Исай Давыдов, Анатолий Катков

В зоне катастрофы

Фантастическая повесть

Исправить что-либо было уже невозможно. Как выпущенный из пушечного ствола снаряд нельзя развернуть на другую траекторию, так не изменить и курс космического корабля, идущего со сверхсветовой скоростью в надпространстве.

Вынырнув из него, звездолет буквально с ходу врезался в неведомо откуда взявшуюся планетарную туманность, пронзил ее, и лишь после этого астронавты разобрались в произошедшем, поняли, откуда такая туманность взялась. Ведь при прокладке курса земные астрономы ее не наблюдали…

Оказалось, что, пока шли они в ином временном измерении, не имея никакой связи ни с Землей, ни с планетой Бета — своей целью, — взорвался Сверхновой звездой и стал белым карликом бывший красный гигант Бетельгейзе. Расширяющуюся туманность от этой некогда громадной, а ныне крошечной звездочки они и пронзили дважды — по хорде.

Взрыв Бетельгейзе в созвездии Ориона земные астрономы предсказывали еще в конце двадцатого века. Свой срок в качестве красного гиганта эта звезда уже отжила. Всего миллиард лет длится такая фаза в жизни звезды. Плюс-минус какие-нибудь миллионы… Но вот когда этот миллиард лет начался? Когда кончится?.. Земные наблюдения не засекли его начала. Поэтому никто не мог точно предсказать и его конца.

Случилось же это, на беду астронавтов, именно во время их неуправляемого полета. К планетной системе звезды Марлен они подходили, уже понимая, что обречена на неудачу не только вся их экспедиция, но и, может, вся затея с освоением прекрасной планеты Бета — затея, обещавшая благо для немалой части земного человечества.

Они приближались к этой голубой, так похожей на Землю планете, со все уменьшающейся скоростью, в неослабевающем, сильном радиационном поле, с истончившейся обшивкой корабля, которую буквально ободрали агрессивные нейтроны планетарной туманности.

Возвращаться на Землю с такой обшивкой звездолета представлялось безумием. Предстояло садиться на планету, зараженную радиацией от недавнего и близкого по космическим понятиям взрыва Сверхновой.

Взрывается Сверхновая за секунды. Смертоносные продукты ее распада разлетаются во все стороны тысячелетиями. И никто до сих пор не знает, сколько целых геологических эпох надо ждать их рассеивания — до полного исчезновения.

А жизнь человеческая так коротка!

1.

Над планетой завис плотный серый вечер. Совсем редко сквозь его пелену просачивался рассеянный свет от желтоватой Марлен и обозначался едва приметный ореол вокруг сверкающей точки Бетельгейзе. Точка эта словно подмигивала.

Снежная пустыня охватывала со всех сторон небольшой планетолет. Куда ни бросишь взор, — всюду необъятная белая пелена. Но, если всматриваться до боли в глазах на северо-запад, сквозь маленькую голую рощицу, то можно различить вдали полоску темнеющего леса. Видимо, когда-то здесь бывает и лето, — раз есть голая рощица и лес вдали… В том лесу, перед обрывистыми скалами на горизонте, возможно, обитает какая-нибудь дичь. Скорее всего, она радиоактивна…

Дни тянулись за днями, недели за неделями, а Малыш пока еще не покидал корабля. Но однажды, когда Гудзи экипировался для очередной вылазки. Малыш проснулся и неожиданно произнес:

— Папа, я иду тоже.

Гудзи поначалу обрадовался: наконец-то у сына проявился живой интерес. Но, как только глянул на Малыша, радость отступила: в глазах ребенка застыла невыносимая скука, полная обреченность. Вероятно, поэтому не составило труда и отговорить его:

— Пойми, сынок, интересного там мало. Задачи же мои, как знаешь, чисто профилактические.

Гудзи просто страдал от того, что, как ни крути, а выходило одно: маленький родной человек стал жертвой его авантюрной затеи с полетом к далекому, холодному Эпсилону. Там, на теплой Бете, казалось, что предусмотрено все до мелочей. На поверку же вышло, что не все… И вот расплата — Малыш. И так-то он рос без свежего воздуха, в сплошных замкнутых пространствах пусть и громадного звездолета, и всегда казался отцу худеньким, малорослым. А тут, на Эпсилоне, и вовсе осунулся, сгорбился, пожелтел и, главное, стал безразличен ко многому.

Каждый день Гудзи заставлял Малыша отжиматься, подтягиваться, приседать до пота, прыгать и крутить «велосипед». Потом пытался преподавать основы различных наук. Однако не все шло впрок. Задания выполнялись беспрекословно, но с равнодушием автомата. Не помогали ни богатая фильмотека, ни электронные игры, ни книги, записанные на карточках микрофиш. (Существуют более современные носители информации — DVD-disk.)

Гудзи понимал, что главная причина равнодушия ребенка — в нехватке свежего воздуха, ультрафиолетовых лучей, витаминов и общества (своих ровесников) сверстников. Исправить тут ничего не удавалось. Питались вынужденно однообразно: белковыми пастами, растительными жирами, плодами дао-дао, добытыми еще на Бэте и идеально очищенными от радиации. Выращенная в крошечной оранжерее клубника недавно закончилась. Жди теперь следующего урожая!..

Малыш часто ныл и мечтал хотя бы поговорить по радио с матерью. Гудзи и сам понимал, что стоит им обоим услышать с другого конца планетной система родной голос в наушниках, как жизнь станет совсем иной.

Однако все попытки восстановить связь с Бетой терпели неудачу. И беда здесь явно просматривалась не в рации, а в иной, внешней причине. Астронавт мысленно искал эту причину в каком-то таинственном пересечении гравитационных волн от взрыва Бетельгейзе с гравитационными же — а, может, и какими-то иными — волнами от проходящего мимо Эпсилона метеоритного потока. Никто из землян не бывал еще в зоне грандиозной космической катастрофы — в той зоне, через которую прошла дуга расширяющейся планетарной туманности от Сверхновой. Никто не знал, как изменяются в этой зоне физические свойства пространства, и в том числе распространение гравитационных и радиоволн. На долю Гудзи и его товарищей выпало испытать все это первыми.

2.

В мыслях своих Гудзи часто как бы переносился с Эпсилона на красавицу Бету, которую когда-то мечтал сделать домом родным. Да и не он один… Казалось бы, для этого сошлись все основания. Сигнальная ракета экспедиции Гулля принесла на Землю просто восторженный рапорт. Командир звездолета сообщал, что на Бете прекрасный, устойчивый климат, пышная растительность, масса доверчивых животных и полное отсутствие разумной жизни. Состав атмосферы, почти до мелочей соответствующий земному, был исследован еще задолго до Гулля ракетами-автоматами. Что еще надобно для организации первых поселений?.. Вторая экспедиция захватила с собой проекты первых домов и готовые алюминиевые узлы строительных сочленений. Стены же, крыши, полы и потолки предстояло быстро соорудить из местных материалов. Цех для их производства был компактно упакован в звездолете. За день он позволял возводить по дому.

Однако экспедицию Кравца встретили не райские кущи, а неприветливая и хмурая планета «чужачка», только что обожженная радиацией. Космические скафандры вроде бы пока от нее спасали, но здесь оставались зараженными вода и пища. Вместо пышных диких лесов из рапорта Гулля торчали теперь на громадных территориях голые, безлистные стволы. Вместо сочных доверчивых животных обитали в этих искалеченных дебрях чаще всего маленькие боязливые существа на трясущихся ножках. То тут, то там гигантскими знойными язвами зияли по планете зловонные болота, и в них вливались мертвые, зараженные ручьи и речки.

Хотя, к счастью, так было не везде. По берегам морей радиация рассеивалась быстрее. Морская вода и морские ветры как бы слизывали ее во время штормов с прибрежной полосы.

Следы экспедиции Гулля нигде на планете не обнаруживались — даже на морских побережьях, где искали их прежде всего. Еще с орбиты вторая экспедиция пыталась найти гуллевский звездолет, чтобы приземлиться где-нибудь возле него. Но десятки витков вокруг планеты — и по меридианам и по широтам — ничего не дали. Континенты Беты не отзывались ни на радио призывы, ни на световые сигналы в ночных зонах.

А вертеться вокруг шарика бесконечно долго тоже не имело смысла. Предстояло садиться, ремонтировать ободранную обшивку корабля и готовиться к возвращению восвояси. Строительные же сочленения и цех для производства домов предстояло оставить на память этим негостеприимным дальним окрестностям бывшего красного гиганта Бетельгейзе, обернувшегося ныне белым карликом.

Когда-нибудь таким же белым карликом станет и наше Солнце. И вообще звездная масса Вселенной на девять десятых состоит именно из них.

Все эти планы, сформировавшиеся еще в космосе, до посадки, перевернула неожиданная гибель Ван Донга. Невысокий, веселый, слегка шальной, он был всеобщим любимцем. Ушел он туда, откуда не возвращаются, в день своего тридцатилетия.

… Сгорбившийся трясун лежал всего-то в полусотне метров от Ван Донга, в едва приметной ложбинке, на выгоревшей красноватой низкорослой траве. Казалось, ничто не предвещало несчастья в этот день. Как обычно, спокойно скатывалась к горизонту беззаботная Марлен — местное солнце, порхали громадные голубые бабочки, незаметно приближался сиреневый вечер.

Ван Донг и Верта так удачно замаскировали на лесной опушке свой вездеход, так точно рассчитали направление ветра, что, казалось, не могли спугнуть появившегося вдруг на полянке трясуна. Он возник неожиданно, весело похрюкивая и чему-то радуясь. Пока еще никому не удавалось перехитрить трясунов. Эти невероятно осторожные создания ничем не напоминали доверчивых животных из доклада Гулля. Они издалека чувствовали малейшую опасность и убегали всегда вовремя.

А изучить их следовало — хоть живых, хоть мертвых. Как подействовала на них радиация? Убереглись они от мутаций или это уже мутанты?

Еще не веря своей удаче, Ван Донг прицелился и выстрелил. Получив солидный заряд снотворного, трясун подкосил ножки и медленно осел. Теперь — за ним. Вездеход дернулся, но, не пройдя и тридцати метров, начал яростно пробуксовывать и погружаться в грунт. Будто лунная пыль оказалась вокруг. А по лунной пыли эти вездеходы не шли… Ван Донг стремительно направил машину назад, к опушке. Но и упускать добычу не хотелось. И, пока трясун еще пел, Ван Донг решил оградить его защитным полем от летающих, ползающих и бегающих хищников, которые неминуемо соберутся вскоре на дармовое пиршество.

Захватив все необходимое, Ван Донг выбрался из вездехода на опушке, пристегнул к поясу легкий тросик и начал осторожно продвигаться к трясуну. Верта следила за удаляющейся фигурой мужа, готовая в любую минуту включить лебедку. Неожиданно Ван Донг по пояс провалился куда-то.

«Трясина!» — подумала Верта.

— Трясина! — радировал Ван Донг, проваливаясь в ту же самую лунную пыль, прикрытую тонким слоем красноватой травы.

Через мгновение лебедка натянула тросик, и спустя несколько минут Ван Донг снова оказался рядом с вездеходом.

Все, вроде, обошлось. Вот только над спящим трясуном уже начали метаться громадные коричневые гарпии. Сожрут — и никаких тебе исследований…

В тот день на совете экспедиции Гудзи не присутствовал — вместе с Элвином они дотемна барражировали над наполовину облысевшими окрестными лесами, выискивая посадочную площадку и сам звездолет экспедиции Гулля. Самый большой континент планеты был разбит на квадраты, и их методично осматривали один за другим. Изнуряющие и пока безрезультатные поиски… Однако именно в этом полете Гудзи и Элвин впервые увидели неизвестных еще землянам обитателей Беты.

Посреди небольшого нагорья, на ровной площадке, возле почти идеально круглого озера, стояли двенадцать могучих монстров, застывших на мощных столбообразных ногах. У монстров были большие конусообразные головы, почти слоновьи, длинные змееподобные хоботы, раздваивающиеся на конце, словно две руки, широко расставленные по сторонам уши. А от мочек ушей до уголков небольшого рта тянулись широкой бахромой отвратительные жабры. И виделась от этого сочетания, не поддающегося привычному земному восприятию, какая-то ужасная улыбка.

По сути, это были как бы «усовершенствованные» земные слоны. Но вид их был неприятен. Впрочем, может, только потому, что непривычен.

Заметив вертолет, страшилища дружно подняли к верху свои раздвоенные хоботы, и до Гудзи донеслось подобие какого-то раскатистого рыка. В нем чувствовалась угроза. Видимо, вертолет монстрам не понравился и показался опасным. Поэтому они повернули к озеру и с поднятыми хоботами неторопливо ушли в воду, скрылись в ней с головой. Они тоже явно не напоминали доверчивых животных.

Когда после полета Гудзи и Элвин вернулись на корабль, им объявили, что прямой контакт с остальными астронавтами запрещен. Объяснили причину: на сегодняшнем совете Ван Донг неожиданно покрылся страшными язвами и через час умер. Бессильными оказались и диагностическая аппаратура, и врач Линда.

Больше того: все, кто присутствовал на совете, вскоре после смерти Ван Донга почувствовали себя больными. У астронавтов ломило голову и суставы, подскочила температура, не отступала тошнота. Экипаж явно был инфицирован, и никто не знал пока ни сути болезни, ни средств от нее. Во всем этом еще предстояло разбираться, осмысливать анализы, подыскивать подходящие земные лекарства.

Поэтому на неопределенное время Гудзи и Элвин пошли в изоляцию. Единственный, кто тоже не принимал участия в том совете и с кем вроде бы теоретически допускалось их прямое общение, — это Малыш. Однако практически и ему предписали никуда не отлучаться из своей каюты и общаться со всеми остальными только через телесвязь.

Конечно, Малыш тяготился таким вынужденным заключением. Он давно уже привык свободно бродить по громадному кораблю.

Чтобы как-то поддержать сына, каждый свой новый день Гудзи начинал разговором с ним:

— Доброе утро, Малыш! Как самочувствие? Как настроение?

— Доброе утро, папа! — отвечал Малыш. — Настроение, конечно, не ахти, но химией займусь сегодня снова.

— Увлекся? Отлично! Про гимнастику только не забывай!

А когда Малыш уставал и от самостоятельных занятий, и от гимнастики, Гудзи рассказывал ему то, что тот не мог бы прочесть ни в одной взятой в полет книге, не мог бы увидеть ни на одной кассете с фильмами, — когда-то пережитое им самим, читаное или услышанное от кого-нибудь на Земле и перенесенное сюда, на Бету, только в памяти. Не стремясь к этому специально. Гудзи творил по сути некий ностальгический гимн своей планете — крошечной по космическим масштабам пылинке, затерявшейся в беспредельной дали. И совсем как к маленький землянин, Малыш познавал Майн Рида и Жюля Верна, Ростана и Гамсуна, Кондильяка и Шопенгауэра, Купера и Марка Твена, Или бродил по древнему Риму и Афинам, по Вавилону и Карфагену. Или представлял себя римским легионером эпохи Пунических войн. Или слушал Христа вместе с его учениками. Или помогал Микеланджело ваять вечные шедевры в средневековой Италии. Порою же, вместе с бесстрашными викингами, Малыш бороздил северные моря и открывал Америку задолго до Колумба.

В мечтах Малыша легко совмещались разные столетия, великие открытия различных эпох, а порой возникали лица великих людей с разных континентов, людей, принадлежащих к разным расам и национальностям. Чаще всего это были знаменитые воины, путешественники, писатели, ученые. Малыш как бы вдруг оказывался рядом с ними в их доме, или в походе, или за одним столом в дымной таверне.

Вот посреди тропического леса Камбоджи внезапно взметнулись ввысь, развернувшись в бутоны, огромные башни индуистского храмового ансамбля Ангкор-Ват, похожие на лотосы. Желто-серые башни словно стремятся вознестись над землей. Но их удерживают вцепившиеся намертво в камни переплетенные корни баньянов. Именно такой обнаружил в девятнадцатом веке эту поглощенную джунглями мертвую святыню кхмерских монархов французский натуралист Анри Мюс.

Позже выяснилось, что храму этому семьсот лет, что изображены на его бесчисленных рельефах не кхмерские, а индусские исторические и мифологические сюжеты, что входить в огромный храм позволялось только монарху и его приближенным, а простому народу — запрещалось. Все это выяснилось много позже, А в первый момент Анри Мюс понял лишь то, что случайно открыл новое чудо света.

Или вдруг совершенно отчетливо возникала в представлении Малыша из рассказов отца Япония о высоты полета реактивного лайнера. Зеленые, коричневые, серые острова и островки то лепятся один к другому, то разбегаются порознь, будто поссорившись. И порой только белая полоска морского прибоя подчеркивает их контуры и обособленность.

А порой появлялся перед детскими глазами еще не старый Бетховен, музыку которого Гудзи очень любил. Гривастый и уже седеющий композитор — ростом с ребенка, но великий, бессмертный. Взгляд его устремлен вдаль, к будущим поколениям. Он весь переполнен мелодиями — и уже почти глухой. И звучат неизбывной тоской аккорды прекрасной «Лунной сонаты», которую Гудзи мог включить для сына легким нажатием пальца.

И после этого уже самостоятельно Малыш возвращался к химии и докладывал отцу:

— Сегодня я изучал цирконий, папа. Элемент четвертой группы периодической системы.

— И что же он собою представляет? — почти автоматически поинтересовался Гудзи.

— Обычно — серебристо-белый тугоплавкий металл. Но в зависимости от условий выплавки он может иметь семь цветов. Широко распространены сплавы циркония с алюминием, магнием, медью… Применяется в атомных реакторах как «одежда» для атомного топлива. Коррозоусточив. Изделия из него практически вечны. Неожиданное применение — для колокольчиков. Циркониевые колокольчики — самые мелодичные и звонкие.

Гудзи слушал рассеянно. Его угнетала вынужденная бездеятельность, оторванность от жизни товарищей. Они, хоть и больные, медленно двигались по кораблю и что-то делали. А он, здоровый, мог только воспитывать сына — и ничего более. Пищу аккуратно доставляли транспортеры. Выходить из каюты было незачем.

В тот вечер на языке у Гудзи отчего-то завертелся набор однокоренных слов: цирконий, циркон, цирконит… Чтобы отвлечься, он вложил в аппарат для чтения микрофишу со стихами Овидия. Однако и древняя любовная лирика на крошечном экране не отвлекла.

«Цирконий, циркон, цирконит…»

И вдруг отчетливо вынырнуло из памяти: норвежский цирконит!

Гудзи бережно, словно боясь спугнуть нечто, все нашептывал это словосочетание. И вот постепенно, откуда-то из глубин времени и пространства, с тали проступать абзацы его реферата, выполненного еще на третьем курсе колледжа. Назывался реферат «Атомные реакторы межпланетных электростанций». Оказывается, память бережно, дословно сохранила оттуда целые фразы:

«В 1870 году русский химик Менделеев предсказал существование нового элемента под номером 72… Химик Хевеши и физик Костер, работавшие в Копенгагене, открыли через полвека в норвежском цирконите этот предсказанный Менделеевым новый элемент и назвали его гафнием — в честь древней столицы Дании. Благодаря своему свойству быть неодолимым препятствием на пути нейтронов, гафний используется для внешнего покрытия космических аппаратов».

Дальнейшие рассуждения Гудзи неслись стремительно: «А что, если здесь, на Бете, найдется циркониевая руда? Из нее можно было бы выделить гафний и напылить на корпус звездолета… Ведь по сути восстановлением поврежденной обшивки пока мы не занимались. Все силы брошены на поиски корабля Гулля. Но, может, это вовсе не единственный способ вернуться на Землю? Хотя, разумеется, выяснить судьбу первой экспедиции все равно необходимо…»

И вот уже Гудзи с головой погружается в компьютерный отчет о геологических особенностях окружающих Марлен планет. Отчет этот составили данные автоматических зондов, запущенных в район Марлен задолго до полета Гулля.

Однако ничего утешительного анализ этого отчета не дал. На поверхности Беты выхода циркониевых руд практически не имелось. Конечно, где-то они были. Но без внешних выходов искать их здесь пришлось бы годами.

На ближних планетах поверхностные выходы цирконитов просматривались, но в мизерных количествах. Чтобы добыть их там, нужно было бы устраивать рудники. И лишь на Эпсилоне, самом отдаленном спутнике звезды Марлен, выходов цирконитов оказалось достаточно, чтобы быстро произвести необходимый забор безо всяких рудничных работ.

Поначалу астронавта охватило уныние. Но потом явилась дерзкая мысль: «А что, если слетать на Эпсилон, загрузиться рудой и потом уже на Бете выделять гафний? Планеты сравнительно близки. Это не масштабы Солнечной системы… Быстрее доставить готовую руду, чем искать ее тут и налаживать громоздкое рудничное хозяйство. Для полета достаточно разведывательного «Гнома» с ракетоконтейнером… На «Гноме» два места, Элвин здоров, все как раз!..»

Межпланетный разведчик «Гном» мирно дремал в специальном отсеке звездолета. До сих пор нужды в нем не возникало.

Тут же Гудзи договорился обо всем с Элвином, сообщил об их — общем уже! — предложении командиру звездолета Кравцу и получил его согласие обсудить все на срочном утреннем телесовете. Малыш не смог утром выйти по корабельной связи ни на отца, ни на мать, ни на командирскую рубку. Отовсюду ему отвечали: «Не мешай! Подожди!» И тогда он сам, все: поняв, включился в неожиданное «селекторное» совещание. А когда оно уже заканчивалось, вдруг попросил слова.

— Отправьте с отцом меня! — предложил он. — Мне надо меньше кислорода и еды, чем великану Элвину. Значит, больше времени будет в запасе у этой экспедиции. А если что-то случится на звездолете, — Элвин справится тут лучше меня. И потом Элвин с отцом постоянно спорят. А я спорить не стану — буду слушаться. Отправьте меня!

— Хорошо. Подумаем! — пообещал Кравец. — Все взвесим… До завтра!

Линда отреагировала на происходящее по-женски непоследовательно.

Сразу после утреннего совета она возникла у Гудзи на экране и категорически заявила:

— Ты сошел с ума! Ребенка я никуда от себя не отпущу!

Красивое, утонченное лицо ее, обычно спокойное и приветливое, на этот раз выражало одно только возмущение. Она даже волосы не уложила, а темные глаза ее чуть ли не молнии метали. Вряд ли кто узнал бы в ней ту тихую, всегда аккуратно причесанную, робкую красавицу Линду, которую когда-то, давно, на Земле, уговаривал Гудзи выйти за него замуж.

Он пытался объяснить жене, что сам-то гут ни при чем, что возникла такая ситуация спонтанно, без его участия, но Линда не стала ждать конца его объяснений и отключила связь.

«Ничего, — решил Гудзи. — Пусть успокоится».

И не стал ее тревожить.

Через час она возникла на экране снова. Видно, вдоволь наговорилась с Малышом. И спросила:

— Это ты надоумил ребенка?

— Нет, я же пытался тебе объяснить… Он сам! Он перестает быть ребенком.

— Ни за что не поверю! — Линда все еще оставалась сильно возбужденной, хотя ухе выглядела вполне опрятной, с обычной строгой прической. — Без твоего влияния он никогда ничего серьезного не предпринимал.

— Он растет, — тихо возразил Гудзи. — Конечно, если бы у нас родилась девочка…

Но Линда возражений слушать не хотела — экран погас.

Впервые за все годы их брака видел ее Гудзи такой резкой и даже грубой. Никогда и представить себе не мог бы, что тихая, покладистая Линда способна хоть с кем-то так разговаривать.

«А ведь на самом деле, — подумалось ему, — если бы родилась девочка, наверняка влияние матери на нее было бы сильнее отцовского. И это естественно. С чего же сейчас Линда так возмутилась влиянием отца на сына? До сих пор, вроде, даже радовалась этому…»

Единстве иная пока девочка на корабле — «невеста для Малыша», как все полагали, — родилась у астронавигатора Рунге восемь лет спустя. От матери своей — ботаника Анжелы — крошка эта еще не отходила и сейчас болела вместе с нею. Выживет ли? Суждено ли ей на самом деле стать невестой Малыша?

В середине этого дня Линда говорила уже вполне миролюбиво:

— Сынок наш все-таки умница! Только сейчас до меня начали доходить его доводы. Но ведь и кроме них есть что-то… Все мы к вечеру с ног валимся от усталости. Хоть и делаем ничтожно мало… Дьявальская инфекция высасывает нас как вампир. И если случится что вечером или ночью. — Элвин по сути останется на корабле один. Или наш Малыш… Представляешь? Один дееспособный ребенок на всю планету!.. А с тобой он все-таки один не будет. Ни на минуту! Уж за это я спокойна! Вечером Линда призналась:

— Кажется, весь день сегодня я говорила тебе лишнее. Прости меня! Мне вдруг представилось, что все мы тут умрем от этой страшной болезни. И Малыш — один среди мертвецов!.. Он ведь с ума сошел бы… А Элвин справится. У этого парня — железные нервы… Летите, дорогие мои! Летите! Целую вас! Как я хотела бы вас обнять!

— Не настраивай себя на беду, — попросил Гудзи. — Если вы живы до сих пор, — значит, одолеваете инфекцию. Она ведь у вас все-таки вторичная… Вы же не лазили в то болото, которое убило Ван Донга… Да и не собираюсь я никуда лететь, пока вы больны.

Однако командир решил иначе. Следующим утром он известил Гудзи:

— Я опросил всех. Вектор ответов — лететь быстрее, не затягивать дело. Неизвестно, что творит с нами радиация. И на открытом воздухе и сквозь ободранную обшивку корабля… Как бы не попасть из огня да в полымя! Компьютер уже включен — вычисляет вашу траекторию. Роботы загружают «Гном», готовят контейнеры. Собирайте с Малышом личные вещи. Доставка на «Гном» будет бесконтактной. Вам нельзя касаться в коридорах ни пола, ни стен. Роботы вас перенесут.

3.

Полет к Эпсилону обошелся без ЧП. «Гном» шел точно по траектории, и рулевого управления Гудзи даже не касался.

В пути он заметно подтянул Малыша по астронавигации, космологии, истории и географии Земли. Трижды в день до пота занимался с сыном гимнастикой. Фотографировал две крупные планеты звездной системы Марлен, которые «Гном» обошел по очень дальней дуге, опасаясь их притяжения.

Малышу нравилось это фотографирование, и большинство снимков сделал он сам. А когда возможностей для него не было, — Малыш охотно и легко, с помощью компьютера, углублялся как в глубины шаровых и рассеянных звездных скоплений — старых и молодых, — так и внутрь любых земных развалин. В подробностях рассматривал он могучие древние храмы разных религий, дворцы королей и замки феодалов. Иногда маршруты этих компьютерных экспедиций составлял отец и принимал в них самое живое участие.

Попытался Малыш вести дневник этих «путешествий», и Гудзи как-то пошутил:

— Я твой Магеллан, а ты мой Пигафетта.

— А кто они такие?

— Фернан Магеллан, или, правильнее — Магальяйнш, первым совершил морское путешествие вокруг Зеглли. А Пигафетта — его спутник, друг и летописец.

— Они обогнули Землю вдвоем?

— Нет — с целой эскадрой парусников. Поройся в памяти компьютера, наверняка найдется клип с Магелланом. Грамотному человеку следует знать его имя так же твердо, как имена Зевса, Геракла, Будды, Христа и Магомета.

— Но ведь на парусниках Магеллана находились и другие люди?

— Разумеется.

— А что о других известно?

— Увы — ничего. История открытий состоит в основном из имен главных первопроходцев.

— Но это же несправедливо, папа!

— Согласен. Однако вся история Земли — это история прежде всего несправедливостей. И даже если какое-то событие начиналось во имя справедливости, — кончалось оно чаще всего ее попранием. За грехи виноватых расплачивались обычно невиновные. Это проклятие земной истории.

— Зачем же ее изучать, папа?

— Хотя бы для того, чтобы не повторять минувшие ужасы. Больше всего бедствий приносили на Земле руководители, плохо знавшие историю или не знавшие ее вовсе. Многие воины начинались в расчете на победу, которая была совершенно немыслима, если хорошо знать историю тех стран. Именно такими были кровавые походы Наполеона и Гитлера на Россию и бессмысленный поход самой России на Афганистан. Или безумная воина Аргентины с Англией за Фольклендские острова. Англия ведь хоть сто лет воюет, но войн не проигрывает… Историки могли предсказать исход этих войн после первого же выстрела. Но кто из невежественных правителей слушается историков?.. Так уж на нашей планете сложилось…

— Поэтому ты все время и пичкаешь меня земной историей?

— Наверное… Вдруг вернешься и станешь руководителем?..

Малыша такая перспектива забавляла. Он заливался смехом.

…Путешествия по звездным скоплениям раскрывали Малышу тайны космоса. В центре шаровых скоплений нередко обнаруживалась пожирающая звезды колоссальная «черная дыра». И Малыш с жалостью смотрел тогда на ближайшие к ней светила, понимая, что очень скоро — по космическим, конечно, понятиям! — они обречены на безжалостное разрушение и уничтожение. И что-то кошмарное чудилось ему в этих шаровых скоплениях, — самых древних звездных группах нашей Галактики.

В то же время рассеянные скопления казались Малышу как-то добрее и уютнее, Без «черных дыр» и вообще без центра, они образовались на миллиарды лет позже шаровых, и звезды в них не разрывались на куски безумной и бесцельной энергией «черных дыр», а просто умирали от старости, своею смертью. Как люди…

В положенные часы «Гном» выходил на связь с экспедицией. Последние вести поступали оттуда отрадные. Астронавты постепенно начинали выбираться из болезни. Компьютер сумел выделить вирус и подобрал против него комплекс действенных противоядий. Как и положено врачу, Линда первая испытала их на себе и теперь чувствовала себя получше других. Химики понемногу разворачивали лабораторию для переработки циркониевой руды, которую должен был привезти Гудзи.

Однажды, проснувшись, Гудзи притянул Малыша к иллюминаторам.

— Смотри!

Казалось, совсем близко завис впереди отливающий тусклым свинцовым блеском шар незнакомой планеты.

— Эпсилон? — радостно закричал Малыш. — Похоже, мы здесь первые, папа.

— Похоже, — согласился Гудзи. — Но крайней мере, о предшественниках я не слышал.

— Мы облетим планету и станем местными Магелланами? Так?

— Вероятно.

— И наши имена войдут в здешнюю историю?

— Если ее вообще будут писать… — грустно уточнил Гудзи. Он не разделял восторженности сына, ибо чувствовал: все самое тяжелое еще впереди.

Когда «Гном» вышел на круговую орбиту, поверхность планеты просматривалась как однородная сероватая равнина. В окулярах же смотроскопа Малыш хорошо различал взметнувшиеся ввысь серые пики горных вершин, иногда с чернеющими пятнами глубоких провалов.

— Папа, скалы! — восторженно закричал Малыш. — Я впервые их вижу! Здесь не такой скучный пейзаж, как на Бете!..

Гудзи вспомнил, что, когда кружили над Бетой, Малыш не лез к окулярам, а довольствовался экранным изображением. Потому, наверное, пейзаж и показался ему скучным. А теперь вот интересуется тонкостями.

Что ж, растет ребенок…

— Зато здесь климат более суровый, — напомнил Гудзи. — Все-таки очень далеко от звезды. Край системы!

— А контейнеры для руды уже отделились? — Малыш тут же перескочил на более конкретную тему.

— Еще рано. Вот засеку координаты рудных выходов… Их ведь делали автоматы больше стал лет назад… Что-то могло измениться… Потом наберу программу…

Через час «Гном» содрогнулся. Ракетоконтейнер отделился от него, как бы задумался на несколько минут и плавно соскользнул на более низкую орбиту.

— И что теперь, папа? — Малышу явно не терпелось опередить события.

— Ракета опустится на Эпсилон, выйдут роботы, найдут руду, загрузят ее в отсеки, контейнеры закроются, и ракета выйдет на ту же орбиту. Нам останется состыковаться и улететь. А роботов оставим Эпсилону. На память! Когда-нибудь местные жители — если они появятся! — найдут этих роботов и станут гадать: откуда они взялись? какая цивилизация их забросила? и, главное — зачем?..

— А тебе не жалко их, папа?

— Что же делать, мальчик мой? И руда и роботы для ракетоконтейнера неподъемны. Или-или… Привыкай к потерям! Ни одно серьезное дело без них не обходится. В детстве отец учил меня: «Не бойся потратить пять долларов, чтобы заработать десять. Будешь бояться трат — ничего не заработаешь».

… Очередной сеанс связи с Бетой принес тревожную весть.

— Наш рентгеновский телескоп, — сообщил Кравец, — засек метеоритный поток в сторону орбиты Эпсилона. Когда он вырвался из пояса Оорта, нам неизвестно, А обнаружили его сегодня.

— Эпсилон через него пройдет? — уточнил Гудзи.

— Похоже, им не разминуться, — грустно ответил Кравец.

— Что же нам — немедленно покидать орбиту? — голос Гудзи задрожал. — Мы еще не дождались контейнеров…

— Вам не уйти, — так же грустно сообщил Кравец, — Скорость потока выше маршевой скорости «Гнома». Он ведь всего лишь «Гном»… Даже если вы немедленно рванетесь с орбиты, — поток вас настигнет.

— Что же вы решили? — почти прошептал Гудзи.

— Что вам надежнее сесть и переждать, — жестко произнес Кравец. — Лишь в этом случае у вас максимальные шансы. Масса Эпсилона почти равна массе Земли, Вас не раздавит… Пройдут метеоры — взлетите и уйдете. В крайнем случае — без контейнеров.

— Сколько времени у нас в запасе?

— Часов семьдесят, — Кравец вздохнул. — Потом первые метеориты подойдут к Эпсилону. И дальше уже — как повезет, Отсюда поток смотрится с ребра. Много не разберешь…

— Тогда разрешите не ждать контейнеров, — попросил Гудзи. — Не знаю, когда они вернутся. Программа рассчитана на результат, а не на время. Поднимутся — пусть поболтаются на орбите. Потом прихватим.

— Само собой, — согласился Кравец. — Если, конечно, их не разобьют метеориты… Были бы вы живы! Контейнеры найдутся и другие…

— Какова глубина потока? — спросил Гудзи. — Сколько нам сидеть на планете?

— Глубина пока не ясна, — признался Кравец, — Я же сказал с ребра видим, но исследования продолжаются. Появится ясность — сообщим, без нашей команды с Эпсилона не стартуйте. Можете сразу угодить в поток. Как все мы врезались в планетарную туманность… Боюсь, суток десять-пятнадцать вам придется просидеть…

— Жаль, что весь наш полет насмарку, — Гудзи вздохнул.

— Как и вся наша экспедиция, — продолжил Кравец. — И как экспедиция Гулля… Поторопился пан Бетельгейзе! Что ему стоило подождать миллиончик лет? Увы, со звездами не шутят…

— А если бы он взорвался, когда здесь жили бы уже миллионы землян? — возразил Гудзи. — Представляешь ситуацию?

— Представляю! — Кравец произнес это как-то очень бодро. — К тому времени торопливая Марлен очень далеко убежала бы от Бетельгейзе. И взрыв его ничего для нас не значил бы. Или почти ничего… Так, дальнее космическое явление… Сверхновые взрываются в нашей Галактике каждые полвека. Лишь бы только от нас подальше!..

— Как здоровье экипажа? — спросил на прощанье Гудзи. Постеснялся спросить только о Линде.

— Идем на поправку, — ответил Кравец. — И твоя Линда — впереди всех. Потому что первая рискнула.

Отключившись, Гудзи мысленно вернулся к словам Кравца: «К тому времени торопливая Марлен очень далеко убежала бы о Бетельгейзе…» Верно, пожалуй! Кравец всегда умел оценивать события в динамике, а не в статике. Не считал нынешнее положение вечным. Короче — мыслил диалектически. Потому, наверное именно его назначили командиром корабля и начальником экспедиции. При том, разумеется, что были за его плечами и знания и опыт.

Учился Мечислав Кравец в Краковском университете, работал астрономом-звездником на пяти крупнейших обсерваториях Северного полушария, считался крупным специалистом по шаровым скоплениям и вдруг пошел студентом в школу астронавтов. А когда закончил ее, — участвовал в крайне рискованной экспедиции к центру шарового звездного скопления, где подозревали наличие «черной дыры».

От притяжения этого космического кошмара земным астронавтам удалось увернуться, Кравец стал знаменитым, как и весь тот экипаж, и назначение Кравца начальником экспедиции к Марлен было вполне естественным.

А звездная система Марлен, на самом деле, довольно быстро приближалась к созвездию Орион и в районе Бетельгейзе оказалась, в общем-то, случайно. Как натуралист Анри Мюс — в районе храма Ангкор-Ват. Но натуралисту повезло, а Марлен — нет. И самой этой системе, и всему земному человечеству, которое звездою заинтересовалось.

Еще в самом начале XXI века астрономы Земли засекли звезду класса В2 — с такими же характеристиками, как у Солнца, которая выдвинулась из-за плотной, не проницаемой для земной астрономии газопылевой туманности и пошла к Ориону.

Скорость собственного движения этой звезды оказалась самой высокой на земном небосводе. Словно кто-то откуда-то выстрелил этой звездной системой.

Откуда появилась она за той громадной газопылевой туманностью, сколько времени двигалась за нею, — никто не знал. Туманность была столь же непроницаема, сколь и знаменитая «Конская голова» — тоже, кстати, соседка Ориона. Вполне возможно, что звезда попала за ту туманность еще в доисторические для всякого человека времена.

Блуждающие звезды — не такая уж великая редкость в нашей Галактике. Среди них больше всего молодых, горячих голубых гигантов. У них и название общее для всей земной астрономии — «голубые бродяги», или «голубые путешественники». Оно родилось еще в конце двадцатого века. Чаще всего эти звезды отрываются от родных, молодых звездных скоплений и устремляются за старыми скоплениями звезд, проходящими мимо. Притяжение массивных старых скоплений оказывается сильнее притяжения молодых — но только на их окраинах.

Никакая жизнь вблизи таких голубых гигантов невозможна — слишком сильно их ультрафиолетовое излучение. И поэтому земные астрономы не проявляют к ним повышенного интереса.

Другое дело — бродячие желтые звезда того же класса G2, что и Солнце. Их не так много, как голубых, но вокруг них могут быть планеты, и на планетах может отыскаться жизнь или, по крайней мере, — условия для нее. А это уже землянам всегда интересно. По сути ведь и само наше Солнце — одинокая блуждающая звезда.

Поэтому и новое желтое светило, нацелившееся на левое плечо Ориона, заинтересовало землян, получило имя великой киноактрисы Марлен Дитрих и стало специальный предметом исследования всех космических обсерваторий Солнечной системы и на всех астрофизических диапазонах — оптическом, рентгеновском, инфракрасном, ультрафиолетовом и гамма-лучевом. Звезду Марлен наблюдали молодые астрономы со спутников Марса и Юпитера, автоматические обсерватории с колец Нептуна и со спутниковых орбит Плутона. И вся эта огромная информация стекалась в лаборатории Пасадены на тихоокеанском побережье Калифорнии. А оттуда, уже обработанная, систематизированная, расходилась по всей планете.

Довольно скоро возле Марлен обнаружилась небольшая, компактная система с тремя планетами примерно земных размеров и двумя планетами-гигантами, расположенными, как и в Солнечной системе, посередине других. Правда, расстояния между планетами в системе Марлен были неизмеримо меньше, чем в система Солнца, И, следовательно, межпланетные путешествия там оказались бы короче и легче, чем возле Солнца.

Для начала планеты системы Марлен назвали буквами греческого алфавита, оставив поиск более точных имен на усмотрение будущих исследователей.

Когда информации скопилось предостаточно, к Марлен направились один за другим автоматические разведывательные зонды. Они шли подряд, цепью, и у каждой ракеты была своя, узкая задача. А через сто лет после первых зондов ушла к Марлен и экспедиция Гулля, обеспеченная стремительным прыжком в надпространстве. Он был уже испробован в полетах к звездным скоплениям и — конкретно на маршруте к Марлен — автоматическими зондами.

И вот в итоге всей этой колоссальной работы таком печальный результат — давно предсказанный, но, как любое несчастье, всегда неожиданный взрыв Бетельгейзе.

…В поисках места для удобной посадки Гудзи начал внимательно рассматривать распростертую под ним планету. Всюду цепи неприступных, ощетинившихся, припудренных чем-то (снег?) утесов. Иногда средь них зияют глубокие бездны или мелькают крошечные плоскогорья с извилистыми трещинами каньонов Невольно вспомнился наводящий жуть земной остров Эстадос, что невдалеке от Огненной Земли. Гудзи видел его однажды под собою из самолетного иллюминатора. Но, если на Земле подобные места — редкость, то здесь, похоже, это самая обычная картина.

Виток за витком, с автоматически смещающейся орбитой — но все бесполезно! А время начинало поджимать. Лишь через тридцать часов непрерывных поисков Гудзи, наконец, обнаружил среди острых, нацеленных ввысь вершин черный провал в несколько десятков миль, заканчивающийся ровной плоскостью. Будто кто-то специально вырубил здесь до основания горные пики под площадку для посадки и стартов космических кораблей.

— То, что и требуется, — сказал Гудзи с облегчением и на следующем витке повел «Гном» на снижение.

Планетолет сел удачно — в серую, рыхлую и, как вскоре выяснилось, снежную массу вблизи небольшого леска.

Не все оказалось так уж безнадежно. Датчики сообщили, что в нижних слоях атмосферы Эпсилона содержится немало кислорода, хотя и меньше, чем нужно для дыхания. Кислород можно выделить и очистить. Воду можно добыть из окружающего снега. Пища пока имеется. Взяты в полет и семена овощей и фруктов. Одним словом, жить можно.

За время положенной адаптации на новом месте астронавт убедился, что извне ни «Гному», ни его обитателям ничто не угрожает. Значит, можно совершить вылазку на Эпсилон. «Наверное, было бы нелепо упустить такую возможность, — рассуждал Гудзи. — Немногим удается первыми ступить на чужую планету. На Бете это выпало людям Гулля. Здесь — мне. И, пожалуй, не стоит с этим тянуть. Кто угадает силу и характер излучений, которые вот-вот обрушатся на Эпсилон вслед за метеоритным потоком?»

Гудзи надел планетный скафандр и выбрался в тамбур-шлюз, плотно задраив за собой люк, ведущий внутрь «Гнома». А через три минуты, расконсервировав внешний люк, оказался вне корабля.

4.

На Эпсилоне шел снег. Мягкие, рыхлые хлопья валили со всех сторон и затушевывали линию горизонта. Она всюду была нечеткой, размытой, туманной. Серо-белое небо как бы постепенно переходило в такие же серо-белые горы, вершины которых терялись в снежном мареве. Лишь кое-где короткие порывы ветра вдруг закручивали снежные столбы, они быстро уносились вдаль и не возвращались.

«Повезло нам, — подумал Гудзи. — Чудом проскочили. Выбрать площадку при таком снегопаде оказалось бы совсем невозможно».

Он даже содрогнулся в своем скафандре от того выбора, который мог ожидать их на орбите: или садиться вслепую, в снежную кашу, или дождаться метеоритной бомбардировки. Ну, первые атаки метеоритов «Гном» еще как-нибудь выдержал бы… Но никто ведь не знает глубину метеоритного потока. Может, таких атак предстояли сотни? А «Гному» наверняка хватило бы и пяти, чтобы превратиться в решето.

Оказавшись на внешней стороне планетолета, Гудзи долго не мог решиться покинуть его — словно намертво прирос к родному металлу. Другое дело, если бы виднелась почва. А то снег… Что под ним?

Потом вспомнил о телескопическом щупе, который ждал своего момента в корпусе возле люка. Отогнул кольцо, повернул его дважды, вынул щуп из гнезда и не спеша погрузил его в снежную массу. Легко преодолев дюймов двадцать пять, щуп уперся во что-то твердое, Гудзи повторил зондирование в других местах. Результат обнадеживал: проходя немного, щуп, как и прежде, фиксировался. Теперь можно и самому…

Держась за поручни, Гудзи очень осторожно начал спуск. И вот уже по колени стоит он в снегу на чужой планете — первый здесь человек! — и напевает древний гимн астронавтов Земли: «Мы — дети Галактики…» Торжественная минута! Но никто этого не видит, никто про это не знает. Кроме Малыша… Если за высадкой первых земных космонавтов на. Луне наблюдали десятки миллионов телезрителей, а за высадкой на Марсе — уже несколько миллиардов, то здесь — один Малыш. Через телекамеру…

Разумеется, экспедиция на Бете получит видеоклип. Когда-нибудь, может, его привезут и на Землю. Но ни мать, ни сестренка, ни даже отчим, будь он неладен, никогда этого клипа не увидят. Их уже нет в живых. Пока летел Гудзи до Беты, их век на Земле кончился. Как и век всех, с кем Гудзи играл в детстве и учился в школе. Потому что время на корабле, который мчится в надпространстве со сверхсветовой скоростью, тянется неизмеримо медленней, чем время на Земле. Гудзи и вся экспедиция Кравца еще живут в своем столетии, а на Земле сейчас — следующее. И, если им удастся вернуться, — Земля за это время отмотает еще один век. И попадут они на совсем другую Землю. И будут встречены ею как древние ископаемые…

…Протыкая щупом снег, Гудзи осторожно обошел вокруг «Гнома», затем, уже увереннее, еще и еще раз. Проложенная тропа пригодится — и для детального осмотра корабля, и для прогулок Малыша. Но, конечно, при условии, что метеоритный поток ничего неожиданного с собой не принесет.

Разумеется, хорошо бы отойти от «Гнома» подальше, поискать образцы здешних геологических пород, а, может, и местных растений. Герметические камеры для них пустуют вокруг люка. Все предусмотрено! Но не обернулось бы трагедией такое торопливое любопытство. Разве недостаточно случая с Ван Донгом? Что таится под снежным покровом в леске? Да и лесок ли это?.. Вот имелись бы с собой исследовательские роботы!.. Но, увы, исследование Эпсилона не было предусмотрено программой, и «Гном» привез только роботов-грузчиков. Да и те сейчас неведомо где — то ли еще вкалывают на выходах цирконитов, то ли уже лежат плашмя, выключенные при взлете ракетоконтейнера.

Возвращаясь в корабль, Гудзи думал, что Малыш набросится сейчас с вопросами о «внешних» впечатлениях. Но, видимо, Малышу хватило того, что видел он в телекамере, и заговорил он совсем о другом:

— Папа, когда Кравец сказал тебе о метеоритном потоке, он упомянул пояс Оорта. Я не знал, что это такое, и спросил у компьютера. Ответ обозначился странный: пояс космических обломков, окружающий Солнечную систему. Но мы-то в системе Марлен! Или тут тоже свой пояс Оорта?

— Представь — тоже? — подтвердил Гудзи, медленно расстегивая скафандр. — Наш звездолет зафиксировал его, еще когда мы шли к Бете, Возможно, это явление универсальное. Разумеется, для тех звездных систем, где есть хоть какая-то жизнь.

— Неужели этот пояс чем-то связан с жизнь? — удивился Малыш.

— Наоборот! — Гудзи рассмеялся. — Жизнь связана с ним! Когда в середине двадцатого века голландский астроном Ян Оорт открыл этот пояс вокруг Солнечной системы, он и представить себе не мог его значения для развития жизни. Он даже не считал это открытие главным в своей судьбе. Но в историю вошел именно с этим открытием! Лишь потом выяснилось, что это громадное кольцо за орбитой Плутона поглощает такую массу космического мусора, которая вполне могла бы смести жизнь и с Земли и с других планет, — если бы она там зародилась. Но весь этот мусор вязнет в поясе Оорта, замедляясь от множества столкновений. И остается на дальних орбитах за Плутоном. Лишь редкие «выстрелы» оттуда раздаются — кометы, болиды..

— А они почему не вязнут?

— Потому что находятся на внутренней стороне пояса. Когда извне с бешеной скоростью врывается в этот пояс нечто крупное, — затухающая волна столкновений может вытолкнуть с внутренней стороны что-то мелкое — комету или болид. Или вот поток метеоритов, как в нашем случае. Мы же все-таки в зоне катастрофы! И кольцо здешнее потоньше солнечного. Видно, ворвалось что-то в систему Марлен с внешней стороны. И дошло бы до планет, если бы не застряло в поясе Оорта. А метеоритный поток — это ведь для планеты мелочь. Жизнь он нигде не уничтожит, крупных катастроф не вызовет. Лишь для нашего «Гномика» он опасен.

За этими объяснениями Гудзи сложил и убрал в шкаф скафандр и решил доложить о первой своей вылазке командиру экспедиции. Он уже предвкушал изумление и некоторую зависть экипажа.

Однако Бета не отвечала. Гудзи трижды повторил вызов. Ответа не дождался. Лишь очень сильный фон звучал в динамике. Необычно сильный! Как будто космос специально подавлял далекий голос Беты.

5.

Пришлось перейти на дублирующую радиосхему «Гнома» совершенно новенькую, безупречно надежную. Но и она молчала.

Гудзи тяжело вздохнул, вытащил из шкафа скафандр, снова облачился в него, выбрался наружу, протоптал в снегу тропинку метров на пятнадцать в сторону и нажал кнопку связи.

— Малыш, ты меня слышишь? — спросил он.

— Слышу, папа! — тут же отозвалось в наушниках.

— Выключаю передачу. Попробуй меня вызвать.

Нажатие кнопки на скафандре, — и тут же нетерпеливый зуммер в наушниках.

— Ты меня слышишь, папа?

— Слышу. Теперь давай то же самое по старой схеме. Переключай!

Старая, основная радиосхема «Гнома» действовала так же безупречно, как и новая. Даже фона не было.

— Наше с тобой радио в порядке, — заключил Гудзи. — И это особенно печально.

— Почему печально? — удивился Малыш.

— Потому что до неполадок нам не дотянуться. Они не у нас, Нам остается только ждать.

Ждал Гудзи терпеливо, надеясь, что дело не в какой-то новой беде на Бзте, а всего лишь в метеоритном потоке. Никто не знает, что могла принести с собой во внутренние области планетной системы громадная масса метеоритов. Пройдут же они когда-нибудь…

На Земле так называемые электрофонные — звучащие! — метеориты были известны очень давно. Еще в средние века наблюдали их и в России, и в Китае. И в летописях тех лет остались вполне грамотные записи. К концу двадцатого века стало ясно, что электрический заряд накапливается на поверхности многих метеоритов задолго до их вторжения в атмосферу планет. А уж само это вторжение вызывает и звуковые и радиоволны. И, естественно — радиопомехи.

Однако никто на Земле еще не наблюдал электрофонных метеоритных потоков неведомой эшелонированности. Никто не связывал их прохождение мимо Земли с бесперебойностью радиопереговоров. И уж тем более никто не изучал это явление в зоне взрыва Сверхновой.

Кругом тут вырисовывалась одна сплошная неизвестность…

Малыш быстро устал разбираться в причинах молчания радио и впал в апатию. Слишком уж долгой оказалась череда несчастий, обрушившихся на экспедицию. Детская психика явно ее не выдерживала.

Довольно долго Гудзи отговаривал Малыша от выходов наружу, но в конце концов наступил момент, когда отговаривать стало опасно. Малыш быстро терял интерес ко всему, кроме этого. И Гудзи боялся, что однажды и к такому выходу будет потерян интерес. Тогда уже и не выгонишь… Потому и разрешил. В первый раз — совсем ненадолго. А затем последовали другие вылазки, более продолжительные. Как и отец, Малыш протаптывал радиальные тропинки от планетолета во все стороны, добывал из-под снега образцы минералов, определял щупом глубину снежного покрова. Постепенно мальчишка научился передвигаться в скафандре почти свободно. Длительные физические тренировки не пропали даром.

Одновременно восстанавливались и другие интересы ребенка. Как-то, вернувшись на корабль, Малыш попросил:

— Папа, расскажи что-нибудь о своих и маминых родителях. Я не раз читал и слышал про бабушек и дедушек. Но у других детей. Надеюсь, у меня они тоже были?

— А как же? — Гудзи рассмеялся. — Без этого никто не обошелся. Просто не все про них знают, не все помнят, Да и не все интересуются. Но, если тебе интересно — расскажу, о своих, понятно, побольше. О маминых — только самое главное. Познакомился я с ними, когда они уже отдыхали от работы. Мама была у них последним ребенком — младшенькая, любимая, но, к счастью, не избалованная. Только о ней они и говорили. О себе почти ничего. Отец ее всю жизнь прослужил аптекарем в маленьком городке. А бабушка твоя ему помогала, заменяла его, когда он болел. Они считали себя домоседами, мало ездили — даже под старость, когда стали свободными от работы. Зато много читали, пересмотрели бездну кинофильмов. Рядом с их домом стояла городская библиотека. Она по сути стала их домашней библиотекой. Тут им, конечно, повезло. Знали они очень много, хотя и не ездили далеко. Вот, пожалуй, и вся моя о них информация.

— А о твоих родителях?

— Тут приготовься слушать очень длинную историю.

— А куда нам спешит? Прозвучало это тихо и грустно.

— Ты прав, сынок, — согласился Гудзи. — Начнем сегодня? Или завтра?

— Сегодня… Завтра… — Малыш вздохнул и печально улыбнулся. Совсем по-взрослому. — Это ведь все в нашей власти. Захотим — и «сегодня» продлится больше суток. Захотим — и «завтра» начнется через минуту. Мы тут ни от кого не зависим во времени. Это совсем не так, как на звездолете. Там у всех общее расписание, общее время. Давай начнем прямо сейчас! Пока мне не расхотелось слушать.

— Что ж… Вернемся на Землю, сынок. В самый конец прошлого столетия. Представь себе паренька, очень похожего на меня. Такая же квадратная физиономия с широкими скулами. Такие же холодные серые глаза. Такие же негустые русые волосы. Только росточком он был по ниже меня на полголовы. Да в плачах чуть пошире. Крепенький, в общем, парень. Сильный, выносливый. Звали его Арсений. Фамилия была наша с тобой. Специальность — гидрограф. Происхождение — потомок русских эмигрантов. Это вот и был твой дедушка…

6.

Значительную часть своей жизни Арсений проводил в приполярных широтах. Результаты его исследований охотно печатали самые солидные научные журналы. Его научное имя знали «узкие» специалисты чуть ли не всего северного полушария. Потому что в Антарктике он не бывал — только в Арктике. А дома своего не имел — снимал квартиры.

Казалось, во всем этот человек преуспел, кроме, разве, одного — не обзавелся семьей. Экспедиции шли подряд, а короткое время между ними заполняли поиски партнеров, необходимых средств и сборы для очередного броска на Север. Времени на создание семьи и заботу о ней совершенно не оставалось. Потому и в собственном доме нужды не возникало.

Однажды, вернувшись из очередной приполярной экспедиции, которую Арсений, как и некоторые прежние свои, считал «уже последней», он обнаружил в памяти компьютера в своем офисе крайне заинтересовавший его факт. Известный британский нефтяной концерн «Аллекс» доводил до сведения заинтересованных лиц, что первому ученому исследователю «мерцающего» Бофортского течения назначена премия в полмиллиона фунтов стерлингов и приличная пожизненная пенсия.

Арсений немного знал то таинственное северное течение, о котором больше говорили, чем писали, пересекал его не однажды, но никогда не изучал его всерьез. Спроса не было… Знал и организационную сторону дела: удобнее всего добираться до него с мыса Барроу, судно для работы фрахтовать в Канчике, там же можно закупить для экспедиции все необходимое, эскимосов для сопровождения лучше всего нанять уже после того, как экспедиция минует Чукотское море, — в каком-нибудь из прибрежных селений моря Бофорта. Чего их везти издалека?

Все эти сведения не пришлось отыскивать через компьютерную сеть. Они были в голове Арсения. Как и многое другое относящееся к этому делу. Выяснить следовало лишь одно: не опередил ли уже кто-нибудь?

На это ушел час. Соперник не отыскался, и Арсений решился попытать счастья. Благо, начать он мог, не дожидаясь аванса от «Аллекса», а партнеров на этот раз подыскивать не хотел. Ибо любой напарник окажется и претендентом на часть заманчивой премии.

Лишь один вечер понадобился Арсению на сборы. Собственно, он и не распаковывал походные рюкзаки. Утром он уже вылетел на Аляску. Борьба за большие средства требует мобильности. Иначе все прозеваешь.

…Заключительную часть той экспедиции он провел на дрейфующей льдине, которую несла непонятная и временами довольно сильная подводная река. Изучать особенности и капризы этой реки имело смысл только ради одного — строительства нового нефтепровода. Значит, концерн «Аллекс» намерен продолжать освоение Крайнего Севера Канады. Значит, у него есть секретная пока информация от геологов, которые что-то новенькое тут нашли. Что-то такое, ради чего стоит тянуть нефтепровод, ставить поселки, вгрызаться в землю, богатства которой непременно все окупят. В том числе и премию и пожизненную пенсию для Арсения. Все начинается с геологов! Не зря у «Аллекса» геологические службы разбросаны по всему свету…

Законтрактованные Арсением эскимосы вполне обеспечивали на льдине стабильный быт в просторном иглу и позволяли исследователю заниматься одной только наукой. Но с кем поговорить по душам поздним вечером? Кто поможет в контрольных замерах, ведении записей и обслуживании приборов? Лишь громадная премия, о которой эскимосы и не подозревали, заставила Арсения пойти на такой шаг, отказать себе в старой привычке иметь под рукой надежного и грамотного помощника.

Течение меж тем все дальше уносило льдину от прибрежных вод. Вскоре подернулись дымкой, а потом и вовсе исчезли за горизонтом крошечные скалистые островки — последние кусочки суши. В предчувствии недоброго, эскимосы забеспокоились, а вскоре, тревожно поглядывая в сторону берега, дали понять Арсению, что пора покидать льдину, но Арсений лишь отшутился: у страха, мол, глаза велики. А когда сопровождающие еще раз намекнули об опасности дальнейшего дрейфа, Арсений отмолчался. Он и сам прекрасно понимал, что пора бы назад. Но для серьезных выводов еще не хватало наблюдений. Течение пока раскрыло себя не полностью. Эскимосы же взять это в толк никак не могли.

Ученый прекрасно понимал состояние этих двоих северян — пожилого и молодого. У них были совсем другие критерии для оценки событий. И поэтому он не удивился, когда следующим утром рядом не оказалось их катерка, привычно сопровождавшего льдину, Единственное, что напоминало о нем, — черная точка на горизонте. Добрые эти люди оставили на льдине почти все продовольствие. Видимо, надеялись быстро добраться до какого-то известного им прибрежного жилья.

Только через неделю, когда характер течения определился достаточно ясно, Арсений направил и свой катерок к суше. Никогда еще он не находился от берега в такой дали. Страха, правда, не испытывал. И, наверное, поэтому несчастье застало его врасплох: подводная льдина раскрошила лопасти гребного винта. И тут же катерок потащило к северу. Оставалось последнее — просить помощи через радиостанцию «Аллекса», которой регулярно сообщал Арсений свои координаты. Однако и здесь подвернулась беда. Как выяснилось позже, именно в эти дни и на этих волнах пиратски вклинилась в эфир новая радио корпорация из Канады. Она заполонила все рекламой модной музыки, и оттого не сразу поисковый вертолет концерна отыскал и снял со льдины насквозь простуженного, с обмороженными конечностями Арсения.

Поправлялся он долго. А слава героического полярного исследователя — вместе с премией «Аллекса» — отыскала его быстро.

Теперь он сделался состоятельным человеком и с удивлением начал обнаруживать вокруг себя непривычный, сравнительно спокойный мир. Оказалось, что в этом мире можно никуда не спешить, никуда не мчаться, ибо до конца своей жизни Арсений теперь мог не думать о заработке. А делать деньги ради денег никогда не умел и не хотел. Что в этом проку? Всех денег не заработаешь… Тут-то для него и высветлилась возможность оставить северные экспедиции ради книг воспоминаний и научных итогов, всерьез подумать о своем доме, о будущей семье, о будущем сыне. Арсений очень хотел иметь сына и мечтал назвать его Гудзи — в память отца и сына Гудзонов, брошенных на смерть взбунтовавшейся командой во льдах Арктики. Уж какой известностью в те времена пользовался Генри Гудзон!.. Однако матросы не посчитались ни с его славой, ни с тем, что рядом с отцом — малолетний сын.

Не раз Арсений задавался вопросом: отчего же возникла такая жестокость к отцу с сыном и семерым преданным им людям? Ответа никак не находил. И не хотел верить в расхожую версию о том, что причиной жестокости могла ставь нехватка провианта па судне.

Так или иначе, но попытка вникнуть в суть той далекой трагедии привела Арсения к прописной истине: брать с собой детей в рискованные исследовательские экспедиции — высшее сумасбродство.

… Тут, осознав, что брякнул лишнее, Гудзи прикусил язык. Однако Малыш, увлеченный рассказом отца, похоже, не обратил на последнюю фразу никакого внимания.

— Ну, что же ты замолчал, папа? — напомнил он о себе.

— На свою премию, — продолжил Гудзи, — Арсений купил двухэтажный дом с парком во Флориде. Покупку эту регистрировала молоденькая секретарша мэрии. Звали ее Ирэн, и она была моложе Арсения на девятнадцать лет. Но он был еще очень крепким и приметным мужчиной. К тому же — богат и знаменит… Поэтому Ирэн не отказалась, когда Арсений предложил ей выйти за него замуж.

Вскоре у них родился сын, и его назвали Гудзи. А потом — дочь Жаклин.

— Тебе все понятно? — уточнил Гудзи у Мальша.

— Все! — нетерпеливо отозвался Малыш, — Продолжай!

— Ирэн исполнилось тридцать девять, Гудзи — девятнадцать, а Жаклин — четырнадцать лет, когда от неожиданного сердечного приступа Арсений скончался. По мнению домашнего врача, разом сказались все северные перегрузки. Многие люди, долго работавшие на Севере, умирают именно таким образом — без изнурительных болезней, но рано, в одночасье. Лекарствами им не поможешь, потому что все неожиданно… А через полтора года Ирэн решила выйти замуж вторично — за человека, влюбленного в нее всю жизнь, еще со школьной скамьи. Он занимался адвокатской деятельностью и тоже хотел иметь детей, Ирэн родила ему двух близнецов — мальчика и девочку.

К этому времени Гудзи уже учился в астроколледже, жил в студенческом городке, в той же Флориде, отчаянно увлекался астрономией и астронавигацией, а также девушкой с медицинского факультета — Линдой. По окончании учебы они собирались пожениться.

Хоть от колледжа до дома можно было добраться на биолете за сорок минут, Гудзи наведывался домой редко — только на каникулы да дни рождения. Из-за отчима…

Поначалу отчим пытался увлечь пасынка сложностями трактовки законов. Но Гудзи относился к этому равнодушно и предпочитал проигрывать на компьютере возможные сложности, которые могут возникнуть в будущих космических экспедициях. Адвокат в этом ничего не понимал.

Позже отчим попытался заинтересовать пасынка охотой и верховой ездой. Уступая ему, Гудзи начал делать некоторые успехи в вольтижировке и пулевой стрельбе по мишеням. Но относился к этим занятиям настолько вяло, что отчиму быстро надоело понукать. И он оставил Гудзи в покое, сочтя его лентяем и лежебокой. Особенно возмущала его способность пасынка часами валяться на диване с документальными книгами о космических экспедициях. Учебой отчим это не считал.

Со временем отчуждение в семье росло, общение не приносило удовольствия и становилось все более редким.

Ирэн, наблюдая такие отношения, сделала свои выводы и выделила Гудзи треть дома и треть парка. В порыве благодарности Гудзи от парка отказался.

— Хорошо, стану ухаживать за парком сама, — пообещала Ирэн. — Но, если захочешь, — всегда можешь забрать свою долю.

Скоро Гудзи понял, что треть — хоть и от просторного дома — это очень мало. Только в детстве родной дом казался почти необозримым. Теперь же, битком набитый разным добром, он казался совсем тесным. Разве будет чувствовать себя здесь полноправной хозяйкой Линда? Да еще под боком этот нудный отчим, который считает полезными и нужными только свои занятия…

Линда тоже не очень-то стремилась жить, подчиняясь порядкам старшего поколения семьи. Вить же семейное гнездо у родителей Линды в Калифорнии казалось и вовсе безрассудным. Из их крошечного домика апартаменты Гудзи во Флориде представлялись королевским дворцом.

Но в конечном итоге, как и у большинства молодых, семейный дом должен был определяться — хотя бы поначалу! — местом работы.

Когда Гудзи с Линдой закончили колледж, они сыграли скромную свадьбу и остались в студенческом общежитии. Пока… Гудзи предлагали место оператора на станции слежения за метеорологическими спутниками Земли. Он отказался. Предлагали место научного сотрудника при известной Паломарской обсерватории — опять же для работы со спутниками, астрономическими, то есть летающими обсерваториями. Ибо на должность «чистого» астронома диплом колледжа «не тянул». Тут требовалось уже университетское образование. Гудзи отказался и на этот раз. И там и тут платили мало и невелики казались ему перспективы продвижения. Линда, менее требовательная к выбору престижной работы, устроилась врачом при колледже, учить людей можно всюду, — не раз говорила она.

Вскоре Гудзи решил пройти конкурсный отбор супружеских пар на участие в космической экспедиции к звездной системе Марлен. Как раз к этому времени возвратилась на Землю сигнальная ракета экспедиции Гулля, возвестившая: «Планета Бета воистину прекрасна и как нельзя лучше пригодна для жизни».

Всепланетный конкурс выявил немногих счастливчиков, коих зачислили в экипаж и начали готовить к полету. Гудзи и Линда оказались в их числе. И не в последнюю очередь потому, что Гудзи назубок знал почти все главные ошибки, просчеты и главные достижения чуть ли не всех земных космических экспедиций — от первой высадки человека на Луне до последних полетов к центрам шаровых звездных скоплений. Никто из его ровесников подобной эрудиции не обнаружил. Все остальные пытались добыть нужную информацию из компьютерной сети.

7.

Серый снег все валил и валил. Надежды Гудзи, что снегопад прекратится, давно растаяли. Приходилось часто выбираться из «Гнома» и расчищать завалы вокруг. Планета словно хотела навечно захоронить кораблик, укутывая его в мягкую могилу, «В начало местной зимы попали, что ли?» — думал Гудзи. И все не решался включать наружный обогрев корпуса — берег энергию. Тут ведь только начни — конца не будет…

Однажды, когда в очередной раз Гудзи собрался на расчистку, внешняя крышка тамбур-шлюза начала сдвигаться медленнее обычного. «Неужели все-таки замело?» — подумал астронавт.

За сдвинувшейся крышкой серой стеной стояла пока еще рыхлая масса снега. Первое же прикосновение к ней нарушило равновесие, и снег посылался в тамбур-шлюз. Произошло то, чего давно боялся Гудзи, — вычищать снег пришлось уже из самого корабля.

Гудзи выдул его из шлюза повышенным давлением воздуха, тут же задраил люк и все-таки включил наружный обогреватель.

Примерно за час снег должен был отступить. Но если бы в это время кто-то вздумал визуально искать «Гном»… Только высокая телескопическая радиомачта, выдвинутая из корпуса, и выдавала место его временной могилы.

По сути Эпсилон послал первое серьезное предупреждение о том, что временная могила астронавтов может стать их постоянной могилой.

А Бета все не отвечала, густой космический радиофон оставался прежним, и Гудзи все меньше верил в возможность скорого спасения из снежного плена. Он понимал, что со временем иссякнут и физические и нравственные силы. Понимал это и Малыш. Он замкнулся в себе, и во взгляде его чувствовалась безысходность.

Странная, никогда прежде неведомая сонливость начала одолевать Гудзи. Он еще пытался через силу занимать себя чем-нибудь полезным: возился с растениями в крошечной оранжерее, коротенько вел дневник, безответно вызывал Бету.

Но все чаще липкой паутиной охватывало его равнодушие. Уставший мозг с трудом реально оценивал обстановку. Малыш большую часть времени спал, ел мало и неохотно, ничего уже не читал и не искал в памяти компьютера. Гудзи очень серьезно опасался, что все более длительный их сон однажды не оборвется — станет вечным.

Впрочем, допустить этого он не имел права. Как и признаться в таких опасениях Малышу? И постоянно напоминал себе, что еще есть возможность вырваться. Хоть и со страшным риском.

Однако на всякий случай радиомаяк включил на постоянную работу.

8.

— А ведь мы медленно умираем, папа, — печально, тихо произнес однажды Малыш. — Ты хоть понимаешь это?

— Когда-то наш классик Марк Твен сказал: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены». — Гудзи улыбнулся и потрепал сына по голове. — Надеюсь, и ты скоро скажешь это. Мы, конечно, влипли капитально. Но умереть нам просто не дадут. Или сами себе не дадим. Ты забыл, что мы можем взлететь в любой момент? Просто я не хочу рисковать. Эти проклятые метеориты все еще могут тянуться милю Эпсилона. Но уж если нечего станет терять!.. Подпрыгнем, подберем свой контейнер и побежим к Бете. Авось, проскочим! Если у тебя есть выбор между верной смертью и риском, — что ты выберешь?

— Конечно, риск, пап! — с неожиданной радостью ответил Малыш. — Вообще, я рисковый парень! Значит, мы не умрем?

— Ни за что! — твердо пообещал Гудзи. — Отсыпайся, пока, можно… Как еще придется в рискованное в полете рискованному — то парню…

— Папа, — задумчиво произнес Малыш, — а зачем люди вообще так упорно рвутся в космос, рискуют, погибают? Чем плоха Земля? Почему с нее обязательно надо куда-то улетать? Тесно на ней, что ли?

— Не так уж и тесно… — Гудзи улыбнулся. — На Земле и сейчас еще гуляют высокие барханы по громадным пустыням. И рыскают львы по просторным саваннам. И колышет ветер ковыль в неоглядных и незасеянных прериях. Есть еще место для сотен миллионов людей. Земля прекрасна, мой мальчик! Лучшей для себя планеты мы никогда не найдем в космосе. Но искать все-таки надо! Хотя бы и не лучшую, а просто подходящую. Это не блажь, сынок. Это суровая, жестокая необходимость.

— Но почему? В чем эта необходимость?

— В том, что Земля не вечна. А человечество ищет вечности. Земля умрет, точнее — сгорит. А человечество не хочет сгорать вместе со своей колыбелью. Оно готово куда-нибудь умчаться с этого обреченного корабля. Вот ищет — куда?

— И когда же Земля исчезнет?

— Когда в нашем Солнце выгорит весь водород и начнет выжигаться гелий. Тогда Солнце разбухнет, выйдет за орбиту Марса, поглотит все ближние планеты и станет таким же красным гигантом, каким совсем недавно был пан Бетельгейзе. Был еще тогда, когда мы вылетали с Земли… Или просто нам так казалось… Все-таки свет от Бетельгейзе идет до Земли почти пятьсот лет… Видеть мы могли одно, а на самом деле было уже другое.

— А потом Солнце так же взорвется, как Бетельгейзе?

— Ну, не совсем так… Бетельгейзе в молодости был крупнее Солнца. Потому и в стадии гиганта он крупнее. И взрыв у него грандиознее. У Солнца все будет поскромнее. Но итог — такой же. Это обычная биография обычных звезд. Водород горит в них девять миллиардов лет. Половина этого срока у Солнца уже прошла. Даже чуть больше половины.

— А у Марлен?

— Она примерно на полтора миллиарда лет моложе Солнца. Полтора миллиарда — большой срок. По этому поводу до нас дошел древний анекдот. Ты нигде не встречал такое имя — Ходжа Насреддин?

— Не встречал, папа.

— Жил в средние века в Средней Азии легендарный странник. Хотя, по преданию, родился он в Турции. Но бродил почему-то по Средней Азии. И вот однажды взялся он за двадцать лет научить грамоте ханского ишака. При этом ему был обещан высокий заработок и сытная, бесплатная жизнь при дворе хана. Но, если вдруг ишак не научится читать за двадцать лет, — голова с плеч! Друзья говорили: «Ходжа! Зачем ты взялся за такое безнадежное дело? Ведь никогда ишак не станет грамотным! А голову ты потеряешь…» — «Ничего! — отвечал Ходжа Насреддин. — Двадцать лет — большой срок. Или ишак умрет, или хан, или я…» Ты все понял, сынок?

— Вроде, понял… — Малыш посмеялся и покачал головой. — Я токе хочу ответить тебе одной древностью, папа. Встречал я такое выражение — «ездить на перекладных». Это значит менять лошадей по дороге. Еще когда люди ездили на лошадях… выходит, к планетам люди начинают относиться так же? Пожили на одной, потом перебрались на другую, а когда и у этой срок вышел, — переберутся на третью… Так?

— А что же делать, мальчик мой? Куда деваться от безжалостности космоса? Он жмет на людей со всех сторон! Его жестокость даже не позволит человеку дожить на Земле весь отпущенный ей срок. Космос уже уменьшил этот срок на целый миллиард лет. Земля еще будет целенькой, а человечеству на ней уже не жить.

— Почему?!

— Потому что через три с половиной миллиарда лет ультрафиолетовой облучение станет на Земле невыносимым. Растения-то вряд ли выживут. Ну, может, еще насекомые… А животных наверняка не останется. Все погибнут! И человек, понятно…

— Откуда же возьмется такое облучение? От Солнца?

— Нет, от окрестных звезд, К тому времени Солнечная система войдет в рукав нашей Галактики, который называется «Рукав Персея». Он виден с Земли в созвездии Персея… А там образуется много молодых звезд. Они голубые, горячие и будут близко от Солнца. Их ультрафиолет и уничтожит земную жизнь. Когда-то Солнце родилось в таком же скоплении горячих молодых звезд — в рукаве Стрельца, И было одной их тех звезд… А потом пошло к рукаву Персея. Длина пути — семь миллиардов лет. И полпути пройдено, сынок. Никуда от этого не денешься. Это не фантастика, а наука. Так же, как типичная биография желтых звезд.

— Но это уже наконец все антиземные козни космоса? Или еще есть?

— Есть и еще, Малыш! — Гудзи рассмеялся. — Космос неисчерпаем. По крайней мере, на пакости… Но нам бежать некуда, В нем родились, в нем и помрем, И мы с тобою, и все человечество. И вот тебе еще одна космическая пакость, В самом конце двадцатого века астрономы обнаружили, что Солнечная система приближается к газопылевому облаку. Почти такому же плотному, как «Конская голова». Или то, из-за которого выскочила наша ненаглядная Марлен… До конца двадцатого века это облако с Земли не видели. Пока не вывели в космос мощные телескопы. Лишь они все разглядели… До этого облака — пятьдесят тысяч лет пути. По космическим понятиям — рядышком. А потом начнутся крупные неприятности. Как минимум, по всей Земле резко похолодает. Потому что межзвездная пыль поглотит солнечное тепло. Да и свет тоже… Льды двинутся с полюсов к экватору. Сократится площадь посевов, и начнется голод. Возможно, изменится состав атмосферы, и люди начнут задыхаться.

Наверняка нарушится радиосвязь — вот как у нас с тобой… В общем, Земля окажется в зоне катастрофы. На много тысячелетий! И это тоже не фантастика, а наука. Как ты сам, зная все эти угрозы своему дому, — реальные угрозы! — стал бы искать другой дом?

— Конечно, стал бы, папа! Жить-то хочется!

— Вот человечество и ищет! — подытожил весь разговор Гудзи. — Просто вынужденно искать. Деваться некуда? А искать всегда трудно, опасно. То в шторм попадешь, то в зону катастрофы — да не будущей, а прямо сегодняшней! — то еще куда вляпаешься. Помнишь, знаменитый капитан Кук искал новые земли, а попал к людоедам, и они его съели.

— Про Кука я читал, папа. Но ведь случалось и наоборот.

— Приезжие ели местных?

— Не ели, но убивали. Хотя, вроде бы, и не дикари…

— Это, увы, случалось часто. Особенно на бедном моем американском континенте. От самого его севера до самого его юга… Миллионы индейцев были убиты.

— Неужели, папа, сильный всегда будет притеснять слабого? Вот мы на Бете преследуем трясунов…

— Точнее — не преследуем, а пытаемся изучать.

— Но ведь трясуны этого никогда не поймут! Как не поняли испанцев убитые инки и ацтеки, а англичан — убитые могикане…

9.

Долгий разговор утомил обоих, и сон накатил почти мгновенно — глубокий и без сновидений. А из этого сна их вывел непрерывно нарастающий гул, который переходил в мощный грохот. Он падал откуда-то сверху и, казалось, подчинял себе все снежное безмолвие вокруг. Он впивался в мозг, заставлял дрожать каждую клеточку организма у разбуженных, ошарашенных людей.

Еще долго после того, как грохот начал ослабевать, Гудзи и Малыш сидели в оцепенении, зажав уши руками.

Очнувшись, Гудзи оглядел сына, сжавшегося в дрожащий комочек, и приказал себе немедленно включить внешний обзор корабля. И на фоне блеклой, однотонной серой мути, окутавшей, казалось, весь Эпсилон, сразу же увидел нечто потрясающе яркое. Вдали, у чернеющей кромки гор, садился на столп огня громадный звездолет. Иссиня-черный корпус его периодически обвивали красные и желтые полосы. Он многим напоминал тот корабль, на котором прилетела в систему Марлен экспедиция Кравца и который имел название «Марлен-З». И в то же время значительно отличался от него — казался как бы менее совершенным, более грубым, примитивным. Словно с высоты современной конструкции изящного транспортного биолета глядишь на его далекого-предалекого предка — электромобиль на воздушной подушке. Вроде, и принцип тот же, а явный «дедушка»…

Малыш тоже не отрывал взгляда от необычного зрелища.

— Чей это звездолет, папа? — спросил он.

— Выясним, — Гудзи вздохнул. — Не исключено, в гости пожаловала другая цивилизация.

— Что же нам делать?

— Подойдем поближе. Посигналим ракетами.

— А сами они нас не отыщут?

— Зачем это им? Наверняка не для того они сюда прилетели.

— Тогда зачем они нам? Хуже не будет?

— Да уж куда хуже?.. Особенно, если их тоже посадил метеоритный поток… И все же это встреча с другой цивилизацией.

Редчайшая удача! Хотя, конечно, не в праздничных обстоятельствах… Пойдем, сынок! Какой-нибудь информацией наверняка разживемся.

— А мы поймем друг друга?

— Как-нибудь. Если уж они построили звездолет, — значит, разумные существа. Жаль, не прихватили мы с Беты; приемники мыслей… Думал, не понадобятся… Ну да, может, у них есть какой-нибудь аналог? Для таких диких туземцев, как мы… Собирайся!

Малыш натягивал шерстяной костюм, потом комбинезончик на меху. Гудзи, одеваясь, сожалел о том, что мало выводил Малыша наружу. Выдержит ли он теперь путешествие до кромки гор?

Обследовав скафандр сына, Гудзи облачился и в свой, забросил кислородный баллон за спину. Баллон мягко осел на ремнях, как рюкзак, и защелка подключила его к дыхательной системе скафандра. Одновременно щелкнул и кислородный клапан на скафандре сына. К боку прилепили ракетницы.

«Может, оставить его и пойти одному? — мелькнула мысль. — Нет? Так можно навсегда потерять друг друга!»

Вскоре они вылезли из занесенного снегом корабля, а затем и из снежной ямы над люком и двинулись по рыхловатому снежному насту. С пояса Гудзи разматывался тоненький титановый тросик, закрепленный в кольце возле люка. Ракеты Гудзи собирался выстрелить где-нибудь в миле от звездолета.

К сожалению. Малыш быстро начал сдавать. Он все больше и больше отставал от неспешно двигающегося отца и не выпускал из перчатки скафандра почти невидимую ниточку тросика. Гудзи пришлось остановиться, отстегнуть с пояса карабинчик более плотного троса и пристегнуть его к поясу Малыша. Теперь он просто тянул Малыша на буксире.

Они двигались медленно, и телескопическая антенна «Гнома» все еще поблескивала сквозь снежную муть. Если бы кто-нибудь остался в корабле, он мог бы видеть их темные фигуры на экране внешнего обзора. Объективы антенны делали даже и полностью засыпанный «Гном» полностью зрячим. Как и полностью слышащим со всех сторон.

Однако еще несколько десятков шагов, — и снежная муть скрыла за собой блестящую иглу антенны, И теперь уже ничто вокруг не напоминало о первом космическом корабле, опустившемся на эту холодную планету.

Гудзи уже ощущал невыносимую усталость. Тревожила мысль: хватит ли кислорода? Ведь надо оставить еще и на обратный путь. Вдруг придется идти обратно? Рассчитывать на кислород пришельцев не приходилось. Может, они совсем другим составом дышат?

И в то же время два баллона он унести на себе явно не мог бы — не те силенки… Так что сознание сделанной ошибки не грызло.

Вдруг резко заметелило, завьюжило. Снежная пыль смерчем вознеслась над их головами, ветер неистово вцепился в две фигурки на снежном поле, и люди моментально потеряли зрительную ориентировку. Только титановый тросик угадывал, откуда они пришли. Да сигналы радиомаяка с антенны равномерно пикали в наушниках. Да еще подмигивал фиолетовый огонек на азимутном кольце компаса. Заблудиться — не заблудишься, но и не видать ничего…

Идти стало совсем невмоготу. Гудзи решил, что пережидать разгул бурана бессмысленно и пора высвечивать выстрелами пока еще не совсем заснеженную высь. Он выпустил не три, как поначалу собирался, а все пять ракет — красную, белую, зеленую, голубую и желтую. Разумные существа — да поймут!

И вот уже не то, чтобы двигаться, — стоять стало невозможно. Когда Малыш упал, — у Гудзи плыли перед глазами оранжевые круги. Но все же он поднял сына, поставил его рядом и попытался заслонить собою от стервенеющего ветра. Силы быстро таяли. И скоро уже ничего больше не оставалось, как сесть в снег и принять на руки Малыша, отдавая ему последнюю частичку своего тепла.

С каждым новым мгновением Гудзи все отчетливее осознавал полную безысходность их положения, Поторопился он, наверное, выскочить из «Гнома». Вернуться бы сейчас, пока еще есть кислород, туда, где светит хоть какая-то надежда!.. Но ведь в такую пургу не дойдешь. Даже и с тросиком. А если пережидать ее на месте, — кислород кончится.

Обо всем этом думалось уже как-то странно спокойно, отрешенно, без страха.

А снег все бил по скафандрам липкими хлопьями, постепенно укутывая людей, укрывая их в белый могильник.

10.

В рот и уши попала вода. Гудзи, отфыркиваясь, приподнял голову, открыл глаза. Где-то очень высоко, в густом сумраке, висело яснозвездное, словно нарисованное небо. Показалось, что лежит он на дне какой-то высокой, цилиндроподобной емкости, метров трех по диаметру. Причем, лежит совершенно обнаженный, в теплой воде. Попробовал шевельнуться — получилось. Полуневесомое тело подчинилось совсем легко. Тут же Гудзи ощутил чуть заметное, весьма приятное покалывание. Похоже, самое мрачное уже позади. Вне сомнений; жизнь в его тело вернули неведомые существа с космолета.

Но где Малыш?

Эта мысль в доли секунда пронзила мозг и подавила радость спасения.

Гудзи заметался в теплой воде, пытаясь нащупать рядом Малыша. Однако рядом никого не оказалось, Гудзи стал громко звать сына. Почти тотчас над емкостью возникло небольшое свечение, а затем что-то зависло. Гудзи без труда различил изогнутый раздвоенный хобот, который завершал узкую морду с жабрами. Это отталкивающее, уже знакомое сочетание слона и рыбины протрубило нечто невнятное и убралось, оставив человека наедине с кругом звездного неба и невеселыми мыслями.

«Похоже, те самые чудища, — подумал Гудзи. — Которых видели мы с Элвином. Когда летали на вертолете… Но почему они здесь? Как перебрались с Беты на Эпсилон? Неужто они разумны?!»

Между тем вода постепенно подогревалась. Со дна все чаще и чаще устремлялись вверх пузырьки. Одни обволакивали тело, другие, минуя его, летели прямо к поверхности и бесшумно лопались. Чуть вогнутое днище, на котором лежал Гудзи, становилось все горячей. Казалось, что вода медленно превращается в кипяток. Но вот она уже раздирает кожу, впивается в каждую частичку тела, заставляет глаза вылезать из орбит.

«Так они же варят меня заживо, эти чудища?» — вдруг понимает Гудзи, и крик невыносимого ужаса вырывается из груди.

И тут же боль исчезает. И вода вновь становится приятно теплой, а в теле появляется какая-то необыкновенная легкость.

И высоко над собой Гудзи слышит гнусавые голоса:

— Думаешь, сварился карвел, Юл?

— Не умею знать, но умею попробовать, дорогое могучее существо.

— А соли подсыпал?

— И верно — забыл, дорогое могучее существо. Сейчас!

— Жаль только, что он без крылышек. Уж как люблю крылышки? А не оторвал ли я их, когда снимал с него скорлупку?

— Крылышек не имелось вовсе, дорогое могучее существо. Я вот все хотел узнать: не обойдемся ли мы без этого убийства?

— Приготовление обеда — убийство? Ему все равно помирать, Юл… Ведь это чудо, что мы на них наткнулись.

— Но карвел с виду вполне разумен. Он мог бы отдать нам массу полезной информации.

— Еще одно слово, и я разобью твои глупые мозги, Юл. И оставлю тебя без обеда. Информацию нам выдаст и детеныш. Много ли нам от них надо?.. А потом тоже пойдет на обед…

Конечно, эти ужасные залетные монстры говорили о Гудзи и Малыше. Выходит, Малыш жив? Где же он?.. Попали к людоедам? Как мореплаватель Кук?.. Только почему без перевода понятна их речь? Какие-то странно эрудированные людоеды… Запросто шпарят на английском. Да еще с родным флоридским выговором… И межпланетные путешествия совершают… Неужто мутации после взрыва Бетельгейзе сделали каннибалами эти несомненно разумные существа?..

— Малыш! — в ужасе закричал Гудзи.

— Я здесь, папа, — сразу же отозвался мальчик откуда-то сбоку.

— Где мы?

— У своих.

— А этот Юл? И его могучее существо?

— Таких тут нет. Ты бредишь, папа. Не волнуйся. Я тоже бредил, когда меня оттаивали.

— Что с нами произошло, сынок?

— Закоченели. Стали ледышками. Меня отогрели. Теперь — тебя.

— Почему я тебя не вижу?

— Ты в ванне. Она закрыта сверху. Откроют — всех увидишь. Уже скоро.

— Откуда взялись свои?

— Прилетели в звездолете Гулля. «Марлен — один» — помнишь? Нашли его — и прилетели. Он не пострадал от Сверхновой. На нем можно идти домой.

— Значит, мы спасены? Почему же не кричишь «ура»?

— Кричал я, кричал… Но мне сказали, что Гулль погиб. И вся его экспедиция. Их сразила бешеная радиация в начале взрыва… Я тебе все расскажут. Сейчас мама придет. Мы летим домой, папа, домой. На Землю.

Неожиданно для себя Гудзи ощутил не столько радость, сколько глубокое смятение и острую жалость. Стало вдруг невыносимо жалко эту красивую, зеленую и ядовитую сегодня Бету, так и не получившую постоянное название взамен временного. Она породила кошмарных мутантов с хоботами и жабрами, погубила и прогнала людей. Стало жалко даже этот засыпанный снегом, застывший Эпсилон, таящий в себе несметные рудные сокровища, которые и сегодня, и завтра, и еще тысячи лет никому не будут нужны. Когда-то теперь вернутся люди с Земли в эту звездную систему? Сколько тысячелетий пролетит, пока рассосется тут радиация и автоматические зонда будущего доложат об этом землянам? Как далеко убежит до тех пор торопливая Марлен от зловещей зоны катастрофы? Да и куда еще убежит? Вдруг из огня да в полымя? Ведь в том же Орионе, в его «Мече», рождаются сейчас тысячи новых звезд. Астрономы давно называют «Меч Ориона» инкубатором… Землянам там было бы ничуть не уютнее, чем в рукаве Стрельца… Вдруг именно туда направит Марлен свой путь? Тогда уж и думать о ней нечего…

Кто ответит на эти вопросы? Какие дальние потомки Малыша, которым придется решать судьбы будущих космических экспедиций?

Гудзи глубоко, свободно вздохнул. В конце концов это уже не его проблемы. Он пытался сделать то, что мог, — честно и до конца. Не его вина, что не вышло. И теперь он движется домой, на Землю. Пока что — на целые десятки тысячелетий! — там все-таки человеку будет лучше, чем где бы то ни было во Вселенной, Однако, несмотря на это, человечество по-прежнему будет упорно рваться в космос и, перешагивая через любые жертвы, искать да искать себе новый надежный дом.

К сожалению, потом и он окажется временный. Потому что неизбежно будет привязан к какой-нибудь звезде.

А вечных звезд во Вселенной не бывает…

Content

Исай Давыдов, Анатолий Катков
В зоне катастрофы

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.