда, всегда находились другие ханы, которые в родст-венных связях с князьями русского порубежья не состояли, а потому вновь были не прочь отправиться в набег. С такими степными коршу-нами Святослав дружбы не водил, при случае старался побить как мож-но крепче, чтобы память острее была. А вот с теми, с кем породнился, имея пример отца своего, старался ладить и жить в мире. Да и они пла-тили ему тем же, хотя от набегов на земли других князей, к примеру, переяславских, никогда не отказывались. Не чурались и дальних похо-дов, и их хвостатые бунчуки видели не только полоцкие князья, но и жители высокомерного Новгорода. Как было, например в 1137 году, когда Святослав с братом Глебом ходили походом на Псков. Поход тот был неудачным, но половцы Осолука и Аепы твердо держали руку Оль-говичей в том споре новгородцев с псковичами.

На следующий день собрались вновь, чтобы продолжить съезд и положить ряд по другим делам, требующим общего согласия. Но на этот раз собрались не в шатре великого князя, а в шатре Владимира Да-выдовича Черниговского, которому Всеволод, по мудрому разумению решил предоставить такую честь.

Вновь первое слово держал Всеволод, который потребовал от брата Игоря дать клятву остальным князьям в случае своего вокняжения в Киеве быть им в место отца и судить всех по справедливости. Игорь, ранее не раз уже обойденный удачей, в данный момент преисполненный гордости и торжественности, давал клятвенные обещания и целовал на том крест, за ним этот же крест целовали и остальные.

— Теперь же последнее, — вновь взял слово Всеволод Ольгович Ки-евский. — Князь польский, Владислав Болеславич, зять мой, просит от меня помощи против братьев его, Болеслава Красивого, еще одного зя-тя, будь он неладен, Бранислава и иных, обещая вознаграждение. Я, как видите, страдаю хворью и идти сам не могу. Потому и прошу вас: пой-дите и мир между ними учините. Желательно без сеч и крови… а там как Бог даст.

— Хорошо, брат, — подхватил слово Игорь, как только Всеволод смолк. — Исполним, как велишь. Сам же не ходи из-за слабости здравия твоего. Мы все сами сделаем, правда, братья? — обратился он к осталь-ным.

Те одобрительно загудели, мол, согласны. Кто искренно, как Свя-тослав, которому действительно не терпелось в поход отправиться, чу-жие страны посмотреть да себя показать; кто — лишь бы кивнуть и под-дакнуть в нужный момент, а там, мол, разберемся… с какой стороны лошадь в телегу впрягается…

После чего, по окончании пира, князья, собрав бояр и дружины ма-лые, разъехались по своим владениям, чтобы подготовить полки для похода в Польшу. Разъезжались, кто с радужными надеждами, кто со скрытой обидой.

Как было уже сказано, на снеме в поход идти были все готовы, но как только от слов перешли к делу, то оказалось, что Владимир Давыдо-вич Черниговский идти не может, так как прослышал об угрозе княже-ству своему со стороны Юрия Владимировича Суздальского. Послед-ний решил поквитаться за прошлогодний поход против него. Не пошел и Изяслав Мстиславич, сославшись на тяжкую боль. По какой-то при-чине не пошел и князь смоленский, Ростислав Мстиславич. Так что в поход отправились дружины Святослава, Игоря да Изяслава Давыдови-ча — северяне, путивляне да куряне. Еще к ним присоединились воины Святослава Всеволодовича Волынского, сына великого князя, да около тысячи половцев ханов Сантуза да Комосы Осолуковича, сродственни-ков Святославовых.

Русские дружины двигались споро. Хоть на битвы шли, но грусти не выказывали. Даже время от времени, чтобы скоротать путь, песни-сказы затягивали. То про богатырей-воителей, сражающихся за землю Русскую, то про их прекрасных дев, томящихся в тоске-печали от неиз-вестности. Те же, кто песни не пел, как, к примеру, князья да бояре, слушали внимательно, любуясь многоголосьем умельцев. Порой каза-лось, что слушают не только ратные люди, но и их кони, навострив уши или же поводя ими в такт песенного сказа, словно соревнуясь с седока-ми в прилежании к слушанию пения-сказа.

«Что, значит, не на своего брата-русича идут, — отмечал Святослав Ольгович, — нет на душе тревоги, тяжести. И в этом походе погибнуть могут, но не журятся. Вон как ладно песни разудалые поют, словно кур-ские соловьи по весне».

Польша была хоть и иной страной, чем Русь, но многое было схо-же. Взять хотя бы язык. Русичи без особого труда понимали поляков, а те русичей. Схожими были и окрестные леса. Особенно с землями Нов-городского, Псковского и Смоленского княжеств. Так как преобладали вековые ели со своими раскидистыми лапами, не пропускающими сол-нечный свет, и сосны, упирающиеся вершинами в облака. Захочешь взглянуть на вершину — шапка с головы долой! Что-то общее было и в весях, и в жителях этих весей, целыми днями копошившихся в земле. Такие же смерды и холопы, как и в русских княжествах. Зато в городах больше было каменных да кирпичных строений, будь то храмы или же дворцы польского боярства — ясновельможного панства да шляхты.

«А Курская земля все более отличается, — сравнивал курский князь окрестные места со своими владениями. — Ярче, пожалуй, будет, кра-сочнее, добрее. Пусть там леса не такие темные, дремучие да обширные, зато березовые рощи, светлые да ласковые, всегда как весеннее сол-нышко, чего стоят! А степи-то, степи! Особенно по весне. Не степь — ковер из трав и цветов! Тут такого что-то не встречается. Мрачновато как-то… не наше, не родное».

Действительно, природа Курского Посемья значительно отлича-лась и от Черниговского и Северского Подесенья, где преобладали ог-ромные массивы смешанных лесов, и от Новгородско-Псковского края — царства огромных болот и бескрайних хвойных лесов, и, конечно же, от особенностей природы Польши. Без всякого сомнения, на землях и волостях Курского княжества лесов было немало. И хвойных, и сме-шанных и лиственных. Особенно вдоль русел рек Семи, Тускора, Свапы или Псла. Недаром же леса, в том числе и дубовые рощи, облюбовав-шие возвышенные, холмистые, прогреваемые солнцем места, были главным поставщиком строительного материла. Однако преобладали на Курской земле степные просторы. Кое-где, как правило, вблизи селе-ний, уже познавшие соху или плуг пахаря-ратая, но в большинстве сво-ем еще остающиеся действенно-нетронутыми. Конечно, и среди степ-ных просторов нет-нет, но вдруг возникнет то тут, то там темной массой лесной кряж. Но это всего лишь малый островок, который, как драго-ценный камень на чувственной груди женщины, в летнюю пору являет-ся изумрудным украшением царственной степи. По осени же — это язык божественного пламени, вдруг опустившийся на грешную землю, но не испепеляющий ее, а согревающий. Курские леса, как и все другие, пол-ны не только тенистой прохлады, но и таинственности. Даже в зимнюю стужу, когда они сиротливы и беззащитны в своей продрогшей и озяб-шей наготе, ощущения таинственности, вечной сказочности никогда не покидает их.

Особенности Курской земли, Курского Посемья сказывались не только в различии лесных угодий и степных просторов, но и в особен-ностях охотничьих промыслов. Только в Курской земле можно было еще поохотиться на дикого, первобытного по своей сути и свирепости быка — тура, любившего не только тенистость лесов, но и разнотравье степей. Только в Курской земле можно было подстрелить из лука не только дикого гуся, лебедя, рябчика, глухаря или тетерева, которых и в других краях было предостаточно, но и красавца-фазана, и дрофу, обо-жающую высокотравье степных просторов.

Нахлынувшие воспоминания вызвали благостные, с легкой и свет-лой грустинкой чувства об оставленном курском уделе, о доме. «Бог мой, — улыбнулся Святослав, — наверно старею. Чуть слеза от умиления не навернула. Впрочем, как говорится, на чужой сторонушке рад и во-ронушке».

Еще думалось об оставленной в Новгороде Северском супруге Ма-рии. Она была на сносях и вот-вот должна была разродиться, или, как поговаривали северяне, опростаться бременем. «Дай Бог, чтобы все бы-ло благополучно, — помолился про себя Святослав. — Дай Господь, что-бы сынишкой разродилась… А то княжич Олег один растет… А когда один, то плохо: в жизни всякое случится может, то болезнь скосит, то вражья рука постарается… Впрочем, чур! чур! меня, — отгонял он тут же от себя неприятные рассуждения. — Пусть и с Олегом будет все пре-красно, и новым сыном пусть Мария одарит».

Соединясь в Мазовии у Чирска, в самом сердце Польши, русские дружины скорым маршем двинулись на Болеслава Плоцкого, Генрика Сандомирского и Мечислава Познанского, забирая город за городом под себя. Однако дело до сечи не дошло: Болеслав Болеславич Плоцкий с братьями, видя сильное русское воинство, разоряющее их уделы и уже подступающее к Познани, пожелали просить мира и не испытывать судьбу в сече.

Игорь, возглавлявший этот поход, не ставя короля Владислава в известность, согласился заключить мир и призвал Болеслава с братьями к себе на пир по такому случаю. Те поверили слову русских князей и без опаски прибыли. Договор о мире скрепили не только клятвами и крест-ным целованием, но и пиром, длившимся чуть ли не трое суток. Потом Игорь направил своего посланца к Владиславу с сообщением о мире, желая его порадовать. Но Владислав, получивший уже прозвище Из-гнанник, ждал от похода русских дружин против своих братьев много большего: гибели последних. Поэтому, как и предполагал Святослав, особой радости по данному поводу не проявил. Однако сделал вид, что доволен и пообещал возместить убытки русским князьям, понесенные ими и их дружинами во время тягот и лишений похода.

Болеслав с братьями разошлись по полученным от Владислава го-родам, а Игорь, став воинским станом недалеко от Кракова, стал ждать обещанного вознаграждения. Но, прождав две недели, понял, что Вла-дислав и думать забыл о данном слове. Святослав Ольгович, Изяслав Давыдович и половецкие ханы не то чтобы со злостью, но довольно от-кровенно стали напоминать Игорю о том, не поспешил ли он с миром для Владислава. Не стоило ли сначала получить от спасенного ими Вла-дислава обещанное, а потом уже и о чести и мире говорить. Самолюбие Игоря было задето так, что он, желая возместить убытки и вознаградить своих дружинников, приказал «крепенько пощипать» окрестные села и городки неблагодарного польского короля, собирая полон, скот и рух-лядь. Это распоряжение князя немедленно и с большой охотой было исполнено.

Отягощенные полоном, гуртами скота и обозами со скарбом, рус-ские полки медленно двинулись к своему порубежью, заставив заволно-ваться польских князей., которым вдруг стало жаль расставаться со сво-им имуществом и терпеть убытки от действий русских ратей.

«Выкупайте, — чувствуя за собой силу, предложил Игорь послан-цам Владислава, — да о вознаграждении брату нашему, пресветлому ко-ролю польскому напомните: не отблагодарит моих воев деньгами, по-лоном возьму».

Угроза возымела большее действие, чем ласковые слова прежнего договора. Пришлось Владиславу и его братьям раскошеливаться, выку-пая полон со скарбом да гурты скота, а также отдавая Игорю договор-ные деньги.

Киевский князь, узнав о таком самоуправстве брата, осерчал: «Я тебя, брат и князь Игорь, не за тем посылал, чтобы ты грабил земли сва-та моего, а затем, чтобы помощь оказал». Но Игорь, довольный похо-дом, не очень-то внимал этим укоризнам. «Когда лес рубят, — смеялся он, — то как щепы не быть! Не бывает такого».

Святослав Ольгович и Изяслав Давыдович, выплатив сполна своим дружинникам за их труды, а еще имея малую толику для себя, Игоря не осуждали. Наоборот, благодарили. Не остались в накладе и половецкие ханы со своими воинами: и в польских землях поживились, и от Игоря серебром да золотом получили.

* * *

— Как прошел снем и поход? — встретила вопросом Мария Петри-ловна Святослава, посвежевшего и разрумянившегося после баньки.

До баньки Святослав успел только пунцовую, как маков цвет, кня-гиню в щечку поцеловать да одним глазком взглянуть на крохотный комочек дочери, умело спеленатый кормилицей в тугой пакет, из кото-рого только и было видно одно розоватое личико с крохотным носиком и сомкнувшимися во сне глазками. Потом сам же и заторопился пыль дорожную да пот с усталостью смыть. А может, эта торопливость в баньку была лишь предлогом побыстрее покинуть княгиню, чтобы та, и так чувствовавшая себя немного виноватой за рождение дочери вместо сына, не обнаружила на лице князя или в его голосе разочарования. Ведь он-то надеялся на сына, а тут дочь — отрезанный ломоть…

Однако пар да вода не только пот и усталость как рукой сняли, но и ростки разочарования. Банный мастер и по совместительству косто-прав Костша так мял княжеское тело, перебирая своими цепкими пер-стами чуть ли не каждую косточку, так усердно потчевал то березовым, то дубовым веничком, так усердно поливал из ковша квас на раскален-ные камни, что о плохом и думать не хотелось. От пара собственного носа видно не было, зато дух блаженства заполнял не только душу, но и все тело. Отчего оно становилось легким и невесомым, а следом обрета-ли легкость и невесомость и мысли князя.

«Велика беда — дочь, — оправдывался перед собой Святослав, — зато будущая красавица… С ней и поиграть можно, и приголубить… не то, что сына, которого надо воспитывать в суровости, пригодности к воин-скому делу».

Княгиня уже оправилась после родов. Многие женки, будучи не-праздны, дурнеют с лица, но не Мария. Не то что не подурнела, а даже похорошела. Возможно, в надежде на благополучное разрешение сы-ночком, которого так ждали. До этой поры и поговорить с князем было некогда, почти не виделись: то обустройством уделов занимался, то на снем к Киеву ездил, то дружины по городам своим собирал для похода в Польшу. Княжество Святослава вон как разрослось. Если раньше был один Курск, то теперь к нему добавились большие грады Новгород-Северский да Путивль. А еще малые, такие как Рыльск, Ольгов, Ратец, Липовец да Воргол, прибавились. Теперь их с десяток, пожалуй, набе-рется. И везде княжеский глаз нужен, княжеское внимание да участие необходимо. А рук-то у князя всего две…

— Не подкинул ли братец твой еще землицы? — довольно неуклюже уходила она от главной проблемы: объяснения по причине рождения не сына, а дочери..

— Вообще-то это, как говорят смерды, не бабьего ума дело, — был добродушен после квасного пара с березовыми да дубовыми вениками князь, — но отвечу: не подкинул. Клятву со всех взял, чтобы быть после него в Киеве брату Игорю. Потом вот на поход в Польшу настроил…

— А-а-а! — протянула неопределенно княгиня. — Я думала…

— Я же сказал: не бабьего ума это дело, — перебил ее Святослав все также добродушно. — А то от думок голова лопнуть может…

— А что бабьего ума? — вкрадчиво и настороженно спросила супру-га северского князя, слегка наклонив набок головку, словно ждала, что вот сейчас и обрушится на нее удар: почему родила дочь, а не сына-наследничка, как обещала.

— Да детишек рожать! — засмеялся довольный полученным эффек-том Святослав. — Как ты мне дочь нашу. — И, разряжая напряженность ситуации, ласково обнял десницей упругий стан жены, потом нежно привлек ее к себе. — Детишек рожать, — повторил после поцелуя в губы.

— Так за чем же дело стало, любимый мой витязь, солнышко мое, моя радость? — кошкой замурлыкала, расслабляясь, княгиня и засколь-зила всем телом о стан мужа. — Перины взбиты, постель давно ждет, — томно потянулась она, и в ее зеленых глазах-омутах заплясали веселые бесенята.

— А что нам постель да перины, — поглаживая мозолистой дланью упругие икры и мягкую податливость попки, оголяя их от сарафана, зашептал жарко-жарко на ушко княгини Святослав, — мы и тут как-нибудь справимся, чай, не впервые…

— Не как-нибудь, а как надо! — поправила его игриво княгиня, по-могая освободиться от одежд. — Как-нибудь — это пусть другие…

И впилась упругими и сочными губами в обветренные губы князя, да так, что тому стало немного больно. Но эту боль тут же заглушили сладкая истома предстоящего соития и блаженство от обладания подат-ливого женского тела.

Родившуюся дочь Перемогу, так как освоим появлением на пере-могла болезни матери, крестив, нарекли Ольгой в память о святой кня-гине Ольге. Теперь у Святослава было три дочери и сын. Старшей, Ми-лославе, или в крещении Елене, названной так в честь собственной ма-тери, шел уже одиннадцатый годок. Еще год-другой — и о замужестве думать надобно. Анастасии, средненькой, четыре исполнилось. Обе — красавицы писаные, обе еще при родной матери. Хотя Елену пора уже брать в княжий терем. Да княгиня Елена просит пока с ней оставить. «Вот соберусь в монастырь, приму иноческий постриг, тогда и забирай-те, — как-то раз сказала она Святославу, — обеих забирайте. Не долго ждать осталось. Пока же потерпите, дайте материнскому сердцу хоть немного порадоваться». Князь тогда ответил, что никто ее в монахини не неволит, но про себя подумал, что иночество первой супруги враз бы решило все проблемы.

Осенью все того же, 1143 года от Рождества Христова, умер в Му-роме Ярослав Ярославич Муромский, как и его отец, не дожив до глу-бокой старости. И на освободившийся стол сел его брат Ростислав, хо-дивший с Ольговичами в поход против Юрия Суздальского, а Глеб, сын Ростислава, стал княжить в Рязани.

Князья черниговские, Игорь и Святослав Северские, так как Свято-слав добровольно разделил свой северский град с братом, не имевшим до сих пор собственного удела, ездили с супругами и старшими детьми в Муром на похороны двоюродного брата. Отношения между Ольгови-чами и Ярославичами стали налаживаться. Прежняя вражда и рознь из-за черниговского стола, которого лишился Ярослав Святославич из-за племянника Всеволода, иссохла. Потомки Ярослава понимали, что так оно и лучше для них обернулось: не уйди их отец в Рязань да Муром, жили бы они в Чернигове не самостоятельными князьями, как сейчас, а в подручниках старших братьев Давыдовичей или же Ольговичей. Ведь те бы раньше имели права на стол отцов своих.

Похороны — дело хлопотное и безрадостное, да делать нечего, при-ходилось быть, ведь еще никому из живших и ныне живущих на белом свете не удавалось избежать сей горькой участи — погребать родствен-ников своих, чтобы потом, когда придет срок, быть погребенным дру-гими.

Зимой, сразу же после Рождества, играли свадьбы. Сначала Всево-лод Ольгович Киевский женил своего старшего сына Святослава на до-чери Василька Полоцкого, Рогнеде, по-видимому, названной так в честь ее великой прабабки, ставшей против воли своей женой Владимира Святославича, Красное Солнышко.

Весело звеня бронзовыми бубенчиками под разукрашенными цвет-ными ленточками дугами, оглашая серебряными колокольчиками окре-стные леса, мчались, взбивая копытами снег, санные обозы из Черниго-ва и Новгорода Северского к Киеву. Разве можно было лишить себя удовольствия побывать на свадьбе, поводить хороводы, попеть свадеб-ные песни — то тоскливые до слез душевных, то задорные до того, что ноги сами в пляс пускаются; попить и поесть всласть, одаривая моло-дых золотым зерном и серебряными монетами на счастье и плодородие.

На свадьбу к племяннику приехали не только Ольговичи и Давы-довичи, но и все Ярославичи из Муромской и Рязанской земель со своими женами и чадами. Прибыли и Мстиславичи, шурья Всеволода, в знак уважения к своей сестре, великой княгине Агафье Мстиславне: Изяслав Переяславский, Ростислав Смоленский и Святополк Новгород-ский. Только Юрий Владимирович Суздальский с братом Вячеславом Туровским, хоть и были званы, но на пир честной не явились, сослав-шись на дела и недомогания, отделавшись послами и подарками.

Пировали неделю и чуть ли не сутками, так что челядь едва успе-вала сменить яства на столах. Потом всем скопом, прихватив с собой молодую пару, помчались в Новгород, где Святополк Мстиславич же-нился на Моравской княжне Ядвиге, родственнице богемского короля Владислава, доставленной туда новгородскими и моравскими послами.

Теперь уж пировали полмесяца. Причем не только в княжеском де-тинце, но и во всем Новгороде, выкатив из подвалов бочки с вином и мясные окорока из кладуш.

— Славно попировали, — тряся ломившей от долгого пития головой и взирая на супругу покрасневшими от бессонных ночей очами, сказал Святослав, зябко поеживаясь под медвежьим тулупом на санях-розвальнях.

— Что и говорить! — в тон ему отозвалась княгиня, побывавшая, возможно, в последний раз в родном городе. — Долго вспоминать будем.

— До свадьбы наших деток?

— Точно.

Скрипел снег. Бежали дружно кони. Скользя под полозьями саней, убегал назад санный путь. Звенели бубенцы и колокольчики. Искрился в снежных россыпях тихий зимний лес.

Одним словом, зиму весело провели. И князья русские, и княгини, и их чада. И селяне с горожанами, избавленные княжескими свадьбами от войн и междоусобий. Разве этому нельзя порадоваться?..

В разгар лета Святослав Ольгович находился в Путивле и был за-нят возведением там деревянной церкви Вознесения Христова на месте недавно сгоревшей от удара молнии. При церкви строился дом для пре-свитера Никона и церковного клира, а еще школа для детей боярских и мальчиков из ремесленного люда — так постановило городское вече. Так решил и сам князь, пожертвовавший церкви несколько икон в серебря-ных и золотых окладах, вывезенных его отцом из Греции, несколько книг в толстых переплетах из бычьей кожи и полсотни серебряных гри-вен. Княгиня Мария собственноручно вышила золотыми и серебряными нитями парчовые полотенца под потир и требник. Не осталась в стороне и удалившаяся в Ратск княгиня Елена, подарив на нужды новой церкви и ее служителей купленные ею на собственные деньги парчовые ризы.

Елена давно уже не встречалась с мужем, которому за походами и другими княжескими хлопотами все недосуг было посетить свою пер-вую супругу. Досужие кумушки, которыми пришлось ей обзавестись, став крестной матерью у многих младенцев, то ли по доброте духовной, то ли из иного личного интереса, откровенно предлагали «мил друж-ком» обзавестись.

«Княгинюшка, — шептали доверительно они наедине, — ты еще так молода, так чего же зазря живому телу пропадать! Только шепни — та-кого молодца подыщем, что помнить будешь всю жизнь. И никто не сведает о том».

«Стыдно и грешно», — краснела смуглая княгиня: в причинах смуг-лости лица сказывалась ее степная кровь.

«Да какой там стыд, когда никто о том не узнает, — искушали ку-мушки. — Все так живут».

«Я — не все, — заявляла она с гордостью. — Я — княгиня! И дочь ха-на… И мне не приличествует, как простой мирянке прелюбодейством плоть свою тешить».

«Э, матушка, — не сдавались сердобольные кумушки, — и княгини мил дружков имели. Взять хотя бы, к примеру, княгиню Оду, послед-нюю супругу Святослава Ярославича, деда князя твоего, так та по слу-хам, с пасынком, Олегом Святославичем чуть ли не открыто сожитель-ствовала. Или же Гита, жена благочестивого князя Владимира Монома-ха… Поговаривали, что и она не без греха была! Оказывала внимание все тому же Олегу Святославичу, из-за чего и вражда между Монома-хом и Олегом была, из-за чего они-то друг дружку столь долго в нена-висти держали… Или же взять супругу великого князя Мстислава Вла-димировича, сына Мономахова, новгородку Любаву Дмитриевну… так та даже не с князьями тело тешила, а со своим тиуном Прохором».

«Бог им судья, если даже было все так, как вы мне рассказываете, — не поддаваясь искушению, оставалась непреклонной Елена. — Я лучше в монастырь уйду, чем при живом муже согрешу. К тому же, как видно из ваших же слов, все тайное становится явным».

«Вольному — воля, — пожимали плечами кумушки, — спасенному — рай!». А про себя думали, что глупит княгиня, заживо себя хоронит в стенах терема, ведь не в монастыре еще.

Русский закон к прелюбодейству жен был строг и суров: уличен-ную в супружеской измене женщину могли, зашив в мешок с кошкой и собакой, утопить, обрекая на мучительную смерть. Однако в жизни до такого почти никогда не доходило: никто не желал выносить сор из из-бы на потеху соседям. Если уж уличал супружницу в блуде, то дело, как правило, заканчивалось простым мордобоем. Поэтому, несмотря на су-ровость закона, русские женщины, нет-нет, но похаживали на сторону, подгуливали понемногу. Этому способствовали и сами князья, которые вопреки церковным запретам, довольно часто прельщались чужими же-нами, насильно укладывая их на княжеское ложе.

Находясь в уединении, оставленная мужем княгиня Елена все чаще и чаще посещала тамошние церкви, слушая проповеди священников или пение псалмов, все больше и больше проникалась душой необходимо-сти служению Богу. Она не раз уже заговаривала то с одним, то с дру-гим священнослужителем о схимнической жизни, но те мягко, чтобы не оттолкнуть и не обидеть, отговаривали ее, прося подождать до взросле-ния дочерей.

«Выдашь дочек, матушка, замуж, — елейными голосами советовали они, осеняя крестным знаменем, — тогда другое дело. Тогда все будет богоугодно, а пока… пока ходи в божий дом как можно чаще, церков-ным духом проникайся, праведными делами будущий сан заслужи-вай…»

Вот княгиня Елена и заслуживала: то гривен серебряных с ризами и кунами на церковь пожертвует, то собственноручным рукоделием одарит.

— Батюшка князь, — прибежал, запыхавшись, посыльный от княги-ни Марии, — нарочный из Киева прибыл.

— С чем пожаловал? — отрываясь от созерцания алтаря, украшаемо-го иконами, скорее по привычке задавать вопросы, чем серьезно, спро-сил Святослав.

— Не ведаю, — честно признался посыльный. — Я только волю кня-гини исполняю…

«Не к месту его нечистая принесла, — подумал Святослав Ольго-вич, — опять какой-нибудь поход затевается», — но вслух ничего не ска-зал, а, отдав кое-какие распоряжения мастерам, поспешил в княжеский терем.

Когда прибыл домой и выслушал запыленного с дороги посланца великого князя, выяснилось, что князь галицкий, Владимирко, победно завершив войну с болгарами и греками в Придунавье и захватив там множество городков, возвратясь в родное княжество после заключенно-го там выгодного для него мира, вдруг ни с того, ни с сего учинил гоне-ния на своих племянников Васильковичей и Ростиславичей, недавних союзников по походу в греческие земли, отобрав у них города Пере-мышль и Звенигород.

«Князья галицкие, — собственноручно писал Всеволод, — Василько-вичи и Ростиславичи, прибыли в Киев и обратились за справедливостью и за помощью. Я склонен помощь им оказать, а потому и сзываю вас, братья, на съезд и совет в свой стольный град».

— Опять на снем? — поинтересовалась княгиня Мария, когда Свято-слав, отпустив с честью киевского посланца, вошел в ее светелку.

— Опять, — кивнул, соглашаясь, князь.

— Поедешь?

— Поеду.

— Что ж, поезжай…

— Ты-то как? — спросил Святослав, уже зная, что Мария вновь не-праздна.

— Иногда подташнивает, — улыбнулась мягко, даже немного за-стенчиво, что с ней случалось довольно редко, княгиня, — но ничего, жить можно…

— Не скучай, — приобнял супругу за плечи князь, — я не надолго…

— Постараюсь, — прижалась всем телом к мужу княгиня. — Такая уж бабья доля: ждать… Мужьям воевать, а бабам ждать да рожать…

На снеме в Киеве, куда прибыли по зову великого князя не только Игорь и Святослав Ольговичи, но и братья Давыдовичи: Владимир и Изяслав, и братья Мстиславичи: Изяслав Переяславский и Ростислав Смоленский, а также Вячеслав Владимирович Туровский и полоцкие князья Глебовичи: Борис, Глеб и Ростислав, приняли решение войны Владимирку Галицкому пока не объявлять, но послать ему грозное пре-дупреждение, что если он не оставит своих племянников в покое, то все русские князья пойдут на него войной.

Составив и послав послание в Галич, князья разъехались, полагая, что галицкий князь, убоявшись, добровольно исполнит требуемое. Од-нако случилось то, чего никто и не ждал: князь Владимирко не только не убоялся, но и написал дерзкое послание киевскому князю, грозя ему походом совместно с венгерским королем Гейзой.

Такой ответ был оскорбителен для киевского князя.

«Я проучу тебя, задира, — решил Всеволод Ольгович, — так проучу, что помнить долго будешь». Однако с походом объединенных русских дружин не торопился: препятствовала тому свадьба дочери переяслав-ского князя Изяслава Мстиславича с полоцким князем Рогволодом Бо-рисовичем, назначенная на осень.

На свадьбу были приглашены не только многочисленные родст-венники полоцкого князя и все Мстиславичи со своими чадами, но так-же великий князь с княгиней Агафьей Мстиславной, их сын Святослав со своей молодой супругой и Святослав Ольгович с братом Игорем и супругами.

Свадьбу справляли в Переяславле. Справляли целую седмицу, ве-селясь и радуясь наконец-то наступившему примирению с полоцкими князьями. Заодно с пиршеством мимоходом решили и о совместном походе против Владимирка Галицкого. Так получилось, что киевский князь одним ударом сразу двух зайцев убил: и на свадьбе племянника супруги повеселился, и со всеми князьями, в том числе и полоцкими, о походе на Галич сговорился, предварительно назначив очередной съезд всех князей в Киеве.

На съезд прибыли со своими дружинами Игорь и Святослав Ольго-вичи, Владимир и Изяслав Давыдовичи Черниговские, Вячеслав Влади-мирович Туровский, Изяслав Мстиславич Переяславский, Ростислав Мстиславич Смоленский, сын великого князя, Святослав Всеволодович Владимиро-волынский, князья городненские, Борис и Глеб Всеволодо-вичи.

Святополк Мстиславич Новгородский сам не смог прибыть на снем, но прислал с новгородской дружиной воеводу Неревина.

Были посланы нарочные и к польскому герцогу Владиславу, обе-щавшему свою помощь киевскому князю, и в степь к половцам, ханам Осолуковичам, родственникам Всеволода по второму браку его отца.

Такой воинской силы уже давно не собиралось под рукой великого князя. Святославу Ольговичу, захваченному общим азартом предстоя-щего похода, также не терпелось принять как можно быстрее в нем уча-стие, чтобы перед другими князьями показать свою удаль и отвагу, но дело обернулось так, что в поход ему идти не довелось: Всеволод Оль-гович сам решил возглавить объединенные рати, а в Киеве вместо себя блюсти за престолом оставлял Святослава.

— Извини, брат, — говорил он доверительно младшему Ольговичу, — только на тебя могу довериться и оставить свой стол.

— А Игорь? — растерявшись от столь неожиданного решения вели-кого князя, спросил Святослав.

— А к Игорю, как ни к кому другому, — усмехнулся Всеволод, — у меня доверия нет. Он и брата старшего не постесняется оставить без стола… как в сказке той… про лису, попросившуюся к зайцу в его из-бушку лубяную из своей ледяной. Да и выгнавшую косого.

— Даже так?

— Даже так.

Как ни хотелось Святославу, охочему до бранного дела за преде-лами Руси, побывать с другими князьями в походе, но пришлось сми-риться и остаться в Киеве. Кто-то же должен был град сей блюсти!

Рати выступили и, сошедшись у Теребовля, на земле галицкой, двинулись к Галичу.

Однако и это не испугало Владимирко Галицкого, который тут же спешно послал доверенных бояр к венграм за помощью и получил от венгерского короля Гейзы ее в количестве 10000 всадников вместе с дядей короля, Баном.

Враждующие войска встретились на реке Сырети и семь дней, не вступая в открытые сражения, ограничившись лишь перестрелкой через реку лучников и арбалетчиков, двигались вдоль противоположных бе-регов, следя друг за другом. Однако, как ни следили галичане за рус-ским войском, Изяславу Давыдовичу, ходившему в степь за половцами, по прибытии с ними на Галицкую землю, удалось со своей дружиной захватить два больших города, Ушицу и Микулин. Чем тут же не замед-лил воспользоваться Всеволод Киевский, незаметно перейти с частью своих войск реку и зайдя в тыл галичанам.

Галичане, обнаружив, что отрезаны маневром Всеволода Ольгови-ча от Галича и Перемышля, потребовали от своего князя просить мира у Всеволода. На этом же настаивали и венгерские воеводы, опасавшиеся поражения и плена. Владимирку Галицкому ничего не оставалось, как просить мира, посредником для того он выбрал Игоря Ольговича, по-обещав ему отдельное вознаграждение в случае положительного реше-ния. Князь Игорь стал стараться — и мир между великим князем и Вла-димирком был установлен. Правда, при этом Владимирку пришлось выплатить киевскому князю и его союзникам 1200 гривен серебра.

Все это Святослав Ольгович узнал, когда из похода возвратился Всеволод, который, кроме морального удовлетворения от похода, ника-кой иной корысти не имел: так как все деньги, полученные от Влади-мирка, он раздал другим князьям и своим дружинникам, не оставив себе ничего.

Святослав еще находился в Киеве, когда туда из Галицкого княже-ства неожиданно прибыл князь Иван Ростиславич, прозванный Берлад-ником по удельному городу своему. Он, оказывается, воспользовался ослаблением Владимирка и, поддавшись зову галичан, сел на галицкий стол. Когда же Владимирко узнал об этом, то вновь собрал ранее рас-пущенную им по договору с киевским князем дружину и осадил с ней свой стольный град. Галичане стойко отражали все приступы, предпри-нимаемые Владимирком, но на Сыропустной неделе, поддавшись на уловку Владимирка, вышли из города и были разбиты. Князю Ивану пришлось бежать, а его соратникам расплатиться собственными голо-вами за измену. «Сам повинен, — сказал Ивану Ростиславичу Всеволод, когда выяснил все обстоятельства того дела. — Нового войска на Галич собирать не стану. Тебя же не выдам. Живи хоть в Киеве у меня, хоть у братьев моих».

Иван Ростиславич Берладник, обескураженный неудачей и про-хладным приемом киевского князя, был вынужден остаться в Киеве.

Зимой все того же года вновь справляли свадьбы: Всеволод Ольго-вич выдал двух дочерей покойного Всеволода Мстиславича Новгород-ского и Псковского, родных племянниц своей супруги Агафьи. Одну — за Владимира Давыдовича Черниговского, вторую — за Владимира Яро-славича Елецкого, сына Ярослава Святославича и двоюродного брата Ольговичей.

Свадьбы играли в Киеве. Играли, как и подобает тому, шумно и ве-село. Однако Святослав Ольгович на свадьбы не попал по причине тя-жести супруги.

— Поезжай один, — говорила Мария, осторожно поглаживая округ-лость живота, — что на менять оглядываться… Бог даст — тебя дождусь, а нет — так и без тебя опростаюсь. Не в первый раз, чай… А где раз, там и вдругорядь получится. Ведь от вас, от мужиков, в таком деле все рав-но помощи никакой… Только и умеете, что баб брюхатить…

Святослав хмыкал, кивал головой, соглашаясь, однако в Киев не поехал.

Мария родила сына, но тот не долго пожив на белом свете, умер и был без большого шума похоронен.

«Видишь, — смущалась, чувствуя себя виноватой Мария, — первый блин комом».

«Ничего, ничего, — подбадривал ее Святослав, — конь о четырех но-гах, но и тот спотыкается. Елена, супруга моя первая, также долго не могла родить, но потом расстаралась, сына Олега и двух дочерей пода-рила».

Напоминание о первой супруге было неловким, но Мария сделал вид, что не заметила неловкости.

«Я тоже, светлый князь, постараюсь, — полушутя, полусерьезно молвила она, покрываясь краской стыда. — Обязательно постараюсь».

Весной 1145 года снова была замятня в Польше. Владислав с суп-ружницей своей Звениславой, дочерью Всеволода и Агафьи, жаловались великому князю на братьев Владислава, особенно на младшего, Боле-слава, затеявшего междоусобную войну, просили помощи и заступниче-ства. Всеволод, будучи болен, сам в поход не пошел, но послал в Поль-шу сына своего Святослава с владимирскими и киевскими полками, а также Владимира Давыдовича с черниговской дружиной и Владимирка Галицкого с его галичанами. Болеслав с братьями, видя столь сильное войско русское, от сражений и сеч отказались и запросили мира за при-личный откуп. Мир был заключен, и русские князья возвратились в свои владения с многими польскими дарами.

Святослав Ольгович сначала расстраивался, что не был в том по-ходе, но потом, рассудив, что походов на его век будет еще предоста-точно, успокоился. Старался как можно больше находиться дома, чтобы княгиня Мария, видя подле себя мужа, быстрее шла на поправку после родов и пережитого горя по поводу потери сына.

Осенью митрополит Михаил поставил в Чернигове нового еписко-па, Онуфрия, присланного константинопольским патриархом из Визан-тии. Митрополит после этого выехал в Константинополь, а все князья земли Черниговской с женами и чадами отправились к Онуфрию, чтобы приложиться к руке первосвященника. Ездил и Святослав с Марией и всеми детьми от первого брака. Княгиня же Елена, сославшись на не-здоровье, сказала, что приложится к руке владыки позже, когда изба-вится от хвори. Как всегда, Елена была тактична, и Святослав искренне был благодарен ей.

Зима была снежной и морозной. Метели и бураны бушевали чуть ли не ежедневно. В Киевской земле, под Котельницей в январе случи-лась буря, о которой даже столетние старики никогда не слыхали: ветер был такой силы, что не только соломенные крыши с домов поснесло, но и сами дома во многих случаях до основания разорило. Много простого люду и скота насмерть поубивало, жита из гумен разметало. Но что бо-лее дивно было учинено, так это то, что бороны, лежавшие на полях, вихрем забросило в болота и леса. В довершение же всего в небе поя-вился огненный шар, похожий на Змея Горыныча из русских сказов и былин. «Конец света идет», — крестились опасливо и истово селяне и горожане, осторожно взглянув на небесный свод. «Не иначе, как князю нашему знамение преставиться, — шептались осторожно киевские наи-большие люди. — Всегда так. Как только кому из великих князей поки-нуть земную юдоль предстоит, Господь знак подает». Однако мир не рухнул, а пришедшая после зимних стуж и метелей весна своим теплом и светом разогнала зимние страхи. Даже снег, неожиданно выпавший в Киеве на самую Пасху, не смог нарушить весеннего настроения горо-жан. Правда, печорский летописец Моисей, сообщая о таком необычном явлении, попечалился, что все то было за грехи людей, забывших Бога, и указал, что снегу выпало так много, что «коню по чрево доставало».

Если не рухнул мир Божий, то мир, заключенный совсем недавно с галицким князем, рухнул: Владимирко все не мог простить Всеволоду отобранного у него Владимира Волынского, а потому искал любого случая, чтобы начать военные действия. Весной он, подговорив венгров, неожиданно захватил город Прилуки. Это была уже не просто обида для киевского князя, но откровенное оскорбление, и Всеволод, несмотря на болезнь, был вынужден собрать рать, чтобы наказать дерзкого. Званы были братья Ольговичи и Давыдовичи. На этот раз Святослав Север-ский и Курский со своими дружинами принял участие в походе на Га-лич, а в Киеве Всеволодом был оставлен Изяслав Мстиславич, шурин великого князя. Поход был тяжелый, с неба то и дело шел то дождь, то снег, заставляя ратников ежиться от холода и промозглости и искать укрытия или же жечь костры, чтобы согреться и обсушиться. Однако, несмотря на все трудности, киевский князь взял несколько малых горо-дов в Галицком княжестве и осадил Звенигород. Чтобы не губить на-прасно дружинников приступами, Всеволод Ольгович заслал в город своих людей, которые стали подбивать горожан на сдачу града. Но га-лицкий воевода Иван Захарьич, муж опытный и осторожный, каким-то образом сведал о том и приказал людей Всеволода изловить и вместе с горожанами, вступившими с ними в сговор, казнить.

Простояв у стен Звенигорода напрасно несколько дней и теряя лю-дей от приступов, Всеволод приказал изготовить пороки и разрушить с их помощью стены города. Пороки были изготовлены, но и они не дали пользы, так как горожане Звенигорода, напуганные казнью своих това-рищей, сражались отчаянно. Проломы быстро заделывали подручными средствами: стволами деревьев, досками, каменьями, а то даже телегами и санями, лишь бы не дать возможность чужим ратникам пролезть в проем. Пожары тушили. В войске Всеволода стал нарастать ропот от бесполезных потерь. Дело дошло до того, что дружинники отказыва-лись идти на приступ. Князья и бояре стали уговаривать Всеволода пре-кратить осаду города и возвратиться домой. И тот, подтачиваемый бо-лезнью, согласился. Не добившись успеха, не выполнив поставленной задачи «проучить» галицкого князя, великий киевский князь Всеволод Ольгович спешно возвратился в Киев, где вскоре тяжко разболелся. Осознавая, что умирает, он призвал к себе Игоря и Святослава с их дружинами.

— Брат при смерти, — сказал Святослав княгине с тревогой в голосе. — Надо ждать перемен… Думаю, что и дружины наши не помогут брату моему Игорю удержаться на киевском столе. Не любят нас киевляне. К тому же, братец-то, Всеволод Ольгович совсем маху дал, когда оставлял в стольном граде вместо себя Мстиславича. Тот, поверь моему слову, за это время уже успел столковаться с киевской старшиной… Голову дам на отсечение, уже на престол метит!

— Так крест же Игорю целовали, — робко заметила Мария, успевав-шая справляться не только с женскими заботами и делами, но и за про-исходящим в русских княжествах следить.

— Да мало ли кто кому и в чем крест целует, — цинично отозвался на это робкое замечание супруги Святослав. — Целовали, когда сила за Всеволодом была… — счел нужным все-таки пояснить он, — теперь сила эта вместе с Всеволодом и уйдет… Так что надо готовиться к переме-нам…

— Может, Бог своей заботой не оставит…

— Все может. Но, как говорится, на бога надейся, да сам не пло-шай…

Святослав, собрав дружину, ушел, а княгиня осталась в тревожном ожидании в Новгороде Северском — столице удельного княжества Се-верского. Ей хотелось верить в лучший исход дела, но сердце сжима-лось от недобрых предчувствий.

Всеволод, призвав бояр, взял с них клятву, что поставят Игоря на киевском столе. Хотел собрать вече, чтобы просить о том киевлян, да силы оставили его. Тогда послал нарочных в Чернигов и Переяславль, прося подтверждение прежних клятв от Давыдовичей и Изяслава Мсти-славича. Но те медлили. Не дождавшись подтверждения в верности Игорю, 1 августа 1146 года, в промозглый дождливый день, великий князь скончался, оставив после себя сына Святослава, княжившего во Владимире Волынском, и отрока Ярослава, семи лет, на руках горест-ной Агафьи Мстиславны. Не стесняясь слез, вместе с княгиней Агафьей Мстиславной, безутешной вдовой, по Всеволоду плакали Святослав и Игорь, да еще украдкой смахивали набежавшие слезы с глаз бабы, кото-рых когда-то любил киевский князь и которые, по всей видимости, лю-били его. Большинство же киевлян, если откровенно не радовались смерти своего князя, то и особо не печалились, помня его крутой нрав и тяжелую руку, а еще многие обиды, чинимые без особой на то нужды. Если не самим Всеволодом, то его ближайшими. А то и, вообще, даль-ними, но облеченными княжеской властью: тиунами, вирниками, родо-вичами — всегда пытавшимися урвать себе кус послаще да пожирнее, искавшими и находившими любой повод, чтобы закабалить ближнего своего. Не зря же на Руси поговорка сложилась: «Не имей себе двора близ государева двора и не держи села близ княжьего села: ибо тиун его — как огонь на осине разожженный, а рядовичи его, что искры. Если от огня и устережешься, то от искр не сможешь устеречься, одежду про-жжешь». Похоронили Всеволода, бывшего на великом княжении 6 лет и 7 месяцев, в белокаменной церкви святых мучеников Бориса и Глеба, возведенной на месте старой деревянной стараниями самого Всеволода Ольговича и его супруги, согласно его же завещанию. Так как был он высок и тяжел, — по-видимому, сказывалась кровь гречанки Феофании, матери покойного, — то дубовый гроб несли зараз 12 дружинников на своих могутных плечах, да и у тех лица были красны и багровы от нату-ги. Один из иноков Печерского монастыря, присутствовавший при по-хоронах князя, позже напишет для летописного свода, что «сей великий князь муж был ростом велик и весьма толст, волос мало на голове имел, борода широкая, очи большие, нос долгий». Этот ли инок или после него кто иной впоследствии допишут к сказанному следующее: «Мудр был в советах и судах, потому кого хотел, того мог оправдать или обви-нить. Много наложниц имел, и более в веселии, нежели в управлении княжеством, упражнялся, и из-за того тяжесть киевлянам от него была великая».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ИЗГОЙ

Игорь Ольгович на великом престоле был недолго: даже двух сед-миц не усидел, лишившись его 13 августа.

Поначалу все складывалось, на первый взгляд, довольно сносно. После похорон Всеволода, Игорь вступил в Киев и был принят на Яро-славовом дворе боярами и священниками согласно традиции, под пение священных гимнов, народное ликование. Особенно в том усердствовал черниговский епископ Онуфрий, временно исполнявший обязанности митрополита. Сам же митрополит Михаил находился в отъезде, в Кон-стантинополе, куда был отозван по причине смерти патриарха Михаила Куркуаса Оксеита и избрания нового главы православной церкви.

Созванное Игорем вече, на котором он по уже сложившейся тра-диции хоть и присутствовал, но стоял с ближайшими боярами поодаль, выставив вместо себя Святослава, собралось у Туровой божницы. По-кричав немного для порядка и высказав обиды прежним Всеволодовым тиунам и боярам, особенно киевскому судье Ратше, мздоимцу и лихо-дею, да вышегородскому Тудору, клялось в верности. Святослав, обли-ченный полномочиями великого князя, в свою очередь дал клятву горо-жанам за себя и за брата о верности киевлянам, их защите в случае опасности, справедливом суде и соблюдении интересов города. И Игорь Ольгович, введенный в заблуждение легкостью восшествия на престол, находясь во власти гордости и тщеславия, успокоился. Даже думать забыл об опасностях и водоворотах великого княжения. Собрав нарочи-тых киевских людей, духовенство и торговых гостей, среди которых первыми советниками у него стали Даниил Великий, прозванный так за свой рост, Юрий Прокопович, Игорь Юрьевич, внук Изяслава, да воево-ды Улеб, Иван Войтишич и Лазарь Сокольский, он затеял пиршества, не очень-то заботясь о том, что происходит в недрах города. Впрочем, на-ходясь в плену своего зыбкого величия и чаду шумных пиршеств, он не только не знал, что творится на узких улочках Подола, но и того, о чем шептались за высокими заборами в хоромах первейших киевских бояр. Не ведал он и того, что творилось у него под боком, в светелке вдовой княгини Агафьи. А та не только в трауре по покойному мужу ходила, но и о брате своем старшем, Изяславе Мстиславиче, думу думала, прики-дывая и так и этак. В любом случае, до своей кончины или же до ухода в монастырь, она могла оставаться в Киеве, имея отдельные хоромы, слуг и челядь. Но при ком ей было бы спокойнее — вопрос. Деверь Игорь и при живом муже не раз свой норов проявлял, а как поведет се-бя, находясь на великом княжении, только Господу Богу известно… А Изяслав все же брат, родная кровинушка… его бы держаться…

Меж тем Игорь, мало заботясь о государевых делах, возложив все хлопоты на брата Святослава, предавался пиршествам да застольям. Северский и курский князь, как мог, где посулами и обещаниями, где звонким златом, пытался уладить конфликты с киевской чернью и тор-говым людом. И это у него на первых порах вроде бы получалось. Но когда он, действуя от имени брата, послал нарочных в Чернигов и Пере-яславль, чтобы тамошние князья поспешили с присягой новому велико-му князю, то пошли сбои в начавшемся так триумфально княжении: Давыдовичи, забыв о прежних клятвах, вдруг затеяли торг, выпрашивая себе новые земли, а Изяслав Мстиславич ответил, что он скорбит по факту смерти своего зятя, но присягу дать не может, так как еще не по-советовался со своими стрыями Вячеславом Туровским и Юрием Суз-дальским. Получив такие тревожные известия, Святослав немедленно попытался сообщить брату, но тот и бровью не повел — не до того было за пирами да здравицами.

«Пропьет братец великое княжение, — раздраженно думал курский князь и метался по городу из конца в конец со своими дружинниками, но сделать что-либо уже не мог. События разворачивались по собствен-ному, не предусмотренному планами Ольговичей, сценарию. — Видать не в коня корм, да не по Сеньке шапка, — злился он на беспечного брата. — Может, епископа нашего, Онуфрия, попросить… Пусть хоть он своим словом пастырским на Игоря да на киевлян повоздействует, смотришь, образумятся».

Онуфрий в помощи не отказал. «Подсоблю», — заверил он встре-воженного Святослава. Но дело повел так неловко и неуклюже, прика-зав священникам во всех церквях клятву с народа в верности Игорю брать, что только масла в огонь озлобленности подлил.

Глухая смута, подспудно зревшая на посадских улочках Киева, вы-плеснулась в открытый мятеж. Киевляне, слыша от Игоря, что он строго накажет прежних судей Ратшу и Тудора, но ничего для того не сделал за пирами, решили не дожидаться княжеского суда над ними, а учинить собственную расправу. Разъяренные толпы киевской черни, подбадри-вая себя бранью и криками о справедливости, двинулись к подворьям ненавистных тиунов. В итоге вскоре запылали не только дома и поме-стья этих сподвижников Всеволода, но и другие, владельцы которых так или иначе поддерживали прежнего князя Всеволода и ратовали за во-княжение Игоря. Кто-то умело направлял яростные толпы киевлян в нужное русло.

Святослав Ольгович со своей дружиной попытался было урезонить не в меру разошедшихся поборников справедливости и прекратить бес-чинства, но только больше озлобил их. Киевляне еще пуще зашумели на торговых площадях, открыто высказывая свое недовольство действиями Игоря. Потом собрали вече перед святой Софией и заявили, что не же-лают иметь князем Ольговичей, а желают иметь потомков Владимира Мономаха. Мало того, что заявили, они, почти не таясь Святославовых дружинников, послали выборных людей в Переяславль к Изяславу Мстиславичу с призывом прибыть к ним на княжение и к переяславско-му епископу Ефимию, чтобы тот благословил своего князя на этот по-ход. Изяслав Мстиславич, мечтавший занять стол деда и отца, живо ух-ватился за предложение киевлян, собрал дружину и, получив благосло-вение владыки в церкви святого Михаила, выступил с нею под Киев.

Сведав от доброхотов про это, Святослав немедленно бросился в великокняжеский терем, где продолжалось пиршество Игоря и киевских бояр.

— Брат, беда! — стал тормошить он полупьяненького и развеселого Игоря, отрывая от застолья. Злость и обида давили сердце северского князя, а еще жалость к бесталанному и беззаботному брату. — Не ко времени вина пить да пиры водить, надо и о княжеском столе позабо-титься. Изяслав Мстиславич с дружиной к городу подступает, киевского стола возжелав!

— Как возжелал? — уставил Игорь на брата мутные от хмельного пития очи. — Не может такого быть… Ведь клятву давал…

— Дал… да назад взял, — со злостью и раздражением бросил Свято-слав, зыркнув очами по ближайшим сотоварищам Игоря. — Ты что толь-ко народился и не знаешь, как это делается?!. Была на нашей стороне сила — дал, почувствовал слабину — взял обратно. У Киева уж с дружи-ной своей стоит пока ты тут, брат, с ближними своими пирами увлека-ешься. И вам, бояре, не к месту и не ко времени за столом рассиживать-ся, пора и в поле выйти, свою преданность князю показать, — упрекнул он наипервейших сотрапезников брата. — И дай Бог вам также усердно на рати постоять, как за пиршеством стояли!

Осознав, наконец, нависшую беду, Игорь, стряхнув с себя хмель-ной дурман, собрал наибольших киевских бояр и воевод Улеба Сбысла-вича, Ивана Войтишича, Лазаря Сокольского и Мирослава Хилина с дружинами. Только, кичливый от свалившегося на него величия, но не-искушенный в государственных интригах, а потому недалекий, он не знал о том, что наибольшие уже тайно переметнулись на сторону Изя-слава. Не знал он и о том, что это с их подачи в городе шли волнения и погромы и что они специально продолжали пир в княжеском тереме, не давая Игорю времени на осмысление создавшегося положения. Измена ближайших киевских бояр выяснится позже, и князь Игорь об ней уз-нает, но изменить что-либо уже не сможет.

Не ведал об этой черной и коварной измене и Святослав Ольгович. Северский и курский князь что-то предполагал в этом роде, так как до него доходили смутные и противоречивые слухи, о чем-то догадывался, однако о размахе заговора представления не имел.

Эти-то воеводы и присоветовали растерявшемуся Игорю не запе-реться в Киеве, сев в осаду, а как можно скорее выступить из города навстречу дружине Изяслава. Они ведь понимали: останься Игорь в го-роде, даже с малым воинством он мог довольно успешно отражать все приступы переяславского князя и его воинства. К тому же киевляне, вынужденные по «милости» Изяслава оказаться в осадном положении, могли и поменять свое отношение к своему князю. Вот и потораплива-ли. Игорь, не подозревая о коварстве, послушался и встал вскоре, опять же по подсказке своих воевод, с киевскими полками на Ольжичах, у могилы Олега Вещего, но в низине. А Изяслав Мстиславич, воитель храбрый, опытный и удачливый, с юным сыном Мстиславом расставил своих дружинников на возвышенном месте между двух озер, прикры-вавших его ратников с тыла и с боков, или, по-гречески, с флангов, своими болотистыми берегами. Сказывался ратоборческий дар переяс-лавского князя и достойного отпрыска Мстислава Великого.

Когда же Святослав Ольгович, объезжая на коне и осматривая ме-сто предстоящего сражения, увидел невыгодность своего положения, то сообщил о том Игорю. Но тот, понадеявшись на превосходство своих дружин в численности, на опытность киевских воевод, лишь рукой мах-нул: «Мы и так их одолеем». Переубеждать брата, полностью находив-шегося во власти своих воевод-изменников, было бесполезно, и Свято-слав, резко пришпорив своего скакуна, с гневным выражением на лице, отбыл к своим дружинникам.

Полки противных сторон, в боевом снаряжении, с боевыми стяга-ми и трубами, были выстроены, но стояли, не двигаясь с места, словно чего-то ожидали. Даже стрелки из луков, выдвинувшиеся вперед из-за плотных рядов пешцев, которым сам бог войны предначертал первыми начинать сражение, на этот раз что-то не торопились оттянуть до уха тетивы тугих луков и пустить каленые стрелы.

Пора было начинать сражение, но киевские полки стояли непод-вижно. Ожидание затягивалось, тревога от необычности происходящего нарастала. Святослав Ольгович еще не осознавал этого умом, но чувст-вовал интуитивно, словно собственной кожей.

Первым изменил воевода Улеб, открыто перейдя на сторону Изя-слава, взметнув над своими полками его знамя, а стяг Ольговичей бро-сив на землю под ноги своих ратников. Его вои этот жест воеводы встретили ликованием, нарушив повисшую над ратным полем гнету-щую тишину.

За Улебом последовали полки Ивана Войтишича и Мирослава Хи-лина, бросая на землю золотисто-черные стяги Ольговичей и опуская долу железные жала копий и острог, как бы говоря этим дружине Изя-слава, что они уже не противники. Те поняли и ответили бурным лико-ванием. Еще бы не ликовать, когда бескровно добыта победа.

А торки и берендеи, находившиеся под рукой воеводы Лазаря Со-кольского, оставив свои боевые порядки, вдруг с криком и улюлюкань-ем набросились на обоз Игоря, чтобы лишить того припасов и помощи.

— Измена, брат! — подскакал к Игорю подавленный Святослав. — Кругом измена! Киевляне предали нас.

— Как твои куряне и северяне? — мрачно спросил Игорь, еле дер-жась в седле: болели ноги да и многодневная попойка сказывалась.

— Эти-то верны, не предадут… Да толку-то…

— А твои? — обратился Игорь к племяннику Святославу Всеволодо-вичу.

— Киевские полки разбежались, но владимирцы и волынцы пока со мной, — ответил тот без особого восторга, так как видел, что противник значительно превосходит их дружины численностью, даже не начав боя.

— Что ж, — выслушав братьев, молвил печально Игорь, — пусть Бог рассудит ныне нас за все правды и неправды. — И подал знак к началу атаки. Затрубили трубачи, и поредевшие дружины Ольговичей пошли в бой.

Сеча, как и стоило того ожидать, для Ольговичей сложилась не-удачно. Сначала Игорь, несмотря на возражения Святослава, повел дружины в гору, пытаясь обойти Изяслава с тыла, но из этого предпри-ятия ничего не вышло, лишь напрасно уморил подъемом ратников, так как уперлись в широкий канал, ведущий к реке Лыбеди. Потом повер-нули вдоль Лыбеди, но пришлось стесниться так, что нарушился поря-док в собственных полках, чем не замедлили воспользоваться берендеи Поросья, заехав с тыла и внеся сумятицу в задних рядах. А тут еще сын Изяслава Переяславского, юный Мстислав, своей конной дружиной, ударив с горы, рассек полки Игоря надвое. И князю Игорю ничего не оставалось делать, как подать сигнал к отступлению.

Конные курские, путивльские и северские дружины, ведомые Свя-тославом, облеченные в латы и кольчуги, поддерживающие боевой по-рядок, смяли изменившие их князьям пешие киевские полки и орды бе-рендеев и вырвались из теснины к берегу Днепра, ближе к устью Десны, ближе к дому родному, подальше от коварного Киева.

«Славное похмелье после столь бурного застолья, — пришпоривая коня, печалился сам себе Святослав. Обида и гнев душили северского князя, а еще неизвестность о судьбе брата и племянника. — Я-то, кажет-ся, вырвался, — искоса посматривая на мчавшихся рядом с ним его кон-ных дружинников, думал он, — а как там они? Целы ли… или уже пали». Судьба незадачливого брата и осиротевшего племянника печалила, но не поворачивать же коней вспять.

Поначалу, когда Всеволод во всеуслышанье объявил, что великий киевский стол после своей кончины прочит Игорю, Святославу было как-то немного обидно: почему не ему. Ведь он пусть и не на много, всего на два года, но старше Игоря. Так что по старшинству киевский стол полагался бы ему. Даже хотел было претензии старшему брату вы-разить. Но, поразмыслив, решил Всеволода своими притязаниями не огорчать: как-никак, а он уже на трех столах побывал, всякого там по-видал: и хорошего, и плохого. Игорь же еще ни разу собственным уде-лом не владел, так что пусть пользуется добротой брата.

«Вот и попользовался, — вновь подкатила к горлу горечь обиды за брата. А кто-то язвительный, сидевший незримо внутри северского кня-зя, добавил: — Хорошо, что не ты… — но тут же поправился — впрочем, еще неизвестно, что дальше с тобой будет. Хорошего не жди».

Святослав Всеволодович, испытав вместе с дядей своим Игорем Ольговичем пустые мытарства, растерял в бесплодных хлопотах своих воев. Кто при подъеме в гору отстал, кто от коварных берендеев пал. Сам же Святослав Всеволодович, облаченный в крепкую кольчугу с серебряным зерцалом да в светлый шлем с чешуйчатой бармицей, буду-чи верхом на коне, и оружия-то ни с кем не скрестил. Как-то не дове-лось. Впрочем, видя, что ратное счастье стрыям изменило, он и стычек с противной стороной особенно не искал, не жаждал. Оставив остатки владимирской дружины на произвол судьбы, всего лишь с двумя или тремя десятками конных мечников сын покойного великого князя бро-сился в Киев под защиту матери и иерархов церкви. «Если Ольговичи мне дядья по батюшке, то Изяслав Мстиславич — дядька по матери, — мыслил перепуганный волынский князь. — Так неужто вуй даст в оби-ду?.. Надо полагать, что не даст… Ведь я ему ничего плохого не сделал. Не успел… Если что, то покаюсь, прощения попрошу. Простит. Ведь покорную главу даже меч не сечет…»

Прискакав в Киев, Святослав Всеволодович часть дружинников, бывших при нем, отправил во дворец к матери, Агафье Мстиславне, с просьбой замолвить за них и за самого Святослава слово перед братом, сам же с оставшимися воями решил найти укрытие в монастыре святой Ирины. Давным-давно, еще в 1037 году от Рождества Христова, этот монастырь был заложен самим Ярославом Мудрым и назван так в честь его благоверной супруги Ингигерды, носившей в христианстве имя Ирины. Может поэтому монастырь этот пользовался не только распо-ложением киевлян, но и всех потомков Ярослава и Ингигерды. Кроме того, последний настоятель монастыря, игумен Феодор, поставленный туда не без участия Всеволода Ольговича, хорошо относился к роду Ольговичей, лично знал Святослава и должен был ему помочь.

— Помоги, святый отче, — целуя руку преподобного, попросил по-давленный случившимся владимиро-волынский князь, — укрой и защити от вуя моего Изяслава. Побил он нас на Ольговой могиле. Скоро в Кие-ве будет…

— Бог один может защитить, — глухо отозвался игумен. — Только один Господь волен в нашей жизни и смерти. А я же, его раб и слуга покорный, слабый телом и духом, тоже не отрину, помогу, как смогу. Молиться буду. Да и ты не тужи сверх меры, ибо туга, как и гордыня — грех великий. Разоблачайся, снимай бронь ратную — в Божьем доме этому не место — да помолись, покайся перед Богом. Потом отдохни немного, я прикажу келейку приготовить.

— Спасибо, отче — перевел дух Святослав Всеволодович.

Под вечер к монастырю подошли вооруженные посланцы князя Изяслава и потребовали выдачи Святослава Всеволодовича: «Князь ве-ликий пока по чести зовет».

— Что делать, отче? — изменился в лице владимиро-волынский князь. — Как быть?

— Раз по чести зовут, то выходи смело, — посоветовал игумен. — Ес-ли бы со злом пришли, с черным намерением, то вот так бы не стояли и не звали, а уже бы ворвались в монастырь и творили, что хотели. По-этому не бойся и иди смело. Помни, что над всеми нами Бог, а без его повеления и волос с головы не падет.

Святослав Всеволодович и находившиеся с ним отроки вышли, держа на поводе своих коней. Их тут же окружили, отобрали оружие, а затем, разрешив сесть на собственных коней, повели в сторону Вышго-рода, где уже находился князь Изяслав Мстиславич со своим воинством.

Игорь Ольгович, закованный в тяжелые немецкие доспехи, дос-тавшиеся ему во время похода в Польшу, и страдавший болезнью ног, а потому не слезавший со своего коня, вырвавшись из окружения один-одинешенек, опрометчиво бросился в болота, надеясь спастись от вра-жеских мечей и копий.

«Что, брат, сладко попировал? — укорял он сам себя, двигаясь неиз-вестно куда, лишь бы подальше от ратного поля. — Пир был хорош, а похмелье и того лучше. Знать бы мне, что так дело обернется, то вряд бы пиры пировал с изменниками и предателями… Надо было их отдать киевскому люду вместе с Тудором да Ратшой на поток и разграбление — и не скитался бы сейчас по болоту».

Спастись бывшему уже великому князю удалось, но к своему не-счастью он вместе с конем увяз так, что уже не смог выбраться до тех пор, пока не был обнаружен пешцами Изяслава и не пленен ими.

Поражение Игоря произошло 13 августа, а пленение — 17, и в тот же день он был под крепкой стражей из верных Изяславу Мстиславичу воев сопровожден в Переяславль, в монастырь святого Иоанна. «Содер-жать в достатке, но под неусыпной стражей, — напутствовал воев новый великий киевский князь, благословенный на сей стол всеми киевлянами и святым клиром. Даже епископ Онуфрий, забыв о прежней привязан-ности к Ольговичам, изливал слова радости и благодати. Хоть и говорят на Руси, что не в силе Бог, а в правде, но уж так издавна повелось, что за кем сила, за тем и правда. А Бог так… с боку припека.

Если судьба к Игорю не мирволила, то к Святославу Всеволодови-чу была куда как благодатнее. То ли по просьбе Агафьи, то ли по собст-венному разумению князь Изяслав племянника упрекать не стал, а, при-звав к себе, сказал: «Ты мне ближний, если хочешь, то будь при мне. Буду считать тебя за сына». Святослав Всеволодович приободрился. Страхи его улетучились, как утренний туман. Он тут же попросил Изя-слава быть ему «в место отца» и клялся в своей покорности и верности. Изяслав оставил за ним его удел и обещал дать волости в земле Север-ской и Вятичах.

Святослав Ольгович, помышляя лишь о собственном спасении, об этом пока не знал. Добравшись с остатками дружины до Новгорода Се-верского, он, почти не пообщавшись с княгиней Марией и детьми — тут уж было не до них, хотя раньше при возвращении домой с удовольстви-ем тотошкался с детворой и миловался с супругой — тотчас собрал вече и объявил горожанам о случившемся.

— Станете ли вы вместе со мной и моей дружиной защищать град от Изяслава, — прямо спросил князь собравшихся северцев, — или же измените, как изменили киевляне моему брату Игорю?

Вече пошумело, пошумело и дало ответ: «Мы не киевляне и своих князей в беде не оставим. Ворота града Изяславу не отворим и сражать-ся будем столько, сколько хватит наших сил».

Обрадованный таким ответом северцев, Святослав тотчас послал гонцов к двоюродным братьям, князьям черниговским с просьбой под-держать его в борьбе с Изяславом Мстиславичем. Те ответили, что под-держат. Тогда Святослав по совету воеводы Петра Ильина направил в Чернигов своего боярина Константина Коснячку для более быстрого согласования совместных действий.

— Так оно надежнее и спорее будет, — сопроводил данное решение кратким пояснением старый ратоборец, которому, как судачили в дру-жине, уже за девятый десяток перевалило. — Да и свое око при черни-говских князьях не помешает. Что-то с душком они, с гнильцой…

— Откуда известно, — усомнился северский князь. — Ведь двоюрод-ные все же… Всегда с братом Всеволодом заодно были.

— Так то с братом, — многозначительно поднял указательный перст вверх воевода. — Теперь же этого что-то не видно… Зато видно совсем иное… Вон как носом повели, когда о подтверждении клятвы спросил: сразу давай волости да уделы просить…

— Так то уделы… — в тон ему, но не очень уверенно попытался оп-равдать двоюродных братьев Святослав. — Всяк, пользуясь моментом, себе просит…

— То-то и оно, что уделы, — остался верен своему мнению Петр Ильин, — с них-то все и начинается…

После этих слов старого отцова воя тревога, поселившаяся в серд-це Святослава с момента неудачной битвы на Ольжичах, только усили-валась. Не изгнать, не избыть.

— Что будешь делать дальше? — спросила осторожно княгиня Ма-рия, когда северский князь поздно вечером уставший и взвинченный от волнений и тревог, наконец-то добрался до супружеской опочивальни.

Княгиня уже не ластилась к нему, как раньше кошкой, понимая, что мужу теперь не до любовных ласк и утех. Спросила участливо и с какой-то внутренней надеждой, что ее муж, такой большой и мудрый, такой всегда надежный и сильный, все равно какой-нибудь выход най-дет. Не даст в обиду ни себя, ни ее, ни своих детей.

— Что делать, что делать… — как-то отрешенно повторил вопрос Святослав, словно разговаривая с собою. — Сначала прикажу баню ис-топить, да пот и грязь с тела смою, а то уже зудит… Утром же пошлю в вотчины мои, узнаю, как настроены там знатные мужи, торговые гости и черные людишки… И начну, пожалуй, с Курска… лично. Думаю, что куряне меня не подведут, Влас Ильин — не боярин киевский… но побы-вать там стоит.

— Сам поедешь?

— Сам. Повидав многое в Киеве, прихожу к выводу, что лучше все делать самому, — мрачно заметил Святослав и, громко хлопая в ладоши, вызвал постельничего.

— Немедленно истопите баню, — приказал голосом, не терпящим возражения, как только тот показался в дверном проеме опочивальни.

— Так ведь ночь, темно, — попятился постельничий, выкатив от удивления на лоб очи.

— А факелы и свечи для чего существуют? — рыкнул князь, и по-стельничего словно ветром сдуло вместе с его сонной дурашливостью и неуместным удивлением.

— С Путивлем и Курском понятно… призовешь тамошних людей к присяге, — продолжила Мария, когда за постельничим захлопнулась дверь, — но далее-то что?

— Думаю в Смоленск и Новгород Великий с малой дружиной от-правиться, к Ростиславу и Святополку, — стал рассуждать Святослав, стаскивая через голову пропитавшуюся потом исподнюю рубаху, — мо-жет, уговорю их за меня и брата Игоря походатайствовать перед Изя-славом… Вроде особо ни с кем из них во вражде не был, чего нельзя сказать о Юрии Владимировиче Суздальском и его сыновьях, которым переходил дорогу. Впрочем, чего пристала, лучше прикажи-ка ключни-це чистую одежду мне подать, порты и рубаху, а то эти так потом про-питались, что за версту, как от коня, псиной несет! Княгиня хотела по-править мужа и сказать, что псиной несет не от коня, а от пса или козла, но, прикусив на том язычок, боясь прогневать и без того состоящего из одних нервов супруга, стала громко звать из соседней горенки ключни-цу и других слуг.

Не зря говорится, что человек полагает, а Бог располагает. Замыслу Святослава отбыть в Смоленск и Новгород за посредничеством братьев Изяслава не суждено было сбыться. Пока Святослав отдавал распоря-жение северской старшине, из Чернигова на взмыленном коне приска-кал посыльный от Коснячки с сообщением о том, что братья Давыдови-чи, поразмыслив о лучшей для себя пользе и доле, переметнулись к Изяславу. «А чтобы еще больше заручиться благосклонностью великого князя, — докладывал усталый посыльный, — они послали киевским боя-рам послание о посредничестве примирения с Изяславом и своем наме-рении изловить северского князя, то есть тебя, Святослав Ольгович, и выдать головой киевлянам. Вместе с семейством».

— Не может быть! — опешил Святослав от коварства Давыдовичей. Он многое от них ожидал, но все же не такое… — Они же крест целова-ли…

Посланец ничего не ответил на восклицание северского князя, лишь молча пожал плечами: мое, мол, дело маленькое, что велели — пе-редал, а за поведение князей ответ держать не могу. Не моего ума то дело…

Отпустив посланца верного Коснячки, расстроенный князь под-нялся в светелку княгини и грузно сел на первую попавшуюся скамью. Нахлынувшая апатия сковала все члены, парализовала волю к действи-ям.

— Что еще случилось, витязь мой? — обняла его за плечи княгиня, обняла нежно и бережно, как мать обнимает расстроенного ребенка. — Что еще за докука?

— Давыдовичи изменили… — вымолвил вяло князь. — Последняя на-дежда пропала… Воевода Петр предупреждал, а я, глупец, не верил… Считал: блажит старик от своей древности… Выходит, что нет… Бла-женный не он, а я!

— А Ростислав и Святополк? — с надеждой спросила княгиня. — Может хоть тут удача не отвернула от нас лица своего?

— Теперь к ним бесполезно… — поморщился Святослав. — Рости-слав уже в Переяславле на княжеском столе, а в Смоленске вместо него младший из Мстиславичей, Владимир. Не к кому мне больше с печалью свой обратиться…

— Раз бывшие друзья изменили и бросили в беде, то не поискать ли новых… — тихо молвила Мария, поглаживая плечо мужа легонькой ла-дошкой.

— У меня не осталось теперь друзей, — попечалился Святослав. — Старых, как видишь, не стало, и новых негде искать… Остались одни враги да недруги!

— А среди старых врагов… — не отступала княгиня. — Не поискать ли друзей среди прежних врагов… Например, среди Ярославичей Му-ромских и Рязанских.

— Не то… — махнул обреченно северский князь дланью. — Не то…

— Тогда у Юрия Суздальского…

— Так во вражде мы… Игорь года два назад на поход против него подбил, забыла что ли?..

— И я о том говорю, что друзья становятся врагами, а враги, случа-ется — друзьями… Да и не всегда вы ведь врагами были! И даже в ка-кой-то мере родственники через жен своих… половчанок, — продолжала развивать свою мысль княгиня. — А знаешь что, князь дорогой, — доба-вила она звонкого металла в свой голос, — напиши-ка ты ему послание, да распиши все как есть. Смотришь, и найдешь себе заступника перед сильными и коварными. Ведь Юрий со своими племянниками не очень-то дружен.

— Не то, что недружен, — ухватился за эту подсказку, как за соло-минку утопающий, повеселев, Святослав, — во вражде с ними!

— И я о том же речь веду, — улыбнулась Мария. — Я даже больше скажу… у тебя еще есть к кому обратиться…

— Это к кому же еще? — поднял заинтересованный взгляд князь на супругу.

— А к родственникам своей первой жены, да к братьям матери, по-ловецким ханам Аепичам да Осолуковичам! Вот к кому, — выпалила скороговоркой княгиня.

— Так половцы ведь… — сконфузился, померкнув, Святослав. — Не-удобно их как-то на Русь приводить…

— Да брось ты, — жестко хлестнула супруга взглядом зеленых руса-лочьих глаз Мария — сказывались привычки гордых и надменных нов-городцев. — Неудобно ваши штаны через голову надевать, все-таки не женский сарафан… Остальное все удобно, особенно когда речь о собст-венном уделе и о благополучии семьи идет. К тому же ты сам наполо-вину половец… по матери своей, половчанке Анне Осолуковне, — мягко напомнила она. — Так что зови! Не брезгуй! Когда на полоцких князей водили, на Андрея Владимировича Переяславского или на Псковичей — значит, хороши были. А сейчас чем хуже?..

— Так то не я, — слабо оправдывался Святослав, чувствую в словах супруги правоту: действительно половецких ханов привлекали на свою сторону многие князья, в том числе и его родной брат Всеволод. — То по велению брата… А тут надо самому… Разницу чуешь?..

— Что-то не очень, — усмехнулась княгиня. — По-моему разница лишь в том, что бит будешь или же бить будешь… А как и с помощью кого, то дело уже десятое…

«Господи, — в который раз подумал с добротой и теплом в сердце о своих женах Святослав, — спасибо тебе за то, что весьма мудрых жен дал мне. Не оставляют ни своей добротой, ни своим умом меня в труд-ный час… что Елена, что, вот, Мария. Сделаю, как советует княгиня — попытка не пытка. Хуже все равно уже не будет».

Написав послание Юрию Суздальскому и направив его с надеж-ными людьми в Суздаль, Святослав с малой дружиной отбыл в Путивль и Курск. Мрачные мысли не покидали всю дорогу. Не радовали ни уб-ранные поля, ни зазолотившиеся леса и подлески. Еще неизвестно, кому они достанутся…

И путивляне, и куряне, выслушав на вечах князя, заверили, что станут обороняться от Изяслава и его союзников. После каждого веча Святослав, не довольствуясь принятым решением, имел еще разговоры с посадниками с глазу на глаз. И Векша, посадник в Путивле, и Влас Ильин — курский посадник, мужи в своих городах уважаемые и автори-тетные, обещали блюсти интересы своего князя и города. А Влас, кроме того, заявил: «Если прижмет нужда, а тебя, князь, поблизости не будет, ты уж не обессудь, сделаю вид, что рад «незваным гостям», чтобы спа-сти город, не дать его разрушить. Со временем не на пепелище же тебе возвращаться…» Слова курского посадника сначала резанули слух кня-зя, но пораздумав над их сутью, он согласился с их жизненной мудро-стью, тем более, что уже сам предполагал передать этот удельный город под руку потомков Владимира Мономаха.

Урядившись на вечах с горожанами и оставив эти города на своих посадников, Святослав немедленно возвратился в Новгород Северский, чтобы приготовиться к обороне. Когда он прибыл туда, то там его уже ждали посланцы суздальского князя с обещанием в оказании помощи.

«Направляю к тебе сына моего Ивана, — читал, развернув перга-мент, северский князь, — пока что с небольшой дружиной, так как спе-шу. Потом сам большую приведу. Только ты Ивану какой-нибудь стол в уделе своем выдели, чтобы злее за тебя стоял и сражался».

«Уже что-то… — мысленно поздравил себя с положительной ве-стью северский князь. — Не одним же худым вестям и делам свадьбу справлять да пиры пировать… Надо и хорошему чему-то, наконец, объ-явиться. Правда, стол требует суздальский князь… губа не дура, видит за собой силу, а за мной необходимость. И то правда: только глупая ку-ра из-под себя гребет, остальные же — всяк под себя! Да, ладно, пожи-вем, увидим… Если что, то Курск дать можно… временно. Не потому, что не жалко, а потому, что окраинный, порубежный со степью… Юрь-евичи в нем долго не усидят».

На следующий день дозорные с башен сообщили о появлении не-большого конного отряда.

— Кажется половцы, батюшка светлый князь, — прибыл с докладом сотский Ян, — не по-нашему, россыпью держатся, впрочем, издали пло-хо видать…

— Возможно, и половцы… родственники… — высказал догадку Святослав, — были мной званы… Пойду посмотрю собственными очами. Только осторожность блюдите… время сейчас такое, что свои чужими становятся, а друзья во врагов превращаются… Так что ухо держать надо востро!

Однако опасения стражи и самого князя были лишними — прибыли его дядья по матери, Турукан и Комос Осолуковичи с тремястами вои-нов.

Половецкие ханы, оба в преклонных летах, а потому седовласые и чуть раскосые, но крепкие и кряжистые не по годам, в шелковых поло-сатых халатах поверх кольчуг, немногословные, как все степняки, отве-дав хлеба-соли племянника, оставаться в городе не пожелали, заявив, что стены для них не привычны. Они разбили свой стан недалеко от городских стен, на высоком, покрытом березовым подлеском берегу Десны, имея хороший обзор и свободу маневра.

С появлением половцев хорошие известия для Святослава закон-чились, наступила пора худых вестей. Стало известно, что Изяслав Мстиславич по просьбе своей сестры, вдовствующей княгини Агафьи Мстиславны, не только освободил из плена ее сына Святослава Всево-лодовича, но и дал ему города Межибож и Бужеск с еще пятью малыми городками взамен Владимира Волынского, переданного собственному сыну Мстиславу. Потом прошел слух, что Давыдовичи не только ковар-но изменили Ольговичам, но и сославшись с Изяславом, требуют скоро-го похода на земли Святослава, чтобы разделить их между собой.

«Вот уж семя злое, ненасытное, — возмущался северский князь, — своих земель что ли мало… еще севрские подавай». Возмущаться воз-мущался, но поделать ничего не мог, лишь багровел от бессильной зло-бы да челюсти сжимал до скрежета зубов.

Правда, вскорости немного порадовала замятня, возникшая у Изя-слава с дядей его Вячеславом Владимировичем Туровским. Дело в том, что с недавних пор в Турове митрополитом Михаилом была установле-ния епархия во главе с епископом Иоакимом, греком, прибывшим из Константинополя вместе с епископом черниговским Онуфрием. Этот епископ, жадный до богатства и власти, вдруг стакнулся с туровским посадником Жирославом, мужем пронырливым и к тому же завистли-вым до чужой славы и чужого богатства. При этом оказалось, что оба были не дураки выпить пенного зелья и закусить свиным окороком. Как поговаривали некоторые очевидцы, епископ Иоаким, если стоял пост, но Жирослав предлагал сочного гуся или жареного молочного поросен-ка в качестве закуски, нисколько не тушуясь, тут же провозглашал мо-литву Богу, прося сделать так, чтобы жирный гусь или поросенок пре-вратились в рыбу карпа или карася. Внимал ли ему Господь или не вни-мал — оставалось тайной за семью печатями, но Иоаким после произне-сенной им молитвы извещал всех, что на столе только рыбное блюдо и аппетитно уминал гуся и порося. Словом, епископ и посадник сдружи-лись так, что не разлей водой! Они-то, возмечтав о киевских богатствах, и надоумили князя своего Вячеслава Владимировича, мужа доброго и покладистого, пользуясь правом старшего в роду, требовать у племян-ника Изяслава киевский стол. Князь Вячеслав долго сопротивлялся ис-кушению, но, наконец, сдался и пошел с дружиной к Киеву, занимая по дороге те города, которые были отобраны у него Всеволодом Ольгови-чем. Однако триумф Вячеслава Владимировича, к огорчению Свято-слава, длился недолго. Изяслав, узнав о том, возмутился и послал брата своего Ростислава да племянника Святослава Всеволодовича с дружи-нами против дяди. Последние, горя желанием показать перед велим князем свою удаль, не очень-то церемонясь с дружиной туровского кня-зя, быстро навели порядок. Мало того, придя в Туров, взяли под стражу и епископа, и посадника как главных возмутителей спокойствия и от-правили их в Киев, чтобы посадить в узилище. «Вы мечтали быть в Киеве, — гневно и в то же время весьма язвительно выговаривал им Изя-слав Мстиславич, как стало со временем известно северскому князю, — вот мечта ваша и исполнилась. Радуйтесь!» В Турове же остался на княжении сын Изяслава, Ярослав Изяславич. Князь же Вячеслав был вынужден скрываться у брата Юрия Суздальского, которому печалился о своей участи и злонамеренности племянника.

Пока киевский князь выяснял свои отношения с дядей и его бояра-ми, Святослав был занят подготовкой к обороне Новгорода Северского, имевшего только трое въездных ворот, не говоря уже о крепостных сте-нах и башнях: со стороны Чернигова — черниговские, со стороны Торж-ка — торжские и со стороны Трубчевска — трубчевские. Ведь именно эти врата прежде всего и требовалось основательно укрепить, так как на них — наиболее слабое звено в обороне города — всегда устремлялись осаж-дающие в первую очередь, поэтому стоило хоть как-то себя обезопа-сить. Между тем, в Киеве и Чернигове события развивались своим че-редом, причем не очень-то радостным для северского князя. Изяслав Давыдович по договоренности со своим братом Владимиром, взяв дары немалые, прибыл в Киев к Изяславу Мстиславичу. Тот благосклонно встретил черниговского князя, пригласил к себе в дворцовую гридницу на праздничный обед. Знавшие друг друга уже несколько лет, они легко нашли общий язык. Прямо за праздничным столом Изяслав Давыдович довел до киевского князя решение черниговских князей и учинил дого-вор о том, чтобы как можно быстрее идти им в Северскую землю про-тив Святослава. Кроме того, младший черниговский князь, обласканный не только великим князем, но и киевским боярством, предложил Изя-славу Мстиславичи поделить владения Ольговичей между собой.

— Игорево владение и всю Северскую землю отдай нам с братом, — просил он, преданно заглядывая киевскому князю в глаза. — Мы там княжили с братом, нас там знают… Всеволодову же вотчину и Вятичи давай отдадим Святославу Всеволодовичу, племяннику нашему и твое-му, а Святославову вотчину: Курск, Путивль, Рыльск, Ольжич и прочие посемские городки — следует разделить между нами и Святославом Все-володовичем, как часть Северской земли; пожитки же, челядь и рабов — тебе.

— Хорошо, — согласился киевский князь, — только с Курском не спешите, возможно, я отдам его сыну своему Мстиславу… Ведь я сам когда-то начинал свой княжеский путь с курского стола… Поэтому ду-маю, что куряне, помня меня, сына моего скорее примут, чем вас, Давы-довичи. Остальное же поделим, как предлагаешь. Поэтому и заключим договор о том, и крест целовать будем.

— Мне бы еще войска киевского немного, чтобы я начал осаду се-верского городка, где по сведениям прячется Святослав, пока ты, вели-кий князь занят иными делами, — предложил свои услуги с неизменной лестью Изяслав Давыдович, скрыв неудовольствие по поводу Курска. Еще направляясь в Киев, он считал Курск своим уделом, да вот сорва-лось. Однако ж спорить не станешь — не то место и не то время. — Пола-гаю, что город этот возьмем быстро.

— Даю сына Мстислава с его дружиной переяславской, — согласил-ся Изяслав Мстиславич. Потом, подумав, добавил: — А еще и берендеев с Поросья… они свою верность мне уже показали. Надеюсь, что еще покажут…

– Хуже не будет, — тут же подхватил с некоторым подобострасти-ем хитрый Давыдович. — Не зря же в народе говорят, что скопом и бать-ку побить можно.

— Сам же с остальными полками подойду позже, как с делами тут управлюсь, — довершил свое слово киевский князь.

— И я о том же молвлю, — расплылся в любезной улыбке коварный и лицемерный брат черниговского князя.

Через пару дней после этого договора в Киеве, у Чернигова соеди-нились дружины черниговских князей Владимира и Изяслава Давыдо-вичей и сына великого князя, Мстислава Изяславича Переяславского, приведшего с собой также около двух тысяч берендеев. Вскоре же все это воинство, подойдя к Новгороду Северскому, с ходу обрушилось на черниговские ворота. Однако северцы, возглавляемые князем Святосла-вом, успешно оборонялись и, несмотря на то, что осаждающие жестоко приступали к вратам и стенам до самого вечера, отбили все приступы, причинив большой урон противной стороне.

На следующий день Давыдовичи и Мстислав Изяславич попыта-лись взять город через торжские ворота, но опять были успешно отбиты Святославовыми дружинниками и городским ополчением с уроном для себя. Особенно плохо приходилось киевлянам, несшим большие потери от северских лучников. Видя это, князь Мстислав послал Давыдовичам послание, в котором писал, что отец не велел им штурмовать город до его прихода, а только обложить его со всех сторон, взять в осаду и крепко следить за тем, чтобы Святослав не ускользнул от них. Еще он призывал черниговских князей на совет. На совете решили, что город пока брать приступом не будут — слишком большие потери несут, а крепко обложат своими воинами и будут ждать подмоги. Решили — и сделали, дав отдых не только себе, но и защитникам. Но, простояв без дела двое суток, получили сообщение от Изяслава Мстиславича о том, что он задерживается.

— Неизвестно, когда великий князь освободится от дел и к нам при-дет, — стал подбивать брата и Мстислава на повторный приступ Изяслав Давыдович, — а мы будем только попусту время терять. Прошу, братия, возобновить штурм, подключив к этому берендеев, нечего им без дела прозябать…

Не хотелось Мстиславу напрасно губить своих переяславцев, но вынужден был согласиться с Изяславом Давыдовичем, так как праздное стояние под стенами Новгородка ни к чему хорошему не приводило.

Снова под звуки боевых труб, подбадривая себя криками и диким воем, пошли полки на стены. Вновь сеча была весь светлый день. Осаж-дающие несколько раз взбирались на стены. Порой казалось, что все уже, вот, вот город падет, но в самый критический момент в опасном месте появлялся в золоченом шлеме и сверкающих доспехах князь Свя-тослав со своей старшей дружиной и сбрасывал взобравшихся на стены черниговских, киевских и переяславских ратников вниз. Потери несли обе стороны, но больше их было все же у атакующих.

Под вечер, когда силы осаждавших стали выдыхаться, Мстислав дал сигнал к отступлению от стен города. Расстроенные дружины пере-яславцев и черниговцев, перешагивая через трупы своих павших това-рищей, покатились назад. И тут черниговские и торжские врата разом распахнулись, и из их развернутой пасти, стуча по бревенчатому насти-лу мостов, переброшенных через крепостной ров, тысячами копыт, вы-рвались сотни северских всадников на свежих конях и триста половцев, отсиживавшихся во время осады за дубовыми стенами города. Удар Святослава был столь стремителен и столь неожидан, что отступление осаждавших враз превратилось в бегство. И только ночной сумрак спас их от полного разгрома. Святославовы дружинники возвратились во-свояси, а Давыдовичи и Мстислав Изяславич, кое-как собрав своих вои-нов, остановились у Мерликова села. Когда провели беглый смотр по-трепанным полкам, то выяснилось, что потеряли в этой сече киевских воевод Дмитрия Жирославича и Андрея Лазаревича, сына Лазаря Со-кольского.

«Вот так повоевали, — недобро взглянул в сторону черниговских князей юный Мстислав. — Если так еще немного поратоборствуем, то и в поле в скором времени никого не окажется… А все они, алчные да жадные… Все спешат…»

Давыдовичи тоже были обескуражены, но внешне этого старались не показывать, делали вид, что все идет нормально, что ничего страш-ного не случилось.

Святослав мог бы праздновать победу, как радостно праздновали ее простые воины, радуясь, что отбили нападение, что уцелели и что не покалечены вражескими стрелами, копьями и мечами, если бы знал, что дело неудачным штурмом его стольного града и ограничится. Но он, будучи уже опытным ратоборцем и воеводой, отчетливо осознавал, что это все лишь начало, что к Давыдовичам подойдут свежие киевские полки — и сражения продолжатся, что город, чуть позже или чуть рань-ше, все равно падет. Хорошо, что если будет только разрушен, но ведь могут и сжечь его до основания, стереть с лица земли. Разве не доводи-лось ему видеть, как сжигали города? Доводилось. Поэтому терять сей град не хотелось. Пусть он сейчас и в немилости у судьбы-злодейки, но все ведь может измениться… Жизнь — штука хитрая, похожая на снеж-ный шар: то одним боком повернется, то другим. И хотя ее итог всем известен наперед: от матери-сырой земли еще никто не убежал — ни смерд тихий, ни верткий торговый гость, ни гордый боярин, ни даже светлый князь — но до этого момента случается много чего… и плохого, и хорошего. А города уж не будет. Даже сообщение о смерти бояр киев-ских, предавших Игоря — по поводу чего можно было бы и позлорадст-вовать, что им воздалось от Господа по заслугам, не вызвало радости.

— Что будем делать? — собрав в гриднице старшую дружину, спро-сил Святослав думцев. — Как посоветуете мне поступить?.. Давыдовичи, если верить сообщениям доброхотов и соглядатаев, стали имения и дво-ры мои и Игоревы по селам грабить и жечь. Забрали себе стада в триста кобыл и тысячу коней, жита[97] — сколько потребно их войску, а осталь-ное, словно безумцы, лишь бы мне не досталось, сожгли вместе с рига-ми[98] и гумнами[99].

— Перво-наперво, — заговорил глухо, шамкая губами, как-то разом одряхлевший за последнее время — видно, и на нем сказались невзгоды, павшие на северского князя — воевода Петр, — надо своих павших с че-стью земле предать. Негоже мертвякам с живыми рядом находиться. Не к добру то… Затем, собрав оружие на бранном поле, предать земле и вражьих воинов… как-никак, а христиане… Потому и должны посту-пить с ними по-христиански. А оружие их и бронь защитная еще нам пригодится — мертвым оно ни к чему, живым же впору будет…

— Хорошо, — поспешил прервать Святослав старого воеводу. — Все это верно, мертвые должны быть похоронены. Но нам-то, живым, что делать?

— Надо помощи от Юрия ждать. А чтобы она пришла скорее, по-слать к нему еще гонцов, — предложил князь Иван Ростиславич Берлад-ник, спасшийся вместе со Святославом 13 августа в злополучной сечи на Олеговой могиле, и теперь возглавлявший часть северской дружины, выделенной ему Святославом. — И до прибытия помощи стен града не покидать… Таково мое мнение.

Князю-изгою Ивану Ростиславичу Берладнику в эту пору было около 26 лет. Он был высок и строен, словно Прикарпатский бук, и как этот бук крепок и жилист. Как многие русские князья, курчав, но смугл лицом и власами. В больших серых глазах его светился ум, живой и из-воротливый, и удаль, более похожая на безрассудность. По родословной он принадлежал к колену старшего сына Ярослава Мудрого, Владимира Ярославича, и доводился внуком Володарю Ростиславовичу. После смерти отца Ростислава, ему в удельное владение достался Звенигород в Галицком княжестве. До 1144 года от Рождества Христова он относи-тельно спокойно княжил в своем уделе, поддерживая своей небольшой, в триста копий, дружиной стрыя Владимирка Володарьевича, который не очень то удачно воевал с покойным киевским князем Всеволодом Ольговичем. В 1144 году галичане, уставшие от частых войн своего князя, воспользовавшись тем, что Владимирко выехал на охоту и оста-вил свой город без дружины, призвали к себе на княжение звенигород-ского князя, то есть Ивана Ростиславича. И тот, снедаемый честолюби-выми помыслами, принял это предложение, не подумав, в силу своих юных лет, о последствиях. А последствия не заставили себя долго ждать. Владимирко, узнав, что его стол занят племянником, оставил охоту и штурмом овладел столицей своего княжества. Ивану Ростисла-вичу с дружиной в двести человек пришлось бежать в Берлад, город, находящийся на самой южной окраине Галицкого княжества и служив-ший убежищем не только всем отверженным и изгнанным из родных мест искателям приключений, но и разбойному люду. Имея некоторые запасы серебряных и золотых гривен, а также византийские и арабские золотые и серебряные монеты, солиды, динары и дирхемы, он быстро нашел себе новых воинов, которыми пополнил поредевшие ряды своей дружины. Мечом многие из них владели не ахти как, зато кистенем управлялись сноровисто, как заправские станичники-разбойнички. Око-ло года он обретался в Берладе, где и получил себе прозвище Берлад-ник. Но Владимирко пришел с войском к Берладу, и Иван Ростиславич бежал оттуда под защиту киевского князя, где Владимирке его было уже не достать. В несчастном сражении на Ольжичах, галицкий изгой со своей дружиной оказался рядом с северским князем и вместе с ним спасся. Вот он-то и предложил послать к суздальскому князю повторное посольство.

— А вы что скажете? — обратился северский князь к своим дядьям — половецким ханам Осолуковичам, горделиво восседавшим в княжьей гриднице да молча слушавших прочих думцев. — Вы что посоветуете?

— Пока за город держаться, — отозвался старший, Турукан. — Стены спасли раз, значит, и в другой раз спасут. Я так думаю.

— А я думаю, что нам с братом надо в степь ехать, других половцев подымать да сюда приводить, — высказался Комос. Он хоть и был мо-ложе Турукана, но мыслил быстрей и обстоятельней брата. Вот и сей-час его предложение было куда вернее и продуманней, чем краткая фра-за Турукана. Понимал, что долго за стенами града усидеть не удастся: войска киевского князя возьмут град, а там или смерть, или плен.

— Нечего тут поганым делать, — поднялся со своего места отец Еремей, как духовник и первый советник князя, приглашенный Свято-славом на данный совет, — ни в граде, ни в поле у града. Чем нам этакую ораву кормить? Нечем. Тут, дай Господь, чтобы находясь в осаде, самим не околеть с голоду… А станете в поле, то, знаю, начнете обижать наш же люд — уж таковы повадки у вашего народца. Ваши вои обидят, а роп-тать станут на князя… он, де, привел. Поэтому я против, чтобы вы при-водили сюда большую рать. — Было понятно, что священник пытается оградить князя от внутренней дрязги: ни к чему Святославу озлоблен-ность горожан и смердов из окрестных сел. — А если уж чешутся у вас руки христиан пограбить, то не сюда орду ведите, а на Переяславское княжество, оставшееся без князя. Пользы, разумею, больше будет… Хотя какая она-то польза, — обреченно махнул он рукой и рукавом рясы, как большая птица черным крылом, — когда инородцы русские земли зорить станут… Эх, грехи наши тяжкие…

Высказавшись, сел насупившись, как сыч или столетний ворон, весь черный и сумрачно-хмурый.

«Вот тебе и батюшка, — усмехнулся про себя Святослав. — Вроде мирный и богобоязненный, но сказал так, что лучше и не придумаешь. Особенно с нападением на Переяславль. Пусть-ка юнец Мстислав, у которого и молоко на губах от материнской титьки не обсохло, попля-шет, когда узнает, что его княжество разоряется. Неверное, не до моей земли станет… к себе спасать свой удел побежит».

— И то правда, — вслух поддержал он своего духовника, — а призо-вите, дядья мои, половцев своих да на Переяславль и Киев. Пусть князья Изяслав да сынок его Мстислав почешутся, познают по чем фунт лиха.

— Призовем, призовем, — загалдели оживленно Турукан и Комос, радуясь тому, что им разрешили пограбить русские владения, чего раньше строго запрещали. — Поможем тебе, племянничек. Это вы, рус-ские, о родных корнях забываете, а мы помним. Помним — и рады по-мочь!

Обговорив еще несколько вопросов, касающихся защиты города и подвоза продовольствия, Святослав, распустив бояр и воевод, пошел к супруге.

— Что решили? — спросила та, как только он переступил порог ее светелки. — Ровно на заднем месте сидеть или узлы вязать да сухари в дорогу сушить?

— Пока в граде будем, — устало отозвался Святослав. — Но узлы го-товить все же придется… Чувствую, не удержать мне града… Так что, хочешь не хочешь, а готовиться заранее надо. И не только тебе, Мария, но и деткам моим, чтобы не стали лакомой добычей для ворогов… и Игоревой княгине тоже…

— И далеко ли мыслишь бежать? Не в степь ли к дядьям своим?

— Если придется, то и в степь, — отозвался довольно резко и раз-дражительно князь. — Впрочем, мне сейчас не до того. Подремать ма-лость надо, а то от усталости веки сами собой смыкаются, хоть подпор-ки вставляй… Поди, уже трое суток не спал.

— Помочь разоблачиться? — предложила мужу свою помощь княги-ня, оставив каверзные вопросы, так как поняла, что тому сейчас не до расспросов. Простила и резкость.

— Не… так лягу. Кто знает, что случится в следующий час… А так буду одет и при оружии… останется только сон с себя стряхнуть, — по-шутил, широко зевая.

— Ты бы, муж мой милый, попытался с Давыдовичами примирить-ся, — то ли посоветовала супругу, то ли высказала мысли вслух княгиня, — ведь не чужие, как-никак двоюродные, одного деда внуки.

— Пробовал, да все впустую, — глухо отозвался князь и засопел, сморенный усталостью последних дней.

«Надо еще пробовать, — подумала княгиня. — Капля камень точит».

Выспавшись, следующим днем на свежую голову Святослав по просьбе супруги все же написал послание братьям Давыдовичам, укоряя их в вероломстве и клятвопреступлении. В конце письма писал, что ему ничего не жалко, ни добра нажитого, ни вотчин, лишь бы Игорь был свободен. «Все заберите, если считаете, что вам своего мало, только брата единоутробного освободите из узилища».

Послание направил с иереем, отцом Еремеем, духовником своим, сказав напутственно: «Ели тебе, святой отец с сим трудным делом не справиться, то другим тем паче. Постарайся уж! Только на тебя и наде-жа».

Прошла золотая, в серебре паутинок бабьего лета, первая осень, отшумев листопадом и прощальным криков журавлей. Следом за ней проскрипела колесами телег в разбитых колдобинах дорог вторая, дождливая и тоскливая, как жизнь человека в недобрый час. Затем за-кружились в воздухе белые мухи, сначала редкие и осторожные, потом — более частые и густые. А однажды жители осажденного и потому на-стороженного северского городка вдруг проснулись среди зимы. Среди снежной русской зимы.

Вскоре к Новгороду Северскому прибыл Иванко Юрьевич с малой дружиной, хотя ждали с большей. Но Юрий Владимирович, также шед-ший на помощь Святославу, вынужден был повернуть назад из-за того, что на окраины его княжества напал рязанский князь Ростислав Яросла-вич. Не захотел на этот раз сын Ярослава Святославича, помня прошлые обиды отцу, принять руку родственного ему Святослава Ольговича, встал на сторону его противников, будучи подговоренный на это дело хитроумным Изяславом Мстиславичем. А тут еще стало известно о па-дении Путивля. Потому радость встречи с посланцем суздальского кня-зя была омрачена, что, впрочем, не помешало Святославу объявить ему о передаче города Курска в удельное княжение Иванку: «Владей и обе-регай».

— Расскажи, как это произошло? — собрав вновь думных бояр в гриднице, приказал Святослав печальному вестнику, путивльскому по-саднику Векше, спасшемуся с сотней ближних ему людей. — Как пал Путивль?

— Пришли, значит, в самый день Рождества Христова под стены Путивля Давыдовичи и Мстислав Изяславич со своими дружинами… — стал рассказывать уже во второй раз посадник Векша, так как первый раз он обо всем этом уже рассказал самому князю, с глазу на глаз.

— То-то их под Новгородом нашим не видать, — перебил рассказчи-ка кто-то из собравшихся, но на него сразу же зашикали: мол, не мешай слушать.

— …Пошли на приступ, обступив город со всех сторон. Но путив-ляне, верные своему слову, данному на вече, не устрашились и отчаян-но защищались, — продолжил свой рассказ Векша. — Пришлось Давыдо-вичам прекратить бой, отвести ратников от стен и самим завязать пере-говоры о сдаче города, обещая не допускать насилия и грабежей. Но старейшины наши отвечали, что они дали клятву-роту князю Святосла-ву и на том стоять будут. Еще они сказали, что Давыдовичи ведут не-праведную войну и за это будут отвечать перед Богом. Слыша это, Да-выдовичи пришли в смущение и отвели полки свои от города…

— А как же случилось, что город пал? — вновь не вытерпел кто-то из думцев Святославовых. — Если они смутились и отошли от стен града…

— Так к ним вскорости подошел сам великий князь с киевской дру-жиной, — ответил без заминки и промедления на данный вопрос Векша. — Это он, поцеловав крест, что не даст в обиду горожан, честно защи-щавших свой город, именем великого князя потребовал отворить ему врата…

— Неужто сам Изяслав Мстиславич крест целовал? — удивился кто-то из думцев.

— Целовал, — подтвердил Векша. — Что было, то было, чего мне врать.

— Ну, и дела… — произнес еще кто-то из княжеских советников, то ли с восхищением, то ли с сомнение.

— Да не перебивайте вы, — потребовали многие, желая поскорее уз-нать, как пал все же Путивль.

— Посовещавшись, путивляне, понимая, что долго им не устоять, и не желая подвергать город разрушению, отворили ворота, — окончил повествование путивльский посадник, опустив седую главу свою на грудь.

— А ты? — спросил его Иван Берладник. — Как ты спасся? Неужели князь Изяслав Мстиславич не возжелал тебя в узилище заключить? Или, может, мошной откупился?…

«Берладник хоть и язва, но вопросы задает стоящие, — подумал Святослав Ольгович, — не в бровь, а в глаз».

— Так пока шел торг о сдаче города и целование креста, — не очень-то охотливо, но все же обстоятельно стал рассказывать путивльский посадник, бросив осуждающий и неприязненный взгляд на галицкого изгоя, — я с сотней верных мне путивлян, которым в любом случае не было бы пощады от черниговских и переясласких дружинников за урон, причиненный им, потайным ходом выбрался за пределы града. Потом уж добрались до укромного места, где нас уже ждали оседланные кони, да и поспешили с сей нерадостной вестью сюда.

— Ага, так все же заранее были подготовлены лошадки в укромном местечке? — не унимался Берладник. — Может, вы и град защищать по настоящему не желали? А?

Это было уже слишком, и Святослав попросил князя Ивана оста-вить посадника в покое. Но старому путивльскому посаднику от занози-стых и язвительных вопросов бывшего звенигородского князя словно шлея под хвост попала.

— Это одни глупцы о последствиях не задумываются, — закусил он удила, — умные же люди всегда о себе заботятся! Даже, а вернее, именно при таких вот обстоятельствах. Я ничего соромного либо зазорного тут не вижу. Была возможность — оборонял град, от стрел за чужие спины не прятался. Стало невозможно оборонять — спас свою голову и головы ближайших княжих людей. Что тут плохого?.. На противную сторону не перешел, князю своему не изменил.

Бояре, собравшиеся на совет, как один примолкли и устремили взоры свои на князя: как он разрешит этот спор, чью сторону примет…

— Да Бог с ним, с этим потайным местечком и с запасными конями, — примиряющим тоном произнес Святослав, разряжая обстановку: еще не хватало, чтобы на его княжьем совете переругались думцы. — Хоро-ший запас еще никогда никому не помешал. Ты, посадник, поступил правильно. Обиды на князя Ивана Ростиславича не держи за его каверз-ные вопросы, а лучше расскажи, что с городом стало, с Путивлем? Сдержал ли Изяслав слово и крестное целование?

— Не знаю, княже, — честно ответил, глубоко вздохнув, Векша. — Одно могу точно сказать, пока ехали сюда, дымов над градом не видели. А раз дымов не было, то и град должен быть цел…

— Будем надеяться, — молвил князь тихо.

— Дай-то Бог! — зашевелились разом северские бояре, одобрительно поглядывая на своего князя и стараясь не смотреть в сторону Ивана Берладника. Было видно, что им пришелся по нраву разумный довод Святослава Ольговича.

Далее совет князя со своими думцами пошел своим чередом.

Векша с сотней путивлян прибыл в полдень. На следующий же день, под вечер, когда серая мгла уже плотно окутывала окрестности и в зимнем ночном небе стали загораться первые звездочки, а мороз стал таким, что и носа не высунуть из тулупа, на уставших конях, густо по-крытых инеем, со стороны трубчевских ворот к княжескому терему прорысили еще двое заиндевелых путивлян. То прибыли из Путивля дворцовый тиун[100] Наум и конюший[101] Тихон. Они-то и поведали князю, что город уцелел, но его двор полностью разграблен.

— Дом твой, княже, — рассказывал, отогревшись в тепле княжеского терема, тиун Наум, отвечавший за порядок и сохранность имущества в княжеских хоромах, — и все имение разделили на четыре части, между всеми князьями…

— И кем же? — попросил уточнить Святослав, многозначительно прищурив око.

— Да между Давыдовичами, Святославом Всеволодовичем, Мсти-славом Изяславичем и самим великим князем.

— Понятно, — почти не разжимая уст, протянул князь. — Продол-жай. — Но прежде чем тиун стал говорить далее, князь, не сдержав оби-ды, обмолвился: — Однако братья мои и племянник никак не насытятся, никак чрева свои алчные не набьют, все им, убогим, мало… Видать, про таких, как они сказано, что очи завидущие, а руки загребущие…

— Воистину, — поддакнул князю Берладник.

— …Из погребов и кладуш[102] взято 500 берковец[103] меда и 80 корчаг[104] больших вина, не считая малые, — продолжил после вынужденной паузы перечислять расхищенное имущество тиун, знавший княжеское имуще-ство чуть ли не до нитки и иголки.

— Еще что? — мрачно спросил князь, не ожидая ничего хорошего от ответа, но желая знать подробности.

— Еще построенную тобою церковь Вознесения Христова пограби-ли, — продолжил тиун. — Утварь серебряную забрали, два сосуда и ка-дильницу, книги, в том числе Евангелие, серебром окованное…

— Мой дар… — глухо, с надрывом вымолвил, поясняя окружающим, Святослав. Те моча кинули головами в знак того, что согласны и пони-мают.

— Еще одежды, шитые златом, колокола медные и бронзовые, ризы серебряные с икон…

— Все?

— Нет. Еще 700 челядинцев твоих великому князю отдано было. Прочее же имущество войску отдали.

— Теперь все?

— Теперь, кажись, все, княже.

— Сами как спаслись? — взглянул строго князь на одного и другого.

— Так Изяслав Мстиславич отпустил, — поспешили с оправданием оба. — Своего посадника, своих тиунов назначил, а нас отпустил… Иди-те, сказал, куда хотите… Даже коней взять разрешил. Вот мы и приеха-ли сюда…

— О чем еще говорил Изяслав вам?

— Да больше ни о чем.

— В Путивле задержатся или сюда пожалуют? Не слыхали?

Святославу важно было знать о дальнейших действиях киевского князя и его подручных, потому он и задал этот вопрос. От того, каков станет ответ, зависело многое.

— Кажется, пойдут сюда, — неуверенно начал Наум. — Ратники так похвалялись…

— Я то же самое слышал, — ввернул свое слово до сей поры мол-чавший конюший Тихон.

— Еще бы им, вражьим детям, не похваляться, — не сдержался князь и, наполняясь гневом, стал перечислять убытки, причиненные его гони-телями: — Имения Игоря и мои все побрали… Дом Игоря, который тот совсем недавно построил, сожгли… Храм святого Георгия, выстроен-ный опять же стараниями Игоря, разрушили, предали огню… Все стада наши побрали; вина, меды, снедь всякую из погребов растащили… На гумнах 900 скирд жита, как безумные, сожгли; даже железо, медь, что было в кузнях наших, и то побрали, не могли расстаться, чтоб им всем пусто было во веки веков!

Возмущенно зашумели и собравшиеся в гриднице, видя, что князь опрос закончил и дал волю своему гневу.

— Ладно, мужи, успокойтесь, — поднял десницу вверх князь, призы-вая думцев своих к порядку. — Что теперь против ветра кричать — только горло студить! Давайте думу думать, как нам поступать дальше? Обо-ронять ли сей град или оставить его и искать счастья в ином месте?

— Думаю, что града нам не удержать, если сам великий князь со всем войском придет, — заявил Иван Берладник. — Пообещает на крест-ном целовании горожанам града не рушить, те и уйдут со стен по до-мам. Одной же дружиной нам и полдня не продержаться! Придется са-мим, до прихода киевского князя, оставить город, чтобы без спешки и суматохи.

Разумность его слов была очевидна, поэтому противников у него и не нашлось.

— Тогда, может, к Курску пойдем? — предложил Иванко Юрьевич, которому не терпелось увидеть свой удельный город. — Через Севск или Глухов… пока пути эти свободны.

— А что, — тут же поддержал его Иван Берладник, — князь Иван Юрьевич правильно говорит: там и крепость не хуже, чем здешняя, если верить очевидцам, — тут же оговорился он, — имеется, и степь Половец-кая под боком… в случае чего можно к хану Турукану или Комосе в вежи[105] скрыться. Чай, не выдадут…

— Мы не русские князья, — оскалился Турукан, — мы родственников не выдаем. Хоть сейчас поехали — гостями будете…

— Все это, князья удалые, не то, — прошамкал старчески воевода Петр. — И Курск — не то, и степь — пустое… Послушайте старика: надо в Вятичи, ближе к князю Юрию Владимировичу ехать. Там и ссылаться с ним проще будет, и помощь от него скорее придет, а при нужде — и в его владениях можно укрыться, переждав лихолетье.

Старый воевода, соратник самого Олега Святославича, хоть и шамкал бесцветными от времени губами, но говорил разумно, поэтому большинство склонилось к его предложению. Курск — град, конечно, крепкий. Но если его возьмут в осаду, то долго зимой без больших запа-сов провианта не усидеть. А что запасы там были скромные, лишь бы жителям до весны и лета продержаться, то знали многие. Ведь все из-лишки еще по осени тиуны и огнищане по указанию князя старались в Новгород Северский перевезти. Да и расстояние от Суздальской земли до Киева куда как длиннее, чем от Киева до Курска. Это тоже немалое обстоятельство…

Поговорив еще некоторое время, решили, что половецким ханам с их воинами пока надо возвратиться в родные вежи, а Святославу Ольго-вичу с боярами и дружинниками, пожелавшими разделить с ним судьбу изгоя, идти к Карачеву, остальным оставаться в городе и сопротивления киевскому князю не оказывать.

— Насильно, княже, никого с собой не бери, — шамкал старый вое-вода. — От них толку будет мало, одна обуза. Не зря же на Руси пого-ворка сложилась, что насильно мил не будешь. А тут вообще речь не о милости, а о жизни и смерти идет. Те же, кто пойдет добровольно, будут верны, и на них сможешь положиться… в трудный час. Не подведут.

— Ты-то сам как? — усмехнувшись заботливости старого воеводы, спросил, подмигнув игриво, Берладник. — Пойдешь или останешься кости свои старые греть у печи? Слышал, на коня уже не взбираешься…

— Я хоть на коня сам уже не вскакиваю, как было в молодые годы, но князя не брошу, — серьезно ответил старый воевода. — Хоть на карач-ках, но поползу за ним. Да и подсадить на коня у меня есть кому… Обу-зой не стану, если не мечом, то словом, советом помогу.

— А, может, воевода Петр, действительно остался бы ты дома? — пожалел старого ратоборца Святослав. — Путь предстоит тернистый, неблизкий да и на дворе не лето, а зима. Замерзнешь еще…

— Не замерзну, сдюжу, — отвечал старик. — Кости мороза не боятся, чай, не сало. А не сдюжу, так я свой век давно уже отжил. Похороните там, где смерть застанет. Только крест не забудьте над могилой поста-вить…

— Что ж, воевода, — не стал спорить со старым воином Святослав, — поезжай, раз решил. Только ты уж лучше живи, не помирай. Сам зна-ешь, от мертвого проку никакого… меньше даже чем от колоды, в кото-рой лежать придется… Одна морока да обуза — грубовато пошутил он. — Так что живи, не помирай.

— Не тужи обо мне, княже, — усмехнулся в ответ выцветшими оча-ми Петр Ильин, — поскрипим еще немного. Не стану для тебя колодой в колоде. Пусть копья мне не метнуть и булавой врага не ошеломить, но словом, которое иногда разит вернее, чем самый острый меч, подсоблю.

Воевода хоть и стал сдавать в последнее время, но умом был све-тел, мыслью быстр, за словом в суму переметную не лез.

На следующий день, князь Святослав, взяв с собой всех своих де-тей, Марию и несчастную супругу Игоря, сопровождаемый Иваном Берладником, Иванкой Юрьевичем и тремя тысячами верных дружин-ников, добрую часть которых составляли курские вои, уже несколько лет служившие ему, отправился в Вятичи, держа путь на Трубчевск, лежавший на полпути к Карачеву.

Трубчевск был небольшим градом, прильнувшим посадом и де-тинцем к обрывистому берегу Десны. Со стороны поля его окружали тесные сосновые боры, березовые рощи и дубравы. С обоих боков — глубоченные овраги-яруги, по одному из которых, на самом днище, в вечной тени, бежал ручей Трубец, воды которого даже в летнюю жару всегда были студены. Княжеский детинец от посада отгораживался еще двумя малыми оврагами, соединенными между собой широким и глубо-ким рвом. Из воротной башни детинца через ров перебрасывался креп-кий бревенчатый мост, который с помощью толстых пеньковых вере-вок-канатов и деревянных блоков-барабанов при любой нужде подни-мался вверх, становясь дополнительной защитой ворот. Если предполье ничем особым примечательно не было — лесами, даже самыми темными, русичей не удивить — то Задесенье поражало своей низменной бескрай-ностью, покрытой лишь кое-где редкими кустарниками, и убегавшей за окоем. В весеннее половодье все это безмерье покрывалось водой и превращалось в темное, пугающее своей высоченной волной море. В летною же пору это было живое изумрудное море лугового разнотравья, служащее прибежищем не только множеству птиц, но и разного зверья. В зимнюю — удивляло слепящей белизной и величавостью.

Князь Святослав уже не раз отмечал, что Курск и Трубчевск чем-то похожи друг на друга, хотя детинец и посад Трубчевска был много меньше курского. Но вот береговая крутизна мысов у Десны и Тускора, а еще бескрайность луговых просторов заречья их роднила, делала по-хожими как братьев-близнецов.

В Трубчевске, точнее, в его хорошо укрепленном детинце передох-нули. Там же решили, что Иванко Юрьевич со своими дружинниками направится к Курску, чтобы поставить в нем своего посадника, а Свято-слав продолжит движение в Вятичи.

Изяславу Давыдовичу, в отличие от его старшего более спокойного брата Владимира, не терпелось как можно быстрее покончить со Свято-славом. «Раненый зверь опаснее здравого», — повторял как заклинание брат черниговского князя. Он даже попытался подговорить некоторых старейшин в Вятской земле, случайно оказавшихся в тот злополучный день в Путивле, чтобы они, возвратясь в свою землю, обманом изловили или же убили князя Святослава. Но старейшины мудро заметили, что дело князей жить друг с другом в мире или во вражде, но не дело под-данным поднимать руку на своего властелина.

«Вдруг ты станешь нашим князем? — задал каверзный вопрос один из них. — А придет другой да пожелает, чтобы мы извели тебя. Правиль-но то будет?»

Сказал так, что даже смутил привычного к любым каверзам Изя-слава.

Так как поход на Новгород Северский не состоялся: город после ухода князя Святослава добровольно поддался под руку киевского кня-зя, испросив через своих выборных посланцев милости не подвергаться разрушению, то Изяслав Давыдович стал проситься с дружиной к Кур-ску.

— На что тебе Курск? — недоумевал Изяслав Мстиславич. — Ведь Святослав-то, по сведениям лазутчиков, не там, а под Карачевым; к то-му же решено, что в Курске будет сын мой Мстислав.

— А чтобы через него пойти к верховьям Оки, а оттуда к Карачеву, — не моргнув глазом, отозвался главный гонитель Святослава. — Так путь ближе.

— А мне кажется, что через Трубчевск путь до Карачева ближе, — усмехнулся язвительно киевский князь, однако спорить больше не стал, а дал в распоряжение Изяслава воеводу Шварна с тысячей конных рат-ников-берендеев.

Две тысячи воев выделил и брат Владимир. Так что под рукой у Изяслава Давыдовича оказалась дружина численностью более трех ты-сяч всадников. С ней он и пошел к Севску, оттуда — к Болдину. От Бол-дина повернул не к Курску, как мыслил ранее, имея виды на этот кня-жеский удельный стол, а к Карачеву. Уверенный не столько в своих си-лах, как в слабости северского князя, охранения не выставлял, тяжелое вооружение вез в обозе. В дороге его воины то и дело «согревались» захваченным у Святослава в погребах вином, а потому были навеселе и даже, несмотря на мороз, горланили песни.

Святослав же шел с осторожкой, выставляя впереди себя и позади конные разъезды. Один из таких разъездов и напал на ратников Изясла-ва, то ли умышленно отбившихся от остальной дружины в поисках при-ключений, то ли случайно заплутавших среди лесных троп и дорог, пе-ребитых снежными сугробами. В короткой сече северским ратникам удалось трех берендеев зарубить, а трех пленить и доставить Святосла-ву. Допросив их, выяснили, что Изяслав преследует северского князя лишь с тремя тысячами ратников.

— Что станем делать? — созвав совет, спросил северский князь. — Будем дальше бежать или бой дадим? Силы, почитай, у нас равные. Вон и сын мой, Олег Святославич, бежать далее не желает, в сечу рвется, — пошутил Святослав не очень-то весело. — Да и супруга о том же нудит…

— Бой — так бой! — сразу же согласился Берладник. — А то совсем замерзли, по дебрям лесным маясь. Пора и согреться. Только давай за-саду учиним, так нам легче будет справиться.

Ивана Берладника поддержали и бояре-воеводы, старшая дружина, склонившиеся к тому, что надо дать бой и сбить спесь с черниговского князя. Поддержала и младшая, изрядно продрогшая, а потому искавшая случая разогнать кровь по жилочкам.

— Считаете, что засада нужна — значит, так тому и быть, — не стал спорить с ближними Святослав. — Готовьте воинов к сече. А вот место, на мой взгляд, пригодное для этой затеи, мы только что прошли. Вон за той опушкой. Там лес стеной подступает к дороге, поэтому врагу там не развернуться, ни свернуть ни вправо, ни влево. Придется окольными путями пешцам с луками подойти к горловине опушки, чтобы не насто-рожить Изяслава заранее, и как только обоз втянется, захлопнуть ее…

— Как мышеловку! — усмехнулся князь Иван Ростиславич, не скры-вая восторга, и белое облачко пара мгновенно образовалась перед его ликом.

— Как мышеловку, — подтвердил Святослав, нервно проведя рукой по заиндевевшей бороде. — Сигнал к сражению подам же я и я же со своей конной дружиной ударю в чело Изяславовой рати. Тут уж не зе-вать…

— Мудро, мудро, — загудели одобрительно воеводы-бояре, которым план северского князя явно пришелся по душе.

— Отец! — подъехал к нему на коне княжич, которому шел уже три-надцатый год, когда дружина Святослава стала перестраиваться в бое-вые порядки. — Дозволь, буду с тобой рядом сражаться.

— Спасибо, сын! — расчувствовался князь. — Спасибо. Однако тебе предстоит иная задача: охранять княгинь и сестер своих, а еще иных женщин, которые с княгинями в обозе. Мне ведь за суматохой сечи не-когда будет о том думать. А так я, положась на тебя, зная, что они под надежной охраной, буду за них спокоен. Возьми у Петра Ильина деся-ток его ратников и приступай к выполнению своей части дела.

— Отец! — попробовал было канючить Олег, понимая, что князь, жалея и оберегая его, принял такое решение.

Княжич, как и все мужи-воины, находившиеся со Святославом, не-смотря на мороз и холод, был в воинском доспехе. Тонкая, вязанная из мелких колец кольчуга, достигавшая чуть ли не до колен княжича, уси-ленная железными пластинами на груди — зерцалом, одетая под мехо-вую шубу, надежно защищала его от вражеских стрел, ударов копий и мечей, но не от холода. Потому поверх нее в зимнее время и одевалась меховая шуба (обычно овчинная, но были также и волчьи душегреи, и собачьи, иногда даже медвежьи) которую при начале сечи надлежало сбросить с плеч, чтобы не связывала движений. Боевой конь под княжи-чем, нервно поводящий ушами и подергивающий удилами, покрыт тол-стой теплой попоной. Конь, как человек, тоже холода боится. Вот и приходилось беречь не только себя, но и коня.

— Сын! Ты воин и будущий князь, — строго заметил Святослав, — и должен знать, что приказы не обсуждают, а исполняют. Бери ратников и исполняй с честью свой долг! А возникнет в тебе и твоих воях нужда, призову.

Княжичу ничего не оставалось, как поклониться отцу и с десятком выделенных ему дружинников, сопровождать ту часть обоза, в которой на санях, укутанные в шубы, находились княгини, сестры Олега, а так-же супруги и дети отцовых бояр, не пожелавшие оставить своих мужей.

Не подозревая опасности, войско Изяслава Давыдовича, почти не соблюдая боевого порядка в сотнях и десятках, торопливо двигалось по широкой колее лесной дороги, протоптанной перед ними их отступаю-щим противником. Впереди — старшая дружина и князь Изяслав, за ни-ми — младшая дружина и киевские берендеи. Затем катил обоз из сотни дровней со снедью, питием и прочей рухлядью, необходимой при похо-де. Замыкали эту пеструю колонну два десятка воев из младшей черни-говской дружины, которые вместе с конюхами и обозниками являлись также охраной обоза. Уверенные в своей силе, воины Изяслава, за ис-ключением тысячи берендеев воеводы Шварна, были без броней, не только сковывающих движение, но и холодящих тело, предпочитая вез-ти их в обозе до начала сражения. Когда оно беспечно, не соблюдая ос-торожности, дошло до того места, где Святослав со своими воеводами устроил засаду, то на него неожиданно с трех сторон обрушались смер-тельно жалящие стрелы. Пешцы Святослава успели выпустить до пяти стрел в заметавшегося врага, прежде чем ударили в копья и мечи. Сам же Святослав с конной дружиной уже мчал от противоположной кром-ки опушки, набирая разгон, чтобы с ходу смять чело вражеской рати, не успевающей выстроиться в боевой порядок.

Атака северского князя была настолько стремительной и неожи-данной, что ни Изяслав Давыдович, ни воевода Шварн не успели даже отдать нужные распоряжения, как все их воинство смешалось и пере-путалось, все больше и больше поддаваясь паническому ужасу от про-исходящего. Кинулись к отступлению, но обоз перегородил спаситель-ный путь. Многие возницы, как и охрана обоза, были убиты в первые мгновения нападения и уже не могли управлять уставшими лошадьми, остановившимися как вкопанные на одном месте и лишь тревожно по-водившими чуткими ушами, да косившими большими лиловыми глази-щами. Мало кто из черниговских ратников и берендеев пытался дать организованный отпор. Редкие единицы да десятки. Большинство дума-ло лишь о собственном спасении, бестолково мечась на узком простран-стве лесной дороги. Но куда бы они ни торкнулись, всюду натыкались на острые жала копий, разящие удары мечей и боевых топоров.

Святослав, мужественно сражавшийся в первых рядах атакующих, был ранен вражеским копьем в руку в самом начала боя. Однако, не обращая внимания на рану, он продолжал сражаться, воодушевляя сво-им примером собственных дружинников, подавая им образец стойкости и доблести, что, в конечном счете, и сыграло немалую роль в одержан-ной победе. Злость на коварных двоюродных братьев, князей чернигов-ских, и обида за брата Игоря, страдающего тяжким недугом и находя-щегося в узилище по воле киевского князя, придавали силы, заставляли забывать об усталости и боли. Подобно черной молнии поражал он вра-гов, носясь в темных доспехах на вороном, почти черной масти, коне из конца в конец по полю брани, то вздымая, то резко, с кратким гортан-ным продыхом, опуская обагренный чужой кровью меч. И только алое княжеское корзно призывным стягом развевалось за его спиной. Полно-стью отдавшийся битве, поглощенный этой битвой, северский князь вряд ли слышал скрежет железа о железо, ржание обезумевших от боли и крови лошадей, предсмертные стоны сраженных воев.

Но вот как-то разом сеча окончилась — уже некому было противо-стоять разгоряченным сражением дружинникам и воям Святослава. Кто смог из воинства черниговского князя вырваться из этой западни и бе-жать, те бежали. Избитые, перепуганные, часто безоружные и бескон-ные. Остальные же — и их было большинство — уже лежали черными неживыми бесформенными грудами на взрыхленном множеством ног снегу, алевшем от крови, как от утренней зари. Бородатые черниговские русы лежали вперемешку с берендеями и трупами коней. Иногда в гуще вражеских трупов можно было видеть и павших северцев или курян из дружины Святослава — смерть никого не жаловала — но их было мало. В наступившей тишине то тут, то там слышалось жалобное ржание несча-стных лошадей, получивших смертельные ранения, и тихие стоны пока-леченных воев. Спешившиеся дружинники северского князя и Берлад-ника, немногие половцы хана Турукана, оставшиеся у Святослава, дело-вито обходили место сечи, подбирали своих раненых и убитых, чтобы отправить в обоз, сноровисто, в один удар копьем или топором, добива-ли тяжелораненых воев противной стороны, чтобы не мучались. И тут же без зазрения совести снимали с них одежду вплоть до исподнего — при разделе добычи пригодится, а мертвым она уже ни к чему. Мертвым холод и снег не страшен. Их даже погребать никто не собирался. При-дут полки Изяслава Киевского, захотят — погребут, предадут земле, не захотят — лесные звери да птицы по дебрям растащат. Да так, что через год-другой и костей не сыщешь. Если попадались легкораненые или просто оглушенные, то, приведя в чувство пинком ноги, вязали и отво-дили к обозу, где уже стояли или же сидели прямо на снегу десятки, если не сотни других пленников, черниговцев и берендеев. Ловили не-многих своих и много вражеских коней, оставшихся без седоков, под-бирали попадавшееся оружие, даже стрелы и сулицы из трупов вынима-ли — не пропадать же добру. Стрелы и сулицы потом хозяева, распознав, себе возьмут. А остальное, вражеское, как и любая иная добыча, дос-тавшаяся на рати, будет разделено между воями. Десятая часть всего — князю, десятая часть — воеводам и старшей дружине, оставшееся — меж-ду младшей дружиной и другими ратниками по справедливости. Не ми-нует участи быть разделенным и вражеский обоз со всем припасом. Та-ков уж веками устоявшийся обычай. Окажись победа на стороне Изя-слава Давыдовича и воеводы Шварна, последние бы поступили точно таким же образом, разделив имущество побежденных. Однако на этот раз воинское счастье оказалось на стороне гонимого судьбой и сильны-ми врагами северского князя.

В результате короткой, но жестокой сечи воинство Изяслава Давы-довича было почти полностью истреблено. Мало кому из черниговцев и берендеев довелось уцелеть и не попасть в плен. Лишь самому Изяславу Давыдовичу да воеводе Шварну с десятком телохранителей и старшей дружиной удалось, бросив на произвол судьбы расстроенные полки свои и младшую дружину, позорно бежать с поля боя.

Сражение это случилось в лето 6654 от Сотворения мира, в 16 день января месяца.[106]

Спешившись со своего вороного, тяжело поводившего вспотевши-ми боками и парившего, словно большой воинский котел на жарком пламени костра, Святослав Ольгович, едва отошедший от горячки и напряжения боя, нервно оглядел поле сечи. Конечно, победа радовала. Еще бы не радоваться ей! Но смутное чувство какой-то внутренней тре-воги, душевной боли нет-нет да кольнет. Ведь на заснеженной лесной опушке и дороге лежали не пришлые враги, а свои же русичи, черни-говцы. Возможно, некоторых из них князь знал, когда жил в Чернигове с братом Всеволодом, с некоторыми когда-то о чем-то разговаривал.

«Что же мы за звери такие лютые и ненасытные, что не можем жить без того, чтобы не убивать себе подобных, — размышлял князь, между тем, как его лекарь-костоправ спешил сделать ему перевязку по-раненной руки. — Впрочем, звери так не поступают. Даже волки не уби-вают волков… без нужды. А мы, люди, запросто. И ни кровь родная, ни крест остановить нас не могут».

ЛИХОЛЕТЬЕ 1147 ГОДА

Если 1146 год по Рождеству Христову для северского князя закон-чился его изгнанием из родных вотчин в Вятичи, то наступавший 1147 год ознаменовался победой. На Руси говорят, как год встретишь, так и проводишь. Начало года было встречено сдержанной радостью обре-тенной победы, за которую было плачено не так уж и много — всего около десятка павших воев из младшей дружины. Теперь можно было надеяться, что и дальше судьба будет благосклонней к князю северско-му. Повеселел не только Святослав Ольгович, но и все его семейство, старшая и младшая дружины. То тут, то там слышались соленые шутки воев, а ранее все были молчаливы и задумчивы. Даже наступающие крещенские морозы уже не так страшили, как раньше.

Переночевали в тепле Карачева, отворившего без лишних споров и разговоров свои врата перед Святославовым воинством. Обогревшись и подкрепившись горячей пищей, оставив там часть пленных ратников черниговского князя и своих раненых в сече дружинников, двинулись дальше. Ибо Святослав знал, что к городу приближается дружина вели-кого князя, поэтому не стал испытывать судьбу и покинул град. Уходя, наказав местному посаднику брани с киевским князем не иметь и город уступить без обороны и боя.

«Все равно этот град будет моим, — пояснил Святослав свое реше-ние, — а так и град сохраните, и сами живы останетесь».

Не успел последний десяток Святославовой рати скрыться за пово-ротом дороги, ведущей к Козельску, как с противной стороны к Караче-ву подошли полки Изяслава Мстиславича, к которым по их приближе-нии пристали расстроенные остатки черниговской дружины Изяслава Давыдовича и уцелевшие берендеи воеводы Шварна.

Великий князь внешне показывал свое расстройство по поводу по-ражения Изяслава Давыдовича, даже принародно сочувствовал ему, но в душе радовался, что выскочке и коварному человеку, наконец-то, как следует дали по соплям. Да еще как дали! Возможно, потому Изяслав Мстиславич и был благосклонен к вышедшим ему навстречу с хлебом-солью карачевцам, не разрешив грабежи и погромы в этом граде, забрав лишь личное имущество князей Игоря и Святослава. Даже раненых дружинников Святославовых не позволил обижать, заявив, что уважает ратную доблесть, даже если эта доблесть врага.

Великий князь не был слеп и прекрасно видел, как его распоряже-ния не нравятся черниговским князьям, как от его похвалы северским дружинникам коробит Изяслава Давыдовича. Но поступал так, как счи-тал нужным, а еще больше, чтобы позлить своих незадачливых союзни-ков, к которым большого доверия не испытывал. Ибо, изменивший раз, в другой раз изменит еще быстрее и коварнее. Не желая напрямую столкнуться с дядей Юрием Суздальским, к пределам которого поспе-шал гонимый им и его союзниками Святослав, он заявил Давыдовичам, что дальше преследовать изгоя не станет. «Видите, я ныне учинил все, что вы желали: всю вотчину Ольговичей забрав, отдал вам, пожитки Игоря и Святослава, их рабов поровну разделили. Теперь мне до Свято-слава нет более никакого дела, а потому желаю в Киев возвратиться. Вы же вольны поступать как знаете».

Сделав такое послание, киевский князь с сыном Мстиславом оста-вил Карачев и повел свои дружины восвояси. Но не через Трубчевск и Новгород Северский, а через Кромы на Курск, так как в Курске Изяслав решил посадить на княжеский стол, принадлежавший ему самому в конце далеких уже двадцатых годов, когда он только начинал княже-ский путь, сына Мстислава. Давыдовичи же, посоветовавшись между собой, решили сами дальше преследовать бывшего курского и северско-го князя и направились с черниговскими дружинами в Брянску. Но их общий племянник Святослав Всеволодович с ними не пошел, оставшись со своей дружиной в Карачеве. Время от времени этому юному князю становилось жалко своего дяди, лишенного всего, в том числе и по его «милости». Поэтому он, не ссылаясь с Давыдовичами, решил помирить-ся со Святославом Ольговичем и подыскивал для этого подходящий случай. Когда же Давыдовичи со своими воинами удалились от Караче-ва, Святослав Всеволодович послал дяде послание, предлагая тому мир на условиях, что тот не станет отбирать удела у племянника, и свое по-средничество в примирении с великим князем.

Сведав об этом, Святослав Ольгович поделился радостным извес-тием со старым воеводой своим, Петром Ильиным:

— Хорошо, когда у врагов согласья нет. Можно и вздохнуть с об-легчением, и расслабиться немного, а то уже каждого куста пугаться начал.

— Смотри, не расслабься так, как расслабился Изяслав Давыдович, — строго прошамкал старец. — А еще поглядывай с опаской на своего воеводу Берладника. Что-то в последнее время он мне не нравится… Замечать начал, как бегают у него глаза. Все больше прячет очи он-то… Не к добру это…

— Иван-то? — рассмеялся старческой подозрительности Святослав. — Зачем пустое баять![107] Иван и совет умный даст — платы не потребует, да и сражался с Изяславом, сам знаешь, бесстрашно. А что не нравится, так это он не девица, чтобы мужам нравиться, а ты, воевода, чай, не жених, — беззаботно пошутил он.

— Дело-то, конечно, хозяйское, — стоял на своем воевода, — но по-опасайся, князь, оставаться с ним один на один… да спиной к нему не поворачивайся. Сердце мое — вещун. Ноет, что-то недоброе чувствует…

«Блажит старик, — не придал Святослав тогда особого значения словам старого воеводы, — всюду ему измены да коварства мерещатся. Видать, совсем не жилец на этом свете».

И зря не придал. Когда он с небольшой дружиной (большая часть дружины, обоз и княгини находились в Козельске) стоял на реке Осетре, то князь и воевода Иван Берладник вдруг напал на него с двумя сотнями своих головорезов, захватил безоружного врасплох и потребовал выкуп.

Злясь на коварного Берладника, а еще больше на самого себя, что не прислушался к словам воеводы Петра, подчиняясь вынужденным обстоятельствам, Святослав Ольгович был вынужден отдать предателю и лихоимцу 12 гривен золота, 200 гривен серебра, полсотни кун и сотни две векш или, по-иному, рез.[108] Словом, все, что было в княжеской казне на тот час. Не становиться же, на самом деле, пленником этого галицкого изгоя и искателя приключений?..

— Это плата за мою безупречную службу, — деля добычу между своими клевретами[109], надсмехался Берладник, чувствуя свою безнака-занность и упиваясь ею.

— Что ж, князь, — ответствовал Святослав на то, — бери сию плату за свой труд «великий», но помни, что долг платежом красен. И я не люб-лю быть в должниках, всегда стараюсь долги сполна возвращать…

— Не пугай — пуганый, — огрызнулся Берладник, услышав откро-венную угрозу в словах северского князя. Свистнув по-разбойничьи, вскочил на коня и ускакал со своей сотней. Уже давно он тайно вына-шивал намерение отправиться в Смоленск к князю Владимиру Мсти-славичу; вот и осуществил.

Вскоре к преданному в очередной раз, а потому, обиженному и обескураженному Святославу подошел Иванко Юрьевич с тремя сотня-ми воинов — белозерских латников. Не долго пришлось ему княжить в Курске — турнули, вышибли его оттуда Изяслав Мстиславич с сыном Мстиславом Изяславичем.

— Цел ли город? — поинтересовался Святослав первым делом. Не хвастаться же своей бедой и отчасти глупостью.

— Цел, — усмехнулся криво Иванко. — Что с ним сделается. Курчане, как прознали, что к граду приближается их бывший удельный, а ныне великий князь с сыном, то, собрав вече, решили город от него не оборо-нять, так как опаски от него не видели, о чем мне прямо и заявили.

— А ты?

— А что я? — вопросом на вопрос ответил князь Иванко Юрьевич. — Я выслушал их речи и согласился с их доводами. Града мне было не удержать. Так чего же понапрасну подвергать город разрушению, а рат-ников — смерти да увечьям… Вот и покинул град. Буду жив — покняжу еще, а не даст Господь жизни — так на нет и суда нет. Сам-то как?

Пришлось Святославу делиться с союзником своей печалью.

— Догоним злодея! — загорелся Иванко, забыв о том, что ратники его и кони уже устали и нуждались в отдыхе.

— Попытаемся, — без особого энтузиазма согласился Святослав.

Кинулись по еще свежим следам, нахлестывая уставших лошадей, но до вечера не догнали, пришлось возвращаться ни с чем. Вскоре Иванко, сильно простывший во время похода, разболелся так, что при-шлось идти в ближайший город, Пултеск. И, несмотря на то, что Дедо-славлю грозили взятием Давыдовичи, Святослав, верный союзническо-му обязательству и человеколюбию, остался с больным Иванкой, позво-лив Давыдовичам захватить Дедославль.

Как ни старались местные врачеватели, отпаивая Иванка травяны-ми отварами, настоянными на меде, барсучьим и медвежьим жиром, паря часами в жарко истопленной баньке, спасти не смогли. 24 февраля, в понедельник, Иванко Юрьевич к полудню тихо отошел в мир иной.

Святослав, плача над телом своего союзника, приказал послать гонцов с этим скорбным известием к Юрию Владимировичу Суздаль-скому и его сыновьям Борису и Глебу, находившимся поблизости: вое-вали землю рязанских князей, мстя Ростиславу Ярославичу за его про-шлогодний погром окраин княжества. Борис и Глеб прибыли на сле-дующий день и, взяв тело брата своего, повезли его в Суздаль для по-гребения.

Святослав Ольгович, искренне оплакав потерю союзника, тесни-мый дружинами Давыдовичей, отошел к верховьям Оки и стал лагерем в устье Поротвы, у города Любенска. Сам он стоически переносил все невзгоды и трудности походной изгойнической жизни, обрушившиеся на него после неудачного вокняжения в Киеве брата Игоря, который, по слухам, томился уже в киевском монастыре святого Георгия. Но быв-шему северскому князю было больно смотреть, как вместе с ним муча-ются подвергшиеся такому же гонению, как и он, его и Игорева супруги и дети. Хотя сыну Олегу и шел тринадцатый год, и ростом Господь его не обидел, но он оставался все же отроком, нуждающимся в постоянной заботе и тепле. Заботы, возможно, ему и доставало — постоянно нахо-дился рядом с отцом, а вот тепла, когда приходилось сутками не слезать с коня — вряд ли…

В Любенске отыскали Святослава Ольговича посланцы суздаль-ского князя с письмом, написанным лично для него Юрием Владимиро-вичем.

«Не печалься о сыне моем, — писал князь Юрий. — Знаю, велика по-теря, особенно для любящего чад отца, но волю Господа нашего не из-менить. Все мы в руце[110] его. А потому — не печалься. Я же тебе другого сына пришлю, в беде не оставлю».

Кроме письма суздальский князь передал с посланцами своими большие подарки как для самого Святослава, так и для княгинь, детей и бояр, оставшихся верными Святославу.

А еще Юрий Владимирович настойчиво звал Святослава Ольгови-ча в гости. «Приезжай с сыном своим ко мне на Москву, — писал он. — Будем свадьбу сына моего Андрея играть. Женю его на дочери бывшего боярина моего, Степана Кучки».

«А почему, на самом деле, не поехать, — читая послание, решил Святослав. — Столько лет не виделись… Возьму сына с собой, Олега, да двоюродного племянника, Владимира Святославича, внука Ярослава Святославича Рязанского, недавно пришедшего ко мне со своей дружи-ной, да и поеду… Молодым свадьба — радость и веселье, по себе знаю! Можно было, конечно, взять княгинь, но чего им лишний раз по ухабам трястись, пусть в тепле отдохнут».

Святослав Ольгович мог бы и подивиться коленцам, которые вы-кидывала причудливая судьба, хотя бы тому, что суздальский князь же-нит своего второго сына, тридцатишестилетнего Андрея, на дочери каз-ненного же им боярина Кучки, Улите. Но не подивился. Устал дивиться тому, что за последний год двоюродные братья предали его, а бывший супротивник, князь Юрий, стал союзником, что один племянник, Свято-слав Всеволодович, перешел на сторону вуя своего, а вот другой пле-мянник, Владимир Святославич, наоборот, ушел от родного дяди к не-му. И теперь держит руку Юрия Суздальского против князей рязанских и муромских. Воистину неисповедимы дела твои, Господи!

Юрий Владимирович Суздальский, которому в эту пору шел пять-десят шестой год, незадолго до этого ходил со своей дружиной на Тор-жок, мстя новгородцам за то, что те не восхотели видеть на княжеском столе его сыновей. Досталось от его суздальцев и ростовцев новгород-ским селам и городкам по Мсте-реке. А чтобы к новгородцам не пришла помощь из Смоленска, от Владимира Мстиславича, Святослав Ольгович тревожил порубежье Смоленского княжества по реке Поротве. Даже город Голяд был им взят.

Имея в данном предприятии удачу, Юрий со своими суздальцами и ростовцами уже был готов идти на сам Новгород. Но тут из поместья боярина Степана Ивановича Кучки прискакал тайный соглядатай князя, сообщивший, что боярин Кучка, заподозрив супругу свою Любославу в супружеской неверности, а точнее, в связи с ним, князем Юрием, зато-чил в узилище, собираясь предать суду и казни. Что греха таить, Юрий, к этому времени уже женатый во второй раз на греческой царевне и да-же имевший от нее не одного сына, действительно был близок с веселой и любвеобильной женушкой своего боярина, а потому не мог допустить жестокой расправы над ней.

Бросив войско, он с сотней верных ему гридней[111] прискакал на Мо-скву-реку, в отчий дом Кучки и потребовал от боярина, чтобы тот не-медленно освободил свою супругу из заточения.

— Это, чтобы вам у меня на глазах прелюбодействовать? — вскипел праведным гневом боярин. — Так не бывать тому. Жена моя — и я ее хо-зяин, а потому волен в жизни и смерти ее. Вот прикажу слугам — враз в кожаный мешок вместе с кошкой да собакой усадят… и в омут.

— Ан, врешь, — вынимая меч из ножен, вскричал князь, не терпящий никакого противоречия своему слову. — Ан, врешь, козел бородатый!

— Ан, посмотрим, — передразнил его бесстрашный боярин, отступая к стене гридницы, увешанной различным оружием. — Еще посмотрим, кто кого!

— Гридни! — взревел не своим голосом суздальский князь, призывая телохранителей. — Гридни, ко мне!

Десяток верных и надежных княжеских гридней с обнаженными мечами ворвались в гридницу и в мгновение ока скрутили боярина.

— Гридни! — уже более спокойным голосом продолжил князь. — Боярин Кучка изменник. Он на ваших глазах пытался меня убить. А потому я присуждаю его самого к казни. Отсечь строптивцу главу да бросить псам.

— Будь ты проклят! — плюнул в сторону князя боярин в ярости.

— Сам будь проклят, — ощерился ядовитой улыбкой Юрий Влади-мирович, не очень-то веривший в глупые проклятия, — да не забудь пе-редать дьяволу, куму твоему, привет от меня, когда он прикажет чертям тебя на вертеле поджарить.

Вскоре боярин был казнен, а его супруга высвобождена из заточе-ния. Она-то и подсказала князю мысль женить сына его, Андрея, на ее и, соответственно, казненного боярина, дочери Улите. «Еще дитя, но кра-савица писаная, — нахваливала Любослава собственную дочь, как ба-рышник коня на торжище. — Созреет, женского соку наберется — вооб-ще, глаз будет не отвести. Княжич Андрей век благодарить будет нас».

Юрий Владимирович подумал и решил: «Быть свадьбе»!

Судьба княжича Андрея была предрешена.

За неделю до празднования Похвалы пресвятой Богородицы, Свя-тослав Ольгович отправил на Москву сына Олега с боярами, снабдив их всевозможными дарами. В том числе княжич Олег вез в специальной клетке для суздальского князя пардуса[112] — диковинного зверя, изловлен-ного в вятских лесах. 28 июля, в самый праздник Богородицы, приехал и Святослав с племянником Владимиром. И не только с Владимиром и ближними боярами, но и со своей и Игоревой супругами. Не хотел брать их северский князь, уберегая от дорожной маяты, но те словно пиявки впились в князя: «Возьми, да возьми!» Ни долгие тряские лес-ные дороги, ни тучи сосущей кровь мошкары не могли остановить и удержать их от желания взглянуть на иной мир. Ведь кто знает, удастся ли еще когда-нибудь побывать в Руси Залесской. Да и к мирной жизни, хоть на короткий миг, от изгойнической походной неустроенности тя-нуло. Даже замечание Игоревой супружнице Изяславне, что не гоже ей веселью предаваться, когда муж в узилище, не подействовало. Сразу же нашелся веский довод: «Ведь не хочет же князь Святослав оставить бедных женок без своего попечительства и охраны, чтобы их, словно куропаток, Давыдовичи изловили да в поруб посадили». Пришлось ус-тупить просьбам и взять обеих княгинь с собой.

Святослав был встречен с честью и любовью и богато одарен суз-дальским князем, хотя и сам привез подарки как для Юрия Владимиро-вича, так и для молодоженов.

Родовое поместье боярина Кучки располагалось на одном из мно-жества лесистых холмов на берегу реки Москвы, недалеко от того мес-та, где в нее впадала мелководная Яуза. Двигаясь за гриднями суздаль-ского князя, сопровождающими северских гостей, Святослав Ольгович вольно или невольно наблюдал за открывающимися его взору окрестно-стями. Вот вдоль берега Москвы изредка виднелись домишки-клети селян — смердов, поселившихся на землях боярина. За ними — пашни и луга. А далее леса, леса, леса. В основном — смешанные: хвойные и ли-ственные. До самого окоёма. Привычная картина, которую и в собст-венных уделах северского князя можно видеть ежечасно. Но вот на од-ном из холмов сквозь заросли деревьев скорее угадывались, чем явст-венно виднелись руины древнего городища.

— То древний град вождя Мосоха, внука Иафетова, — заметив заин-тересованный взгляд Святослава, пояснил старший из сопровождавших его проводников-гридней суздальского князя, указав на развалины. — Так бают одни старики… Впрочем, может, и врут, так как другие ут-верждают, что в этих краях останавливался после похода на волохов к горам Карпатским русский князь Москов в седьмом веке от Рождества Христова… В честь него и река названа и город сей был построен… А где тут правда, где ложь — теперь уже и не разберешь… Развалины го-родища тайны хранить умеют…

— Да, чего-чего, а тайн на Русской земле предостаточно, — отозвал-ся северский князь. — Взять хотя бы мой удел, Севрскую землю… Поче-му так называется? Откуда взялись северяне или севера?.. И чем они отличаются от остального русского люда, когда и говорят на одном языке, и в единого Бога веруют?.. Загадка! Вот преподобный Нестор, летописец наш просвещенный, о Киеве повествует, что построен тот будто бы братьями Кием, Хоривом да Щеком… Ладно. Но кто же тогда другие города построил, например Курск? Вождь Кур? Если это так, то почему о нем ничего неизвестно?.. Почему о нем ни Нестор-мних, ни игумен Сильвестр, друг Мономахов, ни иные премудрые старцы-келейники не написали?.. Не было что ли?.. Или же был, да забыт за временем?.. Думаю, что был, да остался в тени за другими, более силь-ными да ловкими. Ведь свычай да обычай ставить города и давать им имена свои на Руси до сей поры живы. Вот, к примеру, Владимир Свя-тославич на Волыни град построил и назвал Владимиром, а еще один, поставленный им же под Киевом, нарек Василевым. Сыну Изяславу Полоцкому выстроил Изяславль. Прадед мой Ярослав Владимирович Мудрый грады Ярославль и Юрьев заложил. Есть и иные, которые Ольжичами нарекаются. Лишь в одной Черниговской земле их несколь-ко. Один град недалеко от Чернигова, другой в Вятичах. Есть и в Посе-мье, на реке Семи, моим отцом, Олегом Святославичем рубленый. А сколько же безымянных или по иному как-то названных… живых еще или разоренных, превратившихся в пыль и труху… Не сосчитать. Так что, боярин, загадок хватает…

Проводники не мешали Святославу Ольговичу мыслить вслух над загадочностью Русской земли, слушали, не перебивали. Лошади шли ходко. Время бежало не так нудно и медленно. Путь за беседой стано-вился короче.

Суздальский князь, несмотря на годы, все такой же высокий и сильный, вышел встречать северского в яркой шелковой рубахе, пере-хваченной по толстому чреву золотистым кушаком. Сначала он стоял на крылечке сеней вместе со своими боярами и сыном Святослава, Олегом, но когда Святослав грузно соскочил с коня на землю, то поспешил во двор боярского подворья, распахнув руки для объятий. Пока он, не-смотря на свою грузность, довольно энергично двигался, свежий вете-рок игриво ворошил его поредевшие, но остающиеся все такими же ры-жими, волосы на голове, трепал реденькую козлиную бородку. Обня-лись, троекратно расцеловались. Потом молча отстранились друг от друга, чтобы получше рассмотреть.

Святослав и Юрий не виделись близко уже несколько лет, и теперь с неподдельным интересом вглядывались друг в друга.

— Что, брат, постарел? — первым нарушил молчание Юрий, вырази-тельно поводя своими большими, на выкате, очами. — Отяжелел, по-грузнел?..

— Наверное, мы оба постарели, — улыбнулся ответно Святослав, отмечая необычную белизну лица суздальского князя, его долгий, не-много искривленный нос и живой блеск глаз. — Годы никого не красят. Однако, смотрю, лицом ты по-прежнему бел и свеж, да и глаза все так-же смотрятся светло и молодо. Может, откроешь секрет, как сохранить-ся? Что же до грузности, то и меня сия чаша не минула, — засмеялся без-звучно, одними глазами. — На коня садишься, тот чуть ли до земли брю-хом прогибается… Но Бог с ней, с этой грузностью, будем считать все дородностью нашей.

— Секрет один, — принял шутку Юрий Владимирович, — побольше с молодыми общайся, особливо с бабами. От них вся молодость и идет.

— Вот уж что верно, то верно.

Пока суздальский князь беседовал с северским, а потом приветст-вовал княгинь и старших бояр, набежавшая дворня стала помогать при-бывшим северским гостям переносить привезенный ими скарб в терем, расставляла по коновязям лошадей.

Свадьбу играли целую седмицу. Сколько вин и медов было попито — не счесть. Впрочем, не только эту свадьбу играли, воздавая хвалу мо-лодым Андрею, свет Юрьевичу, и Улите Степановне, державшейся изо всех сил, чтобы среди общего веселья не разрыдаться белугой по бед-ному родителю, казненному князем-свекром, но и с хмельных, блудли-во-масляничных глаз разбитной вдовушки Любославы подумывали о новой. О свадьбе сына Святослава, княжича Олега, и дочери Юрия Вла-димировича, Елены.

— Я не против, — смеялся слегка хмельной от пенных напитков Свя-тослав. — Только пусть немного оба подрастут. Моему только трина-дцать минуло, а княжне и того меньше; ей еще в куклы играть да иг-рать… По себе знаю: тоже в тринадцать лет оженили на Аепиной доч-ке… Смех да и только. Поначалу не супругой своей, а, скорее, сестрой младшей воспринимал… Потому, может у нас и дети долгое время не нарождались. Переживали оба… Так что пусть малость подрастут — и сыграем свадебку, еще крепче породнимся.

— А кто говорит, что надо непременно ныне, — поглядывая на сму-щенного Олега, слышавшего разговор взрослых, загорался все больше и больше идеей породниться с Ольговичами суздальский князь, — нам не к спеху свадьбу ныне им играть… Подождем чуток, чего не подождать… Но годика так через два-три и сыграем. По рукам?

— По рукам, — подал Святослав для пожатия длань десницы.

Юрий Владимирович с маху так саданул по ней своей, что Свято-слав невольно поморщился. И чтобы скрыть неловкость, обращаясь к сыну, шутливым тоном сказал:

— Все, Олег, просватали тебя! Оплели невидимыми нитями!

Олег, засмущавшись, шмыгнув носом, выбежал из-за стола, приво-дя в восторг родителя и будущего тестя. Глядя на выходку княжича, смеялись и северские княгини, и Юрьева Любослава, хмыкали в осани-стые бороды бояре.

После свадьбы разъезжались с берегов Москвы-реки каждый к се-бе: Юрий Владимирович с сыном и молодой невесткой — в Суздаль, ос-тавив московскую вотчину казненного Кучки на его супругу; Святослав с сыном Олегом и племянником Владимиром Святославичем — к Лю-бенску, где стояла его дружина. Мужи ехали верхом, а княгини, как и прежде, на тряских телегах вместе с остальным обозом, охраняемым мечниками северского князя.

Вместе со Святославом ехал и сын Юрия Владимировича, Борис, которому предстояло идти в степь к половцам, чтобы договориться с ними о совместных действиях его отца, северского князя и половецких ханов против Давыдовичей, а также киевского и переяславского князей. При Борисе было с десяток воев из младшей дружины его отца — более для приличия и посольской чести, чем для охраны.

От Любенска, перейдя Оку, Святослав пошел к Сыренску, где вскорости похоронил старого воеводу Петра Ильина, служившего верой и правдой еще отцу Святослава, Олегу Святославичу, и не оставлявшего князя ни на день в минуты бедствия. Как-то задремал воевода и не про-снулся: отбыла его грешная душа в райские кущи. Было воеводе более 90 лет, и он уже не мог на коне сидеть, в телеге или санях передвигался. Перед смертью же очень осунулся, заострился всеми чертами лица, веки налились краснотой. Глаза потускнели, слезились, утеряв прежний жиз-ненный блеск и ясность взора. Зато ясность ума, всё такого же колкого, ироничного как в давно ушедшие молодые годы, оставалась при нем до последнего часа.

Старика было жаль, но он прожил долгий век, который далеко не каждому смертному удается прожить. Похоронили с честью на высоком берегу Оки, выбрав для того светлую поляну. Согласно древнему обы-чаю, справив тризну, помянув старого воя добрым словом. Над могилой насыпали небольшой курган, а на кургане уже по христианскому обы-чаю возвели большой деревянный крест. Рядом срубили часовенку, что-бы любой путник мог тут остановиться, помолиться Господу Богу, по-мянув в своих молитвах и раба Божьего Петра.

Когда дружина Святослава Ольговича стояла у Нерея, то к нему прибыли посланцы от его дядьев, половецких ханов Турукана и Комо-са, во главе с крещенным половцемм Василием, которые передали по-слание, что те готовы по первому зову племянника прибыть к нему с войском.

«Хорошие известия», — отметил Святослав, выслушав ханских по-сланцев. Однако с немедленным зовом половецких орд не спешил, а, наградив посланцев и дав им возможность хорошо отдохнуть после дол-гой дороги, приказал ждать.

Вскоре к Нерею прибыли и его лазутчики, посылаемые в Киев. Они сообщили, что киевский князь мирно княжит в своем граде, не по-мышляя о походе против него, что переяславский князь также в поход не собирается.

— Не до походов ему ныне, — рассказывали лазутчики, делясь своими наблюдениями.

— А что так? — заинтересовался Святослав.

— Говорят, в Царьграде умер, так и не возвратясь в Киев, наш ми-трополит Михаил, — стали пояснять удалые, — вот Изяслав Мстиславич и надумал нового митрополита из Константинополя не ждать, а, созвав епископов на Руси, самим избрать…

— Чудит великий князь, — усмехнулся Святослав Ольгович. — На прадеда нашего, Ярослава Мудрого, походить в том желает. Тот около ста лет тому назад, кажется, если память мне не изменяет, в 1051 году так же собрал епископов и приказал им избрать своего бывшего духов-ника, Илариона. И этот туда же. Куда конь с копытом, туда и рак с клешней! И что же вышло у него? — спросил он у своих разведчиков после недолгих размышлений вслух.

— Да собрались в Киеве епископы: Онуфрий черниговский, Домиан юрьевский, Федор владимирский, Федор переяславский, Нефонт новго-родский…

— Старый знакомец, — усмехнулся Святослав, вспомнив свое новго-родское княжение и женитьбу на Марии. И то, как упрямый Нефонт запретил его венчание.

— …Мануил смоленский, — окончили перечислять епископов тай-ные соглядатаи, — и избрали ученого монаха Клима Смолятича, старого друга князя Изяслава, которого теперь все на греческий манер Климен-том величают.

— И давно Клим стал митрополитом?

— Так с 27 июля, что ли, — почесав пятерней в затылке, отозвался старший.

— Ага, — заметил Святослав как бы в раздумье, — с того самого вре-мени, когда мы гуляли на свадьбе. Спасибо за интересные сведения, — поблагодарил князь своих людей. — А что делают мои двоюродные бра-тья, не прознали случаем? — спросил тут же вновь.

— Почему не прознать? — ухмыльнулись дружно те, чувствуя кня-жеское к себе расположение. — Прознали. Владимир Давыдович, князь черниговский, сейчас находится в Чернигове, брат его, Изяслав — в Ста-родубе. Оба в безопасности себя мыслят…

— И пусть их, — ощерился хищной улыбкой Святослав. Потом вы-звал к себе сына Олега и Бориса Юрьевича. — Берите ханских послов, что у нас отдыхают, да поезжайте в степь за половцами. Время пришло.

Когда из степи к нему подошли половецкие орды, ведомые вуями его и ханом Тайсобичем, то он часть их, передав проверенным своим воеводам, проделавшим с ним весь путь от Новгорода Северского до Дедоставля, Судимиру Кучебичу и Горею, направил на окраины Смо-ленского княжества.

— Тревожьте Мстиславича, не давайте ему роздыху, — напутствовал он воевод. — А если попадется вам галицкий изгой Ивашка Берладник, предавший меня и переметнувшийся на службу к смоленскому князю, то постарайтесь изловить. А я уж «отблагодарю» эту змею подколодную за все хорошее, что он мне сделал, особенно за разбой…

Не забыл северский князь обиды, нанесенной Берладником, не простил его. Все искал способ, как бы воздать по заслугам его. Вторую часть половецкого войска с дядьями своими оставил при себе, направ-ляясь к Девяторецку:

— Пока Судимир и Горей будут тревожить Ростислава Мстиславича в Смоленской земле, мы же преподнесем гостинец братцам моим двою-родным Давыдовичам. Пусть-ка порадуются, когда волости их пощипа-ны будут…

Города в Вятичах, Брянск, Вороблин и Белев, отдавались ему без сопротивления, а находившиеся в них посадники и тиуны Изяслава Да-выдовича, бежали прежде, чем полки Святослава к ним приближались. Лазутчики сообщали, что князь Изяслав Давыдович, узнав о походе Святослава, оставив Старгород на посадника, спешно бежал в Чернигов под защиту брата и черниговской дружины.

«То ли еще будет! — часто восклицал князь-изгой, слушая отрадные для себя известия. — То ли еще будет…»

Когда дружина Святослава, окрыленная победами, двигалась к Мценску, из суздальской земли прибыл еще один сын Юрия Владими-ровича, Глеб Юрьевич, с небольшой дружиной.

— Отец отзывает брата Бориса к себе, — пояснил он Святославу сра-зу же вскоре после бурной встречи. — Я же остаюсь при тебе. Будем град брата моего, Иванки, добывать.

Глеб, как, впрочем, и все его старшие братья, лицом сильно напо-минал своего родителя: те же рыжеватые кучерявые волосы, тот же продолговатый тип лица, те же светлые на выкате глаза. Только росточ-ком он явно уступал своему родителю.

— Курск, что ли? — уточнил Святослав, с интересом рассматривая нового отпрыска суздальского князя. Во время свадьбы Андрея в сума-тохе как-то не обращал на него внимание.

— Он самый! — радостно отозвался Глеб.

«А я уже ненароком считал, что этот город вновь моим станет, — подумал Святослав Ольгович, однако вслух ничего не сказал, продол-жая улыбаться новому союзнику. — Видать, придется обождать».

— А что, — продолжал развивать свою мысль Глеб Юрьевич, — Мстислава оттуда попросим и сами начнем княжить.

— Чего же не попросить? — в тон ему сказал бывший курский князь. — Попросим, еще как попросим! Завтра же идем к Кромам, а оттуда и на Курск… А княжить там ты будешь один. Вдвоем в уделе не княжат… Мне же с Божьей помощью что-нибудь добудем еще. А Курск — тебе! — И пока княжич Глеб благодарил Святослава, тот продолжил, возвраща-ясь уже к обстоятельствам предстоящего похода: — Неплохо было бы впереди себя людишек послать до курян, чтобы те ожидали нас. У меня в граде этом остались верные люди, — имел в виду он своего прежнего посадника Власа Ильина, — за нас, княжич, порадеют, стоит лишь на-шим дружинам на виду у града остановиться.

— Вот и прекрасно, — расцвел улыбкой сын Юрия Владимировича. — Вот и прекрасно.

Вскоре Борис Юрьевич отбыл к отцу в Суздаль, а северский князь повел свою дружину на Кромы.

Порубежный со степью Курск шумел.

Со всех его концов посада к торжищу, привычному для проведения веча месту, по зову вечевого била[113] спешно собирались разномастно одетые горожане, торговый и ремесленный люд, дети боярские и сами немногочисленные бояре во главе с Власом Ильиным, бывшим курским посадником, а ныне просто родовитым жителем града. Торопко семени-ли женщины, надежно спрятав власы свои под туго повязанными плат-ками, шумными стайками сбегались ребятишки, за которыми с лаем и тоненьким повизгиванием от удовольствия носились вислоухие собаки-дворняжки.

— Да тише вы, сорванцы, — время от времени шикали на ребятню объятые тревогой взрослые куряне. — Чему, как глупые галчата радуе-тесь? Еще неизвестно, что стряслось…

В центре торжища на деревянном помосте уже стоял в окружении двух десятков гридней, облаченных в кольчуги и иные ратные доспехи, только что прибывший из-под Кром курский князь Мстислав Изясла-вич, высокий стройный юноша лет восемнадцати-девятнадцати. Он, как и его дружинники, был в светлой с серебряным зерцалом кольчуге. По-золоченный шлем, по-видимому, недавно снятый им с головы, держал в левой руке, подставив невидимым струям ветерка свои светлые кудри. Поверх кольчуги на князе было наброшено алое корзно, ловко прикреп-ленное золотой заколкой-фибулой, искусно украшенной литыми рисун-ками листьев и крупным алым лалом, у левого плеча.

Когда большинство курян прибыло на торжище, и местное боярст-во встало в первых рядах, Мстислав Изяславич поднял вверх десницу, призывая к тишине.

— Тише! Тише! — зашикали друг на друга собравшиеся, пытаясь на-вести порядок и тишину. — Пусть князь говорит.

Вскоре шум в толпе прекратился, и над торжищем повисла тре-вожная тишина.

— Я собрал вас, жители славного града Курска, — звонким юноше-ским голосом начал князь, так и не одев шлема, позволяя ветру играться в его кудрях, — чтобы сказать неприятное известие: к Курску идут полки Святослава Ольговича и его союзников… Глеба Юрьевича, сына суз-дальского князя Юрия Владимировича, да половецкие ханы — сродст-венники Святослава…

Толпа колыхнулась, удивленно легонько шумнула, словно ветер, промчавшись в верхушках деревьев, резко потревожил их своим поры-вом, но тут же вновь затихла наподобие порыва ветра.

— А потому я хочу знать, — продолжил князь Мстислав, — готовы ли вы сразиться с дружинами Святослава и его союзников? Готовы ли вы оборонять город вместе со мной и моей дружиной от них?

— Готовы, — не очень-то дружно отозвалась князю мужская часть горожан, тогда как бабы отчаянно зашмыгали носами, тоже готовые… пустить слезу.

— Светлый князь! — поднялся на помост к князю бывший посадник Влас Ильин. — Как видишь, люди готовы сразиться с твоими врагами… и постоять за город. Жители Курска уже давали клятву племени Влади-мира Мономаха стоять за его потомков, и они, жители, эту клятву ис-полнят. Но…

— Что «но»? — потребовал грозно кто-то из княжеских телохраните-лей, тогда как сам князь молчал лишь вопрошающе глядя на бывшего посадника и ожидая от него разъяснений. — Что еще за «но»?

— Куряне готовы, — не смутившись угрожающего окрика княжеско-го дружинника, продолжил Влас все тем же ровным голосом, — но дело в том, что к граду идет не просто Ольгович, бывший наш князь, но и потомок Мономахов, Глеб Юрьевич, равный тебе по роду и положению. Потому и говорим тебе, князь, решите-ка вы дело между собой, не ввя-зывая бедных горожан в родственные распри. Ведь, вступившись за те-бя, мы обязательно вызовем гнев Глеба, который может наш город пре-дать огню и разорению. Кроме того, как нам поднять меч на потомка Мономахова, не нарушив клятвы? Да никак! Нам нельзя обнажать меч против него… А потому, светлый князь, спасайся сам и спасай этот го-род, не подвергай его разорению. Помни, случится возвратиться — встретим тебя с честью, с хлебом-солью, с хоругвями церковными, с пением хвалебных псалмов…

Влас Ильин не успел окончить свою речь, как собравшаяся толпа курян разразилась гулом одобрения.

— Мудро сказано, — усмехнулся невесело Мстислав Изяславич, не-смотря на свой юный возраст поняв жгучее желание горожан спасти не столько свои жизни, сколько свой град. — Самому царю Соломону так бы не сказать… Да Бог с вами, живите. Ежели снова к вам приду с си-лой, то встретьте меня так же, как приготовились встречать Глеба. А я пока пойду в Киев к родителю… призывал к себе…

— Слава-а-а! — взорвалось вече радостным криком. — Слава нашему молодому, но мудрому князю!

Взяв своих людей, недобрыми взорами буравивших курян, Мсти-слав Изяславич поспешил покинуть Курск, а уже к вечеру следующего дня у его врат появились дружины Святослава Ольговича и Глеба Юрь-евича. Город, не подвергаясь разрушению, передался под руку Глеба Юрьевича, но посадником в нем вновь был поставлен боярин Влас Иль-ин, узнавший в тот же день лично от князя Святослава о смерти своего старшего брата.

«Царство небесное брату-ратоборцу, — перекрестился Влас истово. — Пусть земля ему будет пухом», — тут же, совсем как язычник, добавил он. Традиция! Ничего с ней не поделаешь, ее ни княжеским словом не отменишь, ни церковной анафемой не убьешь.

В опочивальне черниговского князя сидели двое: сам князь Влади-мир Давыдович и его брат Изяслав. Оба в легкой, но богатой одежде. На столе серебряный кувшин с узким горлышком и серебряные чары для вина, легкие закуски и заедки.

— Святослав с каждым днем все больше и больше в силе — по-видимому, продолжая давно начатый разговор, произнес Изяслав между несколькими глотками вина. — Все Вятичи под себя подмял… Мои по-садники бежали оттуда сломя голову.

— Знаю, — поморщился как от зубной скорби Владимир, — знаю.

— Да что там Вятичи, — продолжил Изяслав раздражительно. — Он уже и к северской земле подбирается. Слышно, Курск у Мстислава ото-брал… и другие посемские городки…

— Отобрал, но не себе, а союзнику своему, князю Глебу, сыну суз-дальского князя, — уточнив, поправил брата Владимир.

— Суть-то едина, — тут же отреагировал на реплику старшего брата Изяслав, — хоть совой об пень, хоть пнем по сове… Суть в том, что Святослав, братец наш двоюродный, чтоб ему пусто было, ныне в силе. К тому же племянничек его, Святослав Всеволодович, о котором мы с тобой так радели, как мне сказывали сведущие люди, уже с ним зами-рился. И не только замирился, но и посредничество свое в замирении с великим князем предлагает…

— И про то знаю, — взглянув пристально на младшего брата, молвил Владимир Давыдович. — К чему все эти речи?

— А к тому, брат, — оживился Изяслав, — что не пора ли нам о мире со Святославом подумать?..

— Тяжело будет… Столько бед мы ему принесли… — не отвергая мысли младшего Давыдовича, осторожно обронил свои опасения стар-ший.

— Ничего, — был более оптимистичен Изяслав. — Как пообещаем ему помощь в борьбе с Изяславом Мстиславичем, так о многом забудет. Только владения Игоря, перешедшие к нам, за нами должны остаться. Иначе какой смысл будет?..

— Со Святославом решить дело хоть трудно, но можно, — продол-жил Владимир, — но как быть с великим князем? Ведь не простит он нам предательства…

— А его надо как-нибудь хитростью к нам сюда заманить, да и схватить, а Игоря Ольговича снова на престол возвести…

— Брат! — укоризненно молвил Владимир. — Опомнись! Мыслимое ли дело затеваешь?! Ведь такого еще не было на Руси. Одно дело — бо-роться за великий стол, другое…

— А что?! — загораясь только что высказанной им идеей, перебив брата, стал развивать далее свою мысль Изяслав. — Схватим Изяслава Мстиславича — и в узилище. Игоря же — на киевский стол! Он в благо-дарность нам новые уделы и земли подарит! Первыми князьями на Руси станем!

— Мы и так не последние, — перебил его Владимир. — Слово о мире со Святославом поддерживаю, а о кознях против великого князя даже слушать больше не желаю! И ты поосторожнее бы, брат, с такими реча-ми — говорят, что и у стен уши имеются…

После этого оба черниговских князя на долгое время замолчали, неспешно и сосредоточенно попивая вино, словно ничего более важно-го, кроме данного занятия, у них не было. Они молчали, но мысли, са-мые разные мысли, большей частью тревожные, беспокойные, изматы-вающие душу, не покидали их склоненные головы.

Святослав Ольгович был в Курске, когда ему доложили, что при-были послы от братьев его двоюродных, Давыдовичей.

— С ними еще Андрей Ростиславич, князь елецкий, внук Яросла-вов… — уточнил дворцовый гридень Славша.

— С чем пожаловали черниговские послы? — недовольным тоном перебил гридня Святослав.

— Мир предлагают.

— Мир — это хорошо, — подобрел голосом князь. — Зовите. Послу-шаем. А князь елецкий с чем пожаловал? — поинтересовался он.

— С тем же… Посредник…

— И его зовите. Миром любое дело решать проще…

Когда Изяслав Мстиславич, находившийся со своей дружиной под Нежатиным, узнал от тысяцкого Улеба о примирении Давыдовичей со Святославом Ольговичем и о коварном плане Изяслава Давыдовича ос-вободить Игоря из узилища, он тут же послал гонцов в Киев к брату Владимиру. Ибо тот в отсутствие самого Изяслава восседал наместни-ком на киевском престоле. В послании великий киевский князь излагал тревожные известия и приказывал усилить охрану узника и схимника Игоря.

Юный Владимир Мстиславич, которому только-только исполни-лось пятнадцать лет, призвал к себе митрополита Клима и тысяцкого Лазаря, чтобы посоветоваться с ними, как быть дальше.

— Надо собрать вече и объявить на нем о кознях Давыдовичей, — тут же предложил Лазарь. — И как вече решит, так тому и быть!

— Но это же явная смерть князю Игорю, — недовольно поморщился митрополит, предвидевший разворот последующих событий в Киеве и не желавший кровопролития. — Народ наш, что младенец — его всегда к огню тянет или голову кому-нибудь оторвать! Кроме того, Игорь уже не светлый князь, а смиренный чернец, инок киевской обители святого Феодора… К тому же под надежной охраной.

Но тысяцкого Лазаря, искавшего любой повод, чтобы отомстить Ольговичам за смерть сына Андрея, не так просто было сбить с его за-думки.

— Владыка! — молвил он язвительно. — При князе Изяславе Яросла-виче в Киеве был также один князь в узилище, Всеслав Полоцкий… Вот и случилось тогда так, что ему удалось освободиться из заточения и сесть на престол! А потом Киеву было великое разорение… Ныне Игорь главный злодей князя Изяслава Мстиславича, главная опасность! Он — это живой символ власти и права на киевский престол, это стяг, под ко-торый собираются все приверженцы! Не станет символа, не станет стяга — и собираться, и зариться на киевский великий стол уже будет некому! Верно, Владимир Мстиславич?

— Верно! — сказал князь Владимир, так как с доводами тысяцкого юному и малоопытному князю трудно было спорить.

— Если кровь прольется, то она падет на ваши головы, — как бы от-страняясь от обоих собеседников вытянутыми вперед ладонями, про-молвил митрополит. — Я же умываю руки.

«Ишь ты, «я умываю руки», — отметил про себя князь Владимир, — ну, совсем как Понтий Пилат,[114] когда вынес приговор Христу». Однако вслух ничего не сказал.

Вече было объявлено и тот час же собрано пред стенами Святой Софии. Нарочные великого князя Добрынко и Рагуил попеременно за-чли княжеское послание киевлянам, призывая их всех, от мала до вели-ка, вооружаться, собираться в десятки и сотни, и идти комонно, пеше или же в ладьях на Чернигов в помощь великому князю. Как и предпо-лагал митрополит Клим, киевляне не только пожелали идти в ополче-ние, но и тут же на вече приняли решение о казни Игоря Ольговича. Возможно, для принятия такого решения «подсуетился» тысяцкий через своих поверенных и клевретов, но также нельзя было исключать и то обстоятельство, что слишком много киевлян имело собственный «зуб» на Ольговича за поруганную честь жен и дочерей. Толпа разъяренных горожан ворвалась в обитель Феодора и вытащила Игоря из церкви, где он молился, прося у Господа прощения и защиты. Сорвав иноческие одежды, повели его нагого и униженного на городскую бойню, чтобы там предать позорной смерти. Игорь умолял горожан отпустить его, не убивать, но те только зло надсмехались над его мольбами.

— Что же ты, князь, не внимал нашим, — кричали разъяренные го-рожане, — когда мы молили тебя не насильничать женок наших да доче-рей, девиц честных и целомудренных?!

— Бес путал, — дрожащим от страха голосом плакался Игорь, — его козни. Но я молился, я каялся…

— Вот и иди теперь к бесу, жалуйся или же молись ему, — улюлюка-ла чернь, радуясь княжескому унижению. — Тебе, князь, среди бесов самое место!

— Я уже не князь, я схимник ноне, — пытался достучаться до хри-стианских добродетелей киевлян и разжалобить их бывший великий князь, на собственной шкуре познавший всю глубину неволи и бессилия маленького человечка. Ведь теперь он, совсем недавно чувствовавший себя владыкой жалких душонок всех этих кузнецов, гончаров, плотни-ков, скорников и прочих ремесленных людишек, считавший себя впра-ве, словно Господь Бог, распоряжаться их жизнью и смертью, вдруг по мановению перста судьбы стал жальче и беспомощней любого из них. Но его глас был гласом вопиющего в пустыне. Страдания и боль ближ-него своего не только не вызывали христианского сострадания, но еще пуще разжигали нездоровое наслаждение мучителей, наконец-то почув-ствовавших свою собственную власть над низвергнутым василиском.

Тут на пути беснующейся толпы появился князь Владимир со сво-им тысяцким Михаилом.

— Брат! — закричал Игорь, увидев князя Владимира. — Спаси! Ведь убивать ведут!

Юный Владимир Мстиславич, еще не очерствевший душой и серд-цем, не мог безучастно проехать мимо обреченного князя. Он соскочил с коня, подбежал к Игорю и, сняв с себя княжеское корзно, набросил на обнаженные плечи несчастного, словно желая оградить и защитить его этим символом княжеской власти. Но толпе, ведущей Игоря на казнь, защита князя Владимира не понравилась. Тут же, как часто это случает-ся в жизни, нашлись горлопаны, жаждущие крови и зрелищ, которые бросили клич: «Бей!». И сразу же множество рук стало наносить удары не только Игорю, но и князю Владимиру, и княжескому тысяцкому Ми-хаилу, попытавшемуся вступиться за своего князя. Михаил, озлясь, вы-хватил меч, но обезумевшая толпа стала бросать в него первыми под-вернувшими им под руки предметами: комьями земли, осколками кам-ней, палками. Кто-то уже выламывал из забора жерди… Видя такой оборот дела, тысяцкий Михаил счел за благо спрятать меч в ножны.

Воспользовавшись заминкой, Игорь попытался бежать, но толпа, оставив князя Владимира и тысяцкого, тотчас устремилась следом за ним, настигла с улюлюканьем и завертела в своем диком водовороте.

Видя свой смертный час, Игорь взмолился, прося священника для исповеди. Ему же опять отвечали со злостью: «Когда вы с братом Все-володом жен и дочерей наших брали на постели и дома грабили, то попа не спрашивали! И ныне поп не надобен. Дьявол и так с большой радо-стью примет в объятья свои».

Убив Игоря, отвезли его обнаженный, обезображенный труп на по-ганой телеге к Подолу и там бросили на поруганье черни безродной, на съедение бездомным псам, без христианского погребения. И только на следующий день, 20 сентября, когда страсти в городе утихли, митропо-лит Клим послал игумена Феодорского монастыря подобрать тело кня-зя, облечь в монашеские одежды и тихо похоронить в монастыре свято-го Симеона.

— Какой никакой, а христианин, — перекрестился митрополит, — должен быть погребен по-христиански…

Ставленник Изяслава Мстиславича, известный мудрец и книжник митрополит Клим не питал любви к чуждым его сердцу и воззрениям Ольговичам, но поступить иначе не мог. Было бы не только не по-христиански, но и не по-людски как-то. Все же бывший князь…

Игумен же Анания, совершая печальный обряд и видя истерзанное тело князя, не сдержался и воскликнул, обращаясь к помогавшим ему монахам: «Горе живущим ныне! Горе суетному веку и сердцам жесто-ким!»

Только услышал ли его глас кто-либо, а, услышав, воспринял ли к своему разуму, осталось неизвестным, как остались неизвестными и безымянными многочисленные курганы от прошлых народов и племен на земле Русской.

И ранее на Руси убивали князей: то сами князья друг друга, то по их приказу, то в бою. Но чтобы вот так, по приговору веча… да еще толпой… да безо всякого суда… да позорно… — такого еще не бывало. Впрочем, все когда-то случается впервые. Впервые Каин убил брата Авеля, а русский князь Святослав Игоревич — брата Улеба. Затем, идя уже по апробированной дорожке, князь Ярополк Святославич, хоть не собственными руками, а через своих ближайших, убивает брата Олега, князя древлянского, чтобы быть вскоре убитым от людей Владимира Святославича; Святополк Окаянный — своих сводных братьев князей Бориса, Глеба и Святослава… Да, все когда-то бывает впервые, но по-том… потом это становится вполне обыденным и привычным делом. Важен почин. И вот почин состоялся…

Предав тело Игоря Ольговича земле, игумен Анания надолго за-творился в своей келье. Сначала долго молился, прося у Господа мило-сти и ниспослания на князей русских просветления разума, чтобы они, наконец, прекратили междоусобия и успокоили народ свой, впадающий в безумство, от их склок и свар. Потом возжег от огонька лампадки не-сколько свечей и, установив их в массивный бронзовый подсвечник на поставце, присел тут же и сам. Дрожащий свет свечей развеял полумрак кельи, отчетливо обозначились предметы, находившиеся в келье и на поставце: в святом углу иконы, узкое дощатое ложе, а также несколько книг, тоненькую пачку чистых листов пергамента, поодаль — вторую, более толстую, стопку уже исписанных листов. Еще бронзовую с узким горлышком чернильницу, деревянную коробочку-песочницу, заполнен-ную мелким, словно пыль, песком, и несколько приготовленных для письма гусиных перьев.

— Благословясь, приступим, — произнес вслух игумен, беря сухой жилистой дланью одно из перьев и окуная его в чернильницу. Потом аккуратно расправил перед собой один из листов пергамента и стал пи-сать. Когда с написанием было покончено, захватил щепотью песок из песочницы и посыпал невысохшие строки с буквицами, чтобы ускорить их высыхание. Затем все так же осторожно стряхнул песок с листа об-ратно в коробочку и вновь прочел написанное, словно желая, чтобы текст этот остался не только на пергаменте, но и в его сердце.

«Сей Игорь Ольгович был муж храбрый и великий охотник к ловле зверей и птиц, читатель книг и в пении учен, — шептали губы игумена. — Часто мне с ним случалось в церкви петь, когда он был во Владимире Волынском. Зато обряды священнические мало почитал и постов не хранил. — Игумен вздохнул. — Из-за того у народа мало любим был. Рос-том же он был средний и сух телом. Смугл лицом. Волосы же, как поп, носил длинные. Борода у него была узка и мала. Когда же в монастыре был под стражею, тогда прилежно уставы иноческие хранил. Но делал то от чистого сердца, раскаявшись в грехах, или же притворно, то того не ведомо. Ибо только одному Богу ведома совесть человека».

— Хоть мало княжил этот отпрыск Олега Святославича, — вновь произнес игумен вслух, разговаривая сам с собой, — но память о нем для потомков должна остаться. Ведь кто знает, не будет ли он со времен причислен к лику святых церкви нашей за свою мученическую смерть? Пути Господни неисповедимы…

Изяслав Мстиславич стоял с дружиной в верховьях реки Супоя, той самой реки, на берегах которой в далеком уже 1136 году от Рожде-ства Христова Ольговичи выиграли битву у Мономашичей, когда к не-му пришли вести из Киева.

«Скверно, — мелькнула мысль в голове великого князя. — Теперь недруги всех собак на меня за убийство Игоря повесят. Но ничего, пе-реживу, зато дамоклова меча, долгое время постоянно висячего надо мной, не стало», — решил он, успокаивая свою совесть, и с новой энер-гией принялся за подготовку своего войска к войне со Святославом Ольговичем и изменившими ему черниговскими князьями. А то, что войны не миновать, он не догадывался, знал твердо. Понимал, что се-верский князь позорной смерти своего брата так ему, без попытки отом-стить, не оставит. Теперь, поддержанный не только своим прежним со-юзником суздальским князем Юрием Владимировичем, но и новыми, князь Святослав обязательно предпримет поход против Киева или же Переяславля. Достанется и Смоленскому княжеству.

Совсем по-иному была встречена эта печальная весть в Курске, где суждено было находиться князю Святославу Ольговичу. Весть пришла от Давыдовичей, которые, находясь в своем Чернигове ближе к Киеву, первыми получили ее от доброхотов. Прочтя послание, Святослав за-плакал, тихо, по-мужски, роняя скупые соленые слезы на столешницу стола своей опочивальни. Предавшись горю, не заметил, как неслышно подошла княгиня.

— Что опечалило тебя, князь? — мягко поинтересовалась Мария, возложив легкую длань свою на широкие, но поникшие плечи супруга.

— Игоря не стало, — словно очнулся Святослав, уставившись мут-ным взглядом на супругу.

— Как так не стало? — переспросила недоуменно Мария, до которой еще не дошел смысл слов мужа.

— Убили его в Киеве, — выдавил скорбно князь. — Потому и не ста-ло. Подло убили… Явно с подачи великого князя и его ближайших бо-яр…

Ни подтверждать догадку супруга, ни опровергать ее Мария не стала, лишь тихонько поглаживала опустившиеся долу плечи мужа, словно жалея, как ребенка.

— Все, — заявил Святослав тихо, но твердо, убрав ладонью слезы. — Не быть между нами миру, пока не отомщу за смерть брата! Как гово-рится: зуб за зуб, око за око!

Вскоре в Курск из Суздаля прибыл князь Глеб Юрьевич с братом Мстиславом и суздальской дружиной, направляемой Юрием Владими-ровичем в помощь Святославу.

— Сзываем вече, — загорячился князь Глеб, принявший к сердцу эту печальную весть, — ставим всех курчан под копье! Накажем безумных!

— Вече собрать недолго, — заметил грустно Святослав, — будет ли толк? Куряне, воины конечно, знатные… Но это те, кто в моей дружине! А вот ремесленный люд, торговый… не говоря уже о смердах… те только за град свой да за дом стоять будут насмерть. А так… не знаю. Не забыл, как они князю Мстиславу отповедь дали, как путь-дорожку указали?.. Не нарваться бы и нам на такое… Да и мало их против киев-лян.

— Так что, по-твоему, нам черни городской надо бояться?! Тогда град такой даром не нужен. Своими руками его стереть с лика земли! — горячился Глеб Юрьевич, еще не познавший что такое сила людская, народная. А вот князь северский уже не раз видел это море буйное, для которого любая дружина, что песчинка, смахнет — и не заметит!

— Сделаем так, — стал успокаивать своего союзника Святослав, знавший курян не понаслышке, — вече созывать пока не станем, но созо-вем всех старейшин городских, всех нарочитых да родовитых и послу-шаем, что они нам скажут.

— Делай, как знаешь! — бросил в сердцах Глеб Юрьевич. — Удел этот хоть и мой, но тебе его лучше знать.

«Уж это точно, — отметил про себя с грустью Святослав Ольгович. — Кому, как не мне об этом знать».

Посадник Влас постарался, и в детинце на княжеском дворе собра-лись не только бояре да их дети, не только гости торговые, не только старосты с городских концов, но все мало-мальски известные отцы се-мейств. Это тоже было вече, но малое, как бы вече ближнего круга, вече лиц избранных, с которым можно было поговорить без крика и шума, не напрягая горла и голосовых связок. Можно было и обсудить любой во-прос, не опасаясь стать неуслышанным.

Князь Святослав поблагодарил собравшихся курян за оказанное внимание, затем довел до них причину такого представительного сове-та.

— Теперь же, други, рассудите по правде и присоветуйте, как мне быть? — окончил вопросом князь свою речь. — Только говорите без лу-кавства… все, как есть… Как на духу! А чтобы вас не смущать своим присутствием, я удалюсь в терем.

Долго гудело на разные тона и лады малое вече, рассматривая дело и так и этак. Были и ярые сторонники немедленного всеобщего ополче-ния и похода на Киев, действуя по принципу: «Сначала ввязаться в борьбу, а там что Бог даст», но были и такие, кто трезво оценивал воз-можности курского ополчения и скоропалительного похода, который ничего доброго не принесет. Порой спорили не только знакомцы или добрые соседи, но и кровные родственники так, что того и гляди дело до кулаков дойдет — и только вмешательство рассудительного посадника Власа немного остужало горячие головы. В конце концов, малое вече пришло к общему решению, о чем дали знать князю.

— Слушаю, — вышел на крыльцо теремных сеней князь.

— Старейшины курские, — выступил вперед посадник Влас, которо-му было доверено слово для князя, — посоветовавшись, решили: «По-скольку киевляне давно Изяславу объявили и общенародною клятвой утвердили на Ольговичей и Давыдовичей всею их возможностью помо-гать, того ради вам советуем оставить войну против роду Владимирова, так как брата твоего Игоря не Изяслав Киевский убил, а Давыдовичи своим коварством и непристойным против киевлян и их князя предпри-ятием. Однако оставляем, князь, на твою волю последнее слово и нашу судьбу: что ты решишь, то мы должны исполнять». Таково решение старейшин, — сообщил посадник. — А еще старейшины просят тебя, светлый князь, зная, что ты с дружиной своей будешь в любом случае мстить киевскому князю за смерть брата, о том, — добавил он тише — чтобы князь Глеб Юрьевич от своего имени оставил в Курске посадни-ка. Вдруг в отсутствие тебя на град нагрянут Мстиславичи — то злобы на род Владимиров у них не так много будет, чем на твой. Ты уж прости, князь. А еще, князь, — решив подсластить горький вкус прежних слов, добавил Влас Ильин, — старейшины поспособствуют тебе в наборе но-вых ратников для дружины. Даже обязуются конями и вооружением в случае нехватки помочь. Теперь все, — облегченно вздохнул посадник, выполнив трудную миссию. И вытер обратной стороной длани вспо-тевшее от напряжения мысли чело.

Несмотря на то, что княжеский слух резануло словосочетание «мы должны исполнять» вместо привычного «мы исполним», он поблагода-рил старейшин за совет и отпустил восвояси, пояснив, что будет думать над их «мудрым словом».

— Ну, что? — встретил его вопросом князь Глеб Юрьевич.

— Как и предполагал, — бесцветно отозвался Святослав, — куряне готовы подчиниться моей и твоей воле, — добавил он из соображений тактичности, — но большим желанием идти в поход не горят. А еще про-сят тебя, князь, дать им своего посадника на всякий случай, вдруг, мол, город Мстиславичи займут.

— А прежний, Влас?

— Влас почему-то считает себя моим ставленником, потому и про-сит поставить вместо него иного, твоего.

— Ну, — усмехнулся обрадовано Глеб, — за этим дело не станет. — И тут же приказал одному из своих дружинников быть посадником Кур-ска. — Бди и не воруй, — посоветовал он ему вместо напутствий, — и знай, что куряне скверный народ. Им палец в рот не клади — без руки оста-нешься!

«Не скверный, а мудрый», — мысленно поправил Святослав своего союзника, но вслух ничего не произнес.

На следующий день Святослав, призвав новых добровольцев в свою дружину из числа курян, проверил их воинскую справу. У кого, на его взгляд, воинское снаряжение было старым и не очень надежным, взыскал со старейшин, как те обещали. Те поднатужились и предоста-вили для новых ратников недостающих коней и оружие. Окончив смотр воинству, бывший курский князь взял с собой семью и покинул Курск, держа путь на Кирим. Зла на курян не держал. Зачем? Они поступили честно.

Глеб Юрьевич с братом Мстиславом и суздальской дружиной так-же пошли с ним, имея намерения поставить своих посадников в Кириме, Бехане, Папаше и прочих городах на Выри и в верховьях Сулы. Города эти принадлежали Переяславскому княжеству, но суздальский князь решил, что они должны быть под его рукой. «Если уж всего княжества не взять, то хоть часть его», — наставлял он не раз своих сыновей, напо-миная о своих правах на Переяславль по старшинству в роду.

Папаш сдался, но другие города, послав за подмогой в Киев и Пе-реяславль, решили защищаться. Осаждать их было некогда, так как ото-всюду к ним шла помощь, к тому же, что было более важным, чем пол-ки великого князя, зарядили осенние дожди. Потому Святослав Ольго-вич, посоветовавшись с князем Глебом и подошедшими к нему Свято-славом Всеволодовичем и Изяславом Давыдовичем, а также половецки-ми ханами, также вызванными им из степи, решил возвратиться в Курск.

Половцы ушли в свои степи, готовясь встать на зимовье в вежах; Изяслав Давыдович со Святославом Всеволодовичем поспешили в Чер-нигов; Глеб Юрьевич с братом и суздальской дружиной направились к Брагину-городку, который без особых хлопот взяли и расположились в нем на зимовку.

Изяслав Мстиславич на этот демарш черниговских и северских князей, совокупившись с братом Ростиславом Мстиславичем Смолен-ским, занял города Утень и Беловежск, заложенный не так уж давно русскими выходцами из Белой Вежи, града, расположенного в излучине Дона. До похода Святослава Игоревича там была хазарская крепость Саркел — царский город. Крепость русским витязем была взята, пере-именована в Белую Вежу, и вокруг нее на многие поприща вокруг обра-зовалась волость, заселенная русичами. Более полутора веков Белая Ве-жа как и Тмутаракань со своими окрестностями была русской землей, пережив и хазар, и печенегов, и торков, и ковуев. Но вот половецкого нашествия пережить не смогла. Заполонили половцы всю степь вокруг града, все сильнее и сильнее затягивая кольцо вокруг него. Когда стало совсем невтерпеж, покинули беловежцы свой град и свою землю, с семьями, стадами и скарбом просочились сквозь Половецкую степь. Пришли к Чернигову и заложили недалеко от него новый град с преж-ним названием. И вот Беловежск был занят киевской ратью.

Вслед за Беловежском и Утенем наступила очередь черниговского Любеча — родины преподобного Антония Печерского. Не пожелали лю-бечане отворить врата града князю Изяславу Мстиславичу, стали стойко оборонять его, надеясь на крепость своих стен и скорую помощь князей Давыдовичей. Но Давыдовичи не пришли, стены не устояли, а защитни-ки града частично были убиты, а частично пленены. Город же был раз-рушен и сожжен.

Спалив Любеч, киевские полки двинулись к Ольжичу или Ольгову, но град взять не смогли, так как ольговцы отчаянно защищались, решив лучше умереть в бою, чем стать полонянами-рабами. Положив под сте-нами этого града довольное число ратников, Изяслав решил осаду пре-кратить и возвратиться в Киев, чтобы в теплых домах дождаться зимы и потом уж по морозцу и снежному насту, пользуясь зимними наезжен-ными путями, продолжить военные действия. Он же отпустил в Смо-ленск и брата Ростислава с его дружиной. Для черниговских князей на-ступила передышка, чтобы зализать раны и приготовиться к отражению нового похода киевского князя.

Хотя Изяслав Мстиславич и планировал зимний поход на Чернигов и Черниговское княжество, однако ему сбыться было не суждено. Вели-кому князю пришлось зимним путем идти к Городцу Остерскому, заня-тому Глебом Юрьевичем вскоре после Брагина по совету его воеводы Волослава. Остерский Городец был небольшим градом на границе Пе-реяславского и Черниговского княжеств, но от него было и до Киевско-го княжества, и до самого Киева не так уж много… рукой подать. Меж-ду ним и Киевом был только Вышгород, но Вышгород стоял на правом берегу Днепра, а на левобережье вообще никаких крупных городов не имелось. Открывался прямой путь на Киев. Именно в силу своего рас-положения Городец и имел важное военное значение, или, как бы отме-тили византийские военачальники, стратегическое. Вот и решил киев-ский князь, прежде чем отправляться в поход на Чернигов, вначале воз-вратить себе этот град.

Глеб Юрьевич, видя численный перевес киевской рати и не буду-чи столь искусным в воинском деле, как его двоюродный брат, сражать-ся с ним не пожелал, а попросил мира, который и получил вскоре. Но как только Изяслав Мстиславич со своими киевлянами удалился от Го-родца, Глеб тут же вновь занял его. Причем, не просто занял, изгнав Изяславова посадника, но и стал готовиться к походу на Переяславль. Правда, поход этот удачи Глебу Юрьевичу не принес, так как под Пере-яславлем он был разбит дружиной юного Мстислава Изяславича, полу-чившего от отца после ухода из Курска этот знаменитый град. При этом судьба распорядилась таким образом, что в очередной раз один курский удельный князь воевал с другим.

Так закончился 1147 год от Рождества Христова, богатый на все-возможные события в жизни бывшего курского князя Святослава Оль-говича и его семейства. Причем печальных событий было куда больше, чем светлых. Даже выигранные Святославом сражения, как было это под Карачевом, не шли ни в какое сравнение с теми потерями, которые он нес. Лишенный в начале года княжества, он, замирившись с Давы-довичами и племянником Святославом Всеволодовичем, вновь как буд-то его обрел, однако мог потерять в любую минуту, стоило лишь киев-скому князю вступить в его пределы. Да и княжество, изрядно пограб-ленное, с разоренными городами и весями, с уведенными в плен жите-лями, с обворованными церквями, разворованными стадами и табунами, сожженными гумнами и ригами, с отобранными городами, уже не то. Так, одна тень от прежнего. Впрочем, княжество можно понемногу и восстановить, а вот потерю брата Игоря уже никак не возместить. Она теперь навсегда останется безвозвратной, вечно саднящей под сердцем раной. Скитальческая, полная тревог и неудобств жизнь, разделенная с ним его супругой, мало способствовала тому, чтобы появились новые сыновья. Если что и радовало Святослава, так это подросший сын Олег да дочери от первого брака, старшей из которых пора была уже думать о замужестве.

Новый, 1148 год, предполагал не меньший, а, пожалуй, значитель-но больший накал страстей, так как междоусобная война русских князей только-только лишь стала набирать обороты, вовлекая в свой водоворот все новых и новых участников, князей, воевод, их ближайших бояр, жен и любовниц.

КОНЕЦ ИЗГОЙСТВУ

Святослав Ольгович, видя вокруг себя ложь и хитрости, понимая, что прямым путем цели — возврата себе в полной мере Северского кня-жества, с Курском и Посемьем — не добиться, решил последовать при-меру других.

«Чего мне биться лбом в запертые ворота, если можно неспешно и незаметно просочиться в калитку — все чаще и чаще рассуждал он, оста-ваясь наедине с собой и своими мыслями. — Раз прямота моя оборачива-ется только против меня же, попытаемся добиваться результатов кри-вым путем, который, по мнению многих, довольно часто бывает короче прямого.

…Вот дочери подрастают. В хороших руках и они оружие, да еще какое! Надо подыскать им женихов среди союзников князя Изяслава Мстиславича. Не плохо было бы выдать одну за сына великого князя, Мстислава. Храбрый княжич… и умный. В деда Мстислава Великого или прадеда Мономаха уродился… Если с ним по понятным причинам не получится, то надо обратить взор на смоленского князя… Ростисла-ва, точнее, на его сына Романа. Чем не жених? Жених!

…Неплохо было бы самому замириться с Изяславом Киевским, точнее, сделать вид, что замирился, но, крепко-накрепко связав междо-усобными распрями его с Юрием Владимировичем и Давыдовичами, предательства которых мне никогда также не забыть, как бы они ни ста-рались загладить свою вину. Еще неизвестно, кто из них больше вино-вен смерти моего брата Игоря, Изяслав Мстиславич, лишивший его киевского стола, или братья Давыдовичи, предавшие в решающий мо-мент…

…Вот Глеб Юрьевич сейчас схлестнулся с Мстиславом Изяслави-чем Переяславским из-за Переяславля. Прекрасно! Пусть мутузят друг друга, оставив мою волость в покое. Глебу, конечно, против киевского князя и его сына одному не устоять, но мы будем ему помогать… Не он мне, а я ему… Мне их помощи уже довольно.

…Еще надо Давыдовичам подсказать ненавязчиво, так ненароком, как бы между делом, подать Юрию Владимировичу мысль, что по старшинству Киев ему полагается в связи со слабостью его старшего брата Вячеслава Владимировича. И пусть Юрий лично, а не сидя в да-леком Суздале или Ростове, ввяжется в борьбу за великий стол. Доволь-но мне бегать, как мальчишке по его указке, то в одну, то в другую сто-рону. Пусть Мономашичи между собой повоюют, а я хоть немного пе-редохну да жизнь свою обустрою, а то за изгойством уже забыл, когда с супругой постель делил.

…Супруга, — перескочили мысли в другое русло, — всем хороша: и ликом, и власами золотыми, и статью — не женщина — девица целомуд-ренная… Но Господь все никак сыночка ей не даст. Да какой тут сыно-чек, — укорил князь себя, — когда живем как перекати-поле. Нынче тут, а завтра там… Да все в походах, все на конях… Порой сам диву даешь-ся, как сын и дочери выжили…

…Дочери, — вновь вернулся Святослав к первоначальным мыслям своим. — Старшенькая Елена — не только именем, но и статью вся в мать: скуластенькая да черноглазая. Скромница. Младшенькая, Анаста-сия или Услада по-славянски — озорница… в меня! Шустренькая, живая, улыбчивая.

Мысли о дочерях напомнили о матери их, половецкой княжне Еле-не, принявшей, наконец, схиму и постригшейся в монахини, чтобы не быть князю обузой и не вызывать нелюбовь к ее детям со стороны Ма-рии.

…Эта любила. Только из-за любви можно пойти на такие жертвы. Ни упреков, ни слез. Порой даже помощь оказывала, как могла. Мария же другая. Тоже любит, но как-то по-иному, разумом что ли… Елена же любила сердцем!»

Мысли завертели, закружили, переплетаясь, наваливаясь одна на другую, как осенние листья на ветру, княжескую главу. Не отмахнуться от них, как от назойливых осенних мух, не отделаться… Да и стоит ли?

Не получив очередной помощи от Юрия Суздальского, Владимир Давыдович созвал всех Ольговичей на совет в Чернигов.

— Вот ответ Юрьев, — расправляя трубочку пергамента, сказал он собравшимся.

— И что там писано? — поинтересовался Святослав Всеволодович как самый молодой среди чернигово-северских князей, а потому более эмоциональный и не столь воздержанный, как его стрыи.

— Если в двух словах, то помощи нам от него ждать не приходится, — сказал с гневом Владимир, бросив расправленный лист на столешни-цу; лист вновь свернулся трубочку. — Впрочем, сами прочтите.

Святослав Ольгович взял пергамент. «Я весьма желал сам к вам идти, — стал читать вслух он, — и по крайней возможности вам помогать. Но вот беда, получил известие, что болгары камские войско против ме-ня собирают. Потому принужден остаться, чтобы свою землю не под-вергнуть разорению. Вам же пришлю сынов своих».

— Как всегда, — прокомментировал послание суздальского князя Изяслав Давыдович. — Как всегда: пришлю сынов своих… Хоть сынов, как известно, у него много, но они все же не кмети, не полки суздаль-ские.

— Таков уж Юрий, — развел руками Святослав. — Его даже престол киевский, по-видимому, не заставит задницу от суздальского стола ото-рвать.

— А что, — тут же ухватился за брошенную вскользь мысль Изяслав Давыдович, — может, действительно киевским столом его поманить? А?

Святослав промолчал, но Владимир поддержал брата:

— Поманим! А пока, братья, — перешел он к сути съезда родствен-ников, — давайте поищем мира у Изяслава Киевского. Потому и созвал вас. Вижу, не сдюжить нам с киевским князем и его союзниками. На его стороне ныне и сила воинская и сила церкви. Вон как митрополит Клим за него старается, рассылая по епархиям увещевательные письмена! Призывает прекратить междоусобья. Да вы и сами то видите и понимае-те.

— Да, не сдюжить нам, — первым согласился князь Святослав Все-володович, которого мать Агафья Мстиславна, вдовствующая киевская княгиня, постоянно укоряла за связь с Давыдовичами и Святославом Ольговичем, за вражду с ее родными братьями Изяславом, Ростиславом и Владимиром.

— А ты, Святослав Ольгович, как на это смотришь? — выслушав Святослава Всеволодовича, спросил Владимир Давыдович мнение двоюродного брата, от которого многое зависело в принятии оконча-тельного решения.

— Устал я, словно зверь какой, по лесам рыскать, — честно признал-ся самый непримиримый враг Изяслава Мстиславича. — И хоть киевский князь причинил мне много зла, я согласен на мир с ним, так как брата Игоря уже с того света не вернуть. Жить-то надо… да и дети подраста-ют. Им спокойствие и угол собственный нужен, а не рыскание по лесам и долам.

— Вот и хорошо, — радостно потер ладони Владимир, даже не вы-слушав собственного брата Изяслава Давыдовича. — Теперь давайте по-слание сочинять.

Через пару часов из Чернигова в строну Киева выметнулось с деся-ток конников — это посланцы черниговских князей везли великому кня-зю свернутую в трубочку, перевязанную красным шелковым шнурком, скрепленную большой восковой печатью грамотку на листе пергамента. В грамоте говорилось: «Брат, издревле при праотцах наших так было, что мир бывает до рати, а рать до мира. Мы доселе, воевав, довольно друг другу вреда нанесли, но ты за то не имей на нас злобы, поскольку войну начали от сожаления по брату нашему Игорю, чтобы его из за-ключения освободить. Ныне же Игорь убит и предстал пред Богом, пред которым и нам всем в свое время быть и давать отчет. Вот и рассудив, мы пришли с братией моей к выводу, что не стоит нам землю Русскую губить и невинных людей наших разорять, и того ради умыслили с то-бой и твоей братией помириться, если ты не против. О своем решении объяви или через наших посланцев или же через своих».

Не прошло и месяца после послания черниговских князей Изяславу Киевскому, как духовные лица русских княжеств: епископ белгород-ский Феодор, игумен Печерского монастыря Феодосий, епископ черни-говский Евфимий, недавно сменивший в этой епархии Онуфрия — взяв на себя миссию посредников и примирителей своих князей, челноками засновали между Киевом, Черниговом, Новгородом Северским, Кур-ском, Туровом, Смоленском и Переяславлем. Повсюду они возили с собой текст грамоты великого князя о примирении с черниговскими и северскими князьями и от всех князей принимали крестное целование в том.

Для Святослава Ольговича мирный договор ознаменовался тем, что он из формального владетеля Курска и Посемья, стал вновь удель-ным курским князем, получив Курск в собственный удел как от черни-говских князей, так и от киевского князя. Глеб Юрьевич, навоевавшись всласть с переяславским князем из-за Городца и самого Переяславля, истратив в сечах дружину, тихо отсиживался в Брагине, отказавшись от Курска в пользу Изяслава Давыдовича. Последний же по требованию старшего брата Владимира не стал предъявлять свои права на этот удел, желая жить со Святославом Ольговичем в мире и согласии.

Владения Святослава Ольговича были восстановлены полностью. Часть его замыслов осуществилась.

14 сентября 1148 года от Рождества Христова у Городца Остерско-го, расположенного на территории Переяславского княжества, но, как уже оговаривалось выше, граничащего с Черниговским и Киевским княжествами, Изяславом Мстиславичем был объявлен снем всех рус-ских князей в связи с предстоящим походом на Юрия Суздальского.

Так как съезд князей объявлялся заранее, то Владимир Давыдович Черниговский, являясь главой всех князей Чернигово-Северской земли, решил призвать Святослава Ольговича и Святослава Всеволодовича, чтобы заранее знать их мнение по поводу снема и соответственно вести себя там.

— Я на снем не поеду, — сразу же заявил Святослав Ольгович. — И не потому, что опасаюсь за свою жизнь, а потому, что против князя Юрия Владимировича идти не желаю. Он единственный, кто поддержал меня в трудный час, не отвернулся, не бросил на произвол судьбы… Когда я был гоним всеми, в том числе и собственными двоюродными братьями, именно он к себе в гости на Москву-реку позвал, на свадьбу сына Андрея… А еще мы сговорились с ним стать сватами, поженив наших детей… Так что передайте великому князю от меня поклон и обещание не участвовать в войне… ни на какой стороне… если меня к тому не принудят.

— С тобой, брат, все ясно, — спрятав недовольство под выжатой улыбкой, коротко прокомментировал черниговский князь слова Свято-слава Ольговича. — А ты что скажешь? — перевел он взгляд на Святосла-ва Всеволодовича.

— Я тоже не поеду, — был немногословен тот.

— Это еще почему же? — посуровел голос Владимира. — Ведь крест целовали Изяславу Мстиславичу, во всем помогать ему обещались… А еще он тебе вуем приходится, дядей по матери…

— Да болен я, — опустил голову Святослав Всеволодович. — Болен, — тут же повторил он более твердо. — Так и скажи.

Как и следовало ожидать, киевскому князю отсутствие на снеме Ольговича и Всеволодовича не понравилось, однако он заострять на этом внимания прибывших князей не стал, лишь сделал небольшой укор Владимиру Черниговскому и перешел к основному вопросу снема: по-ходу против Юрия Суздальского.

В результате совета было принято решение, что идти на Юрия Владимировича следует тремя путями: черниговским и северским князьям — через землю вятичей, самому киевскому князю с братом Рос-тиславом Смоленским — из Смоленска к Святополку Новгородскому. И из Новгорода — уже к Ростову и Суздалю. Сбор всех дружин был назна-чен на берегу реки Волги.

Как и полагается, договор скрепили крестным целованием и пир-шеством за великокняжеским столом.

— Что, князь мой, загрустил? — обняла мужа Мария тонкими руками за шею и заглядывая зелеными глазами в его сумрачное лицо. — Какие печали и заботы одолевают тебя, собравшись складками на челе? — Она нежно стала разглаживать глубокие морщины, избороздившие высокий лоб князя.

— Да хватает всяких, люба моя, — в свою очередь прижал супругу к своей груди князь. — Хватает… Вот не поехал на снем в Остерский Го-родец — значит обида киевскому князю… И ее надо как-то загладить…

— И как?

— Да хотя бы сватовством со смоленским князем Ростиславом: у того — сын Роман жених, у меня — дочь Елена на выданье. Чего бы и не посвататься?.. Брат мой покойный, Всеволод, обожал многие вопросы путем свадеб да сватовства улаживать! Только, бывало, и играли их по неделям…

— Так в чем же дело?

— Да не знаю, как к сему важному делу подойти, с какой стороны подвернуть, где сходатого[115] найти… Самому как-то не с руки… еще по-думают, что в родственники силком набиваюсь…

— А чем я не сходатый? — взглянула лукаво Мария и, подражая на-стоящим свахам, протянула нараспев: — Уж слыхала я, князья, государи честные, что у вас есть купец — удалой молодец, а у нас есть красный товар, да такой дорогой, что за злато-серебро не купить! Лишь за ласку и любовь можно взять!

— И то, верно, — засмеялся Святослав, — чем не сходатый! Ишь как коленца выдаешь, словно курский соловей по весне заливаешься! И как я сам не догадался?..

Они еще долгое время, уединясь, тихо говорили друг с другом. По-рой их разговор, похожий на неспешное журчание лесного ручейка, вдруг прерывался веселым смехом княгини или же извинительным кхе-каньем князя — видно, вспоминали веселые, а то и интимно-забавные моменты из своей жизни.

А через некоторое время из Новгорода Северского выехала каваль-када всадников, человек так в двадцать, и небольшой санный обоз, на-правлявшийся в Смоленск — это было посольство северского и курского князя, возглавляемое княгиней Марией, уютно устроившейся в крытых дровнях.[116] Обоз провожало все княжеское семейство во главе с самим князем и их ближние домочадцы. Даже виновница всей этой кутерьмы, княжна Елена, тепло одетая в длиннополую, до самых пят, меховую шубку, в собольей шапочке под плотным парчовым повоем, и та тут же стояла, стыдливо опуская долу зарумянившееся то ли от мороза, то ли от тихой девичьей радости личико. Знала или же догадывалась, что это за ее судьбой отправляется княгиня Мария.

Сватовство прошло удачно: Мстиславичи сами искали случая скрепить свои отношения с черниговскими и северскими князьями — их соседями. И вот этот счастливый случай представился. Свадьбу сгово-рились играть весной.

Весь текущий год и начало следующего киевский князь со своими союзниками с переменным успехом воевал со своим дядей Юрием Вла-димировичем, разоряя Суздальскую землю. Святослав же, перебрав-шись из Курска в Новгород Северский, отошедший к нему по решению Остерского снема, взирал на эту борьбу со стороны, радуясь, что его земли не страдают от княжеских междоусобий. Впрочем, радость была тихой и краткой, так как большее время уделялось подготовке к пред-стоящей свадьбе дочери Елены. Первой свадьбе в семействе северского князя в длинном ряду иных: был помолвлен княжич Олег, входила в возраст невесты Анастасия. А там, не успеешь и оком моргнуть, как приспеет черед Ольги. Правда, и тут основные хлопоты по подготовке к свадьбе взяла на себя княгиня Мария, целыми днями весело сновавшая одна или же напару с княжной Еленой по переходам княжеского терема, следя за тем, как готовится приданое, как шьются платья и наряды при-дворными мастерицами. Попутно уча падчерицу женским премудро-стям в супружеской жизни, вгоняя бедную девицу с ног до головы в краску, заставляя стыдливо опускать глаза или же прикрывать их длин-ными пушистыми ресницами.

9 мая свадьба дочери Святослава Ольговича и сына Ростислава Мстиславича была сыграна. В Смоленске. Под мелодичные перепевы радостных птиц и сладкий, дурманящий запах начинающей зацветать белой кипенью черемухи, под ласковое жужжание пчел и аромат сире-ни. Но сначала в Новгороде Северском, куда прибыли «купцы за крас-ным товаром», или же на самом деле первейшие смоленские бояре, со-стоялся предсвадебный пир — проводы невесты. С тягучими, порой ве-селыми, порой слезливыми песнями боярышень, подруг «красной деви-цы», расстающейся навсегда с отцом-батюшкой и кормилицей-матушкой. Позже весь этот обряд провожания невесты из родного дома в дом жениха будет назван девичником.

Семейство Ростислава Мстиславича и его супруги Ксении, бывшей княжны полоцкой, к моменту женитьбы Романа было обширным. Толь-ко братьев у Романа было четверо: Святослав, Рюрик, Давыд и Мсти-слав. А еще было две дочери: уже замужняя Агафья и Светлана.

Жених, княжич Роман, высокий красивый отрок, похожий на отца лицом и станом, всего двумя-тремя годами был старше Олега, сына Святослава. Во время застолий вел себя тихо, если, вообще, не стесни-тельно. И словно девица покрывался румянцем после каждого соленого словечка, оброненного в его адрес седовласыми смоленскими боярами или же князьями-родственниками. Что-что, а подшутить над молодоже-нами на Руси любили. Совсем не сладко от двусмысленных шуток да прибауток приходилось жениху и невесте.

Гостей же на свадьбу прибыло не так уж и много, только родные братья самого Ростислава Смоленского — Святополк и Владимир, да великий князь киевский Изяслав. И хотя отношения между Святославом Ольговичем и великим киевским князем Изяславом Мстиславичем по-прежнему были довольно прохладными и натянутыми, тот все же при-был в Смоленск, чтобы поздравить молодых и оделить их подарками. Прибыла на свадьбу племянника с племянницей и вдовая княгиня Ага-фья, не видевшаяся со своим деверем[117] и его семейством более двух с половиной лет. Северский князь был искренне рад встрече с Агафьей Мстиславной, заметно постаревшей, но по-прежнему горделиво несу-щей главу и стан. Та, по-видимому, тоже. По русскому обычаю сразу же троекратно расцеловались, потом стали задавать друг другу малознача-щие вопросы о житье-бытье, на которые и ответы-то особо не требова-лись. А вот дядья Ростислава, Вячеслав Владимирович Туровский и Юрий Владимирович Суздальский с детьми своими не прибыли. Пер-вый сослался на болезни и недомогания, второй же — по причине рас-прей со всеми Мстиславичами.

Со стороны же северского князя родственников, за исключением племянников Святослава и Ярослава Всеволодовичей, а еще Владимира Святославича Рязанского да собственного сына Олега и дочери Анаста-сии, которым пришла пора выходить на люди, тоже не было. Оскудевал род Ольговичей, истрачивался в междоусобьях и войнах. Двоюродные же братья, черниговские и рязанские князья, под теми или иными пред-логами от участия в свадебных пиршествах отказались. Правда, подарки молодым прислать все же не забыли.

— Доволен? — прижималась нежно к мужу Мария, когда во время свадебных пиршеств им доводилось изредка встречаться, так как по старинному обычаю мужчины за свадебным столом пировали отдельно от женщин.

— Доволен, — хмельно улыбаясь, отвечал Святослав. — А еще боль-ше буду довольным, когда ты одаришь меня новыми чадами.

— Я уж постараюсь, — смеялась звонко, по-девичьи, северская кня-гиня, нежно поглаживая заметную округлость своего живота: вот уж как несколько месяцев она была непраздной.

— Да уж расстарайся, — веселым басом гудел князь, как нельзя луч-ше довольный своей расторопной супругой, свадебным застольем и предстоящим рождением ребенка.

А вот были ли довольны свадьбой сами молодые, никто не знал и не спрашивал. Кому это интересно? Главное, что родители свели да свадебку сыграли. Будем надеяться, что были, ибо весной с благослове-ния Лады не только травинка к травинке тянется, но и былинка к бы-линке, соломинка к соломинке.

Как ни пытался Святослав Ольгович уклониться от участия в меж-доусобной войне Изяслава Мстиславича и Юрия Владимировича, не получилось. И один, и другой требовали определиться, грозили разоре-нием северских земель. В конце концов, Святославу пришлось брать сторону Юрия, своего старого союзника. Но и тому он заявил, что в земли князя смоленского, своего свата Ростислава Мстиславича, он не пойдет.

«А мне не нужен Смоленск, — отписывал в очередном послании Юрий Владимирович, — я ищу Киева для себя или же Переяславля для сына моего Ростислава, которого Изяслав Киевский сначала пригрел у себя, желая внести между нами рознь. Даже дать земли в Русской земле обещал для такого дела, но потом изгнал от себя, не дав ничего. Опять мне обиду причинил. Мало того, что старшинство у меня уворовал, так теперь и над детьми моими измывается. А ведь они ему братья двою-родные…»

И действительно Ростислав Юрьевич, когда-то сменивший на нов-городском столе Святослава Ольговича и дважды изгоняемый новго-родцами с этого стола, опять оказался без удела. В 1146 году он принял участие в войне суздальских князей с рязанскими, когда Ростислав Яро-слав Рязанский по указке киевского князя начал тревожить порубежные земли Суздальского княжества, чтобы не дать возможности соединиться северскому изгою со своим единственным союзником. В 1148 году, в дни гонений северского князя, Ростислав Юрьевич поначалу был в его воинстве вместе с братом Глебом, но потом, обидевшись на родителя за то, что тот не дал ему собственного удела в Суздальской земле, перешел на сторону Изяслава Мстиславича. Великий князь обласкал своего двоюродного брата и дал ему в удел Бужск и еще некоторые города на кормление по правой стороне Днепра. Однако вскоре киевские бояре стали роптать на такое благоволение их князя к сыну главного врага, а потом и, вообще, обвинили Ростислава в заговоре против великого кня-зя. И Изяслав Мстиславич лишил двоюродного братца не только своей милости, но и всех городов. Ростислав возвратился к отцу, слезно каял-ся ему в своей глупости и дерзости, был прощен, и теперь был актив-ным сторонником похода на Киев и Переяславль.

Это было до июля месяца, а 20 июля полки Юрия Владимировича, его старшая и младшая дружина уже выступили из Суздаля через Вяти-чи на Киев. Настала пора и Святославу Ольговичу выводить свое войско на соединение с суздальским князем. Но прежде он решил сослаться с князьями черниговскими и выяснить у них, чью сторону те принимают. Те ответствовали, что они будут с киевским князем.

«Хорошо, — решил северский князь, — у меня есть полное основа-ние взять с собой только малую дружину для оказания помощи Юрию, а остальная должна остаться в Новгороде Северском с сыном Олегом на случай отражения черниговских князей. Хоть они и заверяют меня, что при любом раскладе не пойдут на мою землю, да кто об этом знает на-верняка. Тем более северский князь».

Племянник Святослав Всеволодович согласился быть со Святосла-вом Ольговичем на стороне суздальского князя, хотя по его лицу явно было видно, что только из-за страха перед северским князем он идет против своего вуя и благодетеля.

— Ладно, — приободрил его Святослав Ольгович, явственно пони-мая, какие противоречивые чувства гложут душу этого князя, — особо не тушуйся. Вперед рваться не будем, постараемся держаться в тени Юрия… как он сам до этой поры. Любит суздальский князь чужими руками жар загребать. Мне он, по большому счету, сам лично так и не помог… видишь ли, то одно, то другое всегда ему мешало. Все больше словами да сыновьями с их малыми дружинами отделывался. Попробу-ем теперь и мы его же способом ныне поступить.

1 августа 1149 года Святослав Ольгович и его племянник Свято-слав Всеволодович со своими дружинами, но без полков из посадских людей, пришли к Ярышеву, где стоял лагерем Юрий Суздальский. По этому поводу суздальский князь закатил пир, длившийся до 4 числа, так как князья узнали, что у Святослава Ольговича в Новгороде Север-ском 2 августа родилась дочь, нареченная Марией. В честь Богоматери и собственной матери. Потому и пришлось продолжать пир несколько дней кряду.

«Уж лучше пиры пировать, чем в поле ратоборствовать, — мыслил северский князь, радуясь благополучному разрешению бременем супру-ги и не очень-то поспешая к ратному полю. — Изяслав Мстиславич, ко-нечно же, враг мне по скончание жизни и за смерть брата, и за разорен-ное княжество, и за расхищенное по его милости добро. Однако Игоря уже не воскресить, утраченного добра не вернуть… А вот с Ростисла-вом Смоленским да черниговскими князьями можно опять крепко по-ссориться, чего ой как не желательно. Поэтому и спешить на сечу особо не стоит… Конечно, если дело обойдется победой Юрия, то можно по-править свои дела за счет киевского князя и его бояр, так коварно пре-давших Игоря. Но это, если… Но ведь есть и другое «если», когда мож-но лишиться и того немногого, что еще осталось».

Впрочем, несмотря на всевозможные мысли, посещавшие князя Святослава Ольговича во время этого похода, поход-то продолжался. Ни шатко, ни валко, но продолжался.

Поначалу войско, ведомое Юрием Владимировичем, держало путь на Киев, но потом повернуло к Переяславлю. «Нельзя оставлять ворога у себя за спиной, — так объяснил суздальский князь новое решение, — может нож под лопатку всадить».

«На Переяславль, так на Переяславль, — спокойно отреагировал на это северский князь. — Места, известные еще с 1139 года. Только теперь я уж зевать не стану… как в прошлый раз уже не будет. Пусть дружина со мной малая, но порядку в ней куда больше, чем у той, прежней…»

Воспоминания о противоборстве его самого и его брата Всеволода с переяславским князем Андреем Владимировичем Добрым не только больно кольнули душу, затрагивая самолюбие, но и напомнили о моло-дости. «Ох, молодость, молодость, где ты?» — усмехнулся, расслабляясь, князь.

С дружинами киевлян и переяславцев столкнулись на Трубеже. В войске Изяслава Мстиславича на этот раз были не только Ростислав Смоленский с сыновьями, в том числе Романом, зятем северского князя, но и Владимир Андреевич Дорогобужский, сын Андрея Владимировича Доброго, и воинственный Изяслав Давыдович Черниговский. В войске же суздальского князя помимо Святослава Северского и его племянника Святослава Всеволодовича находились и нанятые Юрием половцы с Дона, среди которых он имел, как и Святослав Ольгович, немало срод-ственников по своей первой супруге, дочери хана Аепы.

Трое суток обе рати днем и ночью маневрировали, оставляя между собой то воды Трубежа, то Лоницы, то Стрякова, то подходя чуть ли не под самые стены Переяславля, то оставляя этот город в стороне. Выби-рали лучшие позиции. В решительное сражение не ввязывались, огра-ничиваясь перестрелкой из луков, в чем особенно усердствовали полов-цы. Правда, никакого ущерба от этой перестрелки стороны не несли, если не считать несколько легкораненых воев среди киевлян. Если в суздальском войске особо сечи не жаждали Святослав Ольгович с пле-мянником, то у Изяслава Мстиславича к этому не стремились старшие бояре. Они уже не раз за время похода советовали своему князю поми-риться с Юрием и дать его старшему сыну Ростиславу удел в Киевской земле, напоминали, что киевляне клялись когда-то на род Мономахов меча не поднимать. Стращали, что «никто из киевлян с сыном Монома-ха биться не станет». Но Изяслав Мстиславич был непреклонен. «Если бы дело заключалось только в Юрии Суздальском и его сыне Ростисла-ве, — отвечал он киевским боярам, — то я бы дал ему для сына область, которую они бы пожелали, и крови бы не проливал. Но поскольку Юрий врага моего, Святослава Северского, привел да еще половцев не-верных, то пусть нас рассудить меч да Господь Бог». Боярам ничего не оставалось делать, как подчиниться своему князю. Однако, как мы уже заметили, они и после этого разговора не очень жаждали битв с суз-дальским князем.

В ночь на четвертые сутки, в преддверии неминуемого решитель-ного сражения, Юрий Владимирович, посоветовавшись с князьями-союзниками и своими думными боярами, направил Изяславу послание — последнюю попытку решить дело миром.

«Ты приходил на меня в Суздальскую землю и разорил ее, ты у ме-ня отнял старшинство сам собою против Закона и обычая отцов наших, взяв великое княжение и град Киев — престольный град, — укорял он Изяслава в первой части послания. — Однако ж, брат и сын мой, я, не желая пролития крови христианской и разорения земли Русской в меж-доусобия, прошу тебя отдать мне Переяславль для сына моего. Ты же оставайся в Киеве, во всех пределах царствуя, — предлагая явный ком-промисс, писал Юрий Владимирович. Правда, при этом он не забыл хоть и в вежливой форме, но еще раз напомнить племяннику о своем старшинстве, назвав того своим сыном. Заканчивалось же послание ес-ли не открытой угрозой, то вполне традиционной ссылкой на Бога: — И ежели ты не хочешь сие учинить, то оставляю суду Божию, который правому всегда помогает и наутро, может, явит истину».

Изяслав Мстиславич, надеясь на многочисленность своей рати, от-ветил заносчиво: «Я Киев и Переяславль достал головою моею. И счи-таю, что нечего ныне давать сыну твоему Переяславль и сажать врага возле моего бока». И, несмотря на то, что больной переяславский епи-скоп Евфимия, оставив скорбное ложе, лично просил его не доводить дело до сечи, приказал наутро строить полки и дать сражение суздаль-скому князю.

Однако день начался вновь с маневрирования противоборствую-щих ратей, хотя отдельные стычки участились. И только под вечер, ко-гда стало заходить солнышко за окоем и небо на западе вдруг окровави-лось закатной зарей, сеча началась.

Святослав Ольгович с племянником, дружинами и приданными им суздальцами Юрия стояли ошуюю от полков суздальского князя. Одес-ную сторону занимали полки сыновей Юрия. Между воями северского князя и самого Юрия находились конные половцы. Сзади же, на рас-стоянии двух перелетов стрел, на небольшой возвышенности распола-гался обоз союзной рати и его охрана.

В киевских полках по команде Изяслава протрубили сигнал к бою, и поросские торки с берендеями, дико завывая, бросились лавой в атаку на центр суздальской рати. Их поддержала дружина черниговского кня-зя Изяслава Давыдовича, нацелившаяся как раз на воинство Святослава Ольговича и половцев.

«У, змея подколодная, — разглядев двоюродного брата сквозь про-рези боевой личины, уже предусмотрительно опущенной из-под шелома на лицо, про себя произнес Святослав Ольгович, сидя на вороном, поку-сывающим удила коне, — опять тебе неймется. Все ищешь случая меня живота лишить. — Но тут же пришла иная мысль: — А было бы лучше, если бы на меня шел мой зять Роман Ростиславич или же его отец Рос-тислав Мстиславич Смоленский? Вряд ли. Пусть уж лучше этот клятво-преступник, чем смоленские князья. Привычней как-то…»

Впрочем, времени предаваться размышлениям о превратностях судьбы не было, надо было сражаться, руководить боем. Рати с гулом и скрежетом схлестнулись, ударили в копья, пошли рубить друг друга мечами и топорами, глушить палицами-дубинами, размеренно подни-мая их ввысь и опуская долу на чьи-то головы и шеломы. Пошла рубка.

Черниговский князь со своей дружиной, скользнув по правому крылу полков северского князя, прогнувшихся, но все же устоявших на своих местах, устремился на половцев. Те, недавно так воинственно гарцевавшие на своих низкорослых степных лошадках, вдруг дрогнули и побежали, оголяя пространство между воинствами северского и суз-дальского князей.

«Плохо, но не смертельно, — отметил данную ситуацию Святослав Ольгович. — У Изяслава Киевского еще хуже… Вон как торки с берен-деями назад летят, сминая своих же пешцев! А переяславцы-то, переяс-лавцы… вспять покатили… Не иначе, как Юрий подсуетился, воевод их подкупил… Еще один наш напор — победа, точно, будет за нами». Се-верский князь не ошибся. Вслед за переяславскими полками, устремив-шимися к стенам родного города, побежали и киевляне. Киевскому кня-зю ничего не оставалось, как думать о собственном спасении. Со стар-шей дружиной и остатками младшей, обгоняя бегущие пешие полки, Изяслав Мстиславич торопился к Каневу, к переправе. Случилось эта знатная сеча 23 августа, ровно через три года и десять дней после нача-ла великого княжения Изяслава Мстиславича и игойства Святослава Ольговича.

Разбитый в сече на реке Трубеж у Рощеня, Изяслав бежал в Киев, откуда, взяв супругу свою, семью и митрополита Клима — во Владимир Волынский. Его союзники: брат Ростислав Смоленский с сыновьями и Изяслав Черниговский были преданы на произвол их собственной судь-бы.

«Вот и исполнилась моя месть до конца, — подумал Святослав Оль-гович устало, когда судьба киевского престола была практически реше-на: Изяслав был полностью разбит и бежал, а Юрию Владимировичу, занявшему уже Переяславль, осталось войти в Киев и сесть на престол отца своего, Владимира Мономаха. — Вот и исполнилось, только что-то радости не ощущаю. Видно, перегорело в ретивом все давно, даже боль по утрате брата Игоря. Да и стол киевский остается все же в руках Мо-номашичей, пусть не у Изяслава, пусть у моего союзника, но все равно у Мономашичей…»

2 сентября Юрий Владимирович вошел в опустевший от Изяславо-вых дружинников Киев и занял так долго манящий его стол отца и деда. Многие ближние подбивали его пойти на Смоленск, чтобы изгнать от-туда Ростислава — главного союзника Изяславова, но за последнего вступился Святослав Ольгович и собственный сын Юрия, Ростислав. «Зачем затевать новые распри, — говорили они Юрию Владимировичу, — когда и так земля Русская почти вся наша». Общими усилиями им уда-лось предотвратить новый поход и уберечь земли Смоленского княже-ства от разорения. Киевская же земля была разделена Юрием между его сыновьями. Ростиславу достался Переяславль, Андрею — Вышгород, Борису — Белгород. Глебу — Остерский Городец, Васильку — Поросье. В Ростово-Суздальской земле оставался Мстислав. Святославу Ольговичу, как и его племяннику Святославу Всеволодовичу в Киевской земле уде-лов не нашлось, да они, по совести сказать, их там и не искали.

У Ростислава Мстиславича в Киеве нашлись доброхоты, которые и передали ему об усердии Святослава. Смоленский князь тут же прислал к Святославу послов со словами благодарности. «Считай усердие мое, — отвечал Святослав через тех же посланцев, — дополнением к приданому дочери. И ничем иным. Земли же под тобой я не искал, не ищу и искать не буду. Желаю жить в добре и мире».

ВНОВЬ МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

Покинув Киев, Святослав Ольгович возвратился в Новгород Се-верский к супруге и детям. Хотелось мирно жить и тихо княжить в сво-ем уделе. Однако перед тем, как северский князь покинул стольный град, между ним и Юрием Владимировичем произошла размолвка, ос-тавившая в душе неприятный осадок. Все случилось за пиршеством по случаю замирения Юрия с черниговскими князьями. Сидя за столом рядом с Владимиром Давыдовичем и видя, как того обхаживает Юрий Владимирович, Святослав вдруг решил напомнить черниговскому кня-зю о прошлых обидах. «Вы с братом у меня Курск брали, мой удельный град… и вознаграждения за него требовали. Почему? — спрашивал он хмельным голосом черниговского князя. — Разве вам своей земли было мало?»

Владимир Давыдович пытался что-то ответить, но Святослав его уже не слушал, все больше и больше распаляясь. Будь он трезв, то вряд ли бы поднял этот вопрос, но выпитое вино горячило не только тело, но и голову. За столом великого князя назревал скандал. Гости даже пре-кратили пить и есть, наблюдая за происходящим. И тогда вмешался Юрий. «Ныне о таких делах нет времени говорить, — обращаясь к Свя-тославу, примиряюще произнес он, — нужно рассуждать о порядке в государстве и о пресечении впредь междоусобных беспокойств». Сло-вом, запретил высказывать обиды своему новому союзнику. Святослав тогда пререкаться с новым великим князем не стал, но для себя решил впредь как можно дальше держаться от Юрия. И некоторое время это у него получалось. Он даже как-то незаметно сосватал, а затем и выдал замуж за полоцкого княжича Андрея дочь Анастасию.

Но тут Изяслав Мстиславич, сославшись с королем Венгрии и по-ляками и получив от них поддержку, вновь открыл военные действия против Юрия Владимировича. Тому пока удавалось собственными си-лами справляться с наскоками Изяслава, но он не забывал и о союзни-ках своих, особенно северском князе. А чтобы Святослав Ольгович Се-верский стал к нему еще ближе, вспомнил о своем слове, сказанном на берегах Москвы во время свадьбы Андрея: о женитьбе Святославова сына Олега на собственной дочери.

Отказать великому князю Святослав не мог, и вот весной 1150 года от Рождества Христова в Киеве играются сразу две свадьбы: Олег Свя-тославич, которому еще не исполнилось и 18 лет, женится на Елене Юрьевне, а сын Владимирка Галицкого, Ярослав Владимиркович — на Ольге Юрьевне. Если женихи были молоды, Олегу и Ярославу только по семнадцать лет исполнилось, то невесты были еще моложе. Однако это никого не смущало: бросят нянчить кукол, перейдут к нянченью деток. Всего лишь!

Пышными свадьбами и знатными пирами Киева и киевлян не уди-вить, всякого насмотрелись они за свой век, но такого шума, такого ве-селья, которые произвели эти свадьбы, по-видимому, даже они не виде-ли. Свадьбы игрались не только шумно и весело, с песнями и плясками, но и с дудошниками, и со скоморохами, словом, с настоящим велико-княжеским размахом. Месяц столица не выходила из чадного угара, месяц ломились столы от пития и еды.

Но скоро стало не до праздничных столов и веселья. Половцы, ви-дя замирение между русскими князьями и, соответственно, всякого по-вода к поживе, набросились на торков и захватили их столицу Торческ. Юрию бы оказать им помощь да укрепить мир с ними, а он обиды прежние вспомнил, когда торки и берендеи были за Изяслава Мстисла-вича, с помощью не поспешил, позволил половцам их крепко пощипать. Те обиделись и стали тайно ссылаться с Изяславом, зовя того в Киев, обещая свою поддержку. А тут еще новгородские ушкуйники, спустив-шись по Волге на своих вертких судах до Ростовской земли, пограбили многие села и веси. Пришлось Юрию оказывать помощь сыновьям сво-им, чтобы унять ушкуйников. Потери понесли обе стороны, но и обе стороны считали, что победа осталась за ними, хотя новгородцам и пришлось убраться к себе в Новгород. Чтобы хоть как-то укрепить свои позиции, великий князь перевел сына Андрея, героя сражения под Луц-ком с дружиной Владимира Андреевича, из Вышгорода в Киев, а брата Вячеслава — из Пересопницы в Вышгород. В Пересопницу же был на-правлен Глеб Юрьевич.

Однако эта перестановка сыновей на уделах пользы принесла мало. Глеб вскоре был изгнал из Пересопницы войсками Изяслава Мстисла-вича, а вскоре и сам Юрий Владимирович, оставленный без поддержки торков и берендеев, спешно бежал в Остерский Городец, послав сказать брату Вячеславу, чтобы тот, как более дружный с Изяславом Мстисла-вичем, но более старший в роду, занимал Киев. Вячеслав Владимирович занял Киев, но тут же и отдал его Изяславу, так как киевляне, собрав-шись на вече, заявили, что Вячеслава не хотят, а хотят Изяслава. При-шлось Вячеславу Владимировичу, которому уже шел шестьдесят седь-мой год и которому так хотелось быть великим князем, вновь подчи-ниться силе и обстоятельствам да и уйти в Вышгород, любезно предос-тавленный ему более удачливым племянником. Возможно, он бы еще и поупрямился, настаивая на своем праве быть великим киевским князем по закону старшинства в роду, но напоминание племянника о том, как киевляне расправились с Игорем Ольговичем, способствовали как нель-зя лучше принятию правильного решения.

Между тем Юрий Владимирович стал ссылаться со своими союз-никами, чтобы, заручившись их поддержкой, а, главное, их дружинами, возвратить Киев. Получив такое послание, Святослав Ольгович призвал к себе племянника, недавно похоронившего свою мать Агафью, тихо скончавшуюся в схиме в одном из монастырей под Киевом, а потому ходившего подавленным и сумрачным. Но каким бы ни было настрое-ние Святослава Всеволодовича, советоваться с ним о последующих со-вместных действиях было просто необходимо.

— Что станем делать? — спросил он Святослава Всеволодовича, ко-гда они вдвоем уединились в его опочивальне. — Честно скажу: мне вое-вать с Изяславом ныне не с руки, но и Юрия оставить не могу. Старый союзник, свояк… А у тебя теперь после смерти матушки Агафьи руки перед вуем развязаны… да и перед князем Юрием нет стольких обяза-тельств, как у меня… Поэтому, что присоветуешь, князь Святослав Все-володович?

— Честно скажу — не знаю, — отметив доброе расположение к себе северского князя, ответил Святослав Всеволодович. — По мне, так бы не встревать в их распри. Сидеть тут тихо, как сидели. Но не дадут. Это я тоже понимаю. А как черниговские князья? Как они? — тут же переспро-сил он. — Ведь совсем недавно клялись Юрию в верности. Особенно Владимир Давыдович.

За последние непростые годы Святослав Всеволодович, которому шел уже двадцатый год, быстро возмужал, раздался в плечах, преобра-зился не только внешне, но и внутренне. Все больше и больше в нем угадывались черты его покойного батюшки. То же высокое чело, те же большие светлые, немного настороженные глаза и с легкой горбинкой нос. Последнее время Святослав Всеволодович довольно много читал, особенно переводы с греческих книг, но не брезговал и русскими лето-писными сводами. Нередко его можно было видеть и среди певчих на клиросе. Любовь к книгам и пению в роду Ольговичей появилась не сама собой, а шла еще от их великого прадеда Ярослава Мудрого и ни-когда зазорной для княжичей и князей не считалась.

— Про них не ведаю, — отозвался Святослав Ольгович, с удовлетво-рением отмечая разумность доводов племянника. — Наверное, как все-гда, мудрят, сами себя перехитрить хотят. С ними станется, что один будет за Изяслава, в другой — за Глеба. Но при этом враждовать между собой и не подумают. Так то… А вот Владимирко Галицкий, слышно, свои полки уже ведет в помощь Юрию…

— Видно, придется и нам готовиться, — без особого пыла, скорее в силу необходимости, заметил Всеволодович. — Опять быть на стороне Юрия Владимировича…

Если схожесть его внешнего облика с обликом покойного родителя выражалась все ярче и явственнее, то родительской решимости ему по-прежнему не доставало. Возможно, еще сказывались годы, проведенные под опекой северского князя, привычка соглашаться с ним по любым вопросам.

— Видимо, придется, — подвел итог беседы с племянником север-ский князь, — но особо спешить не станем, может, дело это само собой и разрешится…

Помня, как Юрий Владимирович одернул его за скандал с Влади-миром Давыдовичем Черниговским, Святослав Ольгович на самом деле не спешил с выходом своей дружины к Остерскому Городцу, где про-должал находиться Юрий Владимирович, справедливо считая новую котору «делом семейным», в котором потомки Владимира Мономаха сами между собой разберутся. К тому же княгиня Мария Петриловна снова была непраздна.

Спор из-за киевского престола между потомками Мономаха вскоре был разрешен в пользу Юрия Владимировича, поддержанного на этот раз не только северскими князьями и Владимирком Володарьевичем Галицким, но и Владимиром Давыдовичем Черниговским. Правда, брат последнего, Изяслав Давыдович, как и предполагал ранее Святослав Ольгович, на словах был за Юрия Суздальского, а на деле держал ско-рее сторону Изяслава Мстиславича. Зато в воинстве Юрия не было дру-жины его сына Всеволода Переяславского, из-за которого, по большому счету, и разгорелась распря между Юрием и Изяславом Мстиславичем. Вскоре после того, как были сыграны свадьбы дочерей Юрия Владими-ровича с сыновьями Святослава Северского и Владимирка Галицкого, 17 апреля преставился в Переяславле на сорок втором году жизни этот первенец суздальского князя. Во многом похожий на своего отца, осо-бенно в любви к питию и к ласкам женщин, дважды женатый на поло-вецких княжнах, но так и оставшийся бездетным, он был похоронен без особо пышных торжеств в церкви святого Михаила. Рядом с мрамор-ными раками дядьев своих Андрея и Святослава.

Когда союзные суздальскому князю рати подошли к Киеву и стали у Олеговой могилы, то Изяслав, видя превосходство их сил, доводить дело до новой сечи не пожелал, вместе со своим семейством и младшим братом Владимиром вновь ушел во Владимир Волынский. Проходя ми-мо Дорогобужа, поставил в нем сына Мстислава.

Юрий Владимирович, не сделав по большому счету ничего для возвращения себе киевского престола, вновь оказался на нем. Киевляне встретили его настороженно, особенно бояре и богатые торговые гости, опасаясь погромов со стороны его главного союзника Владимирка Га-лицкого. Однако Юрий город на поток не отдал, но, обложив Изяславо-вых бояр, купцов и старшин городских концов денежной данью, учинил пир. Отпировав, отблагодарил богатыми дарами галицкого князя и от-пустил его обратно в Галич. Не были забыты и другие союзники, в том числе и Святослав Ольгович. Однако дары для них были уже не столь богаты. Земель же и городов, кроме собственных сыновей, Юрий Вла-димирович никому не дал.

Изяслава Мстиславича на этот раз никто не преследовал. Впрочем, галицкий князь попытался взять Луцк, в котором находились Святополк Мстиславич и прибывший к нему из Дорогобужа племянник Мстислав Изяславич, но простояв под его стенами четыре дня, вынужден был от этой затеи отказаться. Так как сын Изяслава Мстиславича, Мстислав, по собственному почину отказался от Дорогобужа, то Юрий Владимиро-вич, продолжая всевозможные веселия в Киеве, направил туда своего сына Андрея, надеясь на его храбрость и опыт в ратных делах.

Не потеряв ни одного воина из своей дружины в этом походе, Свя-тослав Ольгович с племянником и возвратился в Новгород Северский, который все это время находился под рукой его сына Олега. Олегу Свя-тославичу пора была привыкать не только к семейным, но и к государ-ственным делам, учиться самостоятельно принимать решения, без ог-лядки на родителя. Если племянник, взрослея, становился похож на сво-его отца, то в характере Олега все больше и больше угадывались черты его деда Олега Святославича: решительность, быстрота принятия реше-ния, независимость суждений, энергичность, даже некоторая резкова-тость в движениях. А вот внешним обликом он походил на самого се-верского князя. Возможно, сказывалась половецкая кровь, бежавшая в их жилах. Наблюдая за сыном и племянником, Святослав Ольгович не раз сравнивал их, и сравнения были не в пользу племянника. «Эх, — со-жалел Святослав с легким вздохом, — хоть Олег и расторопнее, но быть ему всегда позади своего двоюродного братца, старшего в роду». Одна-ко такими мыслями ни с кем не делился, не желал раньше времени се-мена соперничества между ними сеять. Сами вырастут — не пожнешь! Святослав Всеволодович был тремя годами старше Олега, но разница в возрасте с каждым годом становилась все менее заметной. Братья дру-жили, довольно часто по праздникам вместе ходили в церковь, только Олег без большой охоты спешил петь псалмы и гимны, а Святослав на-ходил в том наслаждение для души.

Осень была в разгаре, а, значит, в самом разгаре были и хлопоты по закладыванию в княжеские гумна, амбары, житницы и кладуши запа-сов жита и прочей снеди. Русские зимы долги, да и весной до лета крас-ного есть что-то надо. Недаром же у народа присказка сложилась, что один осенний день весь год кормит. Поэтому в княжеских хоромах чуть ли не каждый божий день можно было видеть городских и сельских тиунов, огнищан, иногда и рядовичей, на которых возлагался сбор и хранение запасов. Все они были ушлым народом, знали и умели не только с закупов и холопов долг с лихвой взыскать, но и со свободных смердов, живших на княжеских землях и в княжеских волостях, и с ра-ботного городского люда. Однако и им острастка лишней не бывает — усердней лишь станут.

Впрочем, за осенними хлопотами северский князь не забывал сле-дить и за событиями, происходившими как в соседних княжествах, так и Киеве. В Смоленском княжестве, князь которого Ростислав Мстиславич, умудрился каким-то образом на этот раз остаться в стороне княжеских междоусобий, несмотря на близость с братом Изяславом, было тихо. Тишина стояла и в Черниговском княжестве. Не доходили тревожные вести из Суздаля и Рязани. Даже всегда неспокойный Новгород, и тот притих. Только надолго ли? В Киеве Юрий Владимирович продолжал веселиться, заставляя киевских богатеев вновь и вновь развязывать свои тугие кисы на его пиры и вызывая у них глухой ропот. В Переяславском же княжестве спокойствие нарушили половцы, союзники Юрия: они опоздали с оказанием ему помощи, поэтому он посоветовал ханам воз-вращаться к своим вежам без вознаграждения «одаривать-то не за что!» В ответ ханы разрешили своим воинам грабить окрестности Переяслав-ля. Но Андрей Юрьевич со своей дружиной быстро привел их в чувство, показав «где Бог, а где порог». А вот с Волыни доходили вести не со-всем радостные. Изяслав Мстиславич, не имея верных союзников в Рус-ской земле, решил поискать их у соседей. В Польше и Венгрии. Оба владетеля этих государств доводились родственниками Изяславу, Боле-слав Кудрявый, король польский, был женат на племяннице изгнанного киевского князя по сестре, а король венгров Гейза — вообще на его род-ной сестре Ефросинье Мстиславне. Оба короля не прочь были пожи-виться за счет русских княжеств. Вот к ним-то Изяслав Мстиславич и направил свои посольства. При этом посольство к венгерскому королю, как доносили северскому князю верные люди, возглавил младший брат Изяслава Владимир.

Восемнадцатилетний Владимир Мстиславич хоть и был рожден от дочери новгородского посадника Любавы, но старшего брата любил и старался ему во всем помогать. Впрочем, и Изяслав никогда не забывал о своем младшем брате, выделяя ему уделы. К данному времени князь Владимир, как и большинство его сверстников-князей, был обучен не только ратному делу, но и грамоте, и языкам. Знание им венгерского, или же угорского языка и послужило основанием для направления именно его к королю Гейзе за помощью.

«Вот уж эти Изяславы, — сравнивая поступки ныне живущего Изя-слава Мстиславича с давно покойным уже Изяславом Ярославичем, приводившим, как известно, на Русь поляков, возмущался Святослав Ольгович, — все им неймется иноплеменников приводить. Сами разо-браться в своей земле не могут, так думают, что иноверцы, латиняне, помогут… Только не бывает такого. Не помогут, лишь народец наш пограбят да и уйдут восвояси… Как, впрочем, и мы, — вспомнил он по-ходы русских дружин в Польшу во время великого княжения своего брата Всеволода, когда Игорь Ольгович изрядно пощипал польского князя Владислава Изгнанника. — Шума много, а пользы никакой».

Как и предполагал северский князь, хлопоты Изяслава Мстислави-ча окончились ничем. Вновь гора мышь родила. Не успели венгерские войска войти в земли Владимирка Галицкого, как тот, имея друзей и доброхотов среди первых вельмож Гейзы, одарив последних богатыми подарками, добился мира с венграми. Правда, пришлось расстаться с многими ценными вещами, полученными им от Юрия Владимировича. Впрочем, некоторая польза для Изяслава все же была от дружбы с венг-рами: его брат Владимир женился на дочери бана, главного вельможи венгерского короля.

Между тем октябрь подходил к концу, золотая осень уступила ме-сто слезливой, мглистой, дождливой. Все чаще и чаще в сером небе был слышен прощальный крик журавлей, все чаще и чаще городские маль-чишки, озябшие и продрогшие, подолгу стояли на одном месте, задрав к нему кудластые головы, провожая взглядами то стаи гусей, то стаи уток, то журавлиный клин. Дороги, раскисшие от дождей, даже в те дни, ко-гда солнышко вдруг выкатывалось на очистившееся от туч небо и сияло совсем по-летнему, высыхать до конца не успевали и становились ма-лопроходимыми. Жилые клети княжеского терема стали отапливаться печами, но не по-черному, как избы смердов и ремесленного люда, а с использованием хитрых устройств, выводящих дым за маковки остро-верхих шатров-крыш. По примеру того, как это делалось в Польше и в землях Византии, где когда-то побывал Святослав Ольгович. Так как печи занимали достаточно места в клетях хором, то для красоты они отделывались изразцами, а чтобы при топке уголек случайно не выка-тился на деревянный пол и не произошел пожар, за печами следили специальные челядинцы. Иногда дополнительно к печам для отопления использовались жаровни — железные ящики на железных же ножках, в которые из печей насыпались раскаленные угли. От жаровен быстро распространялся жар, но воздух вокруг них становился сух и как-то ки-словат, словно в кузнице. Поэтому Святослав Ольгович не любил ими пользоваться.

В начале зимы северскому князю пришло на ум провести переза-хоронение брата Игоря. Даже не ему, а княгине Марии. Как-то они си-дели вдвоем в опочивальне, вспоминали свадьбы Олега и старших до-черей, умилялись подрастающей Ольгой, загадывали о рождении сына, а между этим удивлялись скоротечности жизни. Давно ли он был кня-зем в Новгороде… и вот уже дети обзавелись собственными семьями. И тут, без какого-либо перехода — у женщин это бывает часто — княгиня возьми да и скажи:

— А не перезахоронить ли нам Игоря? Как думаешь?

От неожиданности Святослав Ольгович даже онемел на какое-то время. Но Мария Петриловна уже развивала далее свою мысль:

— В Киеве, как мне кажется, Мономашичи теперь надолго вокня-жатся… хоть Юрий, хоть Изяслав… И что там одному бедному Игорю среди нелюбви великокняжеской и ненависти холопской делать?.. Не ведаю. Никто ко гробу не придет, не помолится, добрым словом не об-молвится… Нечего ему там лежать. Надо к нам поближе… хотя бы в Чернигов мощи его переносить. Нечего ему на Копыревом конце, в мес-те убиения лежать, надо ближе к родным местам перебираться.

Хотелось ответить, мол, не блажь, ни к чему эти речи, но, пораз-мыслив, северский князь пришел к выводу, что в словах княгини никой бабьей блажи и нет. Ведь были же в свое время перенесены мощи не-винно убиенных сыновей Владимира Крестителя Бориса и Глеба? Были. И мощи преподобного Феодосия Печерского тоже переносились. Так почему же не перенести останки Игоря? Однако ответил осторожно:

— Просто так такие дела не решаются. Надо посоветоваться с князьями черниговскими, да и совет епископа лишним не будет…

Давыдовичи мысль одобрили. Не стал возражать и епископ Евфи-мия, который в образе Игоря уже видел нового русского страстотерпца и мученика, которого со временем можно было приобщить к лику свя-тых. Великий князь Юрий Владимирович на просьбу о перенесение мощей Игоря из Киева в Чернигов лишь рукой махнул, мол, делайте, что хотите. И вот в зимнюю пору, как только устоялся санный путь, из Новгорода Северского в Киев отправился санный обоз во главе с самим князем Святославом, а через две недели он уже был в Чернигове. Ракия с гробом Игоря при стечении многих черниговцев и северцев, в присут-ствии князя Северского, его сына Олега, племянника Святослава, брать-ев Давыдовичей со всеми их чадами и домочадцами, с участием еписко-па Евфимии и всего священного клира, под пение священных гимнов и звон колоколов была торжественно перенесена в Спасо-Преображенский храм.

Зима было снежная и морозная. Возможно, поэтому во всех княже-ствах было относительно мирно. Русские князья не водили друг на дру-га свои дружины и полки городского ополчения. Даже сбор дани с окре-стных волостей — полюдье ближе к весне перенесли. Правда, при этом не забывали напоминать сельским старостам и тиунам, чтобы те загодя на погосты собранные со смердов дани, жито ли, меха ли, животину ли, корчаги с медом, корзины с вяленой рыбой, полотна, попоны и прочую худобу, не мешкав, свозили и охраняли до приезда князя и его людей. А еще готовили списки должников и недоимщиком, чтобы князь, не от-кладывая это важное дело на потом, мог правеж учинить да и выяснить, почему урок не в полной мере исполнили. А ведь князю надо не только самому с семейством кормиться, но и дружину содержать, их, смердов, от ворогов защищая… Однако зима, сколь бы долгой она ни была, за-кончилась. Давно уже отмечены рождественские и крещенские праздне-ства, отгуляла с песнями и игрищами, со всевозможными потехами и кулачными боями Масленица. Подошел Великий пост, а за ним и весна. Не успели сойти паводковые воды, как в семье севрского князя случи-лось прибавленье. К общей радости княжеской четы Мария Петриловна 3 апреля родила долгожданного сына, названного Игорем, а в крещении Георгием или Юрием.

Святослав Ольгович, которому в эту пору шел уже пятьдесят шес-той год, радовался младенцу как ребенок, высоко подбрасывая хрупкое тельце, крепко-накрепко спеленатое повитухами и кормилицами. Кня-гиня Мария, видя радостное, веселое дурачество мужа, испуганно ойка-ла и протягивала вперед руки, словно птица крылья, собираясь подхва-тить улетающий под потолок опочивальни сверток с родимым сущест-вом. Надувала губки, делала сердитое лицо, даже бранила мужа, но тот только смеялся: никуда комочек не денется из надежных отцовых рук, натруженных рукоятью меча и топорищем боевого топора.

— Спасибо, мать, — передавая Марии сына, всякий раз говорил князь. — Спасибо! Порадовала!

— Я тебя еще больше порадую, — смеялась задорно, совсем по-девичьи, Мария, розовея лицом. — Вот возьму и еще одного богатыря рожу. Опыт-то теперь имеется…

— А роди, — вместе с ребенком обнимал ее Святослав. — Русской земле богатыри ой как надобны!

Пока северский князь был занят рождением сына, события разво-рачивались своим чередом. Изяслав Мстиславич, ведя неустанно пере-говоры с венгерским королем через своего брата Владимира, добился того, что весной нового 1151 года тот дал ему десять тысяч воинов, с которыми он и двинулся на Владимирка Галицкого. Тот, видя превос-ходство венгров, тут же запросил помощи от Юрия и его сыновей Анд-рея и Бориса. Откликнулся Андрей Юрьевич да Владимир Андреевич Дорогобужский. Самому Юрию Владимировичу за пирами и весельями было недосуг собирать дружину и идти в поход, а Борис все медлил, оставаясь в Белгороде. Когда же он спохватился, то венгерские полки, приведенные Владимиром Мстиславичем, уже стояли под стенами го-рода. Тут пришла пора самому уносить ноги подобру-поздорову. Между тем и сам Изяслав Мстиславич, обманув ложными маневрами под Мыльском Владимирка и Андрея, спешно двигался к Киеву.

Киевское боярство, не жаловавшее Юрия и давшее ему между со-бой прозвище Долгорукого за его вымогательства и частые поборы на пиры и увеселения, тайно ссылалось с Изяславом. Поэтому, когда в Ки-ев пришли вести о приближении войск Изяслава, они не только не при-шли к Юрию с дружинами, но и посоветовали тому как можно скорее покинуть город, введя его в обман тем, что рати Андрея и Владимирка Галицкого уже разбиты. Не имея воинской поддержки, бывший суз-дальский князь 6 апреля покидает Киев и, переправившись через Днепр, направляется вновь в Остерский Городец. Сюда к нему вскоре прибыва-ет сын Андрей со своей дружиной. А Владимирко Галицкий, высказав Андрею свою обиду по поводу беспечного поведения его отца, отдав-шего без боя Киев, был вынужден возвратиться в Галич. И чтобы унять ропот своей дружины, оставшейся без добычи, он под угрозой разоре-ния обирал каждый город на своем пути, начав с Мыльска. Бедные го-рожане были вынуждены снять с себя, со своих жен и дочерей все золо-тые и серебряные украшения и отдать их Володимирку, лишь бы огра-дить свой град и себя самих от потока и разорения.

Заняв в очередной раз Киев, Изяслав Мстиславич, несмотря на рас-положение к нему киевлян и боярства, возможно, потому, что любое расположение переменчиво как ветер, решил пригласить на киевский стол своего дядю Вячеслава. Этим действом он сразу двух зайцев уби-вал: лишал недоброжелателей и завистников возможности делать ему упреки, что стол киевский ранее дядьев своих занимает, и со стороны Юрия Владимировича себя обезопасил. Тому теперь будет не с руки против собственного брата выступать. «Отец, хотя Всевышний Бог по своей воле забрал у меня отца родного Мстислава Владимировича, — писал Изяслав Мстиславич в послании к дяде, подбирая и выстраивая слова так, чтобы они тронули загрубевшее сердце старого воина, — но я прошу тебя стать мне отцом вместо него. И что прежде перед тобой в гордыне своей погрешил, то вину признаю, каюсь и прошу тебя и Гос-пода Бога простить меня. И если ты мне грехи мои отпустишь, то и Бог отпустит. Ибо сказано же Им апостолам Его: отпустите грешникам гре-хи их, отпустятся и вам. Ныне же, отец, отдаю тебе Киев со всею че-стью. Приди и владей им. Сядь на престоле отца и деда твоего. А я ос-танусь в воле твоей».

Да, умен, зело хитр и умен был сын Мстислава Великого. Лаской и угодливыми словами обвел он стрыя своего Вячеслава Владимировича вокруг пальца. Так обвел, что тот и не заметил, с радостью приняв это послание и согласившись на престол, лишь бы престол этот Юрию не достался. Встретившись, договорились, что Вячеславу иметь «первенст-во на престоле», а Изяславу, по согласию с ним, всем управлять.

Казалось бы, что Божья благодать сошла на киевский престол, что воцарился мир и согласие среди большинства Мономашичей. Но не тут-то было. Не успели Изяслав Мстиславич и Вячеслав Владимирович друг другу в любви и ласке признаться, как случилась размолвка из-за ми-трополита. Изяслав желал на митрополичьей кафедре своего друга и ставленника, Клима Смолятича, тихо сидящего во Владимире Волын-ском, иметь, а Вячеслав Владимирович ратовал за назначенного Кон-стантинопольским патриархом при княжении Юрия Константина. Од-нако Константина, поприжавшего епископов и монастырскую братию, отбиравшего у них злато и серебро, не желали не только киевские бояре и князь Изяслав, но и большинство игуменов, и пресвитеров, и попов в церквах. Поспорив несколько дней о том, кому же быть на Руси митро-политом, не желая уступить друг другу, пришли к тому, что ни Климен-ту, ни Константину митрополитами не быть, а просить патриарха назна-чить им нового. Прежним же, Климу и Константину, Киев покинуть и находиться одному во Владимире на Волыни, а другому — в Чернигове при тамошних архиереях.

Все эти события хоть и были важными и значащими для Руси, но пока что они северского князя не затрагивали. Изяслав Мстиславич так стремительно занял Киев, что Юрий Владимирович даже не успел к нему своих людей, призывая на помощь, прислать. Зато другие, не ме-нее важные и грозные, не обошли стороной Святослава Ольговича. Случилось так, что от Дона и Сурожского моря сразу три орды на рус-ские княжества накатили. Одни шли на Переяславль, другие на земли Рязанского княжества, третьи устремили свои алчные взоры к Курску. Выставленная на порубежье с Половецким полем сторожа вовремя за-метила врага, вовремя сигнальными дымами да кострами дала знать о накатывающейся беде. Поэтому, все кто мог, спешили под защиту го-родских стен и башен детинца. Но когда тревожные вести дошли до Святослава Ольговича, когда он, созвав на скорую руку старшую и младшую дружины, бросился на помощь курянам, то вражьи всадники уже грабили и жгли окрестные села в Посемье и Попселье. Курск и дру-гие города и городища устояли, но веси были разрушены, их жители, не успевшие спрятаться за стенами городов или же в ближайших лесах, пленены и ждали горькой участи рабов быть проданными на невольни-ческих рынках Сурожа и Херсонеса.

Не давая отдыха ни воям, ни коням Святослав Ольгович с сыном и племянником пытался нагнать половцев, чтобы хоть как-то отмстить им за содеянное зло. Но те, похватав, что под руку подвернулось, уже стремительно откатывались назад к Лукоморью. В сердцах северский князь бранил своих сродственников ханов Осолуковичей и Аеповичей, допустивших нападение сородичей на его волости. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что те ничем ему не могли помочь: между половец-кими ханами шла такая же рознь, как между русскими князьями. Никто никого не слушал, никто никому не подчинялся. Каждый считал себя наипервейшим и наиглавнейшим в роду и делал, что хотел. Что их мог-ло объединить, так это совместный набег на русские княжества. Погоня северской дружины была безрезультатной — обидчики-половцы раство-рились в степных просторах. Это обескураживало Святослава Ольгови-ча и заставило принять про себя решение со временем посадить в Кур-ске сына Олега, чтобы было кому оберегать Посемье и Попселье, тем более, что старый курский посадник Влас Ильин из-за старости отошел от дел, а новый, Ивашка Перегуд, со своими обязанностями едва справ-лялся. Кроме того, из Курска осуществлять защиту порубежья было проще и надежнее, чем из далекого Новгорода Северского.

Если бывшему курскому удельному князю, а ныне северскому, не удалось поквитаться с половцами за их набег, то рязанские князья в этом деле преуспели. Настигнув степняков на реке Большая Ворона, они не только их разбили и свой полон освободили, но и половецким обза-велись. Будет на что своих русских людей из половецкой неволи выку-пать, обмен производить.

По возвращении из неудачного преследования половцев северско-го князя ждали послы от Юрия Суздальского, которые сообщили, что венгры, попотешив киевлян невиданной досель музыкой, получив от Изяслава Мстиславича знатное вознаграждение за «ратные труды», по-кинули Киев. Что вместе с ними к венгерскому королю пошел сын Изя-слава, Мстислав Изяславич. «Наверное, жену искать, — язвили послы. — Дядя Владимир нашел, так чего теперь и племянничку не найти. На Ру-си им, видать, княжны русские не нравятся». Но главное было все же не это. Главным было то, что Юрий опять сзывал своих союзников на Изя-слава. Причем немедленно.

— Видите, я только из похода, — стал объяснять Святослав Ольгович причину невозможности немедленного выступления. — Люди и кони устали. Требуется отдых. Небольшой, но отдых…

— Людям и дня для отдыха достаточно, а коней можно и сменить, — не то чтобы советовали, а как бы делились опытом послы, стараясь не задевать самолюбия северского князя.

Пришлось заверить, что выступит без промедления.

Не прошло и двух недель, как Святослав Ольгович с племянником и половцами, нанятыми Юрием Владимировичем, стоял уже под Кие-вом на реке Лыбеди, напротив Золотых Ворот. Здесь же находился и князь Юрий с сыновьями. Ждали прибытия дружины Владимирка Га-лицкого, к которому уже были посланы нарочные. Не спешил начинать сечу и Изяслав Мстиславич, затеяв через Вячеслава Владимировича переписку с Юрием. Здесь же и выяснилось, что Владимир Давыдович Черниговский со своей дружиной был на стороне суздальского князя, а его брат Изяслав Давыдович со своей дружиной — на стороне Изяслава Мстиславича.

Переписка между старшими Мономашичами ни к чему не привела, и военные действия мало-помалу, с перестрелок лучников, с наскоков половцев, начались. Вскоре же на берегу болотистой реки Рут во время сражения был убит Владимир Давыдович, нанятые Юрием половцы, не сбив полки Изяслава, бросили поле сражения и бежали, оголив полки Святослава и Юрия. Чем не замедлил воспользоваться Изяслав, двинув в разрыв свою дружину. И, несмотря на то, что сын Юрия, Андрей Юрьевич, мужественно встретил киевские полки, выехав на своем коне в самую гущу вражеских воинов, союзные Юрию дружины дрогнули и стали отступать. Под Андреем был убит конь, и сам князь только чудом спасся. Черниговская дружина Владимира Давыдовича, видя своего князя убитым, прекратила сопротивление и стала сдаваться союзнику Изяслава Мстиславича, Изяславу Давыдовичу. А их тысяцкий Азарий Чудин во всеуслышанье объявил северского князя виновным в смерти Владимира и поклялся отомстить за его смерть смертью Святослава Ольговича.

Битва была проиграна, оставалось только спасаться самому да ближайшим дружинникам. И Святослав Ольгович направил бег своего коня к устью Припяти. Рядом с ним скакал и племянник. И только на берегу Припяти, отдышавшись и успокоившись после долгой погони северский князь узнал, что Юрий Владимирович через брата Вячеслава просит уже мира у Изяслава и что черниговский тысяцкий Азарий слов на ветер не бросал, грозя расправой. Он действительно пытался пресле-довать Святослава, но не догнав самого князя, пленил двух его ближних бояр и тут же произвел над ними расправу, отрубив головы и отправив их, кровоточащие, северскому князю в виде своеобразного подарка в кожаном мешке.

«Предерзкий раб, — выругался Святослав тогда, — ты меня еще по-помнишь»! Однако угрозы угрозами, и осуществятся ли они, а если и осуществятся, то когда, не так это заботило северского князя, как та реальная опасность остаться один на один с Изяславом Мстиславичем. Примирившись с Юрием, тот развязал себе руки для похода на Новго-род Северский и другие волости княжества Святослава. «Придется при-миряться с Изяславом Давыдовичем, — с горечью мыслил Святослав Ольгович, пробираясь с остатками своей дружины окольными путями в родной удел, — обещая ему не заявлять своих прав на Чернигов».

Незадолго до роковой битвы на Руте Владимир Давыдович заве-щал, что в случае его смерти, Чернигов отойдет к Святославу, как более старшему в их роду. Теперь необходимо было решать: искать мира, ус-тупая Изяславу Давыдовичу черниговский стол, или же искать стол, который Изяслав добровольно все равно не уступит, и при этом иметь во врагах не только киевского князя, но и двоюродного брата. Выбор, как видим, был невелик.

Прибыв в Новгород Северский, смыв в бане пыль и усталость, Свя-тослав Ольгович первым делом собрал думу из оставшихся в живых бояр, сына Олега и племянника Святослава и объявил им о своем реше-нии искать мир с черниговским князем. «Если с обоими Изяславами мира искать не получается, то поищем хотя бы с одним, с Давыдови-чем», — заявил он думцам. Те, не менее князя поиздержавшиеся от не-удачного похода на Киев, были не только согласны, но и рады. Многие вызвались отвезти в Чернигов княжеское послание. Князь поблагодарил думцев за их понимание и отпустил. Сам же сел за написание послания, которое надобно было сочинить так, чтобы и своего достоинства не уронить, и Изяслава пуще прежнего не обидеть, и мир учинить, и даже кое-что в волостях выиграть. Дело было непростое, но северский князь надеялся с ним справиться.

«Брат, всякая война продолжается до мира, а мир стоит до войны — такими словами начал Святослав Ольгович свое послание. — Мы ведь братья, но воюем между собой, как враги лютые. А за что воюем, сами не ведаем. Ныне же просим тебя, брат, оставить нелюбовь и вражду и быть в мире и любви. Ведь нам, видит Бог, делить нечего. Мы имеем области раздельные: я — область отца моего Олега, ты — область отца твоего Давыда. Потому ты с племянниками твоими, детьми покойного ноне Владимира, возьми всю область отца твоего, а я с племянником и детьми возьму область отца моего. Если мы так разделимся по правде и справедливости, то вражды между нами уже быть не должно. Нет на то причины».

Следующим утром молодые князья Святослав Всеволодович и Олег Святославич в сопровождении двух бояр и двух десятков младших дружинников уже держали путь к Чернигову. Сам северский князь не поехал, решив, что пора детей своих к посольскому делу приобщать. Впрочем, всем исполнителям его воли, и князьям, и боярам, он строго-настрого приказал в переговорах с Изяславом Давыдовичем держаться послания, ни на какие уступки не идти.

Как и следовало ожидать, Изяслав Давыдович с доводами север-ского князя согласился. Радуясь тому, что ему теперь можно не опасать-ся за черниговский стол, он отдал северскому князю некоторые ранее спорные волости, а еще обещал выступить посредником в переговорах Святослава Ольговича с киевскими князьями Изяславом Мстиславичем и Вячеславом Владимировичем о мире. А мир этот ох как был нужен. Требовалось и дружину новую набрать, и порядок в земле после поло-вецкого набега урядить. А княжество за последние годы уж очень обез-людело. Княжеские распри порядку да умножению смердов-землепашцев совсем не способствовали.

Изгнав Юрия Владимировича в Суздаль с клятвенным обещанием больше никогда киевского стола не искать, выслав Глеба Юрьевича из Переяславля в Городец, киевские князья теперь думали, как наказать Владимирка Галицкого. Некоторую опаску для них представлял Свято-слав Ольгович, поэтому с походом на Галич они временно воздержива-лись, ссылаясь с венгерским королем и прося у него помощи. Когда же из Чернигова прибыл князь Изяслав Давыдович и завел речь о примире-нии с северским князем, то и Вячеслав Владимирович и Изяслав Мсти-славич сему изрядно обрадовались. Руки у них были теперь полностью развязаны. Можно было идти на Владимирка, не опасаясь оставить дру-гого недруга у себя в тылу. Впрочем, прежде чем пойти в поход на Га-лич, Изяслав Мстиславич нанял половцев и спалил с ними Городец, чтобы Юрию негде было зацепиться в случае, если он вдруг нарушит клятву. Глеб Юрьевич ушел в Суздаль, а жителей Городца киевский князь развел по разным городам. Во время разорения этого града, мни-мого оплота суздальского князя в земле Русской, в пожаре пострадала и божница Михаила.

Однако поход вновь не состоялся по причине того, что в Киеве не-ожиданно умерла супруга Изяслава Ирма, получившая в православии имя Ирины. Еще будучи принцессой одного из воинственных немецких родов, она была сосватана за Изяслава, находившегося тогда с отцом Мстиславом Владимировичем в Новгороде. К ее сватовству, как сказы-вали знающие люди, приложила руку мать Изяслава, Кристина. Именно она через своих шведских и датских родственников, имевших связи с лучшими дворами немецких герцогов и курфюрстов, и высватала для сына эту немецкую принцессу. Ирма родила Изяславу трех сыновей, Мстислава, Ярослава и Ярополка, а также дочь Милораду. И здесь сле-дует отметить, что Ирма была не первой немецкой принцессой, выдан-ной замуж за русского князя. Первой путь к ложу русского князя прото-рила Ода, сестра немецкого епископа Бурхарда Трирского, ставшая же-ной Святослава Ярославича и бабушкой Святославу Ольговичу Север-скому. Требовалось с подобающими почестями предать тело княгини земле. А также дать некоторые указания брату Ростиславу Смоленско-му, остающемуся оберегать земли Киевского княжества со стороны Суздаля и Ростова. Кроме того, поджидали дружины Изяслава Черни-говского и Святослава Всеволодовича, решившего на этот раз попытать воинского счастья уже на стороне своего вуя, чтобы хоть как-то «зала-тать дыры» в своей небольшой казне по содержанию личной дружины. Северский князь племяннику не препятствовал, только призывал к бла-горазумию на поле сражения. Сам же он от похода уклонился, сослав-шись на малочисленность дружины, на прибытие к нему послов из По-лоцка. При этом Святослав Ольгович нисколько не лукавил: к нему дей-ствительно прибыли послы от юного Глебовича, поставленного вечем князем вместо Рогволода Борисовича, изгнанного со стола и содержа-щегося под стражей в Минске. «Будь князю нашему во отца и обороняй нас, — просили послы, — а мы клянемся быть тебе послушными».

Это обращение полоцких бояр и лучших людей льстило самолю-бию Святослава, однако он честно сказал, что сам стеснен и вряд ли сможет в полной мере отвечать их чаяниям. Ведь чтобы при нужде при-быть с дружиной в Полоцкое княжество, ему необходимо было пересечь земли Смоленского. А там, как известно, княжит брат Изяслава Киев-ского, с которым отношения северского князя почти всегда враждебны. Поэтому Ростислав Мстиславич Смоленский может и не пропустить его дружину. Но послы заверили его, что они это знают, учли и уверены, что Святослав Ольгович сможет. «Хорошо, — согласился Святослав, — будь по-вашему». А почему, в самом деле, не быть? Требуют-то немно-го: всего-то стать «в место отца» их юному князю. Выбору же полоцко-го боярства, как видно, послужило замужество дочери Святослава Оль-говича Анастасии.

Как только киевские полки Изяслава Мстиславича направились в Галицкую землю, то по дороге к нему стали прибывать дружины союз-ных ему князей. Из Дорогобужа прибыл его родной брат Владимир Мстиславич. Из Луцка спешил двоюродный Владимир Андреевич. Во Владимире Волынском к его войску добавились полки брата Святопока Мстиславича и сына Мстислава. Самих же этих князей Изяслав Мсти-славич направил в качестве послов: Мстислава к королю Гейзе, а Свя-тополка — к польскому. Галицкий князь Владимирко, сведав от своих лазутчиков о приближении войск Изяслава к его границам и не имея поддержки от Юрия Владимировича Суздальского, обратился за помо-щью к болгарам и сербам, от которых и получил до 70 тысяч войска. И хотя все эти сведения до северского князя доходили отрывочно и с не-которым опозданием, он понимал, что вскоре на просторах Галицкого княжества развернется невиданная до сей поры битва с участием многих народов. И ему, оставаясь сторонним наблюдателем, было интересно знать, чем все это закончится. Иногда он делился своими размышле-ниями с сыном Олегом и княгиней. Олег считал, что победит в этой битве Изяслав Мстиславич, собравший чуть ли не всю Русь для этого похода. А княгиня крестилась и откровенно радовалась, что муж ее в ней не участвует. «Не нами это тесто замешивалось, не нам и калачей пробовать, — степенно рассуждала она. — Нам надо Марию да сыночка Игоря поднимать, на ноги ставить». — «Поставим, — отвечал он. — При-дет время — и поставим… если Господу то будет угодно». — «Бог забо-той своей не оставит ни детей ни тебя, князь, — заявляла на это княгиня. — Лишь бы друг твой и сват наш Юрий Владимирович опять в новую склоку не вовлек… Чует сердце — вовлечет! И так что-то давно не бес-покоил». — «Так замирился он… крест целовал, клятву давал…» — «Ты уж извини, — усмехнулась с горечью Мария, — да клятвы князей, что девичьи слезы. Час не пройдет, как о них забыли».

Княгиня Мария словно предвидела: Юрию Суздальскому надоело спокойно сидеть в своей вотчине. Решил воспользоваться отсутствием в Киеве Изяслава и овладеть вновь киевским столом. Правда, там был его более старший брат Вячеслав, но, зная о мягком сердце последнего, Юрий надеялся, что тот уступит ему Киев. Чтобы как-то оправдать пре-ступление клятвы, данной Изяславу и брату, решил воспользоваться оплошностью киевских князей при разрушении его Городца, обвинив Изяслава в умышленном сожжении божницы Михаила. Одному было идти несподручно — все-таки Киев! Призвал с собой рязанских князей, но те поспешили уведомить об этом Изяслава, послав к нему нарочного, а с ответом самому Юрию Владимировичу тянули, как могли. Север-скому князю суздальский заранее о своих намерениях не сообщил и, уже находясь в походе у Глухова, поставил его перед свершившимся фактом. Хочешь, не хочешь, а встречай дорогого гостя.

— А я что говорила? — холодно, с долей отчужденности отреагиро-вала княгиня Мария на данное известие. — Как видишь, втянул… А ты мне что-то про клятвы речи молвил. Вот тебе и все клятвы! А еще по-помни мое слово: как бы кровавыми слезами плакать нам всем не при-шлось от сей дружбы. Вовлечет тебя в очередную смуту, а сам сбежит, как всегда… И будешь ты один за всех отдуваться…

— А что я могу? — честно признался себе и супруге Святослав. — Что ни говори, а сила за ним. Да и союзник мне он один верный… Другие изменяют, а он слово держит.

— Еще бы, — усмехнулась Мария, — другие волости отвоевывают, а он и так у тебя берет… под имя своих сыновей. Вон наш Курск уж сколько раз к нему отходил. То к Ивану, то к Глебу…

— Так то временно, — конфузился пуще прежнего князь.

— Смотри, чтобы совсем не отошел хоть Курск, хоть иной город… Если не самому Юрию, то через него Изяславу Киевскому…

— Не каркай, не кличь беду!

— Да я и не каркаю, сомнениями делюсь…

Святослав Ольгович понимал, что его княгиня во многом права. Ему и самому ой как не хотелось нарушать слова, данного Изяславу Мстиславичу. Да и Полоцке побывать мысль имел, чтобы собственными очами увидеть происходившее там — даже смоленскому князю просьбу о пропуске его с малой дружиной направил… Теперь же приходилось идти к Юрию. А как не пойти, если он уже на его земле и может в лю-бой момент отдать на поток и разграбления его города по Семи и ее притокам. Кроме того, половцы, вновь нанятые Юрием, уже чернигов-ские земли тревожили, небольшой городок Семин взяли и к самому Чернигову подошли. Чернигов взять не смогли, но все слободы вокруг него и посад пожгли. Тут уж хочешь, не хочешь, но идти надо. Впрочем, и идти не пришлось — Юрий Владимирович Суздальский, не зря же про-званный Долгоруким, уже стоял под Новгородом Северским, ждал, ко-гда встретят его с хлебом-солью. И, конечно же, дождался.

Князь суздальский, как известно, обожал пиры. По поводу и без повода, лишь бы поболее медов, вин заморских да снеди. Теперь же повод был, да еще какой: не только в гости к самому Святославу при-был, но и к зятю Олегу и к дочери Елене. Пировали три дня. Елена Юрьевна, уже обжившаяся в среде северских князей, отцу была рада. Еще бы не радоваться, когда родной батюшка пожаловал. Но, наслы-шавшись от него соленых шуточек по поводу долгожданных внуков, краснела и бледнела, стыдливо опуская очи. Под конец так вообще ста-ралась батюшке на глаза не попадаться. Святослав и княгиня Мария на колкие подшучивания Юрия над дочерью внимания не обращали, а Олег тихо злился, однако вида старался не подавать.

Окончив пиры, Юрий Владимирович вознамерился идти к Черни-гову в помощь половцам и сыну Андрею. Дошли до Сана, но, встретив идущих им навстречу из Киева Вячеслава Владимировича, Изяслава Давыдовича и Святослава Всеволодовича, спешивших на помощь осаж-денным черниговцам, решили в бой не ввязываться, а отступить. Вскоре же из-за сильных морозов и метелей, перебивших все пути-дороги ог-ромными сугробами, покинутые половцами, отошедшими к Дону, не только просто отступали, но уже и бежали. Бежали так, что бросали ко-ней, вязших по самое брюхо в сугробах.

В Рыльске же, где остановились на короткий отдых в детинце на горе Ивана Рыльского, Святослав Ольгович узнал, что союзные Юрию половцы, уходя от Чернигова, напали на Путивль и многие селения во-круг него пожгли, а народ, пленив, увели с собой. Досталось от полов-цев и другим волостям северского князя. «Что за напасть свалилась на мою голову, — печалился сам себе Святослав Ольгович, проклиная в душе князя Юрия и его союзников-половцев. — И сечи с врагом не имел, и враг ко мне не приходил, а княжество уже разрушено. А что будет, когда Изяслав Давыдович, обидевшись, на меня войной пойдет?! Да князь Изяслав Мстиславич… Страх и горе». Между тем суздальский князь, передохнув и малость пображничав, собрался домой.

— Не получился у нас поход, Святослав, — отдав распоряжение вое-водам своим готовиться в путь, заявил он обуреваемому сомнениями и печалями северскому князю, — надо в Суздаль возвращаться. Видно, не наш час…

— А мне как быть? — опешил Святослав, надеявшийся, что суздаль-ские дружины останутся в его княжестве, чтобы отразить нападение черниговского князя. — Мне-то как быть? — переспросил он. — Ты, сват, втянул меня в этот поход, поссорил не только с киевскими князьями, но и с черниговским… Своими половцами привел к неустройству всего Посемья… А теперь бежишь, бросая меня на произвол судьбы. Вот ты уйдешь, а следом придут оба Изяслава — и как мне быть?!.

Упреки северского князя были столь справедливы, что князь Юрий невольно смутился. А это с ним бывало довольно редко.

— Может, как-нибудь обойдется… Зима ведь… снега… А там вре-мя пройдет… настроение изменится…

— Да ничего не обойдется и не изменится, — злясь на собственное бессилие и безысходность, возразил Святослав. — Придут и порушат. А мне что опять в изгои?.. Да стар уж я. Второй раз не сдюжу!

— Ладно, князь, не горюй, — попробовал приободрить Святослава Ольговича Юрий Суздальский. — Оставлю я тебе сына Василька с рат-никами. Много не дам, но воев так с полсотни оставлю.

Сказал да с тем и отбыл, оставив Святослава Ольговича расхлебы-вать заваренную им кашу.

Разбив полки галицкого князя и его союзников, Изяслав Мстисла-вич, отпустив венгров, возвратился в Киев. И тут он узнал, что Свято-слав Ольгович после разорения земли Черниговской, остается ненака-занным и мира не просит. «Что ж, исправим упущения, — сказал он дяде и черниговскому князю, прибывшему к нему на совет. — Заставим Оль-говича себе бороду и усы кусать за глупость свою». И уже 22 января, когда стали реки и отыграли свои игры метели, повел рать на Новгород Северский. По пути пришли к нему со смолянами Роман Ростиславич и Святослав Всеволодович с дружиной. Как не было зятю и племяннику жаль северского князя, но боязнь Изяслава Мстиславича заставила вы-ступить против него. «Сам виноват, — искала оправдание их совесть, — не принял бы руку Юрию, сидел бы дома спокойно». Хотя в то же самое время прекрасно понимали, что северскому князю некуда было деться от удушливых объятий Юрия Долгорукого: попал Святослав, как кусок крицы,[118] между молотом и наковальней — успевай лишь поворачиваться то одним боком, то другим.

Когда 11 февраля к войску киевских князей, осаждавших Новгород Севрский пришли полки Изяслава Черниговского, то сообща стали го-товиться к штурму, разложив вокруг града костры и поставив шатры. В шатрах и у костров грелись по очереди: одни занимались приготовлени-ем к слому, вторые отогревались в тепле.

Стоя на одной из крепостных башен, Святослав Ольгович с болью в сердце наблюдал за тем, как осаждавшие, разбившись на полки, со-оружали пороки, из стволов деревьев, веток, всевозможного мусора, перекладывая это большими снежными комьями, строили горки. Вро-вень со стенами, а то и выше, чтобы с них метать на защитников стрелы и горшки с горящим в них маслом. «Плохи мои дела! — видя нешуточ-ные приготовления, мучился северский князь. — Вот начнут метать по-роками камни, не удержать града». Видимо, о том же самом думали и его воеводы, стоявшие поблизости, лица которых были хмуры и непро-ницаемы, а уста крепко сжаты и бессловесны.

Так оно и случилось. Стена была вскоре расшатана и разбита кам-нями во многих местах. Куда тут же были направлены пороки, доде-лавшие остальное дело — устроившие проломы. Святослав Ольгович ничего не мог противопоставить этому напору. Приходилось отступать в детинец. Острог, прикрывающий посад, и сам посад были тут же пол-ностью разрушены и подожжены. Только после этого полки осаждаю-щих отошли к своим обозам, чтобы 16 февраля приступить к система-тическому разорению личных вотчинных сел северского князя, к со-жжению принадлежащих ему дворов и гумен, к угону конских табунов и стад скота.

— Разорен, совсем разорен, — плакался княгине Святослав Ольго-вич. — Града не стало, стад не стало, кони уведены, гумна сожжены…

Павших защитников града, которых к счастью, было не очень мно-го, он не жалел — бабы еще нарожают. Не жалел он и овдовевших женок и осиротевших детишек — как-нибудь выживут. Некогда было печалить-ся и о ремесленниках с выгоревшего посада — со временем отстроятся. Жалел разграбленное имущество, которое уж точно было не воротить.

— Да Бог с ним, с имуществом, — совсем как деревенские бабы мах-нула руками княгиня. — Худобу, видите ли, ему жалко! Худобу еще на-живем. Хорошо, что пока сам цел. А потому — иди к Изяславу, проси мира.

— Так стыдно же, — сердился князь. — Да и не простит он… ведь это я первым клятву нарушил.

— Иди, — стояла на своем княгиня. — Повинную главу и меч не се-чет.

Бояре также открыто призывали Святослава Ольговича покаяться перед киевскими князьями и просить мира. «Долго нам в детинце не устоять, — говорили они. — Или с голоду все перемрем — вон нас сколько ртов тут стало, пожалуй, все слободки и посад сюда сбежались — или же в огне сгорим. Другого не дано». Сын Олег старался отмалчиваться — он отцу не указ, а невестка лишь плакала целыми днями. Понимала, что обрушившиеся на ее свекра несчастья — это последствия его дружбы с ее отцом. И хотя ее в этом никто не упрекал, но она инстинктивно иска-ла защиты у мужа — ее надежды и опоры.

Вскоре послы северского князя были посланы к Изяславу Мсти-славичу с просьбой о мире. Тот поначалу принимать их не желал, но потом, подостыв, понимая, что дело идет к весне, принял. Но потребо-вал, чтобы Святослав Ольгович возместил своему двоюродному брату Изяславу Черниговскому весь причиненный им и Юрием Суздальским ущерб или два града отдал — это как договорятся. Кроме того, должен был отойти от суздальского князя и с ним больше не общаться.

Делать было нечего, пришлось соглашаться и на том крест цело-вать. Это произошло 1 марта, а уже на следующий день союзные киев-ским князьям рати отошли от сожженного Новгорода Северского, его защитники, вздохнув, отправились на родные пепелища. Надо было как-то обустраиваться, готовиться к весне. Для живых ведь жизнь не окон-чилась, она лишь только усложнилась… И вот уж вперемежку с бабьи-ми слезами и причитаниями стали доноситься и иные звуки: стук топо-ров да визг пил. Жалея черный люд, пострадавший по вине князя, кня-гиня Мария Петриловна упросила мужа выделить погорельцам леса из своих угодий. И князь согласился. Оставив отстраивающийся Новгород на посадника, сам с малой дружиной и сыном Олегом отправился на полюдье за сбором дани. Отдавать Изяславу Давыдовичу два города было жалко — тот потом уж никогда их не возвратит — думал серебром да мехами откупиться. Но после многих «трудов» половцев и разорения, учиненного киевскими князьями, казна пополнялась скудно. Дай Бог, чтобы хватило на кормление дружины и княжеской семьи. «Придется откупаться городами, — одолевали невеселые мысли. — А все почему? А потому, что Юрия, как дурень за дубину, держусь. Тот заварил кашу, да и ушел… а я вот расхлебывай».

Возвратившись с полюдья, узнал, что сын Изяслава Мстиславича, Мстислав Изяславич с одной своей дружиной ходил на половцев к Са-маре и Угле, где одержал над ними знатную победу, освободив свой полон и приведя чужой. По данному случаю, а также по случаю победы над северским князем, в Киеве, как доносили соглядатаи, три дня пир горой шел. Вскоре же стало известно, что в Галиче умер Владимирко и княжий стол взял его сын Ярослав, прозванный в народе уже Осмомыс-лом за свой ум и здравость суждений. И первое, что сделал Ярослав, так это то, что заключил мир с киевским князем. Следовало думать, что Ярослав, будучи зятем Юрию Суздальскому, станет придерживаться линии поведения своего отца, ан, нет! По-своему решил. Но надолго ли?..

Новый 1153 год от Рождества Христова ознаменовался тем, что к Переяславлю приходили половцы, града не взяли, но много вреда при-чинили Посулью, в том числе и ковуям, находившимся под рукой пере-яславского князя. Потом стало известно об отправлении киевским кня-зем Изяславом посольства в Обезы ему за женой. Недаром ходили слу-хи, что у тамошнего царя Дмитрия на выданье дочь Росудан — черноокая красавица невиданной красы. Вот к ней и сватался пятидеся-типятилетний киевский князь.

Но главным известием стало то, что суздальский князь объявил во всеуслышанье об установлении в Залесской земле нового великого кня-жества, в которое наряду с землями Суздаля, Ростова и Белоозера во-шли еще и земли Рязанского и Муромского княжеств. Как удалось Юрию Владимировичу это, никто не знал, но рязанские и муромские князья ему присягнули на верность и крест в том целовали. Он же, же-лая, чтобы в его земле были такие же города, как и на Русской земле, заложил множество градов и нарек их Юрьев, Владимир, Переяславль, Кострома, Звенигород, Галич, Углич, Вышгород, Стародуб. И еще мно-го иных.

— Чудит Юрий, — делился с супругой Святослав своими размышле-ния по поводу происходящего в Залесской Руси. — За один год больше городов у себя понастроил, чем все остальные князья за прошедшие века.

Чем больше становилось лет северскому князю, тем он чаще и ча-ще искал совета не в княжеской думе, где большинство бояр не только были воинственны и готовы поддержать князя без долгих размышле-ний, а в семейном кругу, в беседах с собственной супругой. Пусть давно уже не молодой, располневшей лицом и телом, но все такой же бойкой на слова и мысли, все с такой же светлой головкой, как и ранее. Кроме того, бояр надо было собирать, сзывать, нарочных за ними посылать, а супруга всегда под рукой… стоит лишь слово шепнуть.

— Может, и чудит, — аккуратно поглаживая себя по округлости жи-вота, соглашалась Мария. Она опять была на сносях, ждала нового при-плода. — Но, может, и не чудит, а новое великое княжество строит. О том одному Богу лишь известно… Но в любом случае это куда лучше его походов и их последствий. Особенно для нас… — невзначай затро-нула она болезненную для Святослава тему. И тут же, поняв, что бряк-нула лишнее, извинилась: — Ты уж прости, не хотела обидеть. Все наш бабий язык…

— Да ладно, чего уж там, — был благодушен князь.

Если для киевского Изяслава и суздальского Юрия новый год был ознаменован важными государственными событиями, то для северского князя этот год был знаменателен тем, что он помирился с Изяславом Давыдовичем, своим двоюродным братом, съехавшись у Хобра. Со Святославом Ольговичем был только сын его Олег, а с черниговским князем были его племянники Владимировичи, а еще Святослав Всево-лодович с братом Ярославом. Так уж случилось, что последнее время родные племянники, особенно Святослав Всеволодович, стали отда-ляться от своего стрыя, словно чувствуя опасность, витавшую вокруг него. Это немного раздражало Северского князя, но он решил, что «бог им судья» и на подчинении себе не настаивал. Не маленькие — пусть сами решают, с кем быть и как быть…

«Долго ли продержится этот мир? — разъезжаясь от Хобра, воз-можно, думали князья-родственники. По крайней мере, Святослав Оль-гович такую думу держал. — Ведь мир между киевскими князьями и Ярославом Галицким уже нарушен». И действительно, галицкие бояре уговорили своего молодого князя, ровесника Олега, установленный им мир с киевскими князьями нарушить. Причиной тому стали два города, взятых покойным Владимирком у киевского князя, которые Изяслав Мстиславич, прислав своего боярина Петра Бориславича, просил воз-вратить. В Киеве, Чернигове, Владимире Волынском, в Бужске и других городах, где княжили родственники Изяслава Мстиславича или его со-юзники спешно готовились к новому походу в Галицкую землю и к рати с Ярославом Осмомыслом.

Примирившись, Изяслав Давыдович Черниговский, предлагал и Святославу Ольговичу принять участие в этом походе: «С киевскими князьями крепче помиришься». — «Я с ними и так уже мирен, — ответил на то Святослав. — В поход же не пойду. Во-первых, мне с галицким князем нечего делить. Во-вторых, он доводится свояком моему Олегу. Если забыл, то напомню, что они оба женаты на дочерях Юрия Влади-мировича». — «Как знаешь, — не стал больше приставать с уговорами черниговский князь — только, смотри, не прогадай… А я иду». — «Что ж, вольному воля, а спасенному рай», — молвил Святослав, и разговор на том оборвался.

Вторым важным событием в жизни северского князя стало рожде-ние третьего сына. Княгиня Мария не обманула, когда при рождении Игоря пообещала родить еще одного сына. И вот, не минуло и трех лет, как она вновь родила сына, названного Всеволодом в честь старшего брата князя Святослава. Малыш родился крупненьким, голосистым, «настоящим богатырем русским» по определению бабки-повитухи Ев-дохи. Она же и сообщила Святославу, что после тяжелых родов княгиня уже не сможет стать непраздной и новый плод понести: «Бабья жила у нее надорвалась». Но это уже не страшило: наследников у северского князя теперь было достаточно. Даже если с одним из них, не дай Гос-подь, что-то случится, то другие поддержат род, не дадут ему угаснуть. Что и беспокоило, так это здоровье княгини. Но та, к радости князя, вскоре стараниями Евдохи и других местных травниц, шептавших заго-воры и поивших разными отварами, пошла на поправку. И если сын Игорь при крещении получил имя Георгия или Юрия, то новорожден-ный Всеволод был окрещен в честь святого Дмитрия Солунского. При-мечательно было то, что почти в то же самое время у Юрия Суздольско-го родился сын, также названый во князьях Всеволодом, а при креще-нии Дмитрием. Случилось же это событие у суздальского князя и его второй супруги, княгини Елены, дочери византийского императора Ио-анна Комнина, во время охоты на берегу реки Яхромы, где вскоре ими в честь ознаменования такого важного происшествия был заложен град Дмитров, нареченный так во имя княжича.

«Мы в честь сыновей градов закладывать не станем, — отреагиро-вал на такую новость северский князь, — не в нашем обычае. Вырастут — тогда пусть сами закладывают, если сочтут нужным… хоть Дмитров, хоть Юрьев, хоть Ольжич».

ВЕЛИКИЕ КНЯЗЬЯ СМЕНЯЮТСЯ, А МЕЖДОУСОБЬЯ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

Пока северская княжеская чета тихо радовалась рождению сына Всеволода и пыталась хоть как-то сгладить урон, понесенный их княже-ством в результате поражения на реке Руте, жизнь на месте не стояла. Мстислав Изяславич, проявивший свою храбрость в войне с Ярославом Галицким, доставил отцу новую супругу из Обез и после свадебных пиршеств отбыл в Переяславль. Ростислав Рязанский, подражая суз-дальскому князю, построил на Оке град Ростиславль и тоже закатил по данному поводу пир горой. Зять Святослава Ольговича, Роман Рости-славич отправился в Новгород на княжение, сменив там сына киевского князя Ярослава Изяславича. Во Владимире Волынском неожиданно умер Святополк Мстиславич, родной брат и верный союзник Изяслава Киевского, и Ярославу Изяславичу, только что пришедшему к отцу из Новгорода, пришлось в скором порядке идти на Волынь, брать под себя владимирский стол. Понастроив десятки новых городов, но, не будучи удовлетворенным этим, соскучившись по походам и ратям, зашевелился в Суздальской земле Юрий Владимирович. Стал тайно призывать к себе половцев, чтобы идти походом на Переяславль. Прибыли от него гонцы и к Святославу Ольговичу, но тот заявил, что уже сыт по горло про-шлым походом, раны от которого до сей поры все не может зализать. Юрий отстал, но просил пропустить через его земли сына Глеба, на-правляемого к половцам для набора нового войска и согласования с Ае-повичами времени похода. «Князя Глеба пропущу, чего не пропустить, — согласился Святослав. — Мы с ним не чужие. Как-никак, а в одном граде, Курске, княжения свои начинали». Глеб Юрьевич побывал в По-ловецком поле, уладился с ханами о походе, когда на реках льды станут, и тут же отправился назад в Суздаль на похороны своей супруги.

Когда же белые мухи густо-густо закружили над озябшей землей, а морозцы стали сковывать тонким льдом лужицы, в Новгород Северский пришла самая главная новость этого года — 13 ноября, на 58 году жизни, после восьмилетнего владения великим киевским столом скончался Изяслав Мстиславич, главный враг и обидчик северского князя.

— Случилось! — не скрывая радости, не вошел, а вбежал в светелку княгини Святослав, как только стало ему известно о смерти Изяслава Мстиславича.

— Что случилось? — не поняла Мария. — Говори толком, а не загад-ками.

— Так враг-то мой, Изяслав, помер…

— Все мы под Богом ходим, все смертны, — охладила пыл супруга княгиня, откладывая в сторонку пяльцы с вышивкой — ее любимым за-нятием в последнее время. — Ныне он, а завтра…

— Типун тебе на язык, — отмахнулся Святослав, которому еще в прошлом году перевалило за шесть десятков лет. — Как ты не поймешь, ведь не стало нашего главного врага и гонителя. Теперь можно жить спокойно…

— Это вряд ли, князь мой любимый, — засомневалась Мария. — Опять быть смуте из-за киевского престола. Смотри, князь, ты в нее на старости лет, не ввяжись, — совсем по-матерински предостерегла она. — Нам и тут, на Северской земле, живется неплохо, когда мирно вокруг.

— Стола киевского искать не стану, — заверил князь. — Ни к чему он мне, но за грызней вокруг великого престола понаблюдаю с интересом. Интересно знать, кто заявит на него свои права?

— А что тут знать, — усмехнулась княгиня. — Это легко угадать. Во-первых, смоленский князь, наш сват Ростислав Мстиславич; во-вторых, твой друг и опять же сват Юрий Владимирович; а в-третьих, твой двою-родный брат Изяслав Давыдович Черниговский.

— А этот-то с какого боку? — не скрыл удивления Святослав Ольго-вич, услышав имя черниговского князя. — Ладно, с первыми все понятно — по праву отцов претендуют. Но Изяслав… ведь его отец никогда на киевском столе не бывал! Что-то ты, мать, загнула… сама себя пере-мудрила.

— Ты можешь смеяться, но поверь моему слову, что Изяслав Давы-дович станет стола киевского искать.

Не прошло после этого разговора и двух дней, как в Новгород Се-верский пришли вести о том, что Изяслав Давыдович действительно пытался въехать в Киев, да не был пущен туда боярами, заподозривши-ми его в покушении на престол.

— Ну, что, князь, — улыбаясь со снисхождением взрослого человека перед ребенком, сказала княгиня, когда сведала о данной новости, — бы-ла права я или нет, когда говорила тебе, что черниговский князь поищет счастья в Киеве.? Ведь поискал же…

— Все, сдаюсь, — шутливо поднял князь вверх руки. — Твоя взяла. Только ответь, как ты обо всем этом промыслила, словно бабка-ворожея на воду глядела. Уж не колдунья ли ты у меня? Не чародейка ли? Очи-то до сей поры зеленым пламенем полыхают!

— Может и колдунья, и чародейка, — тихонько засмеялась Мария Петриловна. — Вон, какого себе князя отхватила! Явно без чародейства тут не обошлось. Впрочем, бабка моя Светозара, по материнской линии, — уточнила она, — говорила, что была она из роду волхвов новгород-ских… А правда то или же сказки — не ведаю.

Пока северские князь с княгиней вели шутливые разговоры, в Кие-ве по зову престарелого Вячеслава Владимировича при поддержке Свя-тослава Всеволодовича на престол сел Ростислав Мстиславич Смолен-ский. Первым делом новый киевский князь возблагодарил своего дядю, назвав его отцом, а себя — в его воле сыном. Затем Ростислав не забыл и о сестриче Святославе Всеволодовиче, дав тому в уделы города Туров и Пинск.

«Молодец племянник, — без зависти и злобы одобрил действия сво-его племянника Святослав Ольгович, — далеко пойдет. Что ни говори, а хватку своего папаши и моего брата Всеволода имеет. Смотришь, еще сам киевским князем будет…»

Карусель событий между тем все набирала и набирала обороты. Не успел Ростислав Мстиславич укрепиться на киевском столе и отпразд-новать свое восшествие с киевским боярством, митрополитом и свя-щенниками первой руки, как из Переяславля от Мстислава Изяславича пришла просьба об оказании ему помощи в отпоре половцам, совер-шившим очередной набег. А из Ростова доносились смутные слухи, что половцев навел князь Глеб Юрьевич по указанию… черниговского кня-зя. «Дать отпор половцам и наказать Глеба Юрьевича — распорядился Ростислав, направляя сына своего Святослава с крепкой дружиной к Переяславлю, а сам со Святославом Всеволодовичем тронулся к Черни-гову. Половцев под Переяславлем разбили и прогнали за Сулу. До Чер-нигова же дойти не довелось: из Киева примчался гонец и сообщил о смерти Вячеслава Владимировича. Пришлось возвращаться, чтобы с почестями погрести великого князя.

Когда тело Вячеслава Владимировича было погребено в церкви святой Софии, рядом с гробом его отца, а его переписанное имущество было роздано киевлянам на поминки и в церкви, было решено собрать вече. Следовало принять решение идти ли на Изяслава Черниговского или нет. Мнение бояр и веча разделилось Одни говорили, что с Изясла-вом Давыдовичем стоит заключить мир, так как он всегда поддерживал киевских князей в борьбе с Юрием Суздальским. Но большинство было за войну с Изяславом Черниговским, обвиняя его в попытке захвата ки-евского стола и в связи с Глебом Юрьевичем.

Приняв сторону большинства, Ростислав Мстиславич, поддержи-ваемый сестричем Святославом Всеволодовичем, племянником Мсти-славом Изяславичем и собственным сыном Святославом Ростислави-чем, продолжил начатый поход против черниговского князя. Однако и тот не дремал. Сославшись с Глебом Юрьевичем, заручился не только его поддержкой, но и поддержкой многих половецких ханов, уже наня-тых Глебом для отца.

Через несколько дней противники сошлись у Белой Веси и стали прощупывать друг друга, перестреливаясь из луков через реку. Рости-слав Мстиславич не обладал воинскими талантами своего старшего бра-та Изяслава, в битвах участвовал мало. Вот его и смутило большое чис-ло половцев на стороне Изяслава Черниговского. Не посоветовавшись с Мстиславом Изяславичем и Святославом Всеволодовичем, он решил не доводить дело до большой сечи и уступить Изяславу Давыдовичу Киев, а Глебу Юрьевичу — Переяславль.

Что и говорить, черниговский князь был обрадован таким решени-ем. Ведь почти без труда он становился великим князем. Святослав Все-володович, находившийся в хороших отношениях с Изяславом Давыдо-вичем, если не обрадовался такому обороту дела, то и не огорчился. Принял все как должное. А вот Мстислав Изяславич обиделся и, уходя во Владимир Волынский со всем своим войском, не преминул заметить дяде: «Да не будешь ни ты в Киеве, ни я в Переяславле владеть».

Все это северский князь узнал через несколько дней после самих событий. Узнав, подумал: «Началось! Права была княгиня, когда пред-сказала эту замятню. Не иначе, как ведунья… Теперь ухо держать надо востро, действовать неспешно. Вряд ли Изяслав Давыдович усидит на престоле, когда еще сын Мономахов, Юрий Суздальский жив. Его больше ничто не удерживает от похода на Киев. А то, что Киева он жа-ждет, то и без моей всезнающей княгини известно. Вон сколько войн уже было». И когда к нему прибыли послы от Изяслава Давыдовича с приглашением прибыть в Киев, то он, поблагодарив послов и самого Изяслава за оказанную честь, от поездки в стольный град отказался. Изяславу же отписал, чтобы тот с честью уступил киевский престол Юрию Владимировичу и держался своего Чернигова. Но тот, находясь в пылу тщеславия, совету не внял, посольства в Суздаль не послал, а упи-вался своим видимым лишь ему могуществом. Величие же Изяслава на поверку было дутым, так как половцы, не получив полона, стали Пере-яславскую землю разорять. Даже возле самого Переяславля не только села пожгли, но и церкви: Ляцкую божницу и храм Бориса и Глеба.

«Вот она, расплата за гордыню, — беспристрастно констатировал северский князь эти неутешительные для его двоюродного брата извес-тия. — Но то ли еще будет… Ведь Юрий уже выступил из Суздаля». Действительно, суздальские полки уже шагали по смоленской земле. Сначала, чтобы наказать Ростислава за киевский стол, а потом, когда стало известно, что сам Ростислав уже изгнан с престола, то уже совме-стно со смолянами на Киев. Примирение Ростислава с Юрием стоило смоленскому князю новгородского стола, где княжил Роман, его сын. Теперь новгородцы в князья себе просили сына у Юрия, и тот дал им Мстислава. Узнав, что зять лишен новгородского княжения, а его ста-рый союзник Юрий Владимирович все набирает и набирает силу, Свя-тослав Ольгович решил, что пора определяться с выбором. Однако, ду-мая не только о себе, но и о племяннике, он сослался с ним и уговорил идти на союз с Юрием.

«А простит ли? — сомневался Святослав Всеволодович, находясь с дружиной в Стародубе. — Ведь я супротив него выступал».

«Да когда то было, — приободрял племянника северский князь. — Уже все давно забылось. А кроме того, покаянную главу и меч не се-чет».

Встреча северского и суздальского князей состоялась у Синего моста, что на пути к Киеву. Отметили это событие, как и положено, пи-ром. А у Стародуба их уже встречал Святослав Всеволодович, прощен-ный Юрием по просьбе своего старого союзника и свата». Опять пиро-вали. Потом пошли к Чернигову. Черниговцы сопротивляться не стали и отдались Юрию, который тут же объявил им, что ставит над ними кня-зем Святослава Ольговича. Это важное событие также требовалось от-метить пиром. Пиршество возложили на черниговских бояр и купечест-во. Если со всех брали в меру, то двор тысяцкого Азария Чудина был опустошен полностью. И не потому, что Азарий был при князе своем в Киеве, и его владение оставалось без присмотра, а потому, что север-ский князь припомнил ему обиду пятилетней давности, когда тот искал его головы и живота. Вот и пустил на поток и разграбление весь его двор. Впрочем, не только пирами в Чернигове был занят Святослав Ольгович. Он еще раз написал своему двоюродному брату, чтобы тот оставил гордыню свою и поклонился Юрию, пока еще не поздно. Но Изяслав Давыдович опять презрел добрый совет и Киева не оставил. И только тогда, когда полки Юрия Владимировича были уже у Муровий-ска, почти под Киевом, когда уж сам суздальский князь направил ему послание с увещеванием, он сдался и покинул Киев, понимая, что пре-стола ему не удержать, так как все киевские бояре были против него. Если кто и был за него, так это митрополит Клим, остававшийся на ки-евской митрополии со времен последнего княжения Изяслава Мстисла-вича. Сила митрополита, конечно, была высока, но все же не такой, что-бы заставить киевлян возлюбить внука Святослава Ярославича против их воли. Ведь с времен Мономаха киевляне всегда тянулись к потомкам Всеволода Ярославича намного больше, чем к потомкам Святослава Ярославича.

Заняв киевский престол, Юрий Владимирович первым делом оде-лил своих сыновей землями, дав Андрею, как старшему, Вышгород, Борису — Туров и Пинск, отобранные им у Святослава Всеволодовича, Глебу — в очередной раз Переяславль, а Васильку — Поросье. Вторым делом стало удаление им митрополита Клима вновь во Владимир Во-лынский и возведение на митрополию Константина. Киевляне, не воз-любившие Константина, было взроптали, но открыто выступить побоя-лись: за Юрием была сила великая. И Суздаль, и Переяславль, и Новго-род, и Севера, и Чернигов, и Галич. Только Полоцкое княжество держа-лось стороной, да еще Смоленск и Волынь, находившиеся в руках Мстиславичей и Изяславичей. Впрочем, Юрий хоть и простил племян-ников своих и их детей, но житья спокойного им не давал: то из одного города изгонит, то из другого. Больше всех почему-то доставалось старшему сыну покойного Изяслава Мстиславича, Мстиславу, князю храброму и смелому.

Святослав Ольгович, возвратясь с племянником из Чернигова в Новгород, старался со всеми жить в мире, тихо радуясь тому, что кня-жество потихоньку крепнет, обрастает людьми и новыми весями, что дети растут. Радовало и то, что степные разбойники половцы его земли обходили стороной, совершая свои набеги то на Переяславль, то на По-росье. Возможно, считали, что после их прежних набегов на Попселье и Посемье, там брать было уже нечего. Если что и беспокоило северского князя, так это необходимость думать об выделении самостоятельного удела сыну Олегу. Молодому князю уже шел двадцать третий год и, несмотря на то, что детей ему и Елене Юрьевне Бог все не давал и не давал, отдельный удел ему уже требовался. Ведь был же собственный удел у племянника Святослава, а Олег чем его хуже… Поэтому, когда от черниговского князя вновь пришло послание с просьбой о совмест-ном выступлении против Юрия, увязшего в спорах с племянниками, то Святослав ответил ему следующее: «Мы столько лет с великим нашим трудом и вредом для себя искали покоя, но не имели. Ныне же, получив, наконец, долгожданный покой, должны сами вместе со всеми нашими подданными благодарить Бога за это. Так почему ты, желая начать вой-ну, хочешь не только сам лишиться этого покоя, но и обречь меня на это лишение. Я же не желаю разорения вотчин наших. Мы оба должны пре-достерегать и отвращать всякую опасность, а не кликать беду на себя».

По-видимому, какие-то слухи о происках черниговского князя до Юрия доходили, так как он, замирившись через посредничество Рости-слава Смоленского с племянниками, вдруг собранные им полки повел на Чернигов. Изяслав Давыдович всполошился и попросил Святослава Ольговича выступить посредником в переговорах о мире. «Лучше худой мир, чем крепкая война», — решил северский князь и согласился быть послом при переговорах. Взяв сына Олега и невестку — им было не только полезно встретиться с тестем и отцом, но и повидаться с галиц-ким князем, — отправился в Лутаву, где сговорено было о встрече и съезде. Прибыл туда и Изяслав Давыдович, сильно опасавшийся за себя и княжество. Но Юрий Владимирович на этот раз был на редкость доб-родушен, незлопамятен и незлоблив, и переговоры прошли успешно. Вид зятя и здравой дочери имели благостное воздействие на суздаль-ского князя, смягчили его суровую душу. Урядившись о городах и уде-лах, мирно разъехались по домам.

Вскоре северскому князю стало известно о свадьбах сыновей Юрия: Мстислава в Новгороде на дочери посадника Петра Михайлови-ча и Глеба вторично, на дочери Изяслава Давыдовича Черниговского Манефе. Видно, этому сговору немало способствовали мирные перего-воры на Лутаве, ведь ранее речи о свадьбе не заходили.

В Новгород Святослав Ольгович не поехал, отбоярившись подар-ками для молодых, а в Переяславль, где проходила свадьба Глеба, буду-чи зван обеими сторонами, прибыл. Причем с супругой, сыном Олегом и невесткой Еленой. Самому радости от свадебного веселья было мало — жизнь шла к закату, а вот детям, только-только начинавшим жить, удо-вольствие великое. Опять же общение со сверстниками — в жизни вся-кое может пригодиться. Даже мимолетная встреча, и та способна иногда судьбу вспять развернуть, так что знакомства свадебные лишними в копилке жизни не будут. Гостей на свадьбе было много, однако ни Свя-тослав Ольгович, ни его супруга племянника черниговского князя Вла-димира Владимировича там не заметили. Спросили Изяслава Давыдо-вича. «Скорбным сказывается», — небрежно отмахнулся тот. Скорбным, так скорбным… дело-то житейское: ныне жив и здоров, а завтра, смот-ришь, уже болен или, вообще, Богу душу отдал… Не было на свадебном пиру и Мстислава Изяславича, бывшего князя переяславского. Отсутст-вовал и смоленский князь Ростислав с детьми. «Не может быть, чтобы и эти все разом вдруг хворыми оказались, — сопоставив некоторые сведе-ния и наблюдения, решил северский князь. — Не иначе, как быть новой замятне… вскорости». Поделился мыслями с княгиней. Та в ответ шеп-нула с легкой иронией: «Давно пора. Сама удивляюсь, что так долго мир стоит… не в характере наших князей».

Не успели домой со свадьбы возвратиться, как услышали, что пле-мянник черниговского князя Святослав Владимирович уже сошелся со смоленским и бежал от Изяслава, самовольно захватив у стрыя своего города по Десне, а также Счиж, Всеволодск и Стародуб. Тут и вести из Волынской земли приспели. Там Мстислав Изяславич, недовольный своим уделом в Луцке, внезапно напал на Владимир Волынский, изгнав оттуда своего родного дядю Владимира Мстиславича. Мало того, он не только изгнал дядю, но и взял заложниками его мать Любаву Дмитри-евну и жену-венгерку, а также нескольких знатных бояр вместе со всем их скарбом. Владимиру Мстиславичу ничего не оставалось делать, как бежать в Венгрию за помощью к королю Гейзе.

«Кажется, началось, — единодушно решили князь и княгиня север-ские, — теперь только держись».

— Ты кого собираешься поддерживать? — устремила взор своих ру-салочьих глаз Мария, отчетливо понимая, что ни Юрий Долгорукий, ни Изяслав Черниговский, ни Ростислав Смоленский супруга ее в покое не оставят. Со всеми у него родственные отношения. Каждый станет ма-нить на свою сторону.

— Хотелось бы, княгинюшка, — приобнял супругу Святослав Ольго-вич, — остаться в стороне от всех этих склок и междоусобий. Толку-то от них никакого, одно лишь оскудение земли Русской, да разорение княжеств…

— А все же? — прищурила та хитро очи.

— Если же остаться в стороне не удастся, то буду держать руку Юрия Владимировича. Видно, мне на роду написано по гроб жизни его или же моей быть с ним заедино. А там, что Бог даст.

Северские владетели еще беседу меж собой вели, когда пришел ог-нищанин и доложил, что прибыли послы от князя киевского: «На снем зовут».

Оказалось, что к Каневу пришли вновь половцы и звали Юрия Владимировича на съезд к ним, чтобы мирный договор учинить. Киев-ский же князь в свою очередь приглашал на этот съезд Святослава Оль-говича и Изяслава Давыдовича Черниговского как своих наипервейших союзников и родственников.

— Уж лучше мир рядить, чем кровавый пир учинять, — сказал Свя-тослав княгине и стал собираться со старшей дружиной в Киев.

— Олега берешь? — спросила та, зная желание супруга как можно больше вовлекать сына во всевозможные княжеские дела, в том числе и в мирные переговоры с половцами, опасными и беспокойными соседя-ми.

— Нет. Пусть остается в граде, — последовал ответ князя, — что-то неспокойно вокруг… Пусть присмотрит… вместе с тобой, конечно.

— И то верно…

Съехались с половцами у Заруба. Половецких ханов было немного, в основном те, что кочевали у Днепра и Дона. Лукоморские и Черно-морские не пришли. Поэтому урядились быстро и поспешили назад.

Юрий Владимирович, которому стукнуло уже шестьдесят пять лет, был рад быстрому разрешению дела, всю дорогу шутил, рассказывал скабрезные истории о своих любовных похождениях. Сам же смеялся громче и больше всех над ними или же кхекал с хохотком, разглаживая перстами пышные, хотя и вислые усы. Если судить по тем рассказам, которые поведал Юрий, то получалось, что во всем Суздальском княже-стве, да и Киевском тоже, не было ни одной боярской жены или же до-чери-невесты, с которыми бы князь не разделил своего ложа. Северский князь и сам в молодые годы был неплохой ходок по бабьей части, тоже старался ни одного сарафана мимо себя не пропустить, но свату своему он явно и в подметки не годился. Наблюдая за киевским князем, Свято-слав Ольгович отметил, что тот еще больше потолстел и погрузнел, что его лицо от бесконечных пиров и вливания хмельных напитков стало одутловатым и красным, словно тельце рака после крутого кипятка.

Изяслав Давыдович скабрезными бывальщинами не потчевал, все старался уговорить Святослава на совместный поход против его пле-мянника Святослава Владимировича, а заодно и против смоленского князя, принявшего сторону Владимира или же даже подбившего юного княжича на это безрассудство. «Справедливость того требует», — на-стаивал Изяслав, воздействуя на больные струнки северского князя, не-мало пострадавшего от той же несправедливости. «Видишь, — кивал Святослав Ольгович на малое количество воев, имевшихся за его спи-ной, — со мной и дружины-то нет. Какую помощь я могу тут оказать? Разве что советом да словом о мире… Но тебе, князь и брат, ведь этого мало»? Ой, как не хотелось северскому князю вмешиваться в чужие дела, тем более распри. Наученный горьким опытом, он, как никто иной, понимал, что пользы от этого будет немного, зато вреда может стать преобильно. Однако черниговский князь не отставал, пришлось соглашаться, но только в качестве посредника при мирных переговорах. «Вот и хорошо», — обрадовался Изяслав.

Отметив мирный договор с половцами знатным пиром в Киеве, от-правились с Изяславом Давыдовичем к Ростиславу Смоленскому, чтобы усовестить княжича Владимира. Смоленский князь, видя, что к нему едут из Киева от Юрия Владимировича, которого он боялся как огня, был рад мирным переговорам и отпустил Владимира от себя с легким сердцем. Княжич просил прощения за свою дерзость, и был тут же про-щен Изяславом.

«Вот и славненько», — одобрил Святослав Ольгович мир в среде черниговских князей и поспешил домой. Уже находясь в Новгороде Северском, он услышал, что Юрий Владимирович, взяв с собой сыно-вей, а также зятя Ярослава Галицкого и племянника Владимира Андрее-вича, сына покойного Андрея Владимировича Переяславского, назы-ваемого Добрым, пошел войной на Мстислава Изяславича, своего двоюродного внука или же внучатого племянника. В этот поход, как рассказывали верные люди, напрашивался и Изяслав Давыдович Черни-говский, вознамерившийся поживиться за чужой счет, но галицкий князь уговорил Юрия не брать черниговских с собой, заверив, что он и один справится с Мстиславом. Так зачем же славу и честь делить с кем-то еще. И киевский князь, поддавшись на уговоры зятя, опрометчиво отказал Изяславу Давыдовичу в его просьбе. Такой ответ черниговский властелин воспринял как личное оскорбление и затаил злобу не только против Ярослава Галицкого, но и Юрия Владимировича, напрочь забыв, что его родная дочь Манефа ныне за сыном киевского князя.

Однако дела у Юрия Владимировича Долгорукого на этот раз по-шли не так, как было желательно это князю. Мстислав Изяславич не только не испугался киевской и галицкой ратей, но и сам не раз, выходя из града Владимира с дружиной, нападал, захватив обоз галичан. Когда же Юрий повернул полки восвояси, то Мстислав, следуя за ним по пя-там, нападал на задние отряды и, не дожидаясь ответных ударов, тут же скрывался. При этом все грады и веси вплоть до самого Дорогобужа разрушил и пожег. Так что этот поход киевскому князю не то что славы и чести, но и малой удачи не принес. Чтобы хоть как-то возместить по-тери князю Владимиру Андреевичу, более всех пострадавшему от этого неудачного похода, киевский князь отдал ему Дорогобуж и Пересопни-цу, а также малые грады по Горони. Он же приказал и доставить из Суз-даля в Галич к зятю Ярославу в железах галицкого изгоя Ивана Рости-славича Берладника, ранее подвизавшегося на службу к смоленскому князю, но попавшему в плен к Юрию. Но когда Берладника везли из Суздаля, то Изяслав Давыдович Черниговский, прослышав про то, ре-шил его освободить. Что в тот миг руководило черниговским князем, трудно сказать, но уж точно не человеколюбие. Возможно, Изяслав, поднаторевший в кознях и коварствах, решил иметь под рукой сей вес-кий довод в будущих спорах с галицким князем. Возможно, он просто хотел этим досадить Ярославу Осмомыслу и его покровителю Юрию Владимировичу Киевскому. Однако было сделано то, что сделано. От-чаянные черниговские дружинники, действуя как лесные тати, подка-раулили суздальских воев, сопровождавших пленника, и, напав, освобо-дили. Сколько при этом полегло суздальцев, никто не считал, но Иван Ростиславич был явно рад такому повороту событий, ибо в Галиче его ждала верная смерть. Ярославу Осмомыслу конкурент на княжеский стол был явно не нужен.

Святослав Ольгович таких действий черниговского князя не одоб-рял — они вели к новым междоусобиям. Но и Ивана Берладника ему лю-бить было не за что; ведь он не забыл, как тот в тяжелое для северского князя время напал на него и ограбил. И хотя с годами все чаще и чаще приходят на память строки из Библии «возлюби ближнего своего», лю-бить таких, как Берладник, что-то не хотелось. Не одобрил он и тайное приглашение Изяслава Давыдовича на союз против Юрия, в который, как сообщал Изяслав, уже вступили Ростислав Смоленский и Мстислав Изяславич Волынский. И хотя черниговский князь обещал ему Черни-гов, в случае, если сам станет в Киеве великим князем, Святослав ответ-ствовал твердо, что он без вины мир с Юрием нарушать не может. Про себя же думал: «Какой же непостоянный брат у меня: вчера был готов с Юрием идти против Мстислава, а ныне уже с Мстиславом строит козни против Юрия. Коварный и опасный! Предаст — глазом не моргнет!»

Кроме всего прочего, стало известно, что в Киеве умер новгород-ский епископ Нефонт, который одним из первых ратовал перед Юрием об изгнании с митрополии Клима Смолятича и возведении Константина. Епископ Нефонт был старым недоброжелателем Святослава Ольговича. Не забыли северский князь и его княгиня Мария, как Нефонт не разре-шил им венчаться в соборе Софии Новгородской, но весть сию приняли с прискорбием, ибо вспомнились им молодые, полные надежд и устрем-лений годы, вспомнилась их любовь друг к другу, сметшая все преграды и препоны.

НА ЧЕРНИГОВСКОМ СТОЛЕ

Весна красная была в той поре, когда земля парит, деревья покры-ваются листвой, когда птицы, радуясь возвращению в родные края, не-умолчны от зари и до зари, а смерды-оратаи от темна и до темна заняты обработкой полей. Хлебушко-то все хотят жевать! А еще бы с коровьим маслицем или же с медком…

Радуясь теплу и свету, челядинцы пораскрывали все двери и окон-ча в княжеском терему, проветривая клети от зимнего застоявшегося воздуха, от затхлости и плесени, успевшей прикорнуть в укромных уг-лах. Княжеская семья тем временем перекочевала на сени, а то и просто во двор, на зелень травы-муравы, как княжичи Игорь и Всеволод, заня-тые какими-то играми. Игорю уже шесть лет, а Всеволоду только три с половиной. Но он ни в чем не хочет уступать старшему, бегая этаким пухленьким и немного косолапым медвежонком по двору. За обоими, не вмешиваясь в их забаву, но тем паче очень зорко, присматривают дядь-ки-пестуны. Княгини Мария и Елена, греясь на солнышке за перенос-ным поставцом, о чем-то тихо беседуют. Возле них смирненько так примостились на лавке княжны Ольга и Мария. Ольге четырнадцать лет, уже невеста. Поэтому она занята рукодельем: что-то вышивает цветными нитями по тонкому белому полотну. Возможно, рушник для родителей своего суженого. Краешком ушка она слышала, что сватается к ней отцов внучатый племянник, Юрий Владимирович Рязанский, но батюшка с матушкой что-то медлят со свадьбой. Марии с осени пошел восьмой годок. Она хоть и взрослая девица, но ей так хочется усесться матушке на колени да послушать хотя бы в полушка, о чем же говорят взрослые. Ведь так интересно! И она кошкой трется у материнских ног. «Ах, проказница! — смеется княгиня Мария и сажает младшенькую к себе на колени. — Шла бы с братцами поиграла. Смотри, как весело они гоняются друг за дружкой». Но Мария младшая от матери уходить не спешит, лишь крепче обнимает ее за шею да лезет с поцелуями. Ничего не поделаешь, весна! Взгляд княгини, брошенный на сыновей, немного омрачает ее чело: совсем скоро Игоря уведут на мужскую половину, чтобы начать его обучение воинскому, а значит, княжескому делу. И тогда встречи с нем станут реже и сдержанней. Болит материнское сердце и за Оленьку: пора уж определиться и с ее суженым…

Отдельно от своих княгинь сидят Святослав и Олег. На специаль-ном поставце, раскрашенном в черные и белые клеточки, перед ними маленькие деревянные фигурки диковинных зверей двух цветов — шах-маты. Отец и сын морщат лбы, думают сосредоточенно и долго, прежде чем аккуратно передвинуть одну из фигурок на другое место. Шахматы суеты и необдуманности не любят.

— Пусть уж этими сражениями забавляются, — обратив внимание на игру мужа и пасынка, кивает главой в их сторону старая княгиня, — не-жели будут настоящую сечу искать.

Невестка Елена, соглашаясь, кивает головкой:

— Пусть…

— Дети, настоящие дети, — тут же доверительно и с душевной теп-лотой шепчет Мария Петриловна невестке, заметив, как вдруг отец с сыном о чем-то горячо заспорили. — Большие, но дети. Верно?

— Верно, — засмущалась Елена Юрьевна.

Идиллию теплого солнечного весеннего денька разрушили запы-ленные и уставшие всадники, прискакавшие на княжеский двор в со-провождении караульных мечников.

— Что еще такое? — неохотно оторвался от шахматной игры север-ский князь.

— В Киеве умер Юрий Владимирович, — последовал ответ.

— Когда? — уже более мягче спросил Святослав, понимая, что смерть Юрия — это новые смуты и междоусобия из-за киевского престо-ла.

— Да мая пятнадцатого дня…

— И как же?

— После большого пира у Петрила в Осмольниках пять дней живо-том маялся, скорбел. И, не оклемавшись, умер.

— Уж не отравили ли, не извели ли зельем… — зарыдала княгиня Елена. И, закрыв лицо ладошками, бросилась к себе в светелку, чтобы выплакаться вволю.

— Ну? — одними глазами повторил тот же самый вопрос Святослав Ольгович.

— Не ведаем, — пожали плечами посыльные. — А вот в Киеве уже буча — дома Юрия грабят и жгут. И на Ярославовом дворе, и загород-ный, за Днепром, называемый раем. Также и дом сына его Василька… и дома бояр суздальских.

— Знакомо, — хмыкнул князь, вспомнив, как киевляне учинили рас-праву над боярами его брата Всеволода и как потом, изгнав Игоря, учи-нили то же самое и с его сторонниками. — И кого же прочат на стол свой.

— Вече шумнуло Изяслава Давыдовича… Уже и послы были по-сланы к нему, — без заминки ответствовали вестники скорби и тревоги.

— Вот оно как… — неопределенно протянул князь Святослав и крикнул слугам, чтобы прибывших накормили и дали отдохнуть с доро-ги, ведь столько верст проскакали без роздыху.

Когда же слуги, выполняя распоряжение князя, вместе с приезжи-ми покинули двор, скрывшись в лабиринтах княжеского терема, Свято-слав приказал Олегу:

— Пока я буду угощать послов, скачи-ка, сын, к Всеволодовичу. Зо-ви на думу.

Олег, не задавая лишних вопросов, побежал к коновязи, где стояло несколько коней, специально оставленных вне табуна для подобных случаев. Стоило лишь оседлать их — и в путь без задержки.

— Грешно, князь, так говорить о покойнике, — подошла Мария Пет-риловна к Святославу, — но, кажется, князь, ты освободился, наконец, от однажды выбранного тобою же ярма — опеки Юрия Владимировича. Теперь у тебя ни перед кем нет обязательств и ты волен в своих дейст-виях. Требуй у Изяслава Чернигов. По старшинству полагается… Толь-ко прежде, пока еще князь северский ты, а не племянник твой Святослав Всеволодович, выдели-ка Курск в удел Олегу. Пусть княжит самостоя-тельно. Потом, видит Бог, это сделать будет куда как труднее.

Слова княгини опять были разумны, и Святослав Ольгович, в кото-рый раз подивившись мудрости супруги, согласился.

— Верно, княгинюшка, говоришь, — тут же отреагировал он, — но сейчас иное важно: Чернигов нельзя упустить!

После того, как девятнадцатого мая Изяслав Давыдович с благо-словения митрополита Константина, киевского боярства, купечества и прочего люда, под радостные перезвоны колоколов во всех киевских церквях, вступил на Ярославов двор, Святослав Ольгович и его племян-ник Всеволодович прибыли к Чернигову. Но племянник Изяслава, Свя-тослав Владимирович, сын покойного Владимира Давыдовича, с кото-рым дядя уже успел помириться, в град их не пустил.

— В чем дело? — рассердился северский князь. — Град теперь мой по праву. Я — старший в роду!

— Ничего не знаю, — из-за заборола отвечал юный Владимирович, которому был обещан в качестве удела град Вщиж с окрестностями. — Князь Изяслав велел мне никого не пускать.

— Вот как! — сказал в сердцах Святослав Ольгович. — Мы собира-лись дело миром решить, даже дружину брать не стали — с ним действи-тельно было не более трех десятков воев из старшей дружины — но, ви-димо, придется за ней воротиться и силой взять град.

— Как вам будет угодно, — последовал ответ Святослава Владими-ровича. — Мое дело малое: мне приказано — я исполняю.

Пришлось отойти к Свину и, став там, послать нарочных к Олегу, чтобы тот собирал полки в земле Северской и вел их к Чернигову, а также и в Киев к самому Изяславу с обидами.

Олег вскоре привел полки северские. Но почти тут же пришел с киевскими полками и их супротивник Изяслав Давыдович. С ним же были его новые союзники: Мстислав Изяславич Волынский, всеми при-знанный храбрец и ратоборец, да племянник Святослав Владимирович.

Учинять сражение с двоюродным братом в расчеты северского князя не входило, он еще дома решил дело окончить в любом случае миром, а приведенные сыном Олегом полки были нужны просто для демонстрации силы и решительности. И Святослав Ольгович завел пе-реговоры, которые, как он и полагал, окончились тем, что Изяслав усту-пал ему Черниговское княжество, но брал себе там несколько городов, как лично, так и для племянника Владимировича. Святославу Всеволо-довичу отдавалось Северское княжество с некоторыми городами в Вя-тичах, но без Курска и Посемья, которые закреплялись за Олегом Свя-тославичем. Уговорившись о разделе владений, мирно разъехались. На-до было готовиться к переезду на новые места княжений. Хлопот пред-стояло немало, однако хлопоты эти были радостными.

Со смертью Юрия Владимировича Долгорукого, последнего пред-ставителя старшего поколения в роду Мономашичей, заканчивался оче-редной период в расстановке сил в политической жизни Руси. Но не заканчивались дрязги и междоусобия. Андрей Юрьевич, еще при жизни родителя отделившийся от него во Владимир на Клязьме и построив-ший там сельцо Боголюбово, а потому называемый уже Боголюбским, как только узнал о кончине великого князя, сразу же поспешил объя-вить себя великим князем. Он был, как известно, теперь старшим в роду суздальских князей и к тому же самым храбрым и предприимчивым, поэтому никто из братьев не возражал. И, осуществляя задуманное, призвал жителей Суздаля, Ростова и иных городов ему в том крест це-ловать. Столицей же избрал себе не древний Ростов, не Суздаль, а Вла-димир, заложенный еще Владимиром Мономахом и обновленный Юри-ем Владимировичем. Старые суздальские и ростовские бояре, сподвиж-ники его отца, поначалу сему радовались. Ведь чем дальше от князя, тем вольнее им. И помогли ему каменную церковь Богородицы зало-жить. Но князь Андрей этим не ограничился. Он стал строить новую крепость и укреплять град, на что требовались новые средства, золотые и серебряные монеты да гривны, в том числе и с бояр. А потому многие лучшие люди стали коситься, недовольно бурчать, но, помня, как скор был на расправу отец Андрея, открыто не перечили.

В очередной раз зашевелился Новгород. Там всегда держали нос по ветру. С кончиной Юрия возник вопрос о смене князя. Собрали вече и решили, чтобы Мстислав Юрьевич с честью покинул их, а они призовут к себе кого-либо из сыновей Ростислава Смоленского. Поупрямившись немного, Мстислав вынужден был уступить престол Давыду Ростисла-вичу.

Новгород утихомирился. Но началась буча в Полоцком княжестве. Там изгнали сродственника Святослава Ольговича, Рогволода. И тот пришел в Чернигов за помощью. «У меня, князь и сын, уже не тот воз-раст, чтобы в походы ходить, — сказал тогда Святослав ему, — но дружи-ну дам. С ней и управься сам». И дал триста воинов из младшей своей дружины. Рогволод направился с ними к дручанам, которые по слухам, держали его руку. Так оно и оказалось. Дручане выгнали Глеба Рости-славича, а Рогволода посадили на свой стол. Князь Глеб пожалился отцу Ростиславу Минскому, и тот попытался наказать непокорных поддан-ных, но только еще круче заварил кашу, так как на сторону Рогволода перешло большинство полочан. К тому же из Смоленска к нему на по-мощь пришел сын Ростислава Мстиславича и зять Святослава Ольгови-ча, Роман Ростиславич, с дружиной. Полоцкая земля запылала с новой силой. Даже новый епископ новгородский Аркадий, шедший от Киева к Новгороду и пытавшийся своим пастырским словом увещевать погряз-ших в усобице князей, не преуспел в благом деле.

В это же время галицкий князь Ярослав стал одолевать наипер-вейших русских князей просьбами оказать воздействие на Изяслава Да-выдовича с тем, чтобы тот отдал в его руки изгоя Ивана Берладника. И не только русских князей, но и королей Венгрии и Польши. Никто из князей лично к киевскому князю не поехал, но своих послов прислали многие. Изяслав же, встретив послов с честью, усовестил их неправым требованием галицкого князя и заверил, что ни сам из-за Берладника войны не затеет, ни Берладнику не разрешит учинить нападение на зем-лю Галицкую. На том и разъехались.

Однако Иван Берладник, видя себе опасность, то ли сам, то ли по подсказке Изяслава Давыдовича, ушел к половцам, где набрал себе вой-ско до шести тысяч всадников и двинулся с ними на берега Дуная. И запричитали, залились слезами придунайские городки, ибо воинство Берладника, собранное из отъявленных головорезов и разбойников, по-щады ни к кому не имело. Мало того, что на суше грабили, они еще и по Дунаю купеческие суда перестревали, прекратив всякую торговлю меж-ду землями и государствами. Чувствуя за собой силу, Берладник напра-вился в Галицкое княжество, овладев Берладом и Кугдятином, осадил Кушин.

Действия Ивана Берладника естественно вызвали недовольство не только Ярослава Осмомысла и других русских князей, но и государей Венгрии, Германии и Византии. Те направили в Киев своих послов с упреками и требованием призвать Берладника к порядку, раз он за него однажды поручился. А князь галицкий, найдя себе союзников в лице Владимира Андреевича Дорогобужского и Мстислава Изяславича Во-лынского, готовил войско к походу на Киев. Изяслав Давыдович, сведав о том через своих приверженцев, направил боярина своего Глеба Роко-шича к Святославу Ольговичу с просьбой об оказании помощи в войне с Мстиславом Изяславичем, сыном главного гонителя северского князя. Обещал за это дать города Мозырь и Чичерск.

Святослав Ольгович с честью встретил посла и все посольство ки-евского князя. Дал отдохнуть с дороги, угостил хлебом-солью и внима-тельно выслушал. А, выслушав, дал такой ответ: «Я по праву на Изясла-ва Мстиславича имел злобу за лишение моего брата сначала киевского престола, а потом и жизни. Но сыну его Мстиславу зла никогда не хотел и теперь не хочу. Я имел неудовольствие за Черниговскую землю и на брата моего Изяслава Давыдовича, но и ему я зла не желаю. А посколь-ку ныне междоусобие учинилось, то я прошу не тяготить меня обеща-нием городов. Князь киевский мне брат, и я желаю жить с ним в совете и любви. Ссоры же надо прекратить мирно, полюбовно, ибо от них ни-кому радости не прибудет, а горя будет много. А еще я прошу брата моего Изяслава Давыдовича съехаться на снем в Лутаве, чтобы все раз-ногласия уладить».

Черниговский князь Святослав Ольгович не кривил душой, когда готовил такой ответ для киевского князя. Он уже давно пришел к выво-ду, что все разногласия среди русских князей проще разрешать полю-бовно, не доводя до войн и разорений. За пять-шесть лет затишья в Се-верской земле да и в Черниговской тоже прошлые раны затянулись, жи-тели числом умножились, в княжеской казне богатств стало больше. Так к чему войны и смуты!

Послы донесли до киевского князя слова Святослава Ольговича, и тот их принял. Сослались, списались, порешили съехаться в Лутаве.

На снем с киевским князем Святослав Ольгович взял не только сы-на Олега, которого планировал посадить на Курский стол, но и сына Игоря. Игорю было уже семь лет, он прошел не только обряд «посаже-ния на коня», но и обряд введения во князи и, находясь на мужской по-ловине дворца, постигал воинскую науку под присмотром дядьки-пестуна Славца. А теперь ему было нехудо и премудрости княжеских съездов-снемов познать. Прибыл с ним и новый северский князь Свято-слав Всеволодович. Изяслав Давыдович был с племянником Святосла-вом, князем вщижским, и боярами. Встречу решено было отметить пи-ром. Трех дней хватило, чтобы вволю напироваться и дела обсудить. Если на миру смерть красна, то на пиру дружба ясна. Заключили союз против князя галицкого и его сторонников. Но прежде чем собирать на него дружины, по совету Святослава Ольговича, как самого старшего на снеме, а, значит, умудренного годами, послали послов Ярославу, Мсти-славу и Владимиру Андреевичу, чтобы выяснить доподлинно, что те хотят. А также честно предупредив их о своем союзе.

Вскоре пришли ответы. Ярослав Галицкий, Мстислав Волынский и Владимир Дорогобужский просили, чтобы Изяслав Давыдович «ни тай-но, ни явно не помогал Ивану Берладнику, и тогда никакой войны не будет».

— Оказывается, все можно решить мирно, — сказал Святослав Оль-гович киевскому князю. — Отрешись от Ивана… Что он тебе… брат или сват.

— Да не стану я ему помогать, — заверил союзников и Ярослава Га-лицкого Изяслав Давыдович.

С тем и разъехались, распустив дружины.

Возможно, киевский князь свое слово, данное на съезде в Лутаве, и сдержал бы… Возможно… Но тут сами галицкие бояре, недовольные правлением Ярослава, стали тайно посылать своих людей к Берладнику, маня его престолом. Не оставили они в покое и Изяслава, суля ему зем-ли и горы золота, лишь бы он поддержал своей дружиной Берладника. И Изяслав Давыдович прельстился на коварные посулы галицкой знати. Но чтобы быть не одному в том предприятии, позвал к себе обоих Свя-тославов, Черниговского и Северского с их дружинами, а также зятя своего Глеба Юрьевича Переяславского.

Когда же киевский посол прибыл в Чернигов и передал Святославу Ольговичу послание Изяслава, то тот, рассудив здраво, от участия в по-ходе отказался. Но заверил, что если Ярослав Галицкий первым начнет военные действия и придет в земли Киевского княжества, то он тогда и сам ополчится, и сына с племянником к тому призовет. «Тогда наше дело будет правое, — пояснял он. — Ведь землю свою защищать — это святая обязанность каждого князя». Но более всего советовал войны не начинать, а все решить миром, полюбовно.

В ответ на это разгневанный Изяслав через нового посыльного пе-редал: «Ведомо будет брату моему Святославу, что я из похода не воз-вращусь, а его призывы о мире считаю глупостью и слабостью неуве-ренного в себе князя. А поскольку брат мой Святослав ни сам, ни сынов своих мне не прислал, то я, одолев князя галицкого с Божьей помощью, это ему припомню. И тогда он пусть на меня не жалуется, когда из Чер-нигова в Новгородок свой снова поползет».

Послом на этот раз был брат половецкого хана Шурукана Юрий Иванович, принявший крещение и поддерживающий дружеские отно-шения с многими русскими князьями. На этот раз он был со своими по-ловцами в войске Изяслава. Святослав Ольгович хорошо знал Юрия и попросил его передать Изяславу следующее: «Брат и великий князь! Смирение мое не моя слабость. Просто я не хочу без причины и вины на других наступать. Я желаю, чтобы я сам и моя область были в покое, чтобы кровь христианская напрасно не проливалась. И пусть другие хотят меня Чернигова лишить с семью пустыми городами, которыми есть Моравеск, Любеч, Орчищев, Всеволодск, в которых одни псари живут, так как их половцы опустошили. Ты же, брат и князь, с племян-ником своим всей остальной Черниговской областью владеете. Но если вам и этого мало, и ты хочешь меня Чернигова лишить, забыв, как крест на том целовал, то пусть Бог, как судья правый, нас на том рассудит. А я снова, брат, тебе советую возвратиться и войны первым не начинать. Не зла, но добра тебе, тишины и мира в Русской земле я желаю. Если же не хочешь мой совет принять, то это в твоей воле, но злобиться и угрожать не за что. Я же слово свое держу твердо и вступлюсь за тебя, если дело твое будет правым».

— Как мудро сказано! — ощерился в желтозубой улыбке Юрий Ива-нович. — Лучше не придумать. Все передам, слово в слово. Но только зря ты, князь Святослав, не идешь с нами. У Ярослава, говорят, горы золота и серебра, разве плохо им для себя попользоваться?

— Спасибо, хан, на добром слове, — усмехнулся в сивую бороду Святослав Ольгович, — и за совет спасибо. Но, помнится, что у вашего народа есть поговорка: «Когда собрался по чужую шубу, то знай, что можно и своей лишиться». Не так ли?

— Так, так, — ощерился вновь хитрой улыбкой крещенный половец-кий хан. — Но и у вас говорят, что если волков бояться, то в лес не хо-дить! А?

— Верно, — согласился Святослав. — Все верно. Но это лишь нам го-ворит о мудрости наших народов, а не о мудрости наших правителей. Впрочем, ступай, хан, с Богом. Жизнь нас рассудит, кто прав, а кто и не очень…

Следует заметить, что не только черниговский князь Святослав Ольгович отказался участвовать в неправом по его мнению походе. Не пошел с киевским князем и Глеб Юрьевич, князь переяславский, заявив, что он вражды среди князей русских не желает и воевать с родственны-ми ему по крови Мономашичами не станет.

Как и предполагал черниговский князь, когда уговаривал Изяслава Давыдовича не поддаваться на лесть галицких бояр и не затевать не-справедливого дела, поход великого киевского князя и его союзников оказался неудачным. Да что там неудачным, он был провальным. Дру-жины Изяслава были разбиты, а сам он, не возвращаясь в Киев, оставив на произвол судьбы супругу, бежал в Гомь с племянником Святославом Владимировичем. Супруге же Изяславовой Феодосии пришлось самой добираться к Переяславлю под защиту зятя, который и доставил ее по-том в Гомь.

Бежали к своим вежам и нанятые Изяславом Киевским половцы, грабя и разоряя попутно русские веси. Но и им вскоре пришлось не-сладко, так как берендеи и торки Поросья, вступившие в союз с Мсти-славом Изяславичем, перехватив их у переправ, почти поголовно истре-били или пленили. Только немногим ханам, в том числе и Юрию Ива-новичу, брату Шурукана, удалось живым добраться до родных веж. Вот и сбылась на его же собственной шкуре поговорка, сказанная ему чер-ниговским князем. Но вспомнил ли он о ней или же нет, кто то ведает…

Оставленный Изяславом Киев тут же был взят Мстиславом Изя-славичем, Ярославом Галицким и Владимиром Андреевичем без какого бы то ни было сопротивления со стороны горожан и боярства. Дворы Изяслава, Святослава Владимировича и черниговских бояр, прибывших в Киев со своим князем, тут же были разграблены и порушены. Добрая традиция сложилась на Руси при смене великих князей. Хорошо, что не были преданы огню: киевляне побоялись, что огонь переметнется и на их подворья, вот и не стали жечь, изводя под корень даже память об Изяславе.

«Так-то, брат, — опечалился Святослав Ольгович, узнав о бедствии своего недоброжелателя и двоюродного брата, — не ищи чужого — и свое будет целее». Почему же опечалился, а не обрадовался или хотя бы по-злословил, как делают многие, видя своих гонителей или же недобро-желателей в беде? А потому, что предвидел новые междоусобия и бед-ствия, в том числе и на его земле, в его княжестве.

— Да не расстраивайся ты, — пыталась приободрить его княгиня. — Не такое, чай, пережили. И это переживем. Смотри, какие у нас сыно-вья… Что Олег, что Игорь, что Всеволод-богатырь. Витязи.

Сыновья действительно росли крепенькими да здоровыми. Что Игорь, что Всеволод. Не говоря уже об Олеге Святославиче. Олег хоть и был при князе в Чернигове, но уже имел свой удел, Курск, в котором пока что управлял посадник Святослава.

— Будь я помоложе, то, возможно, так бы и не расстраивался, — от-вечал Святослав, нервно меряя шагами пол княжеской опочивальни. — Но возраст ведь уже не тот. Как-никак, а шестьдесят пять стукнуло… многие князья до сей поры и не доживают… Укатали сивку крутые гор-ки. Хочется не дрязг, а спокойствия.

— Не гневи Господа, князь, — с напускным азартом продолжала кня-гиня, — ты у меня еще ого-ого! Любого молодого за пояс заткнешь.

Говорить, говорила, но и сама видела, как они оба постарели, по-толстели, поскучнели, попригнулись к земле. Особенно Святослав. Да и ей уже не облачиться в мужскую одежду да и не вскочить на борзого коня, не полететь на нем наперегонки с ветром, как было когда-то во время их смоленской замятни. Годы — груз невидимый, но ощутимый. И чем их больше, то тяжесть их значимей.

— Эх, княгинюшка, — улыбнулся понимающе Святослав, — твоими губами да мед пить, только поверь и мне, что старую собаку все равно не волком звать…

Между тем в Киеве события разворачивались своим чередом. По-грабивши сторонников Изяслава, союзные князья решили на престол звать Ростислава Смоленского, как однажды уже бывавшего на киев-ском столе. Тот согласился, но опять же поставил условие, что призван-ного Мстиславом из Владимира митрополита Клима изгнать, а вернуть Константина. Но Мстислав заупрямился: «Как его ставить, если он, бу-дучи при Юрии митрополитом, отца моего дерзкими словами поносил, проклинал принародно, анафеме грозился предать». О Климе же гово-рил, что тот учен и премудр, книгочей и златоуст, что народ к нему тя-нется. Но Ростислав, настраевыемый своим епископом, тоже уперся как бык. Сошлись на том, что Клим вернется во Владимир, а Константин отбудет в Чернигов, где он когда-то некоторое время был епископом, а в Киев звать нового митрополита.

«Вот не было печали, да попы наобещали, — мысленно отреагиро-вал без особой радости Святослав Ольгович, когда низложенный князь-ями митрополит Константин был доставлен в Чернигов. — У меня есть уже один. Антоний. А два — это перебор. Ни к чему мне такая честь».

Черниговский князь словно чувствовал мороку, последующую за прибытием этого первосвященника, выражаясь мысленно так. Через некоторое время Константин заболел и, видя окончание своих земных дней, призвал к себе епископа Антония и, взяв с него клятву, завещал после смерти тело его вытащить за ноги из града и бросить на пустом месте на съедении псам. Епископ поначалу думал, что поблажит, по-блажит старик да одумается. Однако низложенный митрополит оду-маться не захотел или же не успел, умер, поставив Антония перед не-разрешимой дилеммой: не исполнить клятвенное обещание грех, но и исполнить — грех! Позор не только на всю Русь, но и на весь крещенный и некрещенный мир. И как тут быть?!. Вот он и прибежал со своей до-кукой к князю.

«Точно, не было печали, да черти наверещали, — усмехнулся про себя князь, однако приказал исполнить завещание Константина так, как тот повелел, только тело охранять и на следующий день погрести с по-добающими его сану почестями.

Слух о необычном погребении бывшего митрополита тут же обе-жал весь город, и вынос тела состоялся при огромном стечении народа, который диву давался невиданному чуду, то смеясь, то крестясь, то мо-лясь. Народная толпа стала и почетным караулом до утра, пока тело низложенного митрополита не было предано земле в соборной церкви рядом с гробом Игоря Ярославича.

И как был удивлен черниговский князь, когда некоторое время спустя в киевской погодной летописи вдруг прочел, что во время смерти и необычного погребения митрополита Константина в Киеве три дня бушевал ураган, срывавший крыши с теремов и изб, что день и ночь небо было заволочено черными тучами, изрыгающими громы и молнии, поразившие то ли семь, то ли восемь человек и спалившие несколько церквей. «Вот те на, — удивился Святослав Ольгович, — а у нас, как мне помнится, небо было чисто, и кроме крика людского да лая собак ника-кого шума более не было. Надо сказать дьячку, чтобы отметил сей факт».

Черниговские князья, впрочем, как и великие князья киевские, еще со времен Святослава Ярославича, подарившего потомкам два велико-лепных «Изборник», изобиловавших не только мудрыми изречениями, но и рисунками, независимо от монастырских монахов-летописцев, вели свои погодные записи, в которых отражали самые интересные на их взгляд события. Не был тут исключением и Святослав Ольгович. Еще будучи в Новгороде, стал записывать в отдельную книгу важные мо-менты из своей жизни. Потом продолжил в Курске и Новгороде Север-ском. Правда, уже не сам лично, а через дьячков да прочих грамотных лиц. А грамотеев на Руси хватало. Любили русичи хоть на бересте, хоть на гладкой дощечке — пергамента на всех не хватало — хоть несколько строк да начертать, да прочесть потом на досуге или же послать кому следует с надежным посыльным.

Двенадцатого апреля 1159 года от Рождества Христова, в самый первый день Пасхи, смоленский князь Ростислав Мстиславич после мо-лебна в Святой Софии, взошел на великий престол. Это было его второе восхождение, и, как он надеялся, последнее и окончательное. В церквах звенели колокола, народ радовался и веселился. А уже первого мая он призвал из Чернигова Святослава Ольговича, чтобы урядить с ним ряд.

Съехались на конях в Морависке, сердечно поприветствовали друг друга. Спешившись, пошли в шатер великого князя, где в кругу ближ-них бояр говорили об устроении мира в Русской земле. Потом три дня пировали, одаривая друг друга подарками. Святослав Ольгович подарил Ростиславу пардуса и коня предивной масти и стати с седлом, обитым золотом. А великий князь одарил Святослава соболями, горностаями, мехами черных куниц, белых или серебристых песцов, шкурами волков и медведей на шубы.

«Господи, как хорошо, когда мир, — радовался черниговский князь успешным переговорам с Ростиславом Мстиславичем, неспешно воз-вращаясь со старшей черниговской дружиной домой. — Вроде бы и ни-чего такого не случилось, но как спокойно на душе. Словно помолодел на пару десятков лет! Даже земля, и та тому радуется».

Земля, а точнее природа, действительно радовалась и радовала. Зе-ленью степных трав и лесов, стрекотаньем кузнечиков, жужжанием пчел и всевозможных жучков, многообразным щебетанием птиц. Если что и омрачало легкой зыбью настроение князя, так это то, что не уда-лось повидаться с дочерью Еленой и зятем Романом Ростиславичем. Князь Роман находился в Смоленске, и Елена, естественно, при нем.

Не успел Святослав Ольгович возвратиться в Чернигов и поведать в семейном кругу о переговорах с Ростиславом Киевским, как от даль-ней сторожи пришли нерадостные вести: половцы двинулись в набег. Пока что на окраины Переяславского княжества, у Носова на Альте. Но ведь и до окраин Черниговского княжества недалеко, и до Северского, и до Курского. А все они родны и близки Святославу Ольговичу. Каждо-му столько лет и сил отдано. Да и помощь Глебу Юрьевичу оказать — святое дело, ведь столько лет были рука об руку.

— Придется тебе, Олег в поле выступить, — призвав сына, распоря-дился Святослав. — Пора уж самостоятельно ратоборствовать. Проучи зарвавшихся как следует, чтобы надолго дорогу к нам забыли. Бери мою младшую дружину да свою, а еще бирючам прикажи клич кликнуть, добровольцев в кмети поискать, только конных — с пешцами не управи-тесь. Да и с богом!

— Верь, отец, я уж постараюсь проучить, — заверил молодой князь родителя и поспешил собирать дружину.

Что Олег справится, Святослав не сомневался — молодец рос что надо! В плечах — косая сажень. Мечом ли, боевым ли топором мог ма-хать хоть целый день без устали. То же — скакать на коне. Да и прожи-тые годы, четверть века, что-то да значили в его ратной науке. К тому же какой никакой, а ратный опыт у Олега имелся. Горяч же был в меру, а более старался рассудком взять.

Как и предполагал Святослав, Олег его не подвел. Уже 23 июля он со своей дружиной настиг орду хана Сантуза у сел Котельницы и Ше-ломье, венных вотчин княгини Мстислава, и, не дав им опомниться, так стремительно ударил, что почти полностью уничтожил. Редко кому из лихих половецких воев удалось скрыться на своих быстроногих конях или же сдаться в плен на милость победителя в надежде на возможный обмен или же выкуп. Большинство было посечено дружинниками Оле-га. Пал и хан Сантуз, чуть ли не располовиненный до луки седла мечом Олега. Не только горяч и смел был в бою князь Олег, но и крепок на руку. Не каждый воин мог бы нанести такой удар, а Олег нанес. Полов-цы были разбиты, а полоненные ими русичи, подданные князя Глеба Юрьевича Переяславского, числом около восьмисот человек, были ос-вобождены и отпущены к родным пепелищам. Со слезами на глазах благодарили они, утерявшие уже надежду когда-либо узреть свои род-ные очаги, молодого князя, желая ему многих лет жизни и кучу детей.

— С боевым крещением тебя, сын, — произнес Святослав Ольгович, лежа на одре, когда Олег, усталый, в запыленных доспехах, но гордый, с горящим взглядом, не вошел, а влетел упругой походкой воина в опочи-вальню князя. — Уже наслышан о твоей победе. Рад. А я, вот, малость приболел — то ли пожаловался, то ли извинился он. — Не успел ты с дружиной за стену городскую вымахнуть, как откуда ни возьмись недуг на меня напал. Да так, что на скорбное одро уложил. Видно, старею. Ранее, бывало, любую скорбь телесную на ногах переносил… или, если уж сильно привяжется, в баньке паром изгонял. Теперь и банька, и от-вары баб-травниц, или ведуний-знахарок, уже мало чем помогают… А что это я все о себе да о себе, — спохватился он. — Лучше ты расскажи, как дело было. Пусть я сам и не участвовал, но зато послушаю с охо-тою. С превеликой охотой!

Князю Олегу также не терпелось поведать родителю о его первом самостоятельном, при этом победном, походе в степь. Стараясь ничего не упустить, даже самой малой детали, он рассказал, как искали поло-вецкую орду, как настигнув и обнаружив через дозорцев, умело окру-жили. А потом дружно ударили да так, что почти всех и посекли, осво-бодив при этом русский полон.

— Некоторые мои бояре подбивали меня русский полон, пользуясь случаем, себе взять, — устремив на князя не только светящиеся радостью победы, но еще и умом, глаза, заканчивая рассказ, произнес с особой интонацией Олег — но я не сделал этого. Отпустил всех с Богом. Пра-вильно ли я поступил, отец?

— Правильно, сын. Нам вражда с Глебом Юрьевичем не нужна, — рассудил Святослав. — Вон полоцкие опять между собой собачиться на-чали, просят дружиной помочь…

— Я готов, — откликнулся Олег. — Хоть сейчас. Дружина-то в сборе, не распущена.

— Знаю. Но нам сейчас не до полоцких дрязг. Пусть сами там раз-бираются… У нас иная напасть — Изяслав Давыдович со дня на день может против меня ополчиться…

— Это еще почему? — был в недоумении Олег. — Мы же ему ничего плохого не сделали. На земли его не зарились, из Киева не изгоняли, в союз с его противниками не вступали. Так почему?

— От природной его злостности да алчности, — заметил с грустью Святослав. — Сам себя по глупости стола лишил, но зло срывать станет на мне… и на тебе тоже. Так что в Полоцкую землю ты не пойдешь, а будешь держать дружину наготове.

И опять князь Святослав Ольгович оказался прав. Изяслав Давыдо-вич, отсидевшись в Гоми и поднакопив сил, обвинив Святослава в своих неудачах, набросился на города черниговского князя по Выри — Вырь и Зартый. Умный правитель ищет причины своих неудач прежде всего в себе самом, в своих действиях и поступках. А строптивый — врагов в своем окружении. Или просто врагов, на которых можно списать свои промахи. Злости, хитрости, коварства, алчности Изяславу было не зани-мать, а вот ума… Вырь взял, а Зартый осадил. Так как Святослав по-прежнему был скорбен, то выдворять из черниговских волостей двою-родного дядю пришлось Олегу. Изяслав отошел от Зартыя, но не надол-го. Сославшись со своими союзниками Святославом Владимировичем, Владимиром Мстиславичем, призвав половцев, он опять пришел к во-лости Святослава Ольговича и стал их разорять хуже лютого врага, словно забыв, что совсем недавно эти грады и веси принадлежали ему. Святослав Ольгович слал ему послания, полные справедливых упреков и просьб оставить княжество в покое. Но Изяслав словно ничего не слышал и не видел. Пришлось Святославу вставать с одра и ополчаться самому да еще и призвать к себе племянника Святослава Всеволодовича да Рюрика Ростиславича и Владимира Андреевича с дружиной галичан под стягом воеводы Тудоровича.

Недалеко от Чернигова полки Изяслава были разбиты, особенно досталось половцам, первым начавшим бегство с ратного поля. Степня-ков только было пленено более тысячи, а посечено и того больше. Изя-слав с остатками своей дружины, бежал от Выря в Вятичи, откуда стал совершать набеги на веси Смоленского княжества, настроив против се-бя не только смоленских князей Ростиславичей, но и великого киевско-го князя Ростислава Мстиславича. Однако Изяслав Давыдович и тут выход нашел: он обратился к Андрею Юрьевичу Боголюбскому за по-мощью. Тот вначале отказал, не желая междоусобия. Тогда Изяслав стал сватать у Андрея дочь Ростиславу за своего племянника Святослава Владимировича Счижского, и князь Боголюбский согласился. Но и про-тивники Изяслава не дремали. По совету киевского князя к Счижу вы-ступили дружины Святослава Ольговича, Святослава и Ярослава Всево-лодовичей князей северских, Олег Святославич с курской дружиной, а также Роман Ростиславич Смоленский с братом Рюриком Ростислави-чем, Ярослав Владимиркович Галицкий да полоцкие князья Вячеслав и Константин. Сила была великая. Пришлось Святославу Счижскому силе этой покориться и от стрыя своего отказаться.

Однако и это Изяслава не остановило. Он искал любого случая, чтобы навредить врагам своим и вернуть себе киевский стол. Но все его попытки вновь овладеть Киевом проваливались или же находили новое осуждение среди большинства русских князей. И тогда он, видя, что киевский и черниговский князья потому имеют успех, что действуют заодно, решил их перессорить между собой, стравить друг с другом, чтобы потом одолеть поодиночке. «Разделяй и властвуй», — вычитал он как-то совет римского императора в одном из манускриптов, завезенных в Русь из Константинополя. Вот и решил поступить в соответствии с этим советом. Имея и в Чернигове, и в Киеве своих доброхотов, напра-вил им подарки с просьбой: где надо и кому надо шепнуть что надо. Те, обрадовавшись злату и серебру, стали нашептывать Святославу на Рос-тислава, а Ростиславу на Святослава, вызывая у них недоверие друг к другу. Не оставил без внимания Изяслав и сына Святослава Олега, на-строив против отца, который будто бы хотел лишить его Курска и Кур-ского княжества.

Коварный план удался. Как не был Святослав Ольгович прозорлив, но поддался Изяславову коварству. Не сразу. После того, как на сторону того перешли северские князья Святослав и Ярослав Всеволодовичи, а также собственный сын Олег. Ох, не хотелось Святославу Ольговичу впрягаться в колесницу, управляемую Изяславом, но пришлось. Ис-пользуя поддержку, наняв половцев, Изяслав Давыдович пришел к Кие-ву и поджег Подол с пригородными слободами. Испугались киевляне, попросили Ростислава не сопротивляться и покинуть град до лучших времен. Забрав семью и бояр, ушел Ростислав в Смоленск к сыну Рома-ну, а Изяслав 8 февраля вступил в столицу Руси и мать городов русских — Киев. Но не было народного ликованья. Молчали колокола на коло-кольнях больших и малых церквей. А ночной порой вдруг обнаружи-лось, что вдруг ни с того ни с сего окровавилась луна, а потом и, вооб-ще, почернела. Словно в какую-то бездну провалилась. Правда, вскоре опять просветлела, но народ был напуган. «Не к добру знамение это, — зашептались повсюду киевляне, — жди смерти кого-либо из великих князей».

Все простил Изяслав, не стал наказывать за измену, некоторых да-же подарками одарил, но киевляне прощению и подаркам не радова-лись, глядели сумрачно. И решил тогда Изяслав Давыдович идти с дру-жиной своей до Вышгорода, а потом и на Смоленск.

Святослав Ольгович, находясь в Чернигове, понимая, что не удер-жать Изяславу великого стола, жалея брата и желая уберечь его от но-вых напастей, послал своего боярина Стефана Коснятича в Белгород, чтобы уговорить Изяслава помириться с Ростиславом и вернуть ему стол добром. Даже Чернигов свой уступал Изяславу, если тот согласит-ся. Но не послушал Изяслав совета брата, как никогда ранее не слушал его, а решил сделать все по-своему. «Если я последую твоему совету и возвращусь, то вся братия моя уйдет от меня по домам, а мне одному возвратиться с половцами невозможно. Чернигова я не хочу, а хочу Киева. Лучше же мне умереть с честью или же врагов своих я одолею», — таков был ответ Изяслава Святославу Ольговичу.

Только собрались против него князья многие, а, главное, наипер-вейший храбрец и ратоборец Мстислав Изяславич с дружиной. И 6 мар-та на берегу реки Желани дружина Изяслава Давыдовича была разбита, а его самого недалеко от Будулиц, у озера, воин именем Воебор смер-тельно ранил саблей в голову, а другой проколол копьем бедро. Когда же к нему подошли Ростислав Мстиславич и Мстислав Изяславич, то он был уже при последнем издыхании.

«Вот следствие твоей несправедливости, — сказал со слезами на глазах Ростислав, ибо больно было смотреть на мучения Изяслава. — Недовольный Черниговом и той областью, которую мы тебе давали со Святославом Ольговичем, ты хотел отнять у меня Киев и Белгород! Но кто рад тому».

Ничего не ответил Изяслав Давыдович, лишь попросил пить. Опять жажда мучила его, но уже жажда иного рода. Ему дали глотнуть вина из сулейки, и он тут же скончался. Тело Изяслава было возложено на теле-гу и отправлено в Киев. Ибо было решено похоронить его на Копыре-вом конце в монастыре святого Симеона.

Досталось и союзникам Изяслава, князьям северским Святославу и Ярославу Всеволодовичам, а также князю курскому Олегу. С остатками своих дружин прибежали они в Чернигов под защиту Святослава Оль-говича.

— Я знал, что так все и закончится, — с грустью заметил чернигов-ский князь. — Да что теперь говорить о пустом. Надо мир искать с Рос-тиславом. Пока вы скакали по полям и лесам, ища Изяславу престола, а потом спасая свои животы, я выяснил клеветников, которые смутили меня с киевским князем. И у него, видимо, такие имеются. Накажем их да помиримся.

Смутьяны, так ловко использованные из-за корысти покойным Изяславом, были изобличены на княжеских судах и подвергнуты гоне-нию, а их дворы отданы на поток и разорение. Чтобы семя злое не могло укорениться, да и другим в науку. Мир между Ростиславом Мстислави-чем, его сыновьями и племянниками с одной стороны и Святославом Ольговичем, его сыновьями и племянниками с другой был восстановлен к обоюдной радости. Но более всех тому был рад черниговский князь. Ведь только он один и остался из всего третьего колена потомков Яро-слава Мудрого. И пусть он не был великим князем, но на нем, как сам это чувствовал, лежал груз ответственности за мир в Руси. Он все реже и реже покидал свой терем и детинец, разве что со всем семейством на молебны в Спасо-Преображенский монастырь по великим праздникам, стараясь отдать как можно больше времени сыновьям Игорю и Всево-лоду. Все чаще и чаще болезни и скорби одолевали его по целым седь-мицам, а то и месяцам, приковывая к одру. Святослав еще бодрился на людях, но понимал, что годы его уже сочтены, что в любой момент в оконце его опочивальни может постучаться старуха с косой. Хоть ни-кому из смертных день и час смерти неизвестен, но приход ее неизбе-жен точно так же, как восход солнца, как смена зимы весной. Осознавая это, он решил собрать сынов своих и племянников, чтобы еще при жиз-ни урядить между ними ряд, который бы позволил избежать междоусо-бий и розни. Хотя бы только в пределах Черниговского и Северского княжеств.

— Сыны и братия, — обратился Святослав Ольгович к прибывшим в его терем двум Всеволодовичам: Святославу и Ярославу и собственным детям: Олегу, Игорю и Всеволоду, — пока жив, хочу ряд меж вами уста-новить. Хочу, чтобы вы заранее знали пределы ваших областей и не набрасывались друг на друга лютыми зверями из-за каждой волости, как часто это случается вокруг. Из-за чего уже не один русский князь ушел из жизни раньше срока, земля Русская обливается горючими сле-зами, страдая…

Сыновья и племянники стояли молча, не перебивая старого князя, но что скрывалось за их почтением, понять было невозможно. Да чер-ниговский князь и не стремился к тому, чтобы заглянуть в души своих ближних, он стремился упорядочить их будущие отношения, чтобы они точно знали, где проходят границы их владений, чтобы не спорили и не грызлись из-за весей, словно псы из-за кости.

— …Я хочу, — продолжал меж тем Святослав Ольгович в полней-шей тишине, — чтобы в пределы Курского княжества вошли города на Семи Ольжич, Липовец, Рыльск и Путивль с Ворголом и Глуховом, а еще Трубчевск на Десне, Севск на Севе да Горналь на Псле. Чтобы мог князь Олег содержать дружину крепкую и охранять не только окраины своего княжества, но и всех земель Черниговских и Северских. Чтобы мог он, если будет в том нужда, а я, вижу, что она будет, мог из своего княжества выделить малые уделы детям своим, которые у него родятся. Но чтобы Северское княжество не было ущемлено от такого раздела, к нему пусть отойдут наши города в Вятичах Болдыж, Кром, Спашь, Мценск и Домагощь, а еще в Подесенье Радощь и Стародуб, а также Вырь, Папаш, Зартый и Глебль. Остальные же города пусть остаются за Черниговским княжеством, как за матерью всей земли Черниговской, полученной еще Мстиславом Владимировичем при разделе с братом и нашим прадедом Ярославом Мудрым.

Так был произведен раздел волостей между черниговскими и се-верскими князьями, и по его результатам составлена духовная грамота, зачитанная епископом Антонием и скрепленная клятвой всех князей Ольговичей. И пока был жив Святослав Ольгович, мир и тишина царили в этих княжествах, хотя вокруг междоусобия не прекращались ни на день.

Примечания

1

Бабки — в данном случае надкопытный сустав.

2

Поприще — расстояние, измеряемое в древности полетом стрелы, дневным переходом пешцев или всадников

3

Длань — ладонь.

4

Зипун — вид теплой одежды.

5

Епанчица-корзно — своеобразный плащ. Епанча — общеупотребляе-мая одежда русского населения, а корзно — княжеский плащ.

6

Камка — вид плотной шелковой ткани.

7

Перестрел — расстояние полета стрелы, около 200 метров.

8

Ертуальные — конные разведчики.

9

Десница — правая рука (левая — ошуйя или ошуйца).

10

Константин IX Мономах — византийский император XI в., на доче-ри которого был женат сын Ярослава Мудрого, Всеволод, отец Влади-мира Мономаха.

11

Феофания Музалон (Музалонисса) — известная по летописям жена Олега Святославича Тмутараканского и Черниговского, уроженка гре-ческого острова Родос.

12

Никифор III Вотаниат — византийский император в 1078–1081 гг.

13

Угорское седло — венгерское седло.

14

Детинец — крепость. По одной из версий свое наименование полу-чил от обряда закапывания дитя под основание воротной башни, чтобы невинность ребенка охраняла его от врагов.

15

Огнищанин — княжеский распорядитель по дому.

16

Аепа — половецкий хан. Осенев — половецкий хан.

17

В лето 6615 — здесь речь все-таки идет о январе 1108 г., а не о 1107 г., если говорить о современном летоисчислении.

18

Бонак (Боняк) — половецкий хан

19

Гарольд — Гарольд II, английский король XI в., отец первой жены Владимира Мономаха, Гиты. Был убит Вельгельмом Завоевателем в 1066 г. Гита с матерью до замужества находилась у датчан под защитой датского короля.

20

Исполчиться — вооружиться и приготовиться к бою.

21

Лубна — город Переяславского княжества на реке Суле.

22

Шурукан — половецкий хан

23

Прапора — флаги, стяги.

24

Антоний и Феодосий Печерские — монахи, основатели Киево-Печерского монастыря; причислены Русской православной церковью к лику святых.

25

Англы, саксы — племена, населявшие Англию с древних времен.

26

Выя — шея.

27

Тугоркан и Осолук — половецкие ханы, причем Тугоркан известный по былинному эпосу как Тугарин-змей. Женитьба Святополка Изясла-вича и Олега Черниговского на дочерях этих ханов вполне историче-ский факт.

28

Митрополит Никифор, епископ Лазарь — исторические личности. Никифор был прислан константинопольским патриархом в декабре 1105 г., епископ Лазарь назначен им в Переяславль 12 ноября 1106 г.

29

Корсунский грек — выходец из города Корсуни (Херсонеса) на Крымском полуострове.

30

Батыр — богатырь.

31

Епископ Иоанн — историческая личность, черниговский епископ, умерший в 1112 г.

32

Монисты — женские украшения из небольших серебряных монет, которыми чаще всего пользовались кочевники.

33

Повой, убрус — платок.

34

Колты — серьги

35

Седмица — неделя.

36

Великий пост — пост перед Пасхой. Согласно пояснениям, данным Н.М. Карамзиным, это событие было 26 февраля, а 19 марта русские дружины уже пришли к Дону.

37

Ошуюю, одесную — слева, справа.

38

Причт — служители и певчие в православной церкви; в переносном смысле — чье-либо окружение.

39

Комонные — конные, верховые.

40

Псел, Ворскол (Ворскла), Голтва (Гольтва) — реки левобережья Днепра.

41

Аршин — старинная русская мера длины, равная 71 см; пядь — старинная мера длины, равная расстоянию между максимально растопыренными большим и указательным пальцами (около 18 см).

42

Вершок — старинная мера длины, равная 4,4 см.

43

Оратай (ратай) — пахарь; оратать — пахать.

44

Окоем — линия горизонта.

45

На слом — на штурм.

46

«Баран», «сокол» — название тарана, изготовленного из крепкого дерева, которым выбивались ворота или разрушались стены.

47

Женой Ярослава Мудрого была Ингигерда, в крещении Анна, в схиме Ирина, дочь шведского кроля Олафа Шётконунга и от этого брака были его сыновья, в том числе Святослав Ярославич, отец Олега и дед Святослава Олеговича.

48

Рудознатцы и костоправы — лекари, умеющие травами и заговорами останавливать кровь, вправлять вывихи, соединять перебитые кости.

49

Мертвые сраму не имут (не имеют) — выражение, приписываемое летописями князю Святославу, сыну Игоря и Ольги.

50

Монах Сильвестр — Сильвестр (? — 1123), древнерусский писатель, игумен Михайловского Выдубецкого монастыря, близкий к Владимиру Мономаху, с 1118 г. епископ переяславский, один из редакторов «По-вести временных лет».

51

Царю греческому — в данном случае имеется ввиду император Византии.

52

Сермяга, армяк — крестьянская одежда.

53

Охлюпкой — езда верхом на лошади без седла.

54

Арба — повозка.

55

Стрый — дядя, брат отца; вуй (вуйко) — дядя, брат матери.

56

Турукан и Комоса — известные по летописям дядья Святослава Олеговича по материнской линии, братья матери. Иногда отечественные историки их называют всего лишь братьями его жены-половчанки Аеповны.

57

К царю колхидскому — в данном случае к царю грузинскому.

58

Плутарх — древнегреческий писатель и историк (около 43 — 127 гг. н. э.), написавший труд «Сравнительные жизнеописания» выдающихся греков и римлян (50 биографий).

59

Александр Великий — Александр Македонский (356–323 до н. э.), сын македонского царя Филиппа II, македонский царь с 336 г. Государственный деятель и полководец. Победитель персов при Гранике, Иссе, Гавгамеллах. Завоевал земли до реки Инд. Воспитанник древнегреческого философа и ученого Аристотеля (384–322).

60

В лето 6602–1094 г., здесь речь идет о походе Олега Святославича из Тмутаракани на Чернигов, находившийся в то время в руках у Владимира Мономаха.

61

Ятвяги, земгалы, весь, чудь — народы, жившие по соседству с Нов-городским княжеством, в основном финно-угорской этнической группы.

62

Град был разорен до основания — имеется в виду участие Мономаха в походе Изяслава и Всеволода Ярославичей на полоцких князей, взятие и разграбление Минска в 1067 г.

63

Купа — заем, долг. Отсюда закуп — должник.

64

Тиунство без роду — поступление без всякого договора в должно-стные лица у частного человека.

65

Алексей Комнин — Алексей I Комнин (ок. 1048–1118), византий-ский император с 1081 г. из династии Комнинов.

66

Иван Войтишич — киевский воевода Иван (Иоанн) Войтишич, живший с конца XI до середины XII вв., приверженец Мономаха и его потомков.

67

Сестерций — старинная древнеримская серебряная монета; солид — старинная византийская и римская золотая монета.

68

Киса — кошель или мешочек для монет.

69

Валашки — предки современных молдаванок.

70

Ясы (яссы) — предки алан и современных осетин.

71

Отдал в вено — отдал в качестве приданого, в данном случае здесь в переносном смысле, так как вено бралось за невесту.

72

Заклич — оговоренный в Русской Правде способ свободного человека сообщить о том или ином преступлении, требующем вмешательства тиунов-судей или же князя; одна из стадий судебного разбирательства.

73

Ойкумена — у древних славян понятие, обозначающее край земли.

74

Замятня — конфликт, ссора, вражда.

75

Иларион — церковный деятель, писатель XI в. на Руси, первый русский митрополит.

76

Примучивать — применять силу.

77

Платон — древнегреческий философ-идеалист (428–347 гг. до н. э.), ученик Сократа, около 387 г. основал в Афинах школу или Акаде-мию платоновскую; автор множества работ на нравственные и фило-софские темы.

78

В лето 6635 от сотворения мира — речь идет о 1127 годе.

79

Золотая гривна — а) золотое украшение у славян, знак отличия; б) денежная единица в виде слитка золота. Серебряная гривна — весовая и денежная единица — слиток серебра весом около полуфунта.

80

Куна — денежная единица на Руси, равная 1/50 части серебряной гривны; приравнивалась также к арабскому дирхему (2,74 г серебра).

81

Реза (резана) — денежная единица Руси (с XII в. приравнена к ку-не; до этого составляла 1/50 гривны серебряной, 2/5 ногаты и; куны). Ногата — денежная единица Руси, имевшая хождение в XI–XV вв. Равнялась 1/20 гривны (серебряной) и 2, 5 кун.

82

Непраздна — беременна (в отличие от праздной — пустой, не беременной).

83

Катора — вражда, междоусобица.

84

Докука — досада, недоразумение, беспокойство.

85

Пандора — в греческой мифологии жена Эпиметия, открывшая ящик мужа, в котором хранились все несчастья и беды рода человеческого.

86

Анафема — церковное проклятие, отлучение от церкви.

87

Поруб, узилище — яма в земле или же тесное помещение для заклю-чения и содержания виновного.

88

Новгородская старшина — торгово-боярское сословие, задававшее тон на вечах и державшая власть в городе.

89

Тускор (Тускур) — средневековое название реки Тускарь.

90

Верея — в данном случае толстый столб, к которому крепились ворота.

91

Динар — старинная арабская золотая монета. Чеканилась с VII века.

92

Дирхем — старинная арабская серебряная монета весом около 2, 73 г, чеканилась с 695 года.

93

Станичнички — в старину так называли разбойных людей.

94

1 марта, в самом начале нового года… — в Древней и Средневеко-вой Руси новый год начинался 1 марта, с XV в. — 1 сентября и только с 1700 г. при Петре Великом — с 1 января.

95

Андрей Владимирович (ок. 1102–1141), сын Владимира Мономаха, князь переяславский, прозванный Добрым, умер 20 января 1141 г.

96

Порадеть — в данном случае оказать услугу.

97

Жита — в данном случае общее название зерновых культур, хотя чаще всего житом называли рожь.

98

Рига — помещение для сушки снопов с зерном, в котором возможен также и обмолот зерна.

99

Гумно — огороженное и крытое навесом место для молотьбы сжатого хлеба.

100

Дворцовый тиун — княжеский служитель, занимающийся хозяйскими делами и управлением княжеского дома.

101

Конюший — мелкий княжеский чиновник (служитель), отвечавший за ратных и прогулочных коней, конскую сбрую, состояние гужевого транспорта.

102

Кладуша — кладовая, помещение для хранения всевозможного мел-кого имущества.

103

Берковец — старинная мера веса, равная десяти пудам (160 кг).

104

Корчага — глиняный сосуд для хранения жидкости, с округлым ту-ловом и двумя ручками. Возможно, и своеобразная мера объема.

105

Вежа — половецкое становище, шатер, башня.

106

В лето 6654, 16 января — в данном случае 16 января 1147 г.

107

Баять — говорить.

108

Векша (или ногата), реза, куна, гривна — денежная единица в Древ-ней и Средневековой Руси. Векша в 12 веке равнялась 1/20 гривны или 2,5 куны).

109

Клеврет — приспешник, приверженец (старославянское слово); человек, не брезгающий ничем, лишь бы угодить своему покровителю.

110

В руце — в руке (в руках).

111

Гридень — ближайший дружинник князя из неродовитых отроков, телохранитель.

112

Пардус — барс.

113

Било — металлический брус, подвешенный на столбу с перекладиной; при ударе по нему издавался звук.

114

Понтий Пилат — римский наместник Иудеи в 326–366 гг. н. э., отличавшийся крайней жестокостью. Согласно новозаветной традиции, приговорил к распятию Иисуса Христа.

115

Сходатый — в простонародном выражении лицо, зондирующее почву для предстоящего сватовства.

116

В крытых дровнях — в данном случае — в крытом санном возке.

117

Деверь — брат мужа.

118

Крица — твердое губчатое железо, получаемое из болотной руды.

Content

Николай Пахомов
Святослав, князь курский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СВАТОВСТВО

ДЕЛА РАТНЫЕ

ВРЕМЯ МИРА И СОЗИДАНЬЯ

ВО ВРЕМЕНА МСТИСЛАВА ВЕЛИКОГО

В ОГНЕ МЕЖДОУСОБИЙ

НА НОВГОРОДСКОМ КНЯЖЕНИИ

СМОЛЕНСКАЯ ЗАМЯТНЯ

НА КУРСКОМ СТОЛЕ

СЕВЕРСКИЙ СТОЛ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ИЗГОЙ

ЛИХОЛЕТЬЕ 1147 ГОДА

КОНЕЦ ИЗГОЙСТВУ

ВНОВЬ МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

ВЕЛИКИЕ КНЯЗЬЯ СМЕНЯЮТСЯ, А МЕЖДОУСОБЬЯ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

НА ЧЕРНИГОВСКОМ СТОЛЕ

Примечания