Ева Ночь

Умница для авантюриста

Пролог

Вначале появилось радужное сияние, и он возликовал: получилось!

Мучительно долго его засасывала спираль. Эйфория спала.

Улыбка сползла, как штаны с лопнувшим поясом.

Тревога звякнула колокольцем, но он не запаниковал: ждал приземления.

А потом резко пришла темнота.

Боль сломала тело.

Беспамятство.

Вспышка.

Короткий бред.

Кап-кап. Надо открыть глаза.

Кап-кап. Боль — не самое страшное в жизни.

Особенно, когда жизни нет.

Кап-кап. Вряд ли в сокровищнице сыро и капает.

Резко поднял веки и ничего не увидел. Слишком темно.

Напрягся и уловил очертания грязной подворотни.

Это не сокровищница первородных. Отнюдь.

И даже не привычный мир — он понял это по запаху. На Зеоссе так не воняет.

Поднял голову, сел со стоном и огляделся.

Посмотрел на руки, уловил радужные всполохи.

Пальцы противно слипались. Кровь.

Вывихнутое плечо стреляло болью так, что темнело в глазах.

Сломанная нога болела. По шее тёк противный ручеёк.

Шаракан[1], вот это влип.

Срочно нужно заняться собой, иначе начнётся регенерация, и тогда придётся терпеть ещё большую боль.

Перво-наперво, охнув, вправил плечо. Затем, на ощупь, постанывая и ругаясь сквозь зубы, вправил и сложил кость. Стянул пальцами края рассечённой кожи на голове. Перед глазами плыло. Сотрясение. Нужно немного потерпеть.

Просто сидел и смотрел на ладони. Кожа слегка светилась, отдавая перламутром. Под рубахой пискнуло и зашевелилось нечто. Хорошо, что у него крепкие нервы.

Достал из-за пазухи зверька, что трясся мелкой дрожью. Мерцатель[2]. Как он концы не откинул — удивительно. Погладил круглые уши.

— Терпи, друг, — пробормотал вполголоса. — Я рад, что не один, но как тебя угораздило отправиться вместе со мной?

Естественно, он не ждал ответа.

Уловил движение. Насторожился. Кто-то шёл к нему, загребая нестойкими ногами. Пьяный. Видимо, этот запах везде одинаков.

Пьяница попался из разряда любопытных — не смог пройти мимо. Заговорил, залепетал, подходя ближе. Язык заплетался, речь нечёткая. Набрался прилично. Он не понимал ни слова из его тарабарщины. Старбог, сколько потратится энергии!

Пришлось напрягаться, ловить интонацию, вычленять слова. Вряд ли у пьянчужки большой словарный запас, но пока сойдёт и это.

Одинокий прохожий качался, пытаясь всмотреться. Наклонился ниже, не веря глазам, и упал, хватаясь руками за его одежду.

Он брезгливо скривился. Затем понял, что падение не результат удивления или чрезмерных возлияний, а хорошо продуманный ход: пьяница самозабвенно шарил по его карманам. Смотрел прямо в глаза, а руки жили своей жизнью.

Усмехнулся. Оскалился, показывая белоснежные, идеальные резцы. Глупый гайдан[3]. Сам напросился. Он обхватил его голову руками с двух сторон, мягко и нежно впиваясь пальцами в кожу. Пьяница впал в ступор. Глаза остекленели. Хорошо.

Он прикрыл глаза. Выудил из податливого мозга всё, что можно: образы, воспоминания, слова, знания, эмоции. Выжал досуха. Не так уж и глуп этот жалкий воришка. Всего лишь опустившийся тип — бывший учитель и писарь.

Он подгрёб у него немного больше, чем рассчитывал, но этого не хватило. Поколебавшись, вонзил зубы и втянул в себя горячую кровь. На мгновение зашумело в ушах.

Совсем чуть-чуть. И ещё глоток. Хватит.

Остановился. Провёл пальцами по ранкам и аккуратно уложил тело на каменную мостовую.

Встал, осторожно вытянул из-за пазухи мерцателя и посадил его на землю. Не спеша разделся догола и преобразился — принял человеческий облик. Снял с пьяницы одежду и надел на себя. Вещи оказались почти чистыми, аккуратными. Скромный покрой, никаких излишеств. Чувствуется заботливая женская рука. Скорее мать, чем жена. На первое время сойдёт.

Зверёк нырнул за жилет и пискнул.

— Не до тебя сейчас, дружище, — буркнул, тщательно складывая свои вещи. — Терпи. Разберёмся и выкарабкаемся.

Распрямился и, пошатываясь, пошёл по тёмной улице, понимая, что нужно где-то спрятаться и отдохнуть, чтобы прийти в себя, пережить преображение и регенерацию.

Вот то, что нужно. Почти идеально. Открыть тяжёлые двери не составило труда. Темно. Пахнет металлом и чем-то едким, но приятным, как на его вкус.

— Здесь и упадём, — простонал, устраиваясь поудобнее на холодном твёрдом полу. Завтра. Всё остальное завтра. Из сегодня нужно выжать всё, что можно, а думать, как выкрутиться, — потом.

С этой мыслью он и уснул. Сладко и спокойно. Как всегда. Другая реальность — не повод нервничать и сходить с ума.

Глава 1 Неожиданности в день рождения

«Сложней всего договориться с собой», — так говаривал папа, наставляя указательный палец мне в грудь или протыкая им небеса.

— Эренифация! — вскрикивал родитель грозно, и от его зычного голоса со зловещими раскатами звука «р», ёкало не только сердце, но и заходились дурным лаем собаки в окрестностях.

Не обязательно папа злился. Чаще всего, хотел сказать нечто важное. Но в такие мгновения ему срочно нужна была я, а потому он распрямлял плечи и гаркал во всю мощь. Мощи в папиной груди и голосе хватало, а потому к традиционным крикам привыкли все. Кроме собак, естественно.

Эренифация — это я. Только в гениальную папину голову могла прийти мысль назвать меня в честь прабабки, которая умерла задолго до моего рождения.

Возможно, знакомые и соседи давно забыли бы моё полное имя и звали вполне мило и кратко — Рени, но не тут-то было! Обожаемый родитель не оставил ни малюсенького шанса отделаться от старомодного громкого пафоса, который забавлял и веселил округу.

— Эренифация! — радостно кричал мальчишка-газетчик Тео. — Свежий номер «Лидли Таймс» для вашего батюшки! — и протягивал газету, вкусно пахнущую типографской краской.

— Моё почтение, мисс Эренифация, — вежливо кланялся, прикладывая пальцы к фуражке, полицейский Эдди Монтифер и совсем непочтительно шарил глазами по довольно скромному лифу моего платья.

— Превращу в крысу! — рычала я, но Эдди только ослепительно улыбался в ответ, подмигивая зелёным глазом.

С Эдди мы росли вместе и года два посещали начальную школу при райнелютской церкви. С ним и с близнецами Идволдсонами мы строили замки из песка, играли в прятки на развалинах старой крепости, воровали яблоки у старика Шмейсона и таскали у матушки Георгии бутерброды с паштетом и огурцами, которые она готовила в огромных количествах, чтобы раздавать нищим, переселенцам и немощным людям.

Мы в этот контингент не вписывались, но матушка сердце имела большое и мягкое, как перина с гусиным пухом, поэтому в хлебе насущном нам не отказывала.

С той поры утекло не так-то много времени, но мы успели вырасти. Я так и осталась папиной дочкой, что ковыряется в железяках и сутками пропадает либо в лаборатории, либо в подземном гараже; Эдди превратился в строгого блюстителя порядка, а близнецы Идволдсоны — Бенни и Денни — вымахали под два метра ростом, окончили университет и свалили в столицу, где им обломилось наследство от пятиюродного дядюшки.

Было немножко обидно: Эдди не помнил, какой сегодня день. Друг называется. Но напоминать ему

— глупо и не нужно. Пусть так, что уж теперь.

— Вам, как всегда, мяса и зелени, мисс Эренифация? — меланхолично спрашивает бакалейщик Петерфайн, повязывая белоснежный хрустящий фартук вокруг своего необъятного живота, и я, вздыхая, сдерживаю слёзы: так хочется, чтобы хоть кто-то, хоть изредка называл меня тёпло и коротко — Рени. Но привычки — они как короста: пристают надолго, если не навсегда.

Я улыбаюсь толстяку Петерфайну, добавляю к покупкам свежий хлеб с поджаристой корочкой, бутыль молока, специи, молодой картофель и баночку густого сливового джема. Сегодня можно шикануть: как-никак мне исполнилось двадцать два года.

По меркам Лидли, я старая дева. Здесь девушек с младых ногтей готовят к замужеству. Учат шить, вышивать, вести хозяйство, знать толк в кулинарии и управлении домом.

Каждая уважающая себя мисс умеет выбирать занавески и постельное бельё, строить глазки и флиртовать, обмахиваться веером и падать в обмороки. Желательно, когда поблизости приятный во всех отношениях и свободный от брачных уз джентльмен.

Поговаривают, в столице девушки в университетах начали учиться наравне с мужчинами. У нас, конечно, не глушь, Лидли довольно большой город, и Лидльский университет тоже в наличии, но до столичной прогрессивности здесь ой как далеко.

Грех жаловаться: отец дал мне неслыханное по своей дерзости образование. Конечно, университет я не заканчивала, зато частные уроки давали мне лучшие учителя города и преподаватели университета.

А всё потому, что отец мой — профессор и изобретатель, учёный и гений. Как все гении он немножко не от мира сего. «С приветом», как говаривает наша домоправительница — дородная и неунывающая миссис Герда Фредкин. Есть у неё эта черта — говорить, что думает. Слишком прямолинейная, но зато честная до блеска, порядочная до миллиметра.

— Уволю! — рычит родитель в порыве ярости, когда миссис Фредкин переходит видимую только ему черту.

— Да пожалуйста, профессор Пайн, пожалуйста! — в сердцах ответствует Герда и возмущённо фыркает, отчего трясутся, как смородиновое желе, пылающие щёки, пухлый животик и важно оттопыренная задняя часть. — Только где вы ещё найдёте дурочку, что терпит ваши бесконечные выходки, бардак и провальные эксперименты!

Тут она, конечно, права. Папа не образец вежливости и не знаток хороших манер. И насчёт экспериментов миссис Фредкин тоже не лжёт ни единой буквой. Честь ей и хвала: не моргнув глазом, она не раз испытывала изобретённые папой приборы. Часто, как вы понимаете, это заканчивалось плачевно.

Их громогласные баталии носят ритуальный характер. Без них наш дом всё равно что Лидли без университета или часовой башни, что стоит на главной площади города.

Герда заменила мне мать, которой я лишилась на пятый день своего существования. Родильная горячка унесла её в мир иной, а я осталась с отцом.

Надо знать папу: он беспомощен в быту. А тут похороны и плачущий младенец. И если бы не Герда, кто знает, как бы он справился. Ведь он весь в своих идеях и проектах, изобретениях и науке. Удивительно, как отец вообще женился.

Он никогда не рассказывал о маме. Долго мне казалось, что папа и не помнит о ней.

— Такие люди никогда не делают ничего напоказ, — однажды сказала миссис Фредкин. — Слишком глубоко внутри то, о чём бы ты хотела услышать, и, наверное, не перестаёт болеть. Не мучай его вопросами, девочка. Он не делает вид, что не слышит тебя. Твой отец просто отгораживается, чтобы не впадать в отчаяние.

Я не очень верила доброй домоправительнице. Думала, так она оправдывает душевную чёрствость и неумение любить. Но однажды изменила своё мнение, когда увидела, как отец держит в руках мамину фотографию.

Он гладил пальцами стекло, вглядывался в пожелтевший снимок, а в глазах стояли слёзы. Я не знала его таким — ранимым и страдающим. Больше я никогда не задавала вопросов о маме.

Но сегодня особенный день, и я могу о ней вспоминать с теплотой и любовью. Двадцать два года назад она подарила мне жизнь.

В доме вкусно пахло выпечкой. Миссис Фредкин расстаралась — печёт именинный пирог. Я сгрузила купленные продукты на кухне и хотела помочь, но Герда состроила зверское лицо и замахала руками, выгоняя меня прочь.

В общем, она права: повар из меня так себе. А тут ещё и законный повод избежать трудовой повинности, поэтому я с облегчением выдохнула, переоделась в рабочую одежду и тихонько улизнула из дома.

Папа сегодня с утра читает лекции в университете, и у меня есть возможность заняться кое-чем своим без его бдительного ока, вечных окриков и придирок.

Не подумайте ничего плохого: папу я нежно люблю, но, как любой гений, он зациклен на своих мыслях, а потому — тиран и деспот, когда дело касается его мыслей и прожектов.

Я рысцой припустила к гаражу, где хранилось моё главное сокровище, моё собственное детище, коим я безмерно гордилась. Настоящий праздник у меня сегодня: буквально вчера закончила сборку. Подарок самой себе — это нереально здорово!

Неприятно засосало под ложечкой, как только я обнаружила, что дверь гаража приоткрыта. Перед глазами вихрем пронеслись картинки: моё детище украли, моё изобретение досталось кому-то слишком прыткому, а я буду сидеть и оплакивать свою несчастную долю. Воображение у меня хорошее — факт.

Я прокралась внутрь как вор. Сердце клокотало в горле и мешало дышать. Нашарила рукой выключатель. Щёлк — и пространство залило голубоватым светом.

Моё сокровище стояло на месте, и я перевела дух. Как оказалось, зря: рядом с моим ЖМОТом в вальяжной позе раскинулся другой экземпляр. Сомневаюсь, что такой же ценный, но спал он сладко: так спят только дети или те, у кого слишком чистая совесть. Его не разбудил даже яркий свет.

Я задохнулась от возмущения. Каков наглец! Праведный гнев сжигал меня изнутри, поэтому я похлопала мужчину по плечу.

— Эй, мистер! Или как вас там? Вы ничего не попутали часом? Это частная территория! Как вы вообще сюда попали?!

Мужчина открыл глаза, поморгал сонно, улыбнулся лучезарно, потянул носом, втягивая воздух, а затем произнёс то, от чего у меня дар речи отнялся.

— Вкусная. Какой замечательный запах.

Глава 2 Подарок

Гесс

Я спал, и мне ничего не снилось. Ни хорошее, ни плохое. Преображение, регенерация — это всегда усталость, которую в состоянии вылечить только глубокий сон.

В такие моменты я умею отключаться. Нет смысла терзаться, если ничего не изменить. Я знал одно: дурацкий спор закинул меня не в отцовскую сокровищницу, а в другой мир. Придётся с этим разбираться.

Вначале пришёл запах — удивительный и сильный, до головокружения. Кто-то тряс меня, но просыпаться не хотелось: сны с такими ароматами сладостны и приятны, но мозг включился — глаза открылись.

Я видел нечётко, будто кто-то пошутил и на глаза набросил дымку: всё плыло, смягчаясь в неживом холодном свете.

Карие глаза — сердитые, как две осы. Голос требовательный и звонкий. Выговаривает что-то. Возмутительно: девушки себя так не ведут! Тем более, такие молоденькие. Таких надо сразу ставить на место.

— Вкусная. Какой замечательный запах, — вместо суровой отповеди. М-да. Но зато она замолчала. Захлопала ресницами. Сдула прядь, упавшую на глаза. Совершенно бесстыдный жест!

А затем мои пальцы прикоснулись к её волосам. Наверное, я не совсем проснулся, иначе никогда не позволил бы себе подобную вольность.

— Золотоволосая. Удивительно.

И это опять я? Видимо, чужой мир неправильно действует на мыслительный процесс и на конечности: живут собственной жизнью и творят, что хотят.

Её опять прорвало:

— Что вы себе позволяете? Я вызову полицию! И хватит разлёживаться на моём полу!

В этом она была права. Я поднялся. Сел. За пазухой пискнул мерцатель. Девица ещё что-то кричала и пыталась пугать. Стреляла в меня словами со скоростью света. Потом наткнулась взглядом на зверушку и наконец-то вновь умолкла.

Мерцатель может приворожить кого захочет. Очаровательная мордочка, круглые уши, забавные глазки. Но главное — радужная шкурка: мягкая, переливающаяся, яркая. Сразу хочется потискать мерзавца и в умилении причитать всякие глупости.

— Кролик? Радужный? — вот у кого загорелись азартом глаза, и напрочь был забыт чужой мужчина в помещении. — Вы позволите?

Она ловко выхватила мерцателя — я даже моргнуть не успел. Ладно. Успел. И мог бы воспрепятствовать, но подумал: а почему бы и нет, раз ей так хочется? Чем «кролик» не повод для знакомства?

— Удивительно, — бормотала девица между тем, деловито ощупывая мерцательский мех. — Потрясающее животное, потрясающая краска. Ведь вы его чем-то выкрасили, признайтесь!

Я только хлопал глазами, соображая, что ответить. Лгать я не мог: кровочмаки не лгут. Но недоговаривать никто не запрещает.

— Видите ли, мисс…

— Рени Пайн, — машинально представилась девушка.

— Видите ли, мисс Пайн, я прибыл издалека. У наших э-э-э… кроликов — это натуральная шкурка. Кстати, он голоден. Не найдётся ли у вас горшка с землёй?

Она засуетилась, не выпуская, однако, мерцателя из рук. Одно удовольствие за ней наблюдать: ладная, приятная, аппетитная в нужных местах. И эти волосы, о, эти золотые волосы! Светлый жёлтый мёд. Жидкий благородный металл чистого оттенка — никаких примесей, рыжих искр, красноватых бликов. Только бледно-жёлтый отсвет — блестящий, шелковистый, живой.

Девушка выбивала из меня дух. Мне даже не приходилось специально задерживать дыхание, чтобы не вдыхать её запах, от которого сносило мозги напрочь.

А затем мисс Рени замерла, выпрямилась и, наставив на меня хорошенький пальчик, сверкнула глазами:

— Вы! Кто вы такой и как сюда попали?

Я вздохнул. Кажется, она повторяется. А я, было, подумал, что мы уже утрясли этот вопрос и перешли на другую стадию общения. Увы, я ошибался.

Рени

Он был отвратителен — наглец, разлёгшийся на полу в моём гараже. Воплощение всех недостатков, что я так не любила в мужчинах, начиная от внешности, заканчивая развязными манерами.

Высокий, опасно поджарый. Не хлипкий тонкий деликатный юноша, а худой жилистый хищник с мрачным взором, что разглядывает тебя из-под опущенных ресниц.

Может, потому я так ощетинилась и пошла в нападение. Здесь моя территория и моя вотчина, поэтому не место подобным хлыщам!

Мужланище хмурило брови, словно не совсем понимало, что я ему выговариваю. Да оно, наверное, совершенно не поняло, о чём я толковала!

Взять хотя бы заявление, что я вкусно пахну — бесстыдное, возмутительно наглое заявление! Я даже поперхнулась и растерялась. Вспотела и сдула влажные локоны с глаз.

И тут это чудовище протянуло ко мне руку и пальцами пощупало мои волосы, словно тысячедолларовую купюру.

— Золотоволосая. Удивительно.

И голос у него, как у жирного соседского котяры — низкий и довольный, словно он сливок обожрался.

Как я не перешла на ультразвук — не знаю. Но, кажется, кричала и противно подвизгивала на поворотах, как отцовский мобиль.

Потом он чуть не купил меня радужным кроликом, но я вовремя опомнилась. Рени Пайн никогда не была тупоголовой дурочкой, что бы ни сочиняли женоненавистники про крохотный мозг блондинок! Пришла пора разобраться с хамом и наглецом и вышвырнуть его вон.

— Вы! Кто вы такой и как сюда попали? — процедила ледяным голосом и посмотрела на мужчину строго и с нескрываемым презрением.

Он вздохнул, помедлил, развёл руками, словно извиняясь.

— Меня зовут Айгесстидэйзамирз, и я, как уже говорил, прибыл издалека.

Вначале я поперхнулась. Затем прыснула, невольно зажав рот рукой, а потом расхохоталась, не в силах сдерживаться. Упала на винтовой стул, прижимая радужного кролика к груди. Зверёк пошевелил ушами и заурчал, как кот, тычась мягким носом в распахнутый ворот рубашки.

Мужчина нахмурил брови и смотрел на меня непонимающе, изучая, как экзотическое животное.

— Что показалось вам смешным, мисс Рени?

Я попыталась отдышаться, но новый приступ хохота накрыл меня с головой. Я смеялась до слёз. Сдувала волосы с глаз и опять смеялась.

Незнакомец явно недоумевал и начинал сердиться. Я видела, как жёстко он сжал губы, как на подбородке обозначилась ямочка, а на щеках заходили ходуном желваки.

— Имя, — задыхаясь, прохрипела, пытаясь всё же придушить неприличный смех. — Я думала, только у меня отвратительное имя. Оказывается, я ошиблась. Ай… как вы сказали?

— Айгесстидэйзамирз, — повторил этот несносный тип совершенно серьёзно. — Что в нём отвратительного? И что не так с вашим именем, Рени?

— Мисс Рени или мисс Пайн, — педантично поправила я мужчину. — Да о подобное имя язык сломать можно. Как пришло в голову вашим родителям назвать собственное чадо таким… зубодробительным сочетанием?

— Обычное имя для нашего рода, — невозмутимо ответил странный незнакомец. — Не забывайте: я не здешний. А Рени звучит очень красиво, на мой вкус.

Я вздохнула. Конечно, можно не признаваться, но если он задержится в Лидли, всё равно узнает. Пусть уж лучше от меня.

— Эренифация Пайн. Так зовут меня полностью, — ещё один вздох. — Всегда мечтала, чтобы меня звали кратко — Рени, но не вышло.

Он оживился, сверкнул белозубой улыбкой — ослепительной, как молния. Я вдруг почувствовала, что нечем дышать. Спокойнее, Рени, спокойнее. Помни: ты терпеть не можешь подобных субчиков! Опасных, как ягуары, абсолютно хищных и беспринципных!

— Хотите, я буду звать вас Рени? И, если вам удобнее, зовите меня просто Гесс.

Вот! Именно так попадаются в ловушку наивные девицы! Знаю, понимаю, но, тем не менее, глотнула наживку, пошла за этой улыбкой, как крыса за дудочкой крысолова. Наверное, он меня загипнотизировал. А новый знакомец тем временем продолжал плести паучью сеть вокруг несчастной мушки — меня то есть.

— Видите ли, мисс Рени… Я оказался в очень сложной ситуации. Далеко от дома, без денег и друзей. С… кроликом на руках, который, кстати, голоден. Именно поэтому я заночевал в вашем эээ… помещении.

— Гараже, — машинально поправила я и пригляделась к хищнику внимательнее. — И как же вы попали сюда?

— Через дверь, — не моргнув глазом, сообщил доверительно этот подозрительный субъект мужского пола.

Я вскипела словно паровой котёл. Как меня на части не разорвало, не пойму. Почувствовала, что краснею. В такие моменты я заливалась пунцовым цветом от макушки до пят: горели щёки, уши, шея и все остальные выдающиеся части тела по списку.

Нежная кожа, доставшаяся по наследству, пылала факелом. Не важно: сердилась ли я, стыдилась ли — предательский румянец превращал меня в боевое знамя великих предков.

— Ну да, — съязвила, не удержавшись, — а дверь вам святой Антониус распахнул, дабы преклонили вы колени и голову, найдя ночлег именно в этой обители!

— Зачем же Антониус? Сам открыл, сам вошёл. Наиболее подходящее помещение, что нашлось неподалёку от того места, где я очутился.

Его хладнокровием без усилий можно железо резать. Это возмутило меня ещё больше. Я открывала и закрывала рот, как бессловесная рыба. Кажется, и звук издавала такой же, шлёпающий: «па-па, па-па».

— Мисс Пайн, я не собирался красть. Обманывать мне вас тоже ни к чему. Если хотите, можете проверить мои карманы и убедиться: я не взял ничего. Да мне бы подобное в голову не пришло.

Он смотрел проникновенно. Абсолютно открытое доброжелательное лицо. Шулер — не меньше. Но я почему-то успокоилась. Фыркнула неприлично. Что он мог украсть? Разводной ключ или гайки с болтами? Самая великая ценность стоит неприкосновенной. И вряд ли он понимает, что мог бы неплохо заработать, если бы украл мой ЖМОТ. Да что там заработать — прославиться, если он не простой воришка.

— Мой э-э-э… кролик голоден. Я просил вас об одолжении: нужен горшок с землёй.

Звучало, как мягкий приказ. Радужный зайчик у груди пискнул, и я, как распоследняя дура, отправилась на поиски указанного предмета. Странный тип по имени Гесс пошёл за мной вслед.

В общем, с флорой я дружила не очень, если честно. В доме водилась пара-тройка гераней, но занималась ими исключительно миссис Фредкин. Она цветы приволокла в дом, она и ухаживала. Я же изредка совала нос в пышное соцветие, чтобы полюбоваться. Ни разу лейку в руки не взяла.

— К сожалению, вряд ли смогу предложить горшок. Но, может, сгодится вазон? — спросила, ни на что не надеясь.

Два вазона стояли на входе, охраняя двери в дом. Ими тоже занималась домоправительница, но на них у неё не хватало то ли времени, то ли внимания, поэтому периодически появлялись, а потом исчезали цветы. Вот, кстати, совсем недавно радовали глаз петунии, а сейчас снова одна земля чернеет.

Кролик радостно хрюкнул. У странного типа потеплели глаза — тёмные, как густое вино столетней выдержки. Он прищёлкнул пальцами и удовлетворённо изрёк:

— Как раз то, что нужно. Вы чудо, мисс Рени.

Сомнительный комплимент в его устах звучал вполне искренне, но я не собиралась поддаваться неестественному очарованию, что так и пёрло от жилистой фигуры хищника.

Мистер Гесс похлопал себя по карманам и извлёк пару радужных бусин. Неужели всё-таки вор?! Сомнения снова накинулись на меня стаей изголодавшихся псов.

Кролик у груди заволновался, захлопал ушами и издал хриплый подвывающий звук.

Мужчина немного помедлил.

— Мисс Рени. Я бы хотел, чтобы вы не удивлялись. Там, откуда я прибыл, на подобные вещи внимания не обращают, но здесь, возможно, они будут выглядеть несколько необычными.

Я пожала плечами, стараясь не показать, что он меня заинтриговал. От его взгляда кружилась голова. Как-то мне это не нравилось.

— Зато приукрасите вход в дом замечательнейшим растением, которого нет ни у кого в этом городе.

Улыбка у него мальчишеская. Так часто улыбались братья Идволдсоны, пока были детьми. Мистер Гесс тем временем закопал голыми руками по бусине прямо в вазоны.

Кролик заурчал и начал выводить совершенно непристойную песнь, подтявкивая и подвывая. Тут же с радостью отозвались соседские собаки. А потом у меня глаза на лоб полезли: из земли проклюнулись и потянулись вверх два голубовато-белых деревца.

Росли на глазах, вытягивались, растопыривали в стороны веточки, что завивались, как стружка.

— Ай! — радужный зайка рванул из рук с силой, что абсолютно не угадывалась в небольшом тельце, прочертив задними лапами глубокие и болезненные царапины на руках.

Выступила кровь. Голова закружилась сильнее.

— Я помогу вам, — этот несносный тип очень близко. Бесцеремонно хватает меня за запястья. Цепко, но бережно. Рассматривает царапины на свет. Внимательно, как учёный на пороге открытия. Качает головой, а затем прикасается губами вначале к одной руке, потом к другой.

Быстро. Я ничего сделать не смогла. Ни выдернуть руки, ни отшатнуться. В голове — бесконечная карусель. Я, в общем-то, достаточно смелая. Способна и мобиль водить, и на крышу, если надо, залезть. Многим местным клушам не снились подвиги, что порой совершала «эта возмутительная мисс Пайн». Я и лягушку в руки возьму, да. И папину лабораторию взорву — без проблем.

Был во мне только один-единственный изъян: я не переносила вида крови и ничего не могла с этим поделать.

— Что вы делаете? — эхом в ушах мой робкий вопрос.

— Останавливаю кровь, — дробится на осколки спокойный голос наглеца.

Возле вазонов радужный кролик стоит на задних лапах, а в передние ему падают стебли и завитушки с диковинного растения.

— Отличный день рождения, — бормочу я, проваливаясь в темноту.

— День рождения? — в голосе мистера Гесса хищное оживление. — Тогда я ваш подарок, — торжественно заявляет возмутительный наглец. И это были последние слова, которые услышала я, прежде чем окончательно упасть в обморок.

Местные матроны аплодировали бы стоя: неудачница и старая дева мисс Эренифация Пайн свалилась в руки очаровательному и привлекательному молодому человеку брачного возраста, как перезревшая груша.

Глава 3 Праздничный обед

Гесс

Она пахла одуряюще. До головокружения. До темноты в глазах. Нет, даже не сама кровь — это бы я понял. От неё шла волна, способная сбить с ног.

Не духи, не мыло, не запах тела, нет.

Нос улавливал вкус её энергии, золотистой ауры — мощной, как небесный свод.

Мисс Рени, бойкая и живая, боялась крови. Я подхватил её, увидев, что девушка готова уйти за грань сознания. Не удержавшись, прижался губами к каплям крови. Хорошо, что она отключилась. Провёл языком по ранкам, сдержавшись, чтобы не застонать. Но я стонал — беззвучно, внутри, наслаждаясь, как последний дурак.

— Что ты натворил, мерзавец? — тихо выругался на мерцателя. Тот и ухом не повёл, только стрельнул хитрым взглядом, продолжая хрумкать бело-голубые ветки мимей.

Кажется, я злился. Новый мир ломал мои устои и психику. Кто, спрашивается, дёргал меня за язык? Только в бреду я мог сказать, что являюсь для кого-то подарком. Для моих родителей — возможно. Но не для чужой иномирной девушки.

Она мне даже не нравилась. Забавная — не более. Слишком живая и неправильная. Хорошие девушки не носят брюки и не разговаривают дерзко с незнакомыми мужчинами. Она ни разу не опустила глаза. Возмутительно вызывающее поведение!

Видимо, в этом мире не умеют воспитывать скромных порядочных девиц. Но меня это ничуть не волновало. Нужно разделаться поскорее с мисс Пайн и заняться более насущными делами: подумать, как вернуться назад.

А пока я подхватил Рени на руки и, вздохнув, открыл входную дверь.

— Есть кто дома? — спросил громко, не пытаясь пройти дальше прихожей. Смотрел по сторонам, с интересом разглядывая внутреннее убранство. В голове у пьяницы, что встретился мне ночью, подобные интерьеры не водились. Да и не могли — куда ему.

Мисс Рени удобно вписывалась в мои объятья — с ней не хотелось расставаться. Может, из-за запаха, а может, меня на какой-то миг ввело в транс биение её сердца — быстрое и отчётливое.

Пока я оглядывался и прислушивался, пропустил момент, когда понял, что нахожусь в помещении уже не один.

Она неслась, как ураган. Как разъярённый дракон, у которого забрали и обидели птенца. Кажется, и клич она издала боевой, собравшись атаковать.

— Ре-ни-и-и! — взревело басом создание и на последнем звуке. перескочило на две октавы выше. Визг заложил уши, и если бы не хорошая реакция, валяться бы мне, сметённым стихийным бедствием.

— С ней всё в порядке, миссис. Всего лишь упала в обморок от вида крови.

Женщина стояла передо мной, грозная, запыхавшаяся, с румянцем на щеках. Пухлая и миловидная, в возрасте, но не старая. Она вся состояла из ямочек и складочек: на щёчках, подбородке, локотках. Маленькие пальчики, аккуратный нос-пуговка, шикарные губы сердечком. Глаза только злые и подозрительные.

Она не доставала мне и до плеча, но формами обладала округлыми: вместе с телом от праведного гнева колыхались многослойные юбки, отчего казалась эта драконица лодкой, что покачивается на морских волнах.

— Миссис Герда Фредкин, — представилась с помпой дама и указала пухлым перстом на диванчик, что стоял неподалёку. — Положите мисс Эренифацию сюда и, будьте добры, объяснить, что случилось.

Объяснять ничего не пришлось: как только голова девушки коснулась подушечки, она затрепетала ресницами и пришла в себя. Посмотрела в потолок и тут же села, приложив руку ко лбу.

— Всё в порядке, Герда. Я… случайно поранилась. Ты же знаешь, что потом случается… иногда. Сегодня как раз тот самый случай. Мистер Гесс Тидэй был так любезен, что помог мне. А то б я разбилась, наверное.

Миссис Фредкин неодобрительно поджала губы, смерила меня с ног до головы пронзительным взглядом. Прошлась внимательно по всей одежде, не пропуская ни одной детали. М-да. Выглядел я, наверное, не очень в костюме пьяницы.

— Выпьете чаю, мистер Тидэй? — неожиданно предложила дама.

Я поперхнулся от неожиданности, не зная, как правильно ответить, чтобы никого не обидеть.

— Выпьет, — распорядилась за меня мисс Рени. — А заодно и поест. У него сейчас не лучшие времена. Правда, мистер Гесс?

Я промычал что-то нечленораздельное, раздумывая, как выкрутиться из дурацкой ситуации, а потом все мысли у меня выбило напрочь: мисс Рени внимательно рассматривала свои запястья, где красовались еле заметные розовые царапины, совершенно не напоминающие кровавые глубокие борозды, что подарил ей вырвавшийся к любимым мимеям мерцатель. Шаракан.

Рени

Запястья щипало — это первое, что я ощутила, очнувшись. Наверное, Герда обработала их спиртом.

Я стыдилась своей слабости. Достаточно устойчивая к стрессам, закалённая в боях с батюшкой- профессором, я могла запросто поднять тяжёлую деталь или бесстрастно зажечь фитиль при химическом опыте, но стоило мне поранить палец, чувствовала тошноту и головокружение.

В обмороки падала редко, но метко. Как сейчас, например. Позорище на мою голову. И именно перед этим… этим проходимцем!

К его чести, он вёл себя тактично: не хамил, не оспаривал мои слова. Совершенно незачем тревожить миссис Фредкин рассказами, откуда взялся странный мистер Гесс. Ей и без того хватает хлопот и потрясений.

Как ни крути — он помог мне, и надо быть вежливой, отплатить ему добром. Самое меньшее, что пришло в голову — накормить. Судя по всему, он и впрямь в непростой ситуации оказался.

В нём было что-то неправильное: слишком аккуратные, идеальные движения, словно он вовсе без костей; твёрдый, чересчур прямой взгляд, которому хотелось верить; красивые руки с породистыми кистями и длинными пальцами — помесь аристократизма и мужской грубой силы.

В груди срабатывала воющая сирена: опасность! Бросай всё — и беги в надёжный подвал, теряя тапки! Но я оставалась на месте, как зачарованный кролик, которому непременно хотелось, чтобы сильные пальцы ласково прошлись по мягкой шкурке.

Слишком темноглазый, слишком иностранный, несмотря на правильную речь. Может, как раз дело в том самом «слишком» — выпирало со всех сторон и никак не хотело заходить в привычные пазлы моих мозговых шестерёнок.

Весь его внешний облик никак не вязался с очень скромной одеждой. Будто наследного принца в лохмотья нарядили. Хорошо. С лохмотьями я погорячилась: вполне себе нормально он выглядел. Аккуратный сюртук, тёмные брюки, атласный жилет в тон. Белая рубашка знавала лучшие времена, но нельзя сказать, что мистер Тидэй выглядел нищим. Скорее человеком, которому приходится экономить. Но на скромного клерка или трудягу он не тянул никак. И это настораживало.

Мне бы выпроводить его подобру-поздорову, дверь входную закрыть и вздохнуть с облегчением, но хорошее воспитание и элементарное чувство сострадания к бедственному положению (ну, а вдруг?!) не позволили повести себя хоть и правильно, но возмутительно.

Миссис Фредкин мерила мистера Тидэя орлиным взором. У неё не глаза, а прожигающие насквозь лучи, при желании достающие и до печёнки, и до селезёнки, и до голого скелета.

Я так и видела, как она составляет таблицу достоинств и недостатков нашего странного гостя. С неё станется озвучить свой вердикт. Но, к моему удивлению, Герда самым светским голосом предложила выпить чаю. Невероятное везение! Я тут же подсуетилась и распорядилась об обеде.

Всё правильно: накормить — и с лёгкой душой выставить. И тут я наконец глянула на свои многострадальные руки. Запястья немилосердно чесались, смотреть я побаивалась, памятуя о страшных царапинах, но, переборов себя, замерла. Моргнула. Опять посмотрела. Вместо рваных красных борозд остались только тоненькие розовые шрамики.

Не веря, потрогала запястья пальцами. В голове стало пусто-пусто. Ударь — и звон пойдёт, как от гонга — баммм!

Я подняла глаза на несносного мистера Гесса. Кажется, он растерялся. Замер столбом. Смотрел мне в глаза и молчал. Ла-а-адно. Молчим, значит. В гляделки играем. Если бы не миссис Фредкин, просто так он бы не отделался. Но при подозрительной домоправительнице скандалить мне не хотелось напрочь.

Дело в том, что Герда нередко покрывала мои небольшие проделки перед батюшкой с одним- единственным условием: я веду себя прилично, как подобает молодой девушке, не влезаю в авантюры, не завожу сомнительных знакомств, не тяну в дом бездомную живность.

В общем, положа руку на сердце, не все пункты нашего соглашения я выполняла свято, но всё же пыталась быть максимально честной.

Посудите сами: если сейчас я начну скандалить и выяснять, куда делись царапины, по ходу разбирательства выяснится, что мистер Гесс: а) незаконно проник в наш гараж; б) прикасался губами к моим рукам; в) беспрепятственно проник в дом, и я ни словом не заикнулась о его, мягко говоря, странном поведении и обращении со мной.

Получается, я нарушила чуть ли не все заповеди миссис Фредкин, и больше мне нет доверия, а потерять расположение нашей строгой, но справедливой домоправительницы не хотелось.

— Мы ещё поговорим об этом! — прошипела я сквозь зубы, потрясая собственными запястьями, как сыщик — уликами.

— Как вам будет угодно, мисс Пайн, — проворковал бархатным котярой этот несносный тип и вежливо склонил голову.

Миссис Фредкин обернулась на звук и подозрительно окинула нас долгим взглядом. Слишком долгим и пристальным. У меня зачесалось между лопаток. Интересно: что у благочестивой женщины в голове? Высказываться она не спешила. Очередная странность: обычно домоправительница особой сдержанностью на язык не страдала.

— Присаживайтесь, мистер Тидэй, — чопорно предложила миссис Фредкин, колыхнувшись всем телом. — Я угощу вас самым лучшим чаем, пока мисс Эренифация переоденется к обеду.

О, да! Она просверлила во мне несколько дыр, давая понять, как возмущена моим внешним видом и полным отсутствием желания выглядеть прилично, как и подобает скромной девушке.

Я почувствовала, как вспыхнула, но возражать не посмела. Я и забыла, что выгляжу эээ… несколько экстравагантно в брюках и удобной блузке. Собственно, я шла в гараж, к своему любимому детищу, и не собиралась знакомиться с молодым человеком, а тем более — приводить его в отчий дом.

Пришлось молча глотнуть обиду и тихо ретироваться, дабы не усугублять и так пошатнувшуюся репутацию.

Герда приготовила праздничное платье. Ну, конечно. Зелёное, как молодая трава, с атласными вставками, кружевами и перламутровыми пуговками на лифе и рукавах.

Я натягивала его со стоном, путаясь в пышной юбке и пытаясь повыше подтянуть вырез. Не сказать, что он выглядел вызывающе, но всё же частично приоткрывал грудь. Тщетное занятие: два мягких холмика всё равно угадывались, и спасти положение могла разве что плотная шаль, которую в такую погоду надевать было бы странно.

Я прошлась расчёской по тугим локонам. Тщательно расчесала тяжёлые пряди, что тут же весело подскочили, как живые. Кудри, знаете ли, и украшение, и мучение одновременно. Аккуратно приподняла и сколола волосы по бокам и решила, что выгляжу достаточно прилично для обеда со странным мистером Гессом.

Пока я боролась с нарядом, нежданный гость и домоправительница нашли общий язык и мило ворковали в столовой.

Миссис Фредкин окинула меня одобрительным взглядом, и я перевела дух. На самом деле, я побаивалась, что она брякнет что-нибудь эдакое при постороннем. Она любила критиковать мою внешность и манеры. Сегодня явно был мой день: Герда не стала придираться и вгонять меня в краску.

— Ваш батюшка, мисс Пайн, прислал записку, чтобы его не ждали. Как всегда, он на своей волне и, видимо, забыл, какой сегодня день.

Грусть клюнула в сердце, но я натянула улыбку, стараясь не показывать, что огорчилась. Не первый и не последний раз отец забывает о семейных праздниках. У него всегда находятся дела поважнее. Точнее, он увлекается настолько, что не может думать ни о чём другом. Всё остальное вылетает напрочь из его гениальной головы.

— У мисс Эренифации сегодня день рождения, — зачем-то объяснила Герда мистеру Гессу, когда мы чинно уселись за стол. Я тут же вспомнила его наглые слова о подарке.

Он, наверное, подумал о том же. Наши глаза встретились, и я вдруг поняла, что плыву, как лодка в бурном море. И крутит меня, как щепку, и вертит во все стороны. Глаза у него — тёплые и ласковые, а улыбка — тонкая, многообещающая, как будто знает этот возмутитель спокойствия что-то такое, о чём я пока не догадываюсь, но обязательно узнаю, дай только ему шанс рот открыть.

Я ущипнула себя за руку под столом, выпрямилась, демонстрируя идеальную осанку, и холодно улыбнулась в ответ. Кивок королевы нижайшему подданному. У мистера Гесса сразу лицо окаменело, словно он уксуса глотнул. Так-то лучше.

Пока мы обменивались молчаливыми любезностями, миссис Фредкин накрыла стол, прочитала молитву, зорко следя, правильно ли сложены руки и достаточно ли почтительно склонены наши головы. Мы вели себя послушно, как дети в церковноприходской школе.

Он меня злил. Безупречный. Исподволь закралось сомнение: а такой ли он иностранец, как расписывал? Как есть прохвост! Говорит гладко, без акцента, ведёт себя, ни на йоту не нарушая правил этикета. Откуда такая идеальная точность во всём? Ювелирная, я бы сказала.

К еде мистер Гесс почти не притронулся. Вежливо ковырялся в тарелке, словно давшая обет вечной диеты склонная к полноте дева.

— Для мужчины вашего роста и комплекции вы слишком скромны в еде, — не удержалась от сурового замечания миссис Фредкин. Так его! Я чуть не подпрыгнула на стуле от радости. Сейчас она задаст перцу этому снобу!

— Я мало ем, — не дрогнув, ответствовал мистер Гесс и доверительно улыбнулся, сверкнув ослепительно белыми зубами. — Из-за особенностей пищеварения приходится ограничивать себя, вы уж простите.

Домоправительница поджала губки, покачала головой, но, видимо, наш гость умел располагать к себе своей искренней манерой вести беседу. Это ж надо… особенности пищеварения у него. С ходу такое и не придумаешь. Видимо, хочет показать, что он не настолько низко пал, чтобы принимать милостыню в виде тарелки супа. Го-о-ордый!

— Смею надеяться, вы всё же попробуете именинный пирог — воздушный, во рту тает! — миссис Фредкин знает толк в соблазнах. Пусть теперь попробует уклониться! Такие оскорбления смывают только кровью!

Он снова смотрит мне в глаза, вопросительно наклонив голову и хмуря брови, как будто слышит всё, о чём я веду внутренние монологи. От абсурдности подобной мысли я чуть не хихикнула, но вовремя сдержалась, сделав вид, что закашлялась.

Зато поймала полный негодования взгляд домоправительницы. О, да. Неподобающее поведение за столом. Культурные девушки не кашляют, а уж тем более не позволяют себе смеяться. Пришлось опустить глаза и натянуть маску безмятежности. Я сама святость и непогрешимые пункты этикета.

Герда вплыла в столовую, как кит, неся на вытянутых руках блюдо с праздничным пирогом. Я с ужасом смотрела, как колеблется пламя свечей.

— Ровно двадцать две! — торжественно объявила домоправительница, и я обречённо закатила глаза. Главное — подчеркнуть мой безнадежный возраст. Не то чтобы я стеснялась, но как бы не хотела, чтобы без конца подчёркивали, что я уже одной ногой стою возле кресла со спицами. Это всё равно что написать крупными буквами «старая дева» и прилепить бумагу на лоб.

— Вы такая молоденькая, мисс Пайн, — поспешил успокоить меня наш гость. Очень искренне у него получалось. Я скривилась и пробормотала благодарности. Очень благородно с его стороны, но я как бы не нуждалась ни в утешении, ни в поддержке. Подумаешь!

Я повыше задрала подбородок и тихонько сдула с глаз упрямую кудряшку. Очень тихо сдула, но Герда успела уловить мой прокол и наградить суровым взглядом.

— Загадай желание, девочка моя, и задуй свечи, — миссис Фредкин — сама доброта в день моего рождения. Не стала отчитывать за нарушение этикета.

Мне стало совестно. Она ведь для меня старалась, и все её замечания — это не из вредности, а только из желания сделать меня лучше. Точно так же она относилась бы к своей дочери, будь она у неё.

Я улыбнулась Герде и, согретая теплом её глаз, набрала побольше воздуха в лёгкие. Я загадала… не знаю, что втемяшилось мне в голову вдруг, но пока задувала свечи на именинном пироге, я пожелала себе яркой и неспокойной жизни, приключений и путешествий. А ещё, чтобы рядом обязательно был тот, кто поймёт меня и полюбит такой, какая я есть. Со всеми моими причудами и мозгами.

А когда я открыла глаза, он опять смотрел на меня, этот странный-странный мистер Гесс. Смотрел, словно изучая неизвестный трактат на иностранном языке.

Глава 4. Тихий праздник и расплата

Гесс

Было в этом доме что-то неправильное, не поддающееся логике.

Во-первых, неканоническая мисс Пайн — в этом мире женщины не носили брюки, не отирались в гаражах и не заводили сомнительных знакомств.

Это хорошо, что на её пути попался я — честный и порядочный кровочмак, а так бы она уже собрала полный комплект неприятностей на свою золотоволосую головушку.

Во-вторых, вместо матери или компаньонки — приходящая домработница или домоправительница, как её называла мысленно Рени.

В-третьих, слишком тихо и пустынно в день рождения. Где же гости, друзья, родные? Почему родной отец не пришёл на праздничный обед? Загадка. Мой бы ни за что не забыл о собственном ребёнке и уж никогда не позволил бы себе пропустить семейное торжество.

Странности на странностях. Впрочем, чего я ожидал от другого, неизвестного мне мира?

Почему-то было жаль золотоволосую мисс Пайн. Противоречивые чувства вызывала у меня девушка. Смесь раздражения, гипнотической тяги, отторжения и — неожиданно — жалости.

Живая, сумбурная, нелогичная. Резковатые жесты, открытая мимика. В ней не хватало породы и, наверное, воспитания. Чего только стоили постоянные одёргивания и красноречивые взгляды, призывающие к благопристойности, со стороны пусть и очень близкой, но всё же прислуги.

Порядочные девушки себя так не ведут. Ни здесь, ни в нашем мире. Ни тебе прелестной осанки, ни скромно потупленных глаз, ни размеренной правильной речи. То есть она держалась в рамках, но с натяжкой: постоянно нечто пыталось вырваться из устоявшихся правил.

Так бурные реки ломают плотины. Так снега сходят по весне с гор. Мисс Пайн походила на стихийное бедствие, неуправляемый поток энергии, всплеск неожиданной силы. Может, именно поэтому у неё такой восхитительный запах. Но даже это достоинство в моих глазах не умаляло скопище её недостатков.

Её так легко читать. Открытые книги дают меньше информации, чем эта девушка. Пластично податливая, фонтанирующая. Так и хочется подставить губы под её живой источник и пить.

Я почувствовал её грусть, когда миссис Фредкин сказала, что мистер Пайн не придёт на обед. Захотелось утешить. Провести рукой по золотистым локонам. Сделать хоть что-то, чтобы вызвать улыбку.

День рождения. А я назвался подарком.

Айгесстидэйзамирз на Зеоссе не сделал бы ничего подобного. Этот мир неправильно влиял на меня. Впрочем, как и мисс Рени Пайн.

Она тоже помнила мои слова, и от этого стало вдруг тепло в груди. Правда, длилось это недолго: Рени не желала очаровываться и дала отпор. Видимо, вспомнила о нормах приличия и окатила холодом.

Я не пытался на неё влиять. Ну, разве что чуть-чуть, совсем немного. Капельку. Невинная игра, что могла возникнуть и сама по себе, без моих способностей воздействовать на слабых и податливых людей. Не так просто отказаться от привычек. Да я и не собирался.

Подобное поведение с моей стороны — забава, а не ложь, хоть наставник и говорил: грань тонка, но кровочмаку не выжить, если не привораживать потенциальную жертву.

Подчинение будоражит, подталкивает силу и пробуждает древние инстинкты. Сопротивление забавно: голову поднимает азарт.

Девушка недоумевала, почему я не ем, но вопросы в этом доме задавала домоправительница. Пришлось отделаться общей фразой об особенностях пищеварения. Нет прямого ответа, но нет и лжи.

Оскорбления смывают кровью? Хм, что она хотела этим сказать?..

Торт с двадцатью двумя свечами.

— Вы такая молоденькая, мисс Пайн, — срывается с губ невольно. Искреннее восхищение с моей стороны. Может, как раз в этом и всё дело? В её молодости?

Но, задувая свечи, она сумела удивить. Кто, скажите на милость, из порядочных девушек загадывает жизнь, полную приключений? Не мужа и детишек, не спокойствие, а путешествия! Впрочем, некто размытый в её девичьих фантазиях промелькнул. Какой-то дурак, потакающий ей во всём и поддерживающий её безумства. Хм, весьма оригинально, смею заметить. Нелогичная, абсолютно непредсказуемая мисс Пайн.

Я смотрел на неё в замешательстве, пытаясь понять нестройность её мыслей и чувств. Передо мной разверзалась пропасть. Опасная, бездонная, но привлекающая магнетическим светом. А ещё запахом. А ещё… Шаракан!

— А сколько вам лет, мистер Гесс? — поинтересовалась неожиданно домоправительница.

— Сто двадцать восемь, — ответил, не моргнув глазом. Произнёс слова чётко, понимая, что не могу солгать. Я ведь не девушка, чтобы возмущаться вопросами о возрасте.

— Двадцать восемь? — переспросила миссис Фредкин, и я промолчал под её пристальным взглядом. Если люди додумывают за тебя или начинают фантазировать, кто я такой, чтобы разубеждать их в заблуждениях? — Прекрасный возраст для молодого человека. Расцвет жизненных сил. Время принятия серьёзных решений.

Я слушал, как она штампует слова, словно делая оттиски в золоте, и понимал: миссис Фредкин пытается донести до меня какую-то важную мысль. Об этом говорили её поза, немигающий, как у змеи, взгляд, сложенные в розочку губки.

Полноте, — хотелось возразить, — какой такой возраст? Да я ещё почти птенец, чтобы принимать серьёзные решения. Один спор, забросивший меня сюда, чего стоил. Как сказал бы мой строгий, но справедливый родитель — очередная выходка недозрелого псёнка, вечно ищущего приключения на свою голову.

Но вслух я ничего не произнёс, спорить не стал, внимал её наставлениям, почтительно склонив голову.

— Попробуйте пирог, мистер Гесс, — сладострастно колыхнулась в мою сторону всем телом домоправительница и положила на тарелку огромный кусок. Умопомрачительный запах. Я почувствовал головокружение.

— Сладкое? — уточнил я, уже не нуждаясь в ответе. И пока миссис Фредкин счастливо заявляла, что вкуснее её пирогов могут быть только её пироги, я положил первый кусок в рот.

Взрыв эмоций. Обострение чувств. Животная жажда.

Я прикрыл глаза и почти застонал вслух. Из-под ресниц поймал абсолютно счастливый взгляд женщины. Кажется, за один миг я снискал благосклонность и почёт строгой миссис Фредкин.

Я съел всё, а потом ещё, пытаясь игнорировать заворожённый взгляд мисс Пайн и купаясь в искреннем удовольствии домоправительницы. О, да! Сладкое, приправленное восторгом, — лучшее, что со мной случилось здесь. Если не считать, конечно, запах Рени.

Доедая третий кусок, я понял, что пора и честь знать. Подпитка получилась мощная. Надеюсь, этого хватит надолго. Нужно раскланяться и уйти. Побродить. Подумать. Составить план, как жить дальше и как найти портал в мой мир.

Я знал: нет смысла искать здесь, в месте, куда меня выбросило. Помнил смутно из объяснений наставника, что когда-то, очень давно, переходы из мира в мир осуществлялись нередко. Но то было время прародителей-драконов, и древние знания утверждали: при перемещении происходит деформация пространства, искажения, поэтому точка перехода и точка входа не совпадали.

Это походило на блуждание в лабиринте, только молниеносное. Теперь мне предстояло всего ничего: найти лабиринт, выбрать правильный путь и, пройдя все повороты, тупики, ловушки, найти вход.

Шаракан. Знал бы, чем закончится дурацкий спор, никогда бы не повёлся на подначивания Бейбурмирмигмарда. Он друг мне, конечно, но наши бесконечные споры вечно заканчивались какими-то катастрофами и катаклизмами.

Отец не раз говорил, что надо взрослеть, но мне не хотелось прислушиваться. Я молод, и когда, как не сейчас, познать риск и азарт. Но, кажется, мы с другом перегнули палку. Не уверен, что остепенюсь и стану скучным и порядочным, но больше никаких дурацких споров. Точка. Дай только, Старбог, отсюда выбраться.

Я вежливо раскланялся, произнёс какие-то нужные, но пустые слова, и начал стратегический отход к двери.

— Я провожу вас, мистер Гесс.

Голос у Рени звонкий, но не писклявый, как у девочки, а с переливчатыми нотами, шёлковыми блестящими искрами. У неё удивительно привлекательный смех, но больше я его никогда не услышу.

— Не стоит, мисс Пайн.

— Проводи, проводи, дорогая моя, — одобрительно кивает миссис Фредкин, и я понимаю, что лучше не спорить.

Мы выходим на крыльцо. Вижу, как у Рени очаровательно вспыхивает радостью лицо при виде круглоухого радужного мерцателя. Пугливый мерзавец замечательно освоился в чужом мире. Да и что ему, лишь бы росли мимеи, которыми он без конца набивает брюхо.

— Как зовут вашего кролика?

Пожимаю плечами. Ни одному здравомыслящему кровочмаку не придёт в голову давать имена своим тэмам. Не принято. Это всё равно что дать имя чаше с кровью.

— Тогда я назову его Бит, если вы позволите.

Стоп. Не позволю. Зачем? Но я опоздал.

— Бит! — счастливо кричит Рени мерцателю и дарит ослепительную улыбку. Трусливая тварь растопыривает уши, дёргает носиком и начинает влажно урчать. Шаракан! Мой тэм — предатель! Кому рассказать — не поверят.

Она протягивает к нему руки, и мерцатель трётся о девичьи ладони, как пёсоглав, оставляя радужные разводы. Тут же вздрагивают и начинают позванивать мимеи. Кудрявые усики растения хватают девушку да пальцы, жадно слизывая следы, оставленные Битом, шаракан его забери!

Я снова ошибся, когда думал, что у Рени привлекательный смех. Чистый. Радостный. Насыщенный до предела. Внутри меня разливается волнами дрожь — от макушки до ног, и я не знаю, как прекратить эту вибрацию, что сделать, чтобы успокоиться.

Неожиданно она замолкает, и я перевожу дух.

— А теперь, — строгим голосом заявляет Рени, — вы объясните мне вот это! — и демонстративно потрясает тонкими запястьями.

Ну да. Кто сказал, что будет легко?

Рени

— Что вас удивляет? — спрашивает этот мерзавец ровным покойницким голосом.

Чувствую, как начинает закипать мой личный чайник. Краснею волной и ловлю его взгляд на декольте. Ну да, там сейчас выпирает, и холмики тоже порозовели. От его взгляда становится ещё жарче, я теряюсь и злюсь. Хочется ударить этого беспардонного и беспринципного хищника по голове. Сумочкой. Нет, доской. А ещё лучше — гаечным ключом приложить, чтобы наверняка.

Наверное, что-то зверское он прочитал в моём милом лице, перестал пялиться на грудь и преданно посмотрел в глаза, словно готов был выполнить любую мою прихоть.

— Раны сами по себе в такой короткий срок не заживают. Даже если это просто царапины, — цежу я слова сквозь зубы, как вишнёвое варенье с косточками. Пытаюсь сдержаться, чтобы не визжать или не сказать что-нибудь неприличное. Давненько не попадались мне люди, которые раздражали бы ну прям всем.

— А, это… — по глазам вижу, как нехотя он отвечает. Сейчас начнёт лгать — держу пари на новое изобретение батюшки. — Вы невнимательны, мисс Пайн. Я говорил вам, что прибыл издалека, и есть вещи, которым не стоит удивляться: здесь они непонятны и необъяснимы, зато закономерны и логичны на моей родине.

Выкрутился. Вот как. Он и впрямь говорил что-то подобное, когда сажал свои разноцветные бусины в вазоны и на моих глазах за минуту выросли два кудрявых миленьких кустика.

— Вы касались меня губами! — пошла я в атаку, не желая признавать поражение.

— Прошу прощения, мисс Пайн. В следующий раз оставлю ваши царапины в неприкосновенности. Я думал, вы оцените мой добрый жест.

— Надеюсь, следующего раза не будет!

— Я тоже на это надеюсь.

Он не выказывал нетерпения или неуважения. Отвечал максимально вежливо, но от этого раздражал ещё больше. Хотелось спорить и перечить до бесконечности и не дать ему поставить точку в разговоре, поэтому я лихорадочно думала, чем бы уязвить непробиваемого мистера Гесса, но у него были свои виды на наше тесное общение.

— Не смею больше надоедать вам, мисс Пайн. Вы позволите забрать из вашего гаража мои личные вещи?

Вот как. Он к тому же ещё и трус. Сбегать с поля боя — последнее дело. Но, к сожалению, я не чувствовала себя победительницей, а потому понимала: он выиграл и не видит смысла больше спорить.

— Будьте так любезны, — тут же перешла я на холодные оттенки и постаралась держать спину прямо, а голову — царственно. Не так уж это и сложно. Пусть не думает о себе Бог весть что.

Мистер Тидэй и не думал. Он вежливо поклонился и направился прямиком к гаражу. Я тенью последовала за ним. Не могу же я допустить, чтобы он там находился без меня. Кто его знает, что у него на уме.

Мужчина уверенно проследовал к месту, где ночевал, и поднял с пола свёрток, вероятно, с одеждой, которая служила ему подушкой. По сторонам он не оглядывался. Поймав мой взгляд, лучезарно улыбнулся.

— Будем прощаться? Было приятно познакомиться, мисс Рени.

— И куда же вы пойдёте? — невольно вырвалось у меня. Я прикусила язык, злясь за несдержанность и любопытство.

Мистер Гесс легко пожал плечами.

— Какая разница? Думаю, не пропаду. Приятно, что вы беспокоитесь, но, право, это лишнее. Пока у меня есть руки и голова, я не пропаду ни в одном мире.

Он вышел на улицу и сощурился, ловя лицом солнечные лучи. Хищный профиль. Тёмная прядь упала на высокий лоб. В уголках жестких губ притаилась улыбка. Постоял, покачиваясь с носка на пятку, и повернул к крыльцу.

— Эй, друг, пора в путь, — обратился странный мистер Тидэй к моему Биту. Кролик дёрнул круглыми ушами, мягким носиком, встал на задние лапки и прижал передние к груди. Умилительная поза. Кажется, кому-то не нравилась мысль об уходе. — Я понимаю, что тебе здесь нравится, но я ухожу. Обещаю: без еды не останешься.

Бит издал ворчливый звук и спрятался за бело-голубым деревцем.

— Предатель, — пожурил его мистер Гесс, правда, больше с грустью, чем с возмущением, и сделал шаг вперёд.

— Вот что, — поспешила вмешаться я. — Зачем вам мучить животное? Ему здесь хорошо, сами видите, у него есть еда, я позабочусь о Бите, пока вы устроитесь. А потом, когда у вас всё утрясётся, вы сможете забрать его. Зачем лишние сложности?

Мистер Гесс смотрел на меня не отрываясь, будто размышляя, нужно ли так поступать.

— Не знаю, стоит ли, — наконец вздохнул он и снова серьёзно посмотрел мне в глаза. — Вы должны понимать, что рано или поздно я всё равно заберу…Бита, и, наверное, будет неправильным оставить его здесь хоть на время. Вы привяжетесь, вам будет жаль расставаться. Но Бит не то, что я могу подарить или бросить. Я бы сделал это, если б мог, поверьте.

Я беспечно пожала плечами, понимая, что он прав, и сжалась внутри, потому что очень хотела, чтобы кролик остался у меня. Милый и забавный. Отец никогда не позволял завести животных. Ни кошки, ни собаки. Вряд ли он заметит кролика, тем более, что в дом я не собиралась его тащить.

— Пусть так. Я понимаю. И отдам Бита по первому вашему требованию. А пока зачем его тащить в неизвестность?

— Ну, хорошо, — нехотя согласился мужчина, и Бит радостно пискнул из-за куста, словно понимал, что никуда не нужно уходить. Будь я более романтичная или легковерная, подумала бы, что радужный кролик понимает всё, о чём мы говорим.

— Тебе повезло… Бит, — сурово проговорил мистер Тидэй, сверкая глазами на бело-голубой кустик, где затаился круглоухий милашка. — Но помни: ты здесь не навсегда.

Какой же он странный. С кроликом разговаривает. Я улыбалась от уха до уха, пытаясь не рассмеяться. Хищный мистер Гесс беседует с маленьким животным — это забавный цирк. Может, ему посоветовать устроиться в приезжую труппу клоуном? Хотя какой из него лицедей с такими-то внешними данными. Дрессировщик — не меньше.

А затем я сделала то, что не приснится и в дурном сне, — очередную глупость. Видимо, мозги в присутствии Гесса у меня отключались напрочь.

— Вы любите риск, мистер Тидэй? — брякнула ни с того ни с сего, и сразу прикусила язык, но ноздри у мужчины затрепетали. Он прошил меня острым взглядом.

— Что у вас на уме, Рени? — опасно и вкрадчиво звучал его голос. И это возмутительное нарушение правил приличий: он назвал меня просто по имени, но я не стала его поправлять.

— Вы обещали мне подарок.

Не обещал, а заявил, что он и есть тот самый подарок, но на этом тоже не стоило сейчас зацикливаться. Мистер Гесс вопросительно приподнял бровь и не стал спорить.

— Пойдёмте, — решительно заявила я и уверенным шагом направилась к гаражу, чтобы не передумать, и давая возможность отказаться ему. Но мужчина шёл следом.

Я подошла к своему детищу и нежно погладила блестящий хромированный бок.

— Это ЖМОТ, — пояснила зачем-то, не в силах скрыть гордость в голосе.

Мистер Гесс хмыкнул. Глаза его светились весельем.

— Какое ласковое имя. В вашем неповторимом стиле. Только вам могло прийти в голову груду металла назвать подобным образом. Интересно, чем обделил вас сей агрегат?

Я поджала губы, хотела обидеться или отчитать негодяя за неуважение, но решила потерпеть его снисходительный скепсис.

— ЖМОТ — это железный механический открытый транспорт, а не то, что вы подумали. Я создала его сама. Собрала вот этими руками, — помахала ладошками прямо перед заносчивым носом. — Он — моя гордость, и я хочу испытать его. Именно сегодня. Я сделаю это всё равно. С вами или без вас.

Мистер Тидэй сверкнул глазами из-под опущенных век. Что-то в его лице изменилось. Черты стали чётче, красивые губы приоткрылись.

— Интересно, — выдохнул он, — очень интересно. И кто я такой, чтобы отказываться от острых ощущений, особенно, если их предлагает такая красивая девушка, как вы? Я согласен.

Я чуть в ладоши не захлопала. Не знаю почему, но не хотелось в этот день быть одной. Всегда мечтала разделить триумф хоть с кем-нибудь. Возможно, этим «кем-нибудь» стал бы Эдди Монтифер, но он бездарно упустил шанс получить дозу риска.

— Тогда подождите! Мне надо переодеться. Я быстро!

И опрометью выскочила из гаража.

Глава 5. Размолвка с другом и ветер в лицо

Гесс

Я смотрел ей вслед и не мог оторвать взгляд. Какое-то колдовство. Не мог отказать ей. Хотелось бесконечно пить её запах и, кажется, это становилось зависимостью. А прошло не так уж и много времени. Всего несколько часов, если судить по здешним меркам.

Я назвал её красивой и не покривил душой: кровочмаки никогда не лгут. У неё горели глаза, пылали щёки, а лицо… вдохновенное, живое, яркое. Словно наконец-то вырвалась она из душных оков навязанных правил непонятных приличий, что сдавливали её изнутри и не давали раскрыться.

Пальцы зудели — хотелось притронуться к золотистым локонам, убрать упавшую прядь с глаз и ощутить шелковистую тяжесть — я помнил очень чётко утреннее прикосновение. Оно жило во мне, цвело ярко, как незнакомый цветок.

Мозг упрямо приказывал убраться, отстраниться, успокоиться и заняться более важными делами: устройством в этом мире и поиском портала. А тело не слушалось. Инстинкты не подчинялись. Чувства обострялись до звона, до дрожи, хотя на это никак не мог пожаловаться ни один кровочмак на Зеоссе.

Наверное, я менялся, подстраивался под этот мир, вбирал из него нечто новое и неизвестное, а мисс Пайн вплелась, вписалась в незнакомые ощущения. Я воздействовал на неё. Совсем немного, чтобы приглушить её тревожные мысли о заживших мгновенно царапинах, о выросших внезапно кустиках мимеи. Сглаживал всё, что вызывало у неё сомнения и растерянность, во что она не могла поверить.

Ей незачем знать о другом мире. Лишняя информация ни к чему. Пусть лучше будет непонятная легковерность необъяснимым явлениям. Возможно, когда я уйду, она забудет обо всём с той же лёгкостью, с какой поддавалась моему незримому внушению. На какой-то миг стало грустно.

Я очнулся, заслышав её торопливые шаги. Наверное, если бы постарался, то мог слышать её дыхание даже там, в доме. Мог слышать её голос и шорох одежды. Ощущать её нетерпение и радостное возбуждение. Кажется, я пожалел, что задумался и не попытался напрячься. А так мне достались лишь лёгкая, почти летящая поступь и отличный здоровый румянец.

Рени запыхалась, дышала шумно. Я замер, разглядывая её рот. Приоткрытые розовые губы — чувственные, полные, красивой формы. Не идеальные — вон, маленький шрамик на нижней губе, почти в левом уголке, но в этом — особая привлекательность.

Строгая блузка застёгнута от горла до талии рядом мелких круглых пуговок-горошинок. Ладные брючки мягко облегают бёдра и прячут за широкими штанинами стройные ноги. Маленькие ступни надёжно спрятаны в тяжёлых ботинках с широкими устойчивыми каблуками. Шнуровка доходит до середины икры и завязана аккуратными бантиками.

У Рени красивые руки. Я уже любовался тонкими запястьями, когда лечил царапины, а сейчас с удовольствием оглядываю ровные пальцы с овальными ногтями, срезанными под корень. Женщины в этом мире предпочитают отращивать коготки — это я выудил из воспоминаний пьяницы, но Рени никак не вписывается в образы местных дам. Слишком другая, будто не отсюда.

У неё и руки в шрамах — белёсых чёрточках, и я хмурюсь, пытаясь понять, почему. Кто-то заставляет такую нежную девушку тяжело работать?

— Вы готовы? — спрашивает нетерпеливо, прерывая мои размышления и созерцание.

— Знать бы ещё к чему, — бормочу под нос, вглядываясь в тёплые карие глаза с золотыми искрами.

— К приключению, конечно же! — радостно заявляет она, стремительно передвигаясь по помещению. — Ловите! — бросает в меня каким-то предметом.

Я плотоядно улыбаюсь. Наверное, она хотела застать меня врасплох. Наслаждаюсь её приподнятыми бровями. Я её впечатлил отличной реакцией. Детские игрушки. Смешно. Позабавила. Кручу в руках предмет, пытаясь понять, что за штука.

— Это шлем, — терпеливо поясняет Рени. — Надевается на голову. Вот так.

Она держит в руках похожую штуку. Её волосы заплетены в аккуратную косу, что покоится на плече тугим золотым канатом. Уверенным движением Рени натягивает шлем, завязывает завязки. Ей идёт, но выглядит она странно.

— Ну, же. Не бойтесь, — подбадривает меня девушка, и я тихо хмыкаю, чтобы не рассмеяться. Кожаная штука на голове вряд ли способна меня напугать. Разве что удивить. Слегка.

Надеваю, чётко копируя действия Рени. Она удовлетворённо кивает и приближает руки к моему лицу. На миг перестаю дышать. Вообще-то кровочмаки могут долго обходиться без воздуха, но сейчас иной случай. Она ведёт себя неправильно. Скромные девушки не позволяют подобные вольности, но от этого мир становится острым, как край плотного бумажного листа.

Её пальцы прикасаются к шлему уверенно. Щёлк — и верхняя часть лица плотно закрыта странными круглыми очками — массивными, с прозрачными стёклами. Хочется немедленно содрать сие счастие с себя, но она подобную штуку опускает и на своём шлеме и превращается в смешного головастика с огромными стеклянными глазами. Я, наверное, выгляжу так же, но возмущаться не смею, боясь попасть впросак: чужой мир, неизвестные правила и явления. Лучше молчать и посмотреть, что из этого получится. А снять эту штуку я всегда успею.

Рени натягивает на плечи кожаную куртку и деловито щёлкает заклёпками. Маленькие руки прячет в толстых перчатках, доходящих ей до локтя, а затем подходит к металлическому чудовищу на двух колёсах. Наклоняется и, поднатужившись, выводит его из гаража. Я иду за нею вслед, как приклеенный. Смотрю, как она перекидывает ногу и садится сверху.

— Садитесь за мной, — командует уверенно, и её деловитость раздражает. Я не успеваю ничего сделать — на дорожке появляется высокая фигура, что направляется к нам широким уверенным шагом. Мужчина. Зеленоглазый красавчик-брюнет. Широкоплечий, хорошо скроенный. В руках у него — огромный букет цветов.

— Рени!

Стискиваю челюсти до звона в ушах. Вот как. Не мисс Рени, не мисс Пайн, а Рени. Это ещё кто такой?

Рени

В дом я прокралась как вор-воришка, мчалась на цыпочках, чтобы бдительная миссис Фредкин не поймала с поличным. Не хотелось объясняться и отвечать на расспросы. А что они будут, я не сомневалась: слишком хорошо знала Герду и её умение исподволь выпытывать секреты и тайны.

К слову, миссис Фредкин не сплетница. У неё рот на надёжном, как стены городской тюрьмы, замке. От домоправительницы не услышишь осуждения соседей или последние новости. Что знала — хранила в себе, как религиозный фанатик — божественную святыню. Точно так же оберегала она спокойствие нашего не очень благочестивого семейства.

Но у Герды была слабость: умение держать язык за зубами сочеталось в ней с любопытством. Я уверена: она знала всё, что творилось в близлежащих окрестностях. А ещё она мастерски выуживала сведения из меня. За много лет я так и не научилась сопротивляться её напору и прозорливости. Поэтому сейчас таилась в коридорах и прижималась к стенам, чтобы не попасться ей на глаза.

Переодевалась быстро, как могла. На парадном зелёном платье порвала шнуровку, но особо не огорчилась: не первый и не последний раз. Все эти новомодные штучки не для меня.

Удобные повседневные платья без всяких пышных юбок и оборок, с рядом пуговиц спереди — то, что надо. А ещё лучше — блузы и брюки, но в таком виде я рисковала бродить только по поместью или вот как сейчас: куртка, шлем и очки скроют лицо и фигуру, а скорость моего ЖМОТа не даст рассмотреть, кто это мчится по городу в неприличном для юной девушки виде.

Не такая уж я и юная теперь. Но что вздыхать об этом.

Мистер Гесс никуда не ушёл, и я перевела дух. Боялась, что не дождётся и улизнёт, но нет, не в его стиле, я так подозреваю, отказываться от брошенного вызова. Ещё бы с такими маскулинными данными.

Он оглядывает меня не таясь. Немного неловко под его пристальным взглядом, но во мне нет ничего, что он не видел. Достаю шлем и с наслаждением швыряю его в мужчину. Самое время проверить, на что он способен.

Хищная улыбка, отличная реакция, гибкое тело, которым хочется любоваться. Я готова восхититься, но не позволяю себе поддаться его первобытному обаянию. Ещё чего, обойдётся. Но где-то внутри тоненько вибрирует свирель удовольствия.

Я помогаю ему натянуть защитные очки, надеваю куртку, перчатки, и мы наконец-то выходим из гаража. Я вывожу ЖМОТ, наслаждаясь металлическим холодом под руками, ловлю лицом лучи солнца. Мистер Тидэй идёт следом.

И всё бы хорошо, ещё немного — и ветер засвистит в ушах.

— Садитесь за мной! — приказываю мистеру Гессу, и тут все планы, как пепел из камина, летят в трубу.

— Рени! — кричит Эдди Монтифер и победно размахивает огромным букетом цветов. Явился не запылился, друг сердечный! Вспомнил о моём Дне рождения и даже снизошёл, чтобы имя моё сократить. Только я не собиралась млеть и падать к его ногам, прощая, как и в детстве, «невинные шалости». В этот раз Эдди заигрался.

Он очаровательно улыбается — и на щеках у него появляются ямочки, от которых слабонервные девицы падают в обморок. Есть от чего, поверьте. Эдди высок, статен, подтянут, к тому же при погонах. У него твёрдый подбородок и пронзительно-зелёные глаза. Брови, нос, губы указывают на хорошую породу. Но вот эти ямочки на щеках и улыбка способны размягчить мозги женской половине в возрасте от пяти до ста лет. Он забыл лишь об одном: у меня за годы нашей дружбы иммунитет выработался против его магнетизма.

— Дай угадаю! — жизнерадостно скалюсь ему в ответ. — Ты воспользовался служебным положением и обнёс клумбу возле церкви? Нет? Тогда в цветочном магазине сегодня распродажа? Мистер Шульциман вынужден поскорее сбыть цветы, что завянут уже завтра, и ты решил поддержать жуликоватого, но славного старикана!

— Рени, — на миг может показаться, что Эдди смущён. Вон, даже румянец на щеках выступил. Кто этому поверит — тот распоследний наивный простак. Такого манипулятора ещё поискать нужно, — только не говори, что ты обиделась.

Ха! Он думает, если вытаскивал жука из моих волос в начальной школе и помогал через забор перебираться с ворованными яблоками за пазухой, когда мы удирали от разъярённого мистера Шмейсона, то я по умолчанию обязана ему всё прощать?! Ну уж нет!

— Извини, Эдди, но мы спешим, — терпеливо пояснила я и покосилась на застывшего на месте мистера Гесса. Интересно, что его так поразило в офицере полиции Эдди Монтифере? Погоны? Военная выправка? Или букет в руке, что жалко висел, как поникшее собачье ухо?

— Значит, обиделась, — притворно вздохнул друг детства, не желая понимать, что на этот раз всё серьёзно.

— Запомни раз и навсегда, — выпалила я, наставив указательный палец Эдди в грудь, — есть вещи, о которых не забывают! Есть вещи, над которыми не глумятся и не пытаются свести к шуткам! Детьми мы были беспечнее и беззаботнее, но ты всегда помнил о моём дне рождении.

На миг Эдди теряет насмешливую снисходительность. На лице — тень раскаяния, но мне не хочется его жалеть и прощать. Не сейчас, когда я завелась, как пламенный мотор.

— Ну, Рени, ну, что ты… — мямлит мужчина, теряя горделивую осанку. Сейчас он напоминает долговязую бестолочь перед всевидящим оком отца-настоятеля Эразмиуса, что по совместительству наставлял нас на путь истинный и вдалбливал знания в детские строптивые головы.

— Я двадцать два года Рени, но некоторые предпочитают об этом не помнить!

Эдди умеет держать удар и преображается за секунду. Гордо вздёрнутый породистый подбородок. Молния зелёных глаз. Заносчивый прищур. Расправленные могучие плечи.

— Эренифация, вы несносны и плохо воспитаны. Не умеете прощать и…

— Превращу в крысу! — рычу я в ярости и делаю то, что должна была сделать сразу — завожу ЖМОТ. Мой конь яростно рычит, заглушая голос Эдди. — Гесс, вы со мной?

Второй раз повторять не нужно: мужчина молниеносно мягким движением садится позади меня и бросает офицеру полиции в лицо:

— Оскорбления смывают кровью, — скалится хищно, и я не совсем уверена, что он шутит сейчас. Эдди замирает от неожиданности. Я газую. А дальше… Бесплатное кино в замедленных кадрах.

Мы трогаемся с места. Гесс гибко наклоняется к Монтиферу. У этого человека что, нет костей?.. Вырывает букет из рук и с силой опускает веник Эдди на голову.

А затем мы мчимся вперёд. Скорость и ветер в лицо. Рёв мотора. Я наклоняюсь к рулю и прибавляю газ. А сумасшедший за моей спиной раскидывает руки в стороны. Я даже боюсь думать, какая сталь у него вместо мышц: мне кажется, удержаться в седле невозможно, если не держаться, но он сидит, как влитый, словно кентавр, продолжение моего драгоценного детища.

Через какое-то время его горячие ладони ложатся мне на талию. Я чувствую его тепло даже через куртку. Первое побуждение — возразить. У него есть за что держаться — есть специальная ручка, но этому мужчине, кажется, всё равно. Он всегда поступает по-своему.

А потом становится хорошо. Как будто это правильно — нестись на большой скорости, ловить ветер в лицо и чувствовать большие сильные руки, что не вцепились в тебя от страха, а уверенно поддерживают, рождают ощущение некоей правильности, надёжности и желание доверять.

Мы выехали за черту города. Я знала, куда ехать. Прочь от суеты и шума, фальши и лжи, деланных улыбок и нудных правил.

Зелёный луг пахнет травами и полевыми цветами. Я чувствую эту сочность на языке, захлёбываясь, глотаю воздух, напоённый чистотой и спокойствием.

Блеснула лента реки. Здесь она спокойнее и уже. Закладываю вираж и останавливаюсь. Мужчина встаёт первым, срывает шлем с головы, ерошит тёмные волосы и падает в траву. Вид у него блаженный, словно он хлебнул лишку вина.

Я могу его понять. Наверное, выгляжу также. Снимаю шлем и присаживаюсь рядом. Поправляю волосы и смотрю на реку. Какое-то время молчим, заворожённые природой. Гудят пчёлы, слышен всплеск — наверное, рыба бьёт хвостом где-то там, в переменчивых водах Мельты.

— Почему «превращу в крысу»? — спрашивает вдруг мистер Гесс, и я вздрагиваю. Удивительный мужчина: из всех невероятных вопросов он выбирает самый неожиданный.

Я пожимаю плечами, продолжая пялиться на реку.

— Мы с Эдди росли вместе. Наверное, он и близнецы Идволдсоны — единственные мои друзья. Я слишком часто говорю фразу про крысу, чтобы придавать ей значение.

Мистер Гесс срывает травинку, рассматривает с видом юного ботаника колосок, а затем пробует стебелёк на вкус. Он похож на первооткрывателя, которому всё ново и интересно.

— И всё же?

Я вздохнула. Дался ему Монтифер и моя крыса.

— Нам было, наверное, лет по восемь, когда я, осмелившись, наконец-то упрекнула отца за данное мне имя. Эренифация — так звали мою прабабку. Я не могла её знать, а в душе папы она оставила неизгладимый след. Он сказал, что мир не знал лучшей бабушки.

Он вырос в её доме, когда не стало его родителей. Уверял, что более доброго человека не найти, хоть обойди весь свет. Смеясь, вспомнил, что бабуля Эри — так он ласково её называл — слыла оригиналкой и не вписывалась в местное общество вечно надутых клуш и матрон.

— Кого-то это мне напоминает, — пробормотал мужчина, но я предпочла не поддаваться на провокации и сделала вид, что не услышала его слова.

— Папа вспоминал, что Эри называла себя доброй волшебницей. Утверждала, что в ней живёт дар далёких предков и, шутя, просила отца, если у него родится девочка, чтобы непременно назвал дочь в её честь. Насколько я поняла, она вдалбливала эту мысль ему исподволь долгие годы, и когда я появилась на свет, то сразу же обрела сомнительное наследство — имя прабабки Эри.

Хищник почему-то оживился, словно я не скучную семейную историю рассказала, а поведала шедевральную легенду. Он сел и подался вперёд, жадно ловя каждое слово.

— И как связана крыса с этим рассказом? — вкрадчиво поинтересовался. Надо же: глаза горят, черты заострились, словно он почуял дичь в кустах. Жаль, поохотиться ему не суждено.

— Историю наследства слышал и Эдди. Наверное, без его поддержки, я бы никогда не решилась допрашивать отца. Эдди тогда знатно повеселился. Сказал, что бабка вместе с именем передала мне волшебный дар, и теперь я могу творить чудеса, поднимать из могил мёртвых, оживлять покойников, метать громы и молнии, превращать воду в вино. И тогда, разозлившись, я впервые выкрикнула: «Превращу в крысу!».

Как вы понимаете, ничего подобного делать я не умею, а эта фраза стала некоей привычкой. Когда Эдди меня достаёт, я обещаю превратить его в грызуна. Он привык. Я привыкла. Детская игра — не более. Но когда я произношу эти слова, как бы подаю сигнал, что Эдди зарывается, а я сержусь.

— Надо же, — о, мой Бог! Он улыбался. Причём это была не снисходительная улыбка или усмешка, а чистой воды удовольствие, словно только что он единолично слопал торт миссис Фредкин. — А вы никогда не задумывались, что в этом может быть правда?

Я моргнула.

— В чём? В том, что прабабка обладала какими-то там способностями? Или в том, что я унаследовала от неё не только имя?

— И то и другое.

Я рассмеялась. Расслабилась. Наверное, это неприлично, но я позволила себе лечь в траву — так приятно слушать, как шепчет луг, принюхиваться к запаху медвяных цветов.

— Жаль, вы не знаете моего отца. Он — прагматик до мозга костей. Рационалист и ярый материалист. Папа не верит в высшие силы, стойко переносит походы в церковь, и хоть я никогда не слышала, чтобы он хаял бога, мне кажется, он в него никогда не верил. Более приземлённого человека не найти.

Только наука, только материя — вот его девиз. Это его бог и убеждения. И ничто не сможет поколебать его уверенности. На каждое «чудо» он запросто найдёт объяснение с точки зрения физики и прочих наук. А если решения не находится, папа утверждает, что наука просто ещё не дошла до подобного уровня развития, но в будущем — он уверен — разгадают все загадки и тайны мироздания.

Знаете, что удивительно? Он верил в необычность бабули Эри. Когда я спросила, а что же за дар достался ей? Папа ответить не смог. То ли забыл, то ли не знал никогда, но это ничего не изменило в его воспоминаниях. Мой суровый гениальный отец верил в уникальность женщины, что воспитала его. Может, это не такое уж большое отступление от собственных правил. Для него она и впрямь идеальная и немножечко волшебница.

— Согласен, — мистер Гесс прихлопнул себя по коленям и, кажется, потерял интерес к моей волшебной прабабке. — Мне нравится ваша река. Я хочу её покорить.

И пока я пыталась ответить, найти слова, чтобы отговорить, этот несносный мужчина поднялся и отправился к берегу.

Глава 6. Спасение утопающего

Гесс

Удивительно: я мог передвигаться быстрее этого железного, резко пахнущего монстра на двух колёсах, но получил удовольствие — сумасшедшее и — уверен — запретное.

Она вроде говорила, что создала его сама? Необыкновенная девушка.

Я ехал, раскинув руки, и ловил ветер. Жутко мешали шлем и очки, но снимать на ходу ненужные вещи не хотел. В следующий раз просто не надену.

Гкхм… в следующий раз? Я, наверное, окончательно сошёл с ума. Но в любом случае, нам придётся возвращаться обратно.

Мы покинули город и очутились где-то там, на сохранившемся островке природы. Луг и травы, запах цветов, и река ворочает тяжёлыми водами в отдалении.

Из головы не выходил незадачливый ухажёр Рени. Так и подмывало расспросить, что за самодовольный осло припёрся с букетом цветов. Вместо этого задал другой, терзающий меня вопрос. Она обещала превратить красавчика в крысу. Не удивлюсь, если умеет.

Всё оказалось гораздо скучнее. В этом мире если и есть магия, в неё не верят. Странный мир, к которому придётся приспосабливаться.

Вода притягивала. Манила. Я решил не сопротивляться.

— Мне нравится ваша река. Хочу её покорить.

Наверное, не стоило смущать девушку, но меня раздражала чужая одежда и собственное тело в ней. Когда ещё представится такая возможность?

Я спустился к берегу. Вряд ли с того места, где мы лежали, хорошо просматривается местность. Не учёл только одного: Рени увязалась за мной. Не сразу. Я почувствовал её присутствие, когда полностью разделся и собрался войти в реку.

Придушенный писк. Испуганная мышь в предсмертной агонии. Ну да, вряд ли благопристойная девушка видела обнажённого мужчину. Пришлось поспешить.

Вода оказалась ледяной. Бытует мнение, что кровочмаки не чувствуют холода, жары, не способны ощущать ничего, кроме голода, имя которому — жажда. На самом деле всё не так, но наш род предпочитает не развеивать байки, что сочиняют и рассказывают по ночам люди. Пусть страшатся и рисуют в головах своих ужасные картины. Так проще ими манипулировать.

— Гесс! Что вы творите! Здесь очень глубоко и слишком быстрое течение! — Рени разволновалась не на шутку, бегала по берегу, как пугливая джеленья[1]. Она забыла добавить «мистер», и мне это понравилось. В её устах часть моего родового имени звучала по-особенному.

Течение здесь действительно бурное. Но что для кровочмака холод, глубина и стремительный бег воды? Детские игрушки. Нужно лишь приспособиться. Я чувствовал себя прекрасно. Не знаю, почему захотелось пошутить? Этот ненормальный мир действовал на меня странно.

Я нырнул и погружался всё глубже и глубже. Ничего интересного на дне реки. Рыжеватая вода, тонкие водоросли местами ковром, проплешины песка, мягкий ил. Рыб, наверное, я распугал. А может, в этом месте их нет.

Я увлёкся, разглядывая чужую реку. Забылся. Очнулся, только почувствовав неладное. Ближе к берегу вода стала мутной и что-то подозрительно белое маячило впереди.

Ситуация, когда говорят, что сердце встало.

Шаракан. Эта ненормальная сиганула в реку вслед за мной.

Рени тонула. Ей хватило ума снять ботинки, но одежду — нет. Она ещё барахталась, но куда ей бороться со стремительным течением — оно побеждало.

Думать было некогда. В этом облике мне не хватало скорости. Кажется, она и так уже нахлебалась ледяной воды, поэтому низшая ипостась — то, что нужно.

Раз — и я превращаюсь в мелкое, уродливое лохматое создание. Два — оказываюсь рядом с девушкой. Три — выношу её на берег. Три мига — три секунды. Хорошо, что она ничего не видит: лишние вопросы сейчас ни к чему, потому что нельзя ни лгать, ни говорить правды.

Все эти смены ипостаси жрут много энергии, но как-то я не был готов начать своё пребывание в другом мире со смерти девушки.

Развожу ей в стороны руки, ритмично нажимаю ладонями на грудь. Вдыхаю воздух в рот. Замечательный способ коснуться её губ! Но в тот момент не до трепетных дум, тем более, я не её восторженный воздыхатель.

Ещё три энергичных нажатия — и фонтанчик воды вырывается наружу. Девушка кашляет. Открывает глаза.

— Вы голый, — какие ещё слова она могла сказать, вернувшись с полпути до Небесного Тракта?

Рени

Только полный кретин с ватой вместо мозгов мог, раздевшись догола, полезть в стремительные воды Мельты. Голый! Вот абсолютно! В чём мать родила! Вопиющее бескультурие! При девушке! Но какое тело, Господи, какое тело…

Кажется, я немного засмотрелась. Ну, так. Совсем чуть-чуть. Одним глазиком. Да какое там — во все глаза пялилась, рот раскрыв. Когда сообразила и зубами клацнула, прикусила язык. Видать, высунув, как собака, свесила до земли. И уши развесила, ослица ушастая! И пискнула, кажется, как та самая крыса, о которой мы вели высокоинтеллектуальные беседы недавно на лугу.

А ему хоть бы хны — шёл, поигрывая мускулами. Поджарый, тонкий в талии, с вот такенными плечами — здесь можно руки пошире расставить. Так мой батюшка делает, рассказывая, какую рыбу он упустил, когда раз в год выбирается на рыбалку.

Папа и рыбалка — это та ещё история, достойная отдельной главы. Скажу лишь, что это единственное его увлечение, кроме науки. Единственный отдых, который он признаёт. Но улова мы отродясь не видели. Для отца, наверное, важнее сам процесс, чем результат, но рассказывать о несовершённых подвигах — святое дело, поощряемое церковью и государством.

В общем, вернёмся к нашим баранам, хищникам то есть. Беспардонный мистер Гесс, не слушая мои вопли о ледяной воде и быстром течении, о коварстве Мельты именно в этом месте, вошёл в воду, как гладиатор на арену. Ни звука, ни крика, только рёв восторженной толпы за спиной. Мой придушенный писк то есть.

Плавал он отлично. А я бегала по берегу, как взволнованная дева, что ждёт в шторм, когда любимый рыбак в утлой лодчонке вернётся домой. Всё было отлично до того момента, как мужчина нырнул.

Я вдруг поняла, что сжатые в кулаки пальцы занемели. Не помню, кажется, я считала секунды, а может, — удары собственного сердца, что набирало ход, как паровоз.

Не знаю, на каком десятке сбилась. Вспоминать не стала — начала расшнуровывать ботинки. Не понять, что мною руководило: плаваю я так себе. И даже если бы родилась русалкой, вряд ли смогла бы найти и вытащить на берег бездыханное тело мистера Гесса. Но в такие мгновения логика вместе с мозгами отключаются, а из ушей наружу лезут сплошные эмоции.

Я девушка приличная, поэтому раздеваться не стала, что и стало, собственно, ошибкой. Одежда мешала плыть, брюки отяжелели и потянули вниз. Но кроме этих неприятностей были ещё два важнейших фактора, с которыми трудно спорить — течение и холодная вода.

Меня сносило в сторону. Я шла на дно, пытаясь барахтаться. Бесполезно — всё равно что выбраться из закрытого сундука. Хотя там шансов и преимуществ больше: есть воздух и возможность задействовать подручные средства.

Последнее, что помню — лохматый шар. Шерсть мягко колышется в воде — красиво. Наверное, точно так плавно и медленно шевелились мои волосы, обласканные Мельтой. А затем невероятно горячие ладони. Откуда? Додумать мысль уже было не суждено.

Очнулась на берегу. Небо голубое. И лицо Гесса. Хищное, с резкими чертами. Тёмные мокрые волосы торчат во все стороны, как шерсть у собаки. Прядь падает на глаза. На груди — капли воды.

На такой торс можно смотреть не отрываясь. Иногда так делает Монтифер, когда ныряет взглядом в вырез моего лифа. Делает он это не из-за моих прелестей, а из желания позлить, но пауза в долгом томном взоре достойна пера великих поэтов.

— Вы голый, — твёрдо говорю я, чтобы оторваться от созерцания его мышц. Это вместо извинений и благодарности. И тон обвинительно-суровый, как у постной матушки Агнессы — вечного кошмара всех учеников начальной школы при райнелютской церкви.

У него смягчаются черты — удивительное преображение. Мистер Тидэй становится почти милым. Тёмные глаза лучатся светом. Красивые губы приоткрываются, но вместо ответа летит в меня смех

— довольный и по-мужски глубокий.

Великолепные зубы, смею заметить, — так бы и любовалась, как делает это местный цирюльник — мистер Сойтер, когда любовно заглядывает в рот пациентам.

— Вы бесподобны, Рени! — искренне, но без восхищения. Весело скорее. Он забавляется. — Закройте глаза, пожалуйста, я оденусь.

Угу. Можно подумать, это возможно: течением нас отнесло достаточно далеко от того места, где он разбрасывал свои вещи. Не хотелось его огорчать, но он и так вскоре всё понял. Завораживающее зрелище — наблюдать, как он запускает длинные пальцы в шевелюру. Растерян, но сколько грации, какие движения, как играют мускулы под смуглой кожей!

— Я подожду вас здесь, — говорю, поднимаясь с мокрого песка, и отворачиваюсь. Сажусь спиной к реке. Обхватываю себя руками — мокрая одежда облепила тело, майский ветер холодный, хоть и солнце светит вовсю.

Волосы висят сосульками. В них — песок. Я, наверное, сейчас сама похожа на крысу — дрожащую и несчастную. Грандиозный апофеоз — финальная сцена моего дня рождения. Зрители бешено аплодируют стоя, отбивая ладони и срывая голос, скандируют «Браво!».

Лучше бы я сидела дома и пила чай миссис Фредкин, глотала слёзы и куталась в клетчатый плед, грея руки у камина. Хотела приключений? Получила их сполна.

Осталось только заболеть и тихо истаять в белой кровати. В одиночестве, ибо миссис Фредкин не считается, а батюшка обязательно забудет обо мне, в очередной раз увлёкшись каким-нибудь важнейшим проектом или изобретением.

Гесс вернулся подозрительно быстро. А может, рисуя сцены собственной смерти и отчаянно жалея себя, я увлеклась и потерялась во времени.

— Раздевайтесь, Рени, — приказал мне этот субъект, — и я задохнулась от возмущения. Ещё чего! Я приличная девушка, а не какая-то там непонятно кто! — Раздевайтесь, Рени! — в его голосе почти угроза. Он стоит босиком, в одних штанах, держит в руках остатки своей одежды и мои ботинки. — Наденете мою рубашку, она сухая, Или хотите заболеть и умереть всем назло?

Я подозрительно на него уставилась. Он что, мысли мои читает? По лицу его ничего не прочесть, увы. К тому же мистер Гесс отвернулся, и я поспешила, отбивая барабанную дробь зубами, стянуть мокрые вещи.

Рубашка нагрелась на солнце. После мокрого и ледяного она показалась мне восхитительно уютной. И ботинки кстати пришлись. Хоть какое-то тепло. Герда всегда говорила, что тёплые ноги — залог долголетия и здоровья.

Я распустила косу, отжала волосы и попыталась вытрясти из них песок. Напрасный труд. Может, позже, когда подсохнут. Локоны превращались в спирали и завивались в кудряшки — скоро я стану похожей на овцу. У меня нет с собой расчёски, поэтому выгляжу, небось, как огородное чучело.

Упав на дно собственных переживаний, я абсолютно забыла о несносном мужчине. Откуда он только свалился на мою голову? Ничуть не стесняясь, он подошёл к моим мокрым вещам, сгрёб их, деловито отжал и разложил на прибрежном песке.

Я пискнула. Никогда не подозревала, что умею издавать подобные звуки. Хотелось провалиться сквозь землю, спрятаться в кустах, забежать на край света и никогда не возвращаться.

Он. Отжимал. Мои. Вещи! Только мускулы ходили под смуглой кожей. Я пылала, как факел. Жар опалил щёки и пополз по телу вниз. Лицо я спрятала в ладони и сжалась. Хотелось умереть. Теперь от стыда.

— Рени, перестаньте убиваться. Нам ещё назад надо добраться, а в мокрых вещах, как вы понимаете, это невозможно.

Ему хорошо говорить. Да застань нас кто в таком виде, моя репутация была бы безвозвратно погублена, а он, между прочим, пошёл бы под венец с девушкой, которую знал всего несколько часов. Рени — каков прохвост! Ну да, теперь я не мисс Пайн и даже не мисс Рени. Так низко я ещё никогда не падала!

Пока я занималась самоедством, этот странный тип продолжал возиться с моей одеждой. Вот что он к ней пристал, а? Всё равно ведь не высохнет, хоть ритуальный танец вокруг станцуй.

Но мужчина на меня внимания не обращал. Водил ладонями над разложенными, как мясо на витрине в лавке мистера Петерфайна, вещами, словно утюгом орудовал.

Наверное, я впечатлительная — от брюк, блузы, лёгкого корсета и носков повалил пар. Я моргнула. Пар никуда не делся. Что за фокусы? А может, иллюзии?

Я видела, как мужчина побледнел и покачнулся. Как выступили капли пота на лбу и висках. В какой- то миг испугалась: если он сейчас упадёт, что мне делать? И с чего бы ему падать — такому большому и сильному?

Мистер Гесс вытер пот ладонями, посмотрел на меня и улыбнулся. Я смотрела на него, как загнанный в угол щенок.

— Не бойтесь, Рени. Не пугайтесь. Вы же помните: я не отсюда. Там у нас многое по-другому. Вы же не очень удивились, когда из земли почти сразу выросло деревце? Здесь то же самое.

Он говорил, обволакивал словами, а я сидела, не в силах оторвать от него взгляд. Не знаю, в какой миг он оказался близко. Слишком близко. Опасно близко.

[1] Животное Зеосса, похожее на наших оленей

Глава 7 Большая разница

Я моргнула. Мистер Гесс положил на колени сухие горячие вещи. Помедлил. Покрутил головой, словно принюхиваясь к воздуху. Красивые ноздри дрогнули. Мужчина почти отклонился, а затем, передумав, сократил расстояние и прижал свои губы к моим. Поцеловал.

Не знаю, что это было. Колдовство. Наваждение. Только я не отпрянула, а затихла, чувствуя его дыхание. У него горячие губы. Лёгкое касание, будто он пробует меня на вкус или спрашивает — можно ли?

Я молчала. Не шевелилась. Сердце грохотало в груди, толкалось в барабанные перепонки. Щекотно внутри и хочется закрыть глаза. Стыдно или страшно? Наверное, и то, и другое.

Его губы дрогнули, раскрылись, накрыли мои, закружили мягко, засасывающее, будто вели в незнакомом мне танце. Хотелось подчиниться. Сдаться.

Не хватало воздуха, а он пил и пил его, пока у меня не потемнело в глазах. И тогда мужчина отстранился. Дышала я, наверное, как взмыленная лошадь.

Мистер Гесс провёл большим пальцем по моей нижней губе и, тряхнув головой, отвернулся. Не встал, не ушёл прочь. Сидел рядом, опёршись локтём в согнутое колено. Смотрел вдаль. А я не могла прийти в себя.

Безотчётно трогала свои губы. Дурной сон — вот что это такое! И… это мой самый первый поцелуй. Самый-самый. Старую деву мисс Рени Пайн поцеловали. Да как! Такой поцелуй можно помнить всю жизнь и не жалеть ни о чём.

— Одевайтесь, Рени, — глухо сказал мужчина, поднялся и ушёл — скрылся из виду. Вероятно, чтобы меня не смущать. Хотя куда уж больше.

Полуголая, в совершенно возмутительно-безобразном виде я целовалась с почти незнакомым мужчиной, и мне это нравилось. Никогда, никогда мне не быть приличной благовоспитанной девушкой!

Гесс

Не хватало сил на неё злиться. Не хотелось. Хотя, наверное, она заслуживала порки или другого наказания. Кто в здравом уме лезет в стремительную реку да ещё в одежде? Но Рени пыталась спасти меня, и это трогало, задевало что-то внутри.

Меня вымотало её спасение, смена ипостасей. Пришлось поспорить и заставить девушку раздеться. Я не понимал её метаний и горестных терзаний. Если ей так хотелось быть во всём порядочной, то изначально её поведение, стиль одежды и развлечения, мягко говоря, не соответствовали общепринятым нормам.

Но именно это несоответствие подкупало. Она никак не находила равновесие, не могла остаться по ту сторону, где обитали те самые благопристойные порядочные девицы, и не решалась окончательно переступить черту, после пересечения которой она навсегда останется «той самой странной мисс Пайн».

Я забавлялся, когда отжимал её вещи от воды: ловил эмоции и панические мысли, стыд и желание провалиться сквозь землю.

Отстранённо подумал, что, наверное, ни один первородный кровочмак не падал так низко — собственными руками выкручивать мокрое бельё. Но отец всегда учил: действовать нужно по обстоятельствам. И если обстоятельства диктуют условия, без которых выжить трудно, гонор, амбиции, всю эту высокородную чушь нужно отбрасывать в сторону.

А ещё подумал, что рядом с Рени не умру от истощения: слишком эмоциональная, горячая — от неё идёт нескончаемая волна энергии. Этого мало, конечно, чтобы восстановиться полностью, но достаточно, чтобы не упасть, когда сил осталось на донышке. Как сейчас.

Я сушил её вещи не задумываясь. Не колеблясь и не сомневаясь. Я даже раздражения не чувствовал, что из-за её безрассудства приходится заниматься дурацкими делами. Более того: я пытался её успокоить.

Рени сидела подавленная и жалкая. Рубашка не по размеру натянута на колени, пальцы прячутся в длинных рукавах. Я подошёл, чтобы отдать сухую одежду, а вместе с этим застрял рядом с девушкой. Не мог заставить себя отойти. Её запах сбивал с ног. Кружил голову. Заставлял тянуться. Я почти пересилил себя, но не удержался.

Слышать биение сердца. Ловить её дыхание. Невероятной силы притяжение, когда почти не соображаешь, кто ты и где. Жажда. Огромная, поглощающая, толкающая вперёд. Пить, не останавливаясь, пить, пока источник не иссякнет.

Хватило сил не кинуться, а лишь прикоснуться губами к губам. Я просил. Умолял. И она не отпрянула. Не согласилась, но и не оттолкнула — этого было достаточно, чтобы приникнуть и пить.

Полное помешательство. Тихое безумство и наслаждение. Никогда ещё через поцелуй я не получал так много. Не хватало сил оторваться, но я смог, когда почувствовал, что Рени задыхается и готова провалиться в темноту забытья.

Провёл большим пальцем по её нижней губе, чтобы дать ей прийти в себя, очнуться. Внутри взорвалась невидимая игла и осколками причинила боль. Я лгал самому себе. Этот жест я сделал для себя — тело сопротивлялось, не хотело расставаться. Отвернулся, чтобы справиться с осколками боли. Кровочмаки никогда не лгут. Даже самим себе. Иначе — боль. И чем сильнее ложь, тем суровее наказание.

Я слышал её рваное дыхание. Смотрел в пространство, пытаясь понять, что случилось. Я почти был полон от простого, по сути целомудренного поцелуя — она даже губ не разомкнула.

Рени трогала свои губы, пытаясь понять, что случилось. Лучше бы она этого не делала! Хотелось заменить её руки своими и…

Первый поцелуй? Шаракан. Но даже это не отрезвило меня.

— Одевайтесь, Рени, — это всё, что я смог выдавить из себя перед тем, как уйти прочь. Подальше. Чтобы не натворить бед.

Я нуждался в ней. Использовал. Энергия бурлила во мне, но я не чувствовал ни радости, ни подъёма. Чувствовал себя виноватым.

— Возвращаемся? — голос Рени прозвучал бодро. Я обернулся, стараясь не смотреть ей в глаза. Девушка стояла полностью одетая, только волосы вились беспорядочными кудряшками, спускаясь по плечам и падая на лоб.

Она снова сделала это — сдула непокорные локоны с глаз. Улыбалась иронично, но щёки её горели жарким румянцем. Нежная гладкая кожа. Изящная шея. Ключицы выпирают под строгой блузкой, застёгнутой наглухо до самого горла.

— Эй, мистер Гесс! Не надо смотреть так, будто у меня выросла вторая голова! Ничего не случилось же. Вы живы, я жива. И теперь вы знаете, какая коварная наша Мельта, — она небрежно качнула головой в сторону реки.

Бодрилась. Делала вид, будто ничего не произошло. Словно ничего не значил для неё мой поцелуй. Так, незначительный эпизод — не более. Я почему-то разозлился. Наверное, избыток энергии тому виной.

— Да. Мы живы. Это главное. Пора возвращаться.

Получилось высокомерно и холодно. Свысока. Что мелькнуло в её глазах? Разочарование? Облегчение? Не понять: Рени спряталась так глубоко, что я не мог её считать. Да и не хотел. К шаракану всё.

Назад ехали молча. Я даже идиотский шлем напялил. Больше не было ни радости, ни эйфории от езды. Только повисшее напряжение, что по-хозяйски расположилось в широком кресле недомолвок и держало нас в своём кулаке всю дорогу.

— Ну что, пора прощаться? — снова нарушила молчание Рени, как только мы пересекли гостеприимные ворота гаража. — Было очень приятно познакомиться с вами, мистер Тидэй.

Игра? Значит, играем до конца.

— Мне тоже. Чрезвычайно приятно, — не покривил я душой, склоняясь в почтительном поклоне и прикасаясь губами к кончикам её пальцев. Она не дрогнула. Не изменилась в лице. Улыбалась приклеенной намертво улыбкой. — Надеюсь, я смогу забрать э-э-э… Бита, когда устроюсь? — это был жалкий повод вернуться сюда ещё раз.

— Конечно-конечно, — улыбалась кареглазая кукла, не меняясь в лице. — Как и договаривались, мистер Гесс.

Мне не оставалось ничего другого, как ещё раз поклониться и уйти прочь. Ненормальный мир. И я, беспросветный глупец, что попал сюда по воле 0бирайны[1] непонятно за какие провинности. Впрочем, грехов за мной хватало, но не таких же, чтобы одним махом лишиться всего.

[1] Судьба

Рени

Он ушёл. Шагал уверенно и широко. Так по-мужски, подчёркивая каждым жестом собственное превосходство. Ни разу не обернулся. А я смотрела ему вслед. Ждала?.. Нет, конечно. Он бесил меня, раздражал. Я радовалась, что проходимец исчез из моей жизни. Не навсегда — здесь его кролик, о котором он не забыл, — но, надеюсь, надолго.

Я вздохнула, прикоснулась пальцами к губам, разозлилась сама на себя, тряхнула головой и завела ЖМОТ в гараж.

— Ну, и что это было?

Эдди Монтифер шагнул навстречу как призрак. Я взвизгнула. Друг детства стоял передо мной, заложив большие пальцы за ремень, и покачивался с пятки на носок и обратно. Великая поза Эдди, когда он задумчив или в бешенстве. Судя по всему, сегодня как раз второй случай.

— Тебя никто не учил, что прятаться по чужим гаражам — непристойное и противозаконное занятие?

— у меня хватило сил резко отчитать провинившегося.

Со злости я ткнула ладонью в его грудь, но сдвинуть Эдди — это из области фантастики. Он и раньше отличался устойчивостью и гибкостью, а теперь, когда вырос, с подобным успехом можно было голыми руками толкать мобиль или пароход.

Он даже позу не поменял и пальцы из ремня не вынул.

— А расскажите-ка мне, мисс Эренифация Пайн, как вы докатились до подобной жизни — отвергли верного, настоящего друга и отправились не пойми куда с неизвестным подозрительным типом? Ты в курсе, что с такими рожами только за решёткой сидеть?

Он преувеличивал. Мистер Гесс вполне себе красавчик, но Эдди злился, а когда он сердится, ещё и не то может выдать.

— Послушай, Эдди, — сладко пропела я, — со своими знакомыми я сама как-нибудь разберусь, а ты бы шёл по своим очень важным делам. Право, не стоит торчать в моём гараже и указывать мне, с кем дружить или ругаться. Сходи, может, память свою найдёшь где.

Эдди замер и перестал раскачиваться. Улыбнулся ослепительно, аж в помещении посветлело от его накала.

— Ну сколько можно, Рени? Я ведь извинился. Виноват, каюсь.

— А я не простила, — буркнула, но уже без энтузиазма. Когда Эдди сверкает своей фирменной улыбкой, устоять практически невозможно. И только долгие годы изнурительных тренировок дают некое слабое противоядие, которого, увы, хватает ненадолго. Но я пока держалась.

— Перестань, а?.. Хочешь, на колени встану? — и проникновенно в глаза смотрит, чтобы наверняка добиться своего.

Вот только этого сейчас не хватало. Усталость навалилась внезапно. Захотелось самой упасть и уснуть. Я с тоской посмотрела на Эдди, поймала его внимательный взгляд, понимая: ещё чуть-чуть — и он снова выйдет победителем.

— Тебе не стоило торчать здесь целый день, чтобы поиграть на нервах. Завтра бы на свежую и спокойную голову оттачивал своё мастерство великого детектива-психолога. А сегодня хватит промывать мне мозги. Не удастся.

Глаза Эдди превратились в две зелёные льдинки. Губы сжались, желваки заходили туда-сюда, словно он гранитный кирпич зубами перетирал. Он никому не признавался, даже мне, что мечтает стать следователем, но я слишком хорошо его знала, поэтому решила ударить посильнее, чтобы он потерял контроль над собой и наконец-то оставил меня в покое.

Скажете, жестоко? Но что поделать: за годы дружбы мы так мастерски научились измываться друг над другом, что знали, куда ударить побольнее, и находили в этом противостоянии некое удовольствие. Может, поэтому до сих пор и не разбежались по разным углам.

Эдди знал меня как облупленную. Я прекрасно изучила все его уловки и тайные движения мыслей. И когда мы не спорили и не пытались достать до священно-неприкосновенных болевых точек, то вполне себе мирно сосуществовали и, объединившись, могли дать отпор любому стихийному бедствию, будь то гроза с градом или громы и молнии, что изрыгал порою мой несравненный батюшка, а также полгорода благопристойных горожан, коих мы успели мимоходом оскорбить в лучших чувствах.

Противоположное притягивается. Так и мы с Монтифером тянулись друг к другу как мощные магниты. Годы шли, мы повзрослели, а это не изменилось.

— Ты ничего не понимаешь, Эренифация Пайн, — процедил он сквозь зубы, — и было бы прекрасно, если бы ты хоть иногда пыталась быть тактичной.

Ему таки удалось вывести меня из равновесия. Правда, я и так балансировала на самом краю. Поэтому он подтолкнул — я рухнула. Вспыхнула, как сверхновая звезда, и, совсем потеряв голову от ярости, влепила Эдди пощёчину.

Хлясь! — звук был такой, что гулким эхом покатился по полупустому гаражу. Эдди дёрнулся и побледнел. Только красная пятерня уродливо выделялась на левой щеке.

Миг — и его пальцы больно впились в мои плечи. Я пискнула и сжалась. А через секунду он меня поцеловал. Жёстко, почти грубо, раня нежные губы.

Я дёрнулась от неожиданности и со всей силы толкнула его в грудь. Он тут же разжал медвежьи объятия и я, рванувшись, чуть не упала. Пятилась задом, оступаясь и не сводя затравленного взгляда с друга.

С друга ли?.. Так далеко в своих ссорах мы ещё ни разу не заходили. Что это было? Вот что?! Передо мной стоял не мой добрый старина Эдди, а незнакомый мужчина с искажённым от ярости лицом.

— Мы не закончили, Эренифация, но ты права: лучше продолжим разговор завтра, — сказал он тихо, и в голосе его клубилась змеями холодная злость.

Я метнулась в сторону, а Эдди буквально вылетел вон, чудом не задев меня плечом. Я смотрела ему вслед и глотала слёзы. Трогала распухшие губы и думала: наверное, так кончается дружба. Было невыносимо больно и грустно. Доподдевались и дошутились.

А ещё я думала о другом поцелуе. И о том, как я прикасалась ко рту, стараясь запомнить ощущения навсегда.

Да, Эренифация Пайн, день двадцатидвухлетия явно удался. Браво.

Глава 8. Такая разная жизнь

Рени

В дом я пробралась тайком. Долго раздирала спутавшиеся кудряшки, а потом долго нежилась в ванной. Болело тело и душа. Но думать и заново перебирать события не хватало сил.

Я словно отупела. Мысли плавали в голове, как целлулоидные игрушки — лёгкие и неповоротливые. На губе — синий кровоподтёк, на душе — рубец размером с толстую колбасу, которую делает по праздникам миссис Фредкин. Дожилась.

Вниз спустилась тенью. Согрела чаю и долго сидела, обнимая ладонями чашку, вздыхала, пила мелкими глоточками тёрпкий напиток и ждала отца.

Он пришёл под ночь, скользнул по мне отстранённым взглядом и поднялся в свою комнату. А я ещё обижалась на Эдди. Отец не вспомнил. Вообще. И даже за ужином, когда миссис Фредкин попыталась достучаться до него, он махнул раздражённо рукой, приказывая молчать.

Батюшка опять что-то придумывал, поэтому не терпел, чтобы его выдёргивали из внутреннего состояния. Герда неодобрительно поджала пухлые губки, тряхнула кудряшками и открыла рот, чтобы возмутиться.

Я покачала головой. Не надо. Ничего не надо. Уже не важно.

Долго не могла уснуть. Смотрела сухими глазами в потолок и думала. Через пять дней — годовщина смерти мамы. Мне казалось, будь она жива, всё сложилось бы по-другому. И дом не был бы похож на склеп и мастерскую безумного гения одновременно. И о моём дне рождении никто не забывал бы.

Впрочем, мне ли жаловаться? В моей жизни много такого, о чём умные девушки и мечтать не смеют. Поэтому, успокоившись, я всё же уснула, крепко прижав подушку к груди.

Снились мне глаза мистера Гесса и радужный кролик Бит. А ещё — яркое солнце, пыльная дорога, странные ушастые лошади. Я мчалась вперёд и смеялась. Рядом, не отставая, ехал мужчина, закутанный в длинный плащ. Лица не разглядеть, но я чувствовала: мне с ним хорошо и спокойно.

★ * *

Он пришёл ко мне утром — всклокоченный, с покрасневшими глазами. Милый и родной — мой папа.

— Ты простишь меня, Рени?

Он редко, очень редко называл меня так, как мне нравится, — кратким, как дыхание, нежным, как ветер, именем — Рени. Знал, наверное, но редко позволял себе проявлять чувства.

— Смотри, что я принёс тебе, — не дал открыть рот и, улыбаясь, протянул бархатную коробочку. — Думаю, тебе понравится. С прошедшим днём рождения, дочь.

Он сам открыл и достал из синей атласной глубины круглые часики на цепочке.

— Часы! Компас! Зеркальце! Увеличительное стекло! — самозабвенно, как мальчишка, выкрикивал папа, выдвигая один предмет за другим.

Я встала с постели, накинула халат и прижала его к себе. Пригладила белоснежные волосы, стоящие нимбом, поправила воротник и поцеловала в высокий умный лоб. Затихла на его груди, слушая, как бьётся большое папино сердце.

Он обнял меня и укачивал, как младенца. Целовал в макушку и прерывисто вздыхал.

— Я не самый лучший отец, ты знаешь, но у меня нет ничего дороже тебя. Самое великое открытие в моей жизни — это ты. И я безмерно горжусь этим.

Он никогда не говорил подобных слов. И слышать его откровения было непривычно, но приятно до

слёз.

— Я люблю тебя, папа.

Отец сжал меня до хруста в костях. Мой гениальный белый медведь. Ни у кого нет такого. Как его можно не простить после этого?

Гесс

Всё оказалось проще, чем я думал, уходя от мисс Пайн. Иногда я проделывал подобные вещи. Мой отец учил: «Если ситуация кажется запущенной, отпусти её. Позволь себе идти по наитию, не задумываясь».

Я так и сделал. Выкинул все мысли из головы и шёл, куда глаза глядят. Переставлял ноги, справедливо считая, что куда-нибудь они меня да выведут. Жаль тэма, а точнее, уже Бита пришлось оставить.

С толстозадым трусливым мерцателем легче искать. Они очень чувствительные и часто предупреждают об опасности. Но Бит решил охранять мисс Рени. Видимо, считал, что я и без него прекрасно обойдусь.

Шёл я недолго. Можно сказать, далеко и отойти не успел. Прошёлся по улочке, пересёк площадь, свернул пару раз и вышел в порт. Море — насупленное и суровое, ворчливое и грязное. Корабли на пристани и много-много людей.

— Эй, заработать хочешь? — толстый мужик в засаленных штанах и плотно сидящем на огромном брюхе жилете смотрел на меня оценивающим взглядом.

Заработать я хотел. Поэтому стал портовым грузчиком. Кто-то там умер не вовремя, а корабль ждать не мог — нуждался, чтобы в его чрево затолкали мешки да ящики.

Работа как работа, и не в моём положении воротить нос. Тем более, что, по сравнению с теми бедолагами, что носили грузы, пыхтя и напрягаясь, я не чувствовал ни малейшего дискомфорта. Игрушки для младенцев — вот что для меня подобная работа.

Я мог бы в одиночку сделать больше и быстрее, если всем отвести глаза и заставить застыть на часик-другой. Но слишком трудоёмко да и не нужно. Поэтому я работал наравне со всеми, а исподтишка ради забавы переставлял грузы в трюмах так, чтобы ублажить собственный эстетический вкус. Люблю порядок и красоту. Тяготею к идеальному совершенству.

Порт мне понравился: какие страсти, сколько эмоций — упивайся и наслаждайся. Мои собратья по труду уставали, а я набирался сил, хотя единственный поцелуй мисс Рени дал куда больше, чем остаток дня, проведённый в бесконечной пёстрой толпе.

Ночлег я нашёл так же быстро, как и работу. Миры, конечно, могут отличаться многим. Но есть вещи, что роднят любые пространства — придорожные или портовые харчевни, таверны или вот как здесь — трактир, где можно и выпить, и закусить, и сплетни собрать, а заодно и комнатушку на ночь снять.

Хозяин трактира напоминал большую снулую рыбу. Унылые усы спускались тонкими стрелками вниз и терялись в грязноватом вороте рубахи; губы, немного вывернутые и крупные, открывались нехотя, словно он ловил ими воздух, а не гундосо цедил слова; серые глаза навыкат и сально прилизанный чубчик делали его ещё больше похожим на скользкое чешуйчатое существо, случайно выброшенное на берег.

Кажется, ничто не могло вывести это неповоротливое сонное чудовище из полудрёмы, но трижды сломанный нос, свёрнутый прилично набок, говорил о наличии некоего спрятанного глубоко темперамента. Вряд ли этот громила позволял безропотно бить себя.

На мой вопрос о комнате трактирщик приоткрыл глаза, просканировал меня до внутренностей, а затем вяло махнул рукой на грязную лестницу, что вела на второй этаж. Так у меня появилось собственное жилище: крохотная комнатушка с кроватью, умывальником, хромым стулом и тумбообразным подобием стола.

Постельное бельё не гладкие новые простыни, благоухающие цветочными ароматами, к которым я привык, но на удивление — чистое, хоть и плотное и грубоватое. Выбирать не приходилось, поэтому я насладился тем, что есть.

Можно сказать, первый день моего пребывания в чужом мире прошёл ударно. Мне бы подумать о будущем и хоть немного напрячь извилины, размышляя, как выбраться отсюда. Вместо этого я с наслаждением вытянулся на неожиданно удобной кровати и почти мгновенно уснул.

Здоровый сон — залог крепких нервов. Судя по всему, они мне здесь понадобятся в огромных количествах. Мешками. Ящиками. Трюмами самых больших кораблей.

Рени

Жизнь покатилась по накатанной дороге. После дня рождения прошло вначале пять дней, и мы тихо помянули маму: сходили в церковь с миссис Фредкин (отец в этот раз ловко увильнул от посещения храма), затем втроём съездили на городское кладбище.

— Я близок к открытию! — сказал папа в тот день. — 0, это будет прорыв, сенсация — я уверен!

В такие моменты он светился, суетился, размахивал руками и рокотал басом, как расстроенный рояль. Трудно сказать, что на этот раз так увлекло нашего гения: в последнее время отец скрытничал, надолго запирался в лаборатории, нередко выпадал из жизни и страдал феноменальной рассеянностью.

В последний раз подобное случилось с ним с год назад. Тогда он создал устройство, что должно было взорвать и перевернуть мировоззрение домохозяек. Его машина по мойке стёкол и впрямь запомнилась надолго. Мир любительниц чистоты она не поколебала, зато взрывала стёкла в прямом смысле слова, причём делала это с мощным самозабвением, видимо, впитав энергию и характер своего изобретателя.

Опытные образцы успешно прошли испытание, но не выдержали проверку временем.

— Всего-то перепроверить расчёты, просчитать правильность нажима и уменьшить трение деталей. А лучше — сделать их из более подходящих материалов. Но тогда машина станет тяжелее, что тоже негативно скажется на удобности в эксплуатации и на тех же хрупких стёклах, — рассуждая, наш гений морщился, словно у него болели все зубы сразу.

Пересчитывать и перепроверять ему было неинтересно, запал пропал, а упрямство твердолобого парнокопытного животного дало сбой: папа увлёкся чем-то другим, поэтому гениальное изобретение кануло в небытие.

И вот теперь снова тот же азарт, огонь сумасшедшинки в глазах, размётанные по плечам белоснежные космы. Страшно даже подумать, что на сей раз породил его нестандартный ум.

Не подумайте: мой отец не горе-учёный. Не какой-то там вечный неудачник. Большая часть его творений имела хорошую судьбу, но это, как обычно, не запоминалось. Легендами из года в год, из уст в уста ходили истории, подобные несчастной машинки для мойки стёкол.

Мистер Стекольщик — прозвали его кумушки-домохозяйки, для которых он так старался. Их голоса сочились сарказмом, а не уважительным почтением. Отцу на них было начхать — он обладал довольно толстой шкурой, чтобы не обращать внимания на подобные выпады.

Для человека, который живёт в своём особенном мире, досужие сплетни — не больше, чем укус комара или прилипшая к сюртуку невесомая паутина.

Немного по-другому обстояло дело со мной. Когда очередная кобра плевалась ядом в его сторону, я кровожадно думала, что мало у них вылетело стёкол, слишком мало! Я бы им ещё и не такой грохот устроила, будь моя воля.

В общем, отец снова скрытничал, и я надеялась, что в этот раз он не станет облагодетельствовать этих чванливых гусынь.

После дня рождения прошла неделя. Я всё так же просыпалась по утрам, ходила в лавку мистера Петерфайна, по дороге встречала Эдди Монтифера, что неизменно здоровался, вежливо раскланиваясь и не забывая проехаться по болевым точкам «мисс Эренифации».

Несмотря на его угрозу продолжить разговор, Эдди попыток не предпринимал. Он делал вид, что ничего не случилось. Я тоже делала вид, что страдаю амнезией в особо тяжёлой форме.

Не класть же, в самом деле, на весы один-единственный злой поцелуй в противовес многолетней дружбе?

В конце недели, в лавке Петерфайна, случайно столкнулась с мистером Гессом. Он поинтересовался своим кроликом, что великолепно прижился среди вазонов, где кучерявились неизвестные бело голубые деревца.

Я невзначай спросила, чем он сейчас занимается. Нашёл работу в порту. Хм. Как-то не очень вязалась его внешность с работягой-грузчиком, но с моими способностями разбираться в людях, только психологические портреты писать.

Зато он, в отличие от друга Эдди, не делал вид, что забыл о нашей поездке и о том, что случилось.

— Миссис Фредкин спрашивала о вас, мистер Тидэй. Интересовалась, куда вы пропали и почему не заходите к нам. Буквально сегодня горестно вздыхала, что никто и никогда не ел её сладкие пироги с таким восторгом, как вы.

Он посмотрел на меня пристально. В чёрных глазах колыхнулась тьма.

— А я вспоминаю нашу с вами поездку, мисс Пайн. Я бы хотел однажды снова ехать, куда глаза глядят. Ловить ветер в лицо, раскидывать руки в стороны, — он говорил тихо, но так, что я почувствовала, как перехватывает дыхание.

— Надеюсь, вы больше не хотите испытать Мельту на прочность?

— Наверное, нет. Зато я бы не отказался от последствий купания в бурных водах.

Я стояла и не могла отвести от него глаз. Будто приклеили меня к полу, приколотили гвоздями. Он помнил. Он не хотел забывать. Сердце грохотало в груди, как паровой молот. Я даже испугалась, не прорвёт ли оно блузу и не вырвется ли на волю.

Пока я застыла, как мелкая зверушка перед огромным хищником, мистер Гесс учтиво поклонился и вышел.

Я перевела дух. Поймала заинтересованный взгляд мистера Петерфайна. Беззвучно застонала и чертыхнулась. Испуганно обернулась и облегчённо вздохнула.

Когда-то матушка Агнесса призывала проклятия на головы тех, кто чертыхается тайно или явно. Она манипулировала нашими неокрепшими детскими душами и оставила незаживающую рану: как только я нарушала запрет на чертыхание, сразу же сжималась и пугливо оборачивалась.

Старая ханжа каким-то непостижимым чутьём угадывала, когда мы поминали хранителя преисподней, и нещадно девочек драла за уши и косы, а мальчиков собственноручно секла розгами.

С той поры утекло много воды, а я до сих пор боялась, что старая ведьма выскочит из-за угла и прилюдно оттаскает меня за волосы.

Мистер Петерфайн усиленно надраивал витрину, делая вид, что занят делом, но блеск его глаз из- под век и заострившиеся уши говорили о том, что он не прочь узнать, о чём это старая дева мисс Пайн беседовала с незнакомцем. Не удивлюсь, если к вечеру по Лидли поползут невероятные слухи. Меланхоличный толстяк любил сенсации.

Я подавила очередной вздох и быстро купила продукты по списку, страдая и злясь на себя. Мне не очень-то улыбалось стать куклой для новых нарядов, сшитых из догадок и злословия.

Если бы я знала, что случится двумя днями позже, то не убивалась бы так. Но талантом провидицы никто из предков меня не наградил, поэтому продолжала упрекать себя и огорчаться.

Батюшка нередко изрекал великие истины с претензией на глубокую философию. «Часто мы сушим головы над ничего не значащими мелочами, раздуваем их до размера воздушного шара, — говаривал он, назидательно втыкая в меня длинный узловатый палец, — и когда к нам приходят настоящие испытания, либо понимаем, как были глупы, либо ломаемся, придавленные грузом серьёзной задачи».

Через два дня я поняла, что сплетни — это такие мелочи, на которые не стоит тратить нервы и энергию.

Глава 9. Что пришло в белом конверте

Гесс

Жизнь в новых условиях наладилась. Я не стремился выделиться, особо не напрягался, но обычная физическая работа помогла очистить мысли, подумать и составить хоть приблизительный план дальнейших действий.

Всё бы ничего. Кроме одного — я скучал. Не по дому и родным, и даже не по другу-бездельнику, сиятельному Бею, из-за которого я здесь очутился. Я скучал по несносной мисс Пайн. Не хватало её золотых волос, живых карих глаз и безудержной энергии с живительным запахом неограниченной силы.

Я злился, раздражался, представляя, сколько глупостей она успела сделать за то время, что мы не виделись. И, тем не менее, я скучал.

Дошёл до того, что следил издалека, приглядывал на всякий случай. С неё станется попасть в какую-нибудь очередную дурацкую историю.

Видел, как она дарит лучезарные улыбки прохожим, вдыхает украдкой запах свежей газеты, что торжественно вручал ей по утрам мальчишка-разносчик, как вежливо раскланивается с полицейским — тем самым другом Эдди, что приходил к ней с букетом. На его счастье, он к Рени не приближался. А то бы я не отказался ещё раз приложить его по голове чем-нибудь.

Не удержавшись, зашёл как бы случайно в продуктовую лавку. Кажется, она была рада меня видеть. Улыбалась, глаза блестели. Вежливая и почти безупречная. А я чувствовал раздражение от её ровности. Поэтому не отказал себе в удовольствии напомнить о поездке. И намекнуть на то, что случилось на берегу быстрой Мельты.

Как легко её вывести из равновесия. Наблюдать — чистое удовольствие. Ощущать дыхание золотистой ауры — всё равно что прикоснуться к шелковистым локонам мисс Пайн.

Главное — вовремя уйти. Оставить девушку в растерянных чувствах и раствориться в толпе. Удовлетворение — острое, рождающее улыбку. Очередная игра, в которой я обязательно выйду победителем.

Целый день я упивался отличным настроением и — что уж скрывать — энергией, которой щедро поделилась со мною Рени.

В тот же день я расстался с карьерой грузчика и нашёл работу поинтереснее: заделался неприметным клерком. Подсчитывать чужие доходы — ещё одна тренировка для мозга. С моей памятью и умением молниеносно складывать, вычитать, анализировать я мог бы стать местным гением. А лучше — самостоятельным дельцом, воротилой, если бы собирался задержаться здесь надолго. А пока устраивала схема: телодвижений делаешь меньше, а зарабатываешь больше.

Вечером, лёжа в постели, меня неожиданно настигла грусть.

Жаль, но я никогда не смогу проявить себя, возвыситься, достичь чего-то здесь, в этом странном мире, где всем правят деньги, механизмы, куча правил и ограничений. Где нет ни капли магии. Где люди просты и зачастую скучны. Их развлечения примитивны и неинтересны. Впрочем, как и у всех людишек: карты, женщины, вино.

Жаль, но таким, как мисс Рени, не стать яркой звездой. Она, хоть обвешается с ног до головы добродетелью, постоянно будет выбиваться за установленные кем-то и когда-то рамки.

Как бы то ни было, удел почти всех женщин — покоряться и находиться в тени. Тоже неоспоримый стержень, делающий разные миры чем-то похожими друг на друга.

Философские думы настолько захватили меня, что в какой-то момент я испугался. Может, я начал стареть? Глупости. Чужой мир странно влияет. Айгесстидэйзамирз в прошлом подобные размышления считал жутким занудством и не раз прогуливал высокопарную чушь, предпочитая скучным занятиям интересные развлечения.

Прикрыв глаза, я твёрдо выкинул лишнее из головы и пообещал больше никогда не говорить о себе в третьем лице, словно о каком-то незнакомце, что жил когда-то на Зеоссе и ко мне настоящему не имеет никакого отношения. Он и я — единое целое. Айгесстидэйзамирз и мистер Гесс Тидэй — не два разных человека, а один настоящий первородный кровочмак.

Интуиция и холодный расчёт, умение замечать мелочи и делать выводы почти приблизили меня к решению, как выбраться из ловушки и где искать вход в свой мир.

Всё просто: нужно найти необычные нестыковки, зацепки, от которых можно оттолкнуться. Я скупил все газеты и ухитрился собрать прессу за то время, что пребывал здесь. Мне очень помог мой работодатель — мистер Вайтер — любитель толстых вонючих сигар и чтения новостей этого мира.

У местных мужчин есть некий ритуал — шуршать страницами утром, за чашечкой кофе и вечером, кутаясь в плед и попыхивая трубкой или сигарой — кто к чему привык.

Хорошая добрая традиция мистера Вайтера сыграла мне на руку: я стал обладателем вороха ненужной макулатуры. Среди букв и слов, продираясь через пустые сплетни и вымыслы, я искал тот самый бриллиант, точку, от которой можно оттолкнуться в своих поисках.

Через два дня, после работы, обложившись газетами, я приступил к штудированию прессы. Я почти нащупал нить, когда в дверь негромко постучали.

Я в раздражении хлопнул ладонью по газетным страницам, отчего те разлетелись по всей комнатушке. Шаракан. Убью любого, кто посмел меня отвлечь!

Рванул дверь и замер. Ругательства застряли в горле. Я поперхнулся и сдавленно кашлянул в кулак.

На пороге в сером платье и шляпке, что криво сидела на золотистых кудряшках, стояла мисс Рени Пайн. С распухшим носом. Красными глазами и следами невыносимого горя на миловидном лице.

Рени

Утро началось как обычно — с ворчания миссис Фредкин. Она возилась на кухне и бурчала под нос, высказывая невидимому собеседнику все беды, что свалились на её прекрасную голову.

Привычная, домашняя обстановка, знакомая до мелочей.

— Ваш батюшка, мисс Эренифация, снова не ночевал дома. Совершейнейшая безответственность и наплевательское отношение к своему здоровью! Без ужина и, судя по всему, без завтрака! Скажите мне на милость, зачем я стараюсь, для кого готовлю вкусные и полезные блюда? Напрасный труд и неуважение к моим ранним сединам!

Сейчас она заявит, что преждевременно постарела, связавшись с нашей сумасшедшей семейкой, и потратила лучшие годы своей жизни на людей, что не умеют ценить высокие порывы её добрейшей души.

Иногда мне кажется, что в Герде пропала писательница и драматическая актриса одновременно. Её пафосные речи всегда дышат страстью, и, начиная высказывать обиды и претензии по привычке, она входит во вкус, а под конец даже слезу готова пустить. Или огреть батюшку полотенцем, если он в зоне её внимания вдруг оказывается.

В общем, Герда сетовала на загубленную жизнь, привычно ругала отца, одновременно проворно накладывая пышные оладьи на тарелку и разливая душистый чай по чашкам.

Я поцеловала её в пухлую щёчку и, жмурясь от наслаждения, съела два оладушка, щедро политых сладким сиропом. Тают на языке — и это не комплимент, а чистая правда. Не домоправительница у нас, а клад! Я Герде так и сказала, ни капли не польстив.

Миссис Фредкин зарделась, как солнце на утренней заре, и перестала бурчать.

— Жаль, нет мистера Гесса, — вздохнула она, прикладывая чашечку с чаем к губам. Пухлая ручка, оттопыренный мизинчик — так и просится на картину. — Вот кто бы оценил мои старания!

Я посмотрела на домоправительницу с подозрением: что-то слишком часто она вспоминает случайного мистера Гесса. «Часто» — это второй раз с момента их знакомства, но Герда не тот человек, что пылает доверием к первому встречному. Неужели секрет к её суровому и подозрительному сердцу зарыт на пути поедания сладостей в огромных количествах?

— Он кланялся вам, передавал наилучшие пожелания, — брякнула, не подумав. Герда тут же встрепенулась, как боевой конь при звуке трубы и просверлила меня взглядом.

— Вы виделись? — так и не поняла, что прозвучало в её голосе: сдержанная заинтересованность или скрытое осуждение.

— Встретились случайно в лавке мистера Петерфайна, — пояснила, зорко наблюдая за мимикой домоправительницы. Если сейчас она снова выразит своё неудовольствие или начнёт читать лекцию о том, как подобает себя вести скромным благовоспитанным девушкам, я закричу.

Но миссис Фредкин в лице не изменилась, только качнула важно головой и сделала ещё один маленький глоток чая, а я, пока она загадочная и задумчивая, улизнула на волю.

Меня ждал Бит — радужный кролик мистера Гесса. Каждое утро, после завтрака, я шла потискать довольное животное. Бит — милое круглоухое создание — оказался парнем с характером: он так и прижился возле бело-голубых кустиков, нередко шлёпал по зелёной лужайке, но наотрез отказался от клетки, что я изготовила собственноручно для него.

Поначалу я опасалась, как бы он не потерялся, но Бит не собирался исчезать, не прятался по пыльным углам, не убегал к соседям и вёл себя очень правильно, я бы сказала — разумно.

Он легко шёл на руки, любил сидеть на моих коленях и нередко с любопытством разглядывал, чем я занимаюсь в гараже. Для меня Бит был лучше кошки и преданнее собаки. Прав оказался мистер Гесс: трудно будет расстаться с таким замечательным другом.

Сегодня Бит не проявил привычного благодушия: почему-то волновался, нервно дёргал ушами и издавал тревожные звуки. Я обеспокоилась: может, у зверька что-то болит? Он не пошёл на руки, а метался от вазона к вазону, распуская фонтаном разноцветный хвостик.

— Что с тобой? — спросила ласково и попыталась погладить мягкую шелковистую шкурку. — Что случилось?

Бит сорвался с места и помчался к забору. Прямо туда, где виднелся почтовый ящик. Я пошла за ним вслед, озадаченная странным поведением. Может, погода поменяется?

В ящике белел конверт. Я напряглась.

Нам никто не писал — некому. Поэтому письмо — нечто необычное и тревожащее. Я протянула руку и замерла, боясь притронуться. Рядом попискивал кролик. Я посмотрела на животное с сомнением. Он как будто понимал, в чём дело, знал, что таится в этом простом бумажном прямоугольнике. Странное чувство, словно Бит разумен, как человек.

Обычная плотная бумага со следами клея на сгибах. Ни обратного адреса, ни других пометок. Белый конверт без единой зацепки. Почему-то стало страшно.

Я надорвала край и почувствовала, как дрожат пальцы. Внутри — согнутый пополам лист. Раскрывая его, не ждала ничего хорошего. Дурное предчувствие накатило тошнотой и сжало горло.

«Жизнь вашего отца — в ваших руках. Обратитесь в полицию — умрёт. Жду вас сегодня в полдень, в церкви. Не забудьте исповедаться».

Я смотрела и не могла прийти в себя. Что это: дурацкая шутка? Буквы аккуратно вырезаны и наклеены — ровненько, любовно, педантично. Ни одной ошибки в тексте. Так делают только люди, что любят порядок во всём. Так делают маньяки, одержимые какой-то идеей.

Как не села прямо на землю — не знаю. Ноги не слушались. Словно во сне, я пошла туда, где черпала силы и вдохновение, где пряталась от мира и забывала обо всём.

Гараж встретил меня знакомыми запахами, приветливо зажужжал включенной лампой и окружил привычными предметами. Я без сил рухнула на вертящийся стульчик.

Провела рукой по лбу и попыталась собраться с мыслями. В полдень в церкви. Время, когда почти нет прихожан. Время, когда служители разговаривают с богом и не принимают исповедей. Об этом знают все. Заходить в храм и вести свою беседу с высшими силами никто не запрещает, но глупо надеяться на разговор со священником.

Я похолодела. В Лидли — три церкви. В какой из них меня будут ждать? Оставалось надеяться только на удачу или на то, что аккуратист знает, в какой храм мы ходим изредка. Такой дотошный не может не знать.

Бедный папа. Кому он понадобился и для чего?

Неожиданно мелькнула мысль: а не Эдди Монтифер устроил розыгрыш? Первым порывом было кинуться и задать ему трёпку, но потом, поразмыслив, решила не рисковать: Эдди — всё же полиция. И не будет поздно, если я разоблачу его в полдень. Подобные шутки — в его стиле. Он всегда любил нагнать страху, а потом довольно смеяться, что получилось меня развести.

Мысль о розыгрыше росла и ширилась. Стало спокойнее на душе. Наверное, когда находишь соломинку, то судорожно цепляешься за неё изо всех сил, даже понимая, что хлипкая былинка может переломиться, не выдержав груз надежд, который на неё возложили.

Дожить бы до полудня.

Я не из тех, кто нервно ходит из угла в угол. Не из тех девушек, что заламывают руки, рыдают и, воздев очи к небу, падают в обмороки.

Я сделала единственное, что могло меня отвлечь, успокоить и помочь убить время: села «копаться в железяках» — так Эдди непочтительно называл мои труды, хотя нередко помогал мне, когда мы были помладше.

Это помогало отвлечься. Забыться на время. Механизмы — живые игрушки с душой. Для меня. Творение рук моих. Превращение бездушного металла в одушевлённые предметы.

Я не изобретала что-то совсем новое, как папа. Я вдыхала жизнь в механические сердца: моторы и часы, умные качели и куклы, забавные флюгеры-трансформеры и самокаты с управлением. Я могла оживить любую вещь — стоило только захотеть. Жаль, что нельзя воскрешать людей или менять бездушные сердца на механические.

Мои протезы пользовались спросом. Руки и ноги. А одному пирату я сделала глаз — за настоящий, конечно, не сойдёт и зрение не вернёт, зато у мистера Ферейро появилась забавная штучка с секретом. Старый мошенник обожал подобные вещи.

Я бессовестно прикрывалась батюшкиным именем и репутацией. А иначе кто бы посмотрел в сторону девчонки? Выдавала свои творения за его. И лишь немногие знали мою тайну. Или догадались, как пират Ферейро.

Я зарабатывала на этом. Часть денег копила, а часть тратила на специальные заказы очень мелких, ювелирных деталей и новые железяки.

В этом была моя жизнь — уютное пространство, за которым я пряталась от всего мира, самая важная часть моего «я», без которого тело — лишь удобная оболочка. Душа, куда никто не имел доступа. Ни папа, ни Эдди, ни вездесущая миссис Фредкин.

Я ныряла в мир своих фантазий с головой, погружалась глубоко и творила. Наверное, в этом я пошла в отца.

Только моя страсть помогла не свихнуться после появления белого клочка бумаги с бездушными печатными буквами. Постаралась отрешиться от всего. Не позволяла мыслям метаться жаркими всполохами.

Глаза видели, руки делали. Пели пальцы, выполняя чёткие действия.

Сейчас, как никогда, мне нужна ясная голова. Мой отец в беде, и я сделаю всё, чтобы вызволить его.

Глава 10. Шантаж и ужасный совет

Рени

Я не забылась полностью. Но это и хорошо: часто я теряла счёт времени, когда занималась любимым делом, но сейчас не могла позволить себе этого.

Бит притих, удобно устроившись на верстаке. Смотрел только встревоженными глазками, следил за каждым моим жестом. Я была благодарна богу, что не одна, пусть рядом — безмолвное существо, всего лишь пушистый радужный кролик.

За час до назначенного времени я поднялась в свою комнату, привела себя в порядок. Тщательно уложила волосы. Надела коричневое практичное платье — скромное и простое. Для посещения церкви — то, что нужно. Шляпка с густой вуалью скрыла лицо. Только губы алели, контрастируя с бледной кожей.

Я брела не спеша, прислушиваясь к сердцу, что колотилось внутри, как обезумевший воздушный шарик, из которого под напором выходит воздух. Хотелось бежать, перейти на рысь, но я сдерживалась.

Я зашла через неприметную дальнюю калитку. Обычно прихожане предпочитали появляться через центральный ход, но мне нравились уютные боковые дверцы и полузаросшие тропинки.

Церковь святого Витториуса пронзала небо тремя острыми шпилями. Голубой храм — так звали его в народе. Ледяной замок — называла я пристанище бога в детстве.

Ничего грандиозного не читалось в этом здании. Скорее скромная элегантность, холодная уверенность, простой стиль, за которым скрывались не бедность, а изысканное благородство.

Узкие окна-витражи светились серебристо-зелёным орнаментом. Ни одной лишней детали. Ни одного кричащего элемента. Ни снаружи, ни внутри.

Храм окутал меня прохладой. Шаг на порог — и тысячи ледяных иголочек набрасываются на тело, словно проверяя, достоин ли ты войти в дом бога. Позже эффект сглаживался, но оставалось ощущение незримого присутствия, следящего за тобой воздуха, что нет-нет да налетал колючими сквозняками, прохладным дуновением от толстых голубых свечей.

Только в храме святого Витториуса горели голубые свечи и только здесь от них шёл не жар, а холод.

После яркого солнца помещение ослепляет полутьмой. В церкви — гулкая тишина. Я слышу собственные шаги по серебристо-голубому мрамору. Пара фигур на коленях молится у дальних икон. Опущенные головы, скукоженные плечи. Безликие спины.

Кто из них мой мучитель? Не решаюсь подойти. Колеблюсь, медленно выдыхая воздух. Лёгкие горят, а сердце продолжает выписывать в груди скачкообразные зигзаги.

Взглядом натыкаюсь на лиловую кабинку-исповедальню. Догадка током пронзает меня с ног до головы. Как я сразу не догадалась! Мне приказано исповедаться.

Захожу внутрь и присаживаюсь на жёсткое сиденье. Пальцы онемели, сжимая маленькую сумочку. Наверное, я слишком громко дышу.

— Не сомневался в вашем благоразумии, дочь моя.

Я вздрагиваю от неожиданности. Голос у того, кто сидит на месте священника, глубокий, как подземный ход, низкий, как рокот отдалённого грома. Он нечётко выговаривает звук «р». Наверное, я с закрытыми глазами узнаю этого человека только по голосу.

— Чего вы хотите? — морщусь и пытаюсь разжать влажные пальцы. Мне не нравится дрожь и растерянность в собственном ответе. Так разговаривают испуганные девочки. Хочу быть сильной, не показывать слабость интригану.

— Изобретение вашего отца в обмен на его жизнь, — сидящий за ширмой не тратит время на пустяки.

Я подавляю нервный смешок. Интересно, на что он нацелился? У папы сотни изобретений. Большая часть запатентирована.

— Последнее изобретение, мисс Пайн, — читает мои мысли невидимый собеседник.

— Если я скажу, что не знаю, над чем работал мой отец, вас это расстроит?

— Думаю, это вас расстроит смерть отца.

В логике ему не откажешь. Я ёжусь: в голосе тот же холод, что и во всём храме святого Витториуса.

— Я не лукавлю. Если вы хорошо знаете профессора Пайна, то должны быть в курсе: он не из тех, кто хвастается и направо-налево делится своими планами и идеями. Для меня отец не делает исключения. Скорее даже наоборот: я иногда последней узнаю о его новых изобретениях.

— Зато вы можете знать, где он может хранить чертежи, записи, сам прибор в конце концов. Меня не интересует, как вы это сделаете. Нужен результат. Сутки, мисс Пайн. Я даю вам сутки на поиски. И учтите: за вами следят.

Не вздумайте откровенничать со своим другом Эдди Монтифером. Или ещё с кем из полиции. Один ваш неверный шаг — и профессор отправится в гости к вашей матушке. Я принял вашу исповедь, дочь моя. Грехи не отпускаю. Идите и подумайте над своим поведением. Хорошенько подумайте, прежде чем делать неверные шаги.

— Постойте! — заторопилась я, нервно сжимая несчастную сумочку. — Как я найду вас? И как я могу быть уверена, что, получив нужное, вы оставите отца в живых?

— Я сам вас найду. А так… ни в чём нельзя быть уверенной. У вас есть призрачный шанс, так воспользуйтесь им сполна, чтобы потом не жалеть и не корить себя за нерасторопность или желание схитрить. Уходите.

Я поднялась. Деревянные ноги меня не слушались. Я словно вымерзла изнутри, продрогла насквозь.

Покинув исповедальню, шла, не оглядываясь. Страшилась повернуть голову. Зато скользила взглядом по почти белым стенам.

Иногда в храм заглядывает солнце. И когда это случается, видны голубые прожилки на белом, внимательные глаза святого Витториуса, что провожают тебя с икон. Вечная прохлада из-за этого взгляда — слишком живого и горячего — смазывается, не ощущается слишком явно.

Так было всегда, до сегодняшнего дня. Я шла и чувствовала, как позванивают обледенелые внутренности. Чувствовала иней на ресницах. А взгляд святого казался мне холодным и замораживающим. Словно ему неприятно было смотреть на меня.

Может, поэтому я не могла молиться. Не могла попросить у бога за отца. Наверное, так теряется доверие, а слепая вера превращается в пустой звук. Прозревать слишком больно. Но я не плакала — нет. Просто шла, переставляя онемевшие от холода ноги.

★ * *

Как только я вышла наружу, меня ослепило солнце. Я зажмурилась. Пришло тепло и звуки. Пели птицы, где-то переговаривались люди, шумели проезжающие мобили, глухо стучал молоток — вероятно, кто-то чинил крышу или крыльцо. Пальцы рук и ног покалывало, а в голове прояснилось. Нужно действовать. Сутки. И уж точно нет времени, чтобы раскисать.

Я пришла домой и переоделась. Надела привычные вещи — рабочие брюки и блузу. Простые действия не давали провалиться в отчаяние. Герды не было — домоправительница появится только к ужину, поэтому можно смело перемещаться по дому и не опасаться ненужных вопросов.

Я прошла в отцовскую лабораторию — самые важные дела и эксперименты батюшка предпочитал проводить там. Его святыня, его территория. Туда я попадала только в качестве рабочей силы.

Часто помогала, точно не зная, что от меня требуется. Выполняла команды — и тем довольствовалась, зная, что отец терпеть не может лишних вопросов. Если папа считал нужным, он сам охотно делал различные пояснения. А так больше в стиле «подай-принеси». Девочка на побегушках.

Лаборатория встретила меня погромом. Словно ураган прошёлся. Разбитые реторты. Разбросанные бумаги, детали, инструменты, приборы. Хаос.

Я бесцельно бродила, прислушиваясь к хрусту стекла под ногами. Поднимала листы, складывала их в стопочку. Кружила, как ворона, пытаясь навести порядок. Бесполезные действия. Трата времени.

В этом месте не существовало скрытых мест, сейфа, потайных комнат или шкатулок с секретом. Если отец что-то и делал, то не стал бы хранить в лаборатории собственные изобретения. Хотя, мне казалось, он никогда не страдал подозрительностью или манией преследования. Я думала, он никогда не шифруется, не пытается нагнать туману. Просто не любил говорить, пока не доведёт дело до конца. А уж после его не остановишь: рассказывал в подробностях, сверкал глазами, жестикулировал, описывая, как пришёл к той или иной мысли.

Буквально на днях он сказал, что близок к открытию чего-то гениального и великого. Это могло быть что угодно. Вплоть до автоматизированной картофелекопалки. Или устройства для мытья стёкол, будь оно неладно.

Кабинет отца встретил меня тем же: беспорядком. Хорошо что миссис Фредкин этого не видела. Уборкой помещений занималась приходящая прислуга, три раза в неделю. Естественно, под неусыпным взором нашей неугомонной домоправительницы.

Я спустилась в подвальное помещение. Здесь, скрытое от лишних глаз, находилось ещё одно тайное прибежище профессора Пайна. Три комнатки. Сюда невидимая рука вора не дотянулась. И только. Ничего похожего на таинственный прибор или предмет я не нашла. Перебирала вещи по кругу, присматривалась, обшарила все углы. Ноль.

Библиотека. Отцовская спальня. Я искала везде. С умным видом простукивала стены — видела, как подобное делал знаменитый сыщик Ломсон в кино, — и думала: в доме побывали чужаки. Скорее всего, пока я ходила в церковь. Какое счастье, что Герды не было дома!

В такие минуты я превращаюсь в ходячий манекен: ничего не чувствую, но всё понимаю. Меня могли украсть, как и отца, а я бы и не пикнула. Думала об этом отстранённо, мысли копошились, словно не мои, а пришедшие непонятно откуда. Я не испытывала страха. Только ступор и внутренний холод, что не покидал меня сутра. С момента получения злополучного конверта.

Через несколько часов безуспешных поисков я была измотана так, что без сил опустилась на ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Горели руки, щёки и лёгкие. Ныли мышцы, а голова напоминала воздушный шар — полое пространство, где не осталось ничего, кроме пустоты.

Не представляла, что делать дальше. Я не знала, что искать и где. Ни единой зацепки, кроме как призрачного понимания, что отец умудрился создать нечто действительно ценное и где-то об этом рассказал.

Сдаваться я не собиралась. И тогда в голову пришла гениальная идея: если я не могу найти папино изобретение, можно попытаться найти самого отца! Мне запретили обращаться в полицию, но никто не возбранял общаться с другими людьми.

И, кажется, я знала, кто может мне помочь. Хотя бы советом. Куда только усталость откатилась: я встала, стряхнула пыль с брюк, сморщила нос, разглядывая серые ладони, сдула непокорный локон с глаз и отправилась в свою комнату — умываться, приводить себя в порядок, влезать в очередное платье. Меня ждала дорога в порт.

★ * *

Не знаю, чего я хотела, когда снова вышла из дома. Возможно, простого сочувствия или тепла от человека, который выслушает меня и поддержит хотя бы словом.

В глубине души я надеялась на большее, но не могла даже самой себе признаться, что мечтала получить решение неподъёмной для меня проблемы.

Капитан Ферейро, бывший пират и тот ещё выжига, прочно осел на берегу и пустил корни в портовом трактире «Одноглазый Роджер». Поговаривали, что настоящим хозяином был именно он, о чём красноречиво свидетельствовало название. Сам Ферейро слухи не отрицал и не подтверждал, лишь загадочно посверкивал искусственным глазом.

Болтали, что бывшему пирату принадлежала и львиная доля подпольного игрового бизнеса, но точных сведений о таинственной личности не имели даже отъявленные сплетники, знающие подноготную всех и вся в Лидли.

Капитан же предпочитал носить поношенный китель, пить ром и зорко наблюдать за всеми, кто постоянно или случайно забредал вкусить выпивки и разврата на его территории.

Не знаю, в каких сражениях он потерял глаз, но прошлое у мистера Ферейро было бурным. Об этом говорили его почти незаметная хромота и отсутствие правой руки.

Протез ему тоже смастерила я. И не один — целых три. Специально разработала индивидуальные чертежи и реализовала насущную потребность капитана иметь запасные варианты на все случаи жизни.

Оплатил мою работу Ферейро щедро, поэтому для себя я сделала вывод, что слухи, наверное, рождаются не на пустом месте. Ну, подумайте сами: откуда у бывшего моряка, который давно не ходит в море и сутками просиживает в кабаке за стаканом с выпивкой, возьмутся приличные деньги?

В то, что в своё время он отхватил сундуки с несметными сокровищами, я не верила. Стал бы он рассиживаться, имея богатство, в Лидли? Хотя с этим человеком никогда ни в чём нельзя было быть уверенным.

Именно к нему я направилась после безуспешных поисков батюшкиного открытия.

Капитан Ферейро себе не изменял. Я нашла его в «Одноглазом Роджере» за неизменным стаканом с ромом. Он сразу же узрел меня, стоило мне переступить порог этого «гнезда разврата» — так в сердцах называла миссис Фредкин подобные заведения.

— Какая приятная встреча! — осклабился в улыбке бывший пират, сверкая рядом железных зубов.

К слову, к ним я тоже в своё время приложила руку. Не вставляла, нет. Для этого у нас цирюльники имеются. Украшала — да. Ферейро, несмотря на внешнюю зачуханность и скромность в одежде, питал слабость к неприметным красивостям и несомненным удобствам.

Я собственноручно вставляла ему в глазной клык редкий ромбовидный сапфир розового цвета.

— Приветствую вас, мистер Ферейро, — смиренно поздоровалась я, присаживаясь на краешек стула.

— Вы ли это, несравненная мисс Пайн? Не обманывает ли единственный глаз морского пирата?

Кажется, он переигрывал, изображая удивление. Я вздохнула. У мистера Ферейро имелась тяга к дешёвым актёрским трюкам, больше напоминающих топорный картон балаганных шутов.

— Ваш зоркий глаз никогда не обманывает.

— Что привело вас в это место, мисс Эренифация? Сроду бы не подумал, что птичка вроде вас способна переступить порог этой богадельни.

Ферейро разглядывал меня жадно, не скрывая своей заинтересованности. Железная клешня цепко держала стакан с выпивкой. Капитан родился правшой и, даже лишившись длани, не собирался отказываться от преимуществ главной руки. Именно поэтому он так трепетно любил свои протезы. Но горе тому, кто мог хоть на секунду усомниться, что с потерей руки морской волк утратил ловкость и сноровку. Я хорошо знала: левой рукой проныра владел не хуже, чем правой.

— Я… хочу посоветоваться, — по дороге в порт я репетировала речь, но сейчас растеряла слова и не знала, как правильно сформулировать, чего хочу. — У меня кое-что случилось.

Ферейро улыбнулся от уха до уха и подкрутил несуществующий ус.

— Я догадался. Иначе ты бы никогда не пришла сюда, девочка.

— Хочу поговорить. Не здесь, — я беспомощно обвела полупустой зал глазами. Людей почти нет, но те, что ошивались в трактире, навострили уши, жадно пытаясь не упустить ни единого слова.

Капитан кивнул на дверь. Я не заставила просить себя дважды — вылетела на улицу и с облегчением выдохнула. Мистер Ферейро вышел двумя минутами позже.

Мы, не сговариваясь, отправились к морю. Миновали порт, шли по берегу и остановились у неприметной бухточки.

— Слушаю тебя внимательно, девочка. Здесь нам никто не помешает.

И я рассказала всё, как на духу. Про белый конверт. Про встречу в храме святого Витториуса. Про то, как перерыла всё в собственном доме и так ничего и не нашла. Поделилась тревогой за жизнь отца.

Он слушал меня внимательно. Черты его лица окаменели, превратились в маску с рублеными углами. Загорелая до черноты кожа не скрывала резких морщин. Ветер трепал седые волосы, а железные пальцы искусственной руки сжимались и разжимались.

— Чего же ты хочешь, девочка? — пират посмотрел внимательно, вперив горящий чёрный глаз прямо куда-то внутрь меня. Я почувствовала жар в груди. — Помощи? Поддержки? Или того, что за тебя кто- то сможет сделать твою работу?

Он читал меня, все потаённые мысли. Неразумно было надеяться, что чужой человек проникнется сочувствием.

Я не дрогнула. Выдержала его взгляд. Не отвела глаза.

— Глупо ждать помощи — я знаю. У меня нет родственников, с которыми бы я могла поделиться болью. Нет друзей, кроме Эдди, с кем бы я могла посоветоваться. Я выбрала вас как человека, который многое видел, многое знает. Подумала, что, возможно, у вас найдётся нужное слово. Будет это поддержка или помощь — не важно. Мне бы только не потерять почву под ногами. Не потерять самое дорогое, что есть — отца. У меня очень мало времени и нет никакого решения.

Пират повернулся ко мне в профиль и посмотрел на море. Я стояла рядом и вглядывалась в резкий абрис его лица. Нос с горбинкой — не данной ему при рождении, а заработанной в результате перелома; упрямые губы — обветренные и жёсткие, как кожа носорога.

— Он не убьёт его, мисс Эренифация. Слишком уж ценен твой отец. Ему нужно открытие — уж не знаю, что там в этот раз изобрёл профессор. Никто и никогда не убивает курицу, несущую золотые яйца. Ну, а если хочешь совет — я могу дать его, девочка, только, боюсь, тебе он не понравится.

— Понравится или нет — это второстепенно, — возразила я. — Хочу выслушать вас в любом случае. А уж потом буду решать. Мне сейчас необходимо хоть от чего-то оттолкнуться.

Ферейро метнул в меня быстрый взгляд, по губам скользнула усмешка, что тут же погасла. И снова его лицо превратилось в жёсткую подошву.

— Мне кажется, в Лидли есть только один человек, что сможет помочь тебе, Рени. Он способен делать невозможное. Найти, убить, закопать — раз плюнуть. Разве что воскресить ему не под силу. И то под вопросом.

Я отшатнулась. Губы Ферейро снова скривились в молниеносной усмешке.

— Да, ты всё правильно поняла, девочка. Я говорю о доне Педро. Если кто и поможет тебе, то это он.

Если бы я могла, то упала бы в обморок. Или завыла. Или с разбегу головой о скалу ударилась бы. Судя по хитрому взгляду, что кинул этот беспринципный пират, он знал, что творится у меня в душе.

— Только дона Педро мне не хватает для полного счастья, — пробормотала я, в отчаянии сжимая кулаки. — Но благодарю вас за совет, мистер Ферейро. Искренне ценю вашу помощь и поддержку.

С этими словами я бросила пирата смотреть на волны, а сама пошла прочь. Подальше отсюда. Мне нужно было подумать.

Глава 11 Немного прошлого и важный разговор

Рени

Пьетро Фольи появился в Лидли лет пятнадцать назад. Сие великое событие прошло мимо меня — незамутнённое детство не делает различий и не оставляет в памяти людей, с которыми ты не пересекаешься.

Был он на то время небогат, а точнее — нищ, как церковная крыса, имел жену и троих детишек. Со старшим сыном столкнула меня судьба в начальной школе.

Орландо Фольи походил на красивую девочку и ангелочка одновременно. Тёмные крутые кудри, вьющиеся в художественном беспорядке, большие «оленьи» шоколадные глаза с густыми, изящно загнутыми ресницами, чувственные губы херувима и подбородок красивой лепки останавливали не только взгляды, но и ноги.

Хотелось тряхнуть головой и обязательно потрогать небесное создание руками, дабы удостовериться в его телесном существовании. Росточка в то время Орландо был небольшого, немного пухловатый, как и все ангелочки.

Неожиданно белокожий, он отличался от своих смуглых и достаточно приземлённых родственников. Шумные горячие Фольи привлекали к себе внимание. Херувим Орландо был тихим и хорошо воспитанным. Улыбался застенчиво, но так, что выбивал дух.

Его любили, с ним носились, его восхваляли. Умный, положительный, благостный. И чем больше вызывал он восторгов у старших, тем больше — ненависти у заложников по парте.

Орландо дразнили девчонкой, без конца задирали, исподтишка делали пакости — всё, как обычно, когда кто-то выбивался из стройного хора и не хотел жить по законам стаи.

Да он не то, чтобы не хотел, — не мог. Никто не давал ему шанса влиться в единые ряды. В общем, ничего страшного не случилось бы, и Орландо остался бы незначительным эпизодом в моей жизни, если б непонятно по каким причинам этот потомок божественных существ не обратил на меня свой ангельский взор.

Он не выказывал особых знаков внимания, но следовал за мной тенью, появлялся неожиданно в разных местах, куда его никто не приглашал, пару раз предупреждал об опасности и однажды взял мою вину на себя.

Благородный, да, но его незримое присутствие душило, выводило из себя и оставляло ощущение бесконечной шпионской слежки. К тому же, его великодушия хватало только на меня, а в передряги я попадала исключительно с Эдди и братьями Идволдсонами.

Благодаря херувимоподобному Орландо я выпутывалась из неприятностей, а друзья по проделкам на всю катушку получали заслуженное наказание. Что, как вы понимаете, дружбу нашу не укрепляло, а вбивало клин.

— Отделайся от своего хвоста, — злился Эдди. А я б с удовольствием. Только Орландо не понимал. На все мои просьбы, угрозы, истерики лишь опускал кудрявую голову и смущённо хлопал ресницами. Молча. Не оправдывался, не просил и ничего не обещал. А на следующий день всё повторялось сначала.

Однажды я не выдержала и от души поколотила Орландо. Со стороны это выглядело мерзко. Такого бить — всё равно что издеваться над беззащитным существом. Собака и та могла огрызнуться и укусить, показать зубы и тяпнуть. Орландо даже руки не поднял, чтобы защититься, но я настолько не владела собой, что не остановилась.

К тому времени его папаша крепко встал на ноги и превратился из Пьетро Фольи в дона Педро — клановым божком среди своих соотечественников в Лидли и не только.

Скандал разразился грандиозный. Отца вызывали в школу — исключительный случай: обычно в любых ситуациях разбирались на месте и определяли меру наказания. Собственно, меня покарали и без вмешательства родителя, но отцу прочитали мораль о правильном воспитании дщери и наложили епитимью.

Тогда-то я впервые имела сомнительную честь лицезреть дона Педро. Между отцом и сыном нет ничего общего во внешности — вот, кажется, о чём подумала я, глядя в жёсткие холодные глаза представителя местной мафии.

Низенький, коренастый, плотно сбитый. Смуглый до черноты. Короткие чёрные, с синеватым отливом волосы торчали густым ёжиком. Круглое массивное лицо не создавало впечатления мягкости. Один упрямо сжатый рот чего стоил. Глубоко посаженные глаза чёрными буравчиками пронизывали насквозь, ввинчивались и, казалось, замечали всё до мелочей.

Дон Педро напоминал сейф — такой же неприступный и прямоугольный. Квадратный тяжёлый подбородок только усугублял это сходство. Единственное, что выбивалось из общей картины — руки благородного дона. Красивые пальцы. Не длинные, но изящные, с твёрдыми блестящими ногтями идеальной формы без единого изъяна. Аккуратные ладони и пластичные, словно без костей, кисти.

Он рассматривал меня, как ювелир разглядывает под увеличительным стеклом очень мелкие камешки — с прищуром и тщательно, не пропуская ни единой грани.

— Я не виню тебя, дитя, — вкрадчивый тихий голос, что-то среднее между басом и баритоном. — Орландо в его возрасте не мешало бы научиться защищаться. Братья и сёстры считают, что ты заслужила наказание, и я не тот, кто может оспорить их решение. Но я тот, кто вправе покарать собственного сына за слабость. Орландо выучит урок. А тебе, дитя, не мешает запомнить: настанет день, когда придётся отдавать долги. Он всегда приходит однажды.

С этими словами дон Педро покинул комнатушку отца-настоятеля Эразмиуса. Не шёл, печатая шаг, а словно крался, ловко балансировал, как искусный канатоходец.

В школу Орландо Фольи не вернулся. Болтали, что дон Педро поколотил его до полусмерти в наказанье за то, что не сумел дать отпор девчонке. Правда это или слухи я так и не узнала. Да и не пыталась, если честно: мне ещё долго аукался мой неблаговидный поступок, поэтому я не горела желанием вновь увидеться с юным херувимом.

А слова дона Педро я запомнила. Умел он, наверное, впечатывать в головы людей особые метки. Правда, никогда не думала, что жизнь меня ещё хоть раз столкнёт со спесивым доном — слишком далеки мы были друг от друга.

За прошедшие годы он стал местной легендой, достопримечательностью. Пауком, что ловко плёл сети и опутывал ими всех, кто зазевался или по прихотям судьбы вынужден был идти к дону на поклон.

У Лидли был градоправитель — добродушный мистер Мейсон, но коренные лидльцы знали: настоящий хозяин нашего города — он, великий и хладнокровный дон Педро.

Теперь вы понимаете, почему слова мистера Ферейро так меня удручили? Судя по всему, старый пиратский мерзавец знал о той давней, ещё школьной истории.

Дон Педро — последний человек на земле, к которому я бы пошла на поклон. Но, видимо, настал день отдавать долги.

★ * *

Я, как и все в Лидли, знала, где обитает семейство дона Педро. Вон их особняк, стоит, как белая крепость на возвышении. Вычурный флюгер гордо разрезает небесную синь. Кованый забор с финтифлюшками похож на ажурное кружево. Всё в этом здании отмечено знаком «очень»: очень белое, очень чистое, очень большое, необычное, не вписывающееся в общую тональность города в целом.

Да это и понятно: у негласного хозяина Лидли не может быть ничего похожего или скучного. Только лучшее и только прекрасное, но непохожее, чтобы ни у кого не возникло сомнений, где живут Большие Деньги. Нет, Очень Большие Деньги.

Порядочные и благочестивые девушки обходят это место стороной. Да и настоящие джентльмены тоже. Если у кого и были дела с доном Педро, их старались не афишировать.

Я шла, словно волоча по пудовой гире на каждой из ног. Будь моя воля, непроизвольно делала бы шаг вперёд, а два назад, чтобы никогда не приблизиться к этой сомнительной святыне.

Порядочной девушкой мне не быть — это я уже поняла и почти смирилась. Жаль только трудов и надежд миссис Фредкин, но обстоятельства складывались явно не в пользу образа трепетной и нежной девы. И сколько бы я ни старалась, никогда мне таковой не стать.

Боялась ли я? Нет. Просто подсознательно оттягивала неизбежное. Тот картавый в церкви был прав: отец — самое дорогое, что у меня есть. И я не собиралась его терять ни сейчас, ни позже.

Бледным пятном всплыло предупреждение, что за мной следят. Я честно оглядывалась украдкой весь день: ни разу не увидела ни одной подозрительной личности. А сейчас так и подавно плелась по пустынной улице. Либо меня пугали, либо надсмотрщиком выступал бестелесный дух.

Как я ни медлила, к дому пришлось подойти. Прикоснулась ладонью к изящной ковке, погладила завитки, ощущая холод металла, вздохнула горестно и решительно потянула на себя калитку.

Мягкий бесшумный вход. Идеально смазанные петли. Лёгкий щелчок замка. Я оценила. Всё механическое мне интересно. Хочется пощупать и рассмотреть, но я подавила желание: не для того пришла сюда и лучше не отвлекаться.

Шла по дорожке к дому и рассматривала клумбы. Слишком идеально и вычурно. Травинка к травинке, цветы подобраны по оттенкам. Красиво, но скучно. «Зато у них нет бело-голубых кудрявых кустиков, что растут у нас на крыльце», — почему-то злорадно подумалось мне.

Я не успела даже к колокольчику прикоснуться, как дверь распахнулась. Вот где шпионаж высочайшего уровня. Унылый слуга с постным выражением лица смотрел на меня оловянными глазами. О таких говорят — аршин проглотил. А ещё, наверное, ему кол в одно место вставили. В сердце, я имею в виду. Как злостному упырю.

Напомаженные жиденькие волосёнки сально блестели. Но самыми выдающимися в этом человеке были уши — огромные и мясистые, плотно прижатые к черепу. Как два вареника кто-то взял и прилепил.

Что говорят в таких случаях? Я терялась под заторможенным взглядом дворецкого.

— Я хочу видеть дона Педро, — выдавила из себя фразу, чувствуя, как сухой язык прилипает к нёбу.

— Вам назначено?

Ну да. О чём ещё может спросить этот истукан? Я было открыла рот, лихорадочно придумывая причины и аргументы, как откуда-то сверху прозвучал механический голос:

— Проводи мисс в мой кабинет, Тиммен.

И мистер Тиммен Огромные Уши повел меня вглубь дома. Шёл он деревянно, под стать своей зажатой в невидимые тиски фигуре. Я могу поклясться: ноги в коленях это бревно не сгибало.

Кабинет дона Педро находился на третьем этаже. Погружённая в переживания, я запомнила только это, следила не за поворотами, а за спиной дворецкого. Он носил чёрное, как священник или гробовщик. Странная униформа для мажордома.

Дон Педро встретил меня за столом. Не шелохнулся, когда я вошла, только буравил задумчивым взглядом. Две колючки вместо глаз.

За то время, что я его не видела, он почти не изменился. Может, немного утяжелился массивный подбородок да чуть глубже пролегли морщины у глаз, на лбу и от крыльев носа. Жёсткий ёжик волос щедро припорошило солью. И это всё, к чему прикоснулось дыхание времени.

— Мисс Эренифация Пайн, — моё имя мужчина произнёс чётко, почти по слогам. — Какая встреча после стольких лет. Не могу сказать, что рад вас видеть. Хотя, наверное, всё же рад. Вы оправдали ожидания: превратились в красавицу.

Я могла бы возразить, но не стала: дон Педро не из тех, кто раздаёт пустые комплименты. Видимо, он действительно считал меня э-э-э… привлекательной.

Я стояла перед ним как бедная родственница или подзаборная нищенка. Оставалось только протянуть руку, чтобы окончательно сравняться с попрошайками. Впрочем, если смотреть правде в глаза, я действительно пришла к дону Педро на поклон, с просьбой. Какая разница, что просить: кусок хлеба или помощи?

— Что привело вас в мой дом, мисс Эренифация Пайн? — дон кивнул, молча приглашая присесть. Я устроилась на краешке стула с резной спинкой и удобными подлокотниками — почти на троне, и аккуратно расправила складки на коленях. Очень прямая спина, как и положено. От напряжения заныла шея, но, начав, нужно доиграть партию до конца.

— У меня пропал отец, — не стала юлить и вдаваться в ненужные подробности.

Широкие угольно-чёрные брови мафиози чуть шевельнулись, а лицо осталось непроницаемым — ни один мускул не дрогнул. И если бы не брови, ни за что не понять его реакции. Кажется, он удивился.

— И вы думаете, что я имею к этому отношение? — в голосе звучала лёгкая насмешка.

— Не думаю. Пришла просить о помощи. Знаю: не стоило этого делать, но…

— Рассказывайте, — перебил меня дон мягко, но с нажимом. В глубоких буравчиках мелькнул интерес.

И я вновь пересказала историю исчезновения отца. Дон Педро слушал внимательно, не перебивая. Откинулся на спинку стула, вытянул ноги, сложил руки на груди. И следил непрерывно за мной. Ощупывал взглядом лицо, скользил глазами по шее, мимолётно останавливался на груди и путешествовал обратно.

Я чувствовала холодок между лопаток от его бесцеремонного разглядывания. Он словно оценивал меня, прикидывая что-то. Я давно умолкла, а дон Педро продолжал гипнотизировать, отчего я почувствовала себя бабочкой, пришпиленной к претенциозному трону, на котором сидела.

— И чего вы хотите от меня, мисс Эренифация Пайн?

Мафиози катал слова во рту, как драже. Полубас, полубаритон — рокот водопада, мурлыканье сытого зверя, что обволакивал и мягко подталкивал к чему-то. Ах, да. Я забыла попросить.

— Вы можете всё, дон Педро. Для вас нет ничего невозможного в Лидли. Уверена: вам не составит труда найти моего отца.

— А что я получу взамен, мисс Эренифация Пайн? — толчок в спину вкрадчивым рыком — и я лечу в пропасть. В умело расставленную ловушку.

— Всё, что угодно. Но, надеюсь, это будет благопристойное предложение, не нарушающее мои жизненные принципы.

Мафиози шевельнул бровями и усмехнулся уголками губ.

— В таком случае, это не что угодно, мисс Эренифация Пайн. Люди, готовые на всё, не ставят условий. Вам не кажется, что вы не в том положении, чтобы торговаться?

Я сжала на коленях вмиг ставшие потными ладони. Замешкалась, тряхнула головой (миссис Фредкин уничтожила бы меня за этот жест) и, подняв гордо подбородок, посмотрела мучителю в глаза.

— Тогда я готова на всё. Без условий. Верните мне отца, дон Педро, и требуйте, что хотите.

Глава 12. Две встречи

Рени

— Отца я вам верну, не сомневайтесь, — такому, как дон Педро, легко раздавать обещания. Да ещё слишком уверенным тоном. — И ничего оскорбительного не потребую, — скалит он золотые зубы, в очередной раз ощупывая меня с головы до пят взглядом.

Золотые зубы, кстати, тоже новое. Раньше он своими собственными сверкал. Видимо, положение Большой Шишки обязывает хоть в чём-то демонстрировать собственное богатство.

С этими зубами он похож на механическую голову — я создавала когда-то такую ради развлечения. Хотела сделать куклу, игрушку для богатеньких — видела подобные в дорогущих магазинах. Редкие страшилища, смею заметить. Дон Педро по сравнению с ними — красавчик.

— Рада слышать это, — бормочу благодарности, ничего при этом не испытывая. Сомневаюсь, что дон щедр и бескорыстен. Как бы не пришлось вывернуться наизнанку, чтобы расплатиться.

— Как вы правильно заметили, мисс Пайн, у меня есть всё. Но всегда находятся вещи, не имеющие отношения к деньгам. Они бесценны, потому что дороги сердцу или душе. Вызывают прилив сентиментальности — не более, но нужны, как утренняя чашка кофе, например. Или свежая газета.

Как-то не верилось мне в сентиментальность дона Педро, но озвучивать свои подозрения не имело смысла.

— Чего же не хватает вам для полного счастья, дон Педро? И как это могу вам дать я?

Он оживился, и впервые за нашу встречу я увидела в его лице что-то человеческое. Заблестели глаза, губы тронула мягкая улыбка. Дон Педро склонил голову к плечу и посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

— Об этом мы поговорим с вами завтра, мисс Эренифация Пайн. Встретимся в девять утра. К тому времени я найду вашего отца, а вы — напарника. Расторопного малого, способного не только речи толкать да восхищаться природой. С хорошей головой, крепкими мускулами, умеющего шевелить мозгами и кулаками, когда нужно.

Я онемела. Впала в ступор. Как у меня глаза из орбит не вылезли — не знаю. В голове лихорадочно защёлкали шестерёнки, не желая сцепляться. Не видела логики и не могла понять, к чему клонит этот необычный человек.

— Но… я… — проблеяла, пытаясь донести мысль, что у девушки моего воспитания и образа жизни нет и не может быть кандидата на подобную роль. Язык слушался меня плохо. Да и дону не нужны были мои жалкие потуги.

— Завтра в девять. Не опаздывайте. Вы же хотите видеть отца живым и здоровым, мисс Пайн?

Он знал, как правильно наносить удары. Не то, что его сынок Орландо. Кивнула обречённо, понимая, что у меня нет выхода. Дон Педро тут же утратил ко мне интерес, повелительно махнул рукой, словно муху назойливую отгонял, и углубился в бумаги, что лежали перед ним на столе.

Мне ничего не оставалось, как встать с трона и на деревянных ногах выйти вон. Теперь я понимаю, почему так странно ходит дворецкий Тиммен. Видимо, по-другому здесь передвигаться не получается: колени дрожали, но сгибаться отказывались.

В пустынном коридоре я перевела дух. Повертела головой, пытаясь понять, как выбраться на волю. Стены этого дома давили, как пресс. Хотелось на свежий воздух, глотнуть настоящего кислорода.

Дорогу назад я не помнила. Пошла наугад по коридору, нашла лестницу, ведущую вниз, и вскоре поняла, что заблудилась, как в лесу. Не дом, а лабиринт какой-то. Сплошные повороты, двери, лестницы, причём везде всё одинаково: нет никаких опознавательных знаков. Картин на стенах, например. Какого-нибудь барельефа или непохожего светильника. Так нет же: пусто, гулко, близнецово, как в кошмаре. И ни души вокруг.

Когда я готова была взвыть и унизительно начать аукать, как в лесу, неожиданно налетела на человека. Столкнулась, как корабль с берегом.

— Эренифация? Что ты здесь делаешь?

Кто это? Вот уж не думала, что встречу в доме дона Педро кого-то из знакомых. Да и не знала я этого человека.

— Ищу выход, — пробормотала, поморщившись: при столкновении я больно ударилась лбом о ключицу незнакомца. — Не подскажете, как выйти из этой гробницы?

Мужчина сдавленно хмыкнул. Кажется, он подавил в себе смех и окинул меня весёлым взглядом. Что-то смутно знакомое мелькнуло в этих ореховых глазах с густыми мохнатыми ресницами. И тут меня как током прошило:

— Орландо?!

Наверное, не стоило так орать, но сдержаться — себе во вред. Да и нервы у меня — как струны: натянуты до предела. Я бы его ни за что не узнала, если бы не глаза. Да и шутка ли: мы не виделись больше десяти лет.

Из пухлого херувимчика Орландо превратился в привлекательного молодого человека: высокий, стройный, густые волосы до плеч лежат красиво, ровной волной. Всё тот же подбородок античной лепки, чётко очерченные губы, прямой нос идеальной формы и мягкие скулы.

Одет дорого, но просто: красивый сюртук тёмно-серого цвета, тёмные брюки, сверкающие новизной хорошие туфли из мягкой кожи. Идеален, как картинка. Впрочем, он и в детстве останавливал взгляды и заставлял умиляться всех, в чьё поле зрения попадал.

Орландо не стал пыжиться — рассмеялся открыто, взял меня за руки, рассматривая внимательно и восхищённо. Затем, спохватившись, вспомнил о манерах и учтиво приложился губами к моей руке, чем смутил меня до жаркого румянца.

— Счастлив видеть тебя, Эренифация. И рад, что смогу помочь. Пойдём, я покажу тебе выход из, кхм, гробницы.

Я почувствовала, как жаркая волна накрыла меня с головой. О, Господи, лучше бы он сделал вид, что не слышал мой нелестный эпитет в адрес отчего дома.

Орландо ни о чём не спрашивал. Держал лишь меня за руку и бросал мимолётные взгляды. Мне хотелось провалиться сквозь все этажи особняка и, пройдя через центр земли, оказаться в другом месте.

Он проводил меня до входной двери и не остановился — вышел следом.

— Провожу тебя до ворот, чтобы ты не потерялась ещё где-нибудь, — пояснил, заметив мой вопросительный взгляд. И лишь у резной калитки поинтересовался: — И всё же: что ты делала в нашем доме?

Я не знала, что ему ответить. Попыталась сказать обтекаемо:

— Я приходила по делу.

Идеальные брови сошлись на переносице. Орландо даже когда хмурился, выглядел сногсшибательно.

— Какие у тебя могут быть дела с моим отцом? — спросил он неожиданно жёстко и глаза его похолодели, а губы сжались. Я бы отшатнулась — таким отчуждением от него потянуло, если бы не почувствовала за миг до этого его растерянность.

Мальчик вырос и научился прятаться в себя. Раньше он умел только молчать, когда не хотел говорить неправду. И выдавал себя каждым жестом или взглядом. Наверное, замахнись я сейчас, вряд ли бы он стоял покорно, принимая удары. Но проверять не хотелось. Да и руки распускать даже ради эксперимента — тоже.

Детство осталось в прошлом. Пришло время забыть обо всём.

— Не важно. Это просто дела. И… прости меня, ладно?

— За что? — он снова хмурит брови, действительно не понимая, о чём речь.

— За ту историю в школе. Тогда я не попросила прощения. Да и, если честно, вряд ли бы сделала это искренне. Разве что под давлением старших. А сейчас прошу. По-настоящему.

Он хотел что-то ответить, покачал головой, но я не стала слушать. Развернулась и почти побежала по тротуару. Прочь от этого дома. Прочь от взрослого Орландо.

Время двигалось к вечеру, а я пока не придумала, что делать. Первым, кто пришёл на ум, был Эдди Монтифер. Но его кандидатуру я отмела сразу. Неизвестно, что за планы у дона Педро, а Эдди всё же полицейский. Вряд ли дон будет счастлив, когда я в его дом приволоку офицера полиции.

Я сушила голову неразрешимой проблемой всю дорогу. Вспоминала и отметала претендентов на возможное партнёрство. Что бы там ни придумывал этот местный божок, я почти ни с кем не общалась. Отец, миссис Фредкин, продавцы из магазинов, где я покупала еду и детали для своих механизмов.

Клиенты мои тоже преимущественно мужчины. Но они — заказчики, и кроме деловых отношений меня ничего не связывало ни с одним из них. Никаких даже невинных прогулок, разговоров на отвлечённые темы — ничего. Исключение — мистер Ферейро. Но вряд ли престарелый пират с одним глазом и одной рукой годился под определение «расторопного малого».

Осенило меня уже дома. Бит метался, как на пожаре, издавал какие-то совсем уж непонятные звуки. Я испугалась. Подумала, что животное заболело. Как лечить кроликов, да ещё заморских, я понятия не имела. Видимо, придётся обращаться к мистеру Гессу.

Сердце догадливо стукнулось внутри и послала вибрацию по рёбрам. Мистер Гесс? Вряд ли он согласится, но попробовать стоило.

Я готова была мчаться сразу, но миссис Фредкин ворчала и выступала, возмущалась и фыркала. Заставила ужинать и выслушивать её стенания по поводу безответственного отношения моего драгоценного батюшки к собственному здоровью и семье.

— Не переживайте, Герда, — услышала я, словно со стороны, свой спокойный голос, — я отнесла обед отцу в лабораторию при университете. Папа занят новым открытием и никак не может сейчас покинуть здание. Вы же знаете: сложные расчёты, бесконечные испытания. Когда его охватывает азарт, он не желает отвлекаться. К сожалению, этот период застал его там, а не здесь. Да и университетская лаборатория лучше устроена.

Домоправительница по инерции ещё ворчала, трясла кудельками и бордовыми щеками, поджимала губы, но немного успокоилась. А я следила за ней напряжённым взглядом и умоляла не задерживаться, уйти пораньше.

Просить вслух об этом я не могла: Герда по подозрительности любого за пояс заткнёт, ей только дай повод. И с неё станется шпионить, если хоть одна недоверчивая мысль засядет в её пушистой голове.

Наконец посуда вымыта, всё сияет чистотой, а миссис Фредкин желает мне спокойного вечера, хорошего сна и уходит.

Я носилась по дому, как угорелая. Заново натягивала платье, перчатки, нахлобучивала кокетливую шляпку с вуалью. Ещё никогда я так не торопилась.

По дороге к докам я поумерила свой пыл. Где искать мистера Гесса, я понятия не имела. Ходить в такое время в порту — подобно самоубийству. Но я не видела другого выхода. Поэтому снова решила потревожить достопочтенного мистера пирата Ферейро.

До «Одноглазого Роджера» мне удалось добраться без приключений. Жалась к стенам и заборам, пряталась в тень, как только видела что-то подозрительное. А дальше удача мне изменила. Прямо у порога трактира.

Местный вышибала пускать меня внутрь не желал категорически.

— Вам не место там, мисс. Идите-ка подобру-поздорову домой.

Он стоял передо мной, абсолютно лысый, сложив мощные руки в татуировках на груди. И тут я разрыдалась. Горько, громко, не стесняясь. Подвывала, как голодная волчица. Гора мяса дрогнула. Женские слёзы тоже иногда оружие. Почище кулаков будут.

— Можете не пускать, бездушное вы бревно, — вычитывала я, размазывая слёзы, — мне лишь бы с мистером Ферейро поговорить.

Детина шумно выдохнул и скрылся внутри. Я тут же подобралась, но носом шмыгать не перестала. Прости, дорогая Герда, но платок я точно не положила в сумочку. Знаю, мои манеры всегда оставляли желать лучшего, но сейчас не до политеса. К тому же, ревела я вполне искренне, но при этом не забывала зорким взглядом следить за расписной гориллой, что не пускала меня в трактир.

Ждать пришлось недолго. Кажется, мистер Ферейро моему появлению не удивился. Он уже не так прочно стоял на ногах, как днём, но мою сбивчивую просьбу выслушал.

— Зачем тебе этот тип, девочка? Странноватый немного чужак.

— Надо! У меня… его кролик заболел! Если сдохнет, мистер Гесс мне голову снимет.

— К-кролик? — пират даже икнул от неожиданности. — Только бабам, прости меня дитя за грубое слово, может прийти в голову нестись сквозь ночь, рискуя честью и собственной жизнью, чтобы спасти какого-то, прости господи, мерзкого кролика. Пошли, я провожу тебя к твоему грозному монстру. А то неровен час пристанет кто. Поверь: жизнь ушастой твари не стоит твоей. И в следующий раз сиди дома, девочка.

Всю дорогу Ферейро бормотал под нос проклятья, шатался, хмыкал, посылая тысячу чертей на голову бедного Бита, а я продолжала глотать слёзы. Плотину прорвало, не могла остановиться.

Такой зарёванной и несчастной я и постучала в дверь, где жил мой странный новый знакомый.

Дверь открылась не сразу. А когда открылась, по-видимому, мистер Гесс видеть меня был не рад. Кажется, он готовился меня прибить, но передумал. Кашлянул в кулак, нахмурился и, протянув руку, затянул вовнутрь комнаты.

Что вы опять натворили, Рени? — спросил он, закрывая за моей спиной дверь.

Глава 13. Согласие

Гесс

Не девушка, а сплошное стихийное бедствие. Чья-то головная боль и ранние седины. Мне жаль её отца.

Я чувствовал досаду и раздражение. Но, прикасаясь к холодным пальцам Рени, ощущал, как зверь, затаившийся в груди, мягко ворчит и успокаивается, жадно вдыхая её запах.

Она пахла ночным туманом и горем. Отчаянием и беззащитностью. Хотелось притронуться к её золотистым локонам, вглядеться в глубину карих влажных глаз. Обнять и успокоить. Услышать, как она вздыхает и доверчиво замирает на моей груди.

Большого труда стоило стряхнуть оцепенение и сдержаться. Рени не жертва, не слабая безвольная барышня, готовая переложить на чужие плечи свои заботы. Будь так, было бы проще. Наверное.

Я покосился на разбросанные по всей комнате газеты. Весь вечер насмарку. Так и не успел понять, хотя был близок к пониманию. Шаракан.

— Что у вас случилось, мисс Рени? — спросил, усаживая девушку на стул. Она примостилась на край, сидела ровно с каменной спиной, тщательно разгладив платье на коленях.

Ей к лицу крохотная шляпка, криво сидящая на золотистых локонах. Кокетливый аксессуар, не имеющий практического применения, исключительно бесполезный элемент декора. Разве что вуаль способна сослужить добрую службу.

Рени набирала в лёгкие воздух, шумно выдыхала, но никак не могла решиться заговорить. Я терпеливо ждал, боясь подталкивать и торопить. Раз она пришла, значит обязательно объяснит, зачем.

— Возможно, я шокирую вас, — наконец произнесла девушка тихо. — И пойму, если вы откажете, выставите за дверь. Но мне больше не к кому обратиться.

— Слушаю вас внимательно, — подбодрил я Рени. Мне уже не нравилось начало ночной беседы.

— Я хочу, чтобы вы стали моим напарником, — выпалила девушка отчаянно и посмотрела мне в глаза.

Кажется, в этот момент мои брови обрели собственную жизнь и полезли на лоб, как скалолазы. Я даже маску безразличия нацепить не сумел, хотя думал, что готов к любой чуши из уст несравненной мисс Пайн.

— Простите, кем? — решил уточнить я, хотя никогда не жаловался на слух. У кровочмаков идеальный, очень развитый слух. Мы способны слышать на далёкие расстояния. Но именно сейчас показалось, что я неправильно расслышал или не так страктовал слово, произнесённое белокурой прелестницей.

— Напарником, — повторила девушка, и по её несчастному лицу я понял, что она не шутит.

— Рени, — попросил я осторожно, чтобы не расстраивать её ещё больше. — Начните сначала. Мне кажется, вы пропустили целую историю, прежде чем обратиться с просьбой.

Она снова провела ладонями по идеально гладкому подолу, что натянулся на коленях, вздохнула и начала рассказывать. Спокойно, даже отстранённо, словно не в первый раз.

Рени

О чём я только думала, когда пускалась в подобную авантюру? Надеялась, что этот хищник обрадуется моему появлению и с радостью кинется мне на помощь?

Настороженный, холодный, подобранный, будто перед прыжком. Того и гляди вцепится мне в горло. Он преобразился. Одет лучше. Вещи по фигуре изменили его.

Белоснежная рубашка с мягким воротом расстёгнута на пару пуговиц и обнажает крепкую шею. Широкие рукава скрывают руки, а высокие манжеты плотно обхватывают кисти, подчёркивая красоту ладоней и длинных пальцев. Атласный жилет сидит как влитый и прорисовывает грудные мышцы. Тёмные волосы длиннее, чем я помню. Густые и блестящие, как мех.

Если бы не колючий взгляд и плотно сжатые губы, я бы признала его красивым. Несмотря на хищность черт, остроту скул и твёрдый подбородок. У него странно гладкая кожа. Не бархатная и не мягкая. Скорее дублёная, будто из дерева, но уже вечер, а на щеках мистера Гесса нет тёмной щетины. Он словно недавно выбрит. Оттого и странная гладкость, что невольно притягивает взгляд.

В третий раз за сегодня я рассказываю свою горькую историю. Автоматически, не задумываясь, словно скучную книгу читаю. А сама рассматриваю мистера Гесса. Зачем, спрашивается? Что хочу увидеть в этом бесстрастном лице? Сочувствие? Участие? Понимание? Видимо, всё мимо. Мужчина сидит, как мраморное изваяние на гробовом камне. Ну, что ж. По крайней мере, я попыталась.

— Рени, — рычит это чудовище, как только я закрываю рот, — лишь вы могли за один-единственный день наворотить кучу глупостей.

Я виновато пожимаю плечами и опускаю голову. Но я не стыжусь, нет! Поэтому гордо выпрямляюсь и смотрю этому рычащему дракону прямо в лицо.

— Я сделала всё, что смогла! Правильно или неправильно — это уж как пришлось. У вас есть семья, мистер Гесс?

Он перестаёт сердиться и мечет в меня понимающий взгляд.

— Есть.

— На что вы готовы ради родных?

— На всё. Только мои родные сами могут за себя постоять. Как бы не нуждаются в моей самоотверженности.

— Моя семья — отец. Может, он не самый лучший человек в мире. Да, у него много недостатков, но другого у меня нет. Я люблю его! И тоже готова на всё, чтобы спасти, найти, вызволить, — я почувствовала, что завожусь. Слова обжигали рот, румянец опалил щёки, шею и грудь. — Я пришла к вам за помощью. И уж если вы не можете помочь, лучше откажите и выставьте за дверь, чем читать нотации и рассказывать, насколько я глупа.

Не дожидаясь ответа, я вскочила со стула и опрометью кинулась к выходу. Мистер Гесс оказался быстрее. Успел каким-то образом меня опередить. Заслонил дверь спиной. Я почти уткнулась носом в его грудь.

— Я не сказал «нет», Рени.

Я молчала, сверля дыры в его атласном жилете. Боялась поднять голову. Его дыхание шевелило мои волосы. Я почувствовала, как внутри спиралями закрутилась щекотка — большой горячий шар в груди и немного ниже, там, где заканчиваются рёбра.

Молчание затягивалось, и я не выдержала, подняла лицо, чтобы заглянуть мужчине в глаза и услышать ответ.

— Да, Рени, да, — выдохнул он хрипло и снова сделал это — прижался своими губами к моим. Легко, практически невесомо. Я взволнованно вздохнула и потянулась к нему, почти против воли, но не в состоянии сопротивляться.

Горячие губы накрывают, как волна. Врываются бесшабашным бризом, включают внутри фонтаны. Это как глоток крепкого шотландского виски, который я попробовала лишь однажды, когда тайком залезла в отцовский шкаф и без спросу плеснула в широкий стакан жидкость чайного цвета.

Кажется, это то, что нужно после тяжёлого дня. Дыхание Гесса и поцелуй, что уносит вверх, заставляя забыть обо всём на свете. Его длинные пальцы путаются в моих локонах. Он поглаживает их, прикасаясь нежно и трепетно, словно к чему-то священному.

Когда поцелуй заканчивается, я вижу глаза мужчины — тёмные горячие угли. Он смотрит на меня не отрываясь. Я чувствую, как бурно вздымается моя грудь, и делаю шаг назад. Его пальцы, скользя, оставляют в покое мои волосы.

— Завтра в восемь я жду вас, мистер Гесс. Заодно и на Бита посмотрите. Он… волнуется. Или нервничает. Или заболел — не знаю.

Мужчина меняется в лице. Вначале хмурится, затем смотрит заинтересованно.

— Мерцатель ведёт себя странно?

— Бит? Да. Мне даже утром показалось, что он знает, что находится в том проклятом конверте. Вы сказали мерцатель?..

— Так называют этих кроликов у меня на родине. Из-за радужной шкурки.

Я кивнула. Да, очень подходит. Мерцатель.

— Я пойду? — потопталась на месте, не решаясь сделать шаг: мистер Гесс так и стоит у меня на пути, закрывая спиной дверь.

Он темнеет лицом, сводит брови в одну линию, сжимает губы.

— На улице ночь. Я провожу вас.

В общем, можно перевести дух. Я не смею возражать и отказываться: боялась самой себе признаться, что страшусь проделать обратный путь в одиночку.

Мужчина набрасывает плащ на плечи, и мы выходим из комнаты. В тени коридора маячит фигура мистера Ферейро. Я напрочь забыла о пирате, что привёл меня сюда. Надо же: не ушёл, дожидается. Он не делает попыток приблизиться, лишь салютует рукой, покачиваясь на неверных ногах. Мистер Гесс хмурится и сжимает мой локоть.

— Только не говорите, что вы пришли с этим человеком, — шипит он угрожающе, и я съёживаюсь под его яростным взглядом.

— Мистер Ферейро был так любезен, что провёл меня к вам. Я не знала, где можно найти вас. И вообще — он мой давний клиент. Не смотрите, что он выглядит несколько… непрезентабельно. В общем целом, он достаточно порядочен.

Я бормочу слова, пытаясь успеть за широким шагом мужчины. Удаётся не очень: приходится трусить за ним вслед, как мелкая собачонка на привязи. Он так и не отпустил мой локоть и тянул за собой, как разозленный учитель нерадивого ученика за ухо.

Мистер Гесс останавливается резко, я налетаю на него так, что искры из глаз сыплются. Не человек, а скала какая-то! Больно же!

— Клиент? Порядочный? На этого типа днём сложно смотреть без содрогания! Вы когда-нибудь думаете, Рени? Как до сих пор с вами ничего не случилось — диву даюсь!

Злобный уродливый монстр — вот кто он, а не мистер Гесс! Да как он вообще смеет разговаривать со мной в подобном тоне! Да как вообще ему пришло в голову обозвать меня безмозглой дурочкой?!

— Вот уж не думала, что одноглазый хромой старик с протезом вместо правой руки способен ввести вас в трепет, — цежу сквозь зубы, отвешивая мысленный пинок этому невыносимому типу, и пытаюсь избавиться от цепких пальцев: мне больно, рука занемела. Завтра точно проступят мерзкие синяки.

Вот действительно: о чём я думала, когда решила, что могу взять это чудовище в напарники? Он же меня нравоучениями замучает. Мало мне миссис Фредкин?

Я слышу, как мужчина медленно выдыхает, ослабляет хватку.

— Я прошу прощения, мисс Пайн за непозволительное поведение, — произносит он холодно, и я стою, хлопая глазами. Осталось только рот открыть и действительно превратиться в дурочку. Никогда, никогда не пойму его поведения и мотивов. То он тиран, то вежливый джентльмен.

Он учтиво предлагает руку, я, поколебавшись, цепляюсь за него, и дальше мы идём спокойно, не спеша, молча.

Не знаю, что в нём такого, но никто не рискнул к нам пристать. Не делали попыток, хотя переулки прямо таки кишели подвыпившими матросами и подозрительными личностями, что, зыркнув, отступали в тень. Интересно, что их так пугало? Высокий рост? Фигура у мистера Гесса хоть и хорошая, но не впечатляющих размеров. Это я знаю, что у него сталь вместо мышц, но им-то всем откуда об этом знать? Плащ скрывает преимущества.

Как бы там ни было, а до моего дома мы дошли без приключений. Бит устроил нам торжественную встречу: урчал, хлопал ушами, светился радужными переливами в темноте (вот уж, а я и не знала, что он как разноцветный фонарь). Зверёк явно радовался, увидев мистера Гесса.

Мужчина погладил мерцателя и потрепал за круглые уши.

— Я тоже рад тебя видеть, дружище, — сказал он, задерживая ладонь на голове Бита. — Спокойной ночи, мисс Пайн, — добавил учтиво и прикоснулся губами к кончикам моих пальцев.

— Завтра в восемь, — пискнула я, пытаясь не дёрнуться от разряда молнии, что шарахнула меня изнутри от его простого учтивого прикосновения губами к руке. — Не опаздывайте!

А потом я позорно сбежала. Скрылась за дверью. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз. Безумный день, полный тревоги и напряжения, закончился.

Усилием воли я поднялась на ноги и отправилась в свою комнату. Умыться и спать. Завтра мне понадобится много сил, и лучше не думать, на что они пойдут.

Глава 14. Мышеловка

Гесс

За ней давно закрылась дверь, да и я шагал по ночному городу обратно, в своё временное жилище, но не мог ни о чём думать, кроме как о бесстрашной, но доверчивой, строптивой, но искренней мисс Пайн.

Она злила, выводила из равновесия, раздражала и притягивала одновременно. Мне бы плюнуть на всё. Разум опять холодно говорил, что подобные девицы постоянно попадают в нелепые истории, которым не будет конца, а чувства тянулись к ней, как к солнцу тянутся растения.

Завораживала. Приманивала. Призывала. И я шёл на этот неслышный зов, как последний кретин. Напарник мисс Пайн. В иное время и в другом мире я бы посмеялся и, не раздумывая, выставил бы ходячее стихийное бедствие за двери.

Вместо этого захотелось поддержать её. Дать уверенность. Свернуть горы. Достать до неба. Вкус её губ я чувствовал до сих пор. В этот раз не забрал, а дал. Влил в неё силы. И, наверное, выложился бы без остатка, если бы это было необходимо.

Впервые я отдавал, повинуясь непонятному порыву. Хотелось утешить. Прикоснуться. Волосы её — мягкие и живые. Пальцы путались в локонах, зудели, покалывали. Как искры не сыпались — не пойму. Чудом, наверное.

Я тонул и возрождался. Меня выбрасывало на поверхность жарких волн, как лёгкую пробку. Она первой отстранилась, и я пожалел, что всё закончилось. Как хорошо, когда она молчит. И как жестока реальность, когда приходится возвращаться из полёта в бездну назад.

Кажется, я мечтал её придушить, обнаружив за дверью однорукого и одноглазого прохвоста. Тёмный — я это чувствовал всей кожей. Некогда опасный, как острый клинок, сейчас странный тип больше походил на огромную рыбину, что выбросило на берег.

Вместо того, чтобы сдохнуть, на смену жабрам он отрастил лёгкие и адаптировался на суше. Не стоило обольщаться: зубы акулы остались при нём. И только наивная чистая Рени могла считать его милым стариком.

Я делал ей больно, и лишь усилием воли взял себя в руки. Кажется, даже прощения выдавил, пытаясь играть роль настоящего джентльмена. Но на этом всё.

Для других я излучал такую опасность, что вся подзаборная шваль шарахалась от нас и пряталась подальше, не рискуя встать на пути. Если бы хоть у одного из них перемкнуло в голове, я не уверен, что безумный храбрец остался бы жив. Меня бы не остановила даже трепетная Рени. К счастью, ни одна крыса не решилась высунуть нос из норы.

Она жалела, что пришла ко мне. Жалела, что не к кому было ей больше обратиться. А я думал над тем, что Обирайна — мудра и никогда не сталкивает людей просто так.

Мерцатель обрадовался мне. Хитрое изворотливое, но в то же время — трусливое животное. Незаметно от мисс Пайн я считал его инстинкты через прикосновение. Тэмы для того и существуют, чтобы оберегать и предупреждать.

Мой тэм по непонятным причинам влюбился в мисс Стихийное Бедствие и проникся её добротой. Бедная девушка беспокоилась, думала, что мерцатель заболел. Всё гораздо проще: он чувствовал беду и пытался предупредить, как мог. Рассказывать об этом я не стал. Зачем? Ей и так хватает загадок и волнений. Чем меньше знает, тем лучше — решил я.

В комнате всё так же валялись газеты. На кровати и полу. Но не в том беспорядке, как я их оставил. Закрыл глаза и, сосредоточившись, провёл ладонью по воздуху. Чужой запах и энергия пощекотали ноздри.

Мистер Ферейро — милый добрый старикан. Рылся и совал нос, куда не следует. Но беспокоиться я не стал: никогда не поздно свернуть шею старому мерзавцу.

Хороший сон — решение многих проблем. А я не имел повода изменять себе и собственным привычкам.

Рано утром я получил расчёт. Хозяин смотрел на меня с удивлением, но ни о чём спрашивать не стал, хотя — я видел — много вопросов так и крутились у него на языке.

— Другая работа? — только и спросил он, подозрительно щуря глаза.

— Можно сказать, и так, — легко согласился я, предвкушая очередную встречу с безрассудной мисс Пайн.

Собственно, почему бы и нет? Почему бы не пощекотать нервы до возвращения домой? Кто гонит меня в шею из этого мира? Да, там ждут. Наверное, волнуются, но я давно вырос и умею постоять за себя. Главное — они чувствуют, что я жив. Я был уверен: этому даже расстояния между мирами не помеха. Особенно для моих замечательных родителей.

Мисс Пайн ждала меня на пороге собственного дома. Сосредоточенная, собранная, в скромном лиловом платье под горло. Чопорная целомудренность её нарядов умиляла. Волосы убраны в строгий узел, но кокетливые пряди мягкими пружинами обрамляли лицо, словно ласкали, прикасаясь к нежным щекам и подбородку.

Она нетерпеливо постукивала носком ботиночка о ступеньку и рассеянно водила ладонями по бледно-голубым ветвям мимей. Те охотно обвивали её пальцы, тянулись к её теплу. Любимое и единственное лакомство мерцателей тоже чувствовало сногсшибательную энергетику Рени.

Я жадно вдохнул воздух, впитывая её запах. Мои глаза встретились с её. Карие, с золотистыми искрами. Удивительный цвет, контрастирующий с золотом её волос. Я почти открыл рот и склонил голову, чтобы поздороваться, когда дверь распахнулась и на пороге появилась миссис Фредкин.

— Мистер Гесс, — расплылась в довольной улыбке домоправительница, — а я гадаю: кого-то это дожидается с самого утра мисс Пайн? Собрались на утреннюю прогулку? Думаю, неплохо бы вам позавтракать. Я только что испекла круассаны с шоколадом и персиковым джемом.

На щеках миссис Фредкин цвели розы. Рени закатила глаза и тихо застонала.

— Польщён вашим вниманием, — приготовился галантно отказать, но женщина-тайфун не дала договорить фразу. Прищурилась и властно махнула рукой, приглашая зайти.

— Я так и знала, что вы не откажетесь от завтрака, — сплошная сладкая патока в голосе этой хитрой бестии. — Заодно и мисс Эренифация выпьет чаю. Что за прогулки на голодный желудок?

Я видел, как Рени беспокойным жестом вынула из карманчика круглые часики на массивной цепочке. Странный аксессуар для леди. Такими здесь больше пользуются мужчины. Но девушка вряд ли тянула на звание образцовой мисс.

— Давайте выпьем чаю, — обречённо прошептала она, — иначе не тронемся с места.

Круассаны таяли во рту. Шоколад растекался по нёбу приятной сладостью. Неплохое начало дня. А энергия лишней не бывает. Мисс Рени моих молчаливых восторгов не разделяла. Пыталась пить чай быстро, обжигаясь и нервничая.

Удалялись мы из дома под зорким взглядом милой Герды, что больше напоминала воина и дирижёра — видел я недавно чудака, что махал палочкой, стоя перед оркестром. Будь её воля, домоправительница бы вершила судьбы всей планеты.

Что-то проскакивало в ней эдакое командирское и властное, а ещё — хитрое и изворотливое. Стратег, умеющий двигать людьми, как безвольными фигурками по шахматной доске. Эту игру я тоже имел честь лицезреть и даже обучиться азам: мой бывший хозяин любил в обеденный перерыв увлечённо думать над целым полем деревянных фигур.

— Я что-то должен знать о предстоящей встрече, мисс Пайн? — спросил, следуя за слишком серьёзной девушкой по улицам, машинально запоминая дорогу.

— Вряд ли мои мысли будут очень ценными. Одно знаю точно: дон Педро не тот человек, которому следует доверять. Можно ждать любой подлости. Я достаточно откровенна, чтобы напугать вас и заставить изменить данное мне слово?

— Согласие, мисс Пайн. Я дал вам согласие стать вашим партнёром непонятно в каком деле. Это далеко не слово, однако я не собираюсь отказываться. Считайте, что меня напугать сложно. А может, и невозможно.

— Вы настолько в себе уверены? — Рени метнула в меня взгляд. Тревога — вот что видел в нём я. С радостью бы успокоил её, если бы мог.

— Да, — ответил твёрдо, чтобы не вызвать ни тени сомнений. Не знаю, как бы я себя чувствовал, если бы уловил её разочарование. Впрочем, какое мне дело до того, что она испытывает по отношению ко мне? Сейчас мною владели азарт, дух авантюры, и я почему-то хотел пройти приключение до конца.

— Это здесь, — выдохнула Рени и прикоснулась к вычурной ручке кованой калитки. Неплохая работа. Сказал бы — красиво, но видывал я творения и поизысканнее.

Странный дом — вот о чём подумалось при виде огромного, как размашистая подпись, особняка. Было в нём нечто настораживающее.

Дверь нам открыл слуга — очередная странность в цепочку ощущений. Слишком заторможенный и опасный. Меня его медлительность не ввела в заблуждение.

— Вас ждут, — изрёк этот соляной столп и мазнул по нам безразличным мутным взглядом.

Мы молча пошли за ним вслед. Я видел, как напряжённо и зорко осматривается девушка по сторонам. Запоминает дорогу. Странно, если учесть, что она здесь уже побывала.

— Я заблудилась вчера, — прошептала Рени, правильно истолковав мой взгляд. Надо же. Неужели она меня чувствует? Вряд ли, конечно, но почему-то захотелось улыбнуться.

Дон Педро мне не понравился. Жёсткий и неуживчивый тип. Сомнительно, что такие занимаются благотворительностью.

Он сидел в мягком кожаном кресле, вытянув ноги и сложив руки на животе. Наблюдал за нашим появлением холодно. На Рени не смотрел, молча изучал меня. Ощупывал цепким взглядом, будто лошадь на базаре выбирал. В зубы не заглянул — и то хорошо.

— Вы не разочаровали меня, мисс Пайн, — не шелохнувшись, вкрадчиво пророкотал дон, впиваясь глазами в девушку. — Кто бы подумал, что у такой скромницы, как вы, есть такие друзья. Хороший экземпляр. Мои поздравления. То, что нужно для той задачи, которую я перед вами поставлю.

Я молчал, чувствуя, как внутри поднимается нехорошая буря, способная стирать с лица тверди всё на своём пути, оставляя только мёртвую высохшую землю. Мне ничего не стоило в одно движение оказаться возле кресла и размазать в кровавый хлам этого типа.

Видимо, он уловил нехороший блеск моих глаз.

— У меня её отец, — улыбнулся монстр уголками губ и взмахнул в мою сторону чёрными прямыми ресницами. — Советую не двигаться, мистер…

— Гесс. Меня зовут Гесс.

— Думаю, вы меня поняли, мистер Гесс. Ай да мисс Пайн. Браво, умница! Восхищаюсь вами.

— Мой отец у вас? — Рени пропустила его восхищение. Видимо, оно её не радовало. Ещё бы.

— Как и договаривались. Услуга за услугу. Я нашёл вашего отца. Вы найдёте кое-что для меня.

— С ним всё в порядке? — взволнованно подалась девушка вперёд. Её грудь вздымалась, приковывая взгляд. И не только мой. Мерзавец в кресле заинтересованно поглядывал на прелести мисс Пайн.

— Ваш батюшка в полном порядке, не беспокойтесь.

— Я хочу увидеть его, — Рени ломилась напролом, игнорируя хищный блеск в глазах местного божка.

— Увидите, обещаю. Но не раньше, чем мы обсудим вашу часть сделки. Присаживайтесь, — он небрежно махнул в сторону двух стульев, что стояли возле стола.

Мы повиновались. Сели и ждали, когда дон соизволит открыть рот. Мафиози не спешил. Разглядывал нас из-под полуприкрытых век. Думаю, у него такая тактика: заставить нервничать и напрягаться.

Я погладил Рени по крепко сжатому кулачку. Девушка рвано выдохнула и расслабилась. Умница. Молодец. Через пальцы я передавал ей собственную уверенность. Кровочмаки так нередко очаровывают своих жертв. Сейчас я хотел, чтобы Рени успокоилась, и мне это удалось.

— В вас есть то, Эренифация, чего нет в других. Именно поэтому я хочу, чтобы вы нашли для меня кое-что. Вы отправитесь на другой континент, на мою родину. В старый заброшенный замок, что стоит, словно больной зуб, на одном из островов, и привезёте мои родовые драгоценности. Я покажу вам рисунки, чтобы вы понимали, что следует искать.

Рени хлопала глазами. Рот её приоткрылся, нарисовал удивлённую букву «О». Я бы сделал то же самое, но не дрогнул. Меня подобным не прошибить.

— И., э-это всё? — неожиданно девушка начала заикаться. Я бы не был так оптимистичен на её месте.

— Всё, — кажется, дона Педро её реакция позабавила — он оскалился, сверкнув золотыми зубами, и не спешил пояснять.

— В чём подвох? — встрепенулась Рени, сообразив, что ради такой мелочи великий дон не стал бы придумывать задания. Со стороны его безобидная задачка походила на розыгрыш. — У вас столько приближённых и не очень. Любой бы выполнил подобную мелочь.

Дон Педро удовлетворённо зацокал языком и покрутил большими пальцами туда-обратно на животе.

— Вы не умеете внимательно слушать, мисс Эренифация. Надеюсь, научитесь. Я сразу сказал: в вас есть то, чего нет в других. Именно поэтому только вы годитесь для выполнения важной для меня миссии. Не обольщайтесь: задача непростая. Я посылал туда людей — безрезультатно. Старая рухлядь не желает никого пускать.

— Почему же вы думаете, что меня пустит? Что я справлюсь? — она начинала дрожать, и я уже ничего не мог сделать, потому что подобрался внутри, чуя опасность. Будь здесь мерцатель, уже бы метался из угла в угол, завывая от страха.

Дон картинно поднял ко лбу широкие смоляные брови, деланно удивляясь:

— А я не сказал? Нет? Старая развалина напоминает древний механизм, забытый, а потому неизвестный. Непонятный и опасный. Да и внутри, если верить старым дневникам моего прапрадеда, он напичкан сюрпризами.

Мои люди внутрь проникнуть не смогли. Слишком тупы, наверное. А вот вы, мисс Рени… вы — другое дело. Я знаю: у вас хорошая голова. И это при внешней красоте — редкостное сочетание. К тому же всем в городе известна ваша любовь к механическим загадкам и экспериментам. Я видел глаз и искусственные руки мистера Ферейро в вашем исполнении. Это больше, чем протезы. И больше, чем механизмы. Это виртуозная работа с частицей души.

— Вы…вы… — я увидел, как Рени пошла красными пятнами и начала задыхаться от возмущения. — Это вы всё подстроили? С отцом?

Шараканов дон разве что зубами не щёлкнул от удовольствия. Я почувствовал, как зудят пальцы и шумит в голове. Так хотелось его припечатать хоть чем-нибудь. И крови, крови его хотелось поганой.

Мафиози покачал головой и снова прокрутил пальцами туда-сюда-обратно.

— Скажем так: неожиданно счастливое стечение обстоятельств. Я не похищал вашего отца. Он… милый старикан с тараканами в голове. Не спорю — хороший учёный, но все эти его штучки для стёкол мне неинтересны. Видели бы вы того сумасшедшего, что удерживал его. Ещё один фанатик, — дон Педро пренебрежительно фыркнул. — Орал что-то о несметных сокровищах, нёс полную чушь, пока не расстался с зубами.

— Я хочу увидеть отца, — на лице Рени появилось упрямство, которому бы даже я не перечил. Но дону на многое было плевать. Он упивался собственной властью, как кукловод, что дёргает за верёвочки, заставляя кукол плясать, следуя за движениями его пальцев.

— Увидите. Но только когда мы закончим. Вот то, что вы должны найти, — мужчина небрежно кинул листки на стол.

Рени рассматривала рисунки. Руки её дрожали. Зачем ему безделушки? Какой-то кулон на верёвке, ваза, похожая на цветочный горшок, короткая стрела с толстым древком, квадратный поднос и три кольца, спаянные в одно.

Странный набор. Разномастные вещи, похожие больше на грубые поделки, чем на раритетные вещи. Правда, я ничего не знал о сокровищах этого мира. Мог только сравнивать с другими вещами, что хранились далеко отсюда.

— А если я не смогу? Если у меня не получится попасть в замок и найти? Что тогда?

Хорошие вопросы. Я тоже послушал бы на них ответы.

— Думаю, у вас получится, — как-то слишком уверенно звучит его голос. — Ну, а нет — по крайней мере, я буду знать, что вы пытались изо всех сил.

— Каким образом? — Рени сейчас похожа на мышь, загнанную в угол. В груди кольнуло. Кажется, мне её жаль.

— А это второе условие нашей сделки. Вместе с вами в путь отправится Орландо.

Я услышал, как Рени возмущённо вскрикнула и попыталась придушить этот довольно громкий возглас, отчего стала почти малиновой. Дон сделал вид, что глух и нем. Он явно забавлялся состоянием Рени.

— Он по-прежнему всё тот же тюфяк. Ничуть не изменился за те годы, что вы не виделись. Пора ему получить новые уроки и стать немного жёстче. Думаю, вы способны его перевоспитать. У вас железная рука, мисс Эренифация. К тому же, Орландо присмотрит за вами, и если действительно у вас ничего не получится… что ж. Я буду знать, что вы сделали всё возможное и невозможное.

Рени вдруг нехорошо усмехнулась и бесстрашно посмотрела в колючие глазки дона.

— А вы не боитесь, мистер Фольи, что ваш сынок обманет? Возможно, у меня найдутся для этого очень веские аргументы, чтобы его убедить.

Золотые зубы сверкнули во всём своём великолепии:

— Не боюсь. Орландо хоть и мягок, но хорошо знает, что такое честь. Он никогда не солжёт мне, будьте уверены. Все остальные инструкции, деньги на расходы и дорожные покупки получите позже. А сейчас отправляйтесь. Вас ждёт встреча с отцом.

Мы поднялись. Я спокойно, Рени — стремительно.

— А вы сядьте, мистер Гесс. Мисс Эренифация к отцу отправится одна. Вы там не нужны. Мы как раз обговорим некоторые детали, не предназначенные для нежных женских ушек.

Я видел, как заколебалась Рени, замешкалась у двери, вздрогнула от небрежного взмаха руки дона и грозного рыка:

— Быстрее! А то я передумаю.

Он бы не передумал. Но девушка об этом не знала, поэтому, кинув на меня полный отчаяния взгляд, вылетела за дверь, как пробка из бутылки с игристым вином, а я сел обратно на стул, встречаясь с внимательным пронзительным взглядом тёмных глаз дона Педро.

Глава 15. Встреча с отцом

Рени

Кажется, у меня мозг горел. Ничего толком не соображала, когда выскакивала за дверь. Хотелось только одного: увидеть, наконец, отца и понять, что с ним всё в порядке. Не нравилась мне вся эта история, хоть убейте. Как-то всё слишком гладко, словно разыгранные по нотам партии. И чересчур хорошо сложились обстоятельства для дона Педро.

За дверью меня ждал ушастый Тиммен. Стоеросовая дубина без души. Я последовала за ним молча. Вряд ли стоит выспрашивать что-то у этого пса, верного своему хозяину.

В этот раз мы спускались вниз, скорее всего, в подвал. Но нижний этаж ничем не отличался от верхнего: всё та же безликость и одинаковость. Не за что глазу зацепиться.

Мы остановились у ничем неприметной двери. Тиммен медленно вынул из кармана ключ и, поковырявшись в замке, жестом пригласил меня войти.

Комната, где держали моего отца, внешне напоминала лабораторию, только поменьше размерами. Окон здесь не было, зато горел хороший ровный свет. Большой длинный стол завален деталями и частями каких-то механизмов. В дальнем углу — реторты и химикаты. Ближе к двери — удобный диван, на котором, вероятно, можно отдыхать.

Как только я переступила порог, ко мне кинулся отец.

— Как ты, Эренифация? — он обхватил моё лицо ладонями и тревожно вглядывался, словно боялся увидеть, что за день я превратилась в уродливую жабу.

— У меня всё хорошо. Ты как себя чувствуешь?

— Да что мне сделается? — сухо рассмеялся отец и, расслабившись, присел на диван. Я примостилась рядом. — Кормят хорошо, занять себя есть чем, — он обвёл рукой просторное помещение. — Мне главное, чтобы ты не пострадала.

Мозг мой не мог сложить два плюс два. Что-то не сходилось в моей голове, но понять что не так, сейчас была не в состоянии.

— Он спрашивал о каком-то изобретении, — тихо начала было я, но отец быстро приложил палец к моим губам, прекращая разговор.

Папа гладил меня по голове и смотрел с нежностью. Я давно его таким не видела. Обычно всегда занятой и отстранённый, и только сейчас — очень близкий и родной, как никогда.

— Ты не расстаёшься с моим подарком, — сказал отец и удовлетворённо погладил пальцем по толстой цепочке, на которой висели подаренные им часики-трансформеры. — Береги его. Я очень старался, чтобы тебе понравилось.

— Конечно же, я аккуратно с ними обращаюсь. Это ведь твой подарок, отец.

Странно, что он заговорил сейчас об этом, как будто больше не о чём поговорить. Жаль, что не хочет рассказать об изобретении. Но, возможно, это и впрямь не очень удачный разговор в этих стенах. Как бы это ни выглядело внешне, я понимала: для отца эта комната станет тюрьмой, пока я не принесу в зубах жадному дону Педро его семейные побрякушки.

— Всё будет хорошо, Рени, поверь мне. Когда тебя выпустят отсюда, передавай привет миссис Фредкин и попроси её испечь для тебя пирог. Пусть опробует новую скалку, что я ей недавно подарил. Домашние пироги — это всегда вкусно…

Бедный папа. Он снова ушёл в себя, смотрел рассеянно, углубившись в какие-то свои мысли. Я хотела сказать ему, что переверну землю, чтобы мы снова были вместе, но он не давал мне сказать ни слова.

Похлопал по руке успокаивающе, поцеловал в щёку, обнял.

— Тебе пора, — сказал и кивнул в сторону двери.

Я почувствовала, как слёзы застилают глаза. Собралась с духом, чтобы успокоить его, но подумала вдруг: если я сейчас расскажу, что отправляюсь в дальний путь да ещё в сопровождении двух мужчин, вряд ли отцу это понравится. Да и не лучший это способ его успокоить. Может, и хорошо, что ничего не успела сказать.

За спиной, словно изваяние, возник Тиммен. Стоял над душой, как демон. Ушастое рыбоглазое создание — у-у-у… с каким бы удовольствием я сейчас сделала бы пакость в духе детских проказ. Но я выросла, и вряд ли что-то изменится, если я отдавлю ему ногу или ударю локтём под дых.

— До скорой встречи, папочка! — прошептала я и улыбнулась, пытаясь скрыть подступающие слёзы.

Надеюсь, с отцом будут обращаться хорошо, иначе дона Педро не спасёт даже хорошо охраняемая крепость.

Гесс

— Вас, наверное, удивляют несколько странные обстоятельства нашей встречи. Ну же, не стесняйтесь, мистер Гесс, расскажите, что вы обо всём этом думаете.

Дон Педро продолжал забавляться. Он чувствовал себя вольготно. Хозяин положения, у которого — я уверен — спрятаны дополнительные козыри. Он в любой момент может небрежно кинуть их на стол и смотреть, как корчится тот, кто наивно думает, что может обвести такого человека вокруг пальца.

— А я должен что-то думать? — кинул пробный шар, чтобы посмотреть, что из этого получится.

Дон Педро поднял брови — две толстые мохнатые гусеницы. Слишком чёрные и подвижные на его каменном, плохо отёсанном лице.

— Вряд ли бы вас выбрала мисс Эренифация, не будь у вас мозгов. Но вряд ли вы представляете, во что ввязались.

Теперь пришла моя очередь играть бровями и делать удивлённое лицо.

— Это же было вашим условием — найти напарника. Мисс Пайн предложила мне сотрудничество. Я согласился.

— Из каких соображений, хочу спросить?

Ему хотелось ухватить меня хоть за что-нибудь. И я пока не понимал, чего он добивается. Слишком закрыт, чересчур зашторен. Если надавить, можно прорваться и пощупать мысли, но не хочется тратить на это энергию.

— Азарт, — я пожал плечами. — Иногда игра вслепую даёт интересные результаты.

Дон Педро, не сдержавшись, хмыкнул.

— Сомнительный мотив. Вряд ли она предложила к азарту деньги за ваши услуги. Или она заманила вас чем-то другим? Нашла аргументы посильнее ассигнаций?

Я промолчал, хорошо понимая, куда он клонит. Спокойствие. Дон небрежно махнул рукой, демонстрируя якобы полное безразличие.

— По большому счёту, меня не особо интересует, как вы с мисс Пайн договорились. Мне даже не важно, изворотливый вы малый или слабак.

— Зачем же тогда вы потребовали напарника?

— Интуиция, — пожал плечами великий дон. — Ей одной справиться будет тяжело, а вдвоём всегда сподручнее решать многие проблемы. Но дело даже не в этом.

Вы, вероятно, не в курсе: мой сын и мисс Пайн имели сомнительную честь обучаться в одной школе. Я не собирался отправлять с ней сына. Хотел разбавить вашу компанию своими людьми. К несчастью, вчера мисс Пайн и Орландо столкнулись.

Мальчик мой, хоть и мягок не в меру, иногда проявляет ослиное упрямство. Есть моменты, когда я предпочитаю не перегибать палку и позволяю сыну принимать самостоятельные решения.

К тому же, лучшего проводника не найти. Орландо провёл детство в тех местах, да и позже бывал на острове неоднократно. Помощи от него будет больше, чем вреда.

— В чём же тогда проблема? — спросил, понимая, собственно, почему дон сидит и пыжится передо мной, расписывая достоинства собственного отпрыска.

— Он считает, что влюблён в мисс Пайн. А эта поездка — отличный способ завоевать её сердце и благосклонность.

— Считает или влюблён? — решил поиграть я в дурачка.

— Ему кажется, что влюблён. Ещё с детства. Я же думаю, что считает. Какая разница? Мне важно, чтобы он получил свой очередной урок и успокоился. Мисс Пайн, безусловно, прелестная девушка, полная всяческих добродетелей, но…

Дон сделал красноречивую паузу и пристально посмотрел мне в глаза. Наверное, проверяет, понял ли я его мысль. Что ж, не буду разочаровывать хозяина здешнего городка.

— Но вы не уверены, достойна ли она стать хорошей парой вашему блистательному сыночку.

— Мне нравится ход ваших мыслей, мистер Гесс, но не нравится тон, которым они озвучены, однако это мелочи. Я бы хотел, чтобы Орландо не перешёл дозволенные границы при общении с мисс Пайн

— всего лишь.

— Не перейдёт, — жёстко ответил я, чувствуя, как внутри разрастается раздражение.

Мне совершенно не улыбалась роль дуэньи, на которую только что толкнул меня подлый изворотливый дон. Какого шаракана настолько всё усложнять? Не проще ли было бы оставить сынка дома?

— Рад это слышать, мистер Гесс. Думаю, мы поняли друг друга.

— Можете не беспокоиться, — отвесил я реверанс ровным металлическим голосом.

Я уже поднялся со стула, желая поскорее уйти из этого кабинета, как в дверь вошла Рени.

— Навестили батюшку? — сытый голос и вкрадчивая интонация сверлили дыру в моём терпении. Хотелось сделать что-нибудь неадекватное, противоречащее всем моим принципам и воистину бесконечному терпению. — Убедились, что с ним всё в порядке? Так будет и дальше, мисс Пайн, пока вы ведёте себя правильно, в соответствии с нашими договорённостями.

— Я буду вести себя, как подобает, дон Педро, — Рени ответила тихо, но с достоинством. Напряжённая, побледневшая, брови изломаны домиком, губы сжаты, словно ей больно, но ни капли неуверенности или растерянности. Я почувствовал невольное восхищение. Какая ещё девушка в такой непростой ситуации повела бы себя так? Без истерик и глупых выходок? — Но хочу предупредить вас. Если с отцом что-нибудь случится или, не дай святой Витториус, вы посмеете обидеть ли его, использовать ли разменной монетой в непонятных целях — берегитесь.

Дон нехорошо оскалился и клацнул золотыми зубами.

— Вы мне угрожаете мисс Пайн?

— Предупреждаю. Ибо, поверьте, я могу быть как безмерно благодарной, так и очень безрассудной. Думаю, у вас был случай в этом убедиться.

Я не мог понять, что происходит, но от этих двоих разве что искры не летели, так они накалились: напряжённые позы, взгляды мечут молнии.

— Вы считаете, что если однажды побили беззащитного ребёнка, то и сейчас настолько всемогущи? Не льстите себе и не забывайтесь! Неплохо бы вам помнить, кто вы, а кто я, — дон уже не скрывал раздражения и гнева. Рот его перекосился, на щеках пролегли отчётливые борозды.

— Беззащитный ребёнок был четырьмя годами меня старше. И никто — ни тогда, ни сейчас — не может упрекнуть меня в отсутствии фантазии и умении находить решения даже в безвыходных ситуациях.

Тихий голос, вздёрнутый подбородок, вызов в глазах. Мисс Рени умела наживать врагов. Я решил вмешаться. Встал рядом с упрямой гусеницей.

— На мой взгляд, вы сейчас не тем заняты, — немного приказа в голосе, текучее спокойствие и волны умиротворения. Магия кровочмаков безупречно действовала и в этом практически полностью материальном мире.

Дон пытался проморгаться, но уже поплыл, как труп врага по тихим водам широкой реки.

— И правда, — медленно проговорил мафиози, расслабляясь в кресле, — нам нечего делить, мисс Пайн. Забудем прошлое. В наших общих интересах довести заключённую сделку до конца как можно лучше. Вашему отцу ничто не угрожает, даю слово. Займитесь лучше сборами в дорогу. Тиммен поможет вам с организацией. Вечером Орландо расскажет, когда и как вы отправитесь в путь. До встречи, мисс Пайн. Надеюсь, она состоится, и мы расстанемся друзьями. Я получу семейные реликвии, вы — отца.

Я прикоснулся к ледяным пальцам Рени, что намертво зажали подол платья, и, мягко обхватив её кисть, осторожно потянул в сторону двери.

Мы так и вышли — пятясь задом, словно боялись повернуться к дону спиной. Возможно, это была единственно правильная тактика. Я продолжал его удерживать в спокойном, немного заторможенном состоянии до тех пор, пока за нами не закрылась дверь.

Там нас ждал полусонный на вид дворецкий. Тиммен молча зашагал вперёд своей деревянной походкой, а мы пошли следом. Рени решительно освободила руку от моих пальцев. Я и не заметил, как прикипел к ней. Помешательство какое-то. Беззвучное. Спорить сейчас не видел смысла, но из глубин души понимался чёрный вихрь. Я подожду. У меня безграничное терпение.

Ушастый дворецкий свёл нас с пронырливым типом — смугло-оливковым колобком, который и девушке-то до плеча едва доставал, что уж говорить обо мне.

— Мистер Грандини, — представился коротышка, ослепив белоснежными зубами, что резко контрастировали с его тёмной кожей.

Он вёл себя развязно, слишком свободно. Двигался, как ртутный шарик, не стоял на месте и совершенно не был подавлен тем, что мы великанами высились над ним. Видимо, ему не привыкать. Абсолютно бескомплексное существо.

Разговаривал мистер Грандини так же, как и двигался — быстро, без остановок. Тараторил, сыпал словами, как табачной трухой, тряс пышными кудрями, блестел маслеными глазками, что так и сновали туда-сюда по фигуре мисс Рени. Пухлые короткие руки с ловкими пальцами мельтешили с бешеной скоростью. Спустя какое-то время стало казаться, будто у проныры четыре руки — не меньше.

«Вор», — вот что мелькнуло в моей голове, как только я увидел его виртуозную жестикуляцию. И чем дольше пройдоха пританцовывал рядом, тем больше я убеждался в своём первом впечатлении.

Хозяина, правда, этот ловкач обворовывать не смел: выдал деньги, со знанием дела посоветовал, где можно закупить нужные для путешествия вещи, звонким щелчком пальцев распорядился, чтобы «кое-какие нужные мелочи» доставили в дом мисс Пайн.

Грандини слишком настойчиво навязывал мобиль или — если мы любители старомодной экзотики

— карету, запряжённую парой великолепных лошадей.

— Это лишнее, — холодно отказался я, не давая Рени открыть рот, — мы пройдёмся пешком, воздухом свежим подышим. Девушка сердито выдохнула, но возражать не стала.

Когда за нами закрылась массивная входная дверь, я почувствовал, что расслабляюсь. Оказывается, я напрягался. Здорово — ничего не скажешь.

Глава 16. Домоправительский допрос

Гесс

— Какая муха вас укусила, Рени? — прошипел я, как только мы сделали несколько шагов по направлению к выходу. Но ответить она не успела. Дверь за нами хлопнула с силой пушечного ядра.

— Рени! — какой взволнованный голос. Красивый тембр. Молодой человек преодолел расстояние в два широких шага. — Подождите!

Красавчик. Чересчур. Утончённый, изысканно одетый, весь такой возвышенный, как пушистое облачко над головой. Дунь — и взлетит, махни рукой — и воспарит над твердью. Крыльев прозрачных ему только не хватало за спиной. Я возненавидел его с первого взгляда. Старбог, пусть это будет не доновский Орландо!

Но Обирайна не собиралась ни щадить меня, ни потакать моим желаниям.

— Орландо? — Рени обернулась. Неземное божество схватило её за руки и нежно сжало девичьи ладони в своих. А в глаза моей спутницы этот потомок древней династии всемогущих донов смотрел так, будто плавился на ходу, подобно куску льда на жаре. Как бы лужей под ногами не растёкся.

— Ничего не говори, пожалуйста, — взволнованно и прочувствовано. Возвышенный влюблённый. Вдруг почувствовал, как готовы раскрошиться зубы, — так крепко я стиснул челюсти. — Я знаю: мой отец бывает непростительно груб и бестактен. Прошу за это прощения у тебя и хочу уверить: профессору Пайну будут созданы лучшие условия. Если бы это было в моих силах, он бы уже сегодня вернулся домой. Но есть непреодолимые препятствия и опасность, что он снова будет похищен теми, кто уже раз воспользовался его беспечностью.

Высокопарный павлин. Есть, кажется, в этом мире такая птица. С большим хвостом. Сейчас самое время распустить его, чтобы дать полюбоваться блестящими перьями.

— Я всё понимаю, Орландо, — доверчивая дурочка не спешит забрать свои руки из ладоней этого болвана, — остаётся только верить, что всё устроится лучшим образом.

— Верь мне: так и будет, — сколько торжественного пафоса!

Во рту стало кисло и резко захотелось крови, чтобы смыть гадкий привкус.

— Нам пора, Рени, — прервал я трогательную идиллию. Юный герой наконец оторвался от девушки и перевёл взгляд на меня. Ого. Оказывается, он умеет не только в словесных реверансах раскланиваться. Будь я чувствительнее, уже б прочувствовал всю мощь его презрительного вызова.

— А вы, собственно, кто? — побольше, побольше холода, папенькин сынок, а то кровь скиснет в твоих жилах, как молоко. Видимо, дражайший родитель не счёл нужным рассказывать подробности путешествия на историческую родину, где притаился коварный механический замок.

— Это мистер Гесс, — пояснила Рени, — мой напарник.

— Напарник? — кажется, юная надежда доновского клана не понимала, что к чему.

— Это было условие твоего отца.

Глаза мальчишки подёрнулись льдом, потемнели до черноты. Он кивнул мне то ли с угрозой, то ли признавая неизбежность дальнейшего нашего сосуществования рядом.

— До вечера, Рени, — попрощался он с девушкой и, кинув ещё один быстрый взгляд на меня, наконец-то с явной неохотой отпустил её руки и, стремительно развернувшись, почти помчался к дому. Рени провожала юнца взглядом.

— Может, мы, наконец, уберемся отсюда? — невыразительно поинтересовался я, пытаясь оставаться нейтральным, но сам же и поморщился: голос мой звучал не очень красиво — фальшиво, я бы сказал.

— Да, конечно, — вздохнула Рени и, взяв меня за руку, потянула к калитке. Простое движение. Её пальцы — в моей ладони, и я иду за нею, как зачарованный, вдыхая её запах. Чёрная муть внутри растворяется. Не хочется ни спорить, ни доказывать. Хочется идти рядом и не думать.

Всё это длится слишком мало. Сокрушительно быстротечны мгновения, когда кажется, что гармония близко, а мир прекрасен.

— Зачем вы его разозлили, Рени? — спрашиваю, возвращаясь к нашим проблемам. И очарование уходит, миг упущен, иллюзии разрушены.

Она резко останавливается, разворачивается ко мне. Расклешённая юбка хлёстко оборачивается вокруг её ног, колышется тяжело, как маятник, а острый пальчик с силой врезается в мою грудь. Будь она сильнее, проткнула бы насквозь и добралась бы до сердца.

— Вы! Не смейте, слышите, никогда не смейте мне указывать! Не будьте доном Педро, которому только бы топтать людей и использовать их в своих грязных играх и целях! Я сделала и сказала то, что хотела, — она сдула прядку со лба, успокаиваясь. В глазах промелькнуло раскаяние. — Простите меня, — вот так просто она перешла от вспышки к обезоруживающему в своей простоте искреннему покаянию. Удивительное непостоянство, выбивающее почву из-под ног, а дух — из тела. — У меня выдались очень тяжёлые дни, я несправедлива к вам, мистер Гесс. Вы согласились мне помочь, я втянула вас в авантюру, а теперь вот сорвала на вас своё плохое настроение и отчаяние.

Делаю шаг вперёд и заключаю в объятья. Почти невесомые, успокаивающие. Так священник позволяет прихожанину выплакаться на своём плече. Так мать утешает ребёнка. И меня не перекосило от подобного сравнения.

Забыл обо всём на свете, прикасаясь пальцами к золотым волосам, плыл по волнам её запаха. Губы пульсировали от боли и невозможности прикоснуться к нежной коже. Тонкой, почти прозрачной — поэтому она так легко вспыхивает и краснеет и мгновенно бледнеет, когда девушка пугается или устала.

— Всё наладится, Рени, — бормочу тихо, сдерживая себя изо всех сил, чтобы не сжать покрепче доверчиво прильнувшее ко мне тело, — Я сам согласился поучаствовать в авантюре. И, поверьте, смогу справиться с большими неприятностями, чем есть сейчас.

Девушка вздыхает.

— Куда уж больше? Всё так запуталось. Чушь какая-то. У меня стойкое ощущение, что меня загнали в ловушку. Папа… вёл себя странно.

Я убрал руки и нахмурился.

— В этой истории много странного. Но поговорим об этом не здесь. Не на улице. Судя по всему, за нами следят.

Рени насторожилась и огляделась по сторонам. Ничего необычного. Простой взгляд не выхватит несоответствия. Простой человек не почувствует напряжения и разлившуюся в воздухе энергию чужого присутствия.

Обычный мир меняется без конца. Не остаётся постоянным. А за нами тянулся след пристального внимания. Одинаковый, оценивающий. Но объяснять подобное — вызвать недоверие. Рени не поймёт. Вот и сейчас она покачала головой, улыбнулась печально.

— Вы слишком подозрительны и напряжены. Правда, разговоры с доном Педро ещё и не к такому приведут. Пойдёмте. Думаю, обед миссис Фредкин поможет вам расслабиться.

Я улыбнулся в ответ. Может, оно и к лучшему. Ни к чему сейчас, чтобы Рени напрягалась и пугалась ещё больше. Хорошо уже то, что мы отказались от навязываемого транспорта. Нужно успокоиться и принять реальность такой, какая она есть. А дальше кривая выведет, куда надо. Обязательно.

Рени

Миссис Фредкин встретила нас в холле. У этой женщины не мозг, а радар: она чуяла неприятности издалека, и я удивлялась до сих пор, как мне удавалось её обмануть. Судя по всему, моё везение кончилось.

— А теперь вы мне расскажете, Эренифация Пайн, что произошло на самом деле. Я видела погром в комнатах профессора. И только не надо рассказывать мне всякую чушь!

Я вздохнула. Пожалуй, пора выкидывать белый флаг и сдаваться.

— Может, вы накормите нас обедом? — жалобно заканючила я, зная неравнодушие домоправительницы к собственной стряпне. Да и за столом будет легче вывалить не очень весёлые новости. Миссис Фредкин — почти член семьи. Нехорошо её обманывать. Тем более, что больше не имело смысла скрывать то, что вылезет наружу буквально к вечеру.

К сожалению, моя уловка не удалась. Герда поджала губы и не растаяла. Но молча накрыла на стол, всем видом показывая, насколько она оскорблена моим поведением и ложью. Косилась и недобро поглядывала на молчаливого мистера Гесса.

Горькие размышления пришлось прервать на молитву. Часто я молилась машинально, а сегодня — по-настоящему, горячо.

Мистер Гесс и в этот раз ковырялся в тарелке, чем ещё больше разозлил миссис Фредкин. Каждый её жест вопил об оскорблении. Впрочем, вскоре ей стало не до этого.

Я в очередной раз рассказала о случившемся.

— Только вам в голову, Эренифация, могло прийти обратиться к этому негодяю и святотатцу дону Педро, — Герда сложила губы в неодобрительный крендель. — О чём вы думали? Нужно было сразу обратиться к Эдди Монтиферу. Не слушать никого, не идти на поводу негодяев.

— Я не смогла, — спорить не хотелось. — Жизнь отца для меня дороже, чем сомнительная возможность рискнуть и потерять всё.

Герда сопела, как паровоз, грудь её возмущённо вздымалась, но спорить домоправительница больше не стала, понимая, что кулаками после боя не машут.

— Вы виделись с отцом? — её отрывистая речь больше напоминала допрос, чем светскую беседу.

— Виделась, — вздохнула я несчастно, — папа, как всегда, меня не слушал, вёл себя странно. Просил привет вам передавать и что-то бормотал про пироги и новую скалку.

Герда всегда держала спину ровно, а при этих словах даже живот втянула, если такое возможно при её габаритах, плечи расправила, голову вздёрнула. Бросила на меня загадочный взгляд и застыла, как памятник на постаменте.

— Эренифация, деточка, — изрекла она важно, — Не будешь ли ты так любезна принести мои очки. Там, в моей комнате, посмотри на столе, а если нет, то в сумочке. А если нет в сумочке, загляни на кухню, будь добра.

Зачем ей очки понадобились, ума не приложу. Но то, как она метнула взгляд на мистера Гесса, стало понятно, что очки — только предлог. На самом деле, ей просто захотелось поговорить с мужчиной наедине.

Я бы не отказалась узнать, что она собралась обсуждать за моей спиной, но не посмела схитрить и подслушать. Тем более, что вряд ли подозрительная миссис Фредкин не проверит, не притаилась ли я за дверьми гостиной.

Гесс

Как только за Рени мягко закрылась дверь, домоправительница проворно вскочила со своего места и, словно кошка, бесшумно подкралась и проследила, не ослушалась ли её мисс Пайн.

Садиться миссис Фредкин больше не стала. Вернулась назад и, опёршись пухлыми ладонями о стол, вперила в меня тяжёлый взгляд.

— Я понимаю, мистер Гесс, что уже ничего не исправить, — заявила она прямо. — И переубедить мою девочку вряд ли удастся. Даже если я запру её, она найдёт способ улизнуть. И тогда ситуация может оказаться намного хуже, чем есть сейчас.

Я помню этого Орландо — сына Пьетро Фольи, а ныне — дона Педро. Не имею понятия, каков он сейчас, а в детстве мальчишка был слишком изнежен и красив, чтобы из него выросло что-то стоящее. Рени тогда поступила некрасиво — что греха таить, но будь парнишка менее прилипчивым, беды бы не случилось.

Мне бы не хотелось, чтобы судьба снова свела их. Но, как обычно, небеса не спросили моего мнения. И, возможно, это хорошо, что они не смогут оставаться наедине. Вы ведь этого не допустите, правда, мистер Гесс?

Я почувствовал, как милая пухлая женщина одним только взглядом препарировала меня и, будь её воля, вытянула бы мои внутренности без колебания. Во второй раз мне предлагали роль соглядатая. Буфером между этой великолепной парочкой.

— А мне, значит, вы доверяете? — иронию скрыть не получилось — она прорвалась, как бурный поток сквозь утлую плотину.

— Не то, чтобы доверяю… Но два самца рядом будут друг другу только мешать, нежели способствовать сближению. Я ведь вижу, как вы смотрите на Эренифацию, мистер Гесс.

Интересно, как же я на неё смотрю? Взгляд домоправительницы стал острым, как пики горных вершин на Зеоссе.

— У неё больше никого нет. А я заменила ей мать, поэтому сейчас вы дадите мне слово, что не посмеете обидеть мисс Эренифацию, не покуситесь на её честь. А если не удержитесь, то поступите, как положено настоящему джентльмену.

Мне стало смешно, но смеяться я не стал. Честь мисс Пайн и так безвозвратно потеряна. Достаточно того, что она отправляется в путь в сопровождении двух неженатых мужчин. Кому, как не ей, понимать это?

— Я жду, — хлестнула она жёстко.

— Даю слово, — слетело с моих губ, и я даже не удивился, как ей просто удалось вырвать у меня обещание.

Миссис Фредкин бурно вздохнула, колыхнулась всем телом и улыбнулась.

— Вот и замечательно! — сладко пропела она. — Теперь я спокойна на ваш счёт, мистер Гесс. А об остальном я позабочусь.

Стоп. В каком смысле она позаботится?.. Домоправительница сложила губки розочкой, тряхнула кудельками, ещё раз колыхнулась всеми своими формами и дала ответ на мой мысленный вопрос:

— Я отправляюсь с вами, мистер Гесс! — торжественно и с апломбом. — Молодая девушка не должна находиться рядом с мужчинами без сопровождения! Это неприлично!

У двери глухо вскрикнула мисс Пайн и уронила на пол внушительного размера ридикюль.

— Я не нашла ваших очков, миссис Фредкин, — пробормотала бедная девушка.

— Пустое, деточка! — не растерялась бывшая домоправительница, а отныне — личная дуэнья Эренифации Пайн. — Склероз! Я их, оказывается, в фартук положила.

С этими словами она достала из объёмного кармана окуляры и потрясла ими, как боевым знаменем, как добытой в бою реликвией. И, тряхнув ещё раз кудельками, торжественно выплыла из комнаты.

Глава 17. Новый формат отношений

Рени

— Скажи, что мне это послышалось. Скажи, что это неправда. Нет, кошмарный сон. Я сплю, и ничего на самом деле не случилось. Папа работает в университете, Герда печёт на кухне пирожки, а я вижу дурацкие сны.

Я первая пересекла черту.

— Сядь, Рени, — последовал молниеносный приказ в ответ на мои жалкие истерические причитания. Сил спорить я не нашла и рухнула на ни в чём неповинный стул, не заботясь о его почтенном возрасте. Будь он менее стойким, вряд ли бы выдержал подобное покушение на свою целостность. Ножки подозрительно скрипнули, но сейчас, разверзнись подо мною бездна, я бы не обратила внимания. — Нам надо поговорить.

О чём говорить, когда в одночасье рухнул мир? Чёрное отчаяние затопило меня с головой. За что мне всё это?

— Посмотри на меня, Рени, — снова этот настойчивый голос прорывается сквозь непрекращающийся гул в голове.

Мистер Гесс щёлкнул пальцами перед моим носом. Я моргнула. Посмотрела затравленно, как зверушка, загнанная в клетку.

— Ну же, девочка, приди в себя!

Ну почему, почему у него вечно недовольный голос? Что я ему плохого сделала?

Он вздохнул, поднял меня на ноги, встряхнул, как пыльный плащ, а затем прижал к груди. Я всхлипнула.

— Знаю: тебе сейчас тяжело. Но если ты расклеишься в самом начале, когда мы ещё ни шагу не сделали, у нас ничего не получится.

Вот, может же, когда захочет. Спокойный тон, терпеливый, доброжелательный. Одно плохо: мы переступили черту, и сейчас он говорит как старый друг. Как Эдди. Никакой дистанции, ни малейшего барьера не осталось. Но, может быть, это и к лучшему.

Я вздохнула и отстранилась.

— Я прошу прощения за недостойное поведение, мистер Гесс.

Он поморщился, словно лимон сжевал, затем мрачно улыбнулся.

— Может, отложим церемонии на потом? Сейчас не до вежливых реверансов, Рени.

Я кивнула. Вот что, спрашивается, я наделала? Только что добровольно вручила ему ключ для нарушения простых правил вежливо-отстранённых отношений. Репутация моя безнадёжно погублена, и я продолжаю катиться в глубочайшую пропасть, сокращающую расстояние между холодной ясностью и откровенным панибратством.

— Что вы предлагаете? — постаралась я удержаться на краю.

— Кажется, мы только что перешли на «ты», — не дал мне шанса выкрутиться этот изверг и мягко подтолкнул в спину мои принципы, заставив безвозвратно потерять остатки достоинства.

— Как скажете, мистер Гесс, — не стала спорить я.

— Гесс, Рени. Просто Гесс. Иначе не сдвинемся с мёртвой точки.

— Хорошо, Гесс, — начала закипать я, чувствуя бесконечное раздражение и нарастающее желание сделать что-нибудь совершенно безумное. Расколотить напольную вазу. Желательно об эту твердокаменную башку. Плеснуть водой из стакана прямо в это сурово-красивое лицо. Двинуть допотопным ридикюлем миссис Фредкин под колени и свалить с ног.

— Не фантазируй, — опасно сверкнул глазами Гесс, — Я тебе не Орландо.

Он что, мысли читать умеет?!

— У тебя всё на лице написано, — ответило на мой немой вопрос это чудовище в образе мужчины. — Сейчас нужно о другом думать, а не о том, как ударить побольнее или сделать очередную глупость.

Тонкая струна в моей голове лопнула. Центр, отвечающий за терпение, отказал, как тормоза на скользкой дороге.

— Ненавижу. Ненавижу всех, кто бесконечное число раз указывает на пресловутую глупость. Всю жизнь приходится бороться и доказывать и в конце концов оставаться глупой безмозглой пустышкой, — я начала говорить холодно и всё равно вспыхнула, выпаливала слова горячечно, выплёскивая на мужчину давно накипевшее.

Он схватил меня за руки и усадил на стул. Я не пыталась вырываться, но и покорно обмякать не собиралась. Вздёрнула повыше подбородок, сдула прядь с глаз. Гесс замер. Взгляд его остановился на моих губах. Только не это, пожалуйста! Я почувствовала, как вспыхиваю совершенно по-другому. Горячая волна прокатилась по телу, и благодаря лишь усилию воли я не дрогнула.

Мужчина нехотя отпустил мои ладони. Его пальцы скользнули по чувствительным запястьям, прошлись по всей длине, обласкали нежную кожу, мазнули по суставам и ногтям. Я смотрела на это действо, как заворожённая, не могла заставить себя сконцентрироваться на чём-то другом.

Он сел рядом. Я молчала. Не могла поднять взгляд, испытывая бурю, что безмолвно клокотала в груди. И это были совсем не раздражение и не злость.

— Я никогда не считал тебя глупой, Рени, — голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Но девушкам свойственно действовать не разумом, а чувствами, и это часто играет не очень хорошую роль. Спонтанные поступки приводят к непредсказуемым последствиям.

Зануда. Хмырь. Чёрствый прагматик. Но какими бы словами я ни обзывала его про себя, делала это вяло и без огонька, пытаясь перебить те самые ненужные эмоции, что он невольно пробудил во мне.

— Тебе ничего не показалось странным в этой истории? — донесся, словно издалека, ровный голос. Низкие неприличные обертоны с плавающим басовитым рычанием. Может, его и не было, но я слышала вибрацию, чувствовала всей кожей. Я встрепенулась.

— В каком смысле — странным? — попыталась стряхнуть с себя оцепенение и ненужные ощущения.

— Логичнее было бы не батюшку выкрасть, а тебя. Действенный рычаг давления. Каким бы гениальным ни было изобретение профессора Пайна, оно не стоит жизни родной дочери.

Я рассмеялась. Может, немного горько.

— Вы плохо знаете моего отца, мистер Гесс. Он… временами как ребёнок. Забывает поесть. Может не спать сутками, если увлечён. Не меняет одежду, если за ним не следить. Для него наука — всё. А те, кто рядом с ним, — всего лишь фон. Мы похожи на инструменты в его лаборатории. Вспоминает, когда ему что-то нужно, и так же легко забывает, увлечённый своими идеями. Думаю, тот, кто его похитил, хорошо знал особенности профессора Пайна.

— Думаю, ты заблуждаешься, Рени. И мы договорились говорить друг другу «ты», — о, да. С его губ «ты» слетало легко, как дыхание. Мне же было намного сложнее перестроиться. — И эта странность меня настораживает.

— Мне вообще сейчас кажется, что я шагнула в хорошо подготовленную ловушку дона Педро, — вздохнула я, озвучивая тайные мысли. — Вначале меня напугали до полусмерти, а потом подтолкнули в щедрые объятия дона, которому почему-то нужно, чтобы я добыла для него пыльные раритеты из старого родового замка. Какой-то абсурд. Тонко просчитанный до каждого шага.

— Почему ты так думаешь? — Гесс подался вперёд, внимательно разглядывая меня. Ноздри его трепетали, словно он чуял добычу. Хищник во плоти. Опасный и настороженный.

— Кто-то очень хорошо изучил мельчайшие особенности нашего не совсем стандартного семейства. Понятно, что, испугавшись за жизнь отца, я не рискну обратиться к представителю правопорядка Эдди Монтиферу, который по совместительству является моим другом детства. Но откуда они знали, что я помчусь просить совета у старого лиса Ферейро? Мы никогда не были особо близки. Он мой заказчик, я — его мастер, который смог создать милые, но необходимые протезы-игрушки для очень взрослого мальчика.

Именно он подал мысль, что отца сможет найти только дон Педро, для которого не существует закрытых дверей и слова «нет».

К тому же, похититель, пообещавший следить за каждым моим шагом, не очень-то и старался. Думаю, мне всё же стоило пренебречь страхом и рассказать обо всём Эдди.

— Отличная логическая цепочка, Рени.

Неужели он меня похвалил? Удивительно. Я вздохнула.

— К сожалению, уже ничего не дающая. Задним умом и дурак умный. Даже если я угадала, партию по нотам не сыграть: слишком много непонятного и неизвестного осталось.

Надо собираться в дорогу. Какая теперь разница, кто и зачем закрутил этот жуткий узел? Мой отец в опасности, а я не хочу рисковать его жизнью. Не хочу, чтобы он находился в том ужасном доме лишний час, не говоря уже про день. А ему придётся провести там достаточно много времени, пока мы будем скакать в поисках дурацких сокровищ для дона Педро.

— Врага надо знать в лицо. Каждое его движение, мысль, поступок. Только тогда он ничего не сделает неожиданного.

Кажется, хищник вышел на охоту. Я видела, как блестят глаза мужчины, как улыбка касается опасных губ, как небрежно сжимаются и разжимаются кулаки. Точь-в-точь, как лапы у тигра, что выпускает когти.

И тут я вспомнила ещё одну немаловажную деталь, о которой благополучно успела забыть, пока истерила и занималась построением пирамидки под названием «Мисс Рени и почему ей так не везёт».

— Миссис Фредкин… скажи, что это неправда, что мне это послышалось?

Гесс коротко хохотнул, довольно сверкнув глазами.

— Нет, Рени, не послышалось. Она едет с нами, чтобы охранять твою честь.

Я покраснела так, что, поднеси сейчас кто-нибудь бумагу к моему лицу, она бы вспыхнула, как факел. Я застонала. Неприлично, вслух, вкладывая в бесстыдный стон своё отчаяние.

— Это невозможно, нет!

— Почему нет? — кажется, его забавляла моя эмоциональность, — Боишься, что она помешает любезничать с красавчиком Орландо?

Я посмотрела на Гесса, как на умалишённого.

— Я и Орландо — слишком старая песня, чтобы можно было объединять наши имена в том смысле, который ты сейчас вложил. Там скорее история взаимной неприязни.

— Наслышан, — коротко отрезал мистер Хищник и натянул на лицо непроницаемую маску вежливой холодности.

— Собирал сплетни? — не унималась я.

— Информацию, Рени, — учтиво поклонился этот тип и поднялся. — Мне пора. Нужно утрясти некоторые дела, подготовиться к поездке. Пакуй вещи. Вечером у нас встреча с прошлым твоего детства. Думаю, мы наконец узнаем, куда держим путь и когда покидаем город. И да. Будь добра, подготовь горшок с землёй.

Я уставилась на мужчину, как на ожившую икону святого Витториуса. Невероятно трудно следить за полётом его гениальнейших мыслей.

— Зачем? Закопать останки Орландо? Или дона Педро? — вот кто меня за язык тянет? Хотела съязвить, называется.

Мистер Гесс прошёлся пятернёй по тёмным волосам и посмотрел на меня из-под ресниц. Глаза его мерцают чёрными насмешливыми звёздами.

— Неплохой вариант. Но нет. Бит. И если ты забыла о несчастном животном, то я не могу себе этого позволить. Он отправляется путешествовать вместе с нами. Мерцатели питаются исключительно мимеями — теми самыми бело-голубыми кустиками, что растут у входа в ваш дом.

Он ушёл вполне довольный собою. Улыбался и что-то насвистывал под нос. Как только не мурлыкал сыто. Потрясающе стрессоустойчивый экземпляр с железными нервами-канатами.

С другой стороны, это не его отца украли, и это не он пережил полные кошмара сутки. Я стояла и задумчиво смотрела ему вслед.

— Замечательный молодой человек! — жизнерадостно гаркнула под ухом миссис Фредкин.

Я вздрогнула. Недоумённо посмотрела на неё, не понимая, о чём она толкует. А потом до меня дошло. Это она Гесса считает «замечательным»? И его только что назвала «молодым человеком», вкладывая в два слова вполне читаемый подтекст?

Видимо, мир перевернулся и Герда нуждается в бифокальных очках. Желательно помощнее а то её железная хватка и умение коллекционировать мельчайшие недостатки дали сбой.

— Что в нём замечательного? — не удержавшись, спросила, чтобы стереть с лица домоправительницы блаженную улыбку с загадочными нотками «я кое-что знаю, но не всем скажу». — Властный тип с замашками тирана.

— Женщинам иногда не вредит твёрдая рука, — возразила миссис Фредкин. — Твой отец, Рени, тоже не подарок, однако ты прощаешь ему некоторые слабости и вольности. И даже жёсткость прощаешь. Не говоря уж о том, что позволяешь ему помыкать собою. Чем он лучше Гесса Тидея? Только тем, что твой отец? Ты смотришь на его недостатки сквозь пальцы, потому что любишь.

— Вот именно, — надавила я голосом, поймав наконец слабое место в её очень убедительной логике. — Отца я люблю, а мистер Тидэй меня раздражает. Нет, бесит. Доводит до белого каления.

— Что не мешает ему, бросив все дела, отправиться с тобой в сомнительного рода путешествие, где, как я подозреваю, ждёт тебя куча всяких неприятностей, Эренифация Пайн. А памятуя о твоей способности влезать куда не надо, придётся ему не раз рисковать жизнью.

— Думаю, это не понадобится, — кажется, наша перепалка набирала не только обороты, но и громкость. Соседи безумно обрадуются сплетням. — Вы с честью справитесь со всеми трудностями, моя драгоценная Герда.

Домоправительница чопорно поджала губки, заиграла ямочками на пухлых щеках и доверительно поправила меня:

— Всего лишь позабочусь о вашей репутации и благопристойности в меру моих достаточно скромных сил.

Несмотря на округлые формы и кажущуюся мягкость, этой женщиной можно забивать гвозди. И наивен тот, кто думает иначе. Я решительно взяла её под локоток и завела в дом. Герда не сопротивлялась. Шла рядом, как гордый флагман, а переступив порог, тут же начала командовать.

Сложить вещи. Взять нужное в дорогу. Не забыть важные мелочи. Коротко, ясно, по существу. Моя бесценная домоправительница рубила слова, помогая себе резкими жестами, зорко следила, чтобы не нарушалась аккуратность. Успокоилась она, когда я почти падала с ног и готова была, как щенок, вывалить язык на плечо. Зато никто не смог бы придраться к правильности упаковки багажа.

— Теперь я могу и домой отправиться, заняться своими сборами в дорогу. Не расслабляйся, Рени! К вечеру приду послушать, что расскажет юный отпрыск дона.

Мне нравилась её манера разговаривать со мой то на «ты», то на «вы». Так она выражала своё отношение к происходящему, а я понимала, когда миссис Фредкин меня поддерживает, а когда порицает.

Каким длинным может оказаться один-единственный день. Я не чувствовала ничего

— только усталость. Когда в доме стало тихо, перестал звучать уверенно-бодрый голос Герды, на меня навалилось одиночество. Тихое, безмолвное, с печальными глазами.

Я смотрела ему в лицо и грустила. Я рассматривала его очертания сквозь пар, пока принимала ванную, и умирала от затаившейся по углам темноты. Я вылила его горькими слезами, когда лежала на кровати, скрутившись калачиком, и гнала прочь.

Мисс Эренифация Пайн, никогда не страдавшая от отсутствия общества и своего места в нём, вдруг остро захотела превратиться в обычную девушку, скромную и приличную, разговаривающую о женихах и модном цвете обоев в этом сезоне. Как жаль, но мне никогда не стать такой. Как жаль…

Глава 18. Сборы в дорогу и вспыхнувшие подозрения

Гесс

Она спала как ребёнок: очень тихо, прижав колени к груди. Юное лицо — чистое и нежное. Я помнил, как быстро окрашивается румянцем её кожа. Пухлые губы слегка приоткрыты. Кудрявые волосы распущены и спутаны. Кажется, она плакала. Даже такие стойкие девочки, как Рени, не всегда могут бороться с усталостью и навалившимися бедами.

Холодный и бесстрастный Айгесстидэйзамирз сурово сказал бы, что женщина должна знать своё место и ни в коем случае не совать хорошенький нос куда не следует. Плакать — это всё, что они могут — слабые и безвольные существа, нуждающиеся в защите и сильной мужской руке.

Новый мистер Гесс Тидэй думал уже иначе. Меня бы безумно раздражала вечно рыдающая и падающая по любому поводу в обморок капризная девица. И да, я давал себе слово не отделять Айгесстидэйзамирза от мистера Гесса, но, шаракан побери, невозможно быть одинаковым в разных мирах. Реалии вносят свои коррективы.

Мисс Рени, конечно, не подарок, и тоже бесила меня временами, но нужно быть честным: она умела восхищать, хотел я этого или нет.

— Рени, — я легонько тронул девушку за плечо, — просыпайся.

Она тут же открыла глаза, захлопала ресницами, словно не могла понять, где она и кто перед ней.

— Мистер Гесс?.. Как вы здесь очутились?

Хороший вопрос. Самый актуальный на данный момент.

— Зашёл через дверь. И Гесс, Рени. Просто Гесс. Мы договорились, не забывай.

— Какой знакомый ответ, — пробормотала девушка, поднимаясь. — Выйдите, пожалуйста, и дайте мне несколько минут.

Я молча повиновался. В общем, она права: мужчине нечего делать в девичьей спальне. Недостойное поведение, компрометирующее и Рени, и меня. Не успел я спуститься вниз, как в доме стало слишком тесно: это миссис Фредкин явилась во всеоружии. Незнакомый молодой человек, видимо, шофёр, молча сносил в дом целую гору чемоданов, сумок, каких-то коробок. У меня глаза на лоб полезли, а домоправительница, задирая носик и усердно тряся малиновыми щёчками, командовала, как великий полководец перед решающей битвой:

— Сюда, Грей. А это — вот сюда. Не перепутай! Ты никогда не отличался внимательностью и аккуратностью! — молодой человек безропотно сносил все помыкания и послушно переставлял вещи по указке очаровательной в своём энтузиазме Герды. — Замечательно! Свободен! Передавай привет Джейсону и Айше! И смотрите у меня: я скоро вернусь, и не дай святой Витториус, вы дадите мне хоть один повод для недовольства!

Бедный Грей, краснея и бледнея, попятился задом, поспешно закивал и со скоростью звука скрылся за входной дверью. Интересно, чем он не угодил воинственной домоправительнице? Чем заслужил столь суровую отповедь?

— Мистер Тидэй, — розовые пухлые губки расплылись в очаровательной улыбке. — Рада вас видеть. Восхищаюсь вашей пунктуальностью. Нынче такая редкость — встретить надёжного молодого человека, на которого можно во всём положиться. Нынешняя молодёжь, увы, теряет уважение, делает ошибки, переступая черту нравственных устоев.

Она ещё о чём-то сетовала, неодобрительно качала головой и складывала губки бантиком. Надёжный. Хм. Знала бы уважаемая поборница высоких моральных качеств, какой я, по сути, разгильдяй. Но признаваться ей в этом почему-то не хотелось. Приятно, когда о тебе думают хорошо.

— Благодарю, миссис Фредкин. Право, я не стою вашего доверия, — постарался я быть честным и не только потому, что не мог лгать: обманывать такую женщину, всё равно что обидеть мать.

— Пустое, — отмахнулась от меня матрона, как от надоедливой мухи, — скромность украшает девушек, а вы всё же настоящий мужчина.

Кажется, она перегибала палку, преувеличивая мои достоинства, но я не чувствовал в ней фальши. Повышенный энтузиазм, нескрываемый интерес. Определённая надежда и натянутая струна ожидания. Какие виды она на меня имела, я так и не смог уловить. Да и ковыряться в её мыслях не хотелось: миссис Фредкин при всей своей внешней простоте обладала прочным железным сундуком вместо головы. Закрытая наглухо. Застёгнутая на все пуговицы — просто так не подберёшься.

На лестнице появилась Рени, и мне стало не до мыслей домоправительницы. О, да. Ради её растерянных глаз и всплеска неподдельного ужаса стоило подождать. Чистейшая энергия, живительная, как вода из подземного источника жизни.

Я даже не понял, что улыбаюсь, глядя, как смотрит на гору чемоданов несравненная мисс Пайн.

— Рени, детка! Я готова к любому путешествию! Грей кланялся и передавал тебе нижайший поклон.

Ничего подобного носильщик миссис Фредкин не делал — он боялся лишний раз рот открыть, но домоправительница почему-то легко выдавала желаемое за действительное.

— Грей — сын Герды, — пояснила машинально Рени, продолжая остановившимся взглядом пялиться на кривую башню из баулов и чемоданов.

Сын? Удивительно. Никогда бы не подумал, что у этой женщины ещё и дети есть.

— У меня два сына, мистер Тидэй, — заявила домоправительница, словно прочитав мои мысли. — На заре своей молодости я была замужем и успела родить двух непоседливых мальчишек. Мистер Фредкин умер молодым, поэтому Бог дал мне дочь только в лице мисс Рени.

Девушка развела руками, давая понять, что с торнадо по имени Герда она бороться не в силах. Раздался грохот. Я молниеносно обернулся и замер, любуясь, как валится, словно камни с гор, сооружённый беднягой Греем монумент. Домоправительница гневно вскрикнула, а я наслаждался, упивался видом грохнувшегося вслед за чемоданами красавчика Орландо.

Рени издала придушенный писк. Веселится. Умница. Какая же она умница. Я ловил её эмоции и накапливал силы. Любовно подбирал негодование миссис Фредкин — в хозяйстве всё пригодится. Я впитывал, как губка, беспомощную ярость сына дона Педро. Обожаю этот мир. Здесь запросто можно не пить кровь — энергии от людей хватает с лихвой.

Орландо вскочил на ноги. Гибкий парнишка. На него тут же фурией налетела домоправительница дома Пайн. Сто килограмм живого веса — мальчик не имел никаких шансов устоять. Но он сделал это, чем заслужил моё искреннее восхищение.

— Каким был неповоротливым увальнем, таким и остался! — пафосно потрясала пухлым кулачком маленькая женщина. — Мало вас в детстве мисс Рени била, молодой человек!

Орландо слегка покраснел, взмахнул ресницами, но снова устоял. Теперь от беспардонной языкастости миссис Фредкин.

— Что здесь происходит? — поинтересовался он прохладным, как лимонад, голосом. Чересчур властные интонации ему не давались. Возможно, по причине слишком пристального внимания к мисс Пайн: взор его, направленный на девушку, подёргивался поволокой, и этот процесс, судя по всему, юный влюблённый контролировал куда хуже, чем стокилограммовый снаряд и словесную язву в лице боевой Герды.

— В путь-дорогу собираемся, — проинформировал я, подпитываясь сдерживаемым раздражением доновского сына. — Миссис Фредкин справедливо решила, что путешествие незамужней девушки в окружении мужчин — верх неприличия, попахивающего скандалом, способным безвозвратно разрушить репутацию мисс Пайн.

Орландо не дрогнул. Какой стойкий юноша. Только ресницами трепыхнул, задумчиво разглядывая беспорядочно разбросанные по полу чемоданы и коробки.

— Боюсь, всё это вам не понадобится, — обвёл он рукой хаос. — Нет нужды брать с собою столько вещей.

— Не вам судить, что может пригодиться в дороге благочестивой женщине, — чопорно поджала губки миссис Фредкин, поправляя на голове шляпку.

— Половина. Ровно половина из этого, — Орландо сделал характерный жест, обводя рукой кучу малу. — Или отправитесь в путь вообще без ничего.

Ого! А малец, оказывается, умеет зубы показывать! Я видел, как побагровела миссис Фредкин, как раздувались и ходили, будто кузнечные мехи, её щёки, улавливал её возмущённое фырканье и приготовился услышать несравненный рёв уязвлённой драконицы. Однако, твёрдая мужская рука и тут сработала безотказно. Домоправительница наткнулась на холодный блеск тёмных Орландовых глаз, округлила губы и не решилась дать отпор.

С видом оскорблённой невинности она прошествовала к своим баулам и деловито начала проводить сортировку. Судя по всему, Герда отлично знала, где и что лежит. И уж точно понимала, без чего сможет обойтись.

Пока она пыхтела и очень проворно двигала вещи, Орландо уверенно прошагал в гостиную. Будто бывал здесь не раз. Моя подозрительность подняла голову и сделала стойку.

Без слов потомок великих донов подошёл к столу и выложил какие-то бумаги, что принёс с собою. Мы с Рени инстинктивно подались вперёд.

— Отправляемся завтра утром. Вещи перевезём сегодня. На несколько дней нашим пристанищем станет судно «Марселла».

Орландо невольно поморщился, но я уже не следил за его странной мимикой, не думал, что бы это могло значить: взгляд намертво приковала к себе разложенная на столе карта.

— Мы направляемся сюда? — уверенно указал пальцем на невзрачную точку и увидел, как сошлись на переносице идеальные брови юного поклонника мисс Пайн.

— Откуда у вас такая прицельная точность, мистер Тидэй? — медленно произнёс Орландо, подозрительно оглядывая меня с ног до головы и обратно, но я не ответил. Делал вид, что скрупулёзно изучаю карту.

В душе натянулась и запела золотая струна, вспыхнувшая разноцветными бликами туго закрученной спирали. Все кусочки головоломки сложились. Соединились и слились в жарких объятиях сладкого предвкушения. Есть! И если кто-то посмеет сказать, что Обирайны не существует, я рассмеюсь безумцу в глаза.

Рени

Я не могла справиться с собою. Смотрела на Гесса неотрывно, следила за каждым его жестом, как только он ушёл с головой в себя. Не слушал, что говорил Орландо, а цепко рассматривал карту. Его палец невольно чертил уверенные линии, выискивая только одному этому непонятному мужчине нужное.

Наверное, он заядлый путешественник. Хорошо знает мир и другие страны. Иначе откуда такой интерес к карте? Я вот смотрю и не очень понимаю, что на ней. В общих чертах, без картинки в голове.

Нет, в своё время я прошла замечательный курс географии, но, безвылазно находясь в Лидли, не помышляла в ближайшие годы выбраться дальше соседнего города, несмотря на то, что в душе жила смутная тяга к путешествиям. Сложно говорить о вещах, о которых ничего не знаешь. Как я могу сказать, что люблю странствовать, если никогда не пробовала?

А вот Гесс, кажется, ничему не удивлялся. Его спокойная уверенность действовала на нервы и раздражала. Я никак не могла понять, что чувствую к этому мужчине. Он то восхищал меня, то пугал. Но чаще всего, надо признаться хоть самой себе, я злилась и мечтала бесконечно спорить и возражать, как только он натягивал на себя маску превосходства.

Он с лёгкостью ткнул пальцем в нужное место карты. Низко склонил голову, чтобы спрятать торжествующую улыбку, но она прорывалась наружу, и никакая сила не могла сдержать явного ликования мистера Гесса Тидэя.

И тут меня парализовало. Я посмотрела на него по-другому. Внимательно, желая заглянуть под кожу, залезть в мысли и покопаться. Не зря, ох, не зря он показался мне подозрительным. Появился из ниоткуда, заморочил голову радужным кроликом, поцелуями, втёрся в доверие миссис Фредкин, а после начались нехорошие события. И я добровольно сунула голову в петлю, как овечка пошла на поводу.

Не прост. Опасен. Слишком умён.

Вспышка в голове была чересчур яркой, чтобы от неё отмахнуться. Подозрительная личность мистера Тидэя будила во мне уверенность, что вот он — рядом, тот, кто стал причиной моих несчастий. Партнёр, как же — горечью бились хаотичные мысли. — Есть сто и одна причина не доверять ему, а приглядеться повнимательнее.

Возможно, решение всех проблем — на ладони. Нужно только изловчиться и прижать, заставить его сделать неправильный шаг и ошибку. Всего одну. И этого будет достаточно, чтобы поймать опасного интригана и раз и навсегда отбить охоту играть в подобные игры.

Глава 19. Догадка и отъезд

Гесс

Пьяница, бывший учитель и писарь, попавшийся мне на пути почти сразу после перехода из одного мира в другой, был личностью уникальной. Я оценил это сполна в гостиной дома Пайн. То, что он начал закладывать за воротник и опустился, не умаляло его умственные способности. Ко всем своим прочим талантам, ночной бродяга был картографом.

Мне повезло дважды: мало того, что я выудил из его мозга все сведения о мире, куда попал, неплохо представлял планету, континенты и мироустройство, но и отлично разбирался в картах. Я и со своими знаниями и умениями неплох, а вкупе с приобретёнными возможностями и сведениями и подавно хорош.

Стоило мне кинуть взгляд на карту, разложенную доновским сыном на столе, как сразу в голове вспыхнула картинка. И два плюс два сложились легко. Место, куда мы направлялись, с вероятностью девяноста процентов могло быть входом в мой мир.

В газетах этого мира, в ворохе всевозможных новостей и сплетен, выудить правдивую информацию было довольно сложно. Догадки накладывались на факты и откровенную ложь. Дар кровочмаков здесь не действовал: одно дело отличать правду и неправду от живых людей, другое — пытаться выудить из букв, но кое- какие неприметные линии прослеживались, и я уже подходил к открытию, когда появилась Рени.

Теперь я точно знал: у меня есть шанс попасть в нужное место. Обстоятельства сложились как нельзя лучше. Возможно, удастся запустить в небо двух драконов сразу: и Рени помочь, и домой вернуться.

Энергия рвалась сквозь пальцы. В глазах рождались всполохи, и стоило большого труда удержаться, чтобы не выдать себя, не обозначить свою настоящую сущность.

Я поймал странный взгляд девушки, и он привёл меня в чувство. От неё веяло подозрительностью. Я насторожился, но ничего не смог поймать: Рени отгородилась, стала вдруг далёкой-далёкой.

— Откуда вы знаете это место, мистер Тидэй? — услышал я, словно издалека, настойчивый голос Орландо. Ни капли мягкости не наблюдалось в его лице. Жёсткий взгляд, чётко обозначенные скулы. Желваки ходуном ходят, а губы твёрдые, как солнечные камни[1]. Теперь видно, что он сын своего отца, а не подкидыш.

— А это тайна за семью печатями? — поднимаю брови, криво улыбаясь.

— Можно и так сказать. На обычных картах этого острова не существует. Он сливается с двумя соседними. Так повелось испокон веков, — туманно поведал великий отпрыск светлоликих богов. — Да и странная ваша осведомлённость настораживает. До сегодня вы не имели представления, в какую сторону мы двинемся.

— Ну почему же? — вежливо возразил я, закладывая большие пальцы в карманы жилета. — Кто вы и откуда родом — не тайна за семью печатями. Об этом знают даже подзаборные шавки. А я имел полные основания разузнать кое-что о людях, которые отправляют неизвестно куда молодую и неопытную девушку.

— Ну, Рени в любом случае отправилась бы в путь не одна, а уж вас-то молодым и неопытным не назовёшь, — продолжает скрипеть зубами Орландо. Обожаю папенькиных сынков, что вырываются из-под опекающего крыла!

— Для того и существуют напарники, — почтительно склоняю голову. — Кто-то должен быть и умнее, и старше, и опытнее, чтобы избежать ненужных ошибок и подставить плечо в минуты опасности.

Мафиозный наследник разве что не зеленеет от сдерживаемой ярости, а я нагло забираю потоки энергии, которые он щедро разбрасывает в силу скудности своего ума и неопытности в правилах ведения переговоров.

— Может, вы перестанете пикироваться? — подаёт голос Рени. — Кажется, ты что-то хотел рассказать, Орландо?

Нежный влюблённый теплеет глазами, смотрит на девушку шоколадно и смягчается. Я невольно сжимаю кулаки.

— Да, Рени. Хилания — историческая родина для клана Фольи. Там родились и жили мои предки. Наш род достаточно древний и некогда могущественный. Со временем мы утратили былую мощь и богатства, в наследство нам достались руины да старинное родовое имя. Хилания довольно большая, но наша ветвь обитала преимущественно как раз на островах. Вот здесь, на Цилии, раскинулся родовой замок. Тот самый, неприступный и, наверное, для многих жуткий. Это место считается у местных жителей проклятым. Его обходят за много километров, и даже глупцы знают: Филионто не пускает ни своих, ни чужаков. За редким исключением.

Я видел, как горели любопытством глаза Рени. Девчонка. Неопытная и горячая. Заводится с полоборота, как её хвалёный ЖМОТ. Показали пальчик и пообещали приключения — и она готова доказать всем, что сможет справиться с любыми препятствиями. Я настолько наивен не был.

— Филионто? — надо вовремя задавать важные вопросы.

— У замка есть имя, — перевёл на меня вмиг похолодевший взгляд сын великого дона. — Его зовут Филионто. Вы можете смеяться, мистер Тидэй, но многие считают эту несуразную постройку живым существом. И я в том числе.

— Если он такой неприступный и коварный, как вы рассказываете, то как мы попадём туда? И не прогневаем ли мы древнее живое существо, которое и местных-то к себе не подпускает?

Рени переводит взгляд с меня на Орландо, хмурит брови, соображая.

— К замку попасть несложно, — пожал плечами донпедровский сын. — Кровь всё же не вода. А я — прямой наследник этого древнего великолепия. Тем более, что на Цилии я провёл детство. Вплоть до того времени, как мы перебрались в Лидли.

— Кровь? — насторожился я.

— Образно говоря, — Орландо снова передёрнул плечами. — Прямых наследников замок подпускает близко. И тех, кто с ними.

— Насколько я понял, батюшка ваш не собирался посылать надежду рода в вашем лице на историческую родину. Вы изъявили желание отправиться в путешествие за сокровищами совершенно неожиданно.

Орландо тонко усмехнулся и посмотрел на меня с сожалением и неким превосходством.

— А вы думаете, на Цилии нет больше ни одного нашего родственника, чья кровь, пусть и не такая сильная, не вызывает сомнений в принадлежности к клану? Это как раз то, о чём можно почти не беспокоиться. К тому же, «неожиданно» — не совсем верно. Мне всё равно предстояло отправиться на родину, пусть и с другой целью. Собирался сделать это позже. А сейчас решил совместить два дела сразу.

Неплохо. У каждого — свои интересы в этом месте. И у меня в том числе. Мне не нравится Орландо. Он не лжёт, но явно что-то скрывает. Наверное, я впервые жалею, что не обладаю феноменальной способностью проникать в мысли людей принудительно, как умеют некоторые из кровочмаков.

[1] Так на Зеоссе называют бриллианты

Рени

Герда умела контролировать много дел сразу. Феноменальная способность. Она разделалась со своим скарбом быстро и жестоко — избавилась от ненужных вещей, словно отсекла ножницами лишние лоскуты.

— Если хорошо подумать и включить мозги, то всё хлам! — заявила она, вваливаясь в гостиную, где мы зависли над картой. Её зоркий глаз сразу выхватил главное. — Решили, что маршрут путешествия можно обсудить без меня? За закрытыми дверями?

— Как можно, миссис Фредкин, — учтиво поклонился ей Орландо. — Без вас не рождаются звёзды на небе.

Он умеет очаровывать. Быть учтивым. Утончённый, с мягкими движениями. Понимаю, что невольно любуюсь им, этой естественной грацией. «Вот такие мужчины мне нравятся. Интеллигентные, спокойные, уравновешенные.», — почему- то приходит на ум, и я невольно трясу головой, отгоняя ненужный дурман.

Тёмные злые глаза Гесса способны взбодрить кого угодно, и я ёжусь, пытаясь отделаться от ощущения, что он мысли мои читает. Ещё полчаса общего галдежа — откуда-то появляются слишком смуглые и преувеличенно бодрые молодые люди и помогают погрузить вещи в неуклюжий грузовой мобиль — и в доме наконец-то тихо.

— Не грусти, дитя, — тихо говорит угомонившаяся Герда. — Перемены — это не всегда плохо.

Я делаю шаг ей навстречу и попадаю в мягкие объятия. Как в детстве, когда разбивала нос или коленки. Герда прижимает меня к необъятной груди, целует в макушку. И от её тёплых рук веет поддержкой и уверенностью.

— Мне страшно, — признаюсь, не смея поднимать глаз. Так легче сказать правду.

— Ну-ну, — миссис Фредкин похлопывает меня по спине, — всё наладится. Тем более, ты не одна. Отправляйся-ка спать, Эренифация. С утра многое кажется проще.

— А ты? — спрашиваю, не желая оставаться в пустом доме одна.

— А я останусь сегодня с тобой, — молниеносно разгадывает мою невольную дрожь домоправительница. — Ночь — прекрасное время печь пироги в дорогу.

Она разжимает объятья, и я смотрю, как она споро двигается, как моет руки, повязывает фартук вокруг талии. На душе становится спокойно, а сон приходит, когда по дому разливается одуряющий запах непревзойдённой Гердиной выпечки.

* * *

Утро нашего отъезда выдалось необычайно солнечным. Я проснулась с первыми лучами солнца. Не знаю, спала ли Герда, но выглядела домоправительница как и обычно: румяная, свежая, безупречная.

Я со страхом смотрела на короб, в который она любовно уложила выпечку. Там хватит на небольшую армию, но спорить с ней всё равно бесполезно, лучше благоразумно промолчать.

Бедному Грею пришлось выдержать ещё одну атаку своей беспокойной мамаши: сын миссис Фредкин безропотно приехал и молча погрузил короб с плюшками, мой саквояж с инструментами (вчера я не решилась доверить его чужим людям) и ещё пару картонок, которые Герда всё же захотела взять с собой.

— Бит, — позвала я радужного кролика, пока воинственная домоправительница в очередной раз наставляла своего старшего отпрыска. — Знаю, тебе это не понравится, но вот…

Я беспомощно потрясла лёгкой изящной клеткой. Я сделала её специально, как только зверёк поселился возле входа в наш дом, но тогда Бит не оценил моих стараний: предпочёл прятаться в зарослях бело-голубых кустиков, что пышно росли в вазонах.

Сегодня он дёрнул круглыми ушами и с готовностью запрыгнул в клетку — только пушистый хвост с кисточкой на конце мелькнул. Надо же!

— Можешь же, когда захочешь, — обрадовалась я, что проблема решилась так быстро и бескровно: мне казалось, что придётся попотеть. — А еду придётся подождать, извини. Горшок с землёй вчера отправили в порт.

— Небольшой запас можно взять с собой.

Я вздрогнула. Не ожидала услышать этот голос здесь и сейчас, ранним утром.

— Что вы здесь делаете, мистер Тидэй? Стоило ли приходить, если вы живёте, считай, прямо в порту?

— Стоило, Рени. Хотя бы потому, что ты не знаешь, как попросить мимеи о милости.

Он смотрел мне прямо в глаза и улыбался. Почти незаметно — в глазах свет и в уголках губ чётче проступают ямочки.

— Мимеи?.. О милости?.. — умел этот загадочный мужчина вводить в ступор.

— Подойди сюда, Рени, — в его голосе столько властного приказа, что я машинально делаю шаг вперёд. Не сопротивляюсь. Не возмущаюсь. Иду, как овца на заклание. В груди растекается жидкий огонь. — Протяни руки.

Касаюсь пальцами бело-голубого кустика. Он тянется ко мне, словно кивает старой знакомой. Мне даже кажется, что я слышу тонкий звон. Как будто где-то очень- очень далеко колокольчик звякнул.

Неожиданно ветки и завитушки обвивают мои запястья, нагло лезут в лицо. Я слышу отчётливые щелчки — и на глазах начинают набухать, распрямляя лепестки, бутоны. А затем появляются цветы. Я вскрикиваю.

— Ты необыкновенная, Рени, — проникновенно говорит Гесс, и я чувствую, как по телу проходит дрожь от его глубокого низкого голоса, от того восхищения, что обволакивает меня, как вторая кожа. — Мимеи цветут очень редко, практически никогда при людях.

Лианы ползут по мне, как скалолазы. Путаются в складках одежды, вплетаются в волосы. Но мне не страшно, весело отчего-то. В клетке довольно подтявкивает Бит, подвывает с хрипотцой, сев на пушистую толстую задницу и сложив передние лапки на груди. Цветки на глазах превращаются в плотные кожистые коробочки, что, лопаясь, обвешивают меня радужными бусинами. Это семена, похожие на драгоценные камни.

— Никогда не видела ничего подобного! — смеюсь, поворачивая ладони то в одну сторону, то в другую. Кустик начинает сбрасывать ветви, и я пытаюсь их поймать, видя, как волнуется мой радужный кролик.

— Я тоже, — тихо говорит Гесс и смотрит на меня очень странным взглядом. — Я помогу.

Он забирает из моих рук сочные побеги и складывает их в клетку. Вскоре там становится тесно, но Бит балдеет, зарывшись в любимую еду. Затем Гесс помогает мне собрать семена. Подозреваю, что мы плохо справились с этой задачей, но я решаю подумать об этом потом: нам пора уходить.

Бросаю последний взгляд на осиротевший дом.

Эренифация, деточка! — настойчиво зовёт меня теперь бывшая домоправительница. — Пора в путь!

И мы уходим. Я не нахожу сил обернуться, хотя мне очень хочется сделать это. Впереди гордо шествует Герда, ступает величественно, как богиня. Ей очень идёт немного старомодное платье цвета лаванды. На голове у неё кокетливая шляпка, на сгибе локтя — необъятный ридикюль, в который, я подозреваю, влезло ещё полцарства нужно-ненужных вещей, а в правой руке — трость зонта.

Сзади идём мы. Мистер Гесс Тидэй несёт клетку с Битом, а рядом семеню я, деликатно прикасаясь пальцами к крепкому предплечью мужчины. Он предложил мне взять его под руку, и я не посмела отказаться.

Я понимаю: мы смотримся, мягко говоря, странно. Прохожие оборачиваются, но впервые я не сгораю со стыда от пристального внимания. Мне почему-то всё равно, что скажут за моей спиной. Абсолютное и полное равнодушие.

— Рени! — доносится до меня взволнованно-встревоженный голос, когда мы поворачиваем на главную улицу. Я оборачиваюсь. Эдди Монтифер. Я совершенно забыла о нём. Он смотрит на меня и хмурит брови. Рот сурово сжат. Может, впервые я вижу его без дурацкой ухмылки, а вечно весёлые глаза сейчас слишком серьёзны, словно это и не мой старый друг детства.

— Эдди, — я останавливаюсь, но мистер Гесс не даёт мне освободиться — прижимает руку намертво к себе. — Я уезжаю, Эдди. Пожелай мне удачи!

— Куда уезжаешь? Зачем? Что случилось, Рени? — он слишком взволнован и задаёт много вопросов. — С этим проходимцем, Рени?

Кажется, ему в голову даже сквозь фуражку напекло.

— Мистер Гесс Тидэй — вполне приличный молодой человек, — неожиданно делает выпад неизвестно откуда вынырнувшая Герда, — и не выдумывайте ничего лишнего, Эдди Монтифер! Рени под надёжной охраной!

Она выпячивает грудь вперёд, и всем становится ясно, кто охраняет мою честь.

— А твой отец знает? — задаёт Эдди неудобный вопрос, и я согласно качаю головой, но глаза выдают меня: Эдди не дурак, а мы так давно знакомы. Он понимает меня, как никто другой. Последнее, что вижу я, — его твёрдый, как изумруд, взгляд, которым можно лягушек препарировать.

На борту «Марселлы» нас уже ждёт Орландо.

— Теперь все в сборе, — говорит он просто и отдаёт команду отчаливать. Я стою у борта плавучей посудины, которая по хорошему счёту не тянет ни на красивый корабль, ни на грузовую баржу. Нечто среднее, не очень утончённое и не очень практичное. У «Марселлы» есть паруса и есть механическое сердце: я слышу его биение по дрожи под ногами. Не знаю, хорошо это или плохо: я никогда не плавала морем.

В порту шумно, пёстро, многоязычно. Как всегда. Но сегодня я не просто прохожу мимо, а смотрю на суету с борта корабля. В толпе мелькает знакомое одноглазое лицо. Мистер Ферейро бледен и ловит мой взгляд. Пытается подать какой-то знак — я это вижу, но не понимаю, какие сигналы посылает мне старый пират. Машу ему в ответ, прощаясь. Если суждено мне вернуться, поговорим потом. Позже.

— Рени! — слышу я сквозь шум рёв Эдди и вижу, как несётся он сквозь толпу. Мой старый верный друг. Ему я тоже машу рукой. — Рени-и-и! — ещё долго стоит в ушах его отчаянный голос. Я долго смотрю на порт Лидли, который становится всё дальше и дальше, пока не превращается в полосу.

— Не волнуйся, Рени, — успокаивает меня появившийся откуда-то Орландо, — мы обязательно вернёмся назад, и ты будешь с улыбкой вспоминать и само плаванье, и путешествие в целом.

— Я не волнуюсь, — отвечаю, не отрывая взгляда от почти исчезнувшей полоски берега. — Когда сделал шаг, уже не страшно идти вперёд.

Он пытается взять мою ладонь в свою, но я уклоняюсь, ухожу прочь. Туда, где ждёт меня верная Герда. В каюту, в которой мне предстоит провести некоторое время.

На моём пути стоит Гесс, сложив руки на груди. Ну, конечно. Как же без него. Видимо, следил, чтобы Орландо не перешёл границы приличия. Мистер Хищник улыбается, но мрачно. Не говорит ни слова и уступает мне дорогу. И я спиной чувствую его тяжёлый взгляд, что провожает меня до тех пор, пока я не скрываюсь за дверью крохотной каюты.

Глава 20. Морская болезнь и смерть на палубе

Гесс

Наверное, я ещё никогда столько не злился. Всегда воспринимал жизнь с долей иронии и умел смотреть на многие вещи с улыбкой. «Непробиваемый», — так часто говорила обо мне мама. «Твердолобый», — вторил ей отец. И вот всё изменилось, стоило только попасть в другой мир. Будто кто-то взял и покорёжил меня, подстроив под другую реальность.

Мне не нравилось, как Орландо ужом вьётся возле Рени. Мне не понравились действия Эдди Монтифера. Уж слишком обеспокоенным он выглядел. А его появление в порту — вообще выше всяческих похвал.

Умом я понимал, что только так и поступают настоящие друзья: чувствуют опасность, готовы помочь сразу, не откладывая на потом свою заботу, не отмахиваясь от тревоги в сердце и бросаясь вперёд даже на неясный зов. Но все эти доводы мне не помогали — я злился. Нет, раздражался. Нет, приходил в бешенство, и очень хотел совершить нечто совершенно мне несвойственное.

Хорошо, что стихия умеет решать ещё и не такие проблемы. Вскоре стало не до собственных эмоций: пассажирскую часть «Марселлы» поразила морская болезнь. Относительно неплохо держались два молодых человека, что сопровождали доновского сына. Так называемый почётный эскорт, а попросту — телохранители. Молодец, Дон Педро, перестраховался. Не стал надеяться на милость Обирайны.

Лучше всех себя чувствовал я. Морская болезнь меня не коснулась. Да и не могла: состояние «ни живой, ни мёртвый» имело ряд своих преимуществ. Плыть по морю и не испытывать ни малейшего дискомфорта — одно из них.

Полностью и бесповоротно свалились двое — Орландо и вновь испечённая дуэнья — миссис Фредкин.

Орландо страдал молча, но сильно, до бреда и, судя по всему, каких-то кошмарных видений. Волей-неволей я слышал его выкрики, мешанину слов и фраз на двух языках. Видимо, он бредил на языке своей родины.

От скуки и чисто из чувства самосохранения я потянул немного энергии, вступая в контакт с Орландо: мне не улыбалось попасть в страну, где будут разговаривать на другом языке, а я не буду понимать, о чём. Осторожность никогда не бывает лишней.

К сожалению, после контакта со мной изнеженному папенькиному сынку стало ещё хуже. Чисто из вредности помогать выкарабкаться ему я не стал. Должен же я, в конце концов, хоть как-то оправдывать звание гадкого и ужасного кровочмака? Хотя бы перед самим собою. Тем более, что Орландо не вызывал у меня никаких положительных чувств, а жалости — и подавно. К тому же, бред он нёс очень фееричный. Занимательный.

Миссис Фредкин страдала громко. Стенала, сетовала на жизнь, от всей души проклинала тех, кто похитил профессора Пайна и вынудил её, полную всяческих неземных достоинств женщину в почтенном возрасте, оставить семью и два дома, родной город и отправиться неизвестно куда, принимая нечеловеческие муки.

— Я умираю, Рени, — произносила она трагически и закатывала глаза под лоб. — Не дай этим бандитам выкинуть моё бренное тело в море! Я хочу быть похороненной в родной земле!

Рени, к слову, почти не была подвержена хвори, очень быстро очухалась, но зато хлебнула сполна, ухаживая за беспомощной Гердой. Осунувшаяся, бледная, девушка, однако, не потеряла ни стойкости духа, ни спокойствия. Она даже попыталась ухаживать за Орландо.

— Оставь его в покое. Тебе что, не хватает хлопот с миссис Фредкин? — не выдержав, спросил я, чувствуя, как сильно ненавижу сварливые нотки в собственном голосе и волны прямо таки вселенской неприязни к несчастному отпрыску великого дона.

— Хорошо, что морская болезнь обошла вас стороной, — ответствовала эта удивительная девушка, — но знайте: я бы ухаживала и за вами, мистер Тидэй, если бы вы не были столь здоровы.

Она упрямо держала дистанцию и никак не хотела сближаться, что злило меня ещё больше. В конце концов, я сдался. Безделье и постоянное раздражение привели к тому, что я понял: ещё немного — и я начну кидаться на людей и пить кровь.

Мне бы не составило труда заниматься этим: подкарауливать, погружать жертву в ступор и делать несколько глотков. Но я упрямо не поддавался инстинктам тела и жажды. Не знаю, в какой момент я решил испытывать себя на стойкость.

«Другой мир — другое поведение», — как мог, сопротивлялся я, понимая, что, сорвавшись, иногда трудно бывает остановиться. Нужно было либо сразу поддерживать себя самой питательной энергией крови, либо продолжать терпеть, подбирая крохи человеческих эмоций.

Немного я ловил от стихий: море, солнце, и ветер поддерживали меня и делились силой. Стенания и страдания — тоже «хлеб», но хотелось чего-то другого. Свежего и по-настоящему прекрасного, как улыбка мисс Пайн. Или её смех. Или поцелуй, разделённый на двоих. Но об этом приходилось только мечтать.

— Отдохни, Рени, — сказал я на третий день и безропотно сменил измученную девушку у кровати миссис Фредкин.

Никогда первородный кровочмак не падал ещё так низко. Впрочем, это уже было, так что «никогда» — устаревший термин. Кровочмак, отжимающий женское бельё, запросто может выносить горшки с рвотой и менять компрессы на благородном челе достопочтимой матроны.

Зато мне благодарно улыбалась Рени. И от этих тихих эмоций успокаивалось моё раздражение. И миссис Фредкин резко перехотелось умирать.

— Вы благотворно действуете на меня, молодой человек, — бесхитростно признавалась Герда, не зная, что я, незаметно от всех, применил магию кровочмаковской крови: от меня не убыло, а женщине помогло пережить неприятный недуг. — Рано мне ещё помирать-то. Младший сын не женился, внуков не подарил, да и Рени не пристроена.

— Перестань, Герда, — фыркала непочтительно её подопечная, ничуть не смущаясь ни этих разговоров, ни маниакального желания бывшей домоправительницы разложить судьбы своих близких на понятные для неё полочки. — Нельзя управлять жизнью. Она не подчиняется.

— Это тебе не подчиняется, — поджимала губы миссис Фредкин, — потому что ветер в голове и никакой серьёзности. Вся в отца, да простит меня святой Витториус!

— Вряд ли бы что-то изменилось, будь я идеальной во всех отношениях. Всё равно случилось бы непредвиденное, — спорила Рени.

— Многое изменилось бы, будь ваш отец более собранным и ответственным, — возражала Герда. — Видели, как играет оркестр? Ни одна скрипочка не звучит сама по себе. Только хорошо выученные партии и понимание, как играть в команде, позволяют музыке звучать. Точно так звучит каждый из нас. Как тот оркестр.

— А вы, несомненно, дирижёр, — наконец-то высказал я давно возникший в голове образ, связанный с этой невероятной женщиной.

— Да! — согласилась со мной миссис Фредкин и охотно взмахнула пухлыми ручками, показывая, что ей под силу повелевать судьбами людей. И, как ни странно, я ей верил.

Кто себя прекрасно чувствовал и не испытывал неудобств, так это мерцатель. Мне показалось, морской воздух и солнце пошли ему только на пользу: паршивец стал ещё толще, радужная шкурка лоснилась и переливалась всеми цветами радуги, а мордочка сияла счастьем, если круглоухий мерзавец способен на таки чувства.

Я таскал каждый день горшок с мимеями на палубу, и матросы в минуты отдыха заворожено смотрели на бело-голубое кружево, гадая, из каких заморских стран сие чудо. Я хранил гордое молчание, отчего настроил против себя большую часть команды. Но мне абсолютно было на всё это наплевать.

На пятый день пути на палубу начала выходить бледная и немного осунувшаяся миссис Фредкин. Ещё через два дня почти очухался Орландо — пришёл в себя, хоть и пугал зелёным оттенком кожи и огромными чёрно-лиловыми кругами под глазами, что придавали ему мученический вид, а глазам — особую выразительность. Он вызывал жалость, и женщины охотно хлопотали вокруг него, как мамы-наседки над единственным, чудом уцелевшим птенцом. Орландо блаженствовал. Я бесился. Но в этом чувстве не было ничего нового.

Мы шли под парусами. Как объяснил зацелованный до черноты солнцем капитан Гвидо Чирелли, этот отрезок пути лучше пройти, доверяя ветру и течению, чем механическому зверю, что затаился в глубине судна и не подавал никаких признаков жизни.

Рени попыталась сунуть любопытный нос в механическое царство, но была вежливо и твёрдо спроважена прочь.

— Не женское это дело, мисс Пайн, — доходчиво пояснил девушке капитан, за что был награждён яростным взглядом, который, впрочем, не произвёл на него никакого впечатления.

А ещё через два дня наше путешествие обрело иной смысл.

Его нашёл я. На рассвете. Он сидел, прислонившись к мачте и, казалось, спал — один из телохранителей Орландо. Руки мягко сложены на груди. Шляпа надвинута на глаза. И сразу не поймёшь, не заметишь, что с ним не так. Но, уже выходя из каюты, я знал: случилось непоправимое. Меня вёл наружу запах крови. Орландовский крутой парень больше не дышал. С перерезанным горлом вряд ли

это возможно.

Рени

Не знаю, зачем я вышла на палубу. Тем более, в такую рань. Но почему-то проснулась, словно горло мне сжала огромная рука. Так и выскочила — полуодетая, сонная, растрёпанная, желающая только одного: глотнуть свежего воздуха.

Он стоял, склонившись, словно рассматривал что-то. А потом мягко двинулся вперёд. Хищный профиль. Заострившееся черты. Ноздри трепещут, будто он принюхивался к воздуху, как охотничья собака. Он направлялся к борту, а я, зацепившись глазами, не могла оторвать взгляда от человека, который спал на палубе.

Неправильная фигура. Не на том месте. Не вяжется. Не стыкуется. Я даже не шевельнулась, когда Гесс обернулся и поймал мой взгляд. Я застыла от ужаса. Бледное лицо, искажённое гримасой. Боли? Ненависти? Страдания? Не понять в предрассветных сумерках. Плотно сжатый рот побелел — так крепко сомкнуты губы.

И тут до меня доходит, что не так. Я снова бросаю взгляд на спящего. Нет, мёртвого

— больше я не сомневаюсь. Прижимаю кулак ко рту, чтобы не закричать.

— Ничего не могу сделать, — слышу хриплый голос Гесса.

Мотаю беспомощно головой, пытаясь осознать. Понять. Или нет в этом никакого понимания?

— Чем он перед вами провинился, мистер Тидэй? — спрашиваю прежде, чем успеваю подумать. Мне бы бежать, но ноги сейчас — как две вялые морковки. На его лице — безмерное удивление. Брови взлетают вверх, прямо к высокому крутому лбу. Но я не верю этому коварному мужчине. Актёр. Игрок. Как раз из таких мерзавцев и получаются самые хладнокровные убийцы.

— Нет, Рени. Ты всё не так поняла, — в голосе его — убаюкивающий рокот волн. Бесконечное движение кружевных заплаток пены. От его интонаций кружится голова. Я пытаюсь сопротивляться его спокойным интонациям. — Мне незачем его убивать.

— Однако он мёртв. И только вы стояли рядом.

Он пожимает плечами и облокачивается о поручни. Слишком спокойный.

— Раз ты мне не веришь, я не буду пытаться переубедить тебя. Но пока вокруг меня будут плясать все, кому ни лень, убийца придёт и заберёт ещё одну жизнь. Думаю, ему нужна конкретная жертва. И думаю, в следующий раз он не ошибётся.

Я не успокоилась, нет. И подозрительность моя никуда не делась, но мне хотелось ему поверить — дурацкая такая безрассудная черта характера — думать о людях лучше, чем они есть на самом деле.

— Ещё одна жертва? — спросила, словно ногой тонкий лёд потрогала.

Гесс кивнул.

— Посмотри мне в глаза, Рени. Я твой напарник. И никогда не лгу. Тот, кто перерезал этому несчастному горло, выбросил нож за борт. Поэтому я не могу ничего сделать. А то бы уже нашёл его.

Странные какие-то вещи он говорил. Не слишком логичные. Я сделала шажок вперёд. Смотрела в его спокойное лицо, думала.

— Ничего не понимаю, — честно призналась я, стараясь не смотреть на труп.

Гесс вздохнул.

— Тебе ничего не показалось странным?

Тишина. Словно все вымерли. Не слышны голоса команды. А ведь должны же шевелиться, разговаривать? Что происходит?.. И мы больше не идём под парусами

— под ногами палуба подрагивает. Значит работает механическое сердце корабля.

— Ты о тишине?

— Не только. Посмотри на него.

Делаю над собою усилие. Снова смотрю на уснувшего навеки. Ничего не вижу в нём особенного. Один из сопровождающих Орландо. Их двое, и они похожи. Наверное, братья. Трудно сказать — я никогда не рассматривала их специально. Они как тени — не очень приметные, но неизменно рядом с сыном Дона Педро.

— Не видишь? — подстёгивает меня голос Гесса.

— Нет, — я всё ещё пытаюсь понять, что необычного смог увидеть мой несносный напарник. И почему я стою к нему спиной и не пытаюсь орать?

— Он одет, как Орландо. Платок на шее. Шёлковая рубашка. Шляпа.

— А сзади они и так похожи, словно одной матерью рождённые, — холодею я. — Тот же рост, манера двигаться… Боже, у них даже причёски почти одинаковые.

Я стремительно оборачиваюсь и непроизвольно цепляюсь в рукав Гесса.

— Ты хочешь сказать, они хотели убить Орландо?

— Не знаю, как «они», но кто-то один — точно. Пойдём, посмотрим, почему так тихо. «Марселла» словно вымерла.

Я шла, намертво вцепившись в Гесса. И никакая сила не смогла бы меня сейчас оторвать от него. Воображение рисовало страшные кровавые картины, где все лежат мёртвые, с перерезанными горлами. Или отравленные ядом. И не осталось больше никого — только я, Гесс и Герда: моя бывшая домоправительница точно была жива, когда я выходила из каюты. Её сладкое похрапывание я не спутаю ни с чем.

Солнце уже взошло из-за горизонта и окрасило волны красным, отчего мне стало ещё неуютнее. И кровавые реки в моей голове превратились в бесконечное море.

Реальность оказалась намного проще и приятнее: вся команда, включая Орландо и оставшегося телохранителя, спали мертвецким сном. Беспробудным и странным. Но от облегчения я готова была плакать и целовать мрачного Гесса. Целоваться, конечно, я не полезла, но на миг прижалась к нему. К единственному человеку, что стоял со мной рядом. К единственному, с кем я сейчас могла разделить радость. И он охотно принял мой порыв — обнял крепко и надёжно.

Так часто делал мой папа. От таких объятий веет спокойной уверенностью и теплом. Если закрыть глаза, то можно поверить, что ничего не случилось. А всё вокруг — всего лишь дурной сон или дурацкий розыгрыш. Но люди были живы — и это примиряло меня с действительностью. Оставалась только целая гора неудобных вопросов: кто и зачем хотел убить Орландо и куда на самом деле мы вляпались?

Глава 21. Тяжёлое право на доверие

Их опоили — я видел это ясно. Такие вещи, если сосредоточиться, определить несложно. Тем более, у людей. Со мной всё понятно — меня не свалит ни одно человеческое пойло: ни в еде, ни в воде я не нуждался. Рени оказалась единственной, кто не принял снотворное, подмешанное в еду или питьё? И кто-то должен был провернуть это незаметно.

Корабельный кок храпел вместе со всеми. С удивительно ясной улыбкой на лице. Меня даже пот прошиб, когда я на миг подумал, что всё это могла сделать Рени. Шаракан, какие только мысли в голову не полезут, когда сталкиваешься с нелогичными странностями.

Она была напугана. Она не смогла бы скрыть своё коварство. Вся как на ладони. А ещё она подозревала меня. Даже сейчас, когда так доверчиво прижималась ко мне, испытав облегчение.

Я готов был продать душу, чтобы стоять рядом с ней. Вдыхать её запах. Сходить с ума. Но не сейчас, когда она полна сомнений.

— Что будем делать? — спросила Рени, разрывая невидимые нити хрупкого равновесия, что оплетало нас невольно. Рядом с ней я чувствовал себя сильнее и увереннее. Могучим властелином, способным на вещи, которые, возможно, никогда бы не стал делать в прошлом. И, кажется, меня не пугает эта зависимость.

— Посмотри мне в глаза, — потребовал я тихо. Рени вздрогнула, но повиновалась. Два испуганных беспокойных озера. Ресницы слиплись стрелочками от слёз. — Я хочу, чтобы ты мне доверяла. Понимаю, это сложно. Но без этого ничего не получится.

Она отвела взгляд, закусила губу.

— Не могу, Гесс, — выпалила Рени, и по её решительному виду я понял: сейчас она выскажется, выплеснет всё, что на душе накопилось.

Отчего-то стало легко и спокойно. Может, это и к лучшему. Наконец-то она перестанет вести себя подчёркнуто равнодушно, вежливо и отстранённо, словно я пустое место.

— Я тебя внимательно слушаю, — подтолкнул я её к откровениям, а сам прислонился плечом к стене, сложив руки на груди.

— Нет! Это я тебя слушаю! — взорвалась она, вспыхнув. — Ты появляешься, как чёрт из табакерки, в моём гараже. Непонятный и опасный! С дурацким кроликом за пазухой! А потом начинают происходить странные события! В моём тихом и спокойном Лидли, где поимка мелкого воришки — сенсация, которую месяцами перетирают наравне со светскими сплетнями! Я всё ждала, когда снова случится что-то необычное, чтобы наконец-то утвердиться в своих подозрениях. И вот, результат, — Рени обвела дрожащей рукой каюту, где вповалку спали капитан и боцман.

Она сделала шаг назад, словно хотела быть от меня подальше, оступилась и чуть не упала, но чудом удержала равновесие. У меня от её слов брови на лоб полезли бы, не умей я сохранять спокойствие. Сколько фантазии, какой накал страстей, оказывается, живёт в этой хрупкой девушке.

— Продолжай, — в голосе моём слишком много жёсткости, которую Рени наверняка примет за угрозу. На самом деле, я просто хотел, чтобы она высказалась до конца.

— Нечего продолжать, Гесс, — она расправила плечи. Очень храбрая и боевая Рени. Напряжённая, как туго закрученная пружина. — Ты можешь убить меня. Или это сделает твой таинственный напарник? Тот, с картавым противным голосом? Мне не страшно. Я только хочу знать: почему? Зачем всё это? — она снова обводит рукой помещение и плечи её опускаются, будто от невольного груза.

Я вздохнул. Раз. Другой. Слова с языка не шли. А она ждала, готовая умереть. Почти безвольная жертва, не умеющая сопротивляться. Если так пойдёт дальше, она сдастся без звука в самый опасный момент.

Миг — и я рядом. Сжимаю её горло пальцами, а другой рукой намертво захватываю в плен её тонкое запястье. Всего лишь одно, давая шанс. И она не разочаровала. Издала возмущённый вопль и со всей силы ударила меня по лицу, одновременно делая попытку заехать коленом в пах.

Рени боролась, как тигрица. Я почти не шевелился — уклонялся только от её атак. Ничего не стоило её придушить, обездвижить, но мне важно было вот это — её яростное сопротивление — иступлённое и безрассудное.

— Замечательно, — прошептал я, всё же захватывая в плен её руки: сжал запястья, завёл их за спину и прямо впечатал девичье тело в своё. — А говорила, что готова умереть.

— Пусти! — прорычала она мне в лицо, дёргаясь изо всех сил. — Вы… ты… что себе позволяешь? Я сказала: мне не страшно умереть!

— Это одно и то же, Рени. Одно и то же.

Она на мгновение замерла — раскрасневшаяся, потная, окутанная таким запахом, что я почувствовал головокружение. А затем сдула завиток со лба и заявила:

— Что, так и убьёшь, ничего не объяснив? Я не согласна, понял? Не согласна!

— Рад это слышать, — прошептал ей почти в самые губы и наконец сделал то, о чём давно мечтал: поцеловал. Мягко, не спеша, с наслаждением. Не забирал энергию и не делился. Просто целовал, как мужчина целует желанную женщину. Нежно и трепетно, с чувством, что мир вокруг рушится — и плевать.

Рени дёрнулась пару раз, а затем притихла. Я медленно разжал пальцы, отпуская её руки. Она не сразу поняла, что свободна. А потом я почувствовал, как её робкие ладони прошлись от моих запястий до предплечий и замерли, не решаясь на большее.

Дрожь. Неукротимая. Сумасшедшая. Трепет и радость.

Я гладил её золотые волосы, зарывался пальцами в растрёпанные пряди. Трогал нежные ушки и горячие щёки. Дарил поцелуи подбородку и прикасался губами к векам. Чувствовал её жаркое дыхание и снова возвращался к желанному рту.

Я испугался силы своего желания. Сам сделал самый тяжёлый, почти невозможный шаг назад. Рени шумно дышала. Я плохо контролировал себя и чувствовал, как сжимает грудь от нехватки воздуха, понимая: воздух здесь совсем не при чём. Не живой и не мёртвый может обходиться без кислорода. Но почему-то ему невозможно обойтись без девушки с золотыми волосами. Без девушки, которая ему не верила, и от этого — огромная дыра в груди.

— Я не убью тебя, Рени, — слышу свой спокойный голос, бездонный, как пропасть. — Потому что у меня нет причин делать это. И ничего не объясню. Потому что не похищал твоего отца, не убивал несчастного на палубе. У меня нет доказательств. Только честное слово. Но оно ничего не значит для тебя. Ведь так, мисс Эренифация Пайн?

Рени

Я потёрла то место на горле, где недавно были его пальцы. Нужно что-то сказать, но в ушах — звон, в голове — пустота.

— Я не знаю, — ответила честно, как только удалось перевести дух. — Мне хочется тебе верить, но я не могу. Слишком много вопросов и тайн. И нет ни единого доказательства, что ты говоришь правду.

Он ухмыльнулся криво. Мрачная улыбка хищника. Меня трясёт от этого человека.

— Есть вещи, о которых я не могу рассказать тебе, Рени. Но они никак не связаны с тобой и теми событиями, что нежданно ворвались в твою жизнь. Если тебе необходимы доказательства, наверное, это можно устроить. Я никогда не лгу — говорил неоднократно, но ты не хочешь в это поверить. Я могу сказать неправду, но не без последствий. Враньё для меня заканчивается одинаково: я испытываю боль.

Очередной бред. Чушь. Он словно укачивал своим голосом. Ему хотелось верить.

— Ерунда какая-то, — возразила и поморщилась: так неуверенно это прозвучало. — Боль можно сымитировать.

— Да, — Гесс больше не улыбался. — Но нельзя сымитировать следы от боли. Я хочу, чтобы ты увидела. И если после этого останутся сомнения, значит я смирюсь с тем, что ты мне не доверяешь. Приму. И даже готов буду понести наказание от любого на этом корабле. Но больше не смогу быть рядом и помогать тебе.

Я прикоснулась ледяными ладонями к пылающим щекам. И тут в голову пришла дурацкая мысль. Услужливо всплыла почему-то сцена, произошедшая в моём доме. Кажется, миссис Фредкин тогда спросила, сколько ему лет, а Гесс ответил, что сто двадцать восемь. Врал. Или иронизировал — неважно. И ничего не случилось.

— Кажется, ты говорил, что тебе сто двадцать восемь лет? — он спокойно встретил мой насмешливый взгляд. — И земля не разверзлась под твоими ногами, насколько я помню.

— Да, ничего не случилось. Потому что я говорил правду.

— Хорошо сохранился для такого древнего возраста, — не унималась я.

— Согласен, — в его лице — ни грамма иронии.

— Тогда солги сейчас.

Он помедлил. Встал поудобнее, широко расставив ноги, словно хотел стоять поустойчивее. Меня насмешили его приготовления. Показалось, что он намеренно пытается произвести на впечатление.

— Мне… двадцать… восемь… лет.

Я почти не сдерживала улыбку, когда он выдавливал из себя слова. Можно подумать, и впрямь что-то случится! Гесс покачнулся. Побледнел. На лбу выступила испарина. А затем он начал непослушными пальцами расстёгивать рубашку.

Я нахмурилась. Если такое можно сымитировать, то он великолепный актёр. Или иллюзионист. Видела я пару раз этих фокусников, что приезжали в Лидли потешить толпу. Но внешне Гесс выглядел плохо. Точнее — очень плохо.

Он медленно распахнул рубашку, обнажая грудь. От плеча до живота тянулась ссадина — вспухшая и некрасивая. Словно его кнутомом стегнули.

— Может, у тебя это было, — возразила я из чистого упрямства.

Гесс прикрыл глаза, кивнул и, выдохнув, повторил уже скороговоркой, будто боялся опоздать:

— Мне двадцать восемь лет.

Он снова покачнулся, и в этот раз упал на колени. На груди вспухла ещё одна полоса. Прямо на моих глазах. Я вскрикнула. Гесс, пошатываясь, поднялся. Он тяжело дышал. Волосы, мокрые от пота, слиплись.

— Надеюсь, этого достаточно? — произнёс Гесс глухо, не глядя на меня.

Я кивнула, потом помотала головой. Не могла оторвать взгляда от уродливых рубцов, что на глазах меняли цвет и теряли припухлость. Словно исчезали. Рассасывались. И только лилово-чёрные полосы говорили о том, что мне ничего не привиделось.

Гесс застегнул рубашку и поднял глаза.

— Как тебе может быть сто двадцать восемь? — наверное, глупее я ничего не нашла спросить, но именно это слетело с языка.

— Я нездешний, — только и сказал он. — В других местах всё немного иначе, Рени. Как радужный кролик, например. Как кустики мимей. Как то, что я не могу лгать без боли.

И я сдалась. Мне отчаянно хотелось верить. И не хотелось остаться одной, расхлёбывая жуткие события. Что-то мне подсказывало: впереди достаточно сюрпризов. И я не желала получать их в одиночку.

— Что будем делать? — спросила, в очередной раз обводя каюту взглядом.

Гесс взял мои руки в свои ладони.

— Пообещай, что не испугаешься, — потребовал он, глядя мне в глаза. И я кивнула, хотя не была уверена, что смогу сдержать обещание.

Гесс

Рени будто сбросила с плеч тяжёлый груз. Решение далось ей нелегко. И я даже был рад, что добровольно пошёл на ложь. Боль — ничто по сравнению с недоверием. А нам никак нельзя погрязнуть в подозрительности друг к другу.

— Я сейчас сделаю кое-что. Пожалуйста, просто прими без вопросов то, что увидишь. Это очень важно, — она смотрела на меня во все глаза и молчала. — Есть вещи, которые я не объясню. Не хочу и не могу лгать — ты видела. И сказать правду сейчас, наверное, не имею права. Может быть, позже. А может быть, никогда.

— Как с тобой сложно, Гесс Тидэй, — пробормотала Рени и вздохнула: — Избегать глупых и ненужных вопросов научил меня отец. Порой не получается, да, я всё же девушка, но кто предупреждён, тот вооружён. Делай, что должен, напарник.

Её слова согрели меня. Кровочмаки всё же не бездушные хладные твари. И мне нужны её поддержка и понимание, как бы я ни храбрился и ни говорил, что я сам по себе, а обитатели этого мира — по другую сторону реальности.

— Постой немного смирно, — попросил я Рени, и она послушно замерла. Я крепче сжал её ладони и прикрыл глаза. Позволил нырнуть поглубже. Какая у неё мягкая, гладкая кожа…

Рени принимала яд вместе со всеми. Такие следы не скрыть. Но она смогла почему-то проснуться. И я не видел причины для исключения. По идее, она должна была сейчас спать в своей каюте, рядом с миссис Фредкин.

Я выпустил её руки из своих и мотнул головой. Чувствовал себя паршиво: перед глазами всё плыло, тело ломило. Следы — последствия лжи — горели огнём. Сходить они будут долго и довольно мучительно. Регенерация здесь бессильна. Я потерял слишком много энергии. Слишком. И пополнить её запасы быстро можно только одним способом — кровь. Но я сейчас и думать об этом не мог.

Я выдохнул и сосредоточился. Раскинул руки, чтобы охватить как можно больше видимого и скрытого пространства; почувствовать людей, что спали и пока не собирались просыпаться. Теперь я знал, чем их опоили, и мог «увидеть» каждого. Найти бодрствующего, если он есть.

Все спали, кроме крыс, Крысы. Живые, с горячей кровью. В голове помутилось от осознания, что я могу хоть немного восполнить силы. Но рядом Рени. Может быть, потом…

Ноги не держали, и я рухнул в кресло капитана, пытаясь совладать с дыханием и крупной дрожью. Волосы противно слиплись от пота. Рени смотрела тревожно. Я таки напугал её.

— Тебе плохо? — она переживала. И это помогло мне выдержать.

— Сносно. Есть странности в этой истории, — я решил, чем меньше мы будем скрывать друг от друга, тем лучше. — На корабле не спим только мы. И если не я и не ты убили несчастного и опоили команду, должен быть кто-то третий. Но его нет. Я проверил каждого.

Рени устало пожала плечами:

— Он мог быть не один. С напарником. И никто не мешал им сделать дело, а потом принять снотворное, чтобы не попасть под подозрения. Но сон не должен длиться слишком долго. Иначе корабль без управления рано или поздно пойдёт ко дну. И если бы нас всех хотели уничтожить, не было никакого смысла убивать Джако. Или Джереми. Я их путаю. И ещё, — Рени запнулась и прикусила губу, задумавшись. Затем в глазах её вспыхнул свет и мелькнула догадка. — Если убийца нацеливался на Орландо, то он не член команды. Того времени, что мы в море, достаточно, чтобы различать людей.

Она меня восхищала. Нет, правда. Обычные девушки в такой ситуации истерят и плачут, а Рени выстраивает железные логические цепочки.

— В темноте? — возразил я. — Одинаковая одежда, причёска, рост? Если спешить, можно ещё и не таких ошибок наделать.

Рени потёрла лоб и поморщилась.

— Он должен был спать вместе со всеми. А почему-то оказался на палубе.

— Или вышел и уснул, — снова не согласился я.

— Гадать можно до бесконечности.

— А ещё ты тоже выпила зелье, подмешанное в питьё.

Рени вздрогнула. Задумалась. Пошла пятнами. Возмущённо открыла рот.

— Ты же не хочешь сказать, что это я?! — как она очаровательно краснеет, однако. И мне немного стало легче от всплеска её энергии. Да, я забирал. Но только то, что и так уходило от неё в порыве негодования.

— Не думаю. Просто ты должна спать вместе со всеми, Рени.

— Может, у меня организм невосприимчивый? — предположила она. Я не стал спорить. Ничего необычного не было в ней. На первый взгляд.

— Давай всех будить, — вздохнул тяжело, понимая, что после этого точно свалюсь. Но мне повезло: видимо, действие снотворного заканчивалось. Люди просыпались легко.

Самыми «сложными» оказались Орландо и оставшийся телохранитель.

— Ещё немного — и у нас был бы не один труп, а три, — мрачно изрёк я. Сил у меня почти не осталось, пришлось и воздействовать, и тормошить. — Воду, Рени! Будем в чувство приводить. Зато теперь можно предположить, что тому, на палубе, досталось меньше. Или он вообще не пил эту гадость. И, заподозрив что-то неладное, пошёл вслед за отравителем. За что и поплатился.

— Ты уверен? — спросила Рени, наблюдая, как я пытаюсь влить в почти никакого Орландо воду.

— Нет, это только версия. К сожалению, мысли трупов я читать не умею.

Девушка посмотрела на меня долгим взглядом, и я понял, что почти проболтался. Спроси она сейчас в лоб — и только молчать или говорить правду. К счастью, Рени ни о чём спрашивать не стала, а тут же принялась отпаивать выжившего телохранителя. Тот оказался куда покладистее доновского сына.

Орландо стискивал зубы, мотал головой, вырывался. Из последних сил пришлось надавить ментально, подчиняя своей воле. Удалось так себе: хотелось свалиться и уснуть надолго. Крысы. Живые, горячие. Нужно добраться до них во что бы то ни стало.

— Давай! — зарычал я, надавливая красавчику на желудок. Рени повторила манёвр с охранником.

— Что происходит? — промямлил Орландо, как только немного очухался.

Я уже почти не слышал, что объясняла Рени. Уловил лишь, как тревожно вскрикнул телохранитель:

— Джереми?!

Значит, в живых остался Джако. На этой мысли я благополучно и выключился, как сломавшийся механизм.

Глава 22. Разбирательство и переполох

Рени

— Вы не понимаете! — из рассерженного капитана разве что искры не сыпались. Он пребывал в ярости, негодовал так буйно, что хотелось юркнуть за дверь и спрятаться за каким-нибудь шкафом, как в детстве. — Это не просто корабль и не сброд матросни, подобранной наспех в первом попавшемся порту! Это судно принадлежит лучшему другу дона Педро! И покушение на жизнь его сына или убийство — это оскорбление! Кровная месть и мгновенная смерть! На такое не пойдёт ни один член команды ни за какие деньги мира! Мы ещё не сумасшедшие, чтобы наживать таких врагов!

Гвидо Чирелли потемнел лицом и сверкал глазами. Ещё немного — и дым повалит из ушей, как у чайника с двумя носиками. Мне вдруг стало смешно, и я еле сдержалась, чтобы не хихикнуть.

— Не кричи на девушку, — приказал Орландо, бледный, как смерть. На удивление, он вёл себя спокойно. Ни испуга, ни затравленного взгляда. Почему-то казалось, что такое изнеженное растение, как он, впадёт в истерику.

На палубе истово выкрикивал незнакомые слова и рыдал Джако. Вот кто потерял контроль и сломался. Я тревожно посмотрела на Гесса. Я без конца притрагивалась к его щеке и ловила рукой чуть слышное дыхание. Редкое, но стабильное. Он то ли спал, то ли упал без сил. Больше походило на истощение: серое лицо, запавшие глаза, сухие губы. Но что я понимала в болезнях, когда у нас в доме почти никто и никогда не болел? А ещё его странные действия, о которых нельзя спрашивать. Вот как, скажите, молчать, если не укладывается в голове всё, что он делает?!

— Пустите меня!

О, Господи… мы совершенно забыли о Герде! Гесс разбудил всех, кроме неё. Даже не вспомнили, а точнее, не дошли после спасения Орландо и Джако. Я закрыла глаза, слыша, как мой верный боевой танкер прорывается сквозь плотный заслон охраны. И ей это удалось. Она ворвалась внутрь, как смерч.

— С тобой всё в порядке, моя девочка? — мисисс Фредкин окинула каюту Орландо взором василиска. Как не превратила в камень всех и каждого — секрет, но даже бравый Гвидо перестал метать молнии и стал словно меньше ростом. Про позеленевшего херувима я вообще молчу.

Я кивнула, но сказать ничего не успела: взгляд бывшей домоправительницы упал на Гесса, и она завопила во всю мощь своих необъятных лёгких:

— Уби-и-и-или! Мистера Тидэя уби-и-и-или!

— Герда, нет! — попыталась я перекричать взволнованную женщину, но с таким же успехом я могла сдвигать горы голыми руками.

Впрочем, долго истерить было не в её правилах. Колыхнув бюстом и пышным задом, она деловито сверкнула глазами на капитана:

— Кипятка! Сейчас я его живо приведу в чувство!

— Я вам не мальчик на побегушках — взвился горячий мистер Чирелли.

— Вы капитан, и отвечаете за здоровье и жизнь каждого члена команды и пассажира! — Герду просто так не сбить с нужного курса. — Никто не просил лично вас бегать за кипятком. Для этого у вас есть вон та свора, что топчется возле дверей и подслушивает каждое слово!

— Зачем вам кипяток? — забеспокоился Орландо, как только за капитаном, плюнувшим в сердцах, захлопнулась дверь. — Я не слышал, чтобы в чувство приводили таким зверским способом.

Миссис Фредкин расправила плечи и кинула на бедного парня полный презрения взгляд.

— Чай, молодой человек. Крепкий, как верёвка висельника. И сладкий, как грех!

Она выплыла с гордо поднятой головой, тряхнув на прощание растрёпанными кудельками и поправляя съехавший набок отложной воротник. Выглядела она неидеально, но несла себя с таким достоинством, что я невольно позавидовала: уверенность всегда смотрится выигрышно, даже если во всём остальном ты далёк от совершенства.

Я бы не удивилась, если бы она и мёртвого Джереми подняла. Потому что стоило ей только заварить чай из своих неприкосновенных запасов и цокнуть ложечкой, размешивая сахар, как, застонав, открыл глаза Гесс.

— Пейте! — приказала моя несравненная матрона, и мистер Хищник не посмел ей и слова поперёк сказать: Герда поила его с ложечки, как маленького и, кажется, её безотказный рецепт действовал. После нескольких глотков Гесс ожил, смог взять стакан в руки и пил, не спеша, уже сам.

— Можно ещё? — просипел он севшим голосом, протягивая пустую ёмкость. И сахара побольше, пожалуйста.

— Семь ложек не размешивая! — умильно хохотнула Герда и с удовольствием принялась потчевать своего любимца очередной порцией горячего душистого чая.

Орландо мигнул. Он, не отрываясь, следил за невольной идиллией. Ну да. Такую миссис Фредкин ему вряд ли удастся увидеть по отношению к себе. Она, даже стоя к нему в профиль, умудрялась выказывать презрение. Уголком губ. Брошенным грозно вскользь взглядом. Мне чудилось, что и в маленьком ушке сосредоточилась неприкрытая суровость к несчастному Орландо.

Я усталой тряпкой висела на стуле. В голове мутилось. А ещё я почти ничего не соображала. На палубе слышались крики, беготня, громкие команды капитана. Джако наконец-то перестал рыдать. Я в который раз подумала, что для телохранителя у него слишком слабые нервы. И ничего, абсолютно ничего не прояснилось.

— Кажется, пора вам, мистер Орландо Фольи, рассказать присутствующим, с какой целью вы решили посетить историческую родину. И, может, у вас есть собственные соображения, почему вас хотели убить?

Это Гесс подал голос после третьей чашки ужасного пойла с диким количеством сахара. У меня бы уже всё слиплось, а у него, я гляжу, всё хорошо. И выглядит он сейчас почти, как всегда.

Орландо выпрямился, упрямо сжал губы и гневно сверкнул глазами на мистера Тидэя.

— Это не имеет никакого отношения к случившемуся, поверьте. Я даю слово чести.

Миссис Фредкин замерла, как охотничья собака. Она незаметно задвинулась в уголок и стала почти незаметной, хотя с её габаритами это практически невозможно. Вот что значит сила любопытства!

— Тогда кому вы перешли дорогу? Насолили? Или это за грехи вашего батюшки вы чуть не отправились топтать Небесный Тракт?

Железная хватка. Намертво сжатые челюсти на шее жертвы. Такой знакомый и опасный мистер Гесс. Я поёжилась от его пронзающего насквозь взгляда. К счастью, этот смертельный клинок достался Орландо, а не мне.

Неудобный и ужасный мистер Гесс. Но всё же я не могла не признаться: я радовалась, что он очнулся. Я исподволь любовалась им и восхищалась.

Гесс

Орландо не лгал. Ему было смешно, что «это дело» может кому-то показаться опасным. Он свято считал, что его не убивать должны, а наоборот — пылинки сдувать. Кто должен и почему, я понять не смог. Всплывало какое-то семейство: приземистый мужик с усами-щёткой, чем-то похожий на его великого папашу, волоокая матрона с нежными ручками и куча детишек мал мала меньше. Видать какая-то родня.

— Я не знаю, кому нужна или выгодна моя смерть. Я много лет не приезжал на Цилию. Из-за отца? Конечно, у него есть враги, но, насколько я знаю, нет заклятых, где все вопросы решают кровью.

Опять кровь. Заколдовано всё на крови. Я почувствовал, как нестерпимо пылает глотка. От сладкого я пришёл в себя, но до конца не восстановился, конечно. А ещё горели огнём отметины на коже. Но им ничто не поможет. Ни кровь, ни лёд.

— Если вы сейчас не сосредоточитесь, — зловеще заметил я, — в следующий раз можете не проснуться.

Сын великого дона только безразлично пожал плечами и, уставившись в пространство своими бархатными глазами, медленно пояснил:

— От судьбы убежать сложно, мистер Тидэй. К тому же, к закату мы подойдём к берегам Цилии. Надеюсь, там всё и прояснится. Но я услышал вас. Мы будем осторожны. Я и Джако.

Я презрительно фыркнул, выражая без слов, что думаю о его несравненном телохранителе. Орландо вперил в меня сердитый взгляд.

— Не стоит так думать о моих людях. Они лучшие. Он и погибший Джереми. Я посмотрел бы, если бы у вас отрезали правую руку. Но люди живут без конечностей. Точно так выживет и Джако. И ещё. Я думаю, капитан Чирелли прав. На корабле не стоит искать предателя. Его здесь нет и не было. Вам просто не пришло в голову, потому что вы никогда не бывали на Цилии и не знаете, как и сколько идёт корабль к её берегам. Да и берега пока что не видно, но он близко. У острова есть одна особенность: он окутан туманами. Может, ещё и поэтому его нет на общепринятых картах.

Орландовские глаза сверкали из-под ресниц предупреждением. По его интонациям и намёкам я понял: он не желает вдаваться в подробности при дамах. Но можно было уже ничего не говорить. Догадка прошила мозг молнией. Ну, конечно.

— Я понял вас, мистер Фольи, — сухо выдавил я из себя нужные слова и увидел, как благодарно сомкнулись ресницы красавчика.

Наверное, он не хотел пугать Рени. Она и впрямь неважно выглядела. Особенно, если учесть, что приняла сонное зелье вместе со всеми, а спала мало. Остатки отравы до сих пор бродят в ней. Но, как бы там ни было, того, кто проник на судно, не интересовали другие люди, кроме Орландо, поэтому никто не пострадал.

Я встал на ноги. Я почти в норме, если не учитывать «полосы лжи».

— Дамы, я провожу вас, — спокойно заявил я и почтительно открыл дверь. Миссис Фредкин выплыла первой. Железная леди. Ни единый мускул не дрогнул на её лице. Спрятала своё недовольство поглубже. Ещё бы. Уйти оттуда, где можно набраться информации, под силу не каждому. Герда сумела. Рени дела до сплетен не было, поэтому она молча поднялась, не отказалась опереться на мою руку и покорно скрылась в маленькой каюте, где они обитали с Гердой.

— Я предлагаю вам закрываться на засов. И это не просьба, а почти приказ, — я бы светился от счастья, если бы эта парочка была из пугливых. Хотя бы на данное время. Но две пары глаз смотрели на меня без всякого страха.

Я поклонился и отправился к себе, всё ещё мечтая о корабельных крысах. Мерцатель в углу пискнул, мило шевельнул ушами и, сев на задницу, сложил передние лапки на груди. Я тяжело вздохнул. Так он реагировал только на появление Рени. Но мне его сигналы без надобности: её запах я теперь чувствую издалека. И чем дольше она рядом, тем острее восприятие.

Так что когда дверь без стука отворилась, я сидел на кровати с каменным лицом. Кажется, на неё это уже не действует. Она вызывающе посмотрела на меня и вздёрнула подбородок повыше.

— Выкладывай, напарник, — заявила с порога и для верности подпёрла дверь спиной.

— Миссис Фредкин будет очень недовольна, Рени, что ты находишься сейчас в каюте наедине с мужчиной.

Мне самому стало противно от собственного занудливого тона. Я поморщился, невольно притрагиваясь пальцами к надоедливым полосам под рубашкой.

— Миссис Фредкин благословила меня на этот подвиг, — не моргнув глазом, заявила эта удивительная девушка и участливо спросила: — До сих пор болит?

— Болит. Это надолго. Но это то, с чем я справлюсь. Что ты хочешь узнать, Рени?

— Ну, если ты думаешь, что никто не заметил красноречивой сигнальной системы бледнолицего Орландо, то ты ошибаешься.

Она деловито попинала ногой ножку моей койки. Решительная. И такая хрупкая.

— Надо же. А я думал, ты пришла сюда, чтобы тайком сорвать пару поцелуев, — я сошёл с ума, определённо, если говорю об этом. Она вспыхивает так мило, так знакомо, а мне кажется, что я никогда не привыкну к её маленьким особенностям.

— Если ты думаешь, что этим собьёшь меня с толку, то не выйдет. Если решил, что заморочишь мне голову, то тоже неправ.

Я бы мог с лёгкостью надавить и «сбить», и «заморочить», но не хотел. Не с Рени. Слишком непрочно ещё доверие, которое я вырвал у неё достаточно высокой ценой.

— Мы почти приплыли, Рени, — вздохнул я. — Кажется, совсем скоро закончится наше путешествие морем. Очень близко от нас Цилия — остров, куда мы направляемся.

Рени присела рядом со мной. На самый краешек койки. Спина прямая, руки сложены на коленях. Золотой локон выбивается из причёски и упругой спиралью ласкает шею. Хочется прикоснуться к нему, и я не сдерживаюсь. Девушка затаивает дыхание, но не дёргается. Поворачивается ко мне плавно и смотрит настороженно.

— Я слышала, что сказал Орландо, так что твоя «свежая» новость не нова. Там было что-то, чего я не уловила. А ты… я видела по твоим глазам — догадался.

Я прикоснулся губами к её шее. Рени прерывисто вздохнула, но не отстранилась. Я вдруг понял, что не хочу никаких крыс. Ни сейчас, ни потом. Её запах не просто кружил голову, а вливался в меня, шёл по жилам, и я чувствовал, как начинает бурлить энергия. Каких сюрпризов ещё полна простая человеческая девушка?

— Убийца пришёл морем. Его нет на корабле. И, к счастью, ему не нужен никто, кроме Орландо. Вот что хотел сказать твой красавчик.

Глава 23. Поцелуй и прошлое

Рени

Когда он прикасается ко мне, это… так необычно. Он всегда так действовал на меня. С самого начала. Выводил из себя, тревожил.

Когда он пропускает сквозь пальцы мои волосы, чудится, что я вижу искры, какой-то неясный свет. Так странно, будто я проваливаюсь куда-то очень далеко и слышу музыку — неясный тихий звон. Как от мимей.

— Может, ты поцелуешь меня, Рени? — спрашивает этот невыносимый мужчина, и я замираю, затаиваюсь, каменею, как статуя. Только его горячее дыхание обжигает шею, и хочется зажмуриться покрепче, подумать, что эти слова мне снятся.

Он не торопится. Не подгоняет. Не делает лишних движений. И я поворачиваюсь к нему медленно. Его губы рядом — твёрдые, рельефные, изумительно гармоничного рисунка. Какой гениальный художник рисовал этот чёткий идеальный контур? Я хочу. Хочу прикоснуться к нему. Это как жажда, когда гортань ждёт спасительной влаги. Это как земное притяжение, которого не избежать — оно обязательно победит. Это как помешательство.

Я чувствую, как учащается дыхание, как сердце колотится сумасшедше неровными толчками. У меня даже в глазах темнеет, словно я собираюсь прыгнуть с церковной колокольни.

Миг — и я касаюсь его губ своими. Шалею от собственной смелости и откровенности. Забываю, как дышать, а потом ловлю воздух полуоткрытым ртом, как рыба, что потеряла свою стихию. Больше я не решусь, нет. Ни за что. Но я уже ухнула вниз — сделала шаг и потеряла почву под ногами. Куда я лечу, господи? Что я творю?

— Не бойся, Рени, — шепчет он и приникает к моему полуоткрытому рту.

Это совершенно по-другому. Не так, как было. Это что-то намного глубже, интимнее, до невольной дрожи в теле, до слёз, что неожиданно брызжут и туманят взор. Я чувствую, как его язык раздвигает мои губы и проникает внутрь. Горячо. Неожиданно.

Белая молния горячим током пронзает меня от груди до живота. Тугая спираль скручивается внутри, отчего становится сладко и страшно. А ещё приятно. Я хочу отпрянуть, сбежать, но не могу пошевелиться. А затем делаю противоположное — приникаю к этому опасному мужчине, касаюсь его напряжённых мускулов на предплечьях. И поцелуй становится бездоннее и ярче.

Его пальцы в моих волосах. Его низкий стон отзывается в ушах эхом. И хочется быть ближе. Прижаться. Коснуться своей грудью его груди. Погладить тёмные брови, очертить острые скулы. Но я нахожу силы всё же отстраниться. Мягко, через «не хочу». И он не держит меня. Отпускает, хотя я чувствую, как, дёрнувшись, на миг протестуют его руки. И от этого становится хорошо.

— Что мы делаем? — мой голос тоже хрипит, а щёки горят, как красные фонари на улице Сладких Утех.

— Целуемся? — Гесс невольно смеётся и поправляет мне локоны. В его движениях столько грации, а пальцы так ловко справляются с тяжёлой задачей — придать моей причёске более-менее нормальный вид, что я любуюсь его естественностью. В нём нет фальши. Как я раньше этого не замечала?

— Это помешательство, — заявляю я, разглаживая туго натянутую на коленях юбку. Гесс вздыхает и встряхивает головой.

— Можешь думать как хочешь, если тебе так легче оправдать себя. Я не считаю, что мы занимались чем-то постыдным и противоестественным.

Я встала и сделала несколько шагов к выходу. Остановилась на полпути. Не стала оборачиваться. Сейчас мне так легче. Лучше не смотреть ему в глаза.

— Как думаешь, что нас ждёт на Цилии?

— Судя по всему, ничего хорошего. Хотя никогда нельзя быть уверенным, чем всё закончится. Возможно, всё не так страшно, как кажется. Но лучше готовиться к худшему и быть настороже. Мне всё не нравится. С самого начала. Но я не умею видеть будущее, так что…

Я всё же поворачиваюсь к нему. Смотрю в лицо. Острые черты. Тёмный взгляд. И губы больше не улыбаются.

— Не умеешь? А я бы не удивилась. Наверное, я сейчас многому бы не удивилась. Но если я спрошу, ты промолчишь или скажешь, что не можешь ответить. Кто ты, Гесс Тидэй? Ведь тебя даже не так зовут — я помню. Я дала тебе это имя, и ты принял. Целая цепь странностей, которые казались просто чудачествами, а на самом деле говорят о чём-то другом.

Я подошла к мерцателю и потрепала круглые растопыренные уши. Радужный кролик радостно пискнул и потёрся мордочкой о мою ладонь. Гесс молчал. Как я и думала.

— И ещё, — я снова посмотрела ему в глаза. Так твёрдо и прямо, как только могла. — Я ни о чём не жалею. И не считаю, что делала нечто постыдное. Я хотела этого. Вот так.

Я вышла и бесшумно закрыла дверь. Прислонилась спиной и перевела дух. Я смелая — да! И пусть он не думает, что я струсила! «Безрассудная», — прошептала мне совесть. «Отстань», — отмахнулась я от неё. Никакого чувства вины. Прочь, всё прочь!

Сердце беспокойно трепыхнулось, словно предчувствуя что-то. И я вдруг ясно поняла: он стоит за моей спиной. Сейчас. Сию секунду. Нас разделяет всего лишь дверь. Не спрашивайте, откуда я это взяла. Знала лишь: он рядом.

— Рени, — услышала его глухой голос. Придерживая сумасшедшее сердце ладонью, я тихонько отлепила спину от деревянной поверхности и на цыпочках ушла. Сбежала. От греха подальше.

Гесс

Она ушла, а я остался стоять у двери. Словно прикованный. Пригвождённый. Распятый её притяжением. Ненормальным влечением. Но меня это не настораживало, а будоражило. Не отталкивало, а манило, как тихий зов, на который нельзя не отозваться.

Гладкое дерево холодило лоб. Здесь, в этом мире, я стал острее чувствовать. Горячее и холодное. Боль и радость. Ярость и счастье. Словно я живой. Будто я человек. И, наверное, я впервые жалел, что ничего нельзя изменить.

«Кто ты, Гесс Тидэй?» — бьётся в мозгу голос Рени, давит на барабанные перепонки, падает ниже и застревает где-то в области сердца неудобным осколком.

Я провожу ладонями по двери каюты. Рени уже нет. Вместо бездушного дерева я воображаю её изгибы и ловлю еле слышный запах, почти растворившийся в воздухе, смешавшийся с сотней других, но всё равно ощутимый. Для меня.

Я оборачиваюсь и делаю два стремительных шага. Падаю на койку и закладываю руки за голову. Нужно успокоиться. Отдохнуть. Но перед глазами непрошенными птицами бьются воспоминания. Всполохи прошлого. Фрагменты жизни далёкого незнакомца Айгесстидэйзамирза — кровочмака из мира Зеосса, единственного сына, любимчика, которому всё сходило с рук…

«Кто ты, Гесс Тидэй?»…

* * *

Ийменбарвардаг — лучший учитель. Ему нет равных в умении вкладывать в головы учеников новые знания.

— Дракон не человек и не животное, — важно чеканит он известные факты. — Высшее существо, способное быть кем угодно. Истинное торжество трансформации, гимн природе, которая не знает слова «умирать», ибо способна перерождаться, меняя облик!

Это его любимый конёк — рассказывать о прародителях, о зарождении жизни на Зеоссе. Он никогда не повторяется слово в слово. Каждый раз можно узнать что-то новое, но мы часто пользуемся слабостью Менбара, чтобы под неспешную речь немного позабавиться.

— Драконы прибыли на Зеосс с далёких звёзд. Им пришлась по душе богатая твердь, способная удивлять и радовать. Им нравилось забавляться и менять суть веществ и материи. Я думаю, они были детьми — любопытными и ненасытными. Или очень молодыми, не утратившими ещё интерес и жажду к экспериментам.

— Как думаешь, Менбар, — вклинивается в рассказ учителя Бейбурмирмигмар, мой друг и вечный соперник. Мы только что поспорили, удастся ли ему повернуть разговор в нужное нам русло, — почему среди нас нет золотоволосых?

Учитель на миг умолкает и окидывает нас подозрительным взглядом. Всем известно: золотоволосые на Зеоссе — редкость, почти невозможное наследование. Появление таких детей — всегда праздник и знак. Но не среди кровочмаков.

— Потому что мы утратили этот признак драконов, когда умерли, — скрипит Менбар и пронзает нас острым взглядом: он чувствует, что все эти вопросы — неспроста, но разгадать ход наших мыслей ему не под силу. — У меня есть собственная теория. Мы были первыми, кого создали драконы. Сильные, ловкие, идеальные, почти неуязвимые. Очень похожие на них, прародителей.

Это что-то новое. Я замираю, вслушиваясь в слова учителя. Иногда он говорит смешные, на первый взгляд, вещи. Или нереальные. А потом оказывается, что во многом был прав.

— Наше племя на тот момент было исключительно золотоволосым, как и сами драконы. Уникальные создания, почти совершенные. Недавно я откопал в очень древней книге, что они звали нас айенниос — дети. Это потом мы стали кровочмаками, когда приняли смерть и воскресли по прихоти прародителей.

Я почти не слушаю. Эту историю знают даже малыши. Драконы создали нас, мшистов — полуживотных, полурастений, деревунов — людей-растений и мохнаток — людей-зверей.

Мы заселяли Зеосс и учились уживаться друг с другом, находить общий язык с людьми. Но однажды Первородные собрались в одном месте, чтобы отпраздновать День Долгого Солнца, и попали в Слом Времени. Туда, где из-под тверди сочится сонный яд. Уснули навсегда. Погибли все сразу. Мужчины и женщины, взрослые и дети.

И тогда драконы опечалились. Впали в неистовство и пожелали, чтобы их самые дорогие и первые творения жили. Им удалось нас воскресить, но мы больше никогда не смогли стать живыми. Застряли между жизнью и смертью. Не старели, не болели. Не нуждались в еде и воде. Но чтобы жить, нам требовалась энергия. Кровь — самая универсальная субстанция, способная дать силы.

Теперь мы темноволосые и темноглазые. Мы быстро заживляем собственные раны и молниеносно передвигаемся. Умеем трансформироваться в одну из нескольких ипостасей: после смерти мы получили запоздалое наследие драконов, коим не обладали при жизни.

За любовь к крови нас прозвали кровочмаками. И до сегодня я понятия не имел, что мой народ назывался по-другому.

— Нас, первородных, становится всё меньше, — печалится Менбар. — Однажды мы вымрем.

Заунывная песнь, нагоняющая тоску. У нас редко рождаются дети. Раньше — чаще, сейчас очень мало. И чем дальше, тем дела с деторождением становятся всё хуже. Плохо быть самой древней, застывшей в развитии расой.

Вряд ли мы исчезнем навсегда — это моё твёрдое убеждение. Я пихаю Бея в бок. Друг делает попытку номер два.

— Говорят, в сокровищнице Первородных лежат доказательства, что никаких драконов не было.

Менбар смотрит на нас с подозрением. Он чует неладное. Но это лишь ничем недоказуемые инстинкты.

— Чушь. Кто тебе сказал такое, мой мальчик?

Только святой Менбар мог не слышать фантазии и домыслы, что шёпотом передаются из уст в уста его учениками. У неумеющих лгать есть свои способы развлекаться. Собирать сплетни, выдвигать смелые теории — один из них. Спорить на интерес по любому поводу — повальная болезнь. Доказать друг другу, кто круче,

— это ли не радость? Это ли не возможность убежать от скуки?

— А ты бывал там, чтобы вещать об этом так уверенно? — Бей умеет выводить из себя всех. — Говорят, туда нет хода. Слишком большой секрет, чересчур великая тайна. Может, этого места вообще не существует?

— Нет никакой тайны! — вспыхивает Менбар. — Просто не каждому дано туда попасть!

Я вижу, как светятся из-под ресниц глаза Бея. Как сжимается рука в кулак. Есть. Он сумел. У друга дар: слышать мысли и видеть мыслеобразы ярко и чётко. Даже тайные, даже скрытые.

В этом суть нашего спора. Он узнаёт путь в сокровищницу Первородных. Я пытаюсь в неё попасть. В древнюю колыбель рода Бею дорога пока закрыта. Он не прошёл Посвящение — мал ещё, не достиг ста лет. А мне можно туда не только потому что вошёл в силу. Мой отец — один из тех, кого воскресили драконы. Глава рода Ай. Теперь я знаю, откуда это сокращение: айенниос — дети драконов.

— Всё просто, — возбуждённо шепчет Бей, как только нам удаётся удрать из обители Света, где нас бесконечно пичкают знаниями: век кровочмаков долог, поэтому до двухсот лет мы обучаемся, проходим ступени мастерства, обретаем Единственный дар, учимся трансформации, умением владеть разными видами энергии. — Нет никаких потайных ходов и лабиринтов, ловушек и хитросплетённых переходов. Всё это чушь и байки!

Я вижу, как друга распирает на части от собственной значимости, поэтому он не спешит делиться выведанным секретом. Главное — не показать интерес, иначе хождение вокруг да около продлится бесконечно.

— Надеюсь, Менбар ни о чём не догадался. Он слишком стар и очень хорошо нас знает, — делаю вид, что обеспокоен, и специально говорю о другом.

— Поэтому нужно поторопиться! — Бей легко шагнул в мою ловушку. — Путь в сокровищницу рода лежит через Стража. Ты можешь приказать ему или попросить.

Я скучнею на глазах. С чего Бей взял, что дракоящер будет меня слушаться? Это не тот случай, когда я могу повелевать. Разве что на коленях поползать для острастки.

— Сирмарр на это не пойдёт. Ты не понимаешь.

Бей тыкает кулаком мне под рёбра.

— Ты зря что ли дракоящерской морде чешую драишь? Всё, сдался? Проиграл спор?

Проиграть спор? Бею? Этому малолетнему подстрекателю? Вот ещё. Ни за что.

— Я попробую.

Это чистой воды упрямство. Нежелание сдаться. Ребячество двух взрослых, но ещё не поумневших мальчиков. Сейчас я это понимаю.

Я даже подобрал аргумент: будущий глава рода должен хоть раз побывать в сокровищнице. Прикоснуться к святыням. Услышать голоса предков. Это не ложь. Я мечтал об этом. Никому не рассказывал. Но Древняя колыбель — то, что будоражит умы и манит своей недоступностью. О ней грезят все молодые кровочмаки. И я не знаю ни одного, кто хоть раз побывал там.

Сирмарр не возражал. Смотрел на меня мудрым долгим взглядом. Водил умной острой мордой. Не дракон и не ящер — нечто среднее. Страж портала, который может перебрасывать в разные точки Зеосса. Как оказалось, и в сокровищницу тоже.

— Считаешшшь, ты выроссс? — шипит он, проникая взором слишком глубоко. — Считаешшшь, справишшшься?

— Да! — в моём голосе ни капли сомнения. Я даже не предполагал, что будет так легко.

Сирмарр ничего не сказал, лишь кивнул на портальный переход. И я шагнул, не сомневаясь, что попаду в сокровищницу рода. Летел, падал, кружился в разноцветных спиралях. Радовался. Пока не упал в другой мир. Пока не очутился на Иброне, в мире, где нет магии. Где живут чудаковатые профессоры и забавные миссис Фредкин. Где обитают золотоволосые девушки с карими глазами. Где не умеют читать мысли, но научились убивать и похищать людей.

Сейчас мне кажется, Сирмарр знал. И не в наказание я попал в этот мир, а для чего-то очень важного. Чтобы что-то сделать и понять. Научиться и приобрести. Потому что Обирайна никогда не совершает ложных шагов. Обирайна выбирает случай, который обязательно превращается в результат. В очень важную и нужную величину для одной-единственной конкретной цели.

«Кто ты, Гесс Тидэй?»

Я молодой и не особо умный кровочмак из мира Зеосс. Но разве я могу сказать тебе об этом, Рени?

Глава 24. Таинственный берег Цилии

Рени

Мы подплывали к Цилии тихо, словно подкрадывались. От утренних событий и следа не осталось. Будто ничего и не случилось. Только мрачный Джако портил спокойную, почти идиллическую картину. Он не отсиживался с Орландо в каюте при закрытых дверях, а стоял на страже. И, наверное, его хозяин был прав: горе горем, а работа работой. Джако никому не позволял думать, что плохо справляется со своим долгом.

Я так и не смогла уснуть. В отличие от Герды. Я честно выложила ей новости, которые удалось выведать у Гесса. Моя несравненная дуэнья поджимала губы, недовольно хмурилась, но ни словом не упрекнула меня ни за пылающие щёки, ни за растрёпанные волосы. Беспечно делала вид, что ничего не замечает. Если бы она устроила мне допрос по полной форме, я бы не солгала. Но с тех пор, как она превратилась в моего личного цербера, её чопорная строгость и вечное желание меня шпынять куда-то испарились. Впрочем, до сегодня у неё не было особого повода пройтись по моим манерам или прочитать лекцию о том, как ведут себя благопристойные девушки.

— По крайней мере, нас не прирежут в собственных постелях! — оптимистично заявила она и чистой совестью завалилась досматривать сны. Судя по всему, сонное зелье бродило ещё в венах всех пассажиров и членов команды. Гесс сказал, что и в моих тоже. Как-то он видел это. Да и все его действия не вязались с тем, к чему я привыкла. И если он думает, что на это можно закрыть глаза, то ошибается.

Матросы забегали быстрее, когда пришёл кровавый закат. Я стояла возле поручней и всматривалась вдаль. Ничего. Плотная кисея. Это даже не туман, а словно зеркальная гладь — ровная, без изъянов. Как будто нам ещё плыть и плыть. Ветер бил в лицо. Брызги летели и остужали горячую кожу. Я облизнула губы. Солёные. Резко и сильно пахло морем. Я вдруг поняла, что мне очень нравится этот запах.

— Не замёрзла?

Я даже не вздрогнула, услышав его голос. Наверное, потому что почувствовала приближение Гесса задолго до того, как он задал почти в самое ухо свой вопрос.

— Нет. Мне хорошо, — призналась, прикрывая глаза. — Интересно, когда же появится берег?

— Капитан говорит, что скоро.

Гесс стоял рядом, но не прикасался ко мне. Да ему это было и не нужно. Я всё равно чувствовала его. Остро, до ярких вспышек внутри. Рядом с ним я забывала, как дышать.

— Послушай меня, Рени, — от голоса, низкого и требовательного, — мурашки по коже.

— Пока мы не сошли на берег и пока есть ещё время. Я хочу, чтобы ты всегда была со мной рядом.

Как красиво звучит. Но я понимаю: он вкладывает в эти слова совершенно другой смысл, нежели чудится мне.

— Орландо спросил, умею ли я пользоваться оружием.

— А ты умеешь? — мне почему-то не страшно. Какое-то оцепенение. Словно я выпила чашу яда до дна и всё равно, что будет дальше.

— Нет, — почему я не удивлена? И такая спокойная уверенность в его голосе. — При случае, я смогу обойтись и без оружия.

— Задушишь врага руками или загрызёшь зубами?

Он тихо смеётся, чтобы не привлекать внимания. Но смех его — от души, искренний и почему-то довольный.

— Можно и так сказать. Тебя не напугать, да, Рени?

Я тряхнула головой и бросила взгляд на его хищный профиль.

— Пока нет опасности, я её не чувствую. Жаль, что Орландо не спросил у меня. Я умею стрелять из пистолета и метко кидаю нож.

— Эдди Монтифер, — проницательно догадливый мистер Гесс.

Я киваю:

— Он и братья Идволдсоны. Бенни и Денни. Но Эдди, конечно, больше руку приложил. С ним я тренировалась не только в школе. Ему, как ни странно, тоже нужен был напарник. Он грезит о славе сыщика.

— И не нашёл ничего лучшего, как научить девушку обращаться с оружием.

Кажется, кто-то недовольно пыхтит. Нет. Выпускает пар, как железнодорожный свисток.

— Зато, если это умение пригодится, я достойно защищу не только свою честь, но и жизнь.

Он таки не удержался — хохотал громко, с наслаждением.

— Ты бесподобна, Рени, — прозвучало как восхищение, но обольщаться я не спешила.

— Эренифация, детка, ты должна мне помочь с вещами! — это миссис Фредкин высунула нос из каюты и требовательно позвала меня к себе. Конечно же, ничего ей не нужно. Думаю, она следила за нами, и ей не понравился слишком откровенный смех Гесса. Нарушение этикета. Вызывающее поведение.

Но Герда и в этот раз не бубнит заезженные истины. Она во всеоружии своей несравненной красоты. На ней — лучшее платье. Я безропотно помогаю ей закрепить кокетливую шляпку. Заодно и меня она оглядывает со всех сторон, поправляет перчатки на локтях и требует, чтобы я опустила вуаль.

— Уверена: там будут чужие мужчины. Ни к чему смущать их и возбуждать ненужный интерес. Слышала я, что цилийцы — большие ловеласы. А нам пока хватает внимания и от этих двух самцов.

Я не возражаю, хотя так и тянет полюбопытствовать, откуда моя дуэнья наслышана о цилийцах. И так и подмывает расспросить поподробнее «о двух самцах», но я не решаюсь. Улучшив момент, когда она увлечена инвентаризацией своего необъятного ридикюля, потихоньку покидаю каюту.

— Я хочу поговорить с Орландо, — стою перед угрюмым Джако, что ощупывает меня тяжёлым взглядом. Поколебавшись, телохранитель делает шаг в сторону, и я неслышно захожу в каюту.

Красив, как Бог. Свет от лампы падает Орландо на лицо, рождает тени на идеальном профиле, роняет чернильную темноту на густые ресницы. Я невольно любуюсь мужчиной. Белоснежная рубашка свободно лежит на плечах. Широкие рукава заканчиваются высокими манжетами. Рот горько кривится. Я вижу: он услышал, что я вошла, но не спешит поворачиваться.

Я негромко откашливаюсь, чтобы привлечь внимание. Он отрывается от своих дум, смотрит сверху вниз, и лицо его смягчается, в уголках губ рождаются крохотные ямочки. Орландо легко поднимается на ноги и учтиво склоняет голову.

— Рени.

Хочется присесть в глупом реверансе, но я сдерживаюсь. Ни к чему. Ерунда это всё, особенно сейчас.

— Дай мне оружие, Орландо.

Он замирает. Смотрит не отрываясь, отчего глаза его в полутёмной каюте кажутся чёрными и бездонными.

— Нет, — отказывает и делает шаг вперёд. — Воевать не женское дело. Я сумею защитить тебя, Рени. Не бойся.

Пальцы его невесомо чертят линию моего лица. Он серьёзен и любуется. Глаза ласкают откровенно и жадно. Словно он не может наглядеться. Становится неуютно, но я не для того пришла, чтобы, поджав хвост, уйти.

— Я умею стрелять. Отлично умею, — упрямлюсь и настаиваю.

— Почему я не удивлён? — короткий смешок, красиво вскинутые брови. — Но, думаю, нежную девушку найдётся кому защитить. Если в том будет нужда.

Он берёт меня за руки, поглаживает ладони большими пальцами, и я мысленно благодарю Герду за вовремя надетые перчатки. Почему-то этот жест кажется мне слишком интимным. Вольным. Неприемлемым.

— Я не отступлюсь от тебя, Рени, — неожиданно говорит Орландо. В глазах его тёмной молнией сверкает упрямство, а затем он в один шаг сокращает расстояние между нами и целует меня. Властно. Жадно. Пугающе. И я вдруг понимаю: он мужчина. До этого как-то образ пухлого ангелочка преобладал над явными изменениями в человеке, которого я знала ещё мальчишкой.

Я толкаю его в грудь и отскакиваю назад, как разъярённая кошка.

— Лучше не приближайся ко мне, Орландо Фольи. Так будет безопаснее и правильнее. Мне жаль, что ты по-своему истолковал мой приход сюда. Я хотела заполучить всего лишь пистолет, но никак не тебя!

Я не стала слушать, что он собирается сказать или возразить. Выскочила за дверь и перевела дух. Очень пылкий получился поцелуй. Не противный. Даже наоборот. Но почему-то он не вызывал во мне ничего, кроме возмущения. Протеста.

— Я убью его, — да что ж такое-то, а?! Из огня да в полымя. — Доделаю качественно то, что не смог тот горе-убийца.

Гесс нависает надо мной, как демон. Злющий и напряжённый. Кажется, что прыгнет и разорвёт. К счастью, не меня, а Орландо.

— Он целовал тебя! — столько возмущения и обвинения в этих двух словах, сказанных почти свистящим шёпотом. Я аж глаза прикрыла, пытаясь справиться с собою. Чтобы не надерзить. Чтобы не наподдать под хвост этому беспардонному хищнику.

— Запомните, мистер Гесс Тидэй, — произнесла очень тихо и с достоинством. — Я не ваша собственность. И вы не можете указывать, с кем мне встречаться. Я просила у Орландо оружие. И не придумывайте того, чего не было.

— Ложь, — сплошной металл в его голосе. Монолит весом в тонну. — Я не только не могу врать, но и любую неправду распознаю легко. Это часть моего дара.

Верите? У меня аж сердце ёкнуло. Дар?! Видимо, он со злости сказал больше, чем собирался. Делаю зарубку в памяти. Ну, подожди, Гесс, придёт время, и я с тобой поквитаюсь.

— Ну, если вы такой провидец, — поджала я губы, — значит должны видеть, что я туда не целоваться ходила.

Он коротко вздохнул. Посмотрел выше моей головы.

— А вот и берег. Осталось совсем немного, и мы ступим на сушу. Я, надеюсь, ты всё же помнишь мои слова, Рени: держись ко мне поближе.

«А от Орландо подальше», — читалось в его каменном лице, уже не выражающем никаких эмоций.

Я обернулась. Берег появился, словно из ниоткуда. Пролёг кривой линией. В сумерках отчётливо виднелись огни, что мигали разноцветно, будто приветствуя нас.

— Я б на твоём месте прислушалась к мистеру Гессу, — припечатала меня вездесущая Герда. И за что только этому несносному грубияну такой почёт и любовь?! Но миссис Фредкин лучше об этом не спрашивать. Можно нарваться на нотации или достойный отпор. Бывшая домоправительница умела ставить на место так, что рискнувший разозлить её чувствовал себя полным ничтожеством. Младенцем, что недавно вылез из пелёнок и попытался понять чересчур сложные материи, недоступные детскому уму в силу неразвитого интеллекта.

Берег. Таинственный и непонятный. Что ждёт нас на Цилии?

Гесс

На берегу нас ждали. Унылая кавалькада всадников, выстроенных, словно похоронная процессия. Карета с позолотой — массивная и помпезная — напоминала катафалк. Всё увиденное мне не нравилось, хотелось перекинуть Рени через плечо и удрать отсюда куда подальше.

Я снова злился. Меня бесил красавчик Орландо — спокойный, как древние горы. В нём прорезались властные ноты. Он командовал, раздавал приказы, и его беспрекословно слушались. Что значит сын дона: породу не пропьёшь, как говорят на Иброне.

Миссис Фредкин несла себя, как королева. С достоинством уселась в карету, предварительно изучив каждого встречающего пытливым взглядом. Рени начала пятиться задом, как только узрела сие сооружение. Ей, как и мне, не понравилась царская карета. К сожалению, пришлось мимеи и Бита в клетке запихнуть в эту коробку. Мерцатель метался и завывал. Он мог этого не делать: у меня и без него все волосы стояли дыбом.

— К сожалению, Цилия не так технологически развита, как Лидли, например. Большую часть пути нам придётся проделать на лошадях. Надеюсь, вы умеете держаться в седле? — спросил Орландо, пряча насмешку под веером ресниц. Видимо, он думал, что смутит меня. Поставит в неловкое положение. — Если для вас это сложность, мистер Тидэй, вы можете отправиться в карете с дамами. Места там хватит.

Я одарил его улыбкой-оскалом. Лучше б ему не доводить меня до такого состояния.

— Думаю, я справлюсь, — в голосе крошился лёд и плавился яд.

— Гесс, — Рени тронула меня за руку. Она не испугана, но близко. А я только от её осторожного прикосновения почти успокоился. — Я не умею на лошади. И в карету не хочу.

— Доверься мне, я буду рядом.

Я практически довёл её до гроба на колёсах, когда гибкий жилистый красавец, отдалённо похожий лицом на Орландо, вынырнул из тьмы, ведя под уздцы исчадие ада — чёрного злобного жеребца. Доновский сын и не скрывал торжества. И я понял: это месть. Негласная война.

Рени с ужасом смотрела на животное, что брыкалось и рыло копытом землю. Шикарный экземпляр. Мне под стать. Я сразу почувствовал токи. С любовью оглядывал встрёпанную гриву и чёлку, ходуном ходящие лоснящиеся бока. Чёрный, как беззвёздная ночь.

Животные инстинктивно боятся кровочмаков — чувствуют опасность. Но мы бы никогда не смогли сделать ни глотка крови, если бы не умели укрощать, убаюкивать свои жертвы.

— Не бойся, — прошептал я Рени и ободряюще сжал её пальчики. — Всё не так страшно, как кажется.

Я подошёл лёгкой походкой к коню. Неуловимо провёл рукой над ноздрями, давая почувствовать свою силу. Жеребец всхрапнул, дёрнул ушами — острыми, как у здешних собак. Зеосские лошади выглядят несколько иначе, но, в общем, не сильно отличаются.

— Шаракан, — потрепал я коня по гриве, давая новое имя. Намеренно. Демонстративно. С усмешкой думая о том, что больше он никого к себе не подпустит. Война так война.

Жеребец, затанцевав, тонко заржал и, вырывая поводья из рук мужчины, встал на дыбы. Я слышал, как тревожно залопотали цилийцы. Я прекрасно понимал их. Спрятал усмешку. Пусть беспокоятся. Интересно: из каких соображений они взяли это порождение тьмы с собой? Он же почти неуправляем. Всё забавнее становится цилийская свита. И ещё больше к ней недоверие.

Как только передние копыта Шаракана коснулись земли, я легко вскочил в седло. Он ещё попытался дёрнуться, но моя рука и уже общая энергия, связали нас прочнее стальных канатов.

Орландо гарцевал на белом в яблоках коне. Ему не нравилось то, что он видел, но ничего, утрётся, щенок. Хотел посмотреть, как я упаду и опозорюсь? Как сяду с дамами в карету? Не дождётся.

Рени так и стояла, замерев у дверцы помпезного катафалка. Склонённая набок голова. Золотистые локоны падают на плечи. А в глазах — звёзды восхищения. Хотя бы ради этого стоило покрасоваться. И, не удержавшись, я послал мысленный приказ Шаракану. Тот, прядая ушами, припал на одно колено перед девушкой. И тогда я услышал её смех — радостный и чистый. А всё остальное меня уже не касалось: возгласы, быстрая речь. Растерянность в стане «врага».

Рени наконец-то скрылась в карете, и мы тронулись. Ехали извилистой тропой. Я отметил для себя: здесь, на берегу, не было привычного порта. Скорее, это была уютная, но тайная бухта. Место, о котором знают не все.

Я не спешил. Чутко прислушивался к разговорам. Внимательно осматривал местность и держался поближе к карете. Чем дальше мы удалялись от моря, тем сильнее обострялись мои инстинкты. Я ловил теперь не только голоса, но и шорохи, даже незначительные. Вскрики ночных птиц. Запахи людей и природы.

В карете поскуливал мерцатель. Он не успокоился. А значит опасность была рядом. И я ждал, из-за какого угла покажет зубы коварный зверь. Неизвестность меня не пугала. Я умел предчувствовать и был готов действовать.

Глава 25. Нападение и лесная сторожка

Рени

Кто ни о чём не переживал, так это Герда. Безмятежное спокойствие. Бита пришлось достать из клетки и поглаживать. Зверёк мелко дрожал и хрипло подвывал. Выходило как-то жутко. Его скулёж напоминали плач ребёнка.

— Как хорош-то, чертяка! — выдохнула моя дуэнья, и я замерла, вглядываясь в её лицо. Герда сияла. Восторженная, как девочка. Улыбалась от уха до уха, отчего казалась моложе и человечнее. Я привыкла, что она неприступная и вечно суровая, командир в юбке, не умеющий искренне радоваться. А тут поди ж ты… Цветёт, как свежая роза. — Эх, будь мне семнадцать — влюбилась бы безоглядно! Кентавр! Полубог!

Стоп. Это она про Гесса, что ли? Я не могла поверить ни своим глазам, ни ушам. Сварливая и чопорная Герда расточала комплименты. Нет, я знала, что он её любимчик, но чтобы вот так, явно? Не укладывалось в голове. А ещё в груди почему-то потяжелело, словно мне кирпич туда приложили с размаху. Неприятное чувство.

— Не разделяю ваш восторг, миссис Фредкин. Сейчас сосредоточиться нужно, а вы беспечны, как никогда. Неужели вы не понимаете: всё это опасно и неприятно? Я бы несколько лет жизни отдала, чтобы оказаться подальше отсюда. И от этой колымаги — в том числе.

— Расслабься и получай удовольствие. Об остальном другие позаботятся, — я стала подозревать, что моя бывшая домоправительница хлебнула лишку из тайной плоской фляги, которую таскала с собой неизменно и умело маскировала в недрах своего необъятного ридикюля. У меня никогда не было возможности упрекнуть её в неидеальности. Я даже мысли не могла допустить, что она подвержена такому тайному пороку, как глоток-другой алкоголя. Но сейчас, глядя на блестящие глаза и порозовевшие щёчки, усомнилась в адекватности всегда такой правильной женщины.

Мы неслись в ночь. Быстро. Карета скрипела и стонала, как живая. Нас подбрасывало на каждой неровности, отчего через несколько минут такой тряски я всеми фибрами души возненавидела этот дурацкий способ передвижения. Я прикусила язык, больно ударилась локтём и онемевшая пятая точка, несмотря на мягкость сиденья и обилие подушечек, много чего хорошего рассказала бы мне, будь у неё язык.

Карета затормозила так резко, что, не удержавшись, я свалилась лицом в необъятную грудь миссис Фредкин. Та только крякнула, но больше ничего не сказала, отчего я решила, что либо вышибла из неё дух, либо убила. Про умолкшего в руках мерцателя я даже думать боялась. Вот несчастного Бита я точно, наверное, придушила.

Дикое ржание лошадей. Звон стекла — это разбилось окошко кареты. Мгновенная пронзающая боль в лопатке. А дальше — мрак беспамятства. Не знаю, сколько я так провалялась. Может, миг, а может, час. Когда очнулась, было очень тихо.

Я стекла вниз, на пол. Герда не шевелилась. С ужасом посмотрела на странно обмякшего в моих руках кролика. У него уши обвисли, как сдутые воздушные шарики. Он был тёпленьким и жалким. Я вдруг поняла, что плачу. Слёзы катились из глаз горохом — без преувеличения — и падали на шёрстку убиенного мною Бита.

Я подняла глаза. Герда сидела, запрокинув неестественно голову. Не могла оторвать от неё взгляда. Машинально, потуже завязав пояс, спрятала под плащом, мерцателя, а затем нашла руку моей дуэньи и попыталась нащупать пульс. Тщетно. В большой обмякшей дуэнье не чувствовалось биения жизни.

— Герда, — позвала я тихо и погладила женщину по щеке. — Отзовись, а? Ну, пожалуйста! Прошу тебя! Открой глаза, — уговаривала я её, подвывая. Слёзы лились рекой, оставляя мокрые дорожки на щеках. — Скажи, что ты пошутила! А я… буду вести себя благопристойно. Больше не буду сердить тебя — правда-правда!

Я целовала её безвольные руки. Тыкалась слепо, как новорождённый котёнок — в маму кошку. Искала тепло. Слабое дыхание. Но тщетно: Герда безмолвствовала.

Дверца кареты распахнулась с таким стуком, будто рядом кто-то выстрелил из ружья. Я вздрогнула. Не вскрикнула только потому, что горло намертво перехватило спазмом.

— Рени! — позвал меня встревоженный голос. Я молчала. Человек, показавшийся в проёме, был не Гесс. — Рени, это я, Орландо.

Знаете, я совсем не радовалась его появлению. Честно. Наоборот, стало ещё тревожнее.

— А где Гесс? — вот первое, что спросила я, как только поняла, что могу говорить.

— Кажется, его убили. Он прикрыл меня собою, — что это? Деланная горечь? Или он действительно сожалеет о случившемся?

Странная тишина. Куда делись люди, что встречали и сопровождали нас?

— Нужно выбираться отсюда, — шептал Орландо. Он почти сливался с кромешной тьмой.

Мне было одиноко и страшно. В груди разливалась вселенская пустота.

На четвереньках я выползла из покосившейся кареты, не позволив Орландо прикоснуться к себе: отталкивала его руками и шипела, как дикая кошка. Я прикрыла покосившуюся дверцу, мысленно поклявшись, что обязательно вернусь сюда.

— Я не тронусь с места, пока не найду Гесса, — заявила решительно и, не рискнув подняться, поползла вперёд. Он не мог, не мог находиться далеко. Он обещал быть рядом!

Я услышала судорожный вздох Орландо. От его близости я вздрогнула и передёрнула плечами, будто меня прошило током.

— Не туда. В другую сторону.

Он таки посмел ко мне прикоснуться и потянул за рукав плаща. Закутанный в чёрное. Безликая фигура. Почему я должна верить ему? Он что-то ещё говорил, но я не слушала его сбивчивый шёпот. Отбросила его руку и сосредоточилась. Сердце стучало в ушах и вырывалось из груди. Будь ты неладен, дон Педро и твои дурацкие причуды! В один момент мир перевернулся и уже никогда не станет прежним.

Я осталась одна во мраке. Больше нет Герды. Больше нет Гесса. Только я да мёртвый кролик за пазухой. И ещё этот падший ангел, что разыгрывает из себя безнадежно влюблённого. Я не хотела и не могла ему верить. Ни за что.

— Ради святого Витториуса, помолчи! — зашипела я на бормочущего Орландо, и когда он наконец закрыл рот, прислушалась к тишине. В груди пискнуло. Как будто там кто-то надавил на крохотную кнопочку. Стало жарко, а перед глазами вспыхнул нестойкий огонёк. На его зов я и поползла. Как есть, на четвереньках, словно животное, путаясь в плаще, сбивая колени и раня руки об острые камни.

Орландо что-то опять шептал, но я не слушала его. Осталось совсем немного. Гесс лежал под деревом. Неподвижное тело. Я погладила мужчину по впалой щеке и прикоснулась к твёрдому подбородку. Холодный. Ледяной даже. Странно. Провела рукой по груди. Растерзанные камнями перчатки тут же промокли. Кровь.

— Я же говорил…

Кажется, моё терпение исчерпано. И сейчас я убью единственно живого человека, который безмерно раздражает меня. Но ни взвизгнуть, ни рыкнуть на него я не успела. Закашлявшись, Гесс громко втянул в себя воздух, словно очень долго не дышал. Резко сел и ухватился за мои плечи. Железные тиски. Я пискнула. Больно! Синяки останутся! Но я так счастлива была, что он жив, что не нашла ничего лучшего, как разреветься и улыбнуться. Тут же зашевелился на груди Бит. Живой! Какое счастье-то! И сразу стало легче дышать. И ночь показалась не такой тёмной и зловещей.

— Живой, — прошептала и погладила руками его лицо. Гесс уткнулся в мои растрёпанные волосы и дышал, дышал шумно, со всхлипами, словно не мог надышаться.

— Нужно выбираться отсюда, — пробормотал он тихо, повторяя слово в слово тираду Орландо. — Не могу сказать, что наслаждаюсь вашим обществом, мистер Фольи, но однозначно рад, что во второй раз спас вам жизнь. Думаю, у вас есть план? Хоть какой-нибудь.

— Я знаю местность. Есть два варианта: очень близко родовой замок. И немного дальше — заброшенная сторожка лесничего. О ней почти никто не знает.

— Сторожка.

— Придётся идти пешком. Лошади разбежались.

Гесс передёрнул плечами. Он до сих пор прижимал меня к себе. Беседовали они шёпотом. Мужчины. Со мной советоваться, естественно, никто не собирался. Впрочем, какой от меня толк? Один знает местность, второй умеет командовать и давить.

Мерцатель урчал у груди, как большой и толстый кот, вибрировал и щекотал, но мне так хорошо было и от звуков, и от его тёплого тельца, что на миг зажмурила глаза, чтобы помолиться. Может, всё не так уж и плохо? Мы живы.

— Ты ранен, — обеспокоенно прошептала я, очнувшись. — Сможешь идти?

— Со мной всё в порядке, Рени. Теперь всё хорошо.

Десяток вопросов крутился в голове. А как же кровь? Как же холодное лицо? Что-то было не так, но я не рискнула высказать вслух сомнение. Он не может лгать — я помню, а значит говорит правду. При Орландо лучше не выяснять отношения. Я потерплю. Но однажды ему не отвертеться. Я из рода Пайн, а мы умеем быть очень убедительными и настойчивыми.

Орландо вёл нас вперёд. Петлял меж деревьев. Странная местность, однако. Не лес и не горы — нечто среднее. Какие-то возвышенности и могучие стволы. Корявые корни выступали из земли, и я сбила, наверное, в кровь ноги, но не смела жаловаться. Терпела, глотая слёзы, когда спотыкалась. Не падала носом в густой мох только благодаря твёрдой уверенной руке Гесса, что поддерживала меня.

Я уже готова была сдаться и рухнуть на землю, когда Орландо остановился. Среди деревьев прилепился неказистый домишко. Я бы ни за что и не заметила его, если бы брела сама.

— Мы пришли, — заявил Орландо и первым уверенно потянул невидимую для наших глаз дверь на себя.

Наверное, я никогда не была так счастлива, как в этот миг.

Гесс

Орландо хозяйничал уверенно, словно вернулся домой. Он бесшумно двигался в темноте и безошибочно находил нужные ему вещи: фонарь, дрова для камина. Деловой, собранный, тошнотворный. Так бы и врезал по его прекрасному лицу. Пришлось закрыть глаза и восстановить дыхание, чтобы успокоиться.

Рени тихо сидела рядом. Мы так вымотались, что не стали ничего искать — опустились прямо на пол. Мерцатель тарахтел, как мотор её несравненного ЖМОТа. Трусишка достаточно выносливым оказался. Но он мой том, поэтому должен вытерпеть любые невзгоды, пока я жив. Какие бы байки ни рассказывали про кровочмаков, мы всё же не бессмертны, если знать, конечно, как убивать. Во всех остальных случаях есть множество вариантов выжить.

Сейчас сложнее всего оставаться в человечьем обличье. Прям на грани. Я не изменился, наверное, только чудом. Рени обрадовалась бы, увидь меня, к примеру, в низшей ипостаси. И эти чёртовы Орландовские мстители таки убили меня. На время.

Во мне сидело два их «подарочка» из шести — гладкие железяки, что вошли в грудь. Четыре навылет. Пули — так они называли их здесь. Из того самого оружия, из которого я не умел стрелять. На Зеоссе убивают по-другому. Более изощрённо. Но, может, это и к лучшему, что я здесь. Я справлюсь. Нужно только немного времени.

— Я выйду. Соберу хворост. Я быстро, — Орландо стрелял словами, как заведённый. Иди, дорогой, можешь и надолго. Лишь бы не влез ещё куда-нибудь. Как только за ним закрылась дверь, я выдохнул.

Рени сидела, скукожившись, пытаясь справиться с болью. Я чувствовал, как она сдерживает дыхание за плотно стиснутыми зубами.

— Послушай меня, — я легонько встряхнул девушку, — у нас слишком мало времени, а нужно сделать кое-что. Пожалуйста, только не спорь со мной, ничему не удивляйся.

— И ни о чём не спрашивай — я помню.

В голосе её ирония. Это хорошо: значит боевой дух на месте. Я осторожно начинаю снимать с неё лохмотья, что некогда были перчатками. Молчит, хоть в глазах её — удивление. Я знаю, слышу. Ей хочется спросить, что я делаю. Грязно домогаюсь, — улыбаюсь, не произнося ни слова. Жаль, что она не умеет читать мысли. Смотрю в глаза.

— Не бойся. Помнишь, как было с царапинами от когтей Бита?

Она медленно кивает, заворожённая. Я немного давлю на неё — что делать. Сейчас только сопротивления не хватало для полного счастья. Осторожно прикасаюсь губами к ссадинам и закрываю глаза. Её кровь. Её запах. Можно сойти с ума. Но сейчас не время терять голову. Провожу языком по каждой ранке. Медленно. Наслаждаясь. И даже не потому, что чувствую вкус её крови, нет. Это она — всего лишь. Ей больно. А я радуюсь, что могу помочь.

Я задираю подол её платья и снимаю порванные чулки. Стараюсь не смотреть на белизну кожи. Только раны. Меня интересуют её раны. Провожу пальцами по сбитым коленям. Касаюсь губами и языком. Рени вздрагивает. Не от боли — от неожиданности. Трепетная птица в моих руках. И ей приятно — это я тоже чувствую очень остро.

Лечу израненные ступни, сбитые в кровь пальцы ног.

— Ты… с ума сошёл! — ахает она и неожиданно запускает свои ладони в мои волосы. — Это… недопустимо! Неправильно!

— Зато ты больше не будешь мучиться, — произношу глухо и тянусь к её губам. Вихрь безумия. Жадно. Неистово. Глубоко. До нестерпимого жара. До стона, что вырывается из наших глоток почти одновременно.

Я глажу её плечи. Она крепко обнимает меня за шею. Отрываюсь только чудом, балансируя, чтобы не перешагнуть грань.

— Ты должна мне помочь, Рени, — командую властно, начиная лихорадочно стягивать одежду. — Быстрее. Пожалуйста.

Она вспыхивает. До слёз.

— Гесс… — пытается возразить, но я ей не даю это сделать.

— Это не то, что ты думаешь, Рени.

Но она уже и сама понимает. Я ловлю её остановившийся от ужаса взгляд. Рени смотрит на мою голую грудь. Прижимает пальцы ко рту. Нижняя губа закушена до крови. Полосы лжи. Отметины от пуль. И две раны, которым я намеренно не дал зарасти.

— Держи меня за руки. Так крепко, как сможешь, — она подчиняется. Не спорит и не возражает. В её пальцах — неожиданная сила. Обхватывает запястья кольцом. — Только не дрогни, не отпрянь, — умоляю я. Рени кивает, полная решимости. И тогда я закрываю глаза. Сосредотачиваюсь. Напрягаюсь. Выгоняю из тела застрявшие пули. Это больно, но необходимо. Я выгибаюсь дугой, почти теряя сознание. И только её руки удерживают меня на краю. Два живых браслета из её пальцев. Горячие ладони, которым я могу доверять.

Обе пули падают на пол с глухим звуком. Ударяются о дерево. А я обмякаю. Всё очень быстро. Минута — не больше. А кажется, будто по мне прошагало столетие.

Рени прижимает меня к груди. Гладит, успокаивая, по спине. Кто ещё делал так для меня? Разве что мама. Очень давно. Так давно, что и не вспомнить.

Я отстраняюсь и застёгиваю рубашку. Бросаю взгляды и встречаюсь с её решимостью в глазах. Она не даст мне спуску — я знаю. Забросает однажды сотней своих вопросов. Но это случится не сейчас. Запахиваю плащ и слышу, как в дверь входит Орландо. У него тоже есть вопросы, но он молчит почему-то. Может, ждёт удобный момент. А может, копит информацию, чтобы однажды ударить. Но именно сейчас ему не выгодно ссориться и выяснять отношения, иначе останется совсем один, а он этого не хочет. Доновский сын бесит и раздражает меня, но мне его жаль

— как ни крути.

Он принёс какие-то сучья, и я понимаю: поход за топливом — предлог, чтобы оставить нас наедине и подслушать. Подсмотреть. Скорее всего, он всё видел. Но я сейчас не в состоянии копаться в его мыслях — нет ни лишних сил, ни энергии.

Орландо ставит фонарь на пол — разумно. Но огонь в камине разжигает такой яркий, что я невольно задаюсь вопросом: он мёрзнет или его колотит от случившегося?

— Не безрассудно ли — столько света? — спрашиваю всё же, наблюдая, как и Рени присаживается рядом с благородным отпрыском и протягивает руки к языкам пламени.

— Нет, — в его идеальном профиле — безмятежное спокойствие. Кажется, он отдыхает и наслаждается. Тишиной. Теплом. Девушкой, что сидит с ним рядом. — Сторожка полностью заросла плющом. Проверено не раз: чтобы увидеть огонь, нужно подобраться слишком близко. А чтобы найти это место, нужно знать, где искать. Думаю, никто не будет прочёсывать окрестности. Они убили всех.

Я всё же пытаюсь понять: знает Орландо что-нибудь, умело притворяется или настолько безрассудно глуп? Но он зашторен наглухо, как мундир на сотню пуговиц под самое горло.

— Наверное, нужно объясниться, — рискую нарушить тягостное молчание. У Рени слёзы висят на ресницах. Капают крупными каплями. Она и не пытается их прятать. Скорбит о миссис Фредкин. Это неправильно.

— Вы хотите рассказать, мистер Тидэй, как выжили, получив кучу пуль в грудь и живот? Мы охотно вас послушаем, — язвительность из Орландо летит, как клубок змей. Зубы только коротковаты, чтобы прокусить мою шкуру. — Или, может, поделитесь, как умудрились закрыть меня собою? Помнится, находились вы далеко позади. А я как-то не привык такие вещи забывать.

— А я думал, мистер Фольи, вы поделитесь соображениями, почему всех ваших людей завалили, словно беспечных кроликов. Тем более, что вы понимали всю степень опасности после того, как вас пытались убить на борту корабля. По-моему, это намного важнее, чем нездоровый интерес к моей очень скромной персоне.

— Откуда мне знать? Может, это ваш шлейф? — огрызался щенок мастерски. Пусть выговорится. — Я не нахожу причин, по которым бы меня следовало маниакально преследовать.

Я картинно приподнял брови, не скрывая ухмылки.

— Не слишком ли сложно? Я бы мог спокойно прихлопнуть вас сам. А вместо этого дважды спас вашу жизнь.

— Спектакль на публику, чтобы втереться в доверие.

— Зачем? Ещё несколько дней назад я понятия не имел о вашем существовании.

— Перестаньте, — устало попросила Рени и вытерла мокрые щёки ладонями. Нам нужно решать, как быть дальше, а не ссориться. И, как хотите, а я хочу вернуться назад. Мы поступили бесчеловечно, оставив всех бедняг там.

— Рени, — я не видел причин скрывать истину. — Они живы. Убить по-настоящему пытались только Орландо.

— То есть? — девушка опешила и покачала головой, не веря моим словам.

— Иглы с сонным зельем. Для всех. И пули для Орландо.

— Не понимаю, — она потёрла лицо руками, пытаясь прийти в чувство. — Ничего не понимаю, — а потом сникла, осторожно прижимая мерцателя к себе. — И только миссис Фредкин убилась по-настоящему.

— Не убилась. Спит, как и все. Просто сон глубокий. А в панике сложно понять, жив человек или нет. Дышит или нет. Тем более, что от этой дряни все реакции организма подавляются.

— Кого ты слушаешь! — взвился доновский сын, показывая, что не так уж он спокоен, как кажется внешне. — Он же врёт через слово!

— Нет, — твёрдо возразила Рени и пояснила: — Гесс не лжёт, а я ему верю.

— Ты слишком наивная, — мягко колыхнул ресницами этот прекрасный принц. — И совершенно не разбираешься в мужчинах. Иначе ни за что не выбрала бы его в партнёры.

— Если бы не твой отец, — огрызнулась Рени, — мне бы вообще не пришлось бы ни выбирать, ни ехать сюда.

— Не мой отец похитил твоего, — несгибаемая логика Орландо в действии.

— Но твой спрятал его в своей гробнице и вынудил меня принять идиотские условия!

Рени сверкала глазами и разошлась не на шутку. Если пойдёт так дальше, они подерутся. Как дети, не поделившие игрушки.

— Предлагаю остыть и помолчать, — даже давить на них не пришлось — так зловеще прозвучали мои слова. — Никому не на пользу эта ссора. Нам сейчас нужно думать, как выбраться из непростой ситуации, а вместо этого мы ругаемся и подозреваем друг друга. Строим какие-то нелепые предположения. Нужно объединиться, а не скандалить и высматривать, куда пнуть побольнее.

— Как можно объединяться, если я тебе не верю? — Орландо снова перешёл на стальные тона. Такие метаморфозы вызывают невольное восхищение. Только что он злился, а сейчас изображает из себя бездушный ледяной столб. — Это Рени ты можешь морочить голову сколько угодно. А на меня твои чары не действуют. И то, что ты меня спас дважды, скорее подозрительно, чем вызывает доверие.

Логично, — не стал спорить я. — Есть несколько вариантов развития событий. Можешь отправляться покорять мир в одиночку. А мы с Рени найдём способ, как отсюда выбраться.

— Издеваешься? — Орландо презрительно щурит прекрасные очи и брезгливо кривит губы. Вам без меня не найти замок. Да и не приблизиться тоже.

— А кто сказал, что мы его будем искать? Есть тысяча и один способ вызволить человека из неволи. И для этого совершенно не обязательно добывать милые сердцу твоего батюшки бирюльки.

— Почему ж ты тогда отправился в путь?

— Потому что, — я уставился в огонь и вспомнил, зачем поддался на эту авантюру. Потому что подумал, что найду здесь путь домой. А это означало, что наш спор зашёл в тупик. Нам не обойтись без Орландо. А ему, как бы он ни бодрился, не обойтись без нас. Круг замкнулся, а мы так и не смогли найти компромисс.

Глава 26. Ссоры, путь назад и эпическая встреча

Рени

У Гесса такой вид, словно его приложили кирпичом по голове. Вот сейчас он не скажет правду. Что скрывается за его молчанием?

Как-то нужно помирить этих двух твердолобых ослов.

— Сделаем так, — нарушаю я нестойкую тишину, — выспимся, подумаем, остынем. Вы как хотите, а утром я отправляюсь назад. Там моя Герда. И если она жива, я должна помочь ей. Ты уверен, что они живы? — я пытливо заглядываю в тёмные глаза Гесса. Он выныривает из своих дум.

— Уверен.

— А там ещё одна ловушка. Все погибли, Рени, — Орландо упорно гнёт своё. — Слушай больше специалиста по сонному зелью. Фантазёр.

Он пренебрежительно фыркает, и хочется встряхнуть его, чтобы успокоился.

Гесс лениво улыбается. А затем протягивает руку ко мне.

— Повернись, Рени.

Не знаю, что у него на уме, но я так устала, что послушно оборачиваюсь к нему спиной. Он шуршит в складках моего плаща, который я так и не сняла. Он до пят. А мне холодно. К тому же ноги у меня теперь босые. Неприлично показывать их в обществе двух мужчин. О том, что один из них прикасался ко мне совершенно бесстыдно, я стараюсь не думать.

— Это тебе подарок, Орландо, от фантазёра.

Он протягивает на ладони длинную иглу с хвостиком-оперением.

— Рени, как и все, получила заряд. К счастью, на неё зелье не действует. Я понял это ещё на корабле. Или ты думал, что она чудом осталась жива? Что для неё сделали исключение? Всех порешили, а Рени избежала ужасной участи? Не избежала. И я рад, что это только зелье. Для неё и для всех остальных. Кому-то нужен только ты. И этот кто-то знал, что ты едешь. И, видимо, твой приезд, твоя цель для этого человека — угроза, раз он решился пойти против дона Педро.

Орландо помедлил, прежде чем ответить. Тени пробегают по его лицу. А я думаю, что совершенно не знаю этого мужчину. Никогда не знала. Даже в детстве. Он был просто прилипчивым смазливым купидончиком, который раздражал меня безмерно и вечно совал нос, куда его не просили.

— Отец не всемогущ, — он подбрасывает дров в камин. Греет породистые ладони с длинными пальцами. — И слишком давно здесь не был, чтобы вызывать трепет. К тому же, убить хотят не его, а меня.

— Это уже детали, — возражает Гесс. — И было бы проще, если бы ты сказал, в чём твоя великая миссия.

Орландо замкнулся так, что я поняла: он ни за что не скажет, почему отправился в путешествие вместе с нами. Упрямое выражение лица. Непробиваемое. Было что- то, о чём он умалчивал с упорством каменного идола.

— Давайте спать, — предложила я. У меня уже ничего не болело, но чувствовала я себя столетней древней чашей — хрупкой и ненадёжной. Тронь — и разлечусь хрустальными осколками.

В сторожке только одна кровать — грубое самодельное ложе из дерева. Здесь давно никто не бывал. Всё покрыто толстым слоем пыли. Но выбора нет. К счастью, Гесс снял свой плащ и укутал меня с ног до головы. Натянул капюшон и, поправляя его, украдкой трогал мои волосы.

Казалось бы: простое прикосновение пальцев. Почти невесомое, а сердце заходится, как сумасшедшее. Толкается в груди, как новый источник, что выбрался наружу и теперь радостно разбрасывает вокруг тугие струи. Я должна его одёрнуть, но не хочу. Мне нравится, когда он так делает.

Я скрутилась калачиком и прижала Бита к груди. Такой мягонький и добрый. Доверчивый и ласковый. Умильные уши, влюблённые глаза. Я украдкой поцеловала пушистика в нос. Он тёрся об меня, оставляя радужные следы. Его урчание успокаивало. Убаюкивало.

— Я не буду спать, — заявил Орландо. Смотрел он на Гесса с вызовом, задирая вверх свой аристократический подбородок. Мерил глазами его измазанную в крови рубашку с явными дырами в тех местах, куда входили пули. Гесс так и не ответил ни на один вопрос. Но Орландо давал понять, что ничего не забыл.

— Как тебе будет угодно, — Гесс даже голову склонил в издевательском поклоне. А затем растянулся на полу рядом с моей кроватью и, кажется, моментально уснул. Не нервы, а стальные канаты рукой в толщину.

А я какое-то время ещё смотрела на гордый профиль Орландо. Прислушивалась к тихому дыханию Гесса. Грела нос в радужной шёрстке Бита и думала, как там моя Герда. В конце концов, сон утянул меня в свой глубокий омут.

Гесс

Я проснулся на рассвете. В сторожке ничего не видно — всё тот же полумрак и отблеск каминного пламени. Орландо сидит в той же позе, словно и не шевелился. Смотрит задумчиво на огонь, вертит в пальцах иглу, которую я вчера ему вручил. Сложно понять, о чём он думает, но мысли его тяжелы, как валуны.

Интересно, он хоть на миг смыкал веки? Как бы там ни было, на мой осторожный вздох реагирует сразу. Поворачивает голову и смотрит пристально.

— Рени права, — голос его тонет в ватной тишине. Говорит он через силу. Каждое слово даётся с трудом. — Нам надо объединиться. Я не имею понятия, кто ты, Гесс Тидэй. И то, что я успел увидеть, порождает больше вопросов, чем ответов. Но она почему-то доверяет тебе — мутному и странному типу.

— Может, потому что я её напарник? — рискую сделать предположение, пряча улыбку.

Орландо кидает убийственно тяжёлый взгляд.

— Только мне не нужно лапшу на уши вешать. И чтобы снова не погрязнуть в бесполезном споре, где всё равно не всплывёт ни слова истины, предлагаю перемирие. Хотя бы на время. А дальше судьба сама позаботится о справедливости.

— По рукам, — легко соглашаюсь я.

Есть недосказанность куда большая, чем все наши тайны вместе взятые. Она сейчас тихо спит на неказистой кровати. Рени, безусловно, достойна прекрасного принца в мужья, но если Орландо метит на место её благоверного супруга, я приложу все усилия, чтобы не допустить этого. Она достойна лучшего. И, как настоящий друг, я найду это лучшее и благословлю её.

Боль накатывает внезапно, и мне стоит больших усилий, чтобы не скорчиться и не застонать. Шаракан. Кажется, я заработал только что ещё одну полосу лжи. И когда я нахожу силы осторожно выдохнуть, мне не нравится правда, которую я миг назад хотел перехитрить.

Нет, только не это. Нет. Она здесь, а я там. И ничего хорошего не получится. Поэтому нужно взять себя в руки и хоть немного, хоть иногда думать головой.

Я бужу Рени. Она просыпается сразу от лёгкого прикосновения моей ладони к её плечу. Сонно хлопает ресницами. Прижимает Бита к груди. Тот тычется мордочкой в её руки и щёки, оставляя радужные следы, отчего она становится похожа… Нет! Лучше не думать об этом.

Мерцатель даже не просит еды, хотя я знаю: он голоден. Ему постоянно нужно жевать, чтобы ощущать себя в безопасности. А тут смотри ж ты… Ластится к девушке и счастлив. И меня не трогает его явное предательство. Мерцатели чувствуют очень тонко, доверие и любовь этого существа — чудо.

Рени нехотя снимает мой плащ и надевает на ножки разбитые туфельки. Не очень хорошая защита, но ничего другого пока нет.

— Оставь себе, — протягиваю назад верхнюю одежду.

— Нет, — качает она головой, — ты ужасно выглядишь в этой рубашке, к тому же холодно.

— Я не мёрзну, — не соглашаюсь с её решением, надеваю на неё плащ и затягиваю потуже тесёмки у горла. Хочется прикоснуться к плечам. Волосам. Потрогать её полные губы. Но я прячу свои желание поглубже. Хватит. Орландо следит за каждым моим жестом. Но меня сдерживает не это. Благо, он молчит. А то бы снова поругались.

Мы выходим наружу. Воздух напоен запахами листвы, травы, лёгким туманом. Вскоре солнце разгоняет дымку, бесшабашно просовывает лучи сквозь негустые кроны, ложится игривыми зайчиками на наши лица. Становится тепло.

Кажется, вчера мы шли гораздо дольше. Я хорошо помню место, где на нас напали, но всё же замираю, пытаясь понять, туда ли мы вышли. Дорога пустынна. Голубое небо падает нам на головы. Деревья шумят и словно шепчут что-то. Трава примята и хранит следы. На грунтовке отчётливо видны колеи от кареты, отпечатки лошадиных копыт. Птичьи трели витают в воздухе, как невидимые узоры. Место происшествия есть, а людей нет.

— Ничего не понимаю, — Рени кружит, как потерянная. Орландо хмурит брови и сжимает крепко рот. Я вздыхаю. Шаракан. Как же надоели мне тайны и новые препятствия. — И что теперь? Их похитили? Убили? Закопали? Что?!

Хотел бы и я знать ответы на эти вопросы.

Орландо пожимает плечами. По лицу его ничего не прочесть. И если он встревожен, то этого уже не прочесть ни по глазам, ни по лицу.

— А теперь нужно идти к родовому замку, — разводит он руками. — Даже если там обосновались заговорщики и предатели, найдутся верные и преданные люди. Мы зайдём с заднего двора, не привлекая внимания. И, думаю, кое-что прояснится.

Не хочется его огорчать. У нас слишком вызывающий внешний вид, чтобы проскользнуть незаметно, но лучше что-то делать, чем застрять на месте и рвать от отчаяния волосы. И я делаю шаг вперёд.

Рени

Я успеваю отчаяться, разозлиться и преисполниться решимости, пока смотрю в спину удаляющемуся Гессу. Он неуловимо изменился. Стал собраннее и отстранённее. Хочется догнать его и забросать обвинениями. Умом я понимаю: он не лгал. Не мог. А на сердце кипит такая адская смесь чувств, что впору сделать какую-нибудь глупость. Топать ногами. Истерить. Схватить мужчину за грудки и требовать объяснений.

Он утверждал, что все живы. И я кляну себя на чём свет стоит, что сбежала вчера, поддалась панике. Бросила Герду, что заменила мне мать. Предала человека, который бы, не задумываясь, отдал за меня жизнь. Я настолько погрузилась в самоедство, что не сразу заметила, как Орландо взял мою руку в свою ладонь и ободряюще сжал.

— Я тоже хотел бы верить в те байки, что на все стороны расточал мистер Тидэй. Как видишь, его слова и уверения — пустой звук.

Голос его, проникновенный и обволакивающий, ложится раскалённой лавой на мои открытые душевные раны. Яд его речей впитывается в кровь и шумит в ушах горькими похоронными молоточками. Неожиданно хочется довериться этому красивому божеству, принять его поддержку и утешиться, рыдая на участливо подставленном плече.

— Руки от неё убери, — зловеще командует Гесс, обернувшись. Его взгляд не сулит ничего хорошего. Но Орландо только крепче сжимает мою ладонь и принимает вызов. Я вдруг чувствую такую ненависть к этим двум мужчинам, которые, соперничая, готовы сцепиться и покатиться клубком, как два бешеных пса, что на миг прикрываю глаза. А затем мягко избавляюсь от поддержки Орландо и делаю шаг в сторону.

— Если вы не прекратите, я… я брошу вас и лучше буду скитаться в одиночку, чем без конца слушать вашу грызню. Запомните оба: я вам не приз. И не вещь. И не надо меня делить. Мы всего лишь путешествуем вместе — не воображайте ничего лишнего.

Я высказалась, и это придало мне сил. Теперь я шагала впереди. Солнце припекало, и я давно сняла и отдала плащ Гессу. К нему же через время перекочевал и Бит. Не могла смотреть на мерцателя без жалости: он страдал от жары и голода, но покорно терпел неудобства.

Цилия была прекрасна, и если бы не обстоятельства, я бы, наверное, наслаждалась местными красотами. Краем сознания отмечала необычность ландшафта, непривычно яркие краски природы, но жара, усталость, голод не позволяли воспринимать увиденное с должным восхищением.

Мы вынырнули на ровную местность из-за холма, и я остановилась как вкопанная. От неожиданности я икнула и сделала шаг назад, инстинктивно ища поддержки. Уткнулась спиной в грудь Гесса и облегчённо выдохнула. А затем рассмеялась.

Я хохотала, а за спиной возился Бит на руках Гесса. Дыхание мужчины шевелило мои волосы. А ещё он улыбался — я чувствовала это кожей. Не спрашивайте, как. Иногда такие вещи очевидны, не обязательно их видеть глазами.

А теперь представьте эпическое полотно: ровная изумрудная плоскость, словно специально засеянная мелкой травкой — аккуратной, сплошной, без проплешин. Без единого цветочка — только незамутнённая, очень яркая зелень. И посреди этого великолепия на нас движется внушительного вида отряд.

Конники скачут почётным эскортом, а впереди — открытая пролётка, где гордо восседает моя несравненная Герда. Она явно верховодит, раздаёт команды, тычет в нашу сторону ярко-розовым зонтом. Я настолько счастлива, что не могу удержаться. Порывисто оборачиваюсь, на мгновение висну на шее Гесса и целую его в щёку.

— Спасибо! — шепчу от избытка чувств, а затем срываюсь с места и лечу, несусь навстречу моей драгоценной домоправительнице.

Мы сближаемся стремительно. Вот оно — счастье. Простое и незамысловатое. Не нужны ни золото, ни бриллианты, всевозможные блага и роскошь. Волнение и радость в глазах дорогого человека — живого и здорового — вот истинная ценность, которую не купишь ни за какие сокровища мира.

— Герда! Герда! — кричу я, видя, как она останавливает пролётку и кидается мне навстречу. Я влетаю в её заботливые руки — такие мягкие и знакомые, такие родные и тёплые. И на миг становлюсь маленькой девочкой с косичками. Той, которой Герда лечила разбитые локти и коленки, давала советы и прощала шалости. Она любила меня и защищала от отцовского гнева, покрывала мои сумасбродства и не давала спуску, когда воспитывала. Она всегда была рядом, но только сейчас я поняла, как дорога мне эта женщина.

Я целовала её мокрые щёки и не стеснялась своих бурных эмоций.

— Девочка моя, — прочувствованно говорит миссис Фредкин и прижимает меня к своей необъятной груди. — Рада, что с тобой всё в порядке.

— А я-то как рада, что с тобой ничего не случилось!

— Да что со мной будет? — по-философски невозмутимо качает головой моя дуэнья.

— Я их всех на уши поставила! И сказала: если что с моей малышкой случилось, разберу их Цилию по камешку! — и столько уверенной гордости в её словах, что ни на мгновение не сомневаюсь: так бы оно и было.

Я слышу, как хохочет Гесс и радостно хмыкает Орландо. Последний переговаривается со своими людьми — над нами льётся незнакомая речь — быстрая и многоголосая. Поток экспрессивных фраз оглушает — мы словно попали на ярмарку, где яростно торгуются и заключают сделки. Краем глаза замечаю знакомое лицо. Это Джако. Живой. Но выглядит он отвратно.

— Ну, а теперь в замок. Нас там заждались уже, — продолжает командовать Герда и с важностью усаживается в пролётку. Я примащиваюсь напротив. Ищу глазами Гесса. Он стоит немного в стороне, сложив руки на груди. Вызывающая, опасная поза. Его лицо не выражает ничего хорошего. И от этого становится неуютно, а радость от встречи с миссис Фредкин сходит на «нет». В чём дело? А я-то почти расслабилась…

Глава 27. В родовом гнезде клана Фольи

Гесс

Маленькие тайны становятся смешными, когда ты понимаешь чужую речь. Орландо недооценил меня и общался со своими людьми свободно, не опасаясь, что их подслушают. Тактическая ошибка номер один — быть убеждённым в собственном превосходстве. Но мне это только на руку.

После радостных, умных и сумбурных обменов приветствиями, маленьких распоряжений, когда свита, преданно заглядывая в глаза, слишком рьяно и всё так же хаотично пытается проявить чудеса расторопности, между хозяином и телохранителем завязывается очень тихий разговор.

— Я снова подвёл, — мучительно горько кается Джако, — не успел, не защитил. Они опять хотели убить тебя?

— Всё хорошо, все живы, — обманчиво мягок Орландо. — Хотя один из нас должен быть мертвее не бывает.

Джако хмурит брови и становится совсем не похожим на своего хозяина. Глазки меньше, цепкие, как две кобры в кустах, что готовы кинуться и укусить.

— Он прикрыл меня собою, — едва заметный кивок в мою сторону, — ему досталось не сонное зелье, как всем, а шесть пуль, предназначенных для меня. Однако он бодр, весел и путается под ногами. Смущает девушку и лезет, куда не просят.

— Убить? — Джако кровожаден в своей лаконичности.

— Не спускать с него глаз, — командует доновский сын. — Сомневаюсь, что его можно убить обычным способом. Если его пули не берут, отрава не косит, вряд ли ты с ним справишься.

У Джако глаза лезут на лоб. Я вижу, как из смуглого он становится болезненно жёлтым, как невольно отшатывается в сторону, не сумев совладать с собою.

— Бессмертный?.. — он произносит это так тихо, что вряд ли кто услышал.

— Не знаю, — задумчиво цедит красавчик. — Байки это всё, Джако.

Телохранитель трясёт головой так, что я опасаюсь, как бы из неё мозги во все стороны не разлетелись брызгами.

— Нет, нет, нет! — твердит он, как заведённый и накладывает большим пальцем крест — истово, с настоящим фанатизмом.

— Прекрати, — играет желваками Орландо и сердито сверкает глазами. Кажется, Джако этого взгляда боится больше, чем мифического бессмертия. — Мы уже давно выросли, что за блажь верить бабушкиным сказкам?

— Но он жив и здоров после шести пуль, — возражает Джако. Он уже пришёл в себя и натянул на лицо маску спокойствия.

— С этим не поспоришь. Поэтому не своди глаз, прошу. А там разберёмся. Бессмертный он или ещё какой, я не позволю ему ломать мои планы. Об остальном поговорим позже.

Конечно, о главном никто посреди луга рассказывать не станет. Я и не надеялся. Но того, что услышал, хватило выше крыши. Есть о чём подумать и чем заняться.

Ох, не прост этот щенок, очень не прост. А я-то наивно считал его папенькиным сынком, рохлей, не способным постоять за себя. Приятно иногда ошибаться. И тем интереснее будет его проучить.

Плохо только, что мои мрачные размышления не ускользнули от острых глаз Рени. Девчонка вытянула шею и обеспокоилась. Улыбка потухла на её губах. Вот же, шаракан! Пытаюсь справиться с собою, но поздно: Рени напряжена, и я опять слышу сотни вопросов, что уже роятся в её голове, как трудолюбивые пчёлы. Однажды она меня покусает ими. Не даст шанса увернуться.

Кстати, о Шаракане. Эта горе-свита вещала, размахивая руками, как граблями, что лошадей они не нашли — по всей вероятности, их украли те, кто напал на нас.

Кривлю губы: они и не искали как следует. Лгали, трусливые охранники. Побоялись сунуться дальше, решив, что ни один конь не стоит их жизней. Впрочем, пара тройка горячих и молодых готовы были рискнуть, но их отрезвил вон тот командир — суровый дядька с унылыми усами до воротника. Тёртый калач, как говорят на Иброне. Возможно, он и прав: человеческая жизнь хрупка, а они и так были на волосок от смерти.

Я расправил грудь, вдохнул глубоко и прикрыл глаза. Со стороны кажется, что я подставляю лицо солнцу. Наслаждаюсь бытием. На самом деле, я послал мысленный приказ, ожидая, когда отзовётся мой конь. Этот никому не дастся. Ни друзьям, ни врагам. Он мой. Теперь он мой. Как и Рени. Последняя мысль настолько ярко прошила меня от макушки до живота, что я дрогнул, задохнувшись. Чудом не сложился пополам.

В груди мягко толкнулось. Это не сердце, нет. У кровочмаков этот орган так же мёртв, как и всё остальное. Застывшая навсегда биомасса. Я вдруг ощущаю такую горечь, что чудом сдерживаю гримасу отчаяния. С чего бы? Меня всё устраивает. Я не человек, да. И никогда не жалел об этом. У каждого своя Обирайна, и кто я такой, чтобы спорить или желать её изменить?

В груди становится щекотно от вибрации. Это не сердце. Это всего лишь мой Шаракан отозвался. Мчится, как ветер. Люди вокруг наконец-то угомонились и готовы ехать дальше. Орландо услужливо подвели другого коня. Я такой чести не удостоен. Я должен сесть в пролётку к Рени и миссис Фредкин? Или плестись пешком следом?

— Мистер Тидэй, — холодно кланяется мне Джако. — К сожалению, лишних лошадей нет. Я предлагаю вам отправиться в путь со мной. Мой тяжеловес спокойно выдержит двух всадников.

Поезжайте, — машу я рукой. — Я догоню вас. Процессия уже тронулась. Рени встревожено оборачивается. Она беспокоится обо мне, и от этого становится хорошо, словно меня омыли в горячем источнике. Она пререкается и спорит с возницей, что-то доказывает и упрямится. Моя беспокойная девочка. Прикрывая глаза, я медленно выдыхаю. Это сильнее меня. Нет сил сопротивляться, но я смогу. Кровочмаки бездушные твари. Безжалостные и холодные. Нет места эмоциям и страстям. И мне даже мысленно не стоит…

Додумать не успеваю. Чёрной молнией, задрав хвост, несётся исчадие ада. Цилийцы ахают и лопочут. Джако переминается рядом. У него приказ, и он не отстанет от меня ни на шаг. И это правильно: хозяина нужно слушать. Беспечный Орландо: его дважды чуть не грохнули, а он недальновидно даёт распоряжение своей личной охране следить за чужаком. Нет, я поторопился в оценке его мозговых способностей. Дураком помрёт, если и дальше будет настолько легкомысленным. Впрочем, он тоже мнётся неподалёку, наблюдая, как мой красавец мчится на неслышимый для людей зов.

Раздуваются ноздри. Грива стелется за ветром — чёрная и блестящая. Глаза налиты кровью. Копыта безжалостно выворачивают комья земли вместе с сочной травой. Бока ходят ходуном. Как он прекрасен!

— Инферно! — кричит в восторге статный красавец, что впервые подвёл ко мне этого неукротимого жеребца. Я вижу, как он кидается навстречу. Бросаюсь ему наперерез. Только трупов нам сейчас не хватало. Останавливаю рукой, не давая приблизиться к дикому необузданному животному.

— Он мой! — рычу, наслаждаясь сумасшедшей статью и напором, энергией, что так и пышет от лоснящегося тела. Конь встаёт на дыбы, ржёт норовисто и дерзко перебирает в воздухе передними ногами.

— Инферно! — в голове юнца растерянность. Поздно. Ты проиграл ещё на старте, когда шутки ради и коварству благодаря подвёл ко мне жеребца.

— Шаракан! — произношу с любовью, и чёрный властелин, фыркая, тычется мордой мне в ладонь. Не ласково — грубо, с силой, но от этого только слаще его явная радость. Он ждал. А я слишком поздно догадался его позвать. Вскакиваю в седло и несусь вперёд. К шаракану Орландо. Я буду рядом с Рени, как и обещал.

Рени

Родовой замок — колыбель клана Фольи — встречает нас величественным равнодушием. Мрачное место — холодное и чванливое. Высокие потолки заставляют ёжиться. Всё в гнезде, откуда выпорхнул и сам дон Педро, и Орландо, пропитано стариной. Но не тёплой и уютной, а жутковатой.

Массивная мебель напоминает застывших уродливых монстров. Плотные портьеры, кажется, намертво пропитаны столетней пылью — такие они на вид тяжёлые и серые. Необычный цвет. И он преобладает, словно замок состарился, оброс сединами, паутиной и превратился в полусумасшедшего старика.

Мне так и не удалось поговорить с Гессом: нас незаметно развели в разные стороны, как только мы пересекли границу замковых земель. Тактический ход Орландо понятен, но не родился ещё тот человек, который будет диктовать мне свои условия. Гесс — мой напарник. И что бы в голову не втемяшилось безупречному херувиму, пусть это будут его тараканы, а уж я со своими сама разберусь. Есть вещи, которые я хотела бы обсудить именно с этим человеком, потому что доверять могу только ему.

Наверное, лишь я испытывала взрывную смесь странных чувств, которые будило во мне это место. Герда была весела и беспечна. Бит наконец-то дорвался до своего горшка с бело-голубым кустиком и вовсю хрустел ветками, утоляя голод.

Нас тоже накормили по-царски. Бесшумные исполнительные слуги сновали, как привидения. Одетые в серую униформу, они сливались с интерьером, и если б кто спросил, запомнилось ли мне хоть одно лицо, я бы растерялась. Прислуга напоминала близнецов: тихие и слишком похожие друг на друга. Кажется, они даже ростом и фигурами не отличались.

— Сегодня мы отдыхаем, набираемся сил, — заявил Орландо, — а завтра отправляемся к заброшенной развалине. Туда не так просто попасть, поэтому лучше хорошо выспаться, насладиться покоем, пока это возможно. Доверьтесь мне, милые дамы. Я позабочусь, чтобы маленькое путешествие прошло без драматических событий.

Я хотела расспросить Орландо о Гессе, но решила не делать этого: я и без него справлюсь, если захочу. К тому же, мне не нужны соглядатаи при разговоре с таинственным мистером Тидэем.

— Благодарим за гостеприимство, — чопорно кивнула Герда, как королева ничтожному пажу. — Мы очень ценим вашу заботу. Не отказалась бы осмотреть наши комнаты.

— Конечно, — поклонился учтиво Орландо, — вас проводят. Туда же доставят вещи. А я вынужден покинуть ваше приятное общество. Есть неотложные дела, которые я хочу решить до того, как мы снова тронемся в путь.

Фу-фу-фу. Такой сладкий, аж челюсти сводит и зубы склеиваются. Попав в родные пенаты, божественный херувим неуловимо изменился. Внешне остался почти тем же, а вот в жестах, манерах, взгляде прорезалось нечто доновское. Словно дон Педро взял и выпрыгнул наружу, как чёрт из табакерки. Такому Орландо хотелось двинуть по коленной чашечке или сделать какую-нибудь пакость, как в детстве. Святой Витториус, а я-то считала, что уже выросла.

Я резко затосковала о несравненном друге Эдди Монтифере. Вот кто поддержал бы меня и, несмотря на взрослость, помог бы поставить надутого павлина на место. Но Эдди остался в далёком Лидли, а здесь только мистер Тидэй, который вряд ли поддержит мои сумасбродства. К тому же, Гесса ещё предстояло обнаружить в этой братской могиле.

Я вдруг поняла, что меня так напрягало в родовом гнезде Фольи. Оно напоминало мне дом дона Педро. Нет, строения различались. И планировкой, и интерьером. Но дух у этих склепов — общий.

Герда наотрез отказалась от раздельных комнат.

— В таких местах, — объясняла она молчаливой горничной, — дуэнье лучше находиться рядом с подопечной. Чужой дом, полный мужчин. А репутация — превыше всего. Вы меня понимаете?

Служанка кивала головой, но вряд ли понимала хоть слово. И вообще я заподозрила, что они здесь глухонемые. Может, даже язык отрезали. Чтобы не разбазаривала хозяйские тайны.

В конце концов, Герда нашла то, что показалось ей приемлемым для двух «приличных дам». Две смежные комнаты с общей дверью между ними.

Меня немного нервирует её орлиный взор и вездесущность. Ломаю голову, как улизнуть без объяснений, но проблема вскоре решается очень быстро: миссис Фредкин, утонув в огромном кресле, видать от спокойствия и сытости, дремлет, слегка похрапывая. Даже если она проснётся, потом можно будет хоть сто раз оправдываться. А сейчас — на поиски Гесса!

Замок огромен. Три этажа и башни. Два широких крыла. Можно бродить сутками и так ничего и не найти. Вначале я шла бесцельно. Затем пыталась подслушивать разговоры челяди. Бесполезное дело: конечно, слуги оказались не глухонемыми: беседовали и даже смеялись, но я не понимала ни слова из тарабарщины на цилийском. Кто ж знал, куда меня судьба закинет. Выучила бы сей не очень мудрёный язык, но пока оставалось только сожалеть.

В какой-то момент я сбилась с пути, заплутала в коридорах, забрела куда-то в нежилую часть дома. Здесь пахло плесенью и пылью, сыростью и запустением. Наверное, это случилось от испуга. Возможно, я запаниковала, поняв, что могу не выбраться из хитросплетений чужого замка.

Я присела на пыльный колченогий стул и скукожилась, прикрывая голову руками и пытаясь успокоить бешеный стук сердца. И в какой-то момент почувствовала толчок в груди. Это похоже на то, будто включили крохотную лампочку во тьме. И я пошла на её свет. Брела, спотыкаясь и почти не соображая, что делаю. Знала только: нельзя останавливаться, чтобы не потерять нить. Где-то на полпути меня и перехватил Гесс.

Рени, — выдохнул устало и сжал меня в объятьях. Я уткнулась носом в его грудь и чуть не заплакала от облегчения. — Как ты сюда попала?

— А как ты нашёл меня? — таки хлюпнула носом и украдкой вытерла слезинки о его белоснежную рубашку. Он отстранился, приподнял мой подбородок и посмотрел прямо в глаза. Спрятаться и отвести взгляд не получилось. И глядел он как-то странно. Напряжённо, остро, будто проникал куда-то очень глубоко. Туда, куда мне впускать его не хотелось категорически.

— Ты позвала. И я пришёл на твой зов, — от его слов перехватило горло. Я только ресницами хлопала, как безмозглая дурочка. Веера не хватало лишь в руках, чтобы часто-часто обмахиваться.

Я освободилась от его цепких пальцев и, сделав шаг назад, споткнулась о какую-то рухлядь. Руки Гесса спасли меня от падения.

— Нет же, — возразила из вредности. — Не звала я тебя. Я сама шла на свет.

— Какой свет, Рени? — и снова этот вынимающий душу взгляд, от которого хочется бежать и спрятаться.

— Вот здесь, — я ткнула себя кулаком в грудь. — Так я нашла тебя там, в темноте, когда на нас напали. И когда почувствовала его снова, подумала, что смогу и здесь отыскать. Но разве в этом доме с привидениями можно что-то найти? Лабиринты и то бывают попроще.

— Ты видишь этот свет? — глаза Гесса неуловимо изменились. Стали теплее, мягче, не такими тёмными. Я неуверенно кивнула. Сейчас, когда он рядом, я уже ничего не видела и не чувствовала. Может, я всё придумала?

Гесс молча взял меня за руку и повёл за собой. Мы оказались где-то очень высоко. От неожиданности я моргнула: возле двери неподвижно сидел Джако. Словно спал наяву с открытыми глазами. Взгляд стеклянный и пустой. Тело напряжённое, каменное: видно, как бугрятся застывшие мышцы.

Гесс приложил палец к губам и бесшумно скользнул внутрь комнаты. Я последовала за ним. Огляделась с любопытством. Очень скромное пространство, ничего лишнего, но от этого почему-то уютно и легко. Будто невидимый дух мягко коснулся души. Я с наслаждением прижмурилась и покружилась на месте, раскинув руки. Вроде тесно, но ощущение близкого воздуха освежает голову. Казалось, небо дышит сквозь потолок небольшой комнатушки.

— Они поселили меня здесь, в восточной башне. Подальше от тебя, — Гесс усмехнулся. Широко и весело, словно забавлялся. — Но ты всё равно, считай, нашла меня.

— Да нет же, — вздохнула сокрушённо, поудобнее устраиваясь в сером потёртом кресле. — Всё не так. Что ты сделал с Джако? Орландо приставил его следить за тобой, да?

Гесс легко передвинул моё кресло и сел напротив — на узкой кровати. Подложил подушку под спину и не сводил с меня глаз.

— Мы шли навстречу друг другу, — как всегда, он проигнорировал неудобные вопросы, на которые не хотел отвечать. — Но если бы я не пошевелил и пальцем, ты всё равно нашла бы и эту башню, и эту комнату. Понимаешь?

Я кивнула. Странно. И самое страшное — из головы вылетели все мысли. Мы сидели и просто пялились друг на друга. Сердце грохотало так, что мне показалось: он слышит его стук.

— Ты хотела поговорить, Рени? — Гесс нарушил молчание первым. Низкий голос, с хрипотцой разливался во мне жаром. А я сидела, как сосуд, внутри которого — расплавленный металл. Пошевелюсь — и треснет хрупкая оболочка, и выплеснется наружу эта горячая тягучая лава.

— Хотела, — выдохнула и удивилась, как не рассыпалась на части. — Я страшусь того, что будет завтра. Всё так непросто. А ещё если мы продолжим ссориться, не получится ничего хорошего.

Гесс приподнял бровь.

— По-моему, мы давно не спорим из-за ерунды.

— Ты и я — да. Почти. Но ты, я и Орландо… Ты же понимаешь, что нам нужно быть вместе?

— Мы заключили некое перемирие там, в сторожке, — удивительно каменное лицо: наверное, я никогда не смогу считывать эмоции этого странного и непонятного человека.

— Я видела, что это за перемирие. А если учесть Джако на страже, то становится ещё яснее ваша “любовь” друг к другу. Ты ведь забавляешься, правда? Тебе ничего не стоит обвести Орландо вокруг пальца. Свернуть ему шею или прикрыть собою от пуль. Находиться очень долго под водой без воздуха. При этом ты почти не ешь,

— я кивнула в сторону окна: там стояла тарелка со снедью. Видимо, Гесс решил угостить птиц. — Я уж скромно молчу о Джако, что сидит, застыв, и пялится в пустоту.

Он молчал так долго, что я подумала: не ответит. Или переведёт разговор на другое. Гесс больше не смотрел на меня. Наблюдал за двумя голубями, что ворковали, угощаясь из его тарелки.

— Ты права: всё непросто и запуталось ещё больше. Я не хочу впутывать тебя, Рени, и чем меньше ты знаешь, тем лучше, наверное, — он оторвал взгляд от птиц и снова посмотрел мне в глаза. Открыто и честно. Сердце невольно сжалось. Не знаю, хотела ли я, чтобы он продолжал. — Однажды я уйду. Исчезну. А ты останешься. Здесь твой дом. Ты всё верно заметила. Прими это как должное. Я такой, и с этим уже ничего не поделать.

Слова его звучали обречённо. Падали на сердце пеплом — невесомыми пушинками, но придавливали не хуже мраморных плит.

— Таких, как ты, нет на Иброне, — сорвалось с губ то, о чём я неустанно думала в последнее время.

— Может, и есть, как знать. Мир огромен и полон сюрпризов. Но да. Ты и в этом права. Я откровенен намного больше, чем мог бы. Просто хочу, чтобы ты знала и не мучилась. И ещё. Ты действительно не приз и не вещь. И я постараюсь вести себя правильно. Как друг. Как напарник, на которого ты всегда можешь рассчитывать. Не бойся больше ничего, Рени. Мы войдём в механический замок и добудем проклятые игрушки для дона Педро. А потом ты вернёшься в Лидли, освободишь отца и забудешь обо всех неприятностях.

Я встала с кресла и подошла к окну. Голуби всполошились, забили крыльями, но от кормушки не улетели. Наверное, протяни я к ним руку, сели бы, вцепились лапками.

Он прав. Нужно просто идти вперёд. Сосредоточиться на главной цели и не отвлекаться на мелочи. Я так и сделаю. Обязательно. Завтра придёт новый день. Другой. Не похожий на этот. Я сделаю всё правильно, как нужно. Но это будет завтра. А сегодня…

Я повернулась так резко, что платье закрутилось вокруг моих ног. Захлопали громко крыльями встревоженные птицы. Только Гесс сидел спокойно. Очень спокойно и даже отстранённо. Я поймала его взгляд и попросила:

— Поцелуй меня, пожалуйста.

Глава 28. Бесконечное расстояние

Гесс

Невыносимо. Немыслимо. Больно. Куда больнее, чем полосы лжи. Моё мучение — рядом. Стоит протянуть руку — и всё изменится. Расстояние глубиною в пропасть. Расстояние длинною в жизнь.

В её просьбе — упрямство и беззащитная ранимость. Невозможно отказать и нельзя согласиться.

— Рени, — встаю я с кровати и делаю шаг ей навстречу. Она качнулась в мою сторону, как магнит, который не может бороться с притяжением. О, Старбог, я чувствую то же самое. Даже больше: вижу тонкие нити, что оплетают нас невесомой паутиной. Это то, чему не сопротивляются, но я пытаюсь. Плохо — знаю. Потому что не могу развернуться и уйти, скрыться или избежать.

Всего один раз. Ещё немного её присутствия. Провожу ладонями по волосам. Зарываюсь пальцами в пряди. Умираю от её запаха. Возрождаюсь, касаясь её лица. Почти невесомо очерчиваю скулы. Любуюсь каждой чёрточкой, крохотным штришком. Шрамиком на губе. Пушистыми ресницами. Карими глазами, что смотрят взволнованно. Ловлю её дыхание — частое и неровное. Чувствую, как бьётся её сердце в трепещущей жилке на изящной шее.

Я дышу ею до головокружения. До темноты в глазах. И не смею прикоснуться. Сделать то, что она просит.

— Нет, Рени, — произношу одними губами и не узнаю собственный голос. Как у меня только язык не отсох сказать то, что её обидит?

— Нет?.. — повторяет она растерянно. Взмах ресниц. Слёзы в глазах. Блестят, но не прорываются. — Почему нет? — ей и здесь нужны объяснения.

— Потому что не остановлюсь, — пугаю своей откровенностью. — Потому что есть границы, которые нельзя пересекать.

— А я думала, ты сейчас прочитаешь мне лекцию, что порядочные девушки так себя не ведут, — прячет Рени свою горечь за улыбкой. Наверное, она должна быть насмешливой или презрительной, а получается трогательной и печальной. — Тогда я пойду. До свиданья, Гесс.

И я не нахожу в себе мужества ни кивнуть, ни ответить. Прячу взгляд за ресницами. Стою, не в силах пошевелиться. И тогда она протягивает руку и касается моего лица. Почти так же, как только что делал я. Подушечки пальцев у неё немного шершавые. Не нежные ручки праздной девушки, но от этого ещё острее её притягательность. Вот в этой неидеальности. В этой непосредственной бесхитростности, когда не играют, а искренни до нюанса, до верно звучащего аккорда.

Её губы на моей щеке — лёгкие, как крылья мотылька. Ей не страшно от собственной дерзкой смелости. Ей не важны условности, потому что она так чувствует и хочет подарить эти ощущения мне.

А затем Рени уходит. Неслышно выпархивает из комнаты, и я не сразу понимаю, что её больше нет. Прихожу в себя от воркованья голубей за окном. До боли стиснуты челюсти и кулаки. Деревянное тело и воронка в груди — пустая и бесконечная.

«Так лучше», — твердит разум.

«Что ты наделал?» — вопрошает сердце.

Я падаю на узкую кровать, и тёмное отчаяние заливает меня с головой, как глубокие воды океана. Хочется рычать от боли. Разбивать кулаки в кровь о стены. Мечтаю исчезнуть навсегда. Сейчас. Сию секунду. Но продолжаю лежать неподвижно, глядя в потолок. Я отдал бы жизнь, лишь бы она была счастлива. Я готов умереть, понимая, что всё равно делаю её несчастной своими словами и отказом.

Я не знал, что бывает так. Посмеивался, когда другие рассказывали об этом. Не верил. Считал это выдумками и блажью. Легкомысленно отмахивался: может быть, когда-то. В далёком будущем. Но не точно, не наверняка. Да в это и нельзя поверить, пока не почувствуешь. А сейчас нет сомнений: это оно, то самое, настоящее. Навсегда.

Я и иномирная девушка. Я и простая смертная. Опутаны, оплетены, привязаны друг к другу. Но, наверное, ещё можно что-то сделать. Пока не свершилось окончательно, пока не проросло из одного тела в другое. Разорвать связь, чтобы не мучить её. Стереть воспоминания, чтобы забыла, а если и вспоминала, то как друга.

Я буду по ней скучать. Невыносимо. Но лучше умереть от тоски, чем лишить её привычного мира и родных. Впервые за то время, что я находился здесь, мне хотелось плюнуть и не искать портал. Не возвращаться назад. Остаться. Но что я мог дать ей, ни живой ни мёртвый? У нас даже детей не может быть.

Кровочмаки не стареют. Она будет меняться, а я останусь прежним. Одинаковым. Можно, конечно, поддерживать личину, внешне стареть вместе с ней. А потом она уйдёт, а я окажусь один, в чужом мире, где мне нет места. Где я превращусь в тень, когда её не станет…

Мысли, одна мрачнее другой, рождались в моей голове. Я сгущал краски, изводил себя, но так и не сумел найти убедительные аргументы, что всё делаю правильно. Разум хладнокровно атаковал, наносил смертельные удары, а сердце принимало боль и не хотело сдаваться. В нём вопреки всем доводам жила надежда.

Измученный, растерзанный, я метался и не находил выхода из лабиринта собственных запретов. Я то видел свет, то погружался во тьму. Кровочмаки не болеют. Но сейчас я чувствовал жар во всём теле. Словно в лихорадке цеплялся за обрывочные мысли и начал терять связь с окружающей действительностью.

Умом я понимал: это истощение. Последствия «умирания» от смертельных пуль. Невозможность нормально восполнить энергию. Мне нужна была кровь, но я настолько подавил жажду, что она стала слабой, как и я сам. Сердце не хотело жертв. Особенно в этот момент. Сердце хотело, чтобы Рени была рядом. Не секунду и не час, а всегда.

Не знаю, что со мной случилось. Может, я впал в забытье. А может, меня настиг сон. Тело боролось и искало пути восстановиться. Я нуждался в передышке, и я её получил. Пусть и ценой провала в небытие.

Рени

У меня даже не хватило сил на него сердиться. Не было и обиды — между нами происходило что-то такое, отчего всё остальное отбрасывалось на второй план. Он не мог лгать — теперь я видела это ясно. И не знаю, кому из нас было больнее. Честно: я его даже жалела.

Я вернулась в свою комнату — больше не путалась и не боялась заблудиться. Почему-то ориентироваться стало легко: я мысленно представляла, куда хочу попасть — и находила путь. Всё тот же огонёк внутри, тоненькая нить, которая вела меня к цели. Оказывается, так я могла найти не только Гесса.

Дверь открывала не дыша. Я безропотно приняла бы взбучку от Герды, но моя дуэнья всё так же мерно посапывала в кресле. Здорова она спать, однако. Когда миссис Фредкин работала домоправительницей, мне казалось, что она никогда не спит. Всегда пунктуальная, всегда при параде, всегда в курсе всех новостей и сплетен. Впрочем, она и здесь своего не упускала. Иногда я думала, что у неё глаза на затылке. А уж её проницательность кого хочешь обескуражит. Однако мой дерзкий побег она проспала. Не могу сказать, что меня это огорчило.

Пока я размышляла, погружённая в невесёлые думы, не заметила, как Герда проснулась. Подняла в какой-то миг глаза и наткнулась на внимательный взгляд. Вы не поверите, но мне показалось, что она видит меня насквозь. Тут же захотелось виновато потупиться, завилять хвостом, как нашкодивший щенок, и признаться во всех грехах. Но я выдержала.

— Какой замечательный воздух на Цилии, ты заметила? — спросила она, сладко потягиваясь. Абсолютно недопустимое поведение по её же собственным меркам, но в комнате, кроме нас, никого нет, вероятно, поэтому она допустила подобную вольность. — После всех треволнений сон — лучшее лекарство. А может, это ещё та сонная дрянь внутри бродит.

Герда зевнула, прикрывая рот пухлой ладошкой, и огляделась вокруг.

— Я смотрю, ты даже вещи не разобрала. С другой стороны, и ни к чему, раз мы завтра снова отправляемся в путь. Тебе бы отдохнуть, моя дорогая. Очень ты бледненькая.

Мне вдруг захотелось выплакаться на её груди. Пожаловаться на Гесса. Сказать, что… нет, я об этом ни за что ей не признаюсь.

— Столько всего навалилось, — оправдывалась я, улыбаясь. — Постоянно думаю и переживаю.

— Ник чему это, моя девочка. Всё в этой жизни случается для чего-то, — вещала моя мудрая опытная Герда. — Ниспосланные испытания — всего лишь часть тягот, которые нужно вынести на своих плечах. А зачем — станет ясно позже.

— А если не будет этого «позже»? — не выдержав, задала я мучающий меня вопрос.

— Если вдруг — раз — и нет ничего?

Герда пожимает плечами, складывает губки бантиком, отчего на её щёчках проступают очаровательные ямочки.

— От судьбы не спрячешься. Она настигает, как убийца в подворотне. Нужно просто жить и не думать о таких вещах.

Она похлопала меня по плечу. Сочувственно так, по-матерински. А затем прижала- таки к груди. Но я не расплакалась, нет. Перевела дух. И стало легче.

Остаток дня прошёл, как в тумане. Мы что-то ели, о чём-то разговаривали. Орландо так и не вернулся даже к ужину, но я о нём не переживала. Почему-то была уверена, что ничего с ним не случится.

Ночь навалилась неожиданно — придавила темнотой. Плотное небо без единой звёздочки — я выглядывала в окно, чтобы подышать свежим воздухом, но стояла духота. Видимо, природа решила не упрощать нам жизнь — задумала отыграться грозой. Но пока ни молнии не сверкали, ни гром не гремел. Тягостная тишина и беззвёздная тьма.

Герда давно уснула, а я всё ворочалась, не могла найти себе места. На душе было тревожно. Мне казалось: с Гессом что-то случилось. И чем дольше я думала об этом, тем больше металась. В какой-то момент я перестала бороться с собой, оделась и выскользнула за дверь.

Это сумасшествие. Безумие. Неслыханная дерзость. Я понимала: мне нет прощения, но ощущение того, что поступаю правильно, придавало сил. Я не чувствовала угрызений совести и не собиралась терзаться ненужными сомнениями.

Джако возле дверей Гесса не было. И это показалось мне хорошим знаком. Я тихо вошла внутрь комнаты. Темень. Почти ничего не видно. Всё так же открыто окно. Я ступала осторожно, стараясь не натыкаться на предметы. Их немного — я помнила, поэтому шла на ощупь. На звук голоса. Гесс что-то бормотал — слов не разобрать.

В кромешной тьме мне чудом удалось отыскать лампу и зажечь её. Хорошо, что днём я запомнила, где она стоит. В замке всё по старинке, никаких модных новшеств. Прогресс в эту глушь, наверное, ещё нескоро докатится.

Гесс лежал на кровати. Странно неподвижный и очень бледный. Свет лампы обманчиво играл на его потной коже: мне чудились радужные блики, словно его местами мерцатель измазал. Я подошла и присела рядом. Прямо на кровать. Лампу пристроила на пузатой тумбочке в изголовье. Притронулась к мужчине и запаниковала: горячий, очень горячий!

— Гесс, — позвала тихо, не ожидая, что он отзовётся. Это скорее от отчаяния. Но он услышал. Открыл глаза. Моргнул. Схватил меня за руки. Ни о чём не спрашивал, только целовал ладони, словно в этом было его спасение. Я чувствовала его сухие горячие губы и хотела плакать.

Я погладила Гесса по щеке. Он рывком сел и зарылся лицом в мои волосы. Знакомо, остро — до дрожи внутри.

— Посиди так немного, Рени, — пробормотал, крепко обнимая меня за плечи. — Пожалуйста, не уходи.

Никуда я не собиралась уходить, раз пришла. Но не стала отвечать ему — пусть помучается. Иногда словами можно только всё испортить. Где-то в голове засела мысль: я открою рот — и он снова выгонит меня. Очнётся и укажет на дверь. Я сомкнула руки у него за спиной. Прижала к себе. Слушала, как он дышит, как успокаивается. Всё ещё невыносимо горячий, но внутри росла уверенность: ему легче. Потому что я рядом. Потому что нужна ему.

Я сама нашла его губы. Сама прижалась своими — неловко, но смело, как смогла. А затем услышала его стон — и провалилась в водоворот ощущений. Гесс целовал меня жадно, неистово, отчаянно, словно от этого зависела его жизнь. Губы его горячечно касались моего лба, век, волос, ушей, висков, щек, подбородка…

Я повернула голову и подставила под его губы свою шею. Гесс замер, а затем осторожно коснулся жилки, где сейчас зашкаливал мой пульс.

— Не делай так больше. Никогда, — прошептал он, целуя меня за ухом.

— Только с тобой, — ответила, когда смогла перевести дух.

— Особенно со мной, — продолжал настаивать этот несносный мужчина. Я отстранилась и посмотрела ему в глаза. Получилось так себе: его лихорадило, и выглядел он плохо. — Я не тот, кому безропотно подставляют шею, Рени. Я пью кровь вместо еды, понимаешь?

Он сказал и обессилено упал на подушку. Я прислушалась к себе и поняла, что не испугалась его признания. Может, чего-то подобного я и ждала. Вампир? Я наморщила лоб, пытаясь вспомнить, что знаю о этих существах. Опасные. Боятся солнечного света. Это не мой Гесс.

Я помню, как трепетно он обращался с Битом. Помню, как вытащил меня из быстрых вод Мельты. Как дважды спасал от смерти Орландо. И сейчас он хочет сказать, что перегрызёт мне горло? Пусть пугает этим кого-то другого.

Я встала и сняла шаль. Повесила её аккуратно на спинку стула. Отвернулась, чтобы он не видел. Но Гесс всё же следил за мной.

— Что ты делаешь? — спросил он не выдержав. Я повернулась, стягивая платье с плеч. Увидела его взгляд, прикованный к моей груди. Я думала, сердце прорвётся наружу и прыгнет до самого потолка — я ничего не слышала, кроме его оглушающего стука.

— Раздеваюсь, — собственный голос показался мне чересчур спокойным. Я себя так не чувствовала, но останавливаться не собиралась.

Он молчал. Следил лишь за каждым моим жестом. У него нет сил, он не сможет отказаться. Именно на это я и рассчитывала.

— Остановись, Рени. Пожалуйста, — всё же удалось ему выдавить из себя. Поиграть в благородство.

— Нет, — не знаю, откуда во мне столько смелости. И тогда он оказался рядом. Не поднялся и не встал с кровати. Миг — и вот он почти касается меня. Нависает грозой, что так и не прорвалась ещё сквозь вязкую духоту. Опасный. Натянутый до предела. Я вижу, как напряжены его мускулы. Я вижу, как заострились скулы. Но в глазах плещется нежность. Я выскользнула из платья, оставшись только в тонкой сорочке.

Гесс приподнял пальцами мой подбородок. Взгляды наши встретились. Его — тяжёлый и пристальный, полуприкрытый ресницами. Мой — дерзкий и отчаянный.

— Ты понимаешь, что это значит, Рени?

Я вспыхнула жарко — от макушки до пят. Горячая волна промчалась по телу ураганом, но я не дрогнула, не отстранилась.

— Да, — голос осёкся, засипел. — Может, ты перестанешь наконец спрашивать? Я и так потратила смелость, отпущенную мне, на несколько лет вперёд.

И тогда его руки оплели меня так крепко, что трудно стало дышать. Он целовал меня долго-долго, пока не закружилась голова. Тягуче медленно, пока внутри не растеклось волнами томление. Я подставила шею, и он рассмеялся тихо, прокладывая цепочку поцелуев.

— Так и знал, что тебя не испугать.

— Ты никогда не сделал бы этого, — погладила его по жёстким густым волосам. — Слишком много на себя наговариваешь.

А потом он коснулся моей груди — и стало не до разговоров.

Ни один мужчина не касался меня так откровенно. Я не знала, что так бывает. Что можно умирать от одних прикосновений — плавиться, терять дыхание и разум. Не помню, как мы очутились на кровати — полностью обнажённые. Теперь не только Гесс был горячим. Я пылала. Разве что не светилась во тьме.

Наверное, я должна была стыдиться. Прятаться. Конфузиться. Но ничего этого не случилось. Я жила и пела под его пальцами. Я трогала своего мужчину и упивалась наслаждением. Это было красиво. Томительно до невозможной остроты, когда кажется, тронь — и взорвёшься, рассыпешься, превратишься в радужную пыль.

В последний момент Гесс остановился. Навис надо мной.

— Посмотри на меня, Рени.

И я смотрела. Смотрела в его глаза и чувствовала, как океанами собираются слёзы. Не хотела моргать, чтобы он не подумал, что я жалею или оплакиваю своё целомудрие. Я так далеко была от этих мыслей! Это от нежности к нему. От невыносимо щемящего чувства в груди, что всходило, подобно солнцу — большому, горячему, вечному.

Ты моя. Навеки. Навсегда, — он произнёс это как клятву, как обет. Как слово чести, от которого не отказываются. А затем мы стали единым целым.

Это было подобно вспышке. Боль мешалась со сладостью. И не хотелось, чтобы он останавливался. Я выгнулась ему навстречу, принимая до конца. Оплела его ногами, чтобы покрепче приковать к себе.

«Ты мой» — кричало сердце и рвалось к нему.

«Ты мой» — шептала душа и прятала неведомые ранее чувства.

«Ты мой» — говорило тело на своём собственном языке, отдаваясь щедро и без остатка, чтобы больше никогда не стать прежним. Кое-что потеряв, обрести. И я радовалась этому взаимообмену, потому что хотела только одного: быть рядом со своим мужчиной. С невыносимо опасным типом. С хищником. Зверем. Который умел любить и щедро отдавать себя, несмотря на угрожающий вид и свирепый взгляд.

Он двигался во мне, высекая искры. Он будил во мне дрожь прикосновениями. Он дарил неведомые острова и незнакомое небо, но мне нравился тот мир, в который мы попали вместе. С ним мне ничего не страшно. С ним я взберусь на любую вершину. Прыгну головой вниз, прокачусь на гребне самой высокой волны.

Я не знаю, что это было. В какой-то миг боль ушла, а чувств стало невыносимо много. Я вскрикнула, подчиняясь новому солнцу. Тело выгнулось дугой — ему навстречу, чтобы отхлынуть, принять дрожь, взорваться от невыносимой всепоглощающей сладости.

— Никому тебя не отдам, — прошептала я ему прямо в ухо, когда немного пришла в себя. Гесс только выдохнул и прижал меня так крепко, что заболели рёбра. Но мне было всё равно. Пусть. Это был ответ. И я его услышала.

Глава 29. На пути к берегам острова Фрей

Гесс

Она ушла рано утром, когда рассвет только-только прорвался сквозь тучи. Гроза таки отшумела — быстрая, но жестокая. В свете молний я рассказал Рени, кто я и откуда, как попал на Иброн.

— Ты собираешься вернуться назад? — она морщила лоб, словно решала непосильную задачу.

— Если получится, — не стал до конца озвучивать свои планы. — Никто не знает, где находится портал для перехода из мира в мир.

— Зеосс, — пробовала она новое слово на вкус и жмурилась, как довольная кошка, а затем смотрела огорчённо, закусывая губу: — Я не могу представить ничего магического. Ну, разве что Джако со стеклянными глазами. Это ведь чудеса, да?

Я тихо смеялся и прижимал её к себе. Дышал ею и не мог надышаться. А потом она ушла. А я делал вид, что сплю. Не знаю, что у кровочмаков по-настоящему мертво, потому что в груди болело и горело так, словно я огня глотнул.

Рени ушла и унесла с собою часть меня. Потому что без неё я теперь не существовал. Я так и не смог сказать ей главное. Не знаю, имел ли право. Эгоистично привязывать её к себе. Хватит и того, что один из нас точно знал, что случилось сегодняшней ночью.

Часа через два, церемонно постучавшись, в дверях нарисовался хмурый Джако. Он смотрел на меня исподлобья, играл желваками. Я не жалел, что обошёлся с ним жестоко. Охранник отлично выспался и почти ничего не помнил. Возможно, это не давало ему покоя, но успокаивать его я не собирался. Так будет с каждым, кто встанет у меня на пути и попытается следить или манипулировать. Игры закончились. Осталась лишь суровая реальность.

— Дон Орландо вернулся. Завтракаем в большой зале и отправляемся в путь, — заявил Джако не поздоровавшись. К счастью, я не нуждался ни в его вежливости, ни лояльности. Он меня боялся. Суеверным неконтролируемым страхом, вдолбленным в голову ещё в детстве. Интересно, какие байки рассказывают на Цилии о бессмертных и откуда вообще растут ноги этих жутких историй? Что они страшные, я не сомневался.

Хм. Дон Орландо. Почётный подобострастный титул рассмешил меня больше, чем вся ситуация в целом. Что-то я не припомню, чтобы до Цилии красавчика называли с этой высокомерной приставкой «дон». Видимо, родовой воздух сильно приподнял молодого отпрыска в статусе. А всего-то ночь отсутствовал.

Донпедровский сын смотрел на меня с неприязнью. Да-да, я знаю: будь его воля, он бы давно прикопал моё тело где-нибудь под кустом. Особенно сейчас, когда заполучил в своё распоряжение несколько десятков преданных псов. На скуле наследника рода алела свежая ссадина. Явно не веткой приложило. Интересно, какое всё же дело привело его сюда? Какие страсти разыгрываются за кулисами? Что Орландо хотели убрать с лица земли именно в связи с его таинственной миссией, я почти не сомневался.

— Через час выезжаем, — голос красавчика звучал нейтрально, буднично, но какое- то напряжение крылось в позе, слишком идеальных движениях. — Советую не брать ничего лишнего, — кинул он красноречивый взгляд на миссис Фредкин, и получил полное презрение в гримасе новоиспечённой дуэньи. — К слову, я бы не брал лишних людей, но условия приличия и честь мисс Пайн мне дороги, поэтому придётся смириться с некоторыми неудобствами. В ответ прошу того же: не требовать многого. Это не увеселительная прогулка.

Бывшая домоправительница сидела, словно кол проглотила, и метала такие молчаливые молнии, что, будь в них хоть немного заряда, от дона Орландо осталась бы только жалкая кучка пепла. Нет, и той бы не осталось. Смело бы ураганом. Я не хотел бы стоять на его пути. Не настолько я бессмертен.

Рени чуть заметно улыбается. Она сидит напротив, не поднимая глаз. Я любуюсь ею откровенно, не скрываясь. Ничто не мешает мне делать это. Сожалеет ли она о прошлой ночи? Стыдится ли? Может, действительно исчерпала весь запас смелости, придя ко мне? В любом случае, я не стану на неё давить и подталкивать к решениям, к которым она не готова.

Я не могу сейчас читать её мысли. Не могу видеть движения души. Плотно захлопнутые створки раковины. Есть ли там жемчужина?.. Понимаю вдруг, что не хочу этого знать. Потому что легче надеяться, чем узреть пустоту и захлебнуться горечью боли и разочарования.

После грозы воздух не стал свежее. Всё та же духота, влажность и жаркое солнце. Дышать тяжело всем. Кроме меня, конечно. Орландо решил не мелочиться: нас сопровождал вооружённый до зубов отряд человек в тридцать. Плотное кольцо, за которое одиночному чужаку не прорваться. В середине сам молодой дон и пролётка, где едут Рени и миссис Фредкин. Я кручусь неподалёку, хоть мой Шаракан и рвётся вперёд. Ему не нравится скакать размеренно. Хочет лететь, как ветер.

Дорога петляет странными зигзагами. Я подозреваю, что путь специально увеличен в целях безопасности, но к полудню мы всё же подъезжаем к морю.

— Замок находится на острове, — поясняет Орландо, — поэтому дальше — небольшая морская прогулка. К сожалению, животных взять с собой не сможем. На острове передвижение — только пешком.

Напугал. Правда, неизвестно, как перенесёт тяготы миссис Фредкин, но на её лице такая непроницаемость, что лучше зря не беспокоиться. Всё станет понятно на месте.

Плотный туман окутывает берег. В двух шагах ничего не видно. Я почувствовал, как волосы шевелятся на затылке. Опасность. Этот тайный «кто-то» явно маньяк. А прибывший после долгих лет разлуки на родину Орландо ему как кость в горле.

В последнюю минуту я уложил красавчика носом в песок подножкой. Никто ничего и понять не сумел. На этот раз я растянулся с ним рядом: мне никак не улыбалось снова получить вместо самоуверенного засранца порцию смертельного «счастья».

Это была стрела. Красная. И никто никого убивать не собирался: она зарылась в песок, немного не долетев до цели. Не промах, а предупреждение, понятное Орландо — я увидел это по его глазам. Но объяснять, естественно, он ничего не стал.

Цилийцы всполошились, но бегать вокруг да около, заламывая руки, не стали. Лишь быстрее и слаженнее начали грузить вещи на покачивающийся на волнах кораблик. Эти знали своё дело.

Я выдернул стрелу и услышал судорожный вздох доновского сына. Видимо, прикасаться к ней не стоило, но я об этом не знал, а в местные обычаи меня никто не посвятил.

— С вами всё в порядке? — раздался рядом взволнованный голос. Шаракан, Рени. Внутри вскипело так, что я готов был своими руками заново уложить Орландо на песок.

— Всё хорошо. Это просто шутка. Да, Орландо?

— Д-да, — отвёл он глаза и упрямо сжал губы. Вот осло цилийский! — Поторопимся. До Филионто ещё добраться нужно.

Филионто. Тот самый настоящий родовой замок, — услужливо всплывает в мозгу подзабытая информация. Не тот огромный монстр, из недр которого мы недавно выбрались, а этот, забытый и брошенный, нелюдимый и страшный. Механический урод с неприступными тайнами.

Я глажу морду Шаракана. Он никого не подпустит к себе, поэтому шепчу ему разные слова, отпуская. Не знаю, удастся ли с ним ещё свидеться. Подсовываю кусок сахара, которым меня любезно снабдила молчаливая кухарка с жгуче чёрными глазами.

Шаракан берёт лакомство мягкими губами. Деликатно, с достоинством. Косит бешеным глазом, фыркает и трясёт гривой. Не знаю, что на меня находит, но я прикасаюсь губами к его морде. Вопиющий проступок для кровочмака: мы никогда не проявляем чувств к тем, кто потенциально может быть едой. Но я уже давно не тот. К тому же, Зеосс где-то там, далеко-далеко. Почему я и здесь должен придерживаться каких-то дурацких, не понятно кем придуманных правил?

Рени рядом. Я чувствую её золотистую ауру. Дышу полной грудью и улыбаюсь. Её ладонь поглаживает меня по предплечью, словно успокаивая. Она сочувствует, что мне приходится разлучиться с гордым и независимым животным. Думаю, она понимает: Шаракан немного больше, чем просто конь. Он словно часть меня. Отголосок моего духа. Переплетение невидимых событий, сложившихся ровно так, чтобы мы встретились. Хлопаю ладонью по крупу и мысленно подстёгиваю животное. Шаракан нервно ржёт и уносится в туман.

— Инферно! — несётся разочарованно вслед. Скалюсь мрачно: если кто-то ещё мечтает заполучить моего коня назад, то он опоздал ровно в тот миг, когда подвёл его ко мне. Видимо, этот парень надеялся. Наивный.

— Однажды приходится отпускать, — слышу тихий голос самой удивительной и непостижимой девушки. — Но от этого не уменьшается твоя любовь и привязанность.

— Да, — отвечаю ей твёрдо. — Да, Рени.

Рени

Мы снова покачиваемся на волнах.

— Это ненадолго, — успокаивает Орландо, хоть я вроде никаких признаков беспокойства не выказываю. Он крутит в пальцах красную стрелу. И взгляд у него рассеянный, задумчивый. — Цилия — большой остров. Рядом — три маленьких. Два необитаемых — слишком крохотные и непригодные для жилья. Хотя, конечно, если задаться целью, то можно и там обосноваться, но самое большее — люди выезжают туда на пикники да народные праздники отмечают. Здесь очень сильны традиции.

Орландо виновато разводит руками. Никто и не просит его рассказывать, но, наверное, ему нужно выговориться.

— Но не так обстоит дело с третьим островом? — неожиданно включается в разговор Гесс. Орландо морщится, будто зубной болью мучается, однако отвечает.

— Фрей — так называют его здесь. Он достаточно большой и раньше заселён был не хуже Цилии. Всегда скрытый в тумане, невидимый для чужих глаз. Не отмеченный на картах. Наша колыбель. По легендам, замок Фолионто — место, где берёт начало род Фольи. Страшно даже подумать, сколько столетий пустует здание. И никто не знает, когда именно его покинули. Кто был последним хозяином. В детстве мы любили играть там.

— Мы? Кто мы? — Гесс похож на кобру перед броском. Он всегда умел видеть главное.

На лице Орландо сменяются разные чувства — пробегают тенями воспоминаний. Он краснеет — и это удивляет меня безмерно. Словно его застукали за чем-то непристойным.

— Мы — дети. Наверное, нет ни одного отпрыска рода, который бы не шлялся в тех развалинах.

— Так замок существует или разрушен?

Орландо качает головой и терпеливо поясняет:

— Развалины вокруг. А замок… в одной поре. Скоро сами увидите. Он будто застыл и не меняется. Но вид у него, мягко говоря, необычный.

Наш кораблик покачивает на волнах, а я вдруг понимаю: волнуюсь. Скоро, совсем скоро — конец путешествию. Смогу ли? Получится ли у меня? А ещё грусть сжимает сердце, но я храбрюсь из последних сил. Я должна отпустить Гесса. Точно так, как он отпустил своего коня. Потому что ему нет места здесь. Гесс должен вернуться домой. Хотя миссис Фредкин считает иначе.

Моё везение закончилось на рассвете. Когда я вошла в комнату, Герда не спала. Сидела всё в том же кресле при полном параде. Будто и не ложилась. Моя дуэнья смерила меня проницательным взглядом, но возмущаться и читать морали не спешила.

Лгать я не хотела и не могла. Да и на лице, наверное, всё у меня написано было. Я молчала. Герда осматривала меня с головы до ног. И не читала я в её глазах ни возмущения, ни презрения. Только вопрос. Может быть, любопытство — не понять сразу.

— Итак, Эренифация Пайн, — проговорила она торжественно, а я сникла и присела на краешек кровати.

— Ты же знаешь, — комкала я в руках подол платья, — у такой, как я, ничего не может быть правильным. Если ты хочешь знать, то я сама. Сама пошла к Гессу, — и в этот момент мой подбородок резко поднялся вверх, а плечи сами по себе распрямились. Я посмотрела Герде в глаза. — И я не жалею, слышишь?

Герда приподняла одну бровь и сложила губы бантиком.

— Вы, Пайны, всегда отличались умением совершать сумасшедшие поступки. Вкупе с грехом нетерпения — вынь вам да положи — получаем проблемы. Но поздно кричать «Воры!», когда лошадь увели из стойла.

Вы не поверите: в тот момент я оскорбилась, что потерю моей невинности миссис Фредкин сравнила с какой-то украденной клячей.

— Мне нелегко говорить об этом, — нашла в себе силы пояснить своё поведение, хоть не собиралась ни оправдываться, ни раскрывать мотивы своего поступка. — Но, как бы ты ни старалась, я так и не смогла стать образцом порядочности и прочих морально-возвышенных качеств. Не потому что не хотела. Наверное, не всем суждено.

Порядочная девушка страдала бы молча, а я… сделала то, что сделала. Может, потому, чтобы хоть раз испытать настоящее в своей жизни? Ты же не слепая и знаешь: мне уготована участь старой девы. И если уж предстоит постепенно увядать, то пусть у меня останутся воспоминания об этой ночи. О человеке, который стал для меня всем.

Герда успокаивающе погладила моё плечо.

— Ну-ну, перестань, девочка. Старая дева — скажешь тоже. Ещё молодая. И уже и не… — она округлила глаза и зажала рот ладонью, словно не давала словам вырваться наружу. Я робко хихикнула, а затем рассмеялась во весь голос. Герда смеялась беззвучно. Колыхалась всем телом и беспрестанно вытирала выступившие на глаза слёзы. — Всё будет хорошо, — заявила она твёрдо, восстанавливая дыхание и обмахиваясь большим платком, — мистер Тидэй мне кое- что должен. И не будь я Герда Фредкин, если не стребую с него должок!

— Однажды он уйдёт, — вздохнула я, — поэтому не нужно ничего делать.

— Уйти после всего, что случилось?! — моя дуэнья аж подпрыгнула в кресле от возмущения. — Ну уж нет!

Когда у неё такое выражение лица, её не переспорить. И я решила отступить. На время.

Я следила за ней, как коршун, всё утро. Но миссис Фредкин словно забыла о своей решимости и угрозе: пребывала в хорошем расположении духа, на Гесса и не смотрела. Всю свою неиссякаемую энергию она переключила на Орландо: отпускала бесконечные шпильки, сетовала на то, что её лишили возможности взять большую часть багажа. А после случая на берегу, бурчала и высказывала, что цилийцы — самые беспечные люди на этой земле, раз не могут позаботиться о надёжной охране и подвергают её драгоценную жизнь опасности.

А я думала только об одном: он рядом. И мне не надо видеть, чтобы чувствовать. Каждое движение, взгляд, вздох. От этого обмирает сердце, словно падаешь в пропасть. От этого забываешь дышать. Не знаю, как я буду жить без него. Но как-то же живут люди, которые лишились самого дорогого?..

Глава 30. Дорога к механическому замку

Гесс

Мы сходили на берег в полном молчании. Ступали осторожно, словно по битому стеклу голыми ногами шли. Только миссис Фредкин топала довольно, улыбалась и с энтузиазмом крутила головой на все стороны — оглядывала окрестности. Интересно, существует ли что-нибудь в этой жизни, способное напугать её по- настоящему?

Она всё утро сверлила взглядом мой затылок. Не нужно быть провидцем, чтобы понять: бдительная дуэнья застукала Рени и теперь жаждет моей крови. Я был готов к её атаке. Совершенное, исключительное спокойствие и безмятежность в душе. Чистая страница, которую можно показывать с гордостью, не боясь, что обнаружат неумелые каракули, зачёркнутые слова, постыдные мысли. Я ждал её выпада. Более того: готов был сделать шаг первым, но предвкушение разговора с Гердой пересилило мою решимость.

Тишина — вот что настораживает. Никаких лишних звуков. Только шум природы, пение птиц, шелест волн за спиной.

— Ты говорил, остров обитаем? — слышу я голос Рени.

В груди теплеет. Я ощущаю её присутствие постоянно. Кожей. Обонянием. Сердцем. Упоительное чувство. Будь я драконом — у меня бы прорезались крылья. Она дарит мне полноту жизни и новые краски. Я бы хотел рассказать ей об этом. А может, и показать — как умею. Ради этого стоило попасть в другой мир и повзрослеть. Научиться тому, на что я, наверное, не был бы способен ещё долго. А может, не сумел бы без неё понять этого никогда.

— Да, — крутится рядом с ней галантный Орландо, — но поселение много дальше, вон там, за тем холмом. Его отсюда не видно. А нам в другую сторону.

Мы бредём по протоптанной тропке. Заметно, что ею пользуются нечасто. Редкие деревья полны сочной зелени, цветут, благоухая. Крупные цветки — белые, розовые, лимонные. Жаль, что я никогда не увижу их плодов.

Фолионто выныривает, как только дорога пошла круто вниз. Мы сразу понимаем: это он. Тот самый таинственный замок, цель нашего путешествия. На фоне синего безоблачного неба он выделяется тёмным пятном. Корявое, покрученное ревматизмом столетий чудовище.

Рени замирает на миг. Останавливается, вглядываясь вдаль. На её лице — смесь восторга и недоверия. Она словно не верит своим глазам.

— Скорее! — подхватывает девушка юбки и спешит вперёд. — Я хочу его видеть!

Щёки её раскраснелись, глаза сияют. Можно подумать, ей преподнесли самый желанный подарок в мире. В груди нехорошо сжимается. Но это не предчувствие опасности. Это раздражение. Недовольство. Нерациональное, отвратительное чувство. Шаракан побери, я ревную! К уродливому несуразному недоразумению, что скрипит где-то там, в отдалении. Я слышу его. В этих звуках есть какая-то определённая стройность. Я напрягаюсь, прислушиваясь, пытаюсь понять, что же настораживает меня. Расспрашивать не могу — не нужно другим знать о моих способностях больше, чем есть сейчас. Джако и так стал моей тенью — следит постоянно. Его тяжёлый взгляд словно приклеился ко мне.

Мы движемся под уклон, поэтому Рени почти бежит — лёгкая стремительная стрела. Причёска растрепалась. Одинокий локон небрежно падает на шею. Хочется потрогать его пальцами, сдуть и увидеть, как он мягко колышется. Моргаю, чтобы прогнать наваждение. Сейчас не время отвлекаться.

Цепкие пальцы хватают меня за предплечье. Словно в тиски попал. Покорно замедляю шаг.

— Какой вы прыткий, однако, мистер Тидэй, — Герда тычет острым концом зонта в грунтовку и пытается отдышаться. А я совсем не уверен, что она говорит о здесь и сейчас. Почтенная матрона отпускает мою руку, видя, что я не собираюсь прыгать, как заяц, по кустам, степенно достаёт огромный платок с кружевом и, промокнув потный лоб, обмахивается так, что царственные особы ей в подмётки не годятся. — Слишком жарко и ярко на этой Цилии, — ворчит она почти сварливо, отчего хочется умиляться ею и совершить какой-нибудь маленький подвиг. Раздобыть холодный стакан сока, например. — Глаза отказываются воспринимать эту пёстроту, будь она неладна!

— Мы сейчас на Фрее, — уточняю я ради справедливости. Герда смотрит на меня недоумённо, а затем поджимает сурово губки.

— Какая разница? Один чёрт, да простит меня святой Витториус за скверные слова! Они все тут с приветом. Что люди, что их подозрительный замок с островами! — миссис Фредкин втыкает в меня острый, как портновская игла, взгляд и цедит сквозь зубы: — Но больше всех подозрительны вы, достопочтимый мистер Гесс Тидэй. Это видно невооружённым взглядом.

— Помнится, вы были другого мнения обо мне, — улыбаюсь как можно мягче. Её гнев понятен. И даже праведен. Сейчас она наподдаст так, что я запросто совершу путешествие вокруг света.

Герда старательно выгибает бровь и высокомерно поднимает пухлый подбородок.

— Пфф! — фыркает шумно и совершенно неподобающе. — Я никогда не обольщалась на ваш счёт: шикарный самец, харизматичная особь мужского пола подходящего возраста для серьёзных брачных отношений.

Неожиданно. Становится весело, но смеяться громко я не смею — давлюсь лишь, пытаясь замаскировать рвущийся наружу хохот кашлем. Великолепная интригантка. Непревзойдённая сводня. Великий стратег, умеющий за считанные секунды просчитать любые житейские ситуации.

Всего лишь? — бормочу, прикрывая глаза. — А я-то, дурак, думал, вы верите в большую и светлую любовь.

— И в это тоже, — жестикулирует она зонтом, и я опасливо уклоняюсь: так и без глаза остаться можно. — Но здравый смысл — превыше всего. Я сразу заметила ваш интерес к моей девочке. И, помнится, вы давали мне слово.

Если она думала, что загнала меня в угол, то ошиблась.

— У вас отличная память, миссис Фредкин. А я не тот, кто разбрасывается словами чести.

— Значит вы готовы жениться после всего, что натворили? — матрона подозрительно щурится и пытается прямо-таки залезть мне в голову. С таким напором недолго и мысли научиться читать. Не удивлюсь, если однажды в ней проснётся дар. Некоторыми способностями эта женщина и так обладает. В мире, где нет магии, её таланты слишком яркие и вызывают восхищение.

Я спокойно выдерживаю её взгляд.

— Я уже на ней женился, — говорю очень серьёзно. — Правда, не по правилам Иброна. Но зато по всем правилам мира, откуда я пришёл.

Герда на секунду замирает, соображая и что-то прокручивая в своей пушистой голове. Я вижу, как напряжённо прислушивается к нашему разговору Джако. Слава Старбогу, мы беседуем достаточно тихо — куда ему уловить за обрывками фраз важную информацию. Рени мчится уже далеко впереди. Рядом с ней Орландо. Вот шаракан. Кажется, этот самоубийца её за руку держит? Пытаюсь прийти в себя и ловлю полный веселья взгляд раскрасневшейся бывшей домоправительницы.

— Ещё немного — и этот хлыщ уведёт у тебя девушку. Ну, или жену, если не обманываешь, — и то, как легко она перешла с чопорного «вы» на «ты», успокаивает: Герда приняла меня. Поверила. Но женщина тут же словно ведро ледяной воды на голову выливает: — Я догадывалась, что ты нездешний, мистер из Ниоткуда. Когда-то моя прабабка рассказывала о таких, как ты, путешественниках между мирами. Но если ты думаешь, что поразвлекался и спокойно сможешь улизнуть, то ошибаешься: не родился ещё тот человек, кто посмел бы обмануть невинную девушку и избежать праведного гнева Всевышнего.

— Ибронский бог карает всех, кто обижает девственниц? — пытаюсь спрашивать как можно учтивее.

Герда снова фыркает, как лошадь.

— Безусловно. Если рядом с такими девушками находятся дамы, подобные мне. Там, где Всевышний не уследит, найдётся человек, способный восстановить вопиющую несправедливость.

Удивительная женщина! Выше всяческих похвал. Я бы мог её на руках носить. Жаль, что сердце моё занято, но я вдруг понимаю: в нём уже есть уголок для достопочтенной миссис Герды Фредкин.

— Я не собираюсь убегать, — слово моё твёрдо, как гранит. — И женюсь на Рени по законам этого мира, как только закончится вся эта история.

— Женись, женись, сынок, — воркует горлицей благосклонная дуэнья, — а то опоздаешь, — указывает глазами на парочку, что оторвалась слишком далеко вперёд, — пока будешь страдать или думать, искать дверь в свой мир или гордо отрекаться от счастья — кто-то очень прыткий сделает это за тебя.

Шаракан! Я понимаю, что она специально пытается уколоть меня и развести на низменные эмоции, и, тем не менее, поддаюсь, как последний дурак. Я смотрю на Рени и Оландо, и зубы мои как не крошатся в пыль — так я сжимаю челюсти и злюсь. Ревную и готов задушить поганца, что упрямо пытается охмурить мою девочку!

Рени

Не знаю, что со мной творилось. Но стоило мне только увидеть на горизонте смазанное корявое пятно, как всё вокруг перестало существовать. Я хотела туда. Меня тянуло туда. Я забыла обо всём на свете — ноги несли вперёд. Ушла в небытие осторожность, исчезли мысли об опасности. Фолионто звал — и я слышала его ворчливый голос. Кажется, Орландо говорил, что замок живой? Так вот сейчас я чувствовала именно это: не просто пустое, никому не нужное здание, а живой организм, тоскующий и огромный, заждавшийся, когда же на него обратят внимание.

Дорога вела вниз — незначительный уклон, но именно он дарил ощущение лёгкости, воздушности, словно не идёшь, а летишь. Казалось, крылья вырастают за спиной. Счастливо улыбаясь, я представляла, как появляются золотые перья и шуршат, обдуваемые тёплым ветром.

— Постой, Рени, не спеши! — я обернулась. Орландо догонял меня — высокий, длинноногий, невыносимо красивый.

Лучи солнца путались в тёмных кудрях, подсвечивали ресницы. С него бы картины писать, тонкой кистью, любовно выписывая каждую деталь, прорисовывая мельчайшие штрихи. Или наоборот — сделать стремительный набросок карандашом или углём, положить чёткие линии, идеальные в своей небрежности, но тонко ухватывающие суть — живость и красоту мужчины.

Где-то там, очень далеко, всплывает сожаление: наверное, жаль, что я никогда не узнаю, в чём притягательность божеств, сошедших на землю. Возможно, я была бы счастлива, встреться он мне немного раньше. Им любуется глаз, но, увы, молчит сердце.

Орландо догоняет меня, улыбается искренне и открыто. Такое у него сейчас лицо — словно он наконец-то вырвался из заточения и может не думать, как себя вести и какие маски примерять. Столько естественности в нём и природной грации, что я улыбаюсь в ответ.

— Мисс Пайн, вы невероятны, — это лёгкое подтрунивание и неподдельное восхищение. В нём можно купаться: это не обман.

— Спасибо, Орландо, — уклоняюсь я от его протянутой ладони. Он делает вид, что так и надо. Просто идёт рядом. Потенциального хозяина не притягивает к себе Фолионто. Орландо не слышит его голос. Крутит головой по сторонам, рассматривает что-то, подставляет лицо солнцу.

Странно: здесь его дом. Может, Орландо сто лет на родине и не был, однако чувствует себя легко и непринуждённо. Уже успел подхватить загар. Наверное, солнце его любит. В отличие от Фолионто. А ещё говорил, что без его крови к замку не попасть.

Он болтает о чём-то — возбуждённый, радостный. В него словно вселился совершенно другой человек. Я не слушаю, потому что улавливаю иные звуки. В какой-то момент Орландо всё же берёт меня за руку — мягко и ненавязчиво, и не хочется его обижать. К тому же мне всё равно. Как будто и нет рядом этого незнакомого, разговорчивого, улыбчивого Орландо.

— Позвольте присоединиться к вам, — я живо оборачиваюсь на голос. Гесс! Он спокоен и смотрит лишь на меня. Столько огня в его взгляде, что сердце невольно сжимается. Я могу вечно любоваться своим мужчиной. Мой — поёт душа. Тихо-тихо, не смея говорить об этом во всеуслышание.

— Невозможно от вас отделаться, вездесущий мистер Тидэй, — холодно цедит Орландо. Я мягко освобождаю свою ладонь из его руки, давая понять, что не хотела бы видеть, как они поссорятся в очередной раз. Но Гесс спокоен, а Орландо делает вид, что ничего неожиданного не произошло. Хотя, у него тот же вопрос, что крутится в моей голове: как ему это удалось? Мы оторвались от всех достаточно далеко. Но Гесс, наверное, и не на такое способен.

— Я всё же напарник мисс Пайн, — о Гесса можно камни разбивать — настолько он невозмутим. — Мне сам бог велел находиться рядом. Тем более, что миссис Фредкин очень не понравилось, что ты держишь её воспитанницу за руку.

Я испуганно озираюсь. Моя преданная дуэнья плетётся позади всех. Я могу опознать её только по яркому зонту, который она раскрыла над своей головой. Герда! Я совершенно забыла о ней! Бросаю взгляд на Гесса. Он улыбается уголками губ.

— Забудь обо всём, что она тебе наговорила, — твёрдо заявляю я. Гесс поворачивает ко мне голову. Одна бровь вопросительно взлетает вверх. В глазах его пляшут чёртики.

— Почему? Мы довольно мило побеседовали. Замечательная женщина — миссис Фредкин. Будь я её мужем, до скончания дней своих носил бы на руках.

— За чем остановка? — неожиданно остро язвит Орландо. — В поселении имеется священник. Одно моё слово — и вас обвенчают. Со всеми пышностями и почестями. Да ещё и по цилийскому обряду поздравят, скрепляя союз.

Орландо слишком эмоционален. Размахивает руками. Теперь я точно вижу, что он цилиец и что его не подкинули по ошибке в колыбель сына дона Педро. Ему, видимо, в голову напекло. Горячее цилийское солнце явно пошло ему не на пользу.

— Может, ты успокоишься? — пытаюсь я угомонить не в меру расходившегося в своих фантазиях мужчину.

— Пусть говорит, Рени. Это даже забавно. И я бы с удовольствием женился на миссис Фредкин, но, к сожалению, не могу.

— Что же тебя останавливает? — Орландо несёт, как мобиль без тормозов.

— Собственно, ничего, кроме одного: я занят.

Сердце моё пропускает удар и сжимается от боли. Если он хотел таким образом поставить меня в известность, но мог бы сделать это наедине. Или специально выбрал время и место, чтобы не выслушивать женские истерики? Если так, то он ошибся: я не из тех, кто будет устраивать сцены и поливать грязью.

Горечь на губах оседает, как пыль на платье. Но и это можно пережить. Он не лжёт. Он не может лгать, а значит это самая настоящая правда. Не знаю, зачем я твержу это раз за разом. Наверное, чтобы сдержать слёзы.

— Вот даже как? — доносится эхом голос Орландо. Сейчас в нём ещё больше резкости. Если бы он умел выделять словесный яд в атмосферу, наверное, мы бы отравились. Что за дурацкие мысли лезут в голову? — Твой напарник, оказывается, очень скрытный человек, Рени. И подлый к тому же. Расточал тебе знаки внимания, будучи несвободным.

Я боюсь поднять глаза. Боюсь увидеть его лицо. А когда пересиливаю себя, вижу, как он мне улыбается. Мягко, лучисто, нежно. Соврал?.. Что за игру он затеял?.. Ничего не понимаю. Сбита с толку. Растеряна.

Орландо ещё что-то говорит, слова рассыпаются, как бусины, но я не улавливаю их смысла. Мы идём к замку. Орландо — справа, Гесс — слева. Он рядом — и это куда острее, чем прикосновение. С меня словно содрали кожу. Я задерживаю дыхание, чтобы не выдать себя невольной дрожью.

Я бросаю украдкой взгляды и вижу, как Гесс меняется. Настораживается, сосредотачивается. Словно прислушивается к чему-то. Замок? Он его слышит? Как и я?..

Я знаю, что не ошиблась. Иногда приходит уверенность: мы связаны, и потому я так хорошо его понимаю временами. Чувствую. Как будто на миг становлюсь им. Или это он становится мною. А может, мы так переплетены, что не найти ни начала ни конца, как в знаке бесконечности. Как в замкнутом круге.

Меня всё ещё тревожат его слова. Он сказал, что занят. Но может, он занят мною? Надежда вспыхивает до самого жаркого солнца и таким ярким светом, что я прикрываю глаза. Его пальцы прикасаются к моему запястью, и я готова рухнуть тут же — так подкашиваются колени.

Он моё наваждение. Тот, от кого бросает в дрожь. Я пытаюсь унять лихорадку и пустившееся в галоп сердце. Вдыхаю воздуха побольше в грудь и делаю несколько шагов вперёд.

Замок близко — я вижу уже не только его очертания. И зов его снова захватывает меня в плен. Смогу ли я с ним договориться? Или он будет упрямым и несговорчивым?

Глава 31. Зов Фолионто

Гесс

Я слышал его — теперь не оставалось сомнений. Удивительное место. Невероятное притяжение. Мне хотелось увидеть замок поближе, прикоснуться ладонью к древним стенам, если удастся. И понять: то ли это, что я почувствовал? Мозг не верил, а внутри всё пело: «Да! Да! Да!».

Собственно, почему я должен сомневаться? Только потому, что до этого нигде не встретился ни с чем подобным? Это означало лишь одно: и здесь, на Иброне, есть место для невозможного. Просто его мало. Или хорошо спрятано. Спит, не желая пробуждаться.

Как бы там ни было, вот он — Фолионто. Стоит и ворчит, скрипит, будто разбитая телега. Ноет, как больной зуб. Не зря я показывал это место на карте. Возможно, я не ошибся. Я хотя бы должен убедиться, что сделал правильные выводы.

Под ногами мелко, почти незаметно, вибрировала земля. По телу проскакивали молнии. Я сжал кулаки, пытаясь изо всех сил остаться прежним. В той самой ипостаси, которую принял, переместившись в этот мир.

— С тобой всё в порядке, Гесс? — Рени тревожится. Наверное, я выгляжу сейчас ужасно.

— Да, моя хорошая, — отвечаю и делаю решительные шаги вперёд. Я должен добраться до Фолионто. Хотя бы потому, что не осталось никаких сомнений: цилийский замок полон сюрпризов. Цилийский замок под завязку, как праздничная коробка, полон магии. Магии, которой не существует в техногенном мире Иброна.

Мы так увлеклись, идя на зов, что забыли об Орландо. Опомнились только, когда ударились о невидимую стену.

— Ай! — Рени, поморщившись, потёрла плечо. Для меня подобный удар и не удар вовсе. Я оглянулся. Сын великого дона стоял в двух шагах и насмешливо кривил прекрасные губы.

— Вы забываете: Фолионто не пускает чужаков. Даже если они слышат его голос.

Мы с Рени переглянулись. Я был уверен: Орландо глух к зову замка. Но откуда он узнал, что его слышим мы?

— Значит, я не ошибся, — в глазах красавчика больше не пряталась насмешка. Только сдержанный интерес. Словно мы подопытные крысы. Он кинул пробный камень наугад и попал. Понял по нашим лицам, что мы не просто спешили познакомиться с местной достопримечательностью и что вперёд нас гнало не праздное любопытство. — На Фрее много стариков. А ещё больше — легенд и сказок. Я не раз слышал, что у Фолионто есть голос, и он зовёт. Притягивает к себе иногда совершенно случайных людей. Одно плохо: им не пробиться через невидимый барьер. Только кровь рода способна провести к замку.

— Интересно, почему кровь не слышит его? — Рени одним вопросом сбила с Орландо спесь. Он всё же не может противостоять девушке с золотыми волосами — меняется в лице, становится мягче. Позволь она, улёгся бы у её ног большим псом. Чувствую, как внутри снова колыхнулась тьма. Ничего не могу поделать — он меня бесит.

— Может, нам и не нужно? — дёргает красавчик плечом. — Мы и так беспрепятственно приходим сюда, когда хочется. А спешащим на зов — только ходить вокруг да головой биться о невидимую стену. Раньше таких пропускали. Не знаю уж, чем это заканчивалось. Фолионто давно никого не звал.

Он лжёт — я знаю это точно. Кровочмаки с лёгкостью распознают враньё. Что скрывается за его неправдой? Пока не могу разобраться, но настораживаюсь.

Рени пробует ладонью непроходимый барьер. Надавливает, постукивает. Ей любопытно. Наверное, хочет понять, как такое возможно. Меня подобное не удивляет. Магия ещё и не на такие чудеса способна.

— Отойдите, — просит Орландо, и мы отступаем.

Рени взволнованно сжимает мою ладонь, наблюдая, как доновский сын, низко склонив голову, бормочет какие-то слова на цилийском.

— Колдует, что ли? — спрашивает она шёпотом, и я с трудом отгоняю наваждение её близости. Рени словно опутывает меня своим золотым сиянием, и нет сил сопротивляться её магнетизму.

— Нет, просит разрешения войти.

— И ты понимаешь?

— Да, — киваю в ответ, — пока он бредил, пребывая в плену морской болезни, пришлось выучить язык. На всякий случай.

Я слышу, как придушенно смеётся Рени, и украдкой поглаживаю её пальцы. Больше всего на свете мне хочется быть совершенно в другом месте. С ней. И желательно, чтобы не было никого вокруг поблизости. Но мы стоим перед покорёженным замком и ждём, когда Орландо закончит свои душевные переговоры со стеной.

Наконец он пересекает невидимую линию сам и машет нам рукой, приглашая присоединиться.

Как только мы входим на территорию замка, становится тихо. Больше он не зовёт, не манит, не шепчет о чём-то на своём тарабарском языке. Он добился своего, заманил в ловушку и притих, ожидая, когда выбранные им жертвы подойдут слишком близко. Меня не пугает эта немота, а Рени, кажется, встревожена.

— Я словно оглохла, — растерянность обволакивает её с головой: читается во взгляде, жестах, неуверенных движениях. Орландо ободряюще улыбается.

— Фолионто заполучил Вас. Не за чем больше звать, — подтверждает он мои мысли.

— Для того, кто ни разу не слышал его голос, ты слишком много знаешь, — не удержался, чтобы не высказать мысли вслух о странном поведении доновского

сына.

Орландо смотрит на меня с усмешкой. Чуть приподняты идеальные брови. В бархатных глазах мерцает весёлость.

— А кто говорил, что я ни разу его не слышал? Фолионто никогда не призывает дважды. Ему хватает одного раза.

Вот оно — мелькает молнией догадка. Однажды и он шёл на зов. Когда это было? И почему он не рассказал об этом сразу? Все вопросы я задам позже. И, будь я проклят, если не услышу на них ответы!

Рени

Эх, они опять готовы сцепиться. Какие беспокойные, постоянно конфликтующие мужчины. Гесс с самого начала был таким — неуживчивым, опасным, бескомпромиссным. К сожалению, кажущаяся мягкость Орландо ввела в заблуждение.

Я легко касаюсь руки Гесса.

— Не сейчас, ладно? Он расскажет об этом когда-нибудь. И даже если промолчит, однажды нам откроется истина. А сейчас он будет делать что угодно, лишь бы позлить тебя.

Я вижу, как сверкают гневом глаза Орландо. Да-да, можешь оскорбляться сколько хочешь! Но вы не поругаетесь и не вцепитесь друг другу в горло, потому что не время в очередной раз переливать из пустого в порожнее, выясняя, кто круче.

Наконец-то я могу подойти к замку. Он не такой огромный, как кажется издалека. Наверное, больше напоминает раздутую искорёженную, изогнутую под немыслимыми углами башню. Прикладываю ладонь к порыжелой стене.

Он не молчит на самом деле. Скрипит, как рассохшееся дерево на ветру. Но и к этим звукам подмешивается тонкое гудение, словно кто-то играет на осипшей от холода дудочке. И под рукой моей дрожит его старая шкура, промёрзшая, высушенная морозами и знойным солнцем, забывшая, что такое уход.

Папа всегда говорил, что я слишком впечатлительная. Именно поэтому он наотрез отказывался завести котёнка или собаку. Не хотел, чтобы я плакала и переживала, когда придёт время расстаться с домашним любимцем навсегда. Но отсутствие животных в моей жизни никак не могло убить тягу ко всем неприкаянным бродягам и нерастраченную любовь сердца.

Не знаю, что на меня нашло. Может, я была полна чувствами, которые не могла выплеснуть наружу. Может, я ощутила одиночество и тоску этого места, заброшенность и безысходную грусть. Но я прижалась к грязной стене щекой и прошептала: «Я люблю тебя» — и замок на мгновение ожил. Толкнулся мягко, как сердце в груди. Потеплел. Скрипнул громче всеми несмазанными своими сочленениями. Шевельнулся, потянувшись к теплу и нежности, что бродили во мне, как заблудившиеся путники.

Глухо вскрикнул Орландо. А через секунду я лежала на траве в объятиях Гесса и хлопала глазами, как механическая кукла.

— Ты в порядке? — вопрошал Орландо, сидя передо мной на коленях. Щёки его покрывал рваный румянец. Обеими руками он вцепился в мои ладони и дышал, будто пробежал много миль. Гесс сжимал мои плечи так, что, наверное, синяки останутся. Грудь его за моей спиной тоже ходила ходуном.

— Что случилось? — наконец удалось выдавить из себя. Я не понимала, почему такой переполох вокруг меня.

Орландо выдохнул, успокаиваясь. Гесс разжал пальцы.

— Он чуть не поглотил тебя, — у Орландо брови изломаны, как от великой муки. Я поднялась, машинально отряхивая платье. Я жалела, что меня прервали. Не сердилась, но чувствовала раздражение. Мне даже не хотелось слушать их объяснения — тянуло назад, к искалеченному механическому чудовищу. Но мужчины притормозили меня с двух сторон.

— Ну что ещё? — проворчала я, чувствуя себя сварливой бабкой.

— Выслушай, пожалуйста, — это Орландо пытается заглянуть в глаза. И я смирилась. Вдохнула, выдохнула, смежила ресницы, тряхнула головой. Решительно освободилась от мужских рук, что держали меня, и обернулась, чтобы посмотреть на них — растрёпанных и встревоженных.

— Я слушаю.

— Ты чуть не прошла сквозь стену, — ерошит Орландо тёмные кудри.

— Может, это и к лучшему? — сжала я упрямо губы. — Попала бы внутрь, нашла бы дорогие сердцу твоего отца вещи — и всё закончилось бы.

— Да, всё так, — Орландо кивнул, соглашаясь, но понятно было, что это на самом деле не всё. — Только выйти оттуда бы не смогла. Были и до тебя люди, которых впустил в себя Фолионто. Думаю, их останки мы найдём, если сможем его открыть. Вход в замок может быть разным. А выход — только один, — он кивнул на блестящую металлическую дверь. — Поэтому её безуспешно пытаются открыть. Именно для этого — уж не знаю из каких соображений — отправил тебя сюда мой отец. Сложно объяснить. Иногда он делает странные вещи. Нелогичные, а порой даже глупые. Однако, почему-то очень часто разит прямо в цель. Интуиция, предвидение — он никогда не говорит об этом.

Я потёрла ладонями горящие щёки, пытаясь разложить по полочкам то, о чём только что поведал Орландо.

— Тогда мы откроем её, — не знаю, откуда взялась решительность, но я не хотела сомневаться. Гесс молчал. Лишь хмурая складка залегла между его бровей. Он так и стоял — напряжённый, неподвижный, как изваяние. Руки сжаты в кулаки, губы — в тонкую линию. Я старательно пыталась не смотреть в его мрачные глаза.

Вскоре подтянулись наши сопровождающие и Герда. Стало шумно, но я не обращала ни на кого внимания — мерила шагами пространство, рассматривала замок со всех сторон. Думала, прикидывала — полностью погрузилась в себя. Мужчины следовали за мной тенью, но я больше и не пыталась приблизиться слишком близко к стенам Фолионто. Он снова молчал. Затаился, как усталый дряхлый зверь, перед которым поставили много еды. У него не было сил есть. А может, ему не нравилось то, что подсовывали прямо под морду.

Орландо, — взмолилась я некоторое время спустя, — можно ли отправить всю эту ораву отсюда подальше? От них нет толку. Да и поселиться здесь негде, насколько я вижу.

— Поселиться есть где, — повёл он плечом, — но ты права: часть людей могут отправиться в селение. Носить горячую еду. Выполнять поручения. Пригнать лошадей и повозки, в конце концов.

— Я категорически против, — вмешался хмурый Джако. Он тоже следовал за нами по пятам и не отходил от Орландо ни на шаг. Хозяин и телохранитель скрестили взгляды, как шпаги. А затем затрещали на цилийском так яростно, что могли бы деревья ломать своими темпераментами.

— У меня от них болит голова, — пожаловалась я Гессу. Я устала, хотелось есть и пить. И смутно понимала: чтобы подумать, нужна тишина.

— Напекло! — заявила Герда, вынырнувшая из-за угла. — Надо бы отдохнуть, переодеться. Пообедать не мешало бы, — повысила она голос и выразительно посмотрела в сторону, где Орландо ругался с Джако.

Орландо, прервав спор на полуслове и властно махнув рукой, шагнул к нам.

— Пойдёмте! — скомандовал решительно, и мы поплелись за ним вслед.

Хорошенькие, похожие на игрушечные домики, скрытые небольшим холмом, находились неподалёку от замка,

— Отец одержим мыслью завоевать Фолионто больше года. Эти домики построены для тех, кто пытался открыть дверь. Скоро из поселения прибудет еда, подвезут наши вещи, а пока всем нам не мешает отдохнуть. Миссис Фредкин права: здесь очень жаркое солнце. С непривычки можно и солнечный удар заработать.

Я остановилась как вкопанная, а затем — откуда только и силы взялись — развернулась и припустила назад. Взбежала на холм и внимательно посмотрела на замок. Рядом со мной стоял Гесс. Дышал ровно в отличие от меня и молчал. Почти всё это время молчал. Резкие складки залегли на щеках. Выглядел устало, словно пылью его припорошили.

— Всё хорошо, — успокаивающе сжал мою ладонь, отвечая на невысказанную тревогу. — Просто не думай обо мне. Я буду думать за нас двоих и следить, чтобы с тобой ничего не случилось.

— Рени! — Орландо тоже выглядел не лучшим образом. А ещё ему приходилось отбиваться от Джако. На его месте я бы смирилась и не обращала внимания — пусть следует тенью. В конце концов, это его работа. А Орландо кто-то пытается убить. Но богоподобный херувим, слегка растерявший блеск своих крыльев, почему-то думал по-другому.

Я дождалась, когда они добежали до нас, и задала самый важный для меня вопрос:

— А теперь скажи, Орландо, а каким образом все эти люди до нас пытались открыть дверь?

Какие всё же у него красивые ресницы! С загнутыми кончиками, густые. И хлопает он ими так очаровательно… Мне показалось или Гесс рычит?.. Подавила невольный смешок. Нужно научиться думать правильно, чтобы не злить его зря.

— Дверь Фолионто — сложный механизм. Разные мастера пытались. Всякими способами. Безуспешно, — Орландо не понимает, зачем я спрашиваю. — Ты же видела: это единственное место, где всё сияет чистотой, смазкой — каждая петля, каждый бугорок, деталь, замочная скважина. Самое смешное — ключ есть. И всё никак.

Я улыбнулась так широко, что могла посоперничать сиянием с солнцем.

— Вот и замечательно! — столько оптимизма и душевного подъёма я давно не ощущала. — Потому что, кажется, я знаю, как открыть эту неприступную дверь!

Глава 32. Гениальная догадка

Гесс

Древний уродец ломал меня. Тянул за собой, издевался, разве что не хохотал. Смешно говорить так о замке, выстроенном когда-то руками людей, но по-другому о нём думать не получалось. Моей энергии хватало с трудом, чтобы держаться. Я боялся неожиданно сменить ипостась: слишком мощный источник магии находился рядом, а я ослаб.

Не разговаривал, не вступал в дискуссии и следил за Рени, чтобы никуда не влезла ненароком. Я думал, умру, когда понял, что она может исчезнуть. Смерть для того, кто ни жив и ни мёртв — понятие абстрактное. Но именно в тот момент, когда замок готов был сожрать Рени, вдруг понял, что легче не существовать, чем остаться без неё — девушки, которая способна заменить мир.

— Кажется, я знаю, как открыть эту неприступную дверь! — она сияла, и я задохнулся от её света. И стало всё неважно. И притяжение Фолионто ослабло, словно Рени взяла огромные ножницы и перерезала пуповину — решительно, не колеблясь, как это умела делать только она.

— Мне нужны бумага и карандаши, а ещё моя сумка с инструментами, — перечисляла Рени, пока мы спускались к домикам. — Мои вещи — обязательно.

— Хорошая еда и постельное бельё, — деловито вмешивалась в разговор неугомонная Герда, — и, надеюсь, весь наш багаж в том числе.

Орландо стойко выносил её напор и сверлящий взгляд. Противостоять стихии не стоит, особенно, когда она сильнее тебя. Кажется, доновский сын тоже это понял. Он ещё пытался расспросить Рени о догадке, но она наотрез отказалась делиться мыслями.

— Я скажу, когда буду готова ответить на вопросы! — и он отстал, наткнувшись на упрямство в её решительном взгляде. Да. Моя Рени именно такая: в делах только точность и никаких предположений, пока она сама не убедится, что идёт по правильному пути.

Домик мне пришлось делить с Орландо и Джако. Хорошо хоть комнату выделили отдельную, но по мрачному взгляду и мыслям охранника я понимал, что глаз с меня не спустят. Пусть. Сил всё равно не оставалось на то, чтобы противостоять, да я и не собирался.

К вечеру бытовые хлопоты решились. Жизнь наладилась как-то незаметно и естественно. Видимо, сказывался опыт борьбы с упрямым замком, который никак не желал открывать ни своих секретов, ни своих дверей.

Людей стало меньше, порядка больше. Настораживали только новые лица — островитяне, что смотрели на нас с подозрением. Даже наличие сына великого дона их не расслабляло.

— Они не будут шастать по территории замка, — снизошёл до объяснений Орландо, когда я высказал опасения в сторону чужаков. — Как только они пересекут черту, я замкну контур. И больше никто не сможет войти сюда.

Мне не нравилась его самоуверенность. Насколько я помнил, войти могли все, в ком текла кровь Фольи. А красавчик, подозреваю, на острове Фрей не единственный носитель столь ценной жидкости. Видимо, он об этом забывал или намеренно игнорировал.

Поздним вечером в окошко постучали. Я бесшумно распахнул створки и без слов затянул вовнутрь комнаты Рени. Она сменила платье на блузу и брюки, заплела волосы в косу и спрятала её под плотной косынкой. На шее — массивные круглые часы. Кто бы сомневался: в то время, когда нежные барышни носят украшения, моя девушка предпочитает мужской аксессуар.

— Ты должен мне помочь! — потрясла она свёрнутым в рулон плотным листом бумаги и достала из-за уха тонко очиненный карандаш.

Я прижал её к себе и поцеловал. Глубоко и нежно. Я истосковался по ней. По её глазам, что сияли из-под ресниц радостно и возбуждённо. По тонкому румянцу на щеках — тёплому, словно само солнце залезло ей под кожу. По этим мягким податливым губам, что доверчиво принимали ласку.

— Я так скучал по тебе, — глажу её по волосам и не могу насытиться. Тону в золотых волнах её запаха и умираю от чувств, что рвутся наружу.

— Я тоже, — шепчет она и гладит мои скулы. — У меня, как всегда, куча вопросов, но потом, всё потом…

Я разжимаю объятия, сдерживая вздох. Рени ловит мои губы своими, и я задыхаюсь. Её так много во мне, и она так щедра, что становится немного стыдно: не могу удержаться и беру, пытаясь насытиться и восстановиться. Отрываюсь от неё с трудом. Дышу тяжело, страдая.

— Когда я не пью кровь, то питаюсь энергией. Будь осторожна со мной, пожалуйста,

— прошу глухо, тщательно подбирая слова. — Здесь, на Иброне, я пил кровь только раз — сразу после перехода, чтобы восстановиться. Я был ранен и не знал, что меня ждёт. Поэтому взял. Немного. А после решил обойтись другими видами подпитки, хоть этот способ — самый мощный и верный. И более долговечный. Я редко насыщаюсь до предела сейчас. Поэтому лучше держись от меня на расстоянии.

Рени слушает внимательно. На лице её только интерес. Ни отвращения, ни испуга. Храбрая моя девочка. А затем она делает невероятное. Сдёргивает косынку и подходит ко мне. Близко-близко, одаривая волнами своего запаха и открытой доверчивости.

— Ты не напугаешь меня, Гесс Тидэй. Зачем ты опять на себя наговариваешь? Ты скорее позволишь убить себя, если это, конечно, возможно, но не дашь погибнуть мне. И уж тем более я не поверю, что ты способен обидеть меня или… съесть?

Она смеётся. Тихо и заразительно, прижимаясь тёплой щекой к моей ладони. Я целую её в макушку. Безрассудная, такая чистая. Моя. Мудрая и прозорливая. Способная видеть насквозь даже там, где всегда темно.

— Моя Рени.

— Мой Гесс, — раздаётся эхом.

— Ты говорила, у тебя есть дело?

— Да-да, — встрепенулась она и, поискав глазами, подняла оброненный рулон и карандаш.

— Вот чёрт, сломался, — расстраивается почти до слёз, а затем бьёт себя ладошкой по лбу и успокаивается. — Не страшно. Папочка всегда прав! — она изрекает это забавно, а я в очередной раз понимаю, как близок ей и дорог родитель — не очень памятливый и не очень внимательный профессор Пайн. Впрочем, что я знал о нём, кроме скупых рассказов? Я даже не видел его ни разу.

Рени разворачивает прямо на полу чертёж, — стола, к сожалению, в этой комнате нет — прижимает коленями закрученный край и, сняв с шеи часы, щёлкает кнопкой, запускает скрытый механизм и, покопавшись, находит крохотный ножичек — тонкое лезвие, которое вполне годится, чтобы поточить сломанный карандаш.

— Это чертёж Фолионто, — кивает она, приглашая меня присоединиться. Я хорошо вижу и в темноте, но покорно присаживаюсь рядом с ней. — Как смогла запомнить. Но, кажется мне, у тебя куда более острая память и более точный глаз.

Она права. Я помню мельчайшие детали. Часто я считал такую информацию бесполезной, а свою способность запоминать подробности — лишним грузом, который нужно нести, не ропща.

Мягко забираю карандаш из её рук, попутно поглаживая тонкие пальцы, и начинаю уверенно чертить недостающие детали.

— Потрясающе! — пыхтит она мне в ухо, отчего шевелятся волосы, согретые её дыханием. Дрожь проходит по моему телу — как же это приятно. — Ты просто находка. Такая точность!

Её восхищение льстит мне, как малолетнему кровочмаку, что впервые совершил маленькое магическое чудо, проявив скрытые таланты. Ни одна наставническая похвала не радовала так, как радует сейчас искренность Рени. Она водит пальцем по нарисованному, хмурится, бормочет что-то, закусывая нижнюю губу.

— Конечно, они не могли открыть дверь. Как бы они это сделали? — Рени стучит пальцем по одному из элементов несуразного Фолионто. — Видишь?

Я не видел ничего особенного.

— Сложная, странная конструкция — всего лишь, — признаюсь нехотя.

— Однозадачный, как и все мужчины, — улыбается довольно. — Приглядись, ну же!

Я гляжу на Рени, любуясь и её вдохновением, и её азартом. На чертёж не смотрю: я и так его вижу внутри себя. Рени сердито щёлкает пальцами перед моим носом, и так она прекрасна, что я ловлю пальцы и целую. Каждую шероховатую подушечку, каждый ноготок. Она затихает, вздыхая. А затем поясняет, как нерадивому ученику:

— Фолионто — механический замок. Это знают все. Но почему-то никто не догадался, что механизм должен работать. Он дряхлый и старый. Ржавый и, судя по всему, потерял часть своих деталей. А может, их намеренно кто-то снёс. Если это возможно, конечно. Дверь откроется, когда мы восстановим и запустим механизм полностью.

Я таки сосредотачиваюсь на чертеже. Слежу за её пальцем, что нетерпеливо обводит ломаные линии, а затем поднимаю глаза на удивительную девушку, которой я, наверное, никогда не перестану восхищаться. Может быть, потому, что она никогда не перестанет удивлять.

Рени

Сиплый голос Фолионто не давал спать. Он больше не звал, но продолжал тоскливо и заунывно что-то рассказывать.

— Не плачь, — успокаивала я замок, — скоро ты оживёшь.

Я гладила рукой чертёж, и видела чёткие ровные линии, прочерченные Гессом. На губах горели его поцелуи. Мой Гесс. Я чувствую его и учусь понимать сигналы, что тянутся от меня к нему. Это непросто. Что я буду делать, когда он уйдёт?..

Поздним утром меня растолкала Герда.

— Святой Витториус, что я скажу твоему отцу? — бурчала она, пока я продирала глаза и умывалась. — Так низко я ещё никогда не падала. Подумать только: потакаю тебе и позволяю встречаться ночами с этим чужемирцем. Он, кажется, даже не человек. Наверное, у меня совсем мозги набекрень вылезли!

Я без слов обняла её покрепче, успокаивая. Вчера вечером она поймала меня с поличным, когда я, крадучись, собиралась улизнуть к мужчине, без которого больше не мыслила своей жизни. Поймала и отпустила.

Моя добрая, верная Герда, умеющая закрывать глаза, когда надо. Никогда бы не подумала, что она будет моей сообщницей.

Миссис Фредкин похлопала меня по плечу и преувеличенно суетливо захлопотала, накрывая на стол.

— Как аппетитно выглядит эта здоровая еда! — восхищалась моя дуэнья, критически осматривая пышные оладьи, густую сметану, молоко в крынке и яблочный джем. — Только лица у этих местных жителей жуткие. Как бы чего в еду не подмешали сдуру-то.

— Ерунда, — отмахнулась я от её подозрительности, — наслаждайся жизнью. Наконец-то тебе не приходится стоять у плиты.

По тоскливому взгляду Герды я поняла, что погорячилась, расписывая достоинства нашего путешествия. Наверное, ей бы хотелось оказаться в привычных условиях. В стенах дома Пайн, где она руководила кастрюльками и сковородками, и ей не приходилось следить за девицей, которая без конца куда-то влезает.

После завтрака я отправилась к Орландо. Герда пыхтела рядом, как паровоз и ворчала, что за мной нужен глаз да глаз, совсем я от рук отбилась, не скупясь, отвешивала нелестные эпитеты в сторону бедного мужчины, который ей категорически не нравился. За что она так взъелась на Орландо — загадка.

Без лишних слов и пафоса я выложила свои соображения. Гесс стоял в стороне и улыбался. Джако хмурился и дулся, как грозовая туча. Ему всё не нравилось, он всех подозревал. Орландо хлопал ресницами и рассеянно водил пальцем по чертежу.

— Удивительно, что до сих пор никто об этом не догадался, — после долгой и томительной паузы выдавил он. — Думаешь, получится?

— Уверена. Но мне нужна помощь.

И я достала длинный список необходимых вещей.

— Думаю, мы сможем решить большую часть проблем, — вздохнул потомок богов, пробегая глазами пункты, которые я тщательно составила ночью, прислушиваясь к хриплой песне Фолионто. — Я возьму это на себя. Фрейцы не очень доверяют чужакам.

Я повела плечом. Какая мне разница, кому и как придётся прогнуться? Мне нужен результат. А ещё я хотела приступить к работе.

Пока Орландо переговаривался со своими людьми, Гесс, схватив меня за руку, отволок в сторону. Миссис Фредкин попыталась было втиснуться между нами, но этот злобный хищник кинул на неё такой взгляд, что бывшая домоправительница сочла разумным всё же не вмешиваться.

— Даже не думай! — рявкнул этот тиран и деспот. В другое время у меня бы волосы дыбом встали от его ярости, но сейчас я не собиралась сдаваться.

— Никто не сможет сделать эту работу лучше меня, Гесс, — отмела ладонью все его ещё не высказанные вслух аргументы.

— Ты забываешь: этот шараканов замок пытался тебя сожрать! А теперь ты собираешься самостоятельно чинить его? Я, наверное, вчера последние мозги растерял, когда своими руками помогал тебе составить чертёж.

— Фолионто ничего мне не сделает. Он ждёт, понимаешь? А я вчера пообещала, что помогу ему.

Гесс поперхнулся. Тьма в его глазах опасно сверкнула. И пока он ничего не успел сказать, я сжала его ладонь.

— Помоги мне. Поддержи. Если не ты, то никто. Вместе мы справимся. Ты всегда будешь рядом и сможешь предотвратить, если что-то пойдёт не так. Мы же напарники, помнишь?

— Напарники? — шумно выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Всего лишь?

— Не только, ты же знаешь, — я смотрела ему в глаза и хотела, чтобы он услышал слова, что бились в груди вместе с сердцем. — Но сейчас это важнее всего: доверие, помощь, поддержка. Без тебя я не справлюсь. Пожалуйста.

Гесс прикрыл глаза и с силой сжал мою ладонь.

— Только полный дурак может согласиться с тобой. И, наверное, ты его нашла.

Он сгрёб обе мои руки в свои и, сверля меня насквозь взглядом, тихо добавил:

— Вместе. Ты и я. Безоговорочно. И если я говорю «нет», ты слушаешься. Я всегда чувствую опасность, и хочу, чтобы со мной не спорили по пустякам, особенно когда нужно действовать быстро.

Он обволакивал меня. Пытался манипулировать. Так легко поддаваться его притягательной силе, что не позволяет сопротивляться. Я чувствовала это очень ярко.

— Хорошо, — улыбнулась в ответ. — Но больше ты никогда не будешь на меня давить. Как сейчас.

Чуть шевельнулись тёмные брови. Тень внимания мелькнула в глазах, а затем дрогнули уголки его красивых губ.

— Чувствуешь?

— Да, — призналась я. — И мне не очень нравится. Это нечестно.

Гесс кивнул и большими пальцами погладил мои ладони. Попросил прощения прикосновением.

Доверять всегда сложно. Особенно, когда долгое время привык полагаться только на себя.

Глава 33. Преображение

Гесс

Мы работали, как проклятые. Орландо оказался неплохим организатором: темпераментные цилийцы и фрейцы слушались его беспрекословно, лишних вопросов не задавали и действовали, как выносливые быки. Пахали с утра до ночи, подвозили нужные вещи, выполняли грязную работу. Впрочем, мы тоже не отставали.

Вначале на Рени смотрели с подозрением, пренебрежением и превосходством. Мужчины без конца оглядывались на хозяина. Они не могли смириться, что ими руководит бойкая девица. К чести Орландо, он никому не давал спуску и не позволял обижать девушку.

Со временем мы притёрлись, и уже работали слаженно: на глазах вырастали длинные, как ноги гигантских цапель, лестницы. Под руководством Рени соорудили механизм, позволяющий поднимать вверх тяжёлые бочки с маслом.

Она лазала, как обезьянка. Забиралась на неимоверную высоту. Ощупывала руками каждое уродливое сочленение. Смазывала детали. Заражала своим упорством и примером других. Я не отставал от неё ни на шаг, но что для выносливого здорового кровочмака высота и некоторые физические нагрузки? Создавалось впечатление, что внутри хрупкой девушки живёт вечный двигатель. Горит неугасимый огонь.

Через пару дней после начала работ по оживлению Фолионто я понял, что древний уродец слушает только её. Не подпускает близко других, словно жадный скряга или закостенелый ревнивец.

— Я слышу его, — призналась она, когда я пошутил по поводу склочного нрава старого интригана. — Не понимаю, о чём говорит, но он всё время бубнит, меняет тональность. То сипит, то хрипит, то ворчит. Иногда он урчит, как Бит. Или кот.

Догадка ударила молнией так, что я какое-то время стоял ослеплённый. Как до этого я не замечал? Где уснуло моё отлично развитое чутьё? Может, потому что я изначально не чувствовал в ней это? Не смог разглядеть искру, которая сейчас превратилась в робкое пламя?

— Гесс? — когда она тревожится, сжимая губы, сдвигая брови, я теряю разум. Внутри скачет радостный мальчик — и ничего не могу с собой поделать.

Провожу раскрытыми ладонями над её головой, очерчивая контур. Спускаюсь к шее, плечам, талии. Прислушиваюсь. Слабо, но есть, есть! Рени смотрит на мои движения с испугом и напряжением.

— В тебе живёт магия, Рени, — отвечаю на немые вопросы. — Как я сразу не догадался? Кем, ты говоришь, была твоя бабушка? Доброй волшебницей?

— Мне превратить тебя в крысу? — хитренько щурится она и смеётся в голос. — Перестань, Гесс. Ну, эта шутка устарела сто лет назад. И ты не дурашливый Эдди в конце концов.

— Я никогда не лгу, — напоминаю без тени улыбки. — Именно поэтому ты слышишь этого ворчуна. Фолионто полон магии, Рени. Не знаю уж, откуда она взялась на Иброне, но предположительно магическая сила способна жить где угодно. Где-то её много, где-то совсем чуть-чуть. Если её никто не видит, это не значит, что магии нет. Если в неё не верят, тоже не значит, что она отсутствует.

Рени недоверчиво покачивает головой.

— Мой папа — ярый материалист и практик. Мне тяжело верить в чудеса. В то, что не вписывается в научные рамки. Я понимаю. Вижу. Ты другой. И многое в тебе необъяснимо, но дай мне время привыкнуть к этому. И, может, я пойму: и во мне есть то, во что я не верю.

Мы больше не возвращались к этой теме. Пусть. Не так уж важно, что она об этом думает, но я знаю: Рени исключительная, единственная, необыкновенная, созданная для меня — как я раньше этого не замечал? И пусть больше никто не видит этого — ревниво нашёптывал во мне собственник, не желающий делиться золотой аурой обычной ибронской девушки.

Но они замечали. Все. Орландо ходил вокруг неё кругами, как кот на мягких лапах. Смотрел влюблённо, восхищёнными глазами. Постепенно недоверчивые цилийцы и фрейцы оттаяли. Всё чаще оборачивались ей вслед. Спрашивали её мнение. Советовались.

Рени приучала Фолионто к людям, как дикое животное. Вначале только я был исключением, кого он подпустил сразу же. Постепенно механический замок позволил и другим прикоснуться к себе. Как она этого добилась — не знаю. Возможно, уговорила: моя Рени часто беседовала с неуживчивой, враждебной сущностью этого непростого места.

Фолионто походил на паралитика с выкрученными ревматизмом конечностями: стены его бугрились трубами, гигантскими шестерёнками, какими-то не совсем понятными нагромождениями сочленений, связанных друг с другом грубыми огромными болтами. Я никак не мог уловить закономерность общего механизма. Думаю, никто не видел в нем ничего прекрасного. Кроме Рени.

— Он восхитителен! — делилась она со мной, пробираясь под сенью ночи в мою одинокую комнату — полупустую и безликую. И как только она появлялась — всё вокруг оживало, наполнялось её светом, согревалось в лучах её энергии. И я чувствовал уют, будто наконец-то очутился дома, там, где мне хорошо. — Он необыкновенен! Стройный, красивый, почти совершенный!

Она пела оду механическому чудовищу — ржавому и гнусному, а я — каюсь — почти не слушал дифирамбы, потому что внутри меня зрели возвышенные стихи одной- единственной девушке, что сидела рядом с сияющими глазами и розовыми щёчками. Хотелось касаться её. Целовать. Пить её запах, наслаждаясь. Хотелось растворяться и отдавать. Всё, до последней капли.

— Ты не слушаешь меня! — сердилась Рени, а я смущённо улыбался и прятал лицо в её шершавых ладонях. Целовал каждый бугорок, трепетные жилки на запястьях. Лечил ссадины и порезы.

Я желал, чтобы никогда не заканчивалась эта сумасшедшая работа. Хотел, чтобы время растянулось и никогда не сделало решающий виток. Потому что чувствовал: как только Фолионто распахнёт свои двери — всё изменится. И я пока не знал как: в лучшую или худшую сторону.

Рени

— Ты удираешь, когда миссис Фредкин засыпает? — спросил меня Гесс, как только я появилась у него во второй раз.

— Нет, — лучезарно улыбнулась ему, — Герда дала нам своё благословение. Предупредила лишь, чтобы без глупостей. Страшным-страшным голосом. Как думаешь, поцелуи — это не совсем глупость?

— Нет, — уверенно и без сомнений произносит Гесс и завладевает моими губами.

Это похоже на тихую радость, о которой хочется громко петь. Кричать, разрывая небо на клочки, как лист бумаги. Это как жажда, когда невозможно напиться досыта. Хочется ещё и ещё, но я не смею. Беру только то, что даёт мне он — мой самый желанный и непостижимый мужчина. Мой хищник, мой властный и неуживчивый Гесс, способный запугать кого угодно, кроме меня.

Он умеет слушать и понимать. Умеет предчувствовать и отвечать на невысказанные вопросы. Он умеет молчать, когда я хочу подумать. Он никогда не мешает мне — постоянно хочу ощущать его присутствие. Быть рядом, чтобы видеть его, дышать одним воздухом.

Не знаю, почему никто не замечал то, что открылось мне. А потом догадалась: Фолионто не всем показывал свои секреты. Я знала, как дать ему вторую жизнь — запустить гигантский и на первый взгляд неповоротливый механизм.

— Он похож на огромные часы, — рассказывала я Гессу, положив голову ему на колени. Там каждый винтик, каждая деталь не лишние. Все эти трубы — его вены, а где-то внутри спрятаны органы. У Фолионто есть сердце, и оно бьётся, живёт, иначе он бы замолчал навеки.

Наше утро начиналось одинаково: мы шли на штурм замка, как воины, что верят в победу. Наверное, вначале в неё верила я. В меня верили Гесс и Орландо. Постепенно нам удалось заразить своим примером всех остальных.

Я спорила с местным кузнецом — он делал по моим чертежам недостающие фрагменты, без которых невозможно было бы заставить эту махину заработать. Вскоре я научилась жестикулировать не хуже фрейцев и цилийцев. Я не знала языка — Орландо выступал в роли переводчика, но зато компенсировала своё невежество азартом.

Каждый вечер мы отползали от замка. Грязные, уставшие, но не сломленные. Масло и ржавчина въелись в кожу. Лицо обгорело и обветрилось. Герда бурчала и возмущалась. Благо, в поселении было много воды — прогрессивный и дальновидный дон Педро позаботился о водопроводе и канализации: всё простенько, но работало, как часики.

Моя преданная дуэнья отмачивала меня в ванной, втирала в кожу масло, кремы, накладывала толстым слоем на лицо и руки домашний кефир и сметану.

— Ты становишься похожей на цилийку, — нудила она одно и то же, — а ещё точнее — на дикарку. Видели бы тебя дамы Лидли — не обобрались бы мы позора!

Я скромно молчала, что нет мне никакого дела до того, что говорили бы обо мне эти надутые гусыни. Я была счастлива. Неприлично. До краёв. До кончиков пальцев с обломанными до корня ногтями.

Я жила, а не существовала. Отдавалась полностью любимой работе. Это непередаваемое чувство, когда можно отрешиться от всего и видеть, как постепенно вырисовывается моё собственное чудо — возрождение сложного механизма, чьих-то очень талантливых рук творение, утратившее с веками способность двигаться и жить. И только в моих силах было сейчас заставить его сделать первый вдох.

— Фолионто для меня как ребёнок — большой и доверчивый. Ему нужно помочь родиться заново, — откровенничала я с Гессом, просеивая его густые отросшие волосы сквозь пальцы.

— Доверчивый? — хмыкал он саркастично, за что получал локтём под рёбра. — Да более замкнутого и противного мерзавца я ещё в своей жизни не видел!

— Для меня он именно такой, не спорь! Никто из вас не чувствует его так, как я.

Гесс и не спорил. Просто продолжал тихо ревновать меня к неживой механической сущности. И мне это нравилось. Я обожала, когда он хмурился и кидал угрожающие взгляды на Орландо. Замирала, когда собственнически клал руку на мою талию. Сияла от счастья, когда он зарывался лицом и пальцами в мои волосы. Все эти мелкие штрихи, тонкие нити ещё прочнее привязывали нас друг к другу. Я готова была раскинуть руки и взлететь — не видела для этого преград. И даже ни разу не пожалела, что у меня нет крыльев. Для тех, кто влюблён, они и не нужны.

В день, когда всё было готово, когда я проверила каждую деталь, прикоснулась ко всем болтам и шестерёнкам, убедилась, что всё на месте, природа решила сыграть с нами злую шутку — хлынул ливень. Не проливной дождь — нет. Вода лилась с небес стеной. Я ещё никогда не видела такого.

Фолионто стоял прекрасный в свете молний — блестел и разве что не светился. Я была уверена в успехе, но решила не спешить. Днём раньше, днём позже — какая разница? Передышка — тоже хорошо.

Мы двигались от замка к домикам. Гесс отстал, помогая фрейцам отправить последние подводы в деревню: местные жители неизменно возвращались в деревушку после работы, ни разу не оставаясь по эту сторону барьера.

Я промёрзла до костей и спешила, как могла. Ноги вязли в непролазной жиже. Именно в этот момент Орландо решил за мной приударить — накинул сверху свой сюртук — бесполезное действо под таким-то шквалом, но ему хотелось сделать что- нибудь, чтобы попробовать согреть меня. А заодно и прикоснуться.

— Не нужно, — попыталась я увернуться, но он только покрепче сжал руки на моих плечах. Я видела, как приближаются ко мне его губы. Ещё немного — и он поцелует меня. А потом он упал, подкошенный ударом Гесса.

Всё произошло так быстро, что я не успела ничего ни понять, ни сообразить. Они поднялись с земли и стояли, готовые снова кинуться друг на друга. И тут случилось то, чего никто не ожидал.

Глава 34. Тайна Орландо

Гесс

Я готов был истолочь Орландо в порошок. Мелко-мелко — до атомов. Опять он за старое. Ещё взгляды его и хождение вокруг Рени я терпел. И он вроде как успокоился, не делал попыток приблизиться. Но стоило мне оставить Рени на несколько минут без внимания, как он тут же воспользовался свободой.

Мы стояли под единственным деревом, что торчало на пути, как божественный столп: огромное, кряжистое, уходящее ветвями в небо. Я не успел произнести ни слова. Только руку поднял в предупреждающем жесте — и тут на меня сверху, ломая хрупкие веточки, свалилось нечто.

Человек. Я чувствовал его крепкие бёдра у себя на шее. Мастерский захват. Кажется, мне пытались свернуть шею, но не успели. Я уложил защитника Орландо

— а в этом я ни секунды не сомневался — прямо в грязь. Свалил, как мешок с рухлядью, не особо заботясь, что с ним будет.

Неудавшийся убийца сдавленно крикнул, и только интуиция удержала меня от удара.

— Не надо, Гесс! — запоздало попросила Рени. Я уже и сам остыл. Поднял прыгуна с дерева за шкирку. Грязное жалкое создание. Слишком крохотное, чтобы быть мужчиной. Мальчишка. Как он здесь оказался? Не успел уйти со своими? Вряд ли. Я никогда не видел этого горе-спасателя.

— Пусти! — барахтался пацан, пытаясь вывернуться. Я хотел перехватить брыкающееся скользкое грязное тело двумя руками. В пылу борьбы с мальчишки слетел капюшон. От неожиданности я разжал руки, и он снова упало в грязь. Не он. Она. Девушка.

— Урод! — ухитрилась она ударить меня ногой по голени. Быстрая, как молния. Внезапная, как снег среди лета. И немного чокнутая, если так безрассудно кидается на взрослых сильных мужчин.

— Марселла? — и почему это у доновского сына такой растерянный голос?

— Марселла? — эхом вторит ему Рени.

Девчонка поднимается с земли. Гибкая фигура — тонкая, почти неженственная: длинные ноги, узкие бёдра затянуты в облегающие брюки; грудь почти не угадывается под складками короткого плаща. Единственное, что её выдаёт — волосы чуть ниже плеч, плотно облепившие череп из-за ливня, да тонкие правильные черты лица. С натяжкой она ещё могла бы сойти за мальчика, если бы не потёкшие следы от косметики под глазами — чёрная тушь, что изуродовала её и сделала похожей на грязного неопрятного енота.

Девица расправляет плечи, гордо вздёргивает подбородок и кидает вызывающий взгляд на Рени.

— Да, Марселла. Невеста дона Орландо Фольи.

Я моргнул. На миг показалось, что я оглох — так тихо стало. Ничего не слышно — только ливень падал с неба, будто бог-гигант решил одним махом вылить на землю всю воду из огромной бездонной бочки. В голове метались смутные мысли — неоформившиеся догадки, что лежали на поверхности, но никак не могли всплыть, придавленные новыми шокирующими фактами.

А потом всё встало на свои места: отдельные фрагменты легли в нужные пустоты и создали цельную картину.

Странная мимика Орландо: «Мы отплываем на судне «Марселла»».

Странная причина, заставившая венценосного отпрыска отправиться в путь.

Цепь странных событий, где сына великого дона с маниакальной настойчивостью пытаются убить.

— Марселла, — щелкаю я пальцами, разрывая оцепенение, — ну, конечно! — незнакомка выжидающе меряет меня глазами. Сколько царственного снисхождения в этом взгляде — видимо, она тоже из элиты небожителей. Простые смертные ведут себя попроще. — Так называлось судно, на котором мы прибыли к берегам Цилии.

— Корабль моего отца, — снисходит она до пояснения, но сразу видно: юная особь делает это, чтобы расставить все точки над «Ь>. Чтобы ни у кого не возникало сомнений, кто она и почему претендует на главную роль. — Моя семья оказала честь клану Фольи, знак внимания и уважения.

Вот даже как. Почему-то её спесь и попытка держаться достойно, веселят меня. Ну- ну. Всё просто. Как солнце на небе. Усатый мужик, значит, и волоокая мадам, которых я выудил из подсознания Орландо, — её родители. А в ораве детишек, наверное, была и она — Марселла, девушка, предназначенная в жёны красавчику, который упрямо ухаживает за моей Рени.

— Думаю, вам нужно поговорить, — склоняю я голову в почтительном поклоне перед девицей и кидаю насмешливый взгляд на Орландо. Сын дона Педро сейчас очень похож на прекрасную статую — совершенную, с идеальными линиями. И такую же неподвижную. — Пойдём, Рени, — мягко касаюсь ледяной ладони и увлекаю её за собой. Она не сопротивляется, хоть и полна любопытства. Оглядывается на застывшую друг напротив друга парочку, но я твёрд в своём намерении увести её. Есть разговоры, которые должны проходить без свидетелей. Но Орландо считает по-другому.

— Подождите! — перекрикивает он ливень. — Я хочу всё объяснить!

— Девушки вымокли и замёрзли, — возражаю я ему. — И если уж тебя прёт на откровенность, то можно сделать это и позже.

Орландо кивает, соглашаясь. Протягивает руку своей невесте.

— Никуда я не пойду! — упрямится гордячка, но у доновского сына есть стержень: он хватает её под локоть без спроса и тянет за собой.

Об этом нужно было думать раньше, Марселла, и если уж ты объявилась, то, будь добра, доиграть свою роль до конца. Заодно и на некоторые мои вопросы ответишь. Уж слишком много их накопилось. Особенно, если учесть, сколько раз меня пытались убить, то я просто горю желанием выслушать твои пламенные речи.

Краем глаза я вижу, как вытягивается и бледнеет лицо прелестницы. Если кто и желал Орландовской смерти, то не она: слишком напугана и шокирована. Может быть, поэтому Марселла, увлекаемая властной рукой своего жениха, больше не сопротивляется. Пытается приноровиться к его широкому шагу. Пока что у неё плохо получается: девушка спотыкается, скользит по мокрой земле, перебирает ногами, как мелкая собачонка. Скорей всего, ей больно — так безжалостно сжаты пальцы Орландо на её предплечье.

— Вот это поворот! — восторженно вздыхает Рени и тихонько смеётся.

Полностью с ней согласен. А ещё — безумно рад: наконец-то Орландо будет чем заняться, А то мне порядком надоело, что он ухлёстывает за моей женой.

Рени

Миссис Фредкин приготовила горячую ванную, хмурилась и даже не вычитывала: домой я пришла такой оледеневшей, с синими губами, что она не решилась добивать меня ещё и словесно. Уже кутаясь в одеяла, я чувствовала, что заболеваю: меня бил озноб, свинцовая голова с подушек подниматься не хотела.

Не знаю, в какой момент в моей постели оказался Гесс — прильнул ко мне горячим телом, и стало хорошо. Ушла болезненная дрожь, в голове прояснилось. Мы лежали, тесно переплетясь руками и ногами, как два дерева, что срослись однажды, и нет той силы, которая смогла бы распутать наши корни и ветви.

Я нашла его губы и, прикоснувшись, закрыла глаза.

— Тише, Рени, — гладит он мой висок и остаётся неподвижным, — я обещал Герде «без глупостей».

Мы смеёмся, старательно приглушая голоса подушками.

— Ты забрал болезнь?

— Да. Это нетрудно.

— Боюсь даже подумать, что для тебя трудно.

Мне хватило пары часов, чтобы встать на ноги. Когда мы вошли в дом Орландо, то застали идиллическую картину: хозяин дома, Джако и Марселла, укутанная в одеяло с головой, пили чай. Девушка походила на неведомую зверушку в толстом коконе. Выглядывали только её руки, что держали чашку, да лицо — милое и юное.

— Я всё же хочу объясниться, — указал жестом Орландо на стулья, приглашая присоединиться. Лично меня снедало любопытство. Гесс, как всегда, внешне не выказывал интереса.

Орландо грел руки о чашку, и не было в его фигуре никакой грации и красоты. Сидел, сгорбившись, словно утратил за эти пару часов свою величественность и позолоту на крыльях херувима. Тёмная щетина на подбородке, тёмные круги под воспалёнными глазами, небрежно растрёпанные кудри.

Он всё это время работал на износ вместе со всеми. Не жаловался, не отлынивал. Тянул на себе кучу бытовых и деловых вопросов. Ни разу не сказал «нет» или «невозможно». И никто из нас не интересовался, откуда он черпал силы, средства и ресурсы. И вот сейчас казалось, что девушка, сидящая напротив, выбила из него ДУХ.

— Нас предназначили друг другу во младенчестве. Марселлы на свете ещё не было, когда наши отцы договорились породниться. Ничего личного. Только холодный расчёт да интересы клана. Не знаю уж, почему она, — Орландо кивнул в сторону девушки, что сидела, не поднимая глаз. — Семейство Беридоссо достаточно плодовитое. У Марселлы есть две старшие сестры подходящего брачного возраста, но по рукам наши отцы ударили, только когда родилась малышка Марси. Мы росли вместе, если можно так сказать. Мне было шесть, когда она появилась на свет, и одиннадцать, когда мы уехали в Лидли.

Орландо сделал глоток чая и стиснул челюсти. Горькие складки пролегли в уголках губ. Что боролось в его душе? Почему-то стало его жаль. Он тяжело вздохнул и продолжил:

— Мне нравилось в Лидли. Совершенно другая жизнь, как будто на иной планете. Всё новое, незнакомое, непривычное, но оттого — прекрасное. Я любил ходить в школу. И не только потому, что там была ты, Рени, — Орландо запнулся, на щеках появился слабый румянец. — Ты для меня казалась недосягаемой и похожей на божество — таких, как ты, рисуют в наших храмах. Цилийцы очень набожны. Не знаю почему, но божественные лики сплошь золотоволосые, в отличие от нас. Если в поселениях встречаются рыжие или изредка блондины, значит это приезжие, что прижились на нашей земле.

Я увидела, как подался вперёд Гесс. Как сверкнули интересом его глаза из-под ресниц. Но он ничего не сказал, не спросил, лишь напряжённее стало его лицо.

— Я возвращался сюда дважды. Первый раз после того случая в школе. Отец посчитал, что я нуждаюсь в наказании за безволие. Я для него недостаточно жёсток. Два года я прожил в семействе Беридоссо. Учился вместе с его сыновьями. И общался только с Марси. Другой компании для меня не существовало. Почти полная изоляция. Второй раз я вернулся на Цилию, когда мне было двадцать. Возможно, нас бы ещё тогда обвенчали, но Марси только-только исполнилось четырнадцать, и донна Ибелла воспротивилась. К моему большому облегчению, всё обошлось ухаживаниями, разговорами да дурацкими реверансами. Я не хотел да и не готов был жениться. Ну, и Марси — совсем девчонка. Почти сестра. Только так я её и воспринимал.

Девушка зашевелилась в своём коконе и издала какой-то странный звук. Но на её лице ничего не отразилось. Она всё так же сидела, не поднимая глаз. Такая бойкая на дороге, сейчас чуть ли не воплощение кроткой невинности. Кто бы подумал: она чуть не свернула шею моему Гессу!

— Ещё шесть лет мне удавалось избегать решения этого вопроса, — заторопился досказать свою историю Орландо. — К счастью, были причины, позволяющие оттянуть неизбежное. А потом… Отец наседал, и я почти смирился. До того дня, когда снова встретил тебя, Рени. И тогда я решил, что поеду и разорву помолвку. Тем более, что обстоятельства сложились как нельзя лучше.

Марселла издала гневное восклицание, и мы наконец-то увидели её глаза — глубокие озёра, полные синевы.

— Разорвать помолвку? Да что ты позволяешь себе, Орландо Фольи?

Сын дона Педро не дрогнул и посмотрел на девушку прямо и открыто. Честно.

Прости. Но я никогда не был заинтересован в этом браке. Думаю, ты придерживаешься того же мнения. Слишком разные мы. К тому же, однажды ты скажешь мне спасибо, когда поймёшь, какого ярма избежала.

Марселла с грохотом поставила чашку на стол и вскочила на ноги. Её трясло от возмущения.

— Ярмо? Я что тебе, племенная корова? Никогда не думала, что ты такой тупоголовый осёл, Орландо! Жаль, что тебя не убили! Жаль, что Фолионто связал нас!

Звякнув, упала на пол и разлетелась на осколки чашка. На секунду это заставило Марселлу замолчать. Я обернулась. Надо же: это Гесс оказался таким неловким…

— Связал Фолионто? — спросил он, переводя взгляд с девушки на усталого херувима. Орландо обречённо вздохнул. Я даже не думала, что может быть ещё интереснее, чем до этого!

Глава 35. Самый счастливый рассвет

Гесс

— Что значит связал Фолионто? — переспросил я с настойчивостью маньяка. Тело гудело от напряжения так, что, казалось, все в комнате слышат его вибрацию.

Марселла, запутавшись в одеяле, споткнулась и полетела носом в стол, и только моя молниеносная реакция спасла её от падения. Я усадил девушку на стул, ожидая её ответа. У Орландо опасно сверкнули глаза. В нём билось глухое недовольство. Вот даже как. Приставать к моей Рени для него — в порядке вещей. А прикоснуться к его невесте, на которой он не хочет жениться, — преступление. Если бы не драматический момент, я бы рассмеялся.

— Налей-ка, Джако, всем ещё чаю, — скомандовала Марселла. И я вдруг понял: они с Рени похожи. Не внешне, конечно. А чем-то неуловимым. Внутренним светом. Радостью к жизни. Живостью. Они отличались от безликой массы девиц, что умеют только умирать да падать в обмороки, изображать беспомощных куриц и ханжески закатывать глаза, лицемерно играя в благопристойность. И мне нравились такие девушки?.. Воистину, только ради этого стоило попасть в другой мир, чтобы сорвать пелену с глаз.

— Как, вы говорили, вас зовут? — вперила она в меня свои синие глазищи. Никак не «говорили». Последний раз, кажется, я был уродом в её устах.

— Айгесстидэйзамирз, — представился я своим полным именем, учтиво склонив голову, — но здесь все зовут меня мистером Гессом Тидэем. И прошу прощения за неподобающее поведение на дороге.

Марселла улыбнулась и закатила глаза.

— Будем считать, мы квиты. Я тоже там не веером обмахивалась, а хотела свернуть вам шею.

Я не ошибся. Прямолинейная. Настоящая. А Орландо — полный дурак. Возможно, однажды он поймёт, что за жемчужина ему досталась. Лишь бы не было поздно.

— Итак, что вы говорили о Фолионто?

Девушка сделала глоток чаю, который разлил по чашкам невозмутимый Джако, и кинула насмешливый взгляд на Орландо.

— Здесь, на Фрее, бродит много легенд и сказок, связанных с механическим замком. Он живёт своей жизнью, никому не мешает, но неизменно притягивает к себе внимание. Здесь и на Цилии многие немножко Фольи, и в ком есть хоть капля родственной крови, хоть раз, но крутились вокруг этих стен. Он подпускает к себе. Кого-то ближе, кого-то не очень. А некоторых призывает, и нет тех, кто смог бы отказаться от его зова. Мы с Орландо были из этого меньшинства. Тогда, шесть лет назад. Ему двадцать, мне — едва стукнуло четырнадцать. Но Фолионто позвал, и мы пришли. Жаль, так и не смогли разгадать его загадку. Не сумели распахнуть двери. Увидеть тайну. Орландо, хоть и потомок, и владелец, наверное, не знает: Фолионто зовёт не просто людей. И притяжение не приходит само по себе. Он кличет только пары. Мальчика и девочку. Юношу и девушку. Мужчину и женщину. Лишь так. И никак иначе. Фрейцы говорят: Фолионто позвал, чтобы связать пару. Они считают, что это знак. Что те, кого он зовёт, подходят друг другу идеально. Это своего рода благословение. Он никогда не делает этого дважды. Один-единственный раз. Говорят, замок откроет двери только паре. Влюблённым. Потому что его создали те, кто любили друг друга беззаветно.

Она снова стрельнула глазами в Орландо, но тот не смотрел на девушку. Хмурился. Поглядывал на Джако. Склонив голову, пялился на Рени. Даже не хватило сил злиться на него, потому что после слов Марселлы на меня снизошло спокойствие.

А ещё пришло озарение. Я точно знал, что хочу сделать. Предчувствие, предвидение, блажь — мне было всё равно. Иногда одна-единственная идея захватывает, берёт в плен, и не отпускает, пока ты не реализуешь её. Я просчитывал ходы и выстраивал стратегию, вынашивал план и думал, кто может стать моим союзником.

— Что же касается покушений на тебя, Орландо, — донесся до меня, словно издалека, Марселлин голос, — я подумала и, наверное, знаю, в чём дело.

Усилием воли я вынырнул из своих бурлящих мыслей. Увидел, как подалась вперёд Рени. Как насторожился Джако. Как внимательно посмотрел на девушку горе-жених.

— Недавно моей руки у отца просил другой человек. Не побоялся. Ведь о том, что я помолвлена с сыном самого дона Педро, здесь знают, наверное, даже коты и собаки. Естественно, отец отказал ему. Сказал, что это нерушимое обязательство, дело чести и прочие высокопарные вещи. И получил ответ: нет нерасторжимых обещаний; есть цепь необратимых событий, которые могут всё изменить в одночасье. Никто не понял, что он хотел сказать. Но сейчас, я думаю, он нашёл способ избавиться от самой главной причины, по которой ему отказали.

Марселла криво улыбнулась. Стойкая девочка. Другая бы на её месте уже расплакалась.

— Но раз семья Фольи не умеет держать слово, может, это и к лучшему. Зато ты останешься жив, Орландо. Я позабочусь об этом. Думаю, после моего разговора, больше никто не посмеет обидеть тебя. Я хочу, чтобы ты был счастлив. А раз тебе так неприемлема мысль о том, чтобы связать со мной судьбу, не стоит себя ломать. Может быть, всё к лучшему.

Она встала и, кутаясь в одеяло, зашарила глазами по комнате, пытаясь, наверное, сообразить, где находятся её вещи. Вряд ли они высохли. И, я был глубоко убеждён, что девушке сейчас не стоило уходить.

— Не спешите, — я мягко, но настойчиво усадил Марселлу на стул, — никогда не делайте ничего сгоряча. Возможно, всё не так уж и плохо, как вам кажется.

Увы, — горько рассмеялась девушка и провела рукой по всклокоченным тёмным кудрям, — я бы хотела обмануться, но я же вижу…

Она посмотрела на Рени, и столько тоски было в её взгляде, что даже камень смягчился бы. Но Орландо, кажется, из могильной плиты сделан. Молчал. И на лице его никаких чувств не отразилось, кроме задумчивости. Он тоже о чём-то думал своём — слишком глубоко, чтобы улавливать нюансы.

— Вы не то видите, — улыбнулся я и погладил Марселлу по руке. Сочувствующе и ободряюще. У меня ещё один вопрос: что означает красная стрела?

Девушка растерянно захлопала ресницами. В глазах мелькнул ужас.

— Предупреждение. Кровная месть. Вызов, — лепетала она помертвевшими губами.

— Он взял её, да?.. Прикоснулся?..

— Не совсем, — попытался её успокоить. — Стрелу взял я. Это играет роль?

Марселла перевела дух и прикрыла глаза. Кивнула еле заметно.

— Да. Это немного меняет всё, но не устраняет опасность. Он… не остановится. Поэтому я и сказала: всё к лучшему. Орландо официально разорвёт помолвку, женится на другой — и всё уже не будет неважно.

Она снова посмотрела на Рени. Я кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание. И как только Марселла перевела на меня глаза, медленно произнёс очень важные для меня слова:

— Не женится. По крайней мере, не на этой девушке, — только я видел свет невыносимой, отчаянной надежды, блеснувшей в глубине синих глаз. — Рени — моя жена.

Я слышал, как остановилось время. Чувствовал, как окаменел Орландо. Уловил радость Джако. Поймал растерянность на лице моей самой дорогой и единственной, любимой и прекрасной женщины. Видел, как прорвало плотину напряжения — две крупные слезинки зависли на ресницах и покатились по щекам Марселлы. Их никто не заметил — проворная ладошка стёрла следы слабости мгновенно.

А я шагнул к той, в чьих глазах отражался мир. Взял её ладонь в свою руку. Поцеловал нежно пальцы и под гробовое молчание и ошеломлённые взгляды вывел её из дома.

— Гесс… — как приятно слышать её голос. Я не скрываясь и с удовольствием зарылся носом в её волосы.

— Не говори сейчас ничего, — попросил, упиваясь её запахом, купаясь в золотой ауре. — Скоро. Очень скоро я объясню тебе всё. Доверься мне.

И она доверилась. Прижалась, расслабилась в моих руках. Маленькая и хрупкая. Моя. Та, без которой нет жизни. Та, ради которой я готов пройти сквозь все миры и пространства.

* * *

— Ты хорошо это придумал, — всё же говорит Рени, пока я провожаю её домой. — Орландо был в шоке.

Она смеётся, смущённо покачивая головой, а я лишь загадочно улыбаюсь: пусть заблуждается. Мне это только на руку сейчас. Вынужденный день безделья. Небольшая пауза. После гонки последних дней, когда многие падали замертво, едва доползая до постелей, передышка кажется бесконечной. По привычке хочется бежать и что-то делать.

Влажный горячий воздух. Низкие тучи над головой. Ещё не конец — дождю быть. Может, не такому сильному, как прошёл. Омытая зелень пахнет остро и вкусно. Я чувствую время, что спешит, перескакивает через ступени, устремляясь ввысь. Его то очень много, то, как сейчас, — катастрофически мало.

Пока Рени хлопочет у накрытого стола, я тихо беседую с Гердой.

— Можете на меня полностью положиться, мистер Тидэй, — складывает губки бантиком бывшая домоправительница. Меня не обманывает её важный официальный тон: глаз у Герды горит, как у картёжника, что в порыве азарта заложит последние свои сбережения. — Я не подведу. Тем более, в таком деле.

Я покидаю их обитель полностью удовлетворённый, но остаётся самое тяжёлое. Особенно если учесть, кого я выбрал в соучастники. К счастью, Джако, выслушав меня внимательно, лишних вопросов не задаёт. И, как ни странно, нет в нём ни подозрительности, ни мрачного недоверия.

— Я помогу, — кивает решительно и спешит к двери, но на выходе он притормаживает, оборачивается и, помедлив, произносит речь: — На самом деле, я благодарен вам, мистер Тидэй. И за спасение Орландо, и за то, что не дали ему сделать ложный шаг. Эта жертва не пройдёт даром, поверьте.

Ох, уж эти преданные псы дона! Я улыбаюсь, снисходительно пожимая плечами.

— Нет никакой жертвы, Джако. Я люблю её. А Орландо просто запутался. Принял мечту за реальность. Ему иногда следует выныривать из себя и смотреть по сторонам.

Джако всё не уходит. Колеблется. Я вижу: хочет ещё что-то спросить. Вопросительно приподнимаю бровь, и он решается.

— Это правда, что вы бессмертный? — задаёт он наконец мучивший его вопрос. Я вижу, как он сереет — непросто даётся любопытство.

— А что ты вкладываешь в это понятие? — не спешу отвечать.

Джако меняется в лице. Он то бледнеет, то краснеет. Капля пота катится по виску. Но всё же пересиливает себя.

— Мы с Орландо — молочные братья. Я, он и Джереми росли вместе. Наша бабка по вечерам любила плести небылицы. Рассказывала, что мир был совсем другим в прошлом. Что земля полнилась чудесами, а вместе с людьми жили бессмертные. Не боялись ни ран, ни увечий. Держались особняком и не особо жаловали нас, людей. Бабка пугала, что они высасывали силу и забирали души, чтобы жить вечно. Умели останавливать время и проходить сквозь стены. Она сказала: как только волшебство ушло, бессмертные утратили тело, но до сих пор бродят блуждающими огнями в ночи, воруя силу и души.

Интересно: сколько правды в подобных сказках? И, может, не такая уж и чушь всё, что носят из уст в уста.

— Я не бессмертный. Не останавливаю время и не хожу сквозь стены. И не ворую души, Джако, — про «высасывание силы» скромно умалчиваю: я никому не причиняю вреда, а слишком много информации — лишние домыслы. — Да, я отличаюсь. Но можешь быть спокоен: мои особенности не всемирное зло. Скорее наоборот.

Джако переводит дух и, кивнув в очередной раз, выходит за дверь. Наконец-то можно собраться с мыслями. Завтра непростой день. И я хочу быть готовым. Ко всему, что бы он ни принёс.

Рени

На рассвете меня будят тёплые губы. Тянусь за ними, как за солнечными лучами. Мой Гесс. Оплетаю шею руками, ворошу густые волосы на затылке. Слышу его тихий смех.

— Просыпайся, Рени. Пора.

— Нет-нет, — сопротивляюсь изо всех сил, не желая открывать глаза, — ещё слишком рано.

— Самое время, мисс Пайн, — слышу суровый голос Герды и вскакиваю, как ужаленная. Я боюсь её до дрожи. И, кажется, нас застукали. Но Гесс улыбается, а моя верная дуэнья выгоняет его жестами из комнаты и протягивает мне платье. Белое. С кружевами. Простое, как рубашка, но нарядное. Хлопаю ресницами, ничего не соображая.

— Сегодня я поведу тебя к алтарю, — произносит Герда торжественно. — Умывайся скорее. Твой жених ждёт.

Наверное, это сон. Я сплю. Двигаюсь, как во сне, что-то делаю и не понимаю. Хорошо, что у меня есть миссис Фредкин. Она и платье надеть помогла, и волосы расчесала — распустила их, не стала укладывать в причёску.

— Так пожелал твой жених, — пояснила, любуясь тяжёлыми прядями и заправляя непослушные локоны за уши. — Жаль, нет рядом твоего отца, но нужно радоваться тому, что есть.

Мы выходим, и Гесс протягивает мне руку. Природа пробуждается, а люди ещё спят

— слишком рано. Я слышу, как поёт Фолионто — тонко, звеняще, с переливчатыми трелями. Сегодня важный день. Я помню.

«Я вернусь», — обещаю старому замку и спешу к границе. Там ждёт нас Джако. Он ловит моё удивление, и я впервые вижу его улыбку — белозубую, ослепительную, живую.

— Я тоже немного Фольи, мисс Рени, — учтиво кланяется телохранитель Орландо, убирает невидимую стену и ведёт нас незаметной тропкой к селению. Я там ещё ни разу не бывала. Знаю лишь: этим путём уходят от замка фрейцы.

На полпути нас встречают девушки. Их семеро. Они окружают меня, поют песни, снимают с ног туфельки, надевают на голову венок из белых цветов, что пахнут резко и сладко. Мне немного тревожно, но взгляд Гесса — как связь с этим нереальным миром, похожим на сон.

Маленькая церквушка напоминает сторожку в лесу, где мы прятались однажды. На пороге нас ждёт священник — сухонький жилистый старичок с горящими чёрными глазами. Слышу, как всхлипывает Герда.

Я выхожу замуж. Босая, в белом кружевном платье в пол. С венком на голове. Нереальная круговерть. И только твёрдая рука не даёт мне потеряться. Я держусь за неё, как за якорь.

Прежде чем начинается церемония, Гесс берёт мои ладони в свои и смотрит мне в глаза. Проникновенно, до дрожи.

— Я не лгал, Рени. Ты же знаешь: я не могу делать этого. Ты уже моя жена. Тогда, в ту ночь… я произнёс клятву, что связала нас. Ты моя. Навеки. Навсегда, — повторяет он торжественно и очень тихо. Как будто я нуждаюсь в том, чтобы вспомнить. Я храню эти слова в сердце. С той самой ночи. — Так кровочмаки говорят, когда находят свою единственную женщину. Одну на всю жизнь. Ту самую, без которой невозможно дышать. А сейчас я беру тебя в жёны по законам Иброна. И даже немножко — по цилийским обычаям.

Его глаза смеются. А я не могу выдохнуть — так дрожит всё внутри. Моргаю часто, чтобы не расплакаться от счастья.

Мы так и стоим — глаза в глаза, пока священник читает слова обета. Меняемся кольцами, говорим «да» друг другу, но на самом деле для меня ничего не важно, кроме мужчины, что стоит напротив. Он тот, кого выбрало сердце. Он тот, за которым я шагну в пропасть. Он тот, кого я отпущу, когда придёт время ему уйти. Именно потому, что люблю. Ведь никто, никто не сможет забрать у меня эти мгновения. Радость и счастье. Силу его рук и страсти. Воспоминания.

Гесс склоняется и целует меня. Проваливаюсь, ухожу за грань, растворяюсь. Только он и я — наше «мы» — объединение тонких светящихся нитей, что уже переплелись в огромный клубок без начала и конца.

Глава 36. Небо на двоих

Гесс

Мы бредём не спеша назад. Оказывается, деревушка не так далеко от замка, как кажется. Орландо и здесь заморочил нам головы. Впрочем, до сегодня мы и не задумывались о том, чтобы по-настоящему познакомиться с фрейцами. Отличный народ. Добрый и шумный. Весёлый и щедрый. Они празднуют нашу свадьбу со всей широтой своих чистых душ. Без нас.

Впереди идёт Джако. Позади, проверяя зонтом на прочность тропу, важно вышагивает Герда. Вот кто счастлив безмерно. Она раздувается от гордости так, словно не Рени, а она — благословенная на брак невеста. Я рад, что оправдал её ожидания. Не могло быть иначе, но зачем ей знать об этом? Герда думает, что хорошо и грамотно всё рассчитала. Расставила ловушку и поймала для своей девочки отличного жениха. Собственно, она не так уж и обманывается. Наверное, не будь её, этот маленький праздник и не состоялся бы.

Джако, хмурясь, осматривает путь, прикасается руками к сломанным веткам. Крутит головой, приглядываясь и прислушиваясь. Он беспокоится. Что-то тревожит его. А мои инстинкты молчат.

— Что-то случилось? — спрашиваю больше, чтобы отвлечь Орландовского телохранителя от тяжёлых дум.

— Не знаю, — оборачивается он живо. — Местные жители жаловались, что мы завезли на остров лесного дьявола. Появился недавно, житья не даёт. Разгоняет стада, портит посевы, пугает женщин. Особенно на рассвете.

Рени хохочет, Джако слабо улыбается ей в ответ.

— Наверное, всему есть объяснение. Но фрейцы суеверны. Они боятся Фолионто. Сомневаются, в праве ли мы будить его сущность. Только врождённое любопытство толкает их помогать нам. А тут ещё и чёрный дьявол.

— Чёрный? — я вдруг чувствую, как в груди становится тесно.

— Да. Только это и смогли заметить очевидцы — слишком быстр. А баек о всяких разных сущностях здесь хватает. Шепчутся, что дьявол вылезает по утрам из Фолионто, пакостит и прячется, чтобы через сутки начать всё сначала.

Я сжимаю ладонь Рени. Моя жена — о, Старбог — моя жена! — смотрит на меня вопросительно и немного взволнованно.

— Кажется, у меня есть, чем порадовать тебя в день нашей свадьбы, — шепчу я ей жарко на ухо и украдкой вдыхаю аромат золотистой ауры. Как сложно оторваться. И как жаль, что так много людей вокруг.

Я прикрываю глаза и напрягаюсь. Совсем немного. Только для того, чтобы послать призыв. Чуткий слух кровочмака ловит отдалённый топот, а душа поёт: я не ошибся. Вижу, как вскидывается Джако. Герда вскрикивает тревожно и, подхватив пышные юбки, ломится через кусты. Рука Рени вздрагивает в моей, но я успокаиваю её лёгким пожатием. Тихо. Всё хорошо.

На поляну чёрной молнией вылетает мой красавец — Шаракан. Дикий, злобный как тысяча дьяволов. Для других. Шкура лоснится, грива блестит — он прекрасен! Тонкое заливистое ржание летит в небеса.

— Познакомьтесь: местный дьявол, который совсем не здешний и, конечно же, не нечистая сила.

Громко смеётся Герда. Ругается сквозь зубы Джако:

— Чёрт побери, но как?

— Видимо, морем. Не захотел оставаться на Цилии. Это мой подарок в день свадьбы, — улыбаюсь довольно и тону в карих с золотыми искрами глазах Рени.

— Мой подарок, Гесс Тидэй, — это ты, — произносит она твёрдо. — Я очень хорошо помню день своего двадцатидвухлетия. Никогда не забывай о нём и ты.

Я и не собираюсь. Шаракан танцует рядом. Глажу его умную морду, шепчу глупости, не помня себя от радости. Он послушно склоняет колени, и я, легко подхватив Рени, сажаю её на спину коня, а затем с лёгкостью забираюсь и сам.

— Джако, позаботься о миссис Фредкин, — прошу я, прижимая к себе притихшую Рени. Она побаивается. Зато во мне нет ни капли сомнений. Этот конь — часть меня. И я могу управлять им и без седла, и без поводьев. Главное крепко держаться. А уж что-то, это я умею. Тем более сейчас, когда сила бурлит во мне, и я сдерживаюсь, чтобы не плеснуло через край.

Мы несёмся вперёд. Я часть этого мира — вот что чувствую в это мгновение. Дикий конь, горячее солнце, любимая доверчиво прижимается к моей груди. Внутри разгорается пожар, что плавит, меняет меня, делает сильным, практически всемогущим. Никогда, никогда прежде я не чувствовал ничего подобного.

Рени

Не знаю, кто из нас был нетерпеливее. Целовались как сумасшедшие прямо на пороге дома, едва закрыв дверь. Быстрые руки Гесса рвут щеколду — и нет больше ничего. Только он и я. Сбивчивое дыхание — одно на двоих. Его губы — жадные, ненасытные, бесстыдные. И я — раскрепощённая, забывшая о стеснении.

Сейчас не ночь — яркое солнце заливает комнату, но тем желаннее, острее каждый взгляд и прикосновение. Его смуглые пальцы на моей белой коже. Платье сползает с плеч, как ненужная пустая оболочка. Ослепительно белая рубашка Гесса словно облако, утратившее небо, — падает к ногам.

Я глажу его ключицы и очерчиваю ладонями мускулы. Губы горят, пульсируют и просят поцелуев. Молят, чтобы они не кончались. Гесс путается в моих распущенных волосах, тихо стонет и, сорвав ещё один жадный поцелуй, отрывается на миг.

Разочарование — резкое и болезненное.

— Ты должна меня видеть. Сейчас. Чтобы знала, — бормочет мой любимый мужчина и делает резкий выдох. Я замираю, чувствуя, что пылаю. Я и так его вижу — всего, полностью, без одежды.

Гесс только качает смущённо головой. Мой хищник умеет тушеваться?

— Послушай, Рени, — проводит он большим пальцем по моему подбородку. — Я… не такой. Понимаешь? Я принял человеческий облик, когда понял, что попал в другой мир. Кровочмаки умеют менять ипостаси — это часть нашего дара. И сейчас я хочу, чтобы ты узнала меня настоящего. Не пугайся, ладно?

Кивнула. Молчу. Смотрю во все глаза. Очень тихо и ничего не происходит. Не знаю, готова ли я. Другая внешность?.. Но мне не страшно, нет.

Кажется, ничего не происходит. Всё тоже лицо — дорогое и знакомое, а потом я замечаю: он меняется. Неуловимо. Почти незаметно. Становится выше. Тоньше в кости, хоть он и так сухопар и жилист. Черты чётче, словно проявляются, прорываются сквозь чужую личину. Смуглая кожа светлеет, а затем… нет, не может быть!

Не сдержавшись, я смеюсь. Гесс улыбается в ответ. Те же самые чётко очерченные губы.

— Вы с Битом случайно не родственники? — хохочу и благоговейно прикасаюсь к мерцающей коже, что переливается полноцветной яркой радугой. Гладкий, тёплый, красивый. Мой. Он почти такой же и., другой. Выше на полголовы. Радужные всполохи живут, движутся, меняются, ходят волнами, отсвечивают перламутром. Тонкие длинные пальцы касаются моего лица.

— Мерцатели — наши тэмы. Животные, с которыми у нас неразрывная связь. Они проводники, охранники, дополнительное чутьё. Как лишнее ухо или конечность. Мы сильные хищники, а они — слабые трусливые создания. Но у нас иногда притупляется чувство опасности, а у них — никогда. Если мерцатель мечется, значит чувствует беду. Ту, что ещё не пришла. Надеюсь, я не напугал тебя?

Он волнуется — я чувствую. Как же ему важно, чтобы я приняла его таким, как сейчас. Не разочаровалась. Делаю шаг вперёд и целую любимого мужчину в плечо. Слышу вздох облегчения.

— Это ещё не всё. Идём до конца в откровениях, чтобы не оставалось недомолвок и тайн.

Гесс отстраняется, снова вздыхает и снова преображается. Я вскрикиваю: в этот раз он меняется стремительно. Становится меньше. Миг — и передо мной стоит лохматое существо. Несуразное, с длинными руками почти до пола. Не человек, но и не зверь. Что-то среднее. Бурая шерсть — ровная и шелковистая. Так и хочется её потрогать. Забавные кривые ножки — коротенькие, но, наверное, сильные. И только глаза мерцают — удивительно притягательные, красивые. Глаза моего Гесса. Их я никогда не спутаю.

— Низшая ипостась. Экономная, позволяющая очень долго находиться без энергии. Самая выносливая и сильная. Неприхотливая. Даёт возможность регенерировать мгновенно, передвигаться молниеносно. Но у неё — свои недостатки. Чем дольше находишься в подобном состоянии, тем меньше остаётся человеческого. Инстинкты преобладают и поглощают эмоции, чувства. Экономят на всём, — лохматый чудик улыбается, а я таки глажу его по шелковистой голове. Он дышит мне в пуп. — Именно в этой ипостаси я вытянул тебя из бурных вод Мельты.

— Мягкое и цепкое, — вспоминаю. — Я даже не поняла, что это было, но запомнила шерсть, что колыхалась в воде, как водоросли.

— Я боялся тебя напугать. Хорошо, что ты больше ничего не запомнила. Ну, и последнее.

Не успеваю моргнуть, как лохматое существо сминается, словно ком или кусок теста, распадается на половинки, чтобы взмахнуть радужными крыльями. Большая бабочка кружит по комнате и мягко приземляется мне на руку. Я стою не дыша. Боюсь прикоснуться, чтобы не смазать удивительный радужный рисунок. Лишь поворачиваю ладонь в разные стороны, чтобы лучше рассмотреть. Огромная. Бархатная. Лёгкая. Удивительная.

Не выдержав, подношу руку к губам и осторожно целую пушистую чёрную голову с усиками. Почти невесомо. Бабочка взмахивает крыльями — неожиданно мощными. От колебания воздуха колышутся волосы, словно налетел ветерок. Ещё одно мгновение — и радужный Гесс стоит передо мной, протягивая руки.

— Последняя для меня первозданная ипостась. Магическая сила, связывающая каждого кровочмака с миром, породившем нас. Для каждого она — своя. Для некоторых — не единственная. А теперь иди сюда.

Я прячусь в его объятьях. Надёжных и крепких. Поднимаю лицо, чтобы посмотреть в любимые глаза.

— Знаешь, мне неважно, как ты выглядишь. Потому что всё это — ты. И если бы ты никогда мне не открылся, я всё равно смогла бы распознать тебя. По глазам. Губам. Жестам. По свету, который вижу внутри.

Тьма его глаз вспыхивает звёздами — влажными и настоящими. И столько любви и нежности в любимом взгляде, что хочется провалиться в него и остаться там навсегда.

Его губы находят мои. И становится не до разговоров. Мы любим друг друга не спеша. Любуемся. Наслаждаемся прикосновениями. Я чувствую, как переплетаются наши чувства. Мои с его. Его с моими. Ещё сильнее, хотя, мне казалось, больше невозможно. И когда мы становимся единым целым, столб света вырывается наружу и слепит. Заслоняет всё, даруя экстаз.

— Люблю тебя, люблю, — исступлённо шепчут его губы. А каждый толчок подстёгивает меня, ведёт к свободе, к жаркому небу — одному на двоих. Это как вскрик в унисон; как слаженный взмах крыльев, что отрывают от земли и отправляют в стремительный полёт к заоблачным и уже досягаемым высям…

Глава 37. Кому отворяются двери

Рени

На тело Гесса можно смотреть бесконечно: радуга его кожи меняется ежесекундно, перетекает из одного цвета в другой, смешивается, набегает волнами. Он похож на медленные тягучие завораживающие воды глубокого омута.

— Как, оказывается, много можно сделать, когда встаёшь на рассвете, — смеюсь и трусь о мужа всем телом. Мой муж — произношу мысленно и не могу поверить, что это правда. Как-то всё быстро и неожиданно. Но то, что он мой — полностью и бесповоротно — верю всем сердцем. — Надо собираться, — вздыхаю тяжело, сожалея, что нельзя спрятаться от всех куда-нибудь хотя бы на неделю. А лучше на месяц. Нет, на год. — Где-то там бродит наша неприкаянная Герда. А ещё ждёт Фолионто. Пора заставить его жить. Скрипеть всеми суставами, но шевелиться.

Гесс встаёт, и я любуюсь им, не могу наглядеться. Он снова прежний — смуглый поджарый хищник. Я надеваю привычную рабочую одежду — брюки и блузу, у Гесса выбора нет: белая рубашка ложится мягкими складками. Тёмные бриджи подчёркивают стройность его длинных ног.

Я бы хотела, чтобы со мной осталась его частица. Ребёнок. Крохотное существо, которое не позволит забыть самого лучшего, предназначенного только мне мужчину.

Гесс оборачивается резко, и я пугаюсь. Он смотрит на мои руки, прикрывающие живот — бессознательный жест каждой женщины, которая грезит о материнстве. Тень сожаления мелькает в его глазах. Не желаю знать, почему. Никто, даже он, не вправе отобрать у меня надежду.

— Пойдём? — он кивает и хочет что-то сказать, но я не даю, страшась, что с его губ слетят слова, способные безвозвратно разрушить мои мечты.

Вихрем вырываюсь наружу, жмурюсь от слепящего солнца. Все уже в сборе. Ждут. У Орландо — маска вместо лица. Неподалёку стоит Марселла. Крутые кудри вьются чуть ниже плеч. Мне жаль её. Но, может, однажды её любовь достучится до сердца, предназначенного ей судьбой?

Фолионто притих в ожидании. Поскрипывает, но голоса его почти не слышно. Все собравшиеся смотрят на меня с интересом. Несколько недель мы трудились плечом к плечу, но так никто и не смог понять, как действует древний механизм. Смутно подозреваю, что хитрец отводит глаза.

— Ну что, напарник? Вместе? — всматриваюсь я в родное лицо Гесса.

Переплетаю свои пальцы с его. Не отвожу взгляда. Растворяюсь в его глазах. На ощупь нахожу небольшой рычаг. Он похож на плохо отполированный жезл регулировщика. Такой есть у Эдди. Ничем не приметная, скромная округлая железяка, спрятанная в аккуратной выемке.

Кладу наши руки на навершие и плавно опускаю рычаг вниз. До упора. До тех пор, пока он не ложится идеально в такую же выемку внизу. Время замирает — так кажется, потому что умолкает Фолионто. Перестаёт скрипеть, гудеть, жаловаться. Он похож сейчас на голодного ребёнка, которому засунули в рот ложку каши. Раздумывает: глотнуть или выплюнуть?

— Как думаешь: он не рассыплется? — спрашивает Гесс, но в нём нет ни капли напряжения. Он скорее взбудоражен, как и я.

— Нет, — отвечаю твёрдо, уверенная, что у замка вот-вот начнётся новая жизнь.

Под ногами вздрогнула земля. Будто кто-то очень большой и неповоротливый проснулся и вздохнул. А затем всё пришло в движение: зашевелились и, словно нехотя, начали вращаться шестерёнки, застучали валы, зашуршали колёсики, загудели трубы — механизм заработал.

Мы отошли подальше: хотелось полюбоваться на красавца со стороны.

— Как будто огромные часы тикают, — поделилась я впечатлением: Фолионто ожил. Механические части его двигались, отчего казалось, что стены шевелятся, как шкура и конечности огромного животного. Вокруг шумели и радовались люди: получилось! Нам удалось воплотить мою догадку в жизнь. Не знаю, верил ли кто- нибудь, что мы добьёмся успеха. Только я да Гесс не сомневались. Было во мне это: часто, когда говорили: «невозможно», я чувствовала, что, если рискнуть, то получится.

— Теперь мы можем попробовать открыть дверь, — обратилась я к Орландо. Ты говорил, есть ключ?

За целое утро мы не сказали друг другу ни слова. Думаю, он уже знал о свадьбе на рассвете. Пустое лицо, не выражающее никаких чувств. Гипсовый слепок безупречной чистоты и красоты. Марселла не рядом, но неподалёку — осторожная тень, что крадётся за своим хозяином и готова спрятаться, как только солнце изменит свой ракурс.

Он не ответил и не кивнул. Подошёл к Фолионто и, пошарив рукой в углублении над дверью, протянул мне ключ. Большой, странный. Такими закрывают подвалы или гаражи.

— Я не верю, что он возьмёт и распахнёт свои объятья, — держал он ключ двумя пальцами за головку. Покачивал им со стороны в сторону и кривил губы в деланной улыбке.

— Посмотрим, — я ловко выхватила ключ и решительно шагнула к двери. Замочную скважину найти было не трудно. Я не надеялась, что всё будет просто, но самонадеянно думала, что решение придёт, когда я посмотрю, как это всё действует.

Он провернулся в замке. И даже что-то щёлкнуло, а дверь так и не поддалась. Я знала наизусть все выемки, впадины, выступы на этой неприступной крепости. Нажимала — и пробовала снова. Безрезультатно. В какой-то момент услышала невесёлый смех Орландо. Сжала плотнее губы. Не может быть, чтобы я ошиблась!

Я присела, чтобы отдохнуть. Рядом примостился Гесс, расслабленно вытягивая вперёд длинные ноги.

— Не отчаивайся, — шепнул он мне на ухо. И выпустил из рук Бита. Мерцатель деловито поскакал прямо к дверям. Я с удивлением следила за толстозадым животным. Радужный кролик вставал на задние лапки, подрагивал усами, дёргал носиком, обнюхивая пространство.

— Ты что-то знаешь, чего не знаю я? — спросила тихо, показывая глазами на Бита.

— Тут главное — не мешать, — пошевелил бровями мой несносный мужчина и ослепительно улыбнулся, поправляя выбившийся из моей причёски локон. — Ничего не могу поделать, всё время хочется тебя касаться, — прошептал он доверительно, и я ощутила, как разливается жар внутри. — Мерцатели не только опасность чувствуют. У них вообще отлично развито чутьё. По крайней мере, стоит попробовать. Хуже не будет.

Гесс смотрел на мои губы. Я невольно облизала их, чувствуя, что ещё немного — и я буду целоваться с ним на глазах всей толпы. Пока мы глазели друг на друга, посылая вполне понятные обещания, Бит сделал стойку у правого бортика. Это ближе к крыльцу, чем к двери.

— Посмотрим? — предложил Гесс, но я уже и без него поднялась, заворожённая выжидательной неподвижностью мерцателя. Шарила ладонями, как слепая, и ничего не находила — гладкий прямоугольник. Ни зазора, ни трещинки. На такие выступы обычно ставят вазоны с цветами.

— Должно же быть хоть что-то, — бормотала я, очерчивая пальцами ровные грани. Я разве что на зуб не пробовала этот бортик.

Неожиданно Гесс приподнял меня и поставил сверху. Я замерла.

— Надо попытаться ещё и так, — он встал со мной рядом. Бесполезно. — Орландо, Марселла, — позвал и приглашающее махнул рукой. Парочка нехотя приблизилась.

— Тут как раз ещё и для вас место осталось.

И когда две пары ног присоединились к нам, я почувствовала, что бортик начинает двигаться вниз. Охнула Марселла. Взмахнул руками Орландо, пытаясь удержаться. Девушка вцепилась в него, но куда ей — не справилась, упала сверху на несчастного потрёпанного херувима. Их участие в общем деле не прошло впустую: бортик почти сравнялся с землёй.

— Как ты догадался? — спросила Гесса.

— По царапинам на боковых гранях. Вряд ли они заметны для людей, зато для меня видны. Если знать, куда смотреть, конечно. Ну же, — подтолкнул он меня к двери, и я в очередной раз провернула ключ.

Если кто ждал, что дверь распахнётся, глубоко ошибся: её пришлось тянуть на себя, срывая остатки ногтей. Тяжёлая, словно сросшаяся с замком. Визжала противно и протяжно, будто жалуясь, что её потревожили. Зато хохотал Фолионто, постукивая всеми своими механическими суставами, а, может, и челюстью — кто ж его знает, где и какие у него части тела! Я слушала его голос и радовалась. Как оказалось — рано. За дверью нас ждал сюрприз.

— Я думала, ты доволен, — пробормотала, ударяя рукой о вычурную, ажурную решётку, что закрывала вход, — оказывается, ты над нами смеёшься.

Фолионто недовольно заворчал, словно я обидела его.

— Не спеши, — вот у кого терпения — бездна, так это у Гесса. — Приглядись.

Я и так рассматривала решётку со всех сторон. У неё не было замочной скважины. Да и ключа у нас больше тоже не было.

— Разве что распилить её, — произнесла я кровожадно.

— Бесполезно, — подал голос Орландо, — здесь это не действует. Иначе давно бы распилили всё, что можно.

— Красивая, но прочная, — устало я подёргала за прутья.

— С секретом, — указал Гесс на тусклый ржавый металлический круг посередине. — Всмотрись.

Неприметный узор — странные линии-бороздки.

— На что-то это похоже… На годовые кольца деревьев?

— Но это не кольца. Больше напоминает рисунок на человеческих пальцах.

Я потёрла круг рукой, а потом рукавом, пытаясь очистить круг, чтобы лучше видеть.

— Не похоже на ржавчину, — сказала и запнулась. Гесс прикоснулся к поверхности и вздрогнул. Черты его обострились, ноздри раздувались. — Кровь? — высказала догадку, хотя уже понимала, чувствовала: это правда.

— Всё замешано на крови. Замок подпускает только тех, в ком течёт древняя кровь предков, — Гесс улыбался и продолжал водить пальцами по металлической пластине. — Это и есть настоящий ключ — кровь.

— Орландо? — попросила я. Мужчина только пожал плечами, достал нож и, полоснув острым лезвием ладонь, приложил её к кругу.

Фолионто вздрогнул и забормотал громче. В его интонациях слышалось недовольство. Я видела, как Марселла перевязывала платком порез и как скептически улыбался Орландо.

— Убедились? Какие ещё будут бредовые идеи?

— Не слушайте его! — неожиданно воскликнула Марселла. — Лучше вспомните, что я говорила!

Связанные Фолионто? — тут же реагирует Гесс. Он всегда умел улавливать главное. Марселла кивает сквозь слёзы. И я догадываюсь, почему она плачет.

Гесс небрежно стирает рукавом белоснежной рубашки кровь Орландо, забирает у него нож. Вздыхает, протягивая ко мне руку. Я не колеблюсь. Он осторожно кончиком ножа прокалывает мне палец.

— Думаю, этого будет достаточно. Дело не в количестве, а в наличии крови. Однако, себя Гесс не жалеет и проводит лезвием по ладони, как это делал неверящий ни во что херувим.

— Вместе, любимая, — шепчет мой муж, и мы одновременно прикладываем руки к тускло поблескивающему кругу.

Решётка, вздрогнув, покрывается рябью и, искажаясь, начинает исчезать. Я вскрикнула и уловила всеобщий вздох на нашими спинами.

— Что это? — неверяще протянула я руку в пустоту.

— Магия, — пожал плечами Гесс. — Двери открыть могут только те, кого связал Фолионто. Те, кто по-настоящему любит друг друга. Предназначены, чтобы быть вместе. Раз и навсегда. Лишь это на самом деле важно. И для него, как оказалось, тоже.

Я оглядываюсь назад. Ловлю напряжённый взгляд Орландо, вижу заплаканное лицо Марселлы. Если бы он любил её, они могли бы стать той самой парой, перед которой распахнул бы свои двери старый замок. Но, может, всё не так уж плохо? — моё сердце хочет верить в лучшее.

Я обвожу взглядом тех, кто был с нами рядом. Герда посылает мне воздушный поцелуй и яростно машет розовым зонтом. А затем, взявшись за руки, мы с Гессом делаем шаг вперёд — переступаем порог Фолионто, чтобы найти наконец-то семейные реликвии Дона Педро, которые помогут мне вернуть отца.

Глава 38. Поиски сокровищ и бегство

Гесс

Темнота упала, как штора. Облепила со всех сторон, стоило только переступить порог Фолионто. Теперь и я слышал, как дышит и бормочет замок: ко мне вернулся его «голос»: видимо, старый мастодонт решил, что я достоин его доверия.

— Я ничего не вижу, Гесс, — Рени не испугана. Рука доверчиво покоится в моей.

— Не знаю, огорчу тебя или обрадую: я тоже ничего не вижу. Может, сделаем ещё один шаг?

Она смеётся, и мы осторожно двигаемся вперёд. Вначале сереет, как перед рассветом, проступают смутные очертания. Какой ты внутри, Фолионто? Какие сюрпризы готовишь? Готов ли ты нам доверять и согласишься ли поведать свои секреты?

Серые «сумерки» сменяются голубоватым светом, словно там, впереди, висит огромная лампа и освещает путь.

— Никогда не видела ничего подобного! — Рени отрывается от меня и беспорядочно мечется по полупустому пространству. Замок и внутри полон механизмов. Она права: он организм, созданный из сплетения труб, вращающихся деталей, крутящихся дисков. — Интересно, как тут жили люди? Ведь жили же?

Жили. Очень давно. Это видно по тяжёлым портьерам на окнах. Полуистлевших, но ещё вполне достойно смотрящихся. Диван. Столик. Пуфики для ног. Канделябры на стенах — чёрные от времени, но очень красивые. Механизмы — как часть интерьера. Вместо обоев. Есть что-то гармоничное и завораживающее в движении и вечно меняющемся рисунке деталей, что подчинены единому ритму.

— Как странно? Ты заметил? Мы облазили с тобой все стены замка. Там нет ни одного окна. А здесь есть. Как домик в домике. Что там, за шторами? Как думаешь, я могу посмотреть?

Рени возбуждена, глаза сияют, щёки горят.

— Иди сюда, — прошу я. Мне сейчас необходимо прикоснуться к ней. Неистребимое желание, собственническое чувство. Она льнёт ко мне. Открытая, доверчивая, домашняя. Знакомая незнакомка. Я знаю и не знаю её. Столько ещё предстоит мне открытий?

Жар её губ обжигает. Изгибы её уютно впечатываются в меня. Я полая форма, а она — моё содержимое. Или наоборот? Разве тут понять. С трудом размыкаю объятья. Мы здесь не за этим.

— Давай посмотрим, что прячут портьеры, — предлагаю я и первым осторожно прикасаюсь к ветхой материи. Не одергиваю, а лишь приоткрываю.

— Там должны быть механизмы, — шепчет Рени, — а на самом деле — знакомый пейзаж. Надо же. Как такое может быть?

— Магия, — пытаюсь пояснить необъяснимое. — Искажение реальностей не самое великое достижение. Замку снаружи, возможно, выгоднее смотреться грозным оружием, неприступной крепостью, чем просто милым домом с бархатными шторами на окнах.

— Смотри, что я нашла! — прикипает Рени к окуляру в стене. — Это что-то вроде подзорной трубы! Вся местность как на ладони. Можно рассмотреть каждую деталь на много километров вокруг! Очень мощные линзы! Вот бы отец порадовался! Ему бы тут понравилось!

Её воодушевление сходит на «нет», Рени сникает, как только мысли её возвращаются к цели, из-за которой, собственно, мы сюда попали.

— Пойдём, — подбадриваю я её. — Нам ещё многое предстоит осмотреть. Кто знает, где хранятся побрякушки для дона Педро?

— Я всё время думаю теперь, зачем они ему? Сомневаюсь, что эти вещи — просто дорогие сердцу предметы. Фолионто не подпускал к себе людей столетиями. Дон Педро видел раритеты только на картинках. Это не ностальгия. Не жажда коллекционера. Это что-то другое. Иначе он бы не пытался с такой маниакальностью добыть их.

Моя девочка произносит вслух то, о чём я постоянно размышляю. Но я сейчас не хочу добавлять в её душу ещё больше сомнений и сумятицы.

— Какая разница? Давай просто найдём их, а потом подумаем обо всём остальном,

— и, хоть я и обещал Рени не воздействовать на неё, вкладываю в слова немножко убеждения и спокойствия.

Вскоре мы понимаем, что Фолионто не собирается нам помогать. Он напоминает лабиринт: комнаты сменялись, уводили то вверх, то вниз, открывались какие-то неожиданные проходы, лазы. Кое-где мы передвигались на четвереньках, а один раз провалились сквозь вязкую субстанцию. К счастью, удачно.

Комнаты, помещения, кладовки, коридоры, лестницы. Скользящие механические ленты, на которых можно кататься хоть до скончания дней. И вещи, вещи, вещи… скопище мебели, ящичков, столов, секретеров, шкафов, встроенных сейфов, потайных углублений, скрытых механизмов. Здесь можно бродить вечность. Годы. Путаться и блуждать. Выныривать в совершенно других местах. Я боялся даже думать, сколько тайников мы пропустили.

— Так мы ничего не найдём, — Рени устало присаживается на зелёный пыльный диван. — Путаемся, кружим, и я не уверена, что в этом месте можно пересмотреть тщательно все безделушки.

— Есть хорошая новость, — я обнимаю Рени и кладу её голову себе на плечо. — К счастью, мы не кружим. Я очень хорошо запоминаю путь. Поэтому не заблудимся, не потеряемся.

— И есть плохая новость, — тяжело вздыхает она. — Мы не знаем, как правильно искать и где. И сомневаюсь, что сокровища спрятаны в одном месте.

Ты помнишь эти вещички, Рени? — спрашиваю, чтобы отвлечь от тягостных дум. Сам-то я их хорошо представляю.

— Кулон на кожаном ремешке, чаша на короткой ножке, квадратный поднос с обкусанными краями, толстая стрела и широкое кольцо из трёх ободков. Я помню.

Надо же: я мысленно называл эти же предметы немного иначе. Вот что значит разные взгляды.

— Что-то должно быть между ними общее, — гну я своё. — Не могут они быть совершенно разрозненными предметами.

— Ну, разве что декоративность. Кулон и кольцо — украшения. Чаша, поднос и стрела вполне могут быть деталями интерьера. Нам это не поможет, увы.

Она лезет в карман брюк, шуршит бумагой и вытягивает на свет рисунки раритетов. Моя очень умная, запасливая, дальновидная жёнушка. Мы долго рассматриваем их, но так и не приходим к согласию.

— Нужно возвращаться, Гесс. Я жутко проголодалась. И, может быть, пока будем отдыхать, многое уляжется в голове. И решение придёт само. Или подсказка какая всплывёт. Пока я сдаюсь. Он победил, а я слабая. Нужна передышка.

Но мы ошибались, когда думали, что самые главные тяготы позади. На выходе нас ждал сюрприз. Даже не так. Три сюрприза.

Рени

— Нужно уходить, — не знаю, как Орландо удаётся говорить так спокойно. Вид у него тот ещё: рубашка порвана, на лбу кровоточащая шишка. Марселла напоминает взъерошенную птицу с растрёпанными перьями. Глаза только горят по-боевому. Герда похожа на разъярённую фурию: шляпка набекрень, необъятный ридикюль прижат к пухлому животику, неизменный розовый зонт зажат в руке как шпага. — В долине чужаки. Мои люди и Джако сдерживают их. Мы случайно сюда попали. Не думали, что Фолионто пустит. Но, по всей вероятности, после того, как исчезла решётка, это теперь просто открытая дверь.

— Чужаки? — Гесс, как всегда, улавливает самое важное. — Ты забыл замкнуть контур?

— Нет, конечно, — гневно сверкает глазами потрёпанный херувим. — Их провёл сюда кто-то с кровью Фольи. Как тебе известно, я не единственный её носитель.

Мы стоим недалеко от входа, там, где рассеивается голубой мягкий свет. Орландо тревожно прислушивается к звукам, что проникают даже сюда. В какой-то миг раздаётся громкий треск — и мы, не сговариваясь, мчимся непонятно куда. Скачем, как зайцы, преодолеваем какие-то выступы. Хуже всех приходится Герде, но она пыхтит упорно и почти не отстаёт от нас. Бедная — в платье с подъюбниками, с неизменными зонтом и сумкой.

— Брось! — командую я на ходу.

— Ещё чего! — пыхтит боевая миссис Фредкин, срывая шляпку. Вот её она выбрасывает безжалостно, а со своими дорогими вещами расставаться не желает ни в какую. Она даже на Гесса, предложившего помощь, отмахивается: — Нет уж, пусть моё остаётся со мной!

Наше бегство закончилось неожиданно: впереди показался крутой спуск, и мы, не успев затормозить, полетели вниз. Кажется, Гесс вполне мог избежать падения, но отставать от нас не стал.

Это напоминало спуск с горки в детстве. В выигрышном положении оказалась всё та же Герда: её пышные юбки, что мешали бежать, в этот раз приглушили удар, и она неслась вперёд с ветерком, сверкая белоснежными кружевами панталон и потрясая зонтом, как знаменем.

Несмотря на драматизм ситуации и на боль в локте и боку — приложилась при падении — я рассмеялась. Внизу, корчась от боли, хохотали Орландо и Марселла. Гесс улыбался. Ему спуск дался легче всех.

Мы стонем и охаем, подсчитывая ушибы, а Гесс тем временем оглядывается по сторонам.

— Странно как. Мы шли вперёд и старались не пропускать ни одного поворота, ни одной комнаты, что встречались нам на пути. Но это совершенно незнакомое место.

Гесс сосредоточенно щупает мой ушибленный локоть, снимая боль. У него это хорошо получается: от рук идёт жар, от которого рассеиваются, уходят неприятные ощущения. Он не жадничает: помогает и Герде, и Орландо с Марселлой. Парочка его заботу встречает с удивлением и недоверием.

— Он иномирец, — поясняет Герда, не вдаваясь в подробности. Моя верная и не такая уж простая дуэнья. Я встречаю её ясный взгляд и понимаю: она знает достаточно, чтобы кидаться такими словами.

— Бессмертный? — сочится ядом Орландо, а Марселла бледнеет, как поганка.

— Можно и так сказать, — Гесс невозмутим, словно древние скалы.

Орландо тоже меняется в лице. Открывает рот, качает головой, будто не верит, но так и не решается задавать вопросы.

— А то, что мы попали в это место, неудивительно, — наконец заговаривает он о другом. — В дневниках моего прапрапрадеда много рассказов о Фолионто. Сам дедуля, насколько я помню, внутри не бывал, но зато собрал все байки, легенды, сказки, рассказы полувыживших из ума родственников. Помимо всего прочего, он упоминал, что замок умеет прятать тайны и раскрывать их, когда захочет. Дедовы записи говорят: здесь меняется реальность. Я не воспринимал эти опусы всерьёз. До того, как Рени не начала оживлять Фолионто.

— Как интересно, — я вглядываюсь в механизмы на стенах, ощупываю предметы, которые попадаются под руку. — Что ещё рассказывал твой предок?

— Что некоторые свои тайны он открывает только родной крови.

Я делаю стойку. Вот это интересно. И, возможно, мы попали сюда не потому, что свернули в пропущенный коридор. Фолионто открыл его, только когда появился Орландо.

— Мне кажется, к этому месту нужно присмотреться внимательнее, — ловлю я красноречивый взгляд Гесса, и мы начинаем исследовать помещение очень тщательно. Троица поглядывает на нас как на сумасшедших.

— Хотелось бы знать, что вы ищете, — осторожно вклинивается в наше деловитое ощупывание предметов Орландо.

На миг останавливаюсь, удивлённая его словами.

— Я думала, ты знаешь. Мы ведь сюда не на прогулку отправились. И не для того, чтобы оживить древний замок.

Орландо молчит, а я достаю из кармана рисунки.

— Вот вещи, которые приказал найти твой батюшка в обмен за жизнь и свободу моего отца. Что это и зачем ему понадобились столь странные предметы, я не знаю.

Орландо рассматривает рисунки и морщит лоб.

— Я видел их в дневнике, — он водит пальцем по бумаге, словно пытается запомнить контуры. — С ними что-то связано. Какая-то легенда. Высокопарная чушь о символах всевластия и владении миром, где силы стихий сильнее разума и материалов.

Взгляд Гесса становится острым, а напряжённая фигура — опасной. Видимо, ему о чём-то говорят эти слова.

— Что ещё там было? Вспомни! — приказывает он мягко, но мощно. Я чувствую, как кружится голова. Всплеск силы. Вспышка. Теперь я лучше понимаю эти вещи через нашу связь с ним. Именно так он умеет воздействовать, подчинять своей воле.

Взгляд Орландо уходит в себя, лоб прорезают морщины. Марселла смотрит на Гесса с ужасом.

— Символы стихий и контур-замыкатель связаны воедино пятым элементом, имя которому металл, — послушно выдаёт он.

Марселла глухо вскрикивает. Орландо встряхивает головой, отгоняя оцепенение. За спиной, как выстрелы, раздаются отчётливые хлопки. От неожиданности и испуга я дёргаюсь. «Опасность!» — ловлю запоздалое предупреждение от Гесса и медленно оборачиваюсь.

Глава 39. Тайное становится явным

Рени

Они появляются из полумрака, что клубится дымкой в глубине комнаты. Их можно принять за галлюцинацию, но я понимаю: это было бы меньшим из бед.

— А вот и наша девочка, — показывает железные зубы капитан Ферейро. Его искусственный глаз светится по-особому зловеще. Пират на фоне двух исполинов, что стоят по его правую и левую руку, кажется карикатурой, хоть в расправленных плечах всё ещё угадывается хорошая стать.

Марселла почему-то съезжает по стенке. Что-то мне не нравится её кисейность. Такая бойкая была, когда собиралась свернуть шею моему мужу. А тут без конца бледнеет да падает.

— Капитан Ферейро? — глупее вопроса не придумаешь, но именно он рвётся с губ первым, как будто глаза меня обманывают.

— Дядя Нико?! — видимо, Орландо тоже в шоке. Надо же… Никогда не знала имени пирата.

— Милый добрый старикан, — бормочет сквозь зубы Гесс, и я слышу в его голосе сарказм.

— Ну, уж точно не привидение замка Фолионто, — довольно похлопывает капитан себя здоровой рукой по протезу.

— Неожиданно как-то, — тяну я время, чтобы сообразить, что значит его появление. Сердце сжимает тревога. Тот самый чужак, о котором рассказывал Орландо.

— Нет ничего неожиданного, — охотно поясняет одноглазый пират, не переставая улыбаться. Такое впечатление, что у него навеки заклинило челюсти в многозначительном нехорошем оскале. — Цилия — моя родина. А в моих жилах течёт кровь Фольи.

Ну, да. Дядя же. Удивительно, что здесь ещё не собралась толпа. Слишком уж много становится Фольи на один квадратный метр.

— Вижу, вам так не терпелось меня увидеть, что вы даже в замок проникли. Может, выйдем и поговорим в более спокойной обстановке?

Я делаю шаг вперёд. Две статуи оживают. Быстрые и опасные. В руках у них — по пистолету. Миг — и я за спиной у Гесса.

— Браво! — пират снова восхищённо аплодирует. Здоровая рука ударяется о протез, и хлопки получаются неестественными, холодными, гулкими. — Какая реакция! Должен отказать вам, драгоценная мисс Пайн. Здесь разговаривать удобно: никто не помешает. А чтобы не создавалось лишних иллюзий, хочу предупредить: на входе — мои люди. Поэтому не надейтесь, что за стенами замка найдутся защитники. Они сейчас мирно отдыхают. Все, кто захотел бы вам помочь.

— Чего вы хотите? — внутри разливается вселенская пустота. — Если вещи из списка дона Педро, то мы не нашли их.

Капитан презрительно фыркает.

— Да кому нужна старая бесполезная рухлядь? Это только Пьетро, упрямый осёл, может годами гоняться за призраками.

По тому, как он произносит слова, я понимаю: Ферейро не испытывает страха перед великим доном. Более того: он слишком хорошо и близко его знает, раз позволяет себе отзываться о человеке, от которого трепещет весь Лидли и не только, в подобном тоне.

Единственный глаз бывшего пирата прожигает насквозь. Меня даже надёжный заслон в виде спины Гесса не спасает.

— Мне нужно изобретение твоего отца. Отдай его, девочка.

Жёсткий голос. Повелительные интонации. Несгибаемая властность. Теперь я точно знаю: он был великим капитаном. Такие умеют подчинять и ломать, если нужно.

Вот, значит, как. Ни тени сомнения. Зато понятно, кто стоял за похищением отца. Мне даже не жаль его разочаровывать.

— У меня нет того, что вам нужно. Я думала, вы поняли это, когда я обратилась за помощью.

— «Тогда» и «сейчас» — немного разные расстояния, как ты считаешь? И если бы я не был уверен, то не стояли бы мы друг напротив друга. А чтобы иметь нечто, совсем не обязательно об этом знать.

Я мягко, но решительно выхожу из-за спины Гесса. Развожу руками.

— У меня ничего нет. И вы сами можете в этом убедиться. А наш багаж, я так подозреваю, вы обшарили и до этого. Сложно признаться, что ошиблись?

— Я не ошибаюсь. У тебя есть изобретение профессора Пайна. И я найду эту вещь.

Я хочу возразить, даже рассмеяться. Но смех замирает у меня на губах, а неожиданно зачастившее сердце готово выскочить из груди. Оно неровно толкается о тёплый металлический кругляш, с которым я предпочитаю не расставаться. Часики, подаренные отцом. Во рту мгновенно пересыхает. Я чувствую, как напрягается Гесс. Он не проронил ни слова с того момента, как мы начали пикироваться с капитаном Ферейро.

Мне хочется сказать ему, чтобы он не шевелился: бандитов трое. И у них — четыре пистолета. Очень веский аргумент стоять смирно. Не знаю, умеет ли Гесс читать мысли, но я умоляю его не рисковать. Проговариваю эти слова в голове вновь и вновь.

Сжимаю руки в кулаки, чтобы не выдать себя. Бессознательно хочется прикоснуться к часам. Удостовериться, что они на месте, никуда не исчезли. При нашей последней встрече папа радовался, что я не расстаюсь с его подарком. Мне надо было ещё тогда распознать намёк.

Понятия не имею, что это. Часики-трансформер с набором полезных безделушек. Ничего особенного. Никаких скрытых механизмов — знаю точно. Что такого великого может в них быть? Настолько ценного, что похитили моего отца, разыграли комедию, отправили меня на поиски никому не нужных сокровищ?

Что-то не складывалось в общей картине. Не стыковалось. А я никак не могла понять, что именно. Выпадали мелочи, а из-за них вся история казалась неестественной, притянутой за уши.

Гесс

Я хладнокровно просчитываю варианты. Три женщины и бесполезный Орландо. Бандитов трое. И одновременно со всеми мне не справиться.

Я слышу, как Рени мысленно умоляет меня не шевелиться. Моя добрая девочка. Не о себе думает, а обо мне. В такие моменты, наверное, живут только инстинкты — защищать. Она просто не помнит сейчас, кто я и на что способен. Ей кажется: она знает, что ищет этот седовласый пройдоха. Искоса поглядываю на часики, висящие у неё на шее. Вполне вероятно: в них — тайна. А ещё я знаю: Рени ни за что не отдаст их добровольно.

— Раз мы застряли здесь, может, поведаете обо всём по порядку? — сейчас мне на руку эта беседа. Чем больше будет говорить этот милейший дедуля, тем меньше он будет смотреть по сторонам.

— Собственно, я могу удовлетворить ваше любопытство, отважная мисс Пайн, — хохочет эта сволочь. — Думаю, ты достойна узнать истину, прежде чем навсегда остаться в стенах этого уродливого замка.

Вот это он зря. Чувствую, как злость захлёстывает меня с головой, а внутри начинает клубиться тьма. Давай, изливайся, болтун. Пока ты говоришь, есть шанс, что продлится твоя жизнь. Цепляю глазами взгляд одного из его прихлебателей. Замечательно. Немного времени — и первый готов.

Видимо, старую образину распирает. Ему и самому не терпится поведать, какой он ловкий бандит. Дешёвка, склонная к спецэффектам.

— Я давно приглядывал за вашей странной семейкой. Чисто из любопытства. Ты замечательный мастер, девочка. Твои протезы облегчили жизнь несчастного калеки, изгоя, позора семьи. Меня, конечно, не отлучили. Как видишь, я всё ещё дядя Нико, — кивает он на притихшего Орландо. — Мы с Пьетро — двоюродные братья, но, как ты понимаешь, степень родства не оглашалась налево и направо. И дело даже не в том, что я пиратствовал: отобрать чьё-то добро, плести интриги — этим наш род не удивишь и не сломишь. Но некоторые неблаговидные поступки чуть не стоили мне семьи. Но я сам себе семья и всегда принимал решения, ни на кого не оглядываясь.

— Чем ты хвастаешься, дядя Никколо? — вскипел Орландо. Так его, отвлекай.

Я атакую второго бандита, но пока он не поддаётся. Мне нужен контакт — глаза в глаза. И побыстрее. Пока старый дурак не заметил странное оцепенение своей «левой руки». А ещё я боюсь, что даже в таком состоянии он сможет нажать на спусковой крючок. Увы, невозможно добиться абсолютного подчинения в условиях, когда приходится держать под контролем несколько человек.

— У каждого своя судьба, сынок, — проводит пират железной рукой по лбу. — Свою я выбрал давно.

— Не верю, что отец помогал тебе!

— Почему же? — кривится капитан Ферейро. — Я всё же кровь. А эти — он небрежно машет в сторону Рени — никто. Тем более, у нас был общий интерес. Мне нужен был профессор Пайн. Ему — девчонка. Всё справедливо. Но кое в чём ты прав: он не видел полного расклада карт.

— Что с моим отцом? — в голосе Рени слёзы, а я хочу придушить всех, кто её расстраивает.

— Да жив твой старик, жив. Мне нужно изобретение, а не жизнь. Может ещё что хорошее придумает, — лыбится пират всеми своими железяками. — Когда-то я владел настоящими сокровищами, но потерял всё, увы. Где деньги — там могущество. Почёт. Выгода. Мне, старику, много и не нужно. Но мой сын остался почти нищим. И только в моих руках сделать его счастливым.

— Энцо. Это он сватался ко мне, — подаёт голос Марселла. Я вижу, как вздрагивает Орландо.

— Ты знаешь, что он пытался несколько раз убить меня? — видимо, он плохо знает своего милого дядюшку.

— Почему бы и нет? — пират вонзает в племянника горящий взгляд. — Ему нравится малышка Марселла. И если бы не я, она бы досталась Энцо по праву старшинства.

Мерзко. Очень несентиментальный старикашка, однако. Я роняю на пол какой-то предмет, и наконец-то вижу глаза «правой руки».

— Как ваши недоразумения с семьёй связаны с моим отцом? — Рени всё же хочет услышать историю до конца.

Ферейро сжимает и разжимает железные пальцы. Я слышу, как тихо жужжит механизм его протеза.

— Он создал прибор, позволяющий обнаруживать сокровища. Золото. Драгоценные камни. И я получу плод его гения, чтобы найти то, что принадлежит мне. Верну наследство сыну.

— Откуда вы узнали, над чем работает мой отец? Даже мне он не рассказывал о своём открытии.

Ферейро смотрит на Рени снисходительно, немного с жалостью

— Информацию можно добыть разными способами, девочка. Ты не интересовалась и не задавала вопросов — вот в чём разница. А твой отец постоянно работал с человеком, который докладывал мне о каждом его шаге. Он-то, собственно, и подтолкнул профессора к нужным исследованиям. Иногда всё намного проще, чем кажется. Одно было плохо: мистер Пайн никогда не работал стандартно, вечно витал в облаках, никакой стройности ни в бумагах, ни в действиях. Такая же каша, как и в его голове.

— Вы ничтожество! Не смейте оскорблять моего отца!

Ферейро кривится, но предпочитает игнорировать выпад Рени.

— Моему человеку так и не удалось увидеть сие творение. Но на словах прибор был готов. Ждал часа испытаний. А мы даже не знали, как он выглядит. Пришлось идти на крайние меры.

К сожалению, профессор Пайн оказался несговорчивым. А тут Пьетро загорелся заполучить тебя для своих дурацких целей. Одно к одному. Папочке сказали, что похитили дочь. Дочери — что похитили папулю. Кто-то да должен был сломаться. Братца своего, великого дона Педро, в детали я посвящать не стал. Разыграл комедию с освобождением. Жаль немного того придурка, что, охраняя профессора, лишился зубов. Но всегда приходится чем-то жертвовать.

Мистеру Пайну создали все условия для работы. Пьетро снисходительно отнёсся к моей просьбе. Недаром я батрачу на него в порту. Содержу кабаки да собираю информацию. Но профессор кормил нас завтраками, а потом, когда ты собралась уезжать, вообще заявил, что не может повторить своё творение. И тогда мы догадались: он дурачил нас. Откуда-то узнал, что ты в безопасности. Понятия не имею, как ему это удалось, находясь в полной изоляции.

Несложно сложить два плюс два, мисс Эренифация Пайн. Он приободрился и воспрянул духом, как только стало понятно, что вы покидаете Лидли. К тому же, мой осведомитель вспомнил кое-что. Поэтому я распинаюсь здесь не на пустом месте перед вами.

Единственный глаз капитана Ферейро холодно меряет лицо моей Рени. Больше пират не улыбается.

— Часы, девочка, — громко и властно приказывает он и протягивает руку.

Глава 40. Между жизнью и смертью

Рени

Я таки не удержалась. Прикрыла часики ладонью. Как будто это могло спасти их от безжалостной руки монстра, которого я считала чуть ли не другом. Какая же я всё же наивная и глупая.

— Искренняя и доверчивая, — тихо возражает Гесс моим мыслям, и я понимаю: он слышит меня, даже если я не открываю рот.

«Доверься мне», — мягко, как нерождённый ребёнок, толкается где-то внутри его голос. Но это лишнее: я бы отдала за него жизнь, поэтому делаю то, что просит мой единственный любимый мужчина.

Медленно завожу руки за шею.

Нащупываю замочек и расстёгиваю массивную цепь.

Кругляш часов ложится в ладонь. Он холодный со стороны циферблата и тёплый там, где касался моего тела.

Я протягиваю их на цепочке. Раскачиваю невольно, заставляя старого пирата следить за часиками единственным глазом. Второй, протез, светится тускло. И, наверное, я впервые жалею, что хорошо сделала свою работу: мозг капитана Ферейро получает картинку, отчего он почти не ощущает физический недостаток.

В последний миг я просто разжимаю пальцы и смотрю, как гениальное творение моего отца, неизвестный и никогда не опробованный прибор по поиску сокровищ, летит на гладкую твёрдую поверхность.

Падаю сама, подчинившись внутреннему приказу Гесса.

— На пол! — кричу страшным голосом Орландо и Марселле и вижу, как тёмной молнией несётся вперёд Гесс. Как странно оседает на пол пират — вращает единственным глазом и падает на колени, чтобы рухнуть лицом на мраморные плиты.

Зажмуриваюсь от страха. Сжимаю челюсти до звона в ушах. Тихо. Невероятно тихо. Лишь монотонно урчит Фолионто, как довольный жизнью огромный кот.

Любопытство пересиливает, и я приподнимаю голову. Гесс ногой выбивает пистолеты из окостеневших рук бандитов. Капитан Ферейро неподвижно лежит на полу. А позади него, широко расставив ноги, стоит моя несравненная Герда с зонтиком в руках и поглаживает его прочную загнутую ручку.

— Надеюсь, я ничего не повредила, — озабоченно бормочет она, хмуря тонкие бровки и выпячивая капризно пухлые губки. И сразу понятно, что беспокоится она не о голове бывшего пирата.

Я ползу на коленях, исследуя руками пол. Надеюсь на чудо. И чудо садится рядом со мной и протягивает ладонь, где покоятся часики, подаренные отцом в день моего двадцатидвухлетия.

Не сдержавшись, я плачу и обнимаю Гесса за шею, целую его, куда попадаю и чувствую, как он взволнован.

— Спасибо, спасибо! — бормочу между поцелуями. — Но как, как?!

Он вытирает слёзы с моих щёк и сжимает в объятиях так, что становится нечем дышать. Его губы на моей на макушке. Жадные вдохи — как мне их не хватало.

— У меня отличная реакция, любимая. К тому же, я перемещаюсь так быстро, что человеческому глазу иногда трудно уследить. Но дело не в этом. Я ни за что не позволил бы потерять то, что важно для тебя.

— Неплохо, молодой человек, неплохо. Можно сказать, похвально даже, — снова подаёт голос Герда. — Трогательно. А самое главное — весело.

Иногда она умеет удивлять. Мы замираем, ожидая, что моя дуэнья выдаст на этот раз, потому что она явно привлекает наше внимание.

— Зря, очень зря старый дурак Ферейро плохо отзывался о профессоре Пайне. Всё у него хорошо с головой. А знаете почему? Дружите с миссис Фредкин, и вам никогда не придётся беспокоиться о мелочах!

Она хвастается безбожно и хитро поглядывает на нас, ожидая, когда попросим подробностей.

— Герда, не томи, — не стала её разочаровывать. Всё же она так старается.

— Изобретение вашего батюшки, миссис Тидэй, здесь!

Вначале я вздрагиваю от непривычного обращения, и только потом замечаю, что она всё так же трясёт розовым зонтом, с которым не расставалась с того момента, как мы покинули стены нашего дома.

Гесс

Верёвками мы не запаслись, а бандитскую троицу нужно было связать. Пришлось использовать подручные средства — вить жгуты из рубашек телохранителей.

— Не очень надёжно, — заметил Орландо.

— Лучше, чем ничего, — возразила Марселла, не обращая внимания на каменное лицо своего жениха. Доновский сын почему-то предпочитал с невестой не общаться. Странно, если учесть, что они отправились спасать нас вместе.

Пока мы возились да спорили, Рени увлечённо исследовала зонт миссис Фредкин. Старая сводня, сложив руки на пышной груди, лучезарно улыбалась и не спешила помогать своей девочке. Давала ей возможность самой дойти до сути. В конце концов, Рени догадалась избавиться от загнутой ручки. Для этого ей пришлось попыхтеть: слишком плотно прилегали детали друг к другу.

Я бы мог сделать это одним движением, но зачем лишать мою малышку удовольствия? Из полой части на свет божий она извлекла нечто больше напоминающее палку.

— Ничего не понимаю, — крутила она в руках и так и эдак непонятный предмет. — С трудом представляю, как бы милейший капитан Ферейро воспользовался им. Разве что ещё раз кого-нибудь по голове приложил этой штуковиной. Кстати, Герда, как ты улизнула?

— Долго ли умеючи? — фыркнула бывшая домоправительница. — Как только тут всё закрутилось, я вдалеке от вас стояла. Пришлось немного поползать. Раз уж они с другой стороны появились, значит и я могу — так я рассудила — и не ошиблась! Здесь не комнаты, а кротовьи норы какие-то. Не могла же я позволить негодяю убить мою крошку? Слишком он расходился. Ну, я и приложила его. От души. Хотела ридикюлем двинуть, но поняла, что трость зонта — то, что нужно.

— А сам прибор как у тебя оказался-то?

— Профессор Пайн отдал. Я его застукала на кухне, когда он шарил по моим шкафчикам. А я этого не люблю — страх. Ну, ты знаешь, Рени. И тогда он заявил, что придумал для меня новую скалку, — кивнула Герда на округлый предмет в руках моей жены. — И что как бы испытывать её пока не нужно. Но пусть она полежит среди утвари. До поры до времени.

Я не совсем тупая — смекнула что к чему, но сделала вид, что верю, охотно верю в его заботу обо мне. И когда ты рассказала о новом изобретении и о том, что профессор Пайн вспомнил про эту скалку, сразу поняла: это оно, то самое.

Оставалось только спрятать понадёжнее. Зонтик этот тоже ваш батюшка для меня придумал. Однажды я пожаловалась, что неплохо бы некоторые мелочи иметь под рукой. Тогда и появилась идея зонта со съёмной ручкой и достаточно прочной тростью с полой серединой.

— Какие гениальные люди рядом со мной живут, — всплеснула руками Рени. — Я неимоверно горжусь тобою, Герда!

Она вдруг запнулась и внимательно вгляделась в круглый торец «палки».

— Но гений моего отца никому не переплюнуть, — у неё сияли глаза, а на ресницах повисли слёзы. Но на этот раз — от счастья.

Она осторожно сняла с шеи часы, нажала на потайной механизм. Крышка легко открылась, и Рени провела пальцем по выпуклостям на внутренней стороне. Точно таким же, как и выемки на торце неопознанного предмета.

Рени соединила эти две части, и мы услышали щелчок. Невидимые грани разъехались, открывая нашим глазам странный прибор — теперь это виделось ясно. Мигали индикаторы, виднелись буквы на делениях шкалы.

— Кажется, самое время поискать сокровища, — кивнул Орландо, приглядываясь к штуковине в руках Рени.

— Знать бы ещё, как это делать, — заметил я.

— Не так уж и сложно, — сосредоточенно водит пальцем по делениям Рени. — Последнее время отец занимался исследованием электромагнитных полей и волн, их частот. Думаю, прибор — некое практическое применение его знаний. Если очень кратко, то в воздух посылается сигнал, который через время возвращается с «информацией». Загорается индикатор на шкале. И мы можем узнать, есть ли в этом месте золото или драгоценности.

Рени нетерпеливо постучала пальцем по буквам, и даже мне понятно: З — золото, С — серебро, П — платина.

— Пятый элемент, имя которому — металл, — задумчиво протянул Орландо. — Это не золото, скорее серебро.

Мы исследовали комнату не спеша. Рени — впереди, за нею — Орландо и Марселла. Герда отмахнулась, заявив, что устала и лучше посидит, покараулит бандитов. Я шёл немного в отдалении, прислушиваясь к тихому ворчанию Фолионто.

Не такую уж и чушь хранят древние поверья. Кажется, я догадался, зачем дону Педро понадобились эти скромные на вид безделушки. Конечно. Именно такими они и должны быть: несуразными и не очень приметными.

Не знаю, как сказать Рени, что даже если мы их найдём, в руки дона эти вещи попасть не должны. Надеюсь, я сумею подобрать нужные слова. А ещё надеюсь, что смогу и без выполнения этого пункта договора освободить её отца.

По их радостным воплям я понял: они нашли то, что искали. Раритеты такие же, как на рисунке: кулон на шнурке, серебряная чаша на ножке, толстая короткая стрела, квадратный поднос и три кольца в одном. Магическое воплощение четырёх стихий — земли, воды, воздуха, огня и замкнутый контур — символ бесконечности. Безграничное могущество для того, в чьих руках они обретут жизнь. А пока что это просто кучка не очень привлекательных предметов.

У Рени сияют глаза. У Рени — розовые щёчки и нежная кожа. Золотистые волосы крупными кольцами рассыпаны по плечам. Столько радости в ней и жизни. Света и трепетного тепла. Любви и красоты — естественной, настоящей, мощной, как океан. Как бесконечное небо. Как лучи солнца, что способны возрождать.

Тёмная тень скользит вдоль стены, но я не вижу её. Предчувствие пронзает меня болезненно и остро, но я не успеваю. Смертельные пули летят в пустоту, чтобы впиться в жертву.

Взмахивает руками, как птица, Марселла. Но она тоже не успевает. Рени кидается к Орландо. Миг — и блуза её набухает красными безобразными пятнами.

На губах у моей девочки растерянная улыбка. Она смотрит мне в глаза с сожалением и падает, падает, падает… Бесконечно долго, медленно, как невесомый платок из воздушной ткани.

Я слышу, как ревёт мамонтом Герда. Как кричит Марселла. Как причитает Орландо. Но мне не до них. Я кидаюсь и подхватываю Рени у самого пола, не даю ей коснуться мраморных плит. Я вижу, как из неё выходит жизнь, как превращается в невидимое облачко дыхание.

— Нет! — кричу я, не слыша собственного голоса.

«Нет!» — сходит с ума моё сердце.

«Нет!» — бесится разум.

«Нет!» — ломает тело боль.

Я чувствую вкус крови во рту, и решение приходит мгновенно.

Припадаю к её холодеющим губам.

«Пей!» — приказываю мысленно, зная, что голоса она уже не услышит.

Я рву рубашку и, схватив стрелу, острым наконечником царапаю грудь. Кровь частыми каплями марает пол.

«Пей!» — кричу, следуя за ускользающим светом. Бегу по тем нитям, что ещё связывают нас.

Я чувствую, как судорожно дёргается её горло. Она глотает. Она не может меня ослушаться.

Рву её блузу. Размазываю кровь по ладоням. Прикладываю их к ранам. Чувствую толчки её сердца. Нитевидные вначале и учащённые, более полнокровные — позже.

Обнимаю, обвиваю руками и ногами. Прижимаю к себе так крепко, чтобы чувствовать биение жизни, следить за светом, который постепенно возвращается. Я слышу её вдох и вижу столб света. Наконец-то!

А затем проваливаюсь. Лечу в бездонную пустоту. Там холодно. Мрачно. Там забытье. Но зато Рени жива. Я сделал это. Жива и осталась человеком. Моя самая лучшая, самая светлая и любимая девочка…

Глава 41. Возвращение домой

Рени

Мир вокруг кружится, кружится, кружится и не хочет останавливаться. Где рычаг у этой карусели? Я хочу с неё сойти.

Я слышу голоса — встревоженные восклицания, но они где-то не здесь. Пытаюсь подняться, но падаю без сил. Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, скованная, словно цепями. Но это не путы, а всего лишь мой Гесс. Настоящий. Бледный до синевы. Радужные полосы почти не видны и застыли в неподвижном рисунке — не меняются, не набегают волнами. И от этого становится страшно.

— Я здесь, милый, очнись, — голос мой звучит измученно и хрипло. Горло царапает сухость.

Тело его вздрагивает, руки ослабевают, и я уже могу освободиться от объятий, но не спешу. Он выгибается, как от сильной судороги, и начинает меняться. Вначале превращается в бабочку с трепетными тусклыми радужными, но словно полинялыми крыльями, а затем — в маленького лохматого человечка.

Низшая экономная ипостась. И тогда я вспоминаю всё и резко сажусь, прижимая Гесса к груди. Теперь это несложно сделать — он похож на ребёнка.

Дышу глубоко и рвано. Напрягаюсь, чувствуя, как выходят из тела пули. Вижу, как зарастают смертельные раны. Он спас меня. Спас слишком высокой ценой.

— Я не дам уйти тебе, слышишь? Я только замуж вышла, и ты не посмеешь оставить меня вдовой! — я подсовываю ему голову под нос. Кажется, он всегда оживал, когда дышал мне в макушку. — Давай, ну же!

Я бы дала больше. Всё, что могу, но плачу от бессилия: только что он перекачал свои силы в меня, поэтому во мне — его энергия, а собственной — мало-мало. Совсем крохи.

Он висит у меня на руках — безвольное тельце. Мягкое и неподвижное. Я пытаюсь поймать его дыхание, но он не дышит. Прикладываю голову к груди, но не улавливаю сердцебиения.

Я кладу Гесса на пол и ложусь рядом, прижимаюсь всем телом, как это делал он, целую закрытые глаза, пытаюсь вдохнуть воздух в холодные губы.

— Нет же, нет! — захлёбываюсь рыданиями, а затем закрываю глаза.

Я баюкаю его и вою. Пытаюсь найти свет. Хотя бы искорку — маленький призрачный огонёк, который даст мне надежду.

— Уйду вместе с тобой, так и знай! Не смогу без тебя, не выживу, не хочу! Живи, прошу тебя, живи! Не смей бросать меня! — трясу его, понимая, что это не поможет. — Если ты не вернёшься, я умру, слышишь? Умру — и твоя жертва будет напрасной! — угрожаю от бессилия.

Отчаяние носит траурные одежды. Падает мрачным полотном, застилая свет. От горя хочется ослепнуть и онеметь, впасть в летаргию, чтобы ничего не чувствовать и не понимать…

— Рени, — вдыхает Гесс воздух и открывает глаза. — Ты бы могла не так яростно трясти меня за плечи? Не уверен, что у кровочмаков имеется душа, но как бы ты ненароком не выбила её из меня. Вдруг всё же есть?

Я открываю глаза и плачу навзрыд, обнимая его покрепче. Он возвращается, становится прежним, принимает свой истинный облик. Очень бледный и холодный, но живой.

— Меня не так уж легко убить, — бормочет он и прижимается губами к моим губам.

Мы здесь как в коконе: Фолионто спрятал нас от всех. Странное мерцающее пространство. Словно мы на облаках. Впереди — переливающийся свет. Где-то там, неподалёку, люди — слышны их голоса, но сейчас, в этом странном месте, есть только я и он.

— Как думаешь, мы не умерли? А то что-то мне это место небеса напоминает.

— Нет, Рени, мы только жить начинаем, — оставляют его руки на мне горящий след. Скользят, пробуждая чувственность.

Мы сплетаемся пальцами. Трёмся друг о друга. Меня захлёстывает волна — сильная, глубокая, яркая. От его губ — радужные следы — так мне кажется. А может, так оно и есть — не понять.

Он толкается бёдрами, и я принимаю их ритм, впитываю напор, чтобы раскрыться, подчиниться, покориться. Провожу руками по плечам и спине, чувствуя крепость его мускулов. Выгибаюсь, натягиваясь струной, что готова сыграть удивительную музыку без единой фальшивой ноты.

— Люблю тебя, — шепчу, наполняясь им.

— Я тебя люблю, — вторит он, даря наслаждение.

Волны растекаются, разбрызгиваются каплями, что, преломляясь в свете, превращаются в драгоценности и опадают бурлящим фонтаном вниз, глубже, сильнее… Подземные толчки небывалой мощности тревожат плоть и вырываются наружу криком — безудержным, радостным гимном освобождения.

Я содрогаюсь в его руках. Целую, глажу, не могу остановиться. А потом затихаю.

— Я теперь такая, как ты? — задаю мучающий меня вопрос.

— Нет, любимая, — счастливо смеётся он. — Ты осталась прежней, но, надеюсь, обрела некоторые особенности. Думаю, ты будешь жить долго-долго, вместе со мной. Не болеть и не стареть. Хоть и осталась человеком. Как я рад, что мне не пришлось вытягивать тебя уже после смерти. Не перестраивать. Не превращать в кровочмака — существо, которое ни живо, ни мёртво.

Я провожу ладонью по его щеке. Любуюсь. Внутри живут такие чувства, что хочется обнять весь мир.

— Это неправда. Ты самый живой и настоящий из всех, кого я знаю.

Я вижу, как дрожат его ресницы, как мерцают тёмные глаза. Он целует мои ладони, и от этой молчаливой благодарности становится ещё лучше, хотя кажется: больше некуда.

— Это портал, — показывает Гесс рукой на светящееся марево. — Дверь меж мирами. Путь домой.

Я сникаю, как увядший цветок. Начинаю натягивать вещи. Поспешно. Собственно, только брюки. Блуза безнадежно разорвана, и я могу лишь поплотнее запахнуть её. Странно, меня не мутит от вида крови. Наверное, ко всему привыкаешь. А может, есть вещи куда важнее, чем алые влажные пятна на одежде и теле.

— Можно я не буду смотреть, как ты исчезаешь?.. — прячу глаза. — Я знаю: тебе нужно вернуться. И я даже радуюсь этому.

Чёрт, как трудно сдержать слёзы!

Гесс осторожно касается моего подбородка и заставляет посмотреть в глаза. Честно пытаюсь изобразить счастье.

— Эй, не лги мне. Я ведь чувствую ложь. И не мучайся: я никуда не уйду. Без тебя. Не смогу, понимаешь?

Я шмыгаю носом. Некрасиво — знаю. Но это от облегчения. От большого камня, что упал с души и покатился с грохотом вниз, разбиваясь в пыль.

— Может, тогда посмотрим, что там за крики?

Гесс

Мы поднимаемся по лестнице вверх и оказываемся в той же комнате, где оставили наших сотоварищей. Какие-то люди мечутся по углам, и я напрягаюсь, пытаюсь закрыть собою Рени, но она выскальзывает у меня из-под руки и кидается с воплями вперёд. Бежит, не разбирая дороги.

— Папочка! — кричит так, что закладывает уши. Хм. Звонкая. Но я как-нибудь переживу эту неприятность.

— Может, и меня обнимешь так же крепко, Рени? — вырастает из полумрака стройная фигура. Лучезарная улыбка. Весёлые зелёные глаза. Эдди Монтифер. Чувствую, как стремительно падает градус моего настроения. А Рени, моя драгоценная жена, оторвавшись от седовласого мужчины, с визгом виснет на шее у друга детства.

— Слава Богу, нашлись. Живы! — профессор Пайн трясёт белой гривой, сверкает глазами. Карие с золотыми искрами. Как и у моей девочки.

— Живая… — шелестит сухими губами Орландо. Что-то он чересчур бледный.

— Гесс спас меня, — бесхитростно делится информацией Рени, и все замечают, какие мы растрёпанные и грязные. Пятна крови никуда не спрячешь.

— Позвольте представить вам мистера Гесса Тидэя, мужа вашей несравненной дочери, профессор Пайн, — вклинивается между нами, как боевой крейсер, неунывающая миссис Фредкин.

Он смотрит на меня пытливо — большой широкоплечий мужчина. Крепкий, как дуб. Словно решает, стоит ли мне доверять. А затем сжимает, словно в тисках, мою руку.

— Вот, значит, как.

Я вижу, как скучнеет дорогой друг Эдди. Наверное, я мелочен, но в душе расцветает пышным цветом торжество.

— Вот так, папа, — встаёт рядом моя Рени. — Я люблю его и никому не дам обижать, — сверкает вызывающе глазами. — А теперь расскажи поскорее, как вы здесь очутились?

Мы садимся прямо на пол, не церемонясь. Больше говорит Эдди Монтифер, а профессор только рассеянно поддакивает. Он смотрит по сторонам, то и дело подскакивает, следит, прищурившись, за работой механизмов, крутит головой, трогает разные предметы — в комнате их предостаточно.

— Мне хватило взгляда, чтобы понять: Рени в беде. Я точно знал: профессор Пайн ни за что не отпустил бы её ни в какую поездку, да ещё в такой странной компании, — бросает он взгляд в мою сторону. Но меня уже не очень тревожат его неприглядные намёки. — И тогда я связался с мистером Пайном. Ты, наверное, не знала. Но профессор сделал для меня устройство, позволяющее передавать сигналы.

— Радиоволны. Очень интересное направление, — вносит свою лепту в разговор отец Рени. — Мы с Эдди даже азбуку придумали. Когда я попал в тот морозильник, первым делом собрал передатчик. Так и знал, что понадобится.

— К сожалению, остановить Рени я не успел. Может, и к лучшему: кому-то нужно было вызволить профессора. Я знал, где он находится, остальное — дело техники, как говорится. Труднее было найти корабль, который следовал до Цилии. В порту на нас смотрели с подозрением: три судна отправились почти одновременно к берегам исторической родины дона Педро. Кстати, именно он помог нам. Злился и бушевал, посылая проклятия на голову мистера Ферейро.

Ну, а дальше всё просто. Руки у дона Педро длинные. Нас встретили как особей королевской крови. С почтением отвезли на Фрей. Помогли попасть к замку. А сюда проводил мистер Джако, — кивает Эдди в сторону молчаливого телохранителя — ещё одного носителя крови Фольи.

— Видимо, дону Педро позарез нужны эти вещи, — косится Рени в сторону магических предметов.

Помедлив, я всё же решаюсь.

— Думаю, они не должны попасть в руки дона Педро. Он знает, что они означают. С их помощью можно вернуть на Иброн магию. Но готов ли этот мир к таким потрясениям? К появлению сторонней силы, что нарушит понятные законы и перевернёт не только сознание, но и мироустройство?

Профессор Пайн, пожевав нижнюю губу, пафосно заявляет:

— Я верю только в материю и силу науки!

— И, тем не менее, существует нечто необъяснимое даже здесь. Ваша дочь обладает силой, что перешла ей в наследство. Она вкладывает душу в предметы, которые создаёт. Это заметил капитан Ферейро. На это обратил внимание дон Педро. Лишь она смогла оживить Фолионто. Не только потому, что унаследовала от вас, профессор, гениальность, но и потому, что в её жилах течёт кровь женщины, которую вы сами называли волшебницей.

— Бабушка Эренифация, — жмурит глаза отец Рени и улыбается.

— Здесь опасно, — тихо говорит Марселла. — Это Энцо стрелял в Орландо, а попал в Рени. И он где-то бродит рядом.

Орландо крутит в руках раритеты и хмурится. А затем смотрит Рени в глаза.

— Вам нужно уйти. Я знаю. Где-то здесь есть вход в иномирье. Ты же понимаешь: тот, кто много знает, всегда находится на грани. Мой отец. Дядя Нико. Энцо. Ты опасна для них, а клан Фольи не очень разборчив, когда видит цель.

Рени отводит взгляд и мысленно спрашивает меня, как лучше поступить.

— Решай сама, — отвечаю честно. — Я буду там, где ты. Здесь, на Зеоссе, в другом мире, в преисподней — без разницы. Мы связаны настолько сильно, что жизнь без тебя — существование.

— Ты пойдёшь с нами, папа? — прикасается она ладонью к руке отца. Профессор Пайн вздрагивает, выныривает из своих дум. Чешет косматую голову.

— Там есть то, что не объяснить наукой? — переводит он взгляд на меня.

— Да, — улыбаюсь в ответ. — Думаю, вам понравится.

— Герда? — вопрошает Рени.

Домоправительница яростно машет руками.

— Что ты, девочка моя! Слишком я стара для таких экспериментов! К тому же у меня сын не женат, внуков от него не дождалась. Нет уж, я останусь здесь, на страже мира и добропорядочности!

Эдди Монтифер смотрит с грустью. Он больше не шутит и не улыбается.

— Вот ты и выросла, мартышка. Даже успела влюбиться и замуж выскочить.

Моя жена пихает его локтём в бок, шутливо мстя за детское прозвище, а затем успокаивающе гладит Эдди по предплечью.

— Не грусти. Однажды и на твоём пути подвернёт ногу девушка твоей мечты. Одну ты уже осуществил — стал настоящим сыщиком, смог найти меня. И это только начало великой карьеры, мой верный друг.

Мы спускаемся по лестнице в то пространство, куда попали с Рени, находясь на грани между жизнью и смертью. Портал никуда не делся — переливается мягким светом.

Орландо отдаёт мне магические предметы.

— Думаю, им не место здесь, — в голосе его твёрдость гранита.

— А как же дон Педро? — даю я ему шанс передумать.

— С отцом я как-нибудь разберусь, — сжимает потомок великих донов свои скульптурно-идеальные губы.

Рени прощается с Марселлой и Гердой. Обнимается с Эдди. Дарит мокрый взгляд Орландо.

— Эй, — подаёт голос Джако и, белозубо улыбаясь, достаёт из-за пазухи мерцателя. — Вы тут забыли кое-что.

— Бит! — взвизгивает Рени и тискает ушастого мерзавца.

Мы стоим у входа.

— Я буду скучать по всем вам, — глотает слёзы моя девочка.

Кровочмаки не сентиментальны. Бездушны, можно сказать. Но почему-то трудно сделать вдох.

«Я тоже буду скучать. Очень» — не знаю, услышал ли кто мои мысли.

А потом мы берёмся за руки и делаем шаг.

Проваливаемся в пустоту.

Радужное сияние. Полёт по спирали. Как знакомо.

Надеюсь, в этот раз приземление будет приятным.

Ну, здравствуй, Зеосс!

Эпилог

Рени

Полуденное солнце стоит высоко и щедро разбрасывает во все стороны лучи. Обычный день. Для большинства, возможно, он ничего не значит. Но для меня он самый счастливый, самый радостный и прекрасный.

Я осторожно беру белоснежный свёрток в руки и прижимаю его к груди. Заглядываю внутрь, приоткрыв кружевной уголок.

В комнату стремительно врывается Гесс. Мой неукротимый, опасный, но самый лучший во всех мирах хищник.

— Посмотри на своего сына, Гесс, — похлопываю ладонью по кровати.

Он присаживается осторожно, словно боится, что если сделает лишнее движение — всё вокруг рассыплется на хрустальные мелкие осколки.

— Он красивый, правда? — перекладываю в руки мужа свёрток с младенцем.

— Самый лучший. Уникальный. Не такой как все! — уверенно произносит Гесс и благоговейно проводит пальцами по мягкой щёчке. В голосе его нет ни сомнений, ни колебаний.

Я знаю: он не верил, что это возможно — рождение ребёнка от иномирной девушки, человека. У них в первородных парах очень редко появлялись на свет дети, а тут — сочетание несочетаемого.

Но, видимо, мои сила и вера сломили ещё одну вероятность невозможного.

— Айбингумилергерз, — даёт муж имя нашему сыну — первородному кровочмаку по отцу, человеку — по матери.

— Айбин, — воркую я, приглаживая тёмный чубчик моему счастью. — Вот оно — настоящее сокровище. А ты явно не там искал, — фыркаю, напоминая мужу, как он попал в другой мир чуть больше года назад.

— Я попал туда, куда надо, и нашёл то, что нужно, — ворчит Гесс и стискивает меня в крепких и надёжных объятиях.

— Ну-ка, ну-ка! А кто покажет деду внука? — врывается вихрем в комнату мой отец. Он шумный и большой, и ему явно мало места даже в таком просторном помещении. Где он, там сразу становится суматошно и громко: падают вещи, бьётся посуда и кажется, всё переворачивается вверх дном.

Маленький Айбин тонет в его огромных лапищах, но я уверена: отец ни за что не уронит малыша.

— Самое гениальное изобретение, — толкает он локтём в бок моего мужа и прижимает к груди свёрток. — Самое великое открытие! А всё остальное — тлен и суета!

За окном слышится заливистое ржание. Это последний подарок с Иброна — Шаракан. Он вынырнул из портала вслед за нами — спустя какую-то минуту. Думаю, это Джако помог ему отправиться за хозяином. А может, прощальный подарок Орландо — как знать.

Гесс таки побывал в сокровищнице рода — мы попали в неё при переходе. По большому секрету: там нет никаких сокровищ. Только древние книги да артефакты, странные приборы и предметы. Но об этом мы никому не рассказываем, потому что сокровищница — это мечта, а мечту нельзя убивать ни за что и никогда.

Я видела, как загорелись глаза у папы, но, к сожалению, никто не дал ему возможности поковыряться в зеосских ценностях.

Там мы оставили принесённые с Иброна раритеты.

— Спасссти мир — это чесссть, — заявил Сирмарр, хранитель портала. И я вот ничуточки, ни капельки не испугалась, честно-честно! Он такой милый. Мы часто беседуем с ним по вечерам, когда большое солнце красным блином медленно сползает за горизонт.

Отец и здесь нашёл себе компанию. И, хоть и притерпелся к магии, и даже научился применять её, частенько спорит с Менбаром и периодически садится на любимого конька — ратует за материализм и торжество науки. Он и здесь не успокоился: создаёт свои гениальные творения, занимается преподавательством, носится по всему Зеоссу, помогая строить города. У него слишком много идей, чтобы сидеть на месте.

— Мальчику нужен свежий воздух! — заявляет дедушка-профессор и, укачивая внука на руках, отправляется погулять.

— Язык не поворачивается сказать, что нашему сыну не нужен свежий воздух. Да и вообще многое не нужно, — машет рукой Гесс.

— Зачем отнимать у человека надежду? Он считает, что может быть полезным — пусть так и будет. Мальчику не помешает свежий воздух — давай думать так, — улыбаюсь я и получаю свой долгий и томительный поцелуй.

— Люблю тебя, — шепчут дорогие губы.

— Я тоже тебя люблю, — провожу пальцами по коже, что меняет радужные полосы и светится перламутром.

Млею от счастья. Всё самое дорогое — со мной. Всё самое важное — рядом. И никакие сокровища всех миров и вселенных не способны заменить того, что живёт в сердце, что поселилось в душе. Только моё. Навечно. Навсегда.

Content

Ева Ночь
Умница для авантюриста

Пролог

Глава 1 Неожиданности в день рождения

Глава 2 Подарок

Глава 3 Праздничный обед

Глава 4. Тихий праздник и расплата

Глава 5. Размолвка с другом и ветер в лицо

Глава 6. Спасение утопающего

Глава 7 Большая разница

Глава 8. Такая разная жизнь

Глава 9. Что пришло в белом конверте

Глава 10. Шантаж и ужасный совет

Глава 11 Немного прошлого и важный разговор

Глава 12. Две встречи

Глава 13. Согласие

Глава 14. Мышеловка

Глава 15. Встреча с отцом

Глава 16. Домоправительский допрос

Глава 17. Новый формат отношений

Глава 18. Сборы в дорогу и вспыхнувшие подозрения

Глава 19. Догадка и отъезд

Глава 20. Морская болезнь и смерть на палубе

Глава 21. Тяжёлое право на доверие

Глава 22. Разбирательство и переполох

Глава 23. Поцелуй и прошлое

Глава 24. Таинственный берег Цилии

Глава 25. Нападение и лесная сторожка

Глава 26. Ссоры, путь назад и эпическая встреча

Глава 27. В родовом гнезде клана Фольи

Глава 28. Бесконечное расстояние

Глава 29. На пути к берегам острова Фрей

Глава 30. Дорога к механическому замку

Глава 31. Зов Фолионто

Глава 32. Гениальная догадка

Глава 33. Преображение

Глава 34. Тайна Орландо

Глава 35. Самый счастливый рассвет

Глава 36. Небо на двоих

Глава 37. Кому отворяются двери

Глава 38. Поиски сокровищ и бегство

Глава 39. Тайное становится явным

Глава 40. Между жизнью и смертью

Глава 41. Возвращение домой

Эпилог