Харуки Мураками

Писатель как профессия

Haruki Murakami

SHOKUGYO TOSHITE NO SHOSETSUKA (Novelist as a Vocation)

Copyright © 2015 by Haruki Murakami

Фото на обложке © by Murdo MacLeod

Беседа первая

Какие они, прозаики?

О писательской среде и не только

Разговор о писательстве, едва начавшись, может увести нас далеко в сторону, слишком уж широка сама тема, поэтому сначала давайте поговорим о тех, кто пишет прозу, – о прозаиках. Мне кажется, так беседа получится более конкретной, наглядной и, может быть, даже конструктивной. Если говорить откровенно, то в моих глазах многие прозаики – впрочем, разумеется, не все – это люди с далеко не идеальным характером, да и беспристрастными их тоже не назовешь. Кроме того, по моим наблюдениям (хотя чья бы корова мычала), среди них не так уж редки люди с необычными привычками и не самыми похвальными наклонностями. Да и весь образ жизни прозаиков зачастую довольно странный.

Даже если они сами и не говорят вслух, почти все писатели (по моим прикидкам, примерно 92 %, и я в том числе) придерживаются мнения, будто все, что они делают и пишут, за редким исключением, правильно. А все, что делают и пишут все остальные авторы, – неправильно. И это твердое убеждение не покидает их всю жизнь. Думаю, что найдется, мягко говоря, немного людей, хотевших бы приятельствовать или жить рядом с такими типами.

Иногда доводится слышать рассказы о писателях, связанных крепкой многолетней дружбой. Но лично я от подобных историй сразу настораживаюсь. Не скажу, что сердечная дружба между прозаиками невозможна, но весьма сомнительно, что она окажется долговечной. Писатели в принципе натуры крайне эгоцентричные, и среди них очень много амбициозных людей с гипертрофированным самомнением. Если два автора вдруг окажутся в непосредственной близости друг от друга, то дружба у них с большой вероятностью не заладится. В этом я убеждался не раз на собственном опыте.

Один из показательных примеров – официальный прием в Париже в 1922 году, во время которого за одним столом оказались Марсель Пруст и Джеймс Джойс. Они сидели рядом, но за весь вечер не сказали друг дружке практически ни слова. Окружающие затаив дыхание следили за двумя величайшими писателями не только своего времени, но и двадцатого века в целом: о чем они будут говорить? А эпохальная встреча обернулась ничем, пшиком. Наверное, оба они были слишком высокого мнения о себе. Такие случаи не редкость.

Вместе с тем, когда речь заходит о профессиональной замкнутости – или, попросту говоря, о стремлении не пускать чужих в свой огород, – то я, пожалуй, не знаю ни одной другой профессиональной группы, которая была бы столь же терпимой и толерантной к новичкам, как прозаики. Я думаю, что эта характерная особенность – одна из, скажем так, немногочисленных прекрасных черт представителей нашей профессии.

На всякий случай поясню, что я имею в виду.

Что происходит, если певец или художник, переводчик или автор-документалист задумали написать роман?

Предположим, что некий прозаик очень талантливо поет, и он дебютирует в качестве певца. Или, к примеру, у него обнаруживаются способности к живописи, и он начинает выставлять свои работы. Могу с полной уверенностью сказать, что этот бедолага не только сразу же столкнется с ощутимым сопротивлением среды, но и моментально станет объектом насмешек. На каждом углу начнут судить-рядить, что вот поддался человек искушению, не удержался и сам себя поставил в глупое положение. Или еще скажут, что он бесталанный дилетант и техники у него – ноль. А со стороны профессиональных певцов и художников он может рассчитывать в лучшем случае на ледяное безразличие. В худшем же, вероятно, ему будут чинить препоны. В общем, радостных возгласов «Давай к нам! Как мы рады!» наш прозаик скорее всего не дождется, если только речь не идет о каких-то очень специфичных видах и стилях вокального искусства или живописи.

В течение тридцати пяти лет я довольно успешно занимался переводами американской литературы параллельно с писательской деятельностью. Однако на заре моей переводческой карьеры (да и сейчас, наверное, тоже) критики были ко мне отнюдь не благосклонны. «Перевод – не забава для дилетантов», «писательские переводы – это прихоть, и весьма неуместная» – то и дело я слышал в свой адрес подобные высказывания.

Или, скажем, в процессе работы над «Подземкой» я был безжалостно раскритикован писателями-документалистами: «в книге не соблюдены элементарные законы жанра», «дешевая слезовыжималка», «бесхитростный дилетантизм». Изначально я не ставил себе задачей написать книгу в жанре нон-фикшн – просто использовал «не фикшн», то есть прозу нехудожественную. Писал, как пишется, но в результате немножечко отдавил хвосты тиграм-стражам, охраняющим священные границы нон-фикшна. Я-то о существовании этих границ ничего не знал и о том, что внутри заведены какие-то четко установленные правила, тоже не догадывался. Так что поначалу, конечно, страшно сконфузился.

Итак, независимо от рода ваших занятий, если вы надумали попробовать себя в другой области, будьте готовы к тому, что «профи» скорее всего встретят вас не очень дружелюбно. Подобно лейкоцитам, главная функция которых – защита организма от инородных тел, они будут стараться перекрыть вам доступ внутрь. Если вы не отступите, если будете настойчивы, то постепенно отпор будет слабеть, и в конце концов вас как нечто неизбежное молча примут в свой круг. Но перед этим здорово потреплют нервы. Чем у`же область, чем квалифицированнее в ней кадры и чем авторитетней специалисты, тем сильнее будет проявляться клановость и профессиональная гордость, и, следовательно, сопротивление тоже будет больше.

Т

еперь рассмотрим обратную ситуацию: что происходит, если певец или художник, переводчик или автор-документалист задумали написать роман? Как отреагируют наш прозаик и его коллеги? Воспримут ли они это в штыки? Думаю, вряд ли. В мире есть немало примеров очень успешных, высоко оцененных критиками романов, написанных певцами и художниками, переводчиками и документалистами. Но пока не случалось, чтобы маститые романисты негодовали во всеуслышание: «Ох уж эти дилетанты, творят, что хотят!» Кстати, чтобы кто-то из прозаиков чихвостил начинающих авторов, насмехался над ними, строил козни, засовывал палки в колеса, мне тоже пока слышать не доводилось, но тут я могу говорить только о том, что знаю сам. Даже наоборот, прозаики, как правило, демонстрируют по отношению к «людям со стороны» искреннее любопытство; если есть возможность, они готовы встречаться и обсуждать рукописи; писатели нередко подбадривают новичков и поддерживают в них боевой дух.

Разумеется, прозаики могут сказать за спиной какую-нибудь гадость о литературном произведении певца или художника, но они постоянно делают то же самое и по отношению друг к другу. Это, вообще-то говоря, норма поведения в писательском цехе, а вовсе не проявление профессиональной клановости. У тех, кого я называю прозаиками, много явных недостатков, но что касается чужаков в огороде – тут они проявляют чудеса терпимости и толерантности.

Интересно, почему?

Тут для меня все очевидно. Крупная проза – это ведь такая штука («штука» звучит немного грубовато, согласен), которую может написать практически кто угодно. Главное – захотеть. К примеру, чтобы стать пианистом или балериной, нужно с раннего детства много и тяжело работать. Художникам тоже необходимы специфические профессиональные знания и техническое мастерство, не говоря уже о наличии полного комплекта художественных материалов. Или, скажем, альпинист – он должен обладать исключительной выносливостью, виртуозной техничностью и бесстрашием.

А чтобы писать романы, кроме умения выводить буквы (подавляющее большинство людей это умеют), нужны только ручка и блокнот. Такого технического минимума вполне достаточно. Дальше дело только за творческими способностями – если у вас есть писательский талант, то никакие особые занятия не понадобятся. Просто садитесь и пишите. Пишите, и у вас получится роман или повесть. Нет никакой необходимости учиться в литературном институте или на кафедре сравнительного литературоведения, потому что никаких особых профессиональных знаний, без которых нельзя было бы написать прозу, не существует.

Даже скромно одаренный человек может с первого раза написать хорошее произведение. В этом нет ничего невозможного. Хоть я немного и стесняюсь, могу в качестве наглядного примера привести себя самого – человека, который никогда в жизни не обучался литературному творчеству. Правда, в университете я числился на отделении сценических искусств филологического факультета, но время было такое, что никто толком не учился. Мы отращивали длинные волосы, отпускали усы и бороды и в таком неопрятном виде болтались без дела по кампусу и окрестностям. Становиться писателем я особо не собирался, никаких заметок не делал, записных книжек не вел, просто однажды взял и ни с того ни с сего написал дебютный роман (если эту повесть можно так назвать) «Слушай песню ветра» и получил за него премию журнала «Гундзо»[1] для начинающих писателей. А потом как-то незаметно превратился в профессионального писателя. Иногда, когда я об этом думаю, мне даже хочется себя спросить: «А что, так можно было, что ли?»

Да понимает ли он вообще, что такое литература?

Прочитав вышенаписанное, кто-нибудь из вас, дорогие читатели, вероятно, испытает раздражение: «Да понимает ли он вообще, что такое литература?» Для меня литература – это прежде всего повествование о подлинном смысле вещей и явлений. Об этом я и рассказываю. Только и всего. Кто бы что ни говорил, роман, несомненно, является весьма широкодиапазонной формой, и думается мне, что это отчасти служит источником мощной энергии, которая заключена в крупной прозе. Собственно, поэтому я не вижу ничего унизительного по отношению к роману в словах «может написать практически кто угодно». Даже наоборот, я считаю это похвалой.

То есть роман как жанр по своей сути легко доступен любому желающему – это что-то вроде литературного рестлерского ринга, открытого для людей с любым бэкграундом. Расстояние между канатами достаточно велико, а еще есть специально приготовленная удобная лесенка, так что подняться на ринг – в меру просторный, с ровным настилом – совсем нетрудно. Здесь нет охраны, которая могла бы помешать вашим действиям, судья ведет себя тихо, не придирается. Настоящий рестлер (в данном случае его роль достается профессиональному писателю) уже смирился с ситуацией и как бы всем своим видом говорит: «Давайте-давайте, не мнитесь, залезайте сюда все, кто хочет». Тут у нас что-то вроде неслабого сквознячка, все такое гибкое, зыбкое, подвижное, одним словом – неопределенное.

А что это значит? Это значит, что залезть на ринг легко, но удержаться на нем не так-то просто. Профессиональный литератор, разумеется, очень хорошо это знает. Написать один-два романа – не такое сложное дело. Но писать романы все время, всю жизнь, до самой смерти невероятно трудно. Наверное, даже можно сказать, что обычному человеку такое не под силу. Так что в этом смысле прозаику необходимы, как бы так выразиться, «особые качества». Понятно, что талант – это важно, но кроме таланта необходимо упорство. А еще – хотя это касается не только профессиональной, но и других сторон жизни – везение и готовность воспользоваться случайным стечением обстоятельств. Более того, именно в этом-то и состоит своего рода писательская «профквалификация», про которую можно сказать следующее: у кого она есть – она есть, а у кого ее нет – ее нет (хотя некоторые с этим рождаются, а другие с огромным трудом приобретают). Вообще, про нее почти ничего не известно, и мало кто готов открыто это обсуждать – наверное, потому, что речь идет о вещах, которые не воспринимаются ни зрением, ни слухом, да и нормально описать это средствами языка тоже невозможно. Но, как бы то ни было, сами прозаики прекрасно знают и всем своим существом ощущают, насколько колоссальный труд не столько быть, сколько оставаться прозаиком.

Вот поэтому-то писатели так философски относятся к пришельцам из других профессиональных сфер, пролезающим между канатами на ринг. «Ну здравствуй, коли пришел» – так встречают дебютантов если не все, то очень многие прозаики. Хотя бывает, что на вновь пришедших попросту не обращают внимания. Если новичок не смог удержаться на ринге или ушел с него по собственному желанию (в подавляющем большинстве случаев происходит либо то, либо другое), то ему на прощание вежливо говорят: «Ну что ж, очень жаль» или «Всего хорошего». Но если он (или она), приложив усилия, не оставили ринга и сумели на нем закрепиться, то им, разумеется, выказывается всевозможный почет и уважение. И это справедливо, я считаю (то есть я бы хотел, чтобы таких людей ценили и уважали).

Кроме того, терпимость, о которой я тут говорю, отчасти может быть еще связана с тем, что литературный мир устроен не по антагонистическому принципу – это не игра с нулевой суммой[2]. Другими словами, если вдруг появляется новый писатель, это вовсе не значит, что кто-то из старых тут же теряет работу. По крайней мере, если что-то похожее и происходит, то совсем не так прямолинейно. Этим профессиональная литература принципиально отличается от профессионального спорта. Если в команде появляется новый спортсмен, то кто-то из ветеранов или менее успешных новичков отправляется в свободное плавание. В литературном мире никто не остается за бортом, и если, скажем, было продано 10 тысяч экземпляров дебютного романа молодого писателя, это не означает, что кто-то из его старших коллег продал на 10 тысяч экземпляров меньше. Все так не работает. Даже наоборот, если роман какого-нибудь дебютанта очень хорошо продается, это улучшает ситуацию с художественной прозой, а иногда, так сказать, освежает всю литературную индустрию в целом.

Несмотря на все вышесказанное, по прошествии времени, конечно, происходит своеобразный отбор. Каким бы широким ни был наш ринг, все-таки, по-видимому, существует некое оптимальное число одновременно находящихся на нем людей. Так мне кажется, когда я осматриваю окрестности с высоты проведенных в профессии лет.

В общем, как-то вот так на протяжении долгого времени я все пишу и пишу прозу и зарабатываю себе на жизнь профессиональным писательством. То есть, получается, топчусь на этом «литературном ринге» уже три с лишним десятка лет, «кормлюсь кистью», как говорили в старину. В определенном смысле это можно считать достижением.

За эти тридцать с чем-то лет я видел множество литературных дебютов. Заметное число дебютантов и их произведений удостоились в свое время довольно высокой оценки. Эти люди заслужили похвалу литературных критиков, стали лауреатами престижных премий, сделались объектом внимания широкой общественности, тиражи их книг были моментально распроданы. На них возлагались большие надежды. Эти люди взошли на ринг под звуки бравурной музыки, купаясь в свете софитов.

Однако если посмотреть, кто среди дебютировавших лет двадцать-тридцать назад остался в профессии и продолжает писать по сей день, то, честно говоря, их количество будет не таким уж большим. Да что там, откровенно малым. Многие «молодые перспективные писатели» тихо и незаметно куда-то исчезли. Возможно – и таких случаев, на мой взгляд, значительно больше – им просто надоело писать прозу, а может быть, они устали регулярно выдавать на-гора новые повести и романы и подались в какую-то другую область. Написанные ими вещи, в свое время бывшие на слуху и на виду, теперь вряд ли можно купить в обычных книжных. Многое уже давно исчезло с магазинных полок, потому что прозаиков может быть сколь угодно много, но торговая площадь имеет четкие границы.

О характере писателя

Лично я думаю, что писать прозу – неподходящее занятие для людей рассудительных и трезвомыслящих. Нет, разумеется, для работы прозаика неплохо иметь образование, требуются также интеллект и некоторые знания. Ведь даже у меня есть какой-никакой интеллект и определенный запас эрудиции. Наверное. Как-то так. Хотя если вы сейчас потребуете от меня однозначного ответа, так ли это, боюсь, не смогу с уверенностью ответить.

Я считал и продолжаю считать, что люди, которые соображают слишком быстро или знают гораздо больше других, в прозаики не годятся. Потому что написание повести или романа подобно излаганию сказки или былины – это медленный, задумчивый процесс, движение на «низкой передаче». Переводя пример в область телесного опыта, можно сказать, что мыслительный процесс прозаика движется немного быстрее обычного пешехода, но, пожалуй, медленнее, чем велосипед. Есть люди, которым хорошо думается с такой скоростью, а есть и те, кому не очень.

В большинстве случаев прозаик упорядочивает то, что бродит у него в голове, таким образом, чтобы получилось повествование, некая история, а затем выражает ее в словах. Он работает на разнице форм содержания – первоначальной и выраженной – и, рассказывая свою историю, использует эту разницу как рычаг. По сути, это движение в обход, окольным путем – довольно затратное, надо сказать, по времени занятие.

Если мыслеобразы в вашем сознании яркие, с четким контуром и однозначным посылом, то нет нужды упорядочивать их в рассказ или повествование. Разумнее преобразовывать их в слова, как они есть – так будет гораздо быстрее и до окружающих легче станет доходить. Например, мысль, выраженную в форме повести, на написание которой у вас уйдет полгода, вполне вероятно, можно было бы сформулировать на бумаге за три дня, если не ходить вокруг да около. А если говорить в микрофон, то, возможно, хватило бы и десяти минут. Для людей, которые быстро соображают, конечно же, не составит особого труда уложиться в эти временные рамки. И у слушателей тоже наступит прозрение, и все сразу встанет на свои места: «Вот оно что! Теперь понятно!» Что называется: «голова хорошо работает».

Людям с обширным багажом знаний также вряд ли пригодится этот непонятный, бесформенный сосуд под названием «проза», который еще попробуй наполнить смыслом. Фантастические умопостроения с нуля тоже не для них. Если они на основе своих знаний выстроят стройную логическую структуру, то, выраженная словами, она окажется настолько убедительной, что публика и так придет в искреннее восхищение.

Причина факта, что многие литературные критики в каком-то смысле не в состоянии понять художественную прозу – а если и понимают, то не могут словами выразить свое понимание, – кроется, как мне кажется, именно в этом. Литературные критики в массе своей очень умные люди, голова у которых работает гораздо лучше, чем у авторов прозы, и даже, я бы сказал, слишком хорошо. И соображают они чересчур быстро. Они просто физически не приспособлены к такому неспешному транспортному средству, как роман или повесть. Поэтому критики то и дело подгоняют темп авторского текста под темп своего восприятия и, следовательно, выстраивают логику рассуждений не по оригиналу, а по собственной интерпретации. Иногда такой подход может оказаться кстати, но порою он абсолютно неуместен. Соответственно критика иногда удается вполне, а временами не удается вовсе. По крайней мере в тех случаях, когда темп повествования медлителен не ради самой медлительности, а потому что это позволяет достичь эффекта многослойности и сложности, такой подход может привести к заметному искажению восприятия исходного текста.

В общем, я не раз и не два самолично наблюдал, как люди сообразительные и проницательные, настоящие светлые головы – а как правило, именно такие чаще всего приходят в литературу из других профессий, – написав парочку романов, пропадали с литературного горизонта. Написанная ими проза была качественной, в ней чувствовалась одаренность авторов. Изредка попадались настоящие открытия. Но почти никто из этих авторов, за редчайшим исключением, не задержался на ринге надолго. Такое ощущение, что им просто было интересно попробовать что-то новое, и, удовлетворив любопытство, они шли дальше.

Может быть, роман даже при наличии определенного литературного таланта так просто не напишешь больше одного раза в жизни? Или, может статься, люди проницательные как-то не видят для себя такой уж большой пользы в написании прозы. Они пробуют раз, пробуют другой, а потом говорят: «О’кей, все с этими романами понятно». И идут себе по другим делам. Можно ведь такое предположить? Ну что им просто становится очевидно: можно заняться и чем-то более эффективным.

Вот тут я их прекрасно понимаю. Написание романов – это деятельность с чрезвычайно низким коэффициентом полезного действия. Она построена по принципу нанизывания «примеров». Автор романа берет определенную тему и развивает ее, помещая в разные контексты. То есть он как бы говорит: «Вот это, к примеру, может оказаться чем-то таким». Если же и в этом своеобразном перифразе попадается какое-то неясное по смыслу, неоднозначное место, то автор опять прибегает к тому же приему: «А вот это, к примеру, может быть чем-то другим». Примеры могут продолжаться и продолжаться. Нескончаемая вереница, гигантская матрешка перифразов. Иногда я думаю, что в мире едва ли найдется более неэффективный и мешкотный процесс. А вот если с самого начала раскрыть первую тему полностью – сформулировать все точно, незамутненно, интеллигентно, то все эти бесчисленные примеры, все это нанизывание станет абсолютно ненужным. Это прозвучит радикально, но тех, кто пишет прозу, наверное, можно охарактеризовать как «особый тип людей, которые полны решимости сделать ненужное нужным».

Сами прозаики, конечно, считают, что как раз за такими вот ненужными, нескладными высказываниями скрывается сущностная истина. Вы можете подумать, что я тут занимаюсь казуистикой, но многие писатели действительно верят в это и, исходя из избыточности, создают произведения. Так что нет ничего удивительного в существовании двух диаметрально противоположных мнений: «можно совершенно спокойно прожить без всяких романов» и «жизнь без романов решительно невозможна». Тут уж все зависит от свойственного вам метода членения временного континуума и от особенностей вашего мировоззренческого глазомера. Выражаясь точнее, неэффективное и нескладное – это обратная сторона эффективного и складного, а мир, в котором мы живем, – многоярусный и многослойный. Если один из слоев исчезнет (или один из ярусов начнет проседать), то весь мир исказится.

Это всего лишь мое личное мнение, но по своей сути создание прозы все ж таки довольно «идиотское» занятие. В нем почти никакой элегантности, никакой изюминки. Ты сидишь сиднем в комнате, один, как сыч, и словно заведенный крутишь текст туда-сюда: «Так не пойдет! И так тоже не годится!», исступленно мотаешь головой… И так за письменным столом проходит твой день, но за доведение до совершенства одной-единственной строчки текста никто тебя не похвалит, аплодисментов не будет. Даже по плечу никто тебя одобрительно не похлопает, дескать, молодец, хорошо поработал. Сам себе молча кивнешь, вот и все. А когда книга уже будет написана и опубликована, то на эту твою идеальную строчку скорее всего ни один человек так внимания и не обратит. Такая вот у прозаика работа. И времени занимает немерено, и вообще одно от нее расстройство.

В мире есть люди, которые целый год занимаются тем, что с помощью длиннющего пинцета выстраивают миниатюрную модель корабля внутри стеклянной бутылки, так вот, писать роман – это почти то же самое, неимоверно похоже. Я руками ничего делать не умею и на подвиги, как человек с пинцетом, не способен, но в чем-то главном у нас с ним немало общего, я считаю. Когда пишешь роман, то занимаешься мелкой, кропотливой работой за закрытыми дверями изо дня в день. А она все никак не заканчивается… В общем, я думаю, что на такой работе вряд ли у кого-то получится протянуть долго, если только это не подходит к его характеру или он просто по жизни не особенно напрягается.

О темпах, о сроках «профпригодности»

В детстве я читал книжку про двух товарищей, отправившихся посмотреть на гору Фудзи. До этого ни один из них ни разу Фудзи не видел. Тот, что поумнее, полюбовался на гору под разными углами с нескольких точек у подножья. «О! – сказал он. – Так вот ты какая, гора Фудзи! Как же ты прекрасна!» – и вернулся домой. Весьма результативная получилась поездка, ничего не скажешь. А второй человек, что поглупее, все смотрел, смотрел, но так ничего и не понял про гору Фудзи. Тогда он решил в одиночестве подняться на нее и так и сделал. Подъем был нелегким, отнял немало времени и сил. Он выдохся, смертельно устал и, только оказавшись на самой вершине, наконец все понял. Не понял даже, а проникся.

Племя прозаиков (как минимум большая его часть) ближе по духу скорее ко второму человеку. То есть, если так выразиться, к тому, что поглупее, который, пока на своих двоих на самую вершину не заберется, не поймет: какая она, Фудзи. Хуже того, может оказаться, что прозаику одного подъема будет недостаточно, чтобы проникнуться; а то еще найдутся такие, кто с каждым новым подъемом будут понимать все меньше и меньше. Такая вот у писателей натура. Получается, что дело здесь вовсе не в результативности. Просто, как ни крути, людям сообразительным и трезвомыслящим некоторые вещи не даны.

Поэтому, даже если вдруг кто-то пришел со стороны, написал роман, удостоился любви критиков и читателей, стал автором бестселлера – прозаики остаются невозмутимыми. Они не чувствуют угрозы. Они не злятся (как мне кажется). А почему? Да потому что им известно: надолго в их профессии мало, ну очень мало кто задерживается. У людей искусства – одни темпы, у интеллектуалов – иные, у ученых, стало быть, тоже другого порядка. Но в долгосрочной перспективе подавляющее большинство и тех, и других, и третьих, по-видимому, не вписываются в темп прозы.

Да, конечно, некоторых прозаиков тоже называют «людьми искусства». Более того, среди прозаиков есть люди весьма сообразительные. Просто их сообразительность – особого, «прозаического» свойства. По моим наблюдениям, на обычной понятливости люди выдерживают в нашей среде не больше десяти лет – своеобразный «срок (профпри)годности», по истечении которого требуется другое, более глобальное и долговечное качество. Иными словами, в какой-то момент от «остроты бритвы» надо переходить к «остроте секача». А затем и к «остроте топора». Тот, кто смог благополучно миновать все эти «переходные моменты», делает качественный скачок и выходит на новый уровень писательского мастерства. Как автор он переживет свой век и останется в истории. А кто не смог – уходит: либо пропадает совсем, либо его присутствие становится почти незаметным. Или перестает расти, водворившись там, куда позволили дотянуться сообразительность и рассудительность. Для прозаика ситуация «водворения» означает работу на холостом ходу. То есть, если говорить в терминах, описывающих эффективность системы, – «снижение полезной работы». Прозаики – как те рыбы, которые если не плывут вперед, то умирают.

Именно поэтому по отношению к писателям (то есть к моим коллегам), кому это дело не надоело (ну-ну), кто его не бросил и продолжает писать по сей день, я испытываю глубокое уважение. Разумеется, у меня есть личное мнение, не всегда лестное, по поводу каждого их произведения. Если оставить мнение за скобками, то я думаю, что такие люди, которые в течение двадцати-тридцати лет профессионально писали, нашли своего читателя, прожили долгую жизнь, – это прозаики, обладающие мощным внутренним ядром. И они заслужили уважение.

Внутренний драйв, не позволяющий тебе остановиться и не писать. Недюжинная выносливость, благодаря которой ты пережил долгие часы работы в полном одиночестве. Наверное, это главные профессиональные качества прозаика, основная необходимая ему профквалификация.

Написать один роман не так трудно. Написать один хороший роман – для некоторых тоже не такая уж сложная задача. В общем, не скажу, что это легко, но не непосильно. Однако продолжать писать в течение многих лет – это очень, очень тяжело. И такое под силу далеко не каждому. Потому что для этого нужно обладать особыми качествами, не только талантом, но и профпригодностью, которая все-таки немножко другое.

Ну и как же понять, профпригоден ты или нет? Как это определить? Только одним способом: прыгнуть в воду и поплыть. Иначе не поймешь, держишься ты на поверхности или тонешь. Грубо говоря, это ведь и есть основной принцип жизни. Жизни, которую можно осмысленно и с пользой (наверное, здесь было бы правильнее использовать сравнительную степень – с большей пользой) прожить и без того, чтобы писать романы. Пусть прозу создают те, кто хочет, кто не может не писать. Пусть пишут и не останавливаются. Таких людей, таких писателей я от самого сердца с радостью приветствую: «Добро пожаловать на ринг!»

Беседа вторая

Как я стал писателем

Испытания приносят неплохие плоды

Когда я получил премию журнала «Гундзо» для начинающих авторов и дебютировал как писатель, мне было тридцать лет. К тому времени я уже обладал (хоть и не скажу, что в достаточной мере) неким жизненным опытом, и он несколько отличался от жизненного опыта среднестатистического гражданина. Обычно человек заканчивает учебу, потом устраивается на работу, а некоторое время спустя заводит семью. Да я и сам примерно как-то так и планировал жизнь. Вернее, не планировал, а представлял, что примерно так и будет. Ведь это словно само собой разумеется, что все происходит именно в таком порядке. Хорошо это или плохо, но дерзкая мысль действовать вразрез с общепринятым обычаем даже не приходила мне в голову. Однако так получилось, что я первым делом женился, затем – это была вынужденная необходимость – начал работать и только потом наконец окончил университет. В общем, сделал все в точности наоборот. Назови это хоть «естественным ходом вещей», хоть «случайным стечением обстоятельств», суть одна и та же – жизнь плохо поддается планированию.

Итак, я женился (не буду объяснять здесь почему, чтобы не утомлять вас долгим рассказом). Работать в компании мне не хотелось (опять обойдусь без не менее долгого рассказа), и поэтому я решил открыть собственное заведение – бар, в котором под джазовую грампластинку можно выпить кофе или что-нибудь алкогольное и закусить. Я как раз тогда ушел в джаз, что называется, с головой (впрочем, сейчас я тоже частенько его слушаю), и идея с баром лежала на поверхности – отличный способ слушать любимые пластинки с утра до вечера. Да только откуда же взяться начальному капиталу у семейного студента? Вот мы с женой и вкалывали три года на нескольких работах, стараясь откладывать каждую монетку. Ну и заняли, конечно, у кого только смогли. На собранные таким образом средства мы открыли заведение на южном выходе станции Кокубундзи[3]. Было это в 1974 году.

К счастью, чтобы открыть бар или что-то подобное, в те времена не требовалось такого огромного количества денег, как сейчас. Поэтому неформалы вроде меня, кто принципиально не хотел работать в офисе и прогибаться под систему, открывали повсюду кафе, магазинчики, книжные лавки и рестораны. По соседству с нашим баром было несколько таких заведений с молодыми хозяевами, и везде ходили шумные компании неукротимо задорной молодежи, которую подхватил ураган студенческого протеста. Вообще, как мне кажется, тогда в мире малого предпринимательства еще оставалось довольно много незанятых ниш, и если найти подходящую, то вполне можно было прокормиться. В те времена все происходило слегка грубовато, но жизнь была интересной!

Я перевез в бар старое пианино из дома, и по выходным у нас была живая музыка. В районе Мусасино[4] жило много джазменов, и, несмотря на смешные гонорары, все они (наверное, все) с радостью соглашались играть. Некоторые теперь стали знаменитостями, а тогда все мы были молодыми и энергичными энтузиастами своего дела, которое, ко всеобщему сожалению, не приносило почти никаких денег.

Да, мы жили по зову сердца, но для этого пришлось залезть в долги, возвращать которые было ох как нелегко. Мы взяли ссуду в банке, одолжили денег у друзей. Друзьям, кстати, в течение нескольких лет вернули все до копеечки и даже с процентами. Мы с женой работали каждый день с утра до вечера, питались непонятно чем, но зато расплатились в срок. Что, конечно, в порядке вещей. Образ жизни мы вели скромный, можно даже сказать, спартанский. У нас не стояло дома ни телевизора, ни радио – да что там радио, даже будильника у нас не было, и отопительных приборов почти никаких. Холодными ночами мы спали в обнимку с нашими котами и кошками, чтобы не замерзнуть, только тем от холода и спасались. И льнувшие к нам питомцы – тоже.

На ежемесячные выплаты по ссуде нашего заработка никак не хватало. Однажды мы с женой в полном отчаянии поздней ночью вышли из дома и побрели по улице, смотря под ноги – не обронил ли кто из прохожих деньги? Можете назвать это совпадением или провидением, но чудесным образом мы нашли несколько мятых купюр – именно ту сумму, которой нам не хватало (в моей жизни отчего-то время от времени случаются непостижимые вещи). Между прочим, если бы мы не заплатили банку на следующий день, нам грозила бы подача искового заявления о неуплате… По-хорошему, мы должны были заявить о находке в полицию, но в тот момент у нас не хватило душевных ресурсов на такой прекрасный поступок. Знаю, что просить за это прощения сейчас – смысла мало, но все-таки: простите, если сможете… А я по возможности постараюсь вернуть долг обществу – пусть и в несколько иной форме.

Вообще-то в мои планы не входило описывать пережитые тяготы и лишения, я только хотел сказать, что период между двадцатью и тридцатью годами был у меня довольно трудным. Хотя, уверен, в мире найдется немало людей, с которыми жизнь обошлась гораздо жестче, чем со мной. Эти люди сочтут мои невзгоды несерьезными и, несомненно, будут правы. Но они – это они, а я – это я, и мне пришлось весьма несладко. Такие дела.

В любом случае времена были веселые. Это уж точно. Я был молод, здоров, мог целыми днями слушать любимую музыку. Мой дом стал моей хоть и маленькой, но крепостью, а я был сам себе хозяин.

Мне не нужно было ездить каждое утро на работу в переполненной электричке, сидеть на скучных совещаниях и безропотно терпеть притеснения начальства. Кроме того, я имел возможность знакомиться и общаться с интересными людьми.

Да, еще кое-что важное. Все это время я «изучал социум». Это выражение звучит как-то высокопарно, немного по-дурацки. Короче, я просто взрослел, но успел побиться со всего размаху головой о непробиваемую стену, походить по краю пропасти, наслушаться всевозможных ужасов и натворить немало дел, о которых потом пожалел. Наше заведение проходило по разряду увеселительных, и этого было достаточно, чтобы на нас смотрели свысока, а выкладываться при этом приходилось по полной. Мы молча терпели. И хотя мне иногда приходилось «вышибать» из бара чересчур разошедшихся и в доску пьяных клиентов, гораздо чаще я просто втягивал голову в плечи и ждал, пока буря стихнет сама собой. Надо было продолжать работать, выплачивать непосильные долги – кроме этого, я почти ни о чем не мог думать. Пусть весь этот сложный период я пребывал в некотором полубеспамятстве, я считаю, что он подошел к концу без особых последствий. Я выжил и перебрался из диких джунглей на открытую равнину, перевел дух, осмотрелся по сторонам – и моим глазам предстал невиданный ранее ландшафт. А посреди этой обновленной незнакомой местности стоял обновленный и незнакомый я – если вкратце, то примерно так. Я вдруг заметил, что возмужал и поумнел (правда, совсем немножко).

Я больше не собирался существовать по принципу «жизнь – это преодоление трудностей». Честно говоря, если можно обойтись без преодоления трудностей, то это – лучший вариант, как мне кажется. Всем понятно, что от жизненных тягот радости мало, а некоторых людей они и вовсе подкашивают. И восстановиться после них, уверен, выходит далеко не у всех. Если вы сейчас как раз переживаете очередную невзгоду и в голову вам лезут всякие неприятные мысли, то я хотел бы сказать, что – да, в настоящий момент вам тяжело, но, может быть, со временем испытания принесут неплохие плоды. Не знаю, утешит вас эта мысль или нет, но, пожалуйста, помните о ней и продолжайте двигаться вперед.

Как мне это видится сейчас – пока я не начал работать в баре, я был обычным человеком. Я вырос в тихом пригороде между Осакой и Кобе[5], никаких особых проблем у меня не было, и сам я тоже их никому не устраивал. С учетом того, что в школе я, можно сказать, почти не учился, оценки в моем аттестате были вполне сносными. Я с детства любил литературу, был страстным читателем и проводил много времени с книгой в руках. Думаю, среди моих друзей и знакомых не было никого, кто прочитал столько же, сколько я за шесть последних лет школы – с седьмого по двенадцатый класс. Еще я любил музыку – буквально купался в ней, слушая все подряд. Понятно, что времени на учебу как-то не оставалось. Как единственному ребенку в семье мне уделяли много внимания (точнее, попросту баловали), и почти никаких болезненных переживаний у меня в детстве не было. Короче, я жил в блаженном неведении о том, как устроена жизнь в обществе и сам социум в целом.

Я поступил в университет Васэда[6] и переехал в Токио в конце шестидесятых. Это было бурное время, эпоха студенческих волнений. Долгое время кампус был закрыт: сначала из-за протеста самих студентов, а затем в качестве ответной реакции со стороны администрации университета. Лекций за это время у нас почти не было. Благодаря этому (если можно так выразиться) в студенческие годы я вел очень странную, хаотичную жизнь.

Я всегда чувствовал себя в любой группе не очень комфортно и не умел работать в коллективе, сообща. Наверное, поэтому и не попал ни в какое объединение. Но студенческое движение я поддерживал, когда было возможно именно индивидуальное участие, по мере сил ему помогал. Позднее разногласия между группировками внутри движения усилились. Противостояние становилось все отчаяннее, приводя к бессмысленной гибели людей (прямо в одной из аудиторий филологического факультета, где я учился, был убит студент, не состоявший ни в одном объединении). В результате я, как и многие другие, разочаровался в протестном движении. В нем происходило что-то не то, появился изъян. Оно потеряло свою творческую, созидательную силу, такое было чувство. А после того, как эта мощная буря отшумела, в моем сердце осталось только горькое послевкусие, которое бывает, когда теряешь надежду. Какими бы правильными ни были лозунги, как бы прекрасно ни звучали идеи, если дух, который питает движение, утрачивает моральную силу, все сразу превращается в фикцию, в нагромождение пустых слов, за которыми ничего не стоит. Я пришел к такому выводу в студенчестве, не сомневаюсь в нем и сейчас. У слов есть сила. Но эта сила должна определяться моральной правотой. Нельзя, чтобы слова были сами по себе.

После всех этих событий я снова погрузился в личный обособленный мир и окончательно там обосновался. Я имею в виду мир книг, музыки и кино. Тогда у меня была ночная подработка в Кабуки-те[7], в Синдзюку, и мне встречались там самые разные люди. Не знаю, как сейчас, но тогда в Кабуки-те и окрестностях по ночам бродили совершенно невообразимые, удивительные люди. С ними было интересно, весело, временами опасно, а иногда трудно. В общем, если уж сравнивать, то в этом неистовом, пестром, лихом, сомнительном месте я немало (гораздо больше, чем в университете и студенческих клубах среди себе подобных) узнал о жизни и, как мне кажется, многое понял. В английском языке есть слово streetwise – так можно сказать о человеке, научившемся выживать в жестоких условиях большого города на практике, и мне такой «подножный» тип обучения явно больше подходил по характеру, чем академический. По правде говоря, учеба в университете меня на тот момент почти не интересовала.

Книги и музыка, музыка и книги всегда оставались для меня неисчерпаемым источником радости

Я был женат, работал. Что бы изменил в моей жизни диплом об окончании университета? Ничего. Но в то время в Васэде ты платил и получал кредитные баллы[8] только за те лекции, которые посещал. Мне оставалось добрать совсем немного баллов, поэтому я продолжал работать, выкраивая время на посещение занятий. Чтобы закончить университет, мне понадобилось в общей сложности семь лет. В последний год обучения я посещал лекции профессора Андо по Расину, но у меня было так много пропусков, что с большой вероятностью курс могли не засчитать. Поэтому я отправился в кабинет к профессору в приемные часы. «Понимаете, – объяснил я, – у меня такие обстоятельства: жена, работа каждый день. И, к сожалению, не всегда получается дойти до университета…» Профессор не пожалел времени, поехал в мой бар, посидел там немного, потом сказал: «Да, нелегко тебе», – и уехал обратно. Курс он мне засчитал. Очень добрый был человек. Благодаря ему я набрал нужное количество кредитных баллов. В то время в университетах такие люди среди больших ученых попадались крайне редко, может, сейчас по-другому, не знаю. Но о чем были те лекции, я совсем не помню (простите, профессор!).

В подвальном помещении одного из зданий у южного выхода станции Кокубундзи мой бар просуществовал три года. Постепенно появились завсегдатаи, и банковскую ссуду я смог выплачивать исправно. Но неожиданно владелец здания решил его надстроить и попросил меня освободить помещение. Делать нечего, пришлось переехать на новое место в район Сэндагая[9] (этот переезд дался мне весьма непросто, как вспомню, так и вздрогну… но если сейчас про это начну – точно знаю, что никогда не закончу). Бар стал светлее, просторнее, мы даже смогли установить в зале концертный рояль. Это, конечно, было здорово, но, к сожалению, пришлось снова залезть в долги. Никакого покоя. (Сейчас, обращаясь к прошлому, я вижу, что «никакого покоя» – это, можно сказать, мой девиз, лейтмотив всей моей жизни.)

Весь третий десяток жизни я посвятил возвращению банковских ссуд, с утра до вечера занимаясь тяжелым физическим трудом. Когда я вспоминаю те годы, единственное, что приходит мне в голову – «ну и пахал же я тогда…». По моему представлению, обычно на третьем десятке занимаются какими-то более веселыми вещами, но у меня не было ни времени, ни финансовой возможности насладиться «уходящей молодостью». Но даже в эти годы, как только у меня выдавалась свободная минутка, я брал книгу и начинал читать. Как бы занят я ни был, какой бы тяжелой ни казалась жизнь, книги и музыка, музыка и книги всегда оставались для меня неисчерпаемым источником радости. И эту радость никто не мог у меня отобрать.

Где-то ближе к моему тридцатилетию в баре в Сэндагая наконец все начало устаканиваться. Несколько ссуд оставались непогашенными, прибыль была нестабильной: то росла, то падала, в общем, совсем не беспокоиться, конечно, не получалось, но что-то оптимистичное уже забрезжило вдали. Было ощущение, что если не лениться и продолжать в том же духе, то все будет более-менее нормально.

Не думаю, что у меня есть особый управленческий талант, и к тому же я изначально не самый приветливый, а скорее даже асоциальный человек, так что работа в сфере обслуживания – совсем не мой профиль. Но ради любимого дела я был готов выкладываться на работе и дальше, не ропща и не жалуясь. Такой у меня подход. Поэтому даже с менеджментом я в целом справлялся. Я ведь очень любил музыку, и уже то, что моя работа с ней связана, делало меня счастливым. Однако в какой-то момент я вдруг осознал, что мне скоро тридцать. Значит, молодость, то есть период, который я мог бы назвать своей молодостью, почти прошла. Помню, какой странной показалась мне эта мысль. «Надо же. Вот так и проходит жизнь…»

Волшебный момент – откровение?

В 1978 году ясным апрельским днем я отправился на стадион Дзингу посмотреть бейсбольный матч, которым в тот год открывался сезон Центральной лиги. Играли «Якультские ласточки» против «Хиросимских карпов». Все начиналось в час дня. Я тогда активно болел за «Ласточек» и жил неподалеку от стадиона Дзингу, где они тренировались, поэтому обычно добирался на игру пешком. «Ласточки» были слабой командой, со скромным бюджетом. У них не было ни одного звездного игрока. Разумеется, популярностью они не пользовались. Первый матч сезона, а в аутфилде[10] не было вообще никого. Я полеживал на стадионе один-одинешенек с банкой пива в руке и наблюдал за игрой. В те времена аутфилд на стадионе Дзингу представлял собой поросший травой холм безо всяких скамеек. Я помню, что на меня накатило отличное настроение. Небо было чистым, без единого облака, пиво – вполне себе холодным; на фоне зеленой травы, по виду которой я уже успел соскучиться, белые мячи выделялись как-то по-особенному отчетливо. Все-таки бейсбол нужно смотреть именно на поле. Каждый раз заново в этом убеждаюсь.

В нападении первым у «Якультских ласточек» был худенький, никому не известный игрок Дэйв Хилтон, только-только приехавший из Америки. Четвертым – Чарли Мануэль, который потом прославился как тренер команды «Филадельфия Филлис». В то время он был по-настоящему мощным и неустрашимым дэтером. Японские бейсбольные фанаты прозвали его «Красным Дьяволом». Первым питчером у «Хиросимских карпов» в той игре, кажется, был Такахаси Сатоси. А у «Ласточек» – Ясуда. Во второй половине первого иннинса подачу Такахаси Хилтон отбил в левую часть поля и сделал дабл – успел добежать до второй базы. Это был отличный дабл. Резкий, приятный звук удара битой по мячу отозвался эхом, разнесшимся по стадиону. Послышались редкие аплодисменты. И тут ни с того ни с сего, вообще без всякой связи с происходящим, я вдруг подумал, что ведь и я тоже могу написать роман.

Я отлично помню, что я почувствовал в этот момент. Будто что-то мягко спустилось ко мне с небес, и я осторожно принял это обеими руками. Почему, по какому случаю оно снизошло на меня, упало в мои ладони – я не знал. И сейчас тоже не знаю. Неважно по какой причине, главное – это произошло. Даже не знаю, как такое назвать. Откровение? В английском есть слово epiphany, что означает «прозрение», «внезапное проникновение в сущность вещей». То есть в один прекрасный день вам внезапно является нечто, полностью меняющее картину мира. Именно это и произошло со мной в тот апрельский послеполуденный час. Как только первый бьющий «Якультских ласточек» Дэйв Хилтон зарядил свой стремительный дабл на стадионе Дзингу, моя жизнь изменилась до неузнаваемости.

Когда матч закончился (я точно помню, что «Ласточки» выиграли), я сел в электричку и поехал в магазин канцтоваров. Купил линованную писчую бумагу и перьевую ручку («Сейлор» за две тысячи иен). В те времена текстовые процессоры, не говоря уж о персональных компьютерах, были не так уж распространены, и приходилось писать от руки – иероглиф за иероглифом. Но в этом занятии было что-то освежающее. Будоражащее. Я уже и не помнил, когда последний раз писал перьевой ручкой на линованной бумаге, вписывая каждый иероглиф в отдельный квадратик.

Ночью, после работы в баре, я сел за кухонный стол и начал писать. Я не останавливался всю ночь, потому что, кроме этих нескольких часов до рассвета, у меня почти не было другого свободного времени. Где-то через полгода я закончил свою первую вещь – «Слушай песню ветра» (вначале у нее было другое название). Когда был готов черновик рукописи, бейсбольный сезон как раз заканчивался. Кстати, «Ласточки» в тот год стали чемпионами Центральной лиги, а потом еще и обыграли «Смельчаков Ханькю» – команду с самыми сильными питчерами в Японской лиге. Это был поистине волшебный, восхитительный сезон.

О выработке стиля

В романе «Слушай песню ветра» было около двухсот страниц. Небольшое произведение, но на него ушло немало времени и сил. Как уже говорилось раньше, у меня не было досуга как такового, кроме того, я не знал, как пишут прозу, как к ней подступиться. Я обожал русские романы и перечитал кучу пейпербеков[11] на английском, а вот с современной японской классикой (которую сейчас называют «чистой», высокой литературой), как оказалось, был знаком очень выборочно. Я плохо представлял себе, что сейчас в Японии читают и каким языком пишут. Так что для начала попробовал писать в соответствии с собственными, непонятно на чем основанными представлениями о современной прозе. Написанный роман не вызывал у меня никакого энтузиазма. «Э-эх, что ж делать-то?» – думал я в печали. По форме текст был определенно прозой, но читать это было неинтересно, и с последней перевернутой страницей вообще ничего не оставалось ни в уме, ни в сердце. А если такое ощущает автор текста, то что уж говорить о читателях. «Значит, у меня однозначно нет таланта», – решил я и окончательно расстроился. Если бы со мной еще не оставалось прозрение, я бы все бросил ровно вот на этом месте. Но мне казалось, я до сих пор держу в руках нечто снизошедшее ко мне в аутфилде стадиона Дзингу.

Я еще раз хорошенько все обдумал и понял: совершенно естественно, что у меня не получается писать. Я же за всю жизнь сочинять даже и не пробовал, неудивительно, что с первой попытки шедевр не получился. Кроме того, у меня не получается написать хорошо как раз потому, что я слишком стараюсь изобразить «хорошую» литературу, которая была бы «похожа на роман». «Надо отбросить, – сказал я себе, – эти закоснелые, заранее установленные концепции: роман, литература… Надо просто описывать, что ты думаешь и чувствуешь, в такой манере, как тебе нравится. Разве плохой подход?»

Только вот сказать легко, а сделать – гораздо труднее. По крайней мере для человека, который прежде никогда в жизни не писал прозу, это трудновыполнимо. Чтобы в корне перестроить творческий замысел, я сменил тактику – убрал с глаз долой бумагу и перо. Потому что, когда они лежат перед глазами, даже поза как-то сама собой становится «литературной», не говоря обо все остальном. Вместо них я извлек на свет из шкафа пишущую машинку Olivetti с латинской раскладкой. На ней-то я и начал печатать свой «роман», по-английски. Мне было все равно, о чем писать, и я выбрал тему «необычные явления».

Разумеется, английский я знал только до известной степени. Я мог использовать при письме ограниченное количество слов и грамматических конструкций, но выбора у меня не было. И конечно, я писал короткими предложениями. Какими бы сложными ни были мысли, теснившиеся у меня в голове, я должен был выразить их этими скудными средствами. Я заменял сложные слова и конструкции простыми, перефразировал идеи так, чтобы они становились предельно ясными, и очищал описания от языковых украшений и мишуры. Мне были нужны компактность и лаконизм, чтобы все поместилось в ограниченное по размеру повествование. Получился довольно дикий текст. Но пока я с ним возился, пока бился над каждым словом, я поймал ритм – ритм моей собственной прозы, который родился в процессе работы.

Так как я вырос в Японии и с детства говорил на родном языке, огромное количество японских слов, выражений, языковых моделей сформировали особый контент, которым я, словно информационная система, был забит доверху. Когда мне нужно выразить словами какое-то редкое явление или сложное чувство, весь этот контент приходит в хаотичное движение, из-за чего даже случаются сбои в работе системы. Но когда ты пытаешься писать на иностранном языке, хаоса не происходит, потому что иноязычного контента в твоей системе гораздо меньше. Вот что я обнаружил: если эффективно использовать имеющийся скудный вокабуляр, научиться его верно комбинировать, то с помощью умелого манипулирования такими комбинациями можно выразить очень многие и чувства, и мысли. То есть я понял, что вовсе не обязательно использовать сложные, непонятные слова и красивые, эффектные выражения.

Уже значительно позднее я обнаружил, что у писательницы Аготы Кристоф есть несколько замечательных произведений, в которых использован похожий прием. Кристоф родилась в Венгрии, но во время беспорядков 1956 года попросила убежища в Швейцарии и там, наполовину вынужденно, начала писать на французском, потому что прозой на венгерском прокормиться было невозможно. Французский не был для нее родным, она выучила его (точнее, пришлось выучить). Но, творя на неродном языке, она сумела обрести особый стиль, собственную интонацию. Сочетания коротких предложений создают отличный ритмический рисунок, они использованы очень точно – текст получается динамичным, описания убедительными. Кристоф вроде и не пишет напрямую о важных вещах, но они упрятаны внутрь повествования, и за счет этого создается атмосфера таинственности. Я впервые прочел ее роман с чувством узнавания, хотя, конечно, вектор ее произведений отличен от моего.

В общем, я с огромным интересом открыл для себя эффект «иностранного языка» в прозе и, когда освоил письмо в собственном ритме, убрал пишущую машинку и снова взялся за писчую бумагу и вечное перо. Я сел за стол и начал делать «перевод» написанного по-английски – там было примерно с одну главу – на японский. Это был не точный подстрочник, а скорее свободное «переложение», в процессе работы над которым я нашел новый стиль – мою индивидуальную авторскую манеру. Я понял, как мне нужно писать прозу на японском. Как будто пелена с глаз спала, такое было ощущение.

Но в чем именно состоит особенность «переводного стиля»?

Иногда мне говорят, что стиль моей прозы похож на переводной. Но в чем именно состоит особенность «переводного стиля»? Это еще один вопрос, на который я не могу толком ответить. Мне кажется, что, с одной стороны, это верное наблюдение, а с другой стороны – ошибочное. Да, первую главу «Слушай песню ветра» я действительно в прямом смысле «перевел» на японский, так что употребление подобного термина кажется логичным, но на самом деле это всего лишь проблема выбора инструмента. «Перевод» понадобился, чтобы выработать нейтральный, без излишнего украшательства стиль. Я не ставил себе цель использовать японский язык, лишенный «японскости»; я хотел найти язык, как можно более далекий от литературного (то есть «высокой литературы»), обрести индивидуальный, естественный голос, которым я смогу «рассказывать» свои романы. Ради этого я готов был решиться на отчаянный шаг. То есть получается, что на тот момент японский язык являлся для меня всего лишь функциональным инструментом.

Некоторые, возможно, увидят в этом оскорбление языка. Критики и на самом деле упрекали меня в этом. Но язык – штука выносливая. За долгую историю своего существования он накопил достаточно силы и гибкости, и как бы грубо с ним ни обращались, его самость от этого нисколько не страдает. Испытывать возможности языка любым мыслимым способом, расширять по мере сил рамки его эффективности – это привилегия, особое право, дарованное писателям. Если у писателя нет тяги к лингвистическим приключениям, он не сможет создать ничего нового. Для меня и сейчас язык в каком-то смысле продолжает оставаться инструментом. И я верю, что всестороннее изучение именно инструментальной стороны японского несомненно сыграет роль в его развитии и обновлении.

В общем, взяв на вооружение обретенный мной новый стиль, я переписал уже готовый «неинтересный» текст с головы до хвоста. Сюжет остался почти таким же, но выразительные средства изменились до неузнаваемости, и впечатление текст производил теперь совсем другое. Так и появился роман, известный сейчас под названием «Слушай песню ветра». Нельзя сказать, чтобы я был так уж доволен результатом. Все-таки эта вещь была «переписана» с другого текста, она вышла сыроватой, и я видел, как много в ней недостатков. Мне удалось выразить всего двадцать, ну, может, тридцать процентов от того, что хотелось сказать. Но я смог не абы как довести начатое до конца, и это стало для меня очень важным свершением, огромным шагом. Я сумел найти личный, подходящий именно мне способ «ответить» на испытанное мной прозрение.

Когда я пишу прозу, я чувствую, что не столько сочиняю текст, сколько играю музыку. И я поддерживаю в себе это чувство все эти годы. Наверное, я пишу не головой, не интеллектуально, а исходя из физических ощущений. Я держу ритм, нахожу красивые созвучия, верю в силу импровизации. В итоге, когда я ночью сидел за кухонным столом и писал роман (или нечто напоминающее роман) в моем обретенном стиле, я испытывал такое же воодушевление, какое чувствует ребенок, когда ему достается новенький «набор для творчества». В общем, было здорово! И еще, это занятие отлично помогало мне заполнять пустоту в сердце, которую я начал ощущать к тридцати годам.

Вы бы сразу поняли, о чем я говорю, если бы могли сравнить тот первый неинтересный текст с итоговым романом «Слушай песню ветра», но, к сожалению, я его уничтожил. Я и сам уже почти не помню, каким он был. Надо было его оставить, конечно, но я же не думал, что он может когда-нибудь мне понадобиться, и спокойно выкинул черновик в мусор. Однако я четко помню, что, пока я его писал, особой радости не испытывал, потому что стиль и интонация были неестественные, не мои. Это все равно что заниматься спортом в одежде, которая не подходит тебе по размеру.

Жизнь – очень странная штука

Редактор журнала «Гундзо» позвонил мне и сказал: «Мураками-сан, произведение, которое вы прислали на конкурс, вошло в шорт-лист премии для начинающих авторов». Было весеннее воскресное утро. С того памятного матча на стадионе Дзингу прошло около года. Мне уже исполнилось тридцать. Кажется, звонок раздался в начале двенадцатого, но я еще сладко спал, так как ночью работал дольше обычного. Трубку-то я взял, но спросонья никак не мог понять, что пытается донести до меня собеседник. Честное слово, к тому моменту я уже успел забыть, что отправлял рукопись в редакцию «Гундзо». С тех пор как я закончил произведение и передал его в надежные руки, желание писать у меня совершенно пропало. К тому же я и предположить не мог, что написанный или, вернее, переписанный наскоро под влиянием момента роман может попасть в короткий список. Я даже копию с текста не снял перед отправкой. Если бы не шорт-лист, то исчезла бы она навсегда. Тогда я бы, наверное, никогда больше ничего и не написал. Если вдуматься, жизнь – очень странная штука.

По словам редактора, в короткий список премии вошли пять произведений (включая мой роман). «Ого», – подумал я, но не особо разволновался, возможно, потому, что был очень сонным. Я вылез из кровати, умылся, переоделся, и мы с женой пошли прогуляться. Когда мы шли по Мэйдзи-дори[12] мимо районной начальной школы, я увидел в тени возле кустов почтового голубя.

Оказалось, он повредил крыло и не мог летать. Мы подобрали его. На ноге у птицы было металлическое кольцо. Я взял голубя обеими руками и понес его на ближайший полицейский пост рядом с жилым комплексом «Аояма Додзюнкай» на проспекте Омотэсандо (сейчас на его месте стоит торговый центр «Омотэсандо Хиллз»). Я шел по одной из внутренних улиц Харадзюку. Я чувствовал тепло раненой птицы, которая подрагивала в моих руках. Воскресенье выдалось погожим; деревья и дома, витрины магазинов – все было залито сверкающими лучами весеннего солнца. И в этот момент мне стало предельно ясно, что я совершенно точно получу литературную премию и стану писателем. Возможно, весьма успешным. Это смахивало на нахальство, но почему-то я был уверен, что именно так все и произойдет. А как иначе? Логики здесь не было никакой, только что-то вроде интуиции.

Я до сих пор отчетливо помню ощущение, которое испытал тридцать с чем-то лет назад на стадионе Дзингу в послеполуденный час, весной, сидя на травке в аутфилде, – будто держу в руках что-то, сошедшее ко мне с небес. Но мои ладони также сохранили память о слабом тепле раненого голубя, подобранного годом позже у начальной школы Сэндагая, тоже после полудня. Когда я задумываюсь, что значит для меня «писать прозу», я вспоминаю оба этих эпизода и пережитые тогда чувства. Память об этих случаях – это память о вере в «нечто особенное», что делает меня мной, и о постоянном поиске возможностей для укрепления и поддержания этой веры. Я до сих пор храню в себе те чувства и очень этому рад!

Что бы такого сегодня написать?

Я писал первую вещь в свое удовольствие, и пока я ее создавал, у меня было отличное настроение. С тех пор ничего не изменилось. Каждый день я встаю с утра пораньше, варю себе кофе, наливаю его в большую чашку, ставлю ее на рабочий стол и сажусь за работу. Сначала включаю компьютер (в этот момент иногда понимаю, что соскучился по стандартной писчей бумаге и любимому старому «монблану» с широким пером). А потом начинаю прокручивать в голове разные мысли, выбирая, чего бы этакого сегодня написать. Это – настоящее счастье. Письмо никогда не было для меня «преодолением трудностей», и (к счастью) я никогда не оказывался в трудном положении прозаика, который не может ничего придумать. То есть я считаю, что если писать не в радость, то и смысла заниматься прозой нет. Я никогда не соглашусь с мнением, что над романом нужно работать «в поте лица своего». На мой взгляд, проза – это бьющий источник, она должна изливаться потоком. И так ее и следует переносить на бумагу.

Я вовсе не считаю себя гением и даже не уверен, что у меня есть какой-то особый талант. Но так как я уже больше тридцати лет зарабатываю на жизнь писательским трудом, все же нельзя сказать, что у меня нет вообще никаких способностей. Видимо, здесь дело в каких-то индивидуальных качествах и склонностях. Но какая мне польза сидеть и размышлять об этом? Пусть этим занимается кто-нибудь другой, если такое вообще кому-то да нужно.

В течение всех этих лет самой важной для меня была (и остается таковой) моя абсолютная уверенность в том, что шанс написать роман, стать прозаиком был дан мне свыше какой-то неведомой силой. Я сумел ухватить этот шанс, и мне досталась толика счастья. Я могу судить лишь постфактум, исходя из результата, но получается, будто право стать писателем было даровано мне кем-то, уж не знаю кем. И за это я ему искренне и безгранично благодарен. Я буду бережно охранять свое право, как оберегал раненого голубя, продолжая писать романы и получая удовольствие от творческого процесса. А там уж будь что будет.

Беседа третья

О литературных премиях

Что такое вообще литературная премия?

Мне хотелось бы поговорить о литературных премиях. Начну с конкретного примера – премии имени Рюноскэ Акутагавы (или просто премии Акутагавы). Так как речь частично пойдет о «секретах кухни», и к тому же разговор будет касаться непосредственно меня – рассказывать мне будет непросто. Однако я все же предпочел бы затронуть здесь эту тему, хотя и уверен, что буду понят неправильно. Тем не менее я не боюсь этого. Думаю, так будет лучше. На примере премии Акутагавы, как мне кажется, я смогу показать, что такое вообще литературная премия. А еще, беседа о писательских наградах – это, конечно, разговор о том, как устроены литература и жизнь вокруг нее.

Я не получил премию Акутагавы

Сперва коснусь некой публикации в колонке одного литературного журнала. Среди прочего там говорилось следующее: «…премия Акутагавы будто заколдована – некоторые из тех, кто не получил награду, громогласно возмущаются, но от этого ее репутация только растет; другие – например, Харуки Мураками, – не став ее лауреатом, дистанцируются от литературных кругов, но авторитет премии только крепнет». Автором колонки указан Юю Сома («Безмятежный из клана Сома»), и очевидно, что это чей-то псевдоним.

Я и правда в далеком прошлом, более тридцати лет назад, дважды выдвигался на премию Акутагавы. И оба раза премию я не получил. Как верно замечает автор, я действительно держусь на некотором отдалении от так называемых «литературных кругов». Но дела обстоят так не потому, что я не получил (или не смог получить) премию Акутагавы, а потому, что у меня с самого начала не было ни интереса, ни нужной эрудиции, чтобы влиться в эти самые круги. И мне не нравится, что меня ставят в трудное положение, усматривая причинно-следственную связь без всякого на то основания между двумя совершенно самобытными фактами.

Ведь найдутся же люди, которые прочитают вышеупомянутый отрывок и сделают вывод: «Так вот оно что! Харуки Мураками просто не смог получить премию и поэтому на всю дальнейшую жизнь ушел из литературных кругов». Хуже того, это даже может стать общепринятым мнением. Вообще-то я всегда считал, что в разговоре о писательстве умение не путать умозрительные предположения и факты – это основа основ, разве не так? С другой стороны, раньше говорили, что литературные круги меня не приняли, а теперь говорят, что я сам от них дистанцировался, так значит, это больше повод для радости…

Одна из причин, по которой я держусь на расстоянии от литературной элиты, состоит, как мне кажется, в том, что я совсем не собирался быть прозаиком. Я жил самой обычной жизнью самого обычного человека, потом вдруг что-то произошло, и я написал роман, который неожиданно получил премию для начинающих писателей. Я и понятия не имел, что представляют собой такие базовые вещи, как литературные круги и премии. К тому же поначалу у меня была другая основная профессия, я целыми днями был ею занят. Даже на самые необходимые вещи времени катастрофически не хватало. Если бы вдруг я раздвоился или, скажем, отрастил себе еще пару рук, все равно не факт, что я бы успевал сделать все, что хотелось. С одной парой рук вообще мало что удавалось успеть, почти ничего из необязательного досуга. Когда я стал профессиональным писателем, в теории свободного времени стало больше, но по некоторым причинам я сменил образ жизни, начал рано ложиться и рано вставать, регулярно заниматься спортом и из-за этого почти перестал куда-нибудь выходить по вечерам. В квартале Голден Гай на Синдзюку[13] я так и не побывал. Хотя я ничего не имею против этого квартала, как и против литературного бомонда. Просто тогда у меня реально не было ни времени, ни жизненной необходимости заниматься чем-то подобным.

Теперь о премии Акутагавы. Я не знаю, «заколдована» она или нет, крепнет у нее авторитет или не крепнет, да и вообще я об этом не особо задумывался. Я плохо представляю, кто на сегодняшний день стал ее лауреатом, а кто – нет. Мне и раньше это было не так уж интересно, а сейчас, пожалуй, еще меньше. Если, по предположению автора журнальной колонки, тут замешано колдовство, то лично меня оно совсем не коснулось. Может, что-то пошло не так и колдовские силы повернули в другую сторону, так до меня и не долетев.

Я хотел бы, чтобы вы мне поверили

На премию Акутагавы выдвигались две мои вещи: «Слушай песню ветра» и «Пинбол 1973», но мне, честное слово, было неважно, получу я ее или нет. Я правда хотел бы, чтобы вы мне поверили.

Когда за роман «Слушай песню ветра» я получил премию для начинающих писателей журнала «Гундзо», радость моя была настоящей. Об этом я готов заявить во всеуслышание всему миру. В моей жизни это стало эпохальным событием. Я получил входной билет в мир профессиональных писателей. Войти куда-то по билету – это совсем не то же самое, что без него. Двери перед тобой сразу распахиваются, и если у тебя уже есть пропуск, то и дальше тоже все как-нибудь устроится. Примерно так я размышлял. А с премией Акутагавы ситуация была совершенно другой.

Если говорить честно, то мои первые две книги не казались мне такими уж замечательными, когда я их писал. Я чувствовал, что использую процентов двадцать, максимум тридцать той силы, которая есть во мне. Понятно, что я творил первый раз в жизни, не знал толком, как это делается, не владел писательскими навыками. Однако сейчас, когда я думаю об этом, мне кажется, что нельзя сказать, будто там совсем уж не было хороших фрагментов, ведь я все-таки использовал двадцать-тридцать процентов своего потенциала. Конечно, такие фрагменты были. Тем не менее плохого – ну или по крайней мере такого, чем я сам никак не мог быть доволен, – там было предостаточно.

В общем, на роль входного билета это годилось в самый раз, но если бы за вещь такого уровня вслед за наградой для новичков я получил бы премию Акутагавы, это могло бы стать обузой. Получить высочайшую оценку на начальном этапе, знаете, уже немножко «ту мач»[14]. Так и тянет спросить: «Вы что, серьезно?!»

«Мне просто надо больше времени, – думал я, – и я напишу вещь гораздо сильнее». Если вы считаете, что для человека, еще недавно и вовсе не думавшего о возможности хоть что-то писать, такие мысли несколько нахальны, то вы правы. Признаюсь, я и сам так считаю, но позвольте мне высказать личное мнение: без такого вот нахальства вряд ли можно стать писателем.

В прессе обе мои вещи назывались «фаворитами гонки», и в моем окружении, казалось, многие настроились на эту мысль. Но по вышеописанным причинам я, можно даже сказать, вздохнул с облегчением, не получив премию Акутагавы. Думаю, члены жюри, которые в итоге выбрали не меня, чувствовали нечто похожее, и я их по-своему понимаю. По крайней мере, ни обиды, ни недовольства по отношению к ним я не испытывал. А сравнивать свои вещи с произведениями других номинантов мне даже как-то не пришло в голову.

К тому же тогда я все еще держал собственный джазовый бар и работал там каждый день – получи я эту премию, то стал бы публичной фигурой, оказался бы в центре общественного внимания, а это было бы чересчур обременительно. Впрочем, работая в сфере обслуживания, я привык разговаривать с теми, с кем общаться не очень хочется, и убегать уж точно бы не стал. Они бы сами от меня сбегали, как иногда случалось в баре, когда у меня заканчивалось терпение.

В общем, дважды меня выдвигали, и оба раза я премию не получил. Знакомые редакторы мне сказали: «Ну все, Мураками-сан, это потолок. Лауреатом этой премии вы уже не станете». А я, помню, подумал: «Странная какая штука – этот ваш «потолок». Премия Акутагавы – дебютная, она по определению дается новым, еще неизвестным писателям. Поэтому совершенно ясно, когда именно тебя просто вычеркивают из списка номинантов. В той колонке из литературного журнала, кстати, было написано, что некоторых авторов номинировали на нее аж шесть раз, ну а я добрался до предела уже после второго. Почему так получилось, мне неизвестно, но в литературных и издательских кругах, похоже, сформировалось мнение: «Мураками уперся в потолок». Думаю, схема работала именно так.

Достигнув потолка, я не очень уж сильно расстроился. Напротив, я почувствовал облегчение, по крайней мере, меня радовала мысль, что о премии Акутагавы теперь можно не волноваться. Мне самому было все равно, получу я ее или нет, но, будучи номинантом, я чувствовал, как с приближением финального заседания жюри вокруг начинаются странное копошение и суета. Это было мучительно. В воздухе разливалось неприятное чувство ожидания и легкого раздражения. Кроме того, оказаться в числе номинантов было достаточно, чтобы попадать в газеты и вызывать бурную реакцию, иногда негативную. Все это было лишнее. Я за эти два раза испытал столько неприятных ощущений, что мне сразу становилось нехорошо, стоило только представить, как это будет повторяться несколько лет подряд.

Неприятнее всего стало постоянное утешение. Когда объявляли результаты и становилось ясно, что премию я не получил, ко мне приходили разные люди и говорили: «Ну ничего, в этот раз не получилось, но в следующий ты ее обязательно получишь. Пиши дальше, старайся!» Я понимаю, что эти люди – по крайней мере большинство из них – говорили все от чистого сердца, чувствуя ко мне искреннюю симпатию. Но я совсем не знал, что им отвечать, да и вообще испытывал довольно смешанные чувства. В итоге бурчал что-то вроде «Ну знаете… я как бы…» и уводил разговор в другую сторону. Не мог же я ответить: «Да мне как-то без разницы. Ну не получил. Делов-то». Кто бы мне поверил? Да, наверное, никто. Только бы распугал всех.

А уж как меня утомили люди с NHK[15]. Когда меня номинировали, они позвонили и сказали: «Если вы получите премию Акутагавы, мы на следующее утро вас покажем по телевизору, приходите к нам на передачу!» А я был завален работой и вообще не хотел, чтобы меня по телевизору показывали (никогда не любил публичных выступлений). «Я не приду», – сказал я им, но они не отстали, а начали спрашивать, почему это я не хочу «попасть в телевизор». В общем, страшно меня разозлили. Пока я был номинантом, такого рода вещи происходили постоянно и очень мне надоели.

Почему наша общественность так носится именно с этой премией? На что им сдалась премия Акутагавы?

Я иногда с удивлением думаю, почему наша общественность так носится именно с этой премией? На что им сдалась премия Акутагавы? Однажды (это было довольно давно) в книжном магазине я увидел среди разложенных на прилавке книжек одну под названием «Почему Харуки Мураками не смог получить премию Акутагавы». Я ее не читал и не знаю, что там говорится – просто постеснялся покупать что-то о себе самом, – но как удивительно, что такие книги вообще издают. Ну надо же. Я только головой покачал.

Вот, скажем, если бы я тогда получил премию Акутагавы, то что? Не думаю, что это хоть сколь-нибудь могло повлиять на судьбы мира, да и даже на мою собственную. С большой вероятностью мир остался бы примерно таким же, как и сейчас, а я за эти более чем тридцать лет, конечно, мог бы стать немного другим, но в главном не изменился бы – как писал себе романы, так и писал бы. Получил я эту премию, не получил – неважно. Мои книги нравятся людям одного типа вне зависимости от наград, а у людей другого типа в любом случае вызывают раздражение (последних довольно много, и их приводят в негодование какие-то мои врожденные качества безо всякой связи с моими заслугами).

Вот если бы я получил премию Акутагавы и благодаря этому не началась война в Ираке, то я, конечно, думал бы иначе, но вряд ли что-то подобное могло произойти. Так зачем тогда нужна целая книга о том, почему я не получил награду? Я искренне этого не понимаю. Вся эта история: получил, не получил – это же буря в стакане воды… да какая там буря? Так… бульканье какое-то.

Может быть, это прозвучит резко, но премия Акутагавы – это всего лишь одна премия из многих, учрежденных издательством «Бунгэй сюндзю». Не скажу, что со стороны «Бунгэй сюндзю» это чистый бизнес, но утверждать, что премия Акутагавы не имеет никакого отношения к коммерции, значит говорить неправду.

В общем, если вы хотите знать мое профессиональное мнение прозаика с солидным стажем, то среди общей массы писанины начинающих авторов не так часто попадаются вещи, заслуживающие внимания. Примерно раз в пять лет, где-то так. Если немного снизить планку, то раз в два-три года. А премию Акутагавы присуждают два раза в год, поэтому, как ни крути, но есть ощущение закономерного размывания критериев отбора. Разумеется, ради бога, я не против: премия – это же всегда в известной мере поощрение, а значит, вещь хорошая, да и в том, чтобы сделать вход в профессию немножко пошире, тоже нет ничего плохого. Но если оценивать объективно, то мне кажется, что не тот это уровень, чтобы поднимать шум в СМИ и позиционировать все как событие огромной общественной важности. Тут как-то с балансом не очень, он слегка нарушен.

С другой стороны, если ставить вопрос о качестве, то тогда придется говорить не только о премии Акутагавы, а вообще о реальной ценности всех литературных наград во всем мире. Разговор тогда получится долгий. Любая премия – даже Нобелевская или приз Академии[16] – не имеет никакого объективного обоснования, кроме редчайших исключений, когда критерии оценки четко выражаются числами. Было бы желание, а придирку всегда можно найти – и не одну.

В одном из писем Рэймонд Чандлер написал о Нобелевской премии по литературе следующее: «Хотел бы я стать великим писателем? Хотел бы получить Нобелевскую премию? Нет, не хотел бы, если для этого нужно слишком много и тяжело работать. Что за бред, они дают эту премию такому количеству второсортных писателей, так с чего бы мне вообще про нее думать? Если я ее получу, мне придется ехать в Стокгольм, надевать смокинг, произносить речь. Стоит ли оно того? Однозначно нет!»

Другой писатель, Нельсон Олгрен (автор романов «Человек с золотой рукой» и «Прогулка по беспутному кварталу»), получил прекрасную рекомендацию Курта Воннегута и в 1974 году удостоился премии Американской академии искусств и литературы за вклад в литературу США. В день вручения премии он приятно проводил время, выпивая с девушкой в баре, и в результате пропустил церемонию награждения. Разумеется, он знал, что делает. А когда его спросили, что он сделал с медалью, которую ему послали почтой, Нельсон ответил: «Мм… сунул куда-то, точно не помню». Этот эпизод описан в автобиографии Стадса Теркела.

Понятно, что эти двое – крайне редкое исключение из правил. Оба они были писателями с особым стилем, с мятущейся и бунтарской душой, прожившие непростую жизнь. То, что они чувствовали и хотели выразить своим отношением, можно сформулировать так: «Для настоящего писателя есть вещи и поважнее, чем литературные премии». Одна из таких вещей – создавать нечто, наполненное смыслом для тебя самого. Другая – быть уверенным, что где-то у тебя есть читатели (и неважно, сколько их), которые по справедливости оценят твои творения. Если два этих условия выполняются, то писатель становится безразличным к наградам и премиям. Потому что они всего лишь литературная формальность, социальный конструкт.

Верно и другое – в большинстве случаев люди не видят ничего, кроме вещей, имеющих яркую, конкретную форму. Качественные характеристики литературного произведения таковой не имеют, зато если писатель получает награду, то тут уже все конкретно. Людям гораздо легче на это ориентироваться. Думаю, что именно такой никак не связанный с литературными достоинствами формализм, а также авторитаризм, выражающийся в подходе «мы тебе премию даем, так что будь добр приехать сюда», раздражали Чандлера и Олгрена – и, может, даже чересчур.

Когда мне во время интервью задают вопрос про литературные премии (интервьюеры – как японские, так и иностранные – почему-то часто это спрашивают), я отвечаю так: «Не может быть ничего важнее, чем хорошие читатели. Премии, награды, положительная критика – все это ничего не значит по сравнению с тем, что я получаю от преданных читателей, которые на свои деньги покупают мои книги». Я столько раз за свою жизнь повторил эти слова, что мне уже самому надоело, но, несмотря на мой все время одинаковый ответ, возникает ощущение, что никто в него по-настоящему не вслушивается. Его просто игнорируют.

Если вдуматься, дело, наверное, в его банальности. Ответ вежливый и, может быть, даже немного показной, да? Я и сам иногда так думаю. Но он хотя бы не из той же серии, что и некоторые «заигрывающие» журналистские комментарии. Как бы скучен и очевиден такой ответ ни был, он описывает реальный, неоспоримый факт моего жизненного опыта. Так что придется мне и дальше продолжать отвечать в том же духе.

Когда читатель покупает книгу за тысячу или несколько тысяч иен, у него нет никакой задней мысли. Он просто хочет почитать то, что купил (я так думаю). Он уже настроился и ждет первой удобной возможности. Всем таким читателям я от самого сердца хочу сказать спасибо! По сравнению с ними… а впрочем, давайте на этот раз обойдемся без сравнений.

Не хотелось бы повторяться, но потомкам останутся в наследие наши произведения, а не премии. Даже если человек помнит, кто получил премию Акутагавы два года назад или кто получил Нобелевскую премию три года назад – таких памятливых очень и очень немного. А вы сами держите это в уме? Но если у писателя есть хотя бы одна действительно превосходная вещь, прошедшая испытание временем, то она навсегда останется в людской памяти. Был ли нобелевским лауреатом Эрнест Хемингуэй (был) или Хорхе Луис Борхес (а правда, что там с Борхесом?) – вряд ли кто-то обращает на это внимание. Литературная премия может «высветить» определенные произведения, но она не может вдохнуть в них жизнь, но это само собой разумеется.

Навредило ли мне то, что я не получил премию Акутагавы? Я думал-думал и ничего особо вредного для себя не припомнил. Хорошо, может быть, наоборот, от этого была какая-то польза? Нет, особой пользы от ее отсутствия тоже, кажется, не было.

Хотя, я, наверное, все-таки немного рад, что рядом с моим именем не напишут в скобках «лауреат премии Акутагавы». Разумеется, я могу только предполагать, но если рядом с твоим именем специально указывают в качестве титула название дебютной премии, то словно каждый раз напоминают, что ты оказался там, где сейчас есть, только благодаря этой награде. А это немного грустно, как мне кажется. У меня сейчас вообще нет ни одного подобного титула, и чувствую я себя легко и приятно. Я просто Харуки Мураками (и никто другой), и это совсем неплохо. По крайней мере, мне самому неплохо.

Все это не потому, что я решительно настроен против премии Акутагавы (я уже говорил, что ничего такого и в помине нет), а потому, что я – это я, и этого мне достаточно, чтобы писать прозу и скромно гордиться прожитой жизнью. Может, для кого-то это и пустяк, но для меня – очень важно.

Цифра всего лишь приблизительная, но тем не менее – прослойка людей, для которых чтение художественной литературы является повседневной позитивной практикой, составляет примерно 5 % от всего населения. Их можно назвать «читательским ядром». Сейчас часто говорят о все большей потере интереса к чтению и книгам, и это отчасти соответствует действительности. Как я себе представляю, эти 5 % – это люди, которые найдут способ читать, даже если им запретят это делать. Как у Рэя Брэдбери в книге «451 градус по Фаренгейту» – люди спасаются от репрессий, укрываются в лесах и заучивают там книги наизусть… Впрочем, до этого, надеюсь, все-таки не дойдет, и будет достаточно незаметно читать книжку в каком-нибудь укромном уголке. Кстати, я сам, разумеется, тоже вхожу в эти проценты.

Когда ты научился, а затем и привык читать – чаще всего на чтение подсаживаются в детском возрасте, – отвыкнуть так просто не получится. Даже если у тебя под боком YouTube, трехмерные видеоигры и так далее, все равно свободное время (есть оно у тебя или нет) ты проводишь за книгой. Таких людей, как ты, – один человек из двадцати. И пока вы существуете, я не вижу повода серьезно беспокоиться за будущее книг и художественной прозы. Насчет электронных версий я бы не спешил с выводами, но, мне кажется, особых причин для беспокойства тоже пока что нет. Бумага или дисплей (или, как в «451 градусе по Фаренгейту», изустное предание) – тип и форма носителя не имеют такого уж большого значения. Главное, чтобы любители чтения продолжали это делать.

Что лично я могу предложить читателям, какие произведения могу написать, ориентируясь на них?

О чем я всерьез беспокоюсь, так это о себе как писателе. Что лично я могу предложить читателям, какие произведения могу написать, ориентируясь на них? Это серьезная проблема. А все остальное – просто окружающие обстоятельства. Вообще-то пять процентов от населения Японии – это примерно шесть миллионов человек. С таким рынком писатель вполне может себе позволить зарабатывать литературой. Если еще посмотреть, сколько читателей живет во всем мире, то, несомненно, окажется, что их гораздо больше шести миллионов.

Оставшиеся 95 % населения не так часто сталкиваются в повседневной жизни с художественной литературой, и, вероятно, чем дальше, тем реже это будет происходить. Значит, потеря интереса к чтению будет прогрессировать. И тем не менее на сегодняшний день – и опять речь идет только о приблизительной цифре – как минимум половине из этих 95 % литература небезынтересна как социокультурный феномен или как интеллектуальное развлечение. Если бы этим людям предоставили возможность, они, судя по всему, были бы не прочь почитать на досуге книжку. Это так называемые «латентные читатели». В политическом контексте такое явление называется «колеблющимися голосами». Им нужно что-то вроде шоурума или хотя бы витрины, и этой цели, по-видимому, и служит премия Акутагавы. В мире виноделия эту роль исполняет фестиваль Божоле-нуво, в музыке – новогодние концерты Венского филармонического оркестра, в беге – эстафета Экидэн Хаконэ. Ну и, конечно, есть еще Нобелевская премия по литературе. Но говорить о ней – это вообще-то целая отдельная беседа…

Я никогда в жизни не входил в жюри ни одной из литературных премий. Не то чтобы меня ни разу не просили, просто я всегда отказывался, потому что считаю, что у меня нет необходимой квалификации для такой работы.

Почему – ответ простой: я по натуре чересчур индивидуалист. У человека, которого я называю собой, есть очень четкое внутреннее понимание того, кем является этот «я». В соответствии с этим пониманием происходит внутренний, формирующий смыслы процесс. Чтобы его поддерживать, мне нужно обязательно оставаться самим собой во всех аспектах жизнедеятельности. Иначе я не смогу писать.

Это мое, сугубо личное видение профессии, оно подогнано именно под меня – не думаю, что другим писателям оно сгодится. Я ни в коем случае не оспариваю право на существование других, отличных от моего подходов (а многими из них, несмотря на различия, почтительно восхищаюсь), но есть среди них такие, которые решительно со мной несовместимы. А может быть, я просто не в состоянии их понять.

Как бы то ни было, я могу наблюдать за вещами и событиями и судить о них только в одной системе координат – своей собственной. Это можно назвать индивидуализмом, но есть и другие названия: эгоизм и эгоцентризм. И если в этой эгоцентричной системе координат, исходя из своего видения, я начну судить произведения других людей, то для них это будет невыносимо, как мне кажется. Если речь идет о уже состоявшихся писателях, то это еще куда ни шло, но вершить, так сказать, судьбы только-только вступивших на профессиональную литературную стезю, исходя из своих предвзятых представлений, – страшно. Такого я допустить не могу.

Наверное, мой подход может быть истолкован как отказ меня как писателя от социальной ответственности. Если так, ну что ж поделать, возможно, те, кто так думает, правы. Ведь я сам попал в писатели благодаря дебютной премии журнала «Гундзо» – она стала моей путевкой в жизнь, с нее началась моя карьера прозаика. Если бы я ее не получил, то скорее всего просто не стал бы писать. Настрой у меня был «побаловался, и хватит», а с таким отношением ничего бы я больше не создал, как мне кажется. А раз так, то неужели я не должен, в свою очередь, оказать услугу молодому поколению? Даже если мои представления столь предвзяты, неужели я не чувствую моральную обязанность сделать над собой усилие и, вооружившись минимальной объективностью, выдать несколько путевок в жизнь младшим коллегам, дать им шанс? Да, наверное, должен и, наверное, чувствую. И если ничего в этом направлении не делаю, то может показаться, что виной тому исключительно моя нерадивость.

Только, обратите внимание, главная ответственность прозаика – не забывать о своих читателях и продолжать писать качественные вещи. Моя основная профессия – писатель, вернее, «писатель в развитии», то есть находящийся в поиске и постоянно спрашивающий себя: «Что я сейчас делаю? Что буду делать дальше?» Он не на жизнь, а на смерть бьется на поле боя под названием «литература», на самой линии фронта. И его (моя!) задача – выжить в этом бою и продвинуться дальше. Объективное чтение и критика произведений других авторов, поручительство и рекомендации, а также отклонение кандидатур – все это не входит в сферу моей нынешней профессиональной деятельности. Если все это делать всерьез – а если уж делать, то, понятно, только всерьез, – понадобится немало времени и сил. Значит, придется обкрадывать самого себя, тратя ресурсы, необходимые для основной работы. У меня, честно говоря, нет на это пороху. Наверное, есть люди, которые могут делать и то и другое одновременно и неплохо, но меня едва хватает на ежедневное выполнение своей основной задачи.

Что это, если не эгоизм?

Что это, если не эгоизм? Конечно, это он. У меня также нет времени кого-либо переубеждать. Буду рад любой критике.

С другой стороны, я еще ни разу не слышал, чтобы у какого-то издательства возникли трудности с формированием премиального состава судей. Также я ни разу не слышал, чтобы какую-либо премию пришлось закрыть из-за нехватки членов жюри. Куда там! Премий с каждым годом становится все больше. У меня иногда возникает ощущение, что в Японии каждый день присуждается какая-нибудь литературная премия. Так что, если я и откажусь работать в жюри, это вовсе не значит, что количество «путевок» снизится, а мой отказ станет причиной серьезной общественной проблемы.

Еще кое-что. Если, к примеру, я раскритикую произведение какого-нибудь номинанта, после этого ко мне могут прийти и спросить: «А ты свои-то тексты видел? Какое ты имеешь право судить других, да еще с таким апломбом?» Я вряд ли найду, что ответить, потому что вопрошающие будут как раз таки в своем праве. Я хотел бы такой неприятной ситуации по возможности избежать.

Только я сразу хочу заявить – однозначно и недвусмысленно, – я говорю лишь за себя; и мои принципы ни в коей мере не распространяются на коллег по цеху, принимающих участие в работе того или иного жюри.．Среди них, я уверен, есть люди, которые одинаково хорошо могут оттачивать собственное мастерство и объективно критиковать произведения новичков. Просто они должны уметь хорошо преключаться с одного на другое. Ну и кроме того, кому-то ведь нужно взять на себя эту работу. Я к таким людям отношусь с большим уважением и крайне им благодарен, но сам я – увы – на подобное не способен. Чтобы сделать вывод, мне требуется слишком много времени, но даже когда оно у меня есть, заключения, к которым я прихожу, часто оказываются ошибочными.

Говорить напрямую – самая правильная стратегия

Раньше я почти никогда не говорил о премиях и о том, что они собой представляют. Вынесенная на публичное обсуждение, эта тема оказывается весьма болезненной. А ведь самое главное – это понять, что факт наличия или отсутствия у автора премии чаще всего не имеет почти никакого отношения к его произведениям. Именно поэтому, по прочтении одной небольшой журнальной колонки, посвященной премии Акутагавы, я вдруг подумал, что пришло время в общих чертах высказаться. Ведь если этого не сделать, то у людей могут возникнуть превратные представления, которые могут стать общепринятым, но ошибочным мнением, не будучи подкорректированными.

Говорить открыто на эту болезненную (как открытая рана) тему оказалось действительно очень трудно. Чем правдивее и откровеннее ты высказываешься, тем более неискренними и даже высокомерными выглядят твои слова. Брошенный камешек может отскочить рикошетом прямо тебе в лоб с гораздо большей силой. И все-таки я думаю, что говорить напрямую – в конечном итоге самая правильная стратегия. Уверен, где-нибудь да найдутся те, кто меня поймет.

Больше всего мне хотелось бы повторить, что для писателя самое главное – его «индивидуальная квалификация». Премия – всего лишь поддержка со стороны, в этом заключается ее основная роль. Она не результат писательской работы и даже не награда за нее. И уж точно не цель. Если какая-то конкретная премия помогает писателю «подтвердить» себе самому собственную квалификацию, значит, эта премия хороша конкретно для этого автора. Если премия становится обузой, вызывает неприятные чувства и переживания, то, к сожалению, хорошей ее никак не назовешь. В таком случае Олгрен забрасывает свою медаль куда подальше, а Чандлер с большой долей вероятности отказывается ехать в Стокгольм – хотя, разумеется, я не могу знать наверняка, как бы он поступил, окажись в ситуации выбора.

Ценность премии, на самом деле, будет разной в глазах непохожих людей. Все зависит от положения писателя, его ситуации, мировоззрения, образа жизни. Нельзя всех стричь под одну гребенку, игнорируя различия. Это главное, что я хотел вам сказать о литературных премиях. Не стоит валить все в одну кучу. Я это вам совершенно серьезно говорю. Так что не валите, пожалуйста.

Я могу писать об этом сколько угодно. Только вот вряд ли что-то изменится после моих слов.

Беседа четвертая

Несколько слов об оригинальности

Что такое оригинальность?

Что такое оригинальность?

Ответить на этот вопрос не так-то просто. Если, например, мы говорим о произведении искусства, то что именно будет значить прилагательное «оригинальный»? Какими характеристиками должно обладать произведение, чтобы мы могли назвать его «оригинальным»? В поисках однозначного ответа случается, что чем больше мы стараемся понять, тем меньше в этом преуспеваем и окончательно запутываемся.

Нейропсихолог Оливер Сакс в книге «Антрополог на Марсе», характеризуя творческое начало в человеке, упоминает в том числе оригинальность:

«…о наличии подлинного таланта следует судить по результатам деятельности человека, которые должны отличаться принципиальной новизной, оригинальностью подхода. Талант человека выражается потребностью в творчестве, которое предполагает наличие у индивидуума не только способностей, но и мотивов, воображения, интуиции. Талант выражается и в потребности человека раскрыть и расширить свои созидательные возможности. Творчество связано с внутренней жизнью личности, с потоком новых идей и сильными чувствами». (Пер. В. Николаева.)

О «Битлз»

Ничего не скажешь, это убедительно объясняет суть феномена, но рука непроизвольно тянется почесать затылок.

Так что давайте отложим в сторону определения, данные «в лоб» и более сложные. Обратимся к конкретному примеру – так, наверное, будет понятнее. Скажем, когда в моей жизни появились «Битлз», мне было пятнадцать лет. Первой их песней, которую я услышал по радио, была Please, please me, и я отлично помню, как прямо-таки задрожал всем телом при ее звуках. Почему это произошло? Потому что, во‑первых, это было звучание, на которое я еще никогда не слышал ничего похожего. Во-вторых, потому что это было действительно круто. Мне трудно объяснить словами, в чем именно заключалась красота, но песня была обалденно красивой. За год до этого я точно также по радио впервые услышал композицию «Бич бойз» Surfing USA и испытал примерно такие же чувства: «Прикольно! Вообще ни на что не похоже!» Сейчас я понимаю, что так реагировал, потому что эти ребята были супероригинальными. Они сумели добиться такого звучания, которого не было ни у кого, и поэтому их музыка стала единственной в своем роде, а качество было отменное! В них виделось что-то особенное, нечто такое, что тут же передавалось четырнадцатилетнему (или пятнадцатилетнему) мальчишке как несомненный и безусловный факт даже через ужасный звук транзисторного приемника, принимавшего вещание на длинных волнах.

Кстати, если попытаться связно объяснить словами характер оригинальности их музыки или хотя бы ее отличие от других коллективов того времени – сразу станет ясно, что это дело наитруднейшее. Мне тогда это было вообще не по силам. И даже мне сейчас – взрослому дяде и профессиональному писателю – это совсем не просто. Более того, если я выражу все словами, мое объяснение неизбежно будет «специализированным» логическим умопостроением, которое с большой степенью вероятности окажется непонятным или как минимум недопонятым. Гораздо быстрее и понятнее будет просто послушать музыку. Вроде как не услышишь – и не поймешь.

Если говорить о музыке «Битлз» и «Бич бойз», то надо учитывать, что со времени их появления прошло полвека. Следовательно, сейчас уже трудно понять, каким мощным движущим толчком их творчество стало для нас, их современников.

Естественно, что после этих двух коллективов стали один за другим появляться музыканты, которые творили под их влиянием. А музыка «Битлз» и «Бич бойз» с тех пор уже прочно вошла в общественное сознание как нечто достойное «по определению». В наши дни пятнадцатилетний мальчишка слышит первый раз по радио «Битлз», и даже если он и подумает «о, как круто!», то все равно не сможет прочувствовать тот драматический момент «беспрецедентности».

Еще примеры из музыки

То же самое можно сказать и о «Весне священной» Стравинского. Когда в 1913 году в Париже состоялась премьера этого балета, он оказался настолько новаторским, что негодующая публика чуть не разнесла театр. Нарушающая привычные устои музыка стала для них ударом как обухом по голове. Но время шло, и чем дальше, тем спокойнее реагировали люди. В наше время такая музыка и вовсе превратилась в популярную классику. Когда мы слушаем ее сегодня, то искренне не понимаем, как она могла вызывать у людей такую бешеную реакцию. Мы можем только строить догадки, какими на момент премьеры были истинные масштабы потрясения «на почве оригинальности».

Сейчас у вас, возможно, возникло подозрение, что со временем оригинальность может поблекнуть… Да, может. Тут все зависит от обстоятельств. В большинстве случаев привычка, признание и приятие делают свое дело, и оригинальность утрачивает начальный импульс. Но зато произведение – если оно выдающееся и ему сопутствует удача – переходит в разряд классики (или современной классики). Тогда оно получает почет и уважение многих и многих людей. Слушая «Весну священную», современная публика не испытывает шока и не устраивает беспорядков, но силу воздействия этой музыки и ее непреходящую свежесть можно ощутить и сегодня. Именно это ощущение в качестве важной референции, отсылки встраивается в глубинный уровень сознания (psyche) и становится его частью. То есть для любителей музыки это произведение стало неотъемлемой частью питательного культурного слоя и важным элементом в наборе базисных оценочных критериев. Сейчас я позволю себе категоричное высказывание: между тем, кто не слышал «Весну священную», и тем, кто слышал, есть качественная разница в глубине восприятия и осознания музыки. Я не могу дать конкретное определение этой разницы, но в ее существовании сомневаться не приходится.

С музыкой Малера дело обстоит немного иначе. Его произведения были абсолютно не поняты современниками. Обычным людям и даже некоторым его коллегам музыка Малера казалась неприятной, уродливой, неповоротливой, плохо структурированной. Из нашего времени нам видно, что творчество Малера можно назвать деконструкцией симфонической формы, он опередил свое время, но его современники не могли этого осознать. Они-то считали такую музыку скорее ретроградной. По их понятиям, она не заслуживала никакого внимания, будучи неблагозвучной. Сам Малер в свое время был известен не как композитор, а как выдающийся дирижер. Оставшееся после него музыкальное наследие было по большей части забыто. Оркестрантам не очень нравилось исполнять его музыку, а публика, в свою очередь, не особо стремилась ее слушать. И только его ученики и немногочисленные последователи и почитатели продолжали играть и слушать его вещи – поддерживать огонь, чтоб он совсем не угас.

В шестидесятые годы произошло поистине драматическое возрождение творчества Малера, и на сегодняшний день его музыка звучит во многих концертных залах, заняв подобающее ей место в иерархии музыкальных произведений.

Людям нравятся симфонии Малера – их пугающее, пробирающее до души звучание, которое поражает в самое сердце. То есть выходит, что мы словно перенеслись в прошлое, откопали там изначальную оригинальность, свойственную произведениям Малера, и, вернувшись в наше время, переживаем ее здесь и сейчас. Иногда случается и такое. Ведь и прекрасный цикл шубертовских фортепианных сонат практически не исполнялся при его жизни. Лишь ко второй половине двадцатого века эти сонаты стали регулярно входить в репертуар концертных программ.

Творчество Телониуса Монка – еще один пример превосходной, оригинальной музыки. Мы – то есть те из нас, кто хоть чуточку интересуется джазом, – довольно часто в разных обстоятельствах слышим произведения Монка, поэтому они уже не оказывают на нас такого ошеломительного эффекта. «О, – думаем мы, заслышав знакомую музыку, – это Монк». При этом ни у кого из нас нет сомнений, что Телониус Монк писал оригинальные вещи. Его творения разительно отличались по звуку и структуре композиции от работ его современников. Он не только создавал вещи с особой мелодикой, но и исполнял их самобытно, в своем оригинальном стиле. Такая музыка, что называется, трогала сердца слушателей. В течение долгого времени Монк и его произведения оставались недооцененными, но благодаря поддержке нескольких близких людей, веривших в него, он постепенно добился широкой известности, а затем и заслуженной славы. В результате на сегодняшний момент мелодии Телониуса Монка оказались встроенными в «систему распознавания музыки», которая есть внутри каждого из нас, и стали еще одним из обязательных и самоочевидных пунктов нашей внутренней базы данных. Другими словами – музыка вошла в канон и стала классикой.

Примеры из литературы и живописи

Я говорил о музыке, но то же самое будет верным и для литературы с живописью. Картины Ван-Гога и Пикассо поначалу казались людям странными, они вызывали у публики ощущение дискомфорта. А сейчас этими полотнами любуются и вдохновляются. Маловероятно, что при взгляде на них кто-то из наших современников испытывает дискомфорт. Наоборот, люди получают позитивный заряд, находят в работах этих художников утешение и отдохновение. В общем, море положительных впечатлений. Это превращение вызвано не утратой оригинальности с течением времени, а феноменом адаптации – люди приспособились к такой оригинальности, и она тоже постепенно стала одной из записей в нашем внутреннем каталоге.

Проза Нацумэ Сосэки или, скажем, Эрнеста Хемингуэя на сегодняшний день тоже уже стала частью литературного канона и служит референтной записью. Оба этих писателя были раскритикованы современниками за стиль и подвергались насмешкам. Очень многим читателям (большей части культурной элиты того времени) не нравилось, как они пишут. Тогда художественный стиль что Сосэки, что Хемингуэя был непривычным, неудобным, но сейчас… Сейчас – это уже золотой стандарт. Если бы в свое время не было их прозы, то скорее всего не было бы и современной японской или американской литературы, какой мы ее знаем сегодня. То есть можно сказать, что писательский стиль Сосэки прочно вошел в глубинное сознание японцев, а особенности прозы Хеминугэя стали неотъемлемой частью американского менталитета.

Если что-то было оригинальным в прошлом, то анализировать это с позиций нынешнего времени довольно просто. Почти все, что должно было исчезнуть, уже исчезло, а мы работаем с лучшим, что осталось, давая произведениям высокую оценку с чистой совестью и спокойной душой. Но, как показывает большинство моих примеров, справедливо оценить творческую оригинальность современного нам автора в настоящем времени – дело гораздо более сложное. Почему? Потому что в глазах современников творчество автора может казаться нам неприятным, ненатуральным, ненормальным – а иногда и общественно вредным. Или просто идиотским. Чаще всего, сталкиваясь с чем-то подобным, мы испытываем изумление, затем шок и внутреннее отторжение. Большинство людей на инстинктивном уровне отвергают то, что не понимают. А уж закосневший истеблишмент (намертво застрявший в болоте раз и навсегда установленных выразительных средств, которые являются для него единственным мерилом прекрасного) точно не может не плеваться при виде таких возмутителей спокойствия. Попытка унизить соперника – это всего лишь стремление не допустить разрушения островка стабильности у себя под ногами.

Правда, когда «Битлз» начали выступать, они безусловно были весьма популярны среди современной им молодежи, но это, пожалуй, исключительный случай. Тем не менее их музыка далеко не сразу завоевала широкое признание. Их творчество считалось музыкой для народных масс – недолговечной и низкопробной по сравнению с классикой. Многим членам истеблишмента песни «Битлз» и они сами были неприятны, и правящее мнение при первой же возможности заявляло во всеуслышание об этой неприязни, особенно на первых порах. Сейчас в это трудно поверить, но поначалу даже в стрижках и костюмах ливерпульской четверки людям виделась серьезная угроза общественным устоям, так что взрослое население искренне ненавидело музыкантов. Время от времени это выливалось в демонстрации, во время которых участники ломали и сжигали пластинки с записями группы.

Безусловное признание переворота, который «Битлз» совершили в музыке, пришло только со сменой поколения, когда заслуженно высокая оценка их творчества стала нормой в широких общественных кругах. Собственно говоря, к этому моменту они уже подверглись канонизации.

В середине шестидесятых годов Боб Дилан, который до тех пор играл только на акустической гитаре в стиле «протестный фолк» (унаследованный им от его предшественников Вуди Гатри и Пита Сигера), сменил пластинку и взялся за электрогитару. Тогда многие из его фанатов проклинали и поносили Дилана, называя «Иудой» и «продажным предателем». Сейчас вы вряд ли найдете кого-нибудь, кто захочет раскритиковать его выбор. Если слушать музыку Боба Дилана в хронологическом порядке, становится предельно ясно, что для него как творческой личности, обладающей силой созидательного самообновления, это был естественный и необходимый для дальнейшего развития шаг. Но его современникам (не всем), для которых оригинальность Дилана заключалась в его принадлежности именно к музыкальному направлению «протестный фолк», такой шаг представлялся циничным, вероломным предательством.

«Бич бойз» тоже были достаточно популярны с момента появления. Но у их музыкального лидера Брайана Уилсона была постоянная необходимость создавать новые оригинальные композиции, и через некоторое время это привело к развитию психического заболевания на нервной почве, так что он почти отошел от дел. Публика ждала от «Бич бойз» привычного серф-рока, и ей оказалась не нужна тщательно сделанная музыка, которую начал писать Брайан после выхода шедеврального альбома Pet Sounds. Ситуация все больше ухудшалась. В какой-то момент я тоже совершенно перестал понимать его музыку, он отдалился уже на какое-то совсем непреодолимое расстояние. Сегодня я слушаю записи тех лет и замечаю то, чего не видел раньше, какие-то тенденции. Я наблюдаю музыку в развитии и понимаю, что она очень хорошая. Но тогда, признаюсь честно, я этого не осознавал и ничего хорошего в ней не видел. Оригинальность – это такая штука, которую порой очень сложно разглядеть на бегу, ухватить в процессе постоянного движениия, которым является человеческая жизнь.

Условия определения оригинальности

Если позволите, я выскажу такое свое мнение: чтобы конкретную творческую личность можно было назвать «оригинальной», должны быть соблюдены следующие условия:

1) Эта творческая личность должна очевидным образом отличаться от других творцов и иметь собственный выразительный стиль (хоть в музыке, хоть в прозе, хоть в работе с цветом). Чтобы можно было немного посмотреть (или послушать) и сразу же понять, что перед нами произведение конкретного автора.

2) Этот выразительный стиль должен постоянно обновляться – то есть изменяться в соответствии с ростом и развитием творческой личности. Художнику непозволительно простаивать на одном месте, ему следует обладать внутренней, спонтанно проявляющейся силой творческого самообновления.

3) Индивидуальный стиль с течением времени должен полностью определиться и стать частью культурного менталитета. Он будет служить одним из базовых оценочных критериев в рамках культуры, источником вдохновения для будущего поколения творцов.

На самом деле необязательно во что бы то ни стало соблюдать сразу все три условия. Бывает и так, что первое и третье выражены полностью, а второе – серединка на половинку или, к примеру, второе и третье – полностью, а первое – так себе. Но если эти требования хотя бы частично выполняются, то можно считать, что творческая личность соответствует критериям «оригинальности».

Перечитав вышеупомянутые условия, можно заметить, что для второго и третьего пункта временной фактор играет важную роль, а первого не очень касается. Другими словами, творческая личность как бы должна пройти «проверку временем» на оригинальность. То есть пока не пройдут какие-то годы, нельзя понять наверняка, оригинально ли чье-то творчество или нет. Бывает, что вдруг появляется в обществе новая фигура со своим неповторимым стилем и имя ее гремит повсюду. Проходит совсем немного времени, и она исчезает (или приедается) – в таком случае довольно сложно сказать о человеке, что он «был оригинальным». Скорее всего мы просто имели дело с «артистом одного хита».

В своей жизни я не раз встречал таких людей в самых разных областях. Они всегда сначала поражают тебя свежестью и новизной взгляда. «Ого!» – думаешь ты, а через некоторое время обнаруживаешь, что этого человека давно уже не видно и не слышно. В какой-то момент ты понимаешь, что он окончательно сошел с дистанции, был – и нету. Мне кажется, что это происходит с теми, у кого нет «созидательной выносливости» и той самой «силы творческого обновления». Прежде чем оценивать стилистические качества, нужно, чтобы накопилось достаточное количество «образцов», иначе что измерять-то? Ведь если не рассмотреть феномен конкретного стиля с разных сторон под необычными углами, то получить объемное представление о его «оригинальности» не выйдет.

Например, если бы Бетховен за всю свою жизнь не написал ничего, кроме Девятой симфонии, разве можно было бы понять, что он на самом деле за композитор? Если вещь только одна, даже очень великая, то осознать важность ее значения и оригинальность все равно будет очень сложно. Но в случае с Бетховеном у нас есть девять его симфоний, представленных в хронологическом порядке от Первой до Девятой. Рассматривая в этом ряду конкретное произведение – финальную, Девятую симфонию, – мы можем фактурно прочувствовать ее величие и острую, всеобъемлющую оригинальность.

Кто решает вопрос об оригинальности?

Многие творческие личности хотят – и я тоже желаю – быть оригинальными. Но это, как я уже сказал, не зависит от наших желаний. Не нам решать.

Как бы громко я ни кричал: «Мои произведения оригинальны!», как бы ни надрывались в восхвалениях критики и СМИ: «Это так необычно!» – все эти выкрики уносит ветром, и вот уже ничего не слышно. Нам остается только вверить решение вопроса об оригинальности «получателям сообщения» (то есть читателям) и их сообщнику – времени, тому самому, «которое должно пройти».

Единственное, что может сделать со своей стороны писатель, – посвятить все силы творчеству, чтобы после него остался хронологический ряд как можно большего количества «образцов». То есть создать стройную систему текстов, накопить массу и объем смыслов, и для этого становится важным каждое мало-мальски внятное произведение.

В связи со всем этим единственная моя надежда, в которой я вижу намек на спасение, – это тот факт, что мои произведения на протяжении долгого времени не нравились большому количеству литературных критиков, и они мои книги всегда отчаянно ругали. К примеру, один авторитетный критик назвал меня «брачным аферистом», трюкачом. Вероятно, он имел в виду, что мне удается умело пускать читателям пыль в глаза, хотя в моей писанине нет ни капли смысла. Но если согласиться, что в работе прозаика есть немало навыков иллюзиониста, то слово «трюкач» неожиданно приобретает положительное значение и становится чуть ли не похвалой. Нужно уметь радоваться тому, что говорят люди. Хотя, по правде сказать, не очень-то приятно тому, о ком говорят подобное или, вернее, о ком такое пишут и затем тиражируют по всему свету. Все-таки иллюзионист – это уважаемый профессионал, а брачный аферист – преступник. Так что выражение было выбрано не очень любезное, если не сказать грубое. Хотя проблема тут, возможно, не в недостатке любезности, а в неразборчивости критика по части метафор.

Конечно, среди критиков были и те, кто положительно высказывался о моем творчестве. Таких оказалось очень мало, и голоса их были почти не слышны. В общем, если одним словом подытожить реакцию на мои книги, то это было громогласное «нет», заглушающее тихое «да». Мне кажется (я, конечно шучу, но только отчасти), спаси я тогда какую-нибудь упавшую в пруд старушку, про меня все равно сказали бы что-то плохое. Например: «Чего только люди не сделают, чтобы привлечь к себе внимание» или «да бабушка просто искупаться хотела, а он…».

Когда я только начинал писать, мои первые опыты не были убедительными даже для меня самого, поэтому я принимал нелестную критику, искренне думая что-то вроде: «Ну раз профессионалы так говорят, может быть, так оно и есть». Ну что значит – принимал… принимал к сведению. Со временем я научился писать вещи, которые до некоторой степени, но не более того, казались мне неплохими, однако поток критики в мой адрес не ослаб. Пожалуй, что даже и окреп. Если бы речь шла о теннисе, я бы сказал: ветер настолько усилился, что подкинутый для подачи мяч уносило за пределы корта.

Получается, независимо от качества моей работы она неизменно вызывала раздражение у большого количества людей. Конечно, если конкретный стиль многим против шерсти, это еще не означает, что дело в его оригинальности. Это понятно. Как правило, в большинстве случаев оказывается, что автором была выбрана сама по себе «дискомфортная» или в чем-то «ошибочная» форма. Думаю, что в целом такая резкая особенность восприятия текста могла бы стать одним из критериев, по которым определяется оригинальность сочинения. Будучи не раз раскритикован, я всегда старался относиться к замечаниям позитивно. Например, разве не лучше получить пусть негативную, но четко сформулированную, прочувствованную критику, чем вялые и невразумительные отзывы?

Рамки быстро становятся жесткими, авторитет – непререкаемым

Польский поэт Збигнев Херберт призывал идти против течения, так как по течению плывет только мусор. Очень мотивирующая идея, вселяющая смелость и надежду.

Я вообще-то не любитель обобщений, но, простите, в данном случае позволю его себе: в Японии большинство людей реагируют крайне негативно, если ты делаешь что-то необычное или действуешь не так, как все. Именно так обстоят у нас дела, разве нет? В культуре Японии – хорошо это или плохо – традиционно важное место отведено гармонии («тишь да гладь») и ярко выражена тенденция к монополярности. Другими словами, рамки быстро становятся жесткими, авторитет – непререкаемым.

По крайней мере в литературном сообществе в течение послевоенного (уже довольно долгого) периода сформировалась весьма четкая классификация авторов и произведений по определенным координатным осям: «авангард»/«арьергард», «левые»/«правые», «высокая литература»/«массовая литература». Критерии, определяющие положение того или иного произведения, устанавливаются литературными журналами при ведущих крупных издательствах (почти все издательства – токийские). Эти же журналы присуждают писателям разные премии (ну то есть как бы занимаются прикормом), таким образом закрепляя вышеупомянутую классификацию в общественном сознании. Внутри этой монолитной структуры отдельно взятому писателю очень непросто выражать индивидуальный протест. Выйдя за пределы системы координат, писатель оказывается в изоляции от литературного мира (и от прикорма).

Я дебютировал как писатель в 1979 году. К этому времени все координатные оси в литературе уже вполне сформировались. То есть система уже работала по установленным «понятиям». Я часто слышал от разных редакторов выражения наподобие: «Так никто не делает», «Принято писать так»… А ведь я представлял себе, что писатель – это свободный художник, который не связан обязательствами и может делать что ему вздумается и как ему взбредет в голову. Когда я слышал от редакторов такие слова, я качал головой и думал: «Что здесь вообще происходит?»

По характеру я совсем не боец, не люблю драки и ссоры (честно!), и у меня не было никаких намерений противостоять неписаным законам и «понятиям». Но у меня всегда был собственный, крайне индивидуальный образ мышления, благодаря которому я и смог (грубо говоря) стать писателем. Кроме того, я с самого начала решил, что жизнь у меня только одна, и я постараюсь по возможности делать только то, что я хочу, и так, как я хочу. Пусть система работает, как ей нужно, а я буду творить, как хочется мне. Я же принадлежал к «протестному» поколению, молодость которого пришлась на бурные шестидесятые, и во мне прочно сидела уверенность, что главное – не быть частью системы. В то же время мне казалось, что обладать духовной свободой едва ли не важнее, даже для такого бледного подобия писателя, как я. Писать, что хочется, когда хочется и как хочется. Я-то думал, что это необходимый минимум свободы, который подразумевает профессиональная писательская деятельность.

Какую же прозу я хотел писать?

Какую же прозу я хотел писать? На самом деле в общих чертах мне это было ясно с самого начала. У меня в голове существовал образ «идеального» романа, который «сейчас я пока не могу облечь в слова, но со временем, когда стану опытным прозаиком, напишу на самом деле». Этот образ был сияющим, ярким, как Полярная звезда в небе надо мной. Если что, то достаточно было поднять голову, и мне сразу становилось понятно, где именно я сейчас нахожусь и куда мне нужно двигаться. Если у меня не было бы этой «точки опоры», то я бы, наверное, подолгу блуждал вокруг да около.

Вот что я думаю, основываясь на собственном опыте: чтобы найти личный оригинальный стиль, необычную манеру, нужно с самого начала взять за «точку отправления» мысль не о «том, что приложится», а как раз-таки наоборот, мысль о «том, что убудет». Как мне кажется, необходимое действие тут – вычитание. Подумайте сами, в процессе жизни мы с вами постоянно сталкиваемся с разными вещами, явлениями и сущностями. Мы потребляем огромное количество информации, наш багаж – интеллектуальный, эмоциональный – растет чересчур быстро. У нас слишком много вариантов выбора, и, когда мы пытаемся самовыразиться, наш «компьютер» тормозит от обилия контента и подвисает, а иногда просто берет и вырубается. Тогда наступает полный ступор. В таких случаях надо прежде всего избавиться от ненужного, выкинуть его в корзину, почистить как следует информационную систему, и тогда места в голове будет больше, а навигация станет удобнее.

Но как понять, что нам решительно необходимо, без чего вполне можно обойтись, а что – абсолютно ненужно?

Опять-таки на основании собственного опыта могу сказать, что понять это очень просто. Критерий, как мне кажется, один: чувствуете ли вы радость от этого или нет. Если вы заняты чем-то важным, по вашему мнению, но при этом не взволнованы, не испытываете искренней радости и не получаете от своих действий никакого удовольствия, значит, что-то пошло не так, что-то не заладилось. Тогда нужно отмотать все к самому началу и отыскать все «лишние» и «неладные» детали, которые мешают вам радоваться и получать удовольствие от процесса. Как найдете – все до единой изымите и выбросьте.

Сказать легко, а сделать – не очень. Когда-то, как раз когда я написал «Слушай песню ветра» и получил за нее дебютную премию «Гундзо», в мой бар зашел бывший одноклассник – мы учились вместе последние три года школы. «Ну раз за такое премии дают… У меня-то небось не хуже выйдет», – сказал он мне и ушел. Я, конечно, немного разозлился на него, но в то же время подумал, что в чем-то он, должно быть, прав. Написать такое действительно мог кто угодно. Ведь что я делал? Я, особо не утруждаясь, записывал простыми словами то, что приходило мне в голову. Редкая лексика, красивые выражения, изысканный стиль – ничего из этого я не использовал. У меня получился этакий сухой концентрат. Кстати, я так и не слышал, чтобы этот мой одноклассник написал свою книгу. Уверен, что он просто подумал: «У меня что, дел других нет – писать еще один сухомяточный роман, которых и так в мире уже предостаточно?» Подумал и не написал. Если все так и было, то нужно отметить его проницательность.

Хотя сейчас я думаю, что именно «такое», о котором он говорил в контексте премий, как раз, по моим ощущениям, труднее всего дается начинающим писателям. Выкинуть из головы весь «и-без-него-обойдемся» контент и с помощью «вычитания» упростить вещь или явление вовсе не так легко, как представить это в уме или сказать об этом. Но я с самого начала не был «зациклен» на идее писательства, творил, так сказать, не корысти ради, а из любви к искусству, потому и справился без особого труда.

Получившееся, как ни крути, и стало моей отправной точкой. Я стартовал сухой, простой, полной воздуха прозой. Она легла в основу моего стиля, и постепенно, с каждым новым произведением, я воплощал в ней себя, придавая ей новые формы, делая структуру более объемной и многослойной, укрепляя скелет, усложняя сюжет, надстраивая его так, чтобы все встало на свои места. Постепенно масштаб моей прозы становился крупнее. Я уже говорил, что у меня внутри было приблизительное понимание, какую прозу я хочу писать, но сам этот процесс укрупнения не являлся преднамеренным, скорее он шел естественным путем. У меня не было четкого, продуманного плана. Только оглянувшись назад, я понял, как все происходило на самом деле.

Если в моей прозе и есть что-то, что можно назвать оригинальным, то оно напрямую связано с этой «вольностью». Когда мне исполнилось двадцать девять, я просто так, без всякого на то основания, вдруг почувствовал, что хочу писать, – и создал свою первую вещь. У меня не было как таковой жажды к писательству, у меня не было четкого представления о том, как нужно писать прозу, то есть я был ничем не ограничен. Более того, я не знал, как обстоит ситуация в современном литературном мире, и (хорошо это или плохо) у меня не было «кумиров» и образцов для подражания среди современных авторов. Тогда я думал лишь, как бы написать текст, в котором отразятся мои мысли и чувства, – только и всего. Я так хорошо чувствовал этот непосредственный, шедший изнутри импульс, что совсем не думал о дальнейшем. Просто сел за стол и начал писать. Одним словом, как бог на душу положит, без напряжения. Писать было радостно, и еще я получал удовольствие от ощущения естественности и свободы.

Чистый импульс радости

Я считаю (или, вернее, надеюсь), что именно это ощущение – основа, на которой держится моя проза. Динамическое основание, движущая сила. Мотор, если использовать автомобильный термин. Любая творческая работа должна произрастать из радости. И тогда оригинальность – это не что иное, как порождение импульса, естественного стремления делиться свободой чувств и мысли, беспрепятственной и безграничной радостью с как можно большим количеством людей. Проявляется этот внутренний чистый импульс в индивидуальном стиле и чувстве формы, которые писатель спонтанно и естественно приобретает в процессе творчества. Сымитировать, искусственно воссоздать такое невозможно. Как бы ни жонглировали трезвомыслящие, рассудительные люди своими знаниями, какими бы схемами и диаграммами ни оперировали, сфабриковать импульс не получается. Если бы даже и получилось, то вряд ли его жизнеспособности хватило бы надолго, как у растения, которое не смогло хорошо закрепиться корнями в почве. Если дождя нет, оно моментально сникает, увядает и засыхает, а если дождь слишком сильный, то его отрывает от земли, смывает потоком и уносит неизвестно куда.

Это всего лишь мое личное мнение, но если в творчестве вам важна свобода, то нужно спрашивать себя не о том, чего вы добиваетесь и чего ищете, а о том, какой вы на самом деле, когда ни за что не боретесь и не заняты поисками. Как мне кажется, именно такой образ желательно уметь «визуализировать» своим внутренним взором.

Если брать быка за рога и пытаться прямолинейно ответить на вопрос «Чего я добиваюсь?», разговор получится трудный, неотвратимый. Чем тяжелее, чем неизбежнее повествование, тем меньше в нем остается свободы, тем неувереннее его поступь. Чем больше сбиваешься с шага, тем больше потеря энергии. А лишенная энергии проза никому – и даже самому автору – не интересна.

Писатель, который «ничего не добивается», напротив, легок, как мотылек, воздушен и свободен. Нужно только раскрыть ладонь и отпустить мотылька на волю. Рассказ тогда тоже устремится в полет. Если подумать, то для большинства людей в порядке вещей жить без всякого там самовыражения. Но вы-то независимо от них хотите выразить себя, ведь так? И вот слово «независимо», истолкованное в контексте свободы и естественности, неожиданно открывает нам глаза на нашу первоначальную сущность.

Я пишу прозу уже больше тридцати пяти лет, и ни разу за это время не испытывал творческого спада и не был в писательском кризисе. Никогда не было со мной такого, чтобы я не мог писать. Это не самолюбование собственными талантами и не бахвальство, пусть, возможно, и кажется таковым. В моем случае все очень просто: если мне не хочется писать, если у меня нет творческого порыва, я просто не пишу. Совсем. Только тогда, когда я чувствую четко оформленное желание, внутренний запрос, я говорю себе: «Ну что ж, пишем!» – и решительно сажусь за работу. А пока запроса нет, я перевожу с английского на японский. В переводе сильнее всего ремесленное начало, поэтому им можно заниматься практически ежедневно без особого творческого порыва или стремления к самовыражению. При этом перевод – всегда отличный способ поупражняться в написании текстов (кстати, если я не занимаюсь переводами, когда не пишу, то все равно стараюсь найти себе какое-нибудь похожее по духу занятие). Еще я, бывает, набрасываю эссе. Пока я потихоньку занимаюсь всеми этими делами, я иногда думаю: «А что такого, я и без романов не помру».

Однако через некоторое время, проведенное в отрыве от прозы, во мне начинает шевелиться чувство: «Ну пора бы и за роман взяться». Оно растет, пока не начинает захлестывать меня, как талая вода оградительную дамбу, потому что внутри меня уже накопилось достаточно материала, который я должен, даже обязан творчески преобразовать. И вот в один прекрасный день это чувство становится нестерпимым (и это, конечно, лучшее, что может произойти), тогда я сажусь за стол и начинаю писать новый роман. «Что-то мне сегодня не очень хочется писать, но у меня же заказ из журнала, так что делать нечего, придется что-то изобразить» – вот это совсем не мой случай. Я никому не даю никаких обещаний, поэтому у меня нет никаких дедлайнов. Именно поэтому я не страдаю от творческого кризиса, для меня его просто не существует. Не нужно и говорить, что психологически мне очень удобно и комфортно, потому что для писателя нет ничего более стрессогенного, чем необходимость писать при полном отсутствии позывов к творчеству. (Хотя… Может, это просто я такой особо чувствительный.)

Еще одно определение оригинальности

Возвращаясь к тому, с чего я начал, скажу, что я сразу вспоминаю себя в подростковом возрасте, когда слышу слово «оригинальный».

Я прямо вижу, как сижу у себя в комнате перед маленьким радиоприемником и слушаю Surfing USA в исполнении «Бич бойз» или Please, please me в исполнении «Битлз».

Эта музыка потрясает меня до глубины души. «Как это прекрасно! – думаю я. – Я ничего такого никогда не слышал».

Музыка приоткрывает в моей душе новое оконце, через которое бьет струя свежего воздуха. Это момент счастья, момент естественного душевного подъема. Как будто твое тело вышло за жесткие рамки реальности и воспарило (пусть всего лишь на высоту нескольких сантиметров) над землей. Для меня это и есть единственно возможная форма «оригинальности». Все очень просто.

Недавно я читал в «Нью-Йорк таймс» (выпуск за 2 февраля 2014 года) о «Битлз» времен их дебюта. В частности, там было написано:

They produced sound that was fresh, energetic and unmistakably their own. (Звучание, которого они добились, было свежим, заряженным энергией и однозначно их собственным.)

Формулировка незатейливая, но тем не менее это одно из самых понятных определений слова «оригинальный», которые мне попадались. «Свежий, заряженный энергией и однозначно чей-то собственный».

Трудно дать точное словесное определение понятию «оригинальность», но можно описать, как она эмоционально и духовно воздействует на тебя, можно снова испытать чувство столкновения с ней. Если бы я мог, я хотел бы, когда пишу, всегда вызвать в себе самом ощущение подобного «воздействия». Потому что это действительно прекрасное чувство. Очень освежающее. Как будто завтра – другой, новый день – началось уже сейчас.

Будь моя воля, я бы хотел вызывать подобное чувство во всех, кто читает мои книги, в моих поклонниках. Чувство неожиданно распахнувшегося в сердце нового оконца, из которого бьет струей свежий воздух. Когда я пишу, я всегда думаю об этом и надеюсь, что у меня получится. Без всякого логичного основания, просто так.

Беседа пятая

Ну так о чем же стоит писать?

На творческих встречах молодые люди и девушки часто спрашивают меня, как стать писателем: как научиться писать прозу, что должно войти в привычку?

На творческих встречах молодые люди и девушки часто спрашивают меня, как стать писателем: как научиться писать прозу, что должно войти в привычку? Этот вопрос мне задают независимо от точки на карте, где проходит встреча. Думаю, это говорит о том, что очень многие хотят стать писателями и ищут возможности для самовыражения. Однако дать хороший ответ на этот вопрос действительно трудно. По крайней мере, я пока что его так и не придумал.

Может быть, потому, что я и сам долгое время не понимал, как меня угораздило превратиться в писателя. Не то чтобы я с детства всеми силами стремился им стать и поэтому усердно занимался, ходил на специальные курсы, исписывал от корки до корки тетради, заполняя их своими опусами, – словом, прошел весь путь шаг за шагом и стал литератором. Нет, ничего такого не было. Как и многие другие события, писательство вошло в мою жизнь как-то незаметно, само по себе. Ну и, конечно, везение тоже сыграло не последнюю роль. В общем, не очень обнадеживающая получается картина, но с высоты прожитых лет все выглядит именно так.

Однако когда я вижу перед собой серьезные молодые лица, вопрошающие: «Как научиться писать прозу? Что для этого нужно сделать?» – я, разумеется, не могу отмахнуться: «Простите, не знаю. Оно как-то само собой получается. Главное в этом деле – везение. А так надеяться особо не на что». Уверен, это прозвучало бы обидно. Скорее всего дружеская атмосфера была бы безнадежно испорчена. Поэтому я все-таки пытаюсь со всей серьезностью и прямотой ответить, что же для этого нужно делать. Попытаюсь и сейчас.

Итак, я считаю, что человеку, который стремится стать писателем, нужно очень много читать. Простите меня за такую банальную мысль, но, чтобы научиться писать, нет ничего более важного и необходимого, чем чтение. Без него невозможно понять и физически прочувствовать, как устроен роман. В общем, моя идея не менее очевидна, чем пресловутое: «Не разбив яйца, яичницу не приготовишь».

Очень важно прочитать как можно больше романов, пока вы молоды. Любых романов, до которых вы смогли дотянуться, – великих, не очень и даже откровенно плохих. Их качество не так уж и важно, если вы продолжаете читать и дальше. Просто впитывайте в себя все, пока оно впитывается. Знакомьтесь с незаурядной литературой и с заурядной тоже. Чтение – ваша самая важная задача, только так вы сможете накачать писательские мускулы, без которых не обойтись ни одному прозаику. Важно заложить надежную основу, упрочить ее, пока у вас есть свободное время и хорошее зрение. Писать тоже важно, но, как мне кажется, это можно отложить на потом, спешка в писательстве ни к чему.

Прежде чем вы начнете создавать что-то свое, возьмите за правило рассматривать предметы и события как можно более подробно, вплоть до мельчайших деталей. Пристально наблюдайте за всем, что происходит вокруг вас, и за людьми, которые вам встречаются. Размышляйте над тем, что вы видите. При этом не забывайте, что размышлять – не означает делать поспешные выводы о плохих или хороших сторонах наблюдаемых вами предметов и явлений. Постарайтесь максимально осознанно избегать оценочных суждений. Важен не столько однозначный вывод, сколько качественное, сущностное проникновение в суть ситуации – то есть в глубину материала, с которым вам предстоит работать.

Некоторые люди выносят суждения о правильности и неправильности поступков или правоте и неправоте тех, кто их совершил, на основании быстрого анализа ситуации и поведения участников событий. Вообще-то из таких людей (я высказываю здесь сугубо личное мнение) получаются не очень хорошие прозаики. Зато они могут стать неплохими журналистами и критиками или даже научными специалистами. А вот прирожденные прозаики не торопятся с выводами. «Конечно, – думают они, – на первый взгляд все это выглядит именно так и не иначе. Но, секундочку, вполне вероятно, что я сужу предвзято. Надо бы присмотреться получше. Ведь обычно все не так просто, как кажется. Достаточно какой-нибудь одной малозаметной детали, и история предстанет совершенно в другом свете».

Примерно так я всегда и думаю. Мой мозг, как я уже говорил, изначально не очень-то поворотлив, и если я высказываю скороспелое суждение, то оно, как правило, оказывается впоследствии в корне неверным (или неуместным, что называется «не пришей кобыле хвост»). Досадные оплошности такого рода не раз и не два приводили к довольно болезненным последствиям. Я снова и снова попадал в неловкое, глупое, а то и опасное положение. В конце концов понемногу я выработал привычку не полагаться на свою первую, непосредственную реакцию. То есть в моем случае это не врожденная, а благоприобретенная особенность мышления, результат целой череды чудовищно неудачных решений.

Именно поэтому, когда что-то происходит, я не спешу делать выводы. Мой мозг работает по-другому. Он пытается зафиксировать образ (будь то событие, свидетелем которого я стал; человек, с которым мне довелось встретиться; какой-то новый опыт) во всей его полноте и единичности, в качестве своеобразного тестового случая (каковым он, собственно, и является). Позднее, когда эмоции поутихнут, я могу еще раз вернуться к этому образу, рассмотреть его с разных позиций и, наконец, вынести продуманное и непоспешное суждение.

В наше время как-то по умолчанию подразумевается, что реагировать нужно моментально и по возможности однозначно – в формате «черное – белое». Разумеется, некоторые вопросы не терпят промедления и требуют четких, безотлагательных ответов. Например: «Объявлять войну или нет?», «Запускать с завтрашнего дня АЭС или нет?» В таких крайних случаях реакция действительно должна быть однозначной и незамедлительной, иначе не избежать заварушки. Но, откровенно говоря, случаи, требующие от нас моментальных и единственно верных решений, в нашей жизни редкость. А чем быстрее проходит осмысление информации (то есть чем меньше времени проходит между ее получением и выдачей выводов) и с чем большей легкостью любой из нас делается ньюсмейкером, комментатором или экспертом, тем тревожнее и бездумнее становится мир. И опаснее скорее всего тоже. В разных анкетах и опросниках в качестве возможного ответа предусмотрен вариант «затрудняюсь выбрать», так вот мне всегда не хватает обстоятельства времени: «в данный момент затрудняюсь выбрать».

О внутреннем хранилище

Ладно, поговорили о современном мире, и хватит, вернемся к беседе о литературном творчестве. Если вы хотите стать прозаиком, то, как я уже сказал, ваша задача заключается не в вынесении суждений, а в накоплении как можно большего объема «натурального» материала в его исходной форме. Для этого нужно особое пространство, своего рода ваше внутреннее хранилище, воображаемая комната-шкаф. Разумеется, уместить в нее все невозможно. Объем человеческой памяти ограничен. Поэтому нам необходима минимизирующая система обработки данных, которая позволит ужать нужную информацию.

Скажем, я в большинстве случаев пытаюсь зафиксировать в памяти несколько подробностей, наиболее красноречиво повествующих о событии, персоне или ситуации. Так как всю картину сохранить в памяти непросто (или, иными словами, ее легко забыть и трудно вспомнить), самое разумное – сосредоточиться на характеристиках, которые обладают наибольшим потенциалом для запоминания. Именно это я и называю минимизирующей системой.

Что же это за характеристики? Это те самые мелочи и детали, которые вызывают у вас «ого!»-реакцию – именно они лучше всего фиксируются в памяти. В идеале ими станут необъяснимые вещи, нелогичные или противоречащие основному ходу событий, вызывающие у вас вопросы, таинственные, намекающие на какую-то загадку. Вы собираете такие фрагменты, навешиваете на них опознавательную бирку (время, место, событие) и храните у себя в голове, в своем внутреннем хранилище. Конечно, всю эту информацию можно записать, например, в специальный блокнот, но я все-таки предпочитаю полагаться на собственную память. Во-первых, потому что таскаться повсюду с блокнотом – то еще удовольствие, а во‑вторых, потому что я обнаружил, что, как только что-то записываю – сразу расслабляюсь и забываю вообще все. По методу «внутреннего хранилища» забывается только то, что и без того должно забыться, а то, что важно помнить, остается в голове. Мне очень нравится этот процесс естественного отбора.

Кстати, есть одна байка, которую я очень люблю. Говорят, что как-то раз Поль Валери брал интервью у Альберта Эйнштейна и, в частности, спросил у гениального физика, носит ли тот с собой блокнот для записи новых идей. Эйнштейн вообще был человеком невозмутимым, но тут заметно удивился. «Это лишнее, – ответил он. – Новые идеи, знаете, приходят редко, я их все помню».

Я навскидку и не скажу, когда мне в последний раз хотелось, чтобы у меня с собой оказался блокнот. По-настоящему важные вещи, будучи доверены памяти, не так-то просто забываются.

Внутреннее хранилище – незаменимая вещь, когда вы пишете роман. Точные, выверенные аргументы и оценочные суждения не очень-то помогают нам создавать художественную прозу. Более того, они зачастую препятствуют естественному потоку повествования. Но даже если ваша умозрительная комната-шкаф полна самых разных, никак не связанных вещей и деталей, вы будете удивлены, когда заметите, насколько замечательно они складываются в единую картину по мере необходимости.

О каких деталях идет речь?

Но о каких вещах, о каких деталях идет речь?

Ну… Возьмем, к примеру, человека, который сразу начинает чихать непонятно почему, если рассердится. При этом, раз начав, он никак уже не может остановиться.

Честно говоря, среди моих знакомых такого человека нет, но давайте предположим, что среди ваших – есть. И вот вы пытаетесь объяснить, чем вызван такой феномен.

Вы придумываете гипотезу – из области физиологии или психологии – и опираетесь на нее, анализируя это странное поведение. А моя голова работает по-другому. Я просто думаю: «Надо же, каких только людей на свете не бывает», и все. Я не пытаюсь делать далеко идущие выводы, просто фиксирую курьезный факт как еще один пример существующего в мире разнообразия и отправляю его в ментальное хранилище. У меня там ящики уже доверху набиты фрагментами реальности и обрывками воспоминаний, которые я собираю и бережно храню.

Джеймс Джойс сказал об этом лаконично: «Воображение – это память». И я с ним скорее согласен. Даже не скорее, а просто согласен – очень уж точно он это сказал. Мы называем воображением разрозненные, никак не связанные фрагменты нашей памяти. Звучит несколько несогласованно, но это кажущееся противоречие. Когда мы начинаем собирать отрывки, в нас просыпается интуиция и мы прозреваем возможное будущее. Сила прозы зарождается именно в таком взаимодействии фрагментов.

У каждого из нас – по крайней мере у меня – есть такое внутреннее хранилище. В нем собрано много-много ящиков, где хранятся знания и воспоминания. Есть большие ящики, а есть маленькие, есть ящички с двойным дном и другими секретными приспособлениями. В процессе работы я могу извлечь запрятанную в них информацию, если она нужна для моей истории. Ящиков этих – не счесть, но когда я сосредоточен на работе, то точно знаю, где находится место, в котором лежит нужная мне деталь, и сразу же безошибочно его нахожу. Не существующие для меня в обычное время воспоминания сами приходят в мою память. Я погружаюсь в состояние гибкой безудержности, когда мое воображение будто бы существует вне моего сознания, превращается в отдельную сущность и живет само по себе. Невероятное ощущение. Излишне говорить, что для такого писателя, как я, это внутреннее хранилище – ничем не заменимый, практически неисчерпаемый ресурс. В фильме Стивена Содерберга «Кафка» исполнитель главной роли Джереми Айронс проникает в жуткий замок (позаимствованный, разумеется, из одноименного романа Кафки) через комнату-шкаф, по всему периметру которой от пола до потолка тянутся ряды ящиков. Когда я увидел эту сцену, то внезапно понял, что это почти точная визуализация моего сознания. «Кафка» – очень интересный фильм, так что посмотрите его целиком или хотя бы эту сцену. Хочется думать, что мое сознание все-таки не такое жуткое, но, как мне кажется, устроено оно очень похоже.

Хотя я пишу не только художественную прозу, но и нон-фикшн, однако, когда у меня в работе роман, я стараюсь ничем другим не заниматься, за исключением особых, из ряда вон случаев. Ведь если я создаю цикл эссе, то могу, сам того не осознав, взять из какого-нибудь ящика деталь, которая мне понадобится потом для романа. То есть впоследствии я могу оказаться в ситуации, когда открою ящик в полной уверенности, что там лежит нужный мне образ, но обнаружу, что там ничего нет, потому что я уже использовал это в другом месте. Скажем, если я захочу вставить в какое-то из своих прозведений историю про человека, который безостановочно чихал, когда сердился, но при этом окажется, что она уже была опубликована в одном из эссе, то это, конечно, будет плохо. Разумеется, нет такого правила, которое бы запрещало писателю использовать в романе фрагмент, который он уже упоминал в эссе. Но я обнаружил, что это дурно влияет на мою прозу, ослабляет эффект. Могу вам посоветовать в процессе работы вешать на некоторые воображаемые ящики бирку «только для романов» или «для нон-фикшна не брать». Однако почти невозможно узнать заранее, что вам понадобится, так что идея с бирками – не самая удачная. За последние тридцать пять лет я имел возможность убедиться в этом на собственном опыте.

Когда вы вынырнули на поверхность, закончив работу над романом, можно, передохнув, снова нырнуть, чтобы заняться неоткрытыми ящиками и использовать материал из них (своего рода «товарные излишки»), например, в эссе. Но в моем случае нон-фикшн – это второстепенный, сопутствующий продукт вроде холодного улуна в жестянках, который делает на продажу какой-нибудь крупный производитель пива. Наиболее аппетитные фрагменты я оставляю для моей основной продукции – следующего романа. Когда в ящиках хранилища накапливается критическая масса, я чувствую, что хочу начать писать новую книгу. Вот поэтому я так и оберегаю свою комнату-шкаф.

Помните сцену в фильме Стивена Спилберга «Инопланетянин», в которой И-Ти собирает передатчик для связи с домом из хлама, вытащенного из кладовки? Там был зонт, лампа, какие-то кастрюльки и сковородки, кажется, проигрыватель для пластинок. Я смотрел этот фильм давно и уже точно не помню, что еще там было, но в любом случае инопланетянин умудряется приспособить все эти вещи одну к другой таким образом, что хитроумное устройство срабатывает, и ему удается связаться с родной планетой, находящейся на расстоянии тысячи световых лет от Земли. Мне ужасно понравилась эта сцена, когда я смотрел фильм в кино, но сейчас она еще больше поражает меня тем, насколько по сути это напоминает процесс создания хорошей прозы. Самое важное здесь не качество материала, а волшебство. Если оно присутствует, то даже самые обыденные детали сюжета и простейший язык могут послужить отличной формой для неожиданно глубокого философского содержания.

Но все-таки волшебство нужно к чему-то приложить, а это «что-то» должно было найтись в твоей кладовке. Если хранилище пусто, никакая магия не поможет. Так что нужно позаботиться, чтобы там всегда была куча хлама на тот случай, если рядом будет пробегать И-Ти.

Роман – это средство межпланетной связи

Когда первый раз в жизни я сел за роман, мне ничего не приходило в голову. Я был в совершеннейшем ступоре. В отличие от моих родителей я не пережил войну, не испытал на себе хаос и голод послевоенных лет, чего сполна хлебнуло старшее поколение. Я не был свидетелем революций и переворотов (хотя и был, считай, участником своего рода эрзац-революции, но писать об этом мне как-то не хотелось). Я не сталкивался ни с дискриминацией, ни с издевательствами. Напротив, я рос в довольно благополучной обстановке: в обыкновенной семье среднего достатка, живущей в тихом, спокойном пригороде. У меня не было каких-то особых желаний, и, хотя моя молодость была далеко не идеальной, нельзя сказать, что мне в жизни не везло. Честно говоря, в чем-то я все же чувствовал себя достаточно везучим. Другими словами, мои детские и юношеские годы казались скучными и ничем не примечательными. У меня были не лучшие оценки, но и не худшие. Короче, в моей жизни не было ничего, о чем бы хотелось во что бы то ни стало написать. Я до некоторой степени чувствовал в себе тягу к самовыражению, но при этом у меня не было ни каких-либо идей, ни темы. В результате я дожил до двадцати девяти лет, ни разу даже не задумавшись о том, чтобы начать писать прозу. Мне не хватало материала и таланта сотворить нечто из ничего. Я умел только читать. И я читал, читал, читал – книгу за книгой, роман за романом, ни на секунду не предполагая, что когда-нибудь тоже смогу написать прозу.

Подозреваю, что сегодяшние юноши и девушки находятся примерно в такой же ситуации. Возможно, по сравнению с моим поколением у них даже еще меньше поводов браться за перо, чтобы поведать о себе миру языком художественной прозы. Так что же в таком случае делать?

Как мне кажется, «метод И-Ти» – это единственная их надежда. Им остается только распахнуть настежь двери кладовки и извлечь на свет все, что копилось там сих пор – это их главный ресурс, даже если он выглядит как гора бесполезного хлама. Вытащить все и начать с этим работать, впахивать по полной до того момента, пока не сработает волшебство. Никакой другой метод не поможет нам связаться с далекими планетами. Мы можем лишь стараться использовать по максимуму то, что у нас есть. Если работать на полную мощность, то старания могут оказаться не напрасными, и тогда придет успех. Но еще прекраснее этого – восхитительное чувство, что ты творишь волшебство. Потому что в конечном итоге роман – это средство межпланетной связи. Это и правда так!

Творить из подручного материала

Когда я начал писать свою первую вещь «Слушай песню ветра», я знал, что выбора у меня нет – я должен рассказать о том, что мне не о чем писать. Если я хочу двигаться вперед к тому, чтобы стать романистом, я должен каким-то образом превратить этот факт в действенный инструмент. Иначе я окажусь безоружным перед лицом всех предыдущих писательских поколений. Мне кажется, это довольно красноречивый пример того, что называется «творить из подручного материала».

Такой подход требует нового языка и нового стиля. Ты должен сконструировать транспортное средство, которого отродясь не было и никто еще на таких не ездил. Так как тяжелые темы (война, революция, голод) ты не будешь поднимать (вернее, поначалу не сможешь), значит, нужно ориентироваться на более легковесные предметы, а следовательно, и транспорт тебе понадобится более маневренный, подвижный.

Методом проб и ошибок (процесс, о котором я подробно рассказал во второй беседе) я сумел кое-как сформировать свой собственный стиль. Роман получился далеким от совершенства, тут и там в нем видны были дырки, местами он провисал, но это было мое первое произведение, и я принял его таким, какое оно есть. Работу над ошибками можно было отложить до следующего раза – если таковой вообще когда-нибудь будет.

Я руководствовался двумя принципами. Первый – убрать из текста все пояснения. Вместо этого я ввел в повествование множество разрозненных фрагментов – какие-то эпизоды, образы, сцены, фразы – и попытался увязать их в один трехмерный узел. Второй принцип – я пытался выстраивать связи между фрагментами в неконвенциональном логическом пространстве, где не было места литературным клише. Такая вот схема.

В ритме джаза

Чтобы процесс двигался вперед, мне была нужна помощь. Для меня ею стала музыка. Я старался писать так, будто играю музыкальную композицию. Основное вдохновение я черпал в джазе. Как вам должно быть известно, в джазе самое важное – это ритм. Всю дорогу, от начала и до конца, нельзя сбиваться с ритма. Если вы сбились, вас тут же перестают слушать. Следующий важный элемент – джазовые аккорды или, если хотите, джазовая гармония. Устойчивые и неустойчивые аккорды, вторичные аккорды, аккорды без тоники, «грязная» гармония. Гармония Бада Пауэлла, гармония Телониуса Монка, гармония Билла Эванса, гармония Хэрби Хэнкока. И хотя все играют на фортепиано – те же восемьдесят восемь клавиш, – звук получается абсолютно разным, иногда настолько, что просто диву даешься. Это, кстати, касается и прозы тоже. Возможности безграничны (можно полагать, что они безграничны), даже если есть какие-то формальные ограничения. Например, тот факт, что у фортепиано определенное число клавиш, не означает, что на нем можно сыграть только какое-то определенное количество пьес.

Последнее – это свободная импровизация, без которой не было бы джаза. Если произведение обладает установленными ритмом и гармонией, то джазовый исполнитель может свободно добавлять звуки в композицию.

Я не умею играть на музыкальных инструментах, ну или, скажем так, степени моего умения недостаточно, чтобы рассчитывать на внимание со стороны аудитории. Но я всегда хотел выступать, играть со сцены, с самого начала. Поэтому я и старался писать так, словно создаю музыку, и до сих пор стараюсь. Я сижу за компьютером и выстукиваю на клавиатуре ритм, наиболее подходящий к гармонии и тональности. Это было и остается самым важным элементом моей прозы.

Почему может угаснуть творческая сила?

По моему мнению (которое основывается на личном опыте), если вы не чувствуете необходимости о чем-либо написать, это затруднит ваш старт. Но стоит запустить мотор и дождаться, чтобы транспортное средство двинулось с места, как писать станет значительно легче.

Дело в том, что «не чувствовать необходимости о чем-либо написать» и «быть способным писать о чем угодно» – это две стороны одной монеты.

Возможно, ваш материал легковесен, но если вы научитесь мастерски соединять фрагменты, то начнет проявляться волшебство, и вы сможете писать прозу бесконечно. Готов поспорить, что если писательские амбиции вас не оставят, то открывшиеся возможности в плане содержательности и глубины ваших произведений удивят вас самих. И напротив, писатели, которые с самого начала берутся за непростые, тяжелые темы, могут в какой-то момент – хотя, конечно, это происходит не со всеми и не всегда – просто не выдержать такого груза. Например, если автор начинает карьеру с книги про войну, то в дальнейшем он может рассмотреть эту тему под разными углами и развить ее в других своих произведениях. На каком-то этапе он вдруг почувствует, что загнан в тупик: «О чем писать дальше?» Некоторым удается продолжать профессиональный рост за счет смены направления в середине пути. Тем же, кто оказался не готов к переменам, к сожалению, остается только наблюдать, как их творческая сила постепенно угасает.

Эрнест Хемингуэй – без всякого сомнения, один из самых значительных авторов двадцатого века, и считается, что лучшие свои тексты он написал в первой половине жизни. Лично я больше всего люблю два ранних его романа: «И восходит солнце» и «Прощай, оружие!», а также рассказы о Нике Адамсе.

Это настолько мощные произведения, что аж дух захватывает. Поздняя проза Хемингуэя тоже великолепна, но, с одной стороны, в ней чувствуется некая недовоплощенность, а с другой – в ней нет той стилистической свежести, которая присуща его ранним произведениям.

Мне кажется, это своеобразное «затухание» обусловлено тем, что Хемингуэй принадлежал к типу писателей, которые черпают силу в материале. Такое объяснение отчасти помогает понять образ жизни, который он вел, путешествуя от войны к войне (Первая мировая, Гражданская война в Испании, Вторая мировая), охотясь на крупного зверя в Африке, серьезно увлекаясь рыбалкой и боями быков. Ему требовался внешний стимул, чтобы писать. В результате Хемингуэй еще при жизни превратился в легенду, но возраст постепенно брал свое, лишая его энергии, которую он обычно получал из экстремального опыта. Это просто мои домыслы, но, возможно, именно поэтому после получения Нобелевской премии в 1954 году писатель пристрастился к алкоголю, а в 1961 году свел счеты с жизнью на самом пике своей славы.

О рейтинге поколений

В этом смысле писателям, для которых источником творческой энергии выступает не «солидный» материал, а внутренние ресурсы, возможно, несколько легче. Потому что им в качестве литературного сырья вполне хватает событий обычной жизни, повседневной рутины, случайно встреченных людей, бытовых сценок, свидетелями которых они становятся. Тут главное включить воображение, чтобы превратить подручный материал в прозу. Энергию, на которой работают такие авторы, можно назвать «возобновляемой». Они не чувствуют потребности идти на войну, рисковать на арене для боя быков или охотиться на львов.

Только не поймите меня неправильно, я ни в коем случае не обесцениваю личное участие в таких событиях, как война, бой быков или охота. Разумеется, у экстремального опыта тоже есть смысл и ценность. Опыт – это основа писательской деятельности. Без него никак нельзя. Я просто хочу сказать, что хорошая проза может вырасти из любого опыта, даже гораздо менее драматичного. Ничем не впечатляющее событие или мимолетная встреча могут стать мощным источником творческой энергии, если вы знаете, как его использовать.

Есть такая японская поговорка: «Камни плывут, листья тонут», которая означает, что у каждого правила могут быть исключения; что для каждой общепринятой ситуации с большой долей вероятности припасена «ситуация с точностью до наоборот». В художественной литературе обратные ситуации попадаются сплошь и рядом. Вещи, которые сейчас кажутся банальными, со временем могут приобрести очень важное значение, и напротив, то, что сейчас видится нам невероятно ценным, вдруг потеряет смысл, превратится в пустую скорлупку. Два мощных потока – невидимый вооруженным глазом, но непрерывный творческий процесс и постоянное течение времени – то и дело выносят на берег, подкидывают нам такие перевертыши.

Поддерживать писательские амбиции

Прежде чем сокрушаться, что вам не хватает материала, подумайте: не слишком ли легко вы сдаетесь, не слишком ли быстро опускаете руки? Попробуйте немного изменить угол зрения, образ мысли, и вашему взору откроются обширные месторождения – бери не хочу. Только надо научиться видеть. Вещи, которые на первый взгляд кажутся заурядными, попав в поле человеческой деятельности и устремлений, могут преобразиться до неузнаваемости и стать источником ценных и глубоких наблюдений. Все, что от вас требуется, как я уже говорил, – поддерживать в себе писательские амбиции. Это главное!

Я всегда был уверен, что одно поколение не может быть лучше или хуже другого. И хотя в нашем обществе существует огромное количество стереотипов: мол, один возраст – хорошо, а другой – плохо, я считаю, что такого рода заявления не выдерживают никакой критики. Рейтинг поколений – это чушь. Разумеется, у каждой возрастной группы есть характерные особенности, но по количеству и качеству талантов разные поколения мало чем отличаются друг от друга. Настолько мало, что и говорить не о чем.

Приведу конкретный пример. Нынешнюю молодежь часто упрекают, что они хуже читают и пишут иероглифы, чем представители предыдущих поколений (вообще-то я не знаю, так это или нет). Но, с другой стороны, очевидно, что молодые гораздо лучше разбираются в компьютерных языках. Вот об этом-то я и говорю: у каждой возрастной группы есть слабые и сильные стороны. Это очень простая идея. Соответственно каждое поколение должно в творчестве опираться на свои сильные стороны. Молодым писателям следует использовать язык как оружие, выбирая самые простые, естественные, но в то же время меткие слова, чтобы описать, что они видят. Они не должны оглядываться на старших и бояться их, но, с другой стороны, у них нет никаких причин, чтобы упиваться чувством собственного превосходства.

Мой дебют тридцать пять лет назад вызвал бурю эмоций. Критики старшего поколения негодовали: «Это не литература! Это нельзя называть художественной прозой!» Их нападки вывели меня из душевного равновесия, и я решил уехать из Японии на несколько лет, пожить за границей, где я смогу писать, что хочу, в тишине и покое, вдали от склок и споров… Но при этом я никогда не сомневался в том, что я делаю, и не разочаровывался в своем подходе к прозе. «По-другому я писать не умею. Так что живите с этим, как хотите» – так я ответил критикам. Разумеется, я писал не идеально, но я точно знал, что если буду продолжать, то научусь лучше это делать и смогу достичь большего. Я был убежден, что иду по верному пути и что время покажет, чего я стою, как писатель. В общем, тогда мне понадобилось немало выдержки и душевных сил.

Сейчас, оглядываясь назад, я не могу с уверенностью сказать, был ли я прав или нет. Да и кто может? Я вообще сомневаюсь, что литературную ценность можно измерить даже по прошествии долгого времени. И все-таки моя убежденность в том, что я иду правильным путем, не покидала меня все эти тридцать пять лет. Может быть, когда пройдут следующие тридцать пять, ситуация в корне изменится, но, учитывая мой нынешний возраст, я не уверен, что смогу увидеть перемены своими глазами. Надеюсь, кто-то из вас сможет сделать это вместо меня.

Подводя итог, хочу сказать следующее: каждое поколение обладает ограниченным запасом литературного сырья, на основе которого пишется художественная проза. Форма и относительный «вес» этого первичного материала определяют форму и функцию «транспортного средства», которое нужно будет создать. Взаимодействие между материалом и транспортом, обусловленное их взаимосвязью, – вот что порождает новые формы литературной реальности.

Каждая эпоха, каждое поколение существует в своей собственной «действительности». Работа прозаика – собирать, запасать, накапливать информацию об этих «действительностях» – сегодня не менее актуальна, чем всегда, и будет оставаться таковой еще долгие годы.

Так что, если ваша цель – писать художественную прозу, оглядитесь вокруг. Мир может казаться cкучным и неинтересным, но на самом деле под невзрачной оболочкой – тайные залежи, таинственные месторождения. А писатели эти месторождения открывают, разрабатывают, доводят сырой материал до совершенства. Что еще замечательно – это не требует практически никаких инвестиций. Имея пару зорких глаз, любой может выбрать золотоносную жилу себе по вкусу.

Вам не кажется, что более прекрасной профессии, чем наша, не найти?

Беседа шестая

Заполучить время в союзники, или Как пишутся романы

По зову сердца

Вот уже тридцать пять лет я являюсь профессиональным писателем и за это время написал много разной прозы – большой и малой, художественной и документальной. У меня есть романы в нескольких томах (например, 1Q84) и однотомные романы (например, «Послемрак»), есть обычные рассказы и короткие. Если сравнить корпус моих текстов с эскадрой, то там найдутся линкоры и крейсеры, эсминцы и подводные лодки – суда почти всех видов и размеров (чего вы там не найдете, так это воинственных намерений, которые моим текстам не свойственны). У разных кораблей – разные функции и задачи, но все они, каждый на оптимальной для себя позиции, взаимодополняют друг друга, составляя единое целое. Перед тем как начать писать, я выбираю форму в зависимости от своих ощущений на тот момент. При этом обычно я следую принципу чередования, но не регулярного, а как бы «по зову сердца», в согласии с естественным ходом событий. «Ну что, кажется, самое время для романа…», «Все, надо рассказ писать», – поддавшись велению сердца или почувствовав неодолимую потребность, я свободен выбрать любой «сосуд» и так и делаю. Выбирая, я не колеблюсь ни секунды. Я точно знаю: сегодня будет такая форма. Если пришла пора написать рассказ, я сажусь и пишу его, ни на что другое не отвлекаясь.

Вообще я считаю себя прежде всего (или скорее окончательно и бесповоротно) романистом, автором крупной прозы. Я по-своему люблю и повести, и рассказы и, когда пишу их, разумеется, всецело отдаюсь процессу, да и по отношению к результату тоже, как правило, испытываю теплые чувства, но! Все-таки романы – это мое основное поприще, в них лучше всего, так сказать, в самом благоприятном свете проявляются мои вкусовые предпочтения, характерные писательские особенности и тому подобные вещи, составляющие мою индивидуальность (возможно, кто-то со мной в этом не согласится – пусть так, у меня нет ни малейшего желания кого бы то ни было переубеждать). По своему складу я бегун на длинные дистанции, а чтобы умело увязать одно с другим, сделать все осязаемым, выпуклым, необходим некий временной и пространственный объем, взгляд на расстоянии. Когда я намереваюсь сделать то, что действительно хочу, мне, как самолету, нужна протяженная взлетная полоса.

Такая форма, как рассказ, позволяет ухватить самые мелкие подробности, неизбежно опускаемые в романах, и она представляет собой гораздо более маневренное, умное средство передвижения. Рассказ – это отличное поле для самых невероятных экспериментов как с точки зрения текста, так и содержания; кроме того, в рассказах можно использовать материалы и средства, которые не подойдут для более крупной прозы. Как мелкоячеистая сеть, зачерпнув едва заметную тень, вытаскивает улов, рассказ (если повезет) может воплотить в четкой форме самые разные движения моей души. Чтобы написать его, надо не так уж много времени. Если вдруг захочется, то без всякой специальной подготовки за несколько дней вполне можно создать отличный рассказ. Бывает, что мне просто физически необходимо поработать именно с этой подвижной, гибкой формой. Однако – и я тут говорю о своем, и только о своем, видении, сопряженном с определенными условиями – вместить все, что мне хотелось бы в текст вложить, эта форма не способна.

Пожалуй, чтобы написать важное и осмысленное, прежде всего в моих собственных глазах, прозаическое произведение (то есть такой текст, который в потенциале сможет совершить перемену во мне самом), мне нужно поле действия, где я смогу беспрепятственно реализовать свою творческую свободу. Соответственно сперва я должен убедиться, что поле достаточно широкое. Затем оценить, сколько во мне накоплено энергии – хватит ли ее на заполнение имеющегося пространства? Потом, если можно так выразиться, я открываю кран на полную – и вперед, за долгосрочную работу! С ощущением процесса самореализации, которое я в этот момент испытываю, ничто не может сравниться. Это особое чувство посещает меня только тогда, когда я приступаю к работе над романом.

Вот и получается, что романы для меня – красная нить жизни, а рассказы и повести – что-то вроде спортзала, где проходят тренировки перед главным событием. Ведь бег на десять тысяч метров и на пять тысяч метров – это тоже отдельные дисциплины легкой атлетики, в которых устанавливаются и утверждаются свои рекорды, но все-таки для стайера[17] главной дистанцией остается марафон. Так и для меня в писательстве.

Какую я пишу прозу?

В общем, на этот раз я хотел бы поговорить о том, как пишутся романы. Вернее, я хотел бы на примере моих романов показать, как и какую я пишу прозу. Я говорю о «своих романах» как о едином целом, но на самом деле все они, разумеется, отличаются один от другого: по сюжету, по типу повествования, по месту и срокам написания. Тем не менее все они подчинены одному и тому же основному порядку и одинаковым принципам. Опять-таки по моему личному впечатлению, в чем-то главном они не так уж сильно различаются. Я действую по схеме, которую вполне можно назвать «стандартной рабочей процедурой» (business-as-usual). Другими словами, я придерживаюсь четкой последовательности действий, чередуя жизненный и рабочий циклы – именно так и становится возможным первоначальное появление романа. Но это только часть процесса. Для долгосрочной работы необходим значительный запас энергии, поэтому на самых первых порах я должен определиться с окружающей обстановкой и моим в ней расположением. Ведь при неудачном развитии событий я могу по ходу слегка переусердствовать себе во вред.

Перед тем как начать писать крупное произведение, я первым делом (выражаясь метафорически) убираю со своего письменного стола все лишнее. То есть создаю обстановку, в которой создаю «только роман, и ничего другого». Если, например, я пишу эссе для регулярной колонки в каком-нибудь журнале, я приостанавливаю этот проект, и от писательских халтур, за исключением каких-то особо выдающихся случаев, тоже отказываюсь. Такой уж у меня характер: когда я всерьез за что-нибудь берусь, ничего другого делать не могу. Хотя частенько бывает, что параллельно с написанием романа я продолжаю что-нибудь переводить – без дедлайна, в своем темпе, – но делаю я это не для заработка, а для смены обстановки, чтобы переключиться. Потому что перевод по своей сути – это производственный процесс, во время которого голова работает иначе, чем во время написания собственного текста. Следовательно, писать роман перевод не мешает. Он, как разминка в спорте, весьма полезен в качестве дополнительной нагрузки и, как мне кажется, помогает достичь сбалансированной работы мозга.

Как обеспечить себя, пока пишешь роман?

«Ты тут несешь какую-то чушь, но на самом деле надо же и на жизнь зарабатывать, а это значит – поневоле брать и другую работу, по мелочам», – могут возразить мне коллеги по писательскому цеху. И правда, как обеспечивать себя, пока пишешь роман? Я расскажу вам о схеме, которая оказалась хороша именно для меня. Конечно, лучше всего получить аванс от издательства, но в Японии системы авансов в нашей области не существует. Да и все равно в случае с романом эта сумма вряд ли покроет весь период работы над произведением. Опять-таки могу говорить только за себя, но пока книги мои продавались еще не очень хорошо, я всегда, когда писал романы, поступал следующим образом: брался за дополнительную работу, которая не была связана с писательством (в том числе и за тяжелую физическую). А вот предложений чего-нибудь написать я принципиально не принимал. Если оставить за скобками считаные исключения из этого правила (в самом начале моей карьеры, пока у меня еще не выработался собственный стиль, я действовал методом проб и ошибок), то, когда я писал роман, я писал только его.

С какого-то момента я начал писать романы по большей части за границей, потому что в Японии мне постоянно мешали какие-то непредвиденные дела (как внезапные радиопомехи). За границей можно было об этих делах не думать и сосредоточиться на работе. В общем, в моем случае уже на первом этапе, когда я только начинал писать романы (а для прозаика это очень важный этап, который определяет, как будет устроена его жизнь в дальнейшем), я понял, что мне лучше находиться подальше от Японии. Первый раз я выехал за границу с такой целью во второй половине восьмидесятых, но чувствовал я себя тогда все-таки не совсем уверенно. «Если так кататься, выживу ли я вообще?» – такая мысль очень меня беспокоила. Наглости у меня хватало, но тут требовалась решимость другого уровня – готовность сжечь за собою все мосты, отрезать путь к отступлению. Я договорился с одним издательством, что напишу для них травелог, и даже умудрился со скрипом получить аванс (впоследствии эти путевые заметки вышли под названием «Далекий барабан»), но, несмотря на это, я понимал, что мне придется потратить на поездку все свои сбережения и как-то жить дальше.

Все-таки я решился, отправился на поиски новых возможностей – и в моем случае это решение себя оправдало. «Норвежский лес», который я написал, пока жил в Европе, разошелся на удивление хорошо, жизнь налаживалась, и я постепенно смог разработать схему, позволяющую мне продолжать не спеша создавать романы. В этом смысле, я считаю, мне здорово повезло, но на одном везении я бы далеко не уехал. Свою роль сыграли решимость и напористость. Я готов к тому, что это высказывание может показаться кому-то заносчивым.

Когда я пишу роман, у меня есть правило «десять листов в день». Лист – это формат писчей бумаги, на котором умещаются четыреста иероглифов. Если измерять в экранах моего «Мака», получается два с половиной экрана, но я считаю по старинке в бумажных листах. После десяти листов, даже если хочется продолжать, я останавливаюсь, и наоборот, если идет как-то не очень – не прерываюсь, пока не напишу все десять, потому что в долгосрочной работе важна регулярность. А если один день ты пишешь километры, а в другой – ни строчки, то какая тут может быть регулярность? Мои десять листов – как карточка учета рабочего времени, закрыл – и порядок.

Я уже слышу голоса: «Тоже мне, деятель искусства!», «Да это ж прям как на заводе». Да, деятель искусства, наверное, так не поступит, но кто сказал, что прозаик обязательно должен им быть? Кто и когда так решил? Никто не решал. Мы можем писать свою прозу так, как нам нравится. Попробуйте подумать: «А ведь быть деятелем искусства вовсе необязательно», и вам сразу станет легче жить. Прозаик прежде всего свободен, а такой человек по определению делает, что хочет, так, как хочет, и там, где хочет, тогда как деятель искусства в церемониальных одеяниях и пошевелиться толком не может, к тому же постоянно озабочен своим образом в глазах общества.

Так не лучше ли оставаться просто свободным человеком?

Так не лучше ли оставаться просто свободным человеком?

У Исака Динесена[18] есть известное высказывание: «Пиши каждый день, без надежды, без отчаяния». Вот я и писал каждый день по десять листов. Бесстрастно и невозмутимо. «Без надежды и без отчаяния» – на самом деле замечательно сказано! Я вставал с утра пораньше, разогревал себе кофе и четыре-пять часов работал за письменным столом. Если писать в день по десять листов, то за месяц получится триста. За полгода – тысяча восемьсот листов. Конкретный пример: тысяча восемьсот листов – это как раз первый черновик рукописи «Кафки на пляже», романа, который я писал в основном на северном побережье острова Кауаи на Гавайях. Там, знаете, нет вообще ничего, кроме постоянно идущего дождя, благодаря этому работа у меня спорилась. Я приступил к написанию в начале апреля и закончил в октябре. Помню точно, потому что начал писать, как раз когда стартовал сезон профессиональной бейсбольной федерации, а закончил – к началу чемпионата Japan Series[19]. В тот год «Якультские ласточки», которых тренировал Вакамацу, стали чемпионами, и я, их преданный болельщик на протяжении долгих лет, пребывал в диком восторге: «Ласточки – чемпионы! А я дописал роман!» Это чувство я отлично запомнил. Все время работы я практически безвылазно сидел на Кауаи, поэтому не мог во время сезона ходить на стадион Дзингу и смотреть их игры. Конечно, было очень жаль.

В написании романа – в отличие от бейсбола – практически нет перерывов. Едва закончив игру, ты сразу же вступаешь в следующую схватку. Когда готов первоначальный вариант рукописи, то вот тут, если вы меня спросите, наступает самый интересный момент, на который действительно не жалко потратить время.

Я правлю упорно, как трактор

Когда закончен начальный черновик, надо немного перевести дух (бывает по-разному, но в среднем хватает недельного отдыха) и приниматься за первую правку. Что касается моего подхода, то я правлю упорно, как трактор, с самого начала и до самого конца. Конкретно перепахиваю весь текст. Каким бы длинным ни получился роман, как сложна ни была бы структура, я работаю, не имея четкого плана, не зная, как будут развиваться и куда заведут меня события. Во время работы в ход идет все: любая посетившая меня идея может экспромтом войти в сюжет, и так постепенно рождается роман-импровизация. Писать таким образом, несомненно, гораздо интереснее, но при этом не избежать противоречивых, темных мест. Их действительно получается довольно много. Характер (или характеристика) кого-нибудь из героев романа может по ходу измениться до неузнаваемости. Может нарушиться хронология. И вот все эти нестыковки я нахожу и привожу в порядок, чтобы получилось связное, последовательное повествование с внутренней логикой. Некоторые куски текста я выкидываю, некоторые переписываю, вставляя тут и там новые эпизоды. Так было, когда я писал «Хроники заводной птицы»: я обнаружил огромный фрагмент, который не лез вообще ни в какие ворота. Пришлось выкинуть несколько глав, на основе которых я позже написал отдельное произведение («К югу от границы, на запад от солнца»). Такое тоже в практике случается. Хотя это, конечно, исключительный случай, обычно забракованное мной исчезает бесследно.

Первая правка продолжается месяц, а иногда два. После нее я опять немного отдыхаю и приступаю ко второй правке. Действую опять-таки по наитию. Могу добавить более детальные описания пейзажей или изменить ритм диалогов. Проверяю, не осталось ли в тексте каких-нибудь сюжетных нестыковок, облегчаю трудночитаемые места, чтобы сделать повествование в целом более естественным и гармоничным. То есть здесь уже речь идет не о серьезной полостной операции, а о серии небольших хирургических вмешательств. После окончания второй правки – снова отдых и третья правка. Тут уже не оперативное лечение, а физиотерапевтические процедуры. На этом этапе важно найти, где надо подкрутить, а где ослабить гайки для более эффектного разворачивания сюжета.

Большая проза – большая в буквальном смысле: по объему и по времени, поэтому, если гайки везде затянуты слишком сильно, читателю может не хватить воздуха. Надо перечитать, чтобы убедиться: в некоторых местах у читателя есть возможность перевести дух. Нужно улучшить баланс между целым и его частями… И так постепенно происходит детальная настройка всей вещи. Иногда критики прицепляются к какой-нибудь одной части романа и говорят: «Писателю непозволительно быть таким небрежным». Но как по мне, подобную их игру честной не назовешь. Роману необходимы небрежные, расслабленные места, так же как живым людям нужно иногда отдыхать. Именно за счет намеренной небрежности эффектно срабатывают те части, где все затянуто до предела.

После третьей правки я беру большой отпуск. На полмесяца или даже на месяц кладу роман в ящик и забываю о его существовании. Или, по крайней мере, стараюсь забыть – для этого я путешествую, что-нибудь перевожу и так далее. Когда ты пишешь роман, очень важно уделять время работе над ним, но не менее значимо уделять время ничего-с-ним-неделанию. Взять, к примеру, производственный процесс на предприятии или работу на стройплощадке – и там, и там есть так называемая фаза «созревания», когда изделие или сырье оставляют «полежать». Пока оно лежит, оно дышит, проветривается, возможно, внутри него успевает застыть то, что было не до конца готовым. С романом – то же самое. Если не дать ему «полежать», не проветрить как следует, он получится сырым, зыбким, с разнородной структурой.

Ну а после того как вещь отлежится, наступает время финальной правки-отделки. Полежавший, отдохнувший роман всегда производит на меня не такое впечатление, как раньше. Его недостатки, которые я до этого не замечал, становятся вдруг очень яркими. На этом этапе можно понять, есть у произведения глубина или нет, потому что отдохнул ведь не только текст, но и моя голова, да и я сам.

Мнение со стороны

Ну вот, роман «дозрел», правка закончена, и тут наступает момент, когда очень важно получить мнение со стороны. Лично я, как только роман приобретает более-менее законченную форму, прошу жену прочитать рукопись. Так я делаю всегда, с тех самых пор как стал писателем. Для меня мнение жены – это, выражаясь по-музыкальному, камертон. Как старые колонки (прошу прощения, дорогая) у нас дома, через которые я всегда слушаю любую музыку. Они не особо навороченные, я купил их когда-то в семидесятых вместе с музыкальной системой. По сравнению с нынешними продвинутыми колонками спектр звука у них довольно ограниченный, и разделение на разные частотные диапазоны не так чтобы очень хорошее, в общем, это уже музыкальный антиквариат. Но я за долгие годы через эти колонки такое количество самой разной музыки прослушал, что их звук сделался для меня золотым стандартом воспроизведения. Очень я к нему привык.

Сейчас я скажу слова, которые могут кому-то очень не понравиться. В Японии редакторы издательств хоть и имеют профквалификацию, но, по сути, это такие же офисные служащие, как и обычные работники компаний. В любой момент их могут «перебросить» в порядке ротации неизвестно куда. Конечно, бывают и исключения, но в большинстве случаев сверху просто приходит указание: «Ты теперь занимаешься таким-то писателем», – и человек становится ответственным редактором, поэтому бессмысленно предполагать тут какие-то теплые, близкие отношения. А жене моей, хорошо это или плохо, никакая ротация не грозит – это именно то, что называется «наблюдение из фиксированной точки». Мы уже много лет вместе, и я могу примерно понять, какими нюансами, ассоциациями и скрытыми смыслами обусловлены ее впечатления (я говорю «примерно», потому что понять жену досконально в принципе невозможно.)

«Много лет вместе» – это еще недостаточное основание, чтобы спокойно принимать критику. Я ведь буквально только что закончил роман, который писал очень долго, и хотя после фазы «созревания», конечно, немного поостыл, в голове все еще кипит буйная кровь, поэтому любая критика воспринимается мной в штыки. Иногда страсти накаляются. Бывает, доходит и до словесных перепалок, во время которых мы говорим друг другу слова, которые редактору издательства так вот в лоб и не выложишь. Наверное, это можно считать преимуществом общения с родными и близкими. На самом деле в жизни я не такой уж эмоциональный, но это именно такой этап в моей работе, когда быть спокойным невозможно. Я бы даже сказал, что именно в это время мне просто необходимо выплеснуть эмоции.

Бывает, что я соглашаюсь с критикой жены, но до момента, как я вдруг понимаю: «Все именно так, как она сказала» или «Наверное, она все-таки права», иногда проходит несколько дней. Бывает, что из-за ее критики я лишь становлюсь уверенней в собственной правоте. И в том и в другом случае я поступаю согласно собственному жесткому правилу обращения с «мнением со стороны». А именно: даже если замечания меня не убедили, я принимаю их к сведению и целиком переписываю раскритикованное место. Причем если я в корне не согласен с замечаниями, то я переписываю спорный фрагмент им в пику, то есть усиливая свою позицию.

Какой бы ни была моя правка, но после того, как я над ней посидел и все переделал, я перечитываю рукопись и замечаю, что действительно стало лучше. Я считаю, что если читатель критикует какое-то место в романе, то независимо от того, что именно его смущает, это чаще всего говорит о каком-то непорядке. Другими словами, именно там инерция повествования дает сбой, и читатель спотыкается. Задача писателя – сделать так, чтобы он не спотыкался, удалить помеху. Как этого добиться – тут уж каждый решает сам. Например, я, даже если уверен, что в тексте все идеально и исправлять ничего не нужно, сажусь за стол и молча правлю. Почему? Да потому что не бывает, чтобы в тексте все было идеально.

Этот тип правки отличается от предыдущих тем, что весь текст перелопачивать не надо, достаточно переписать только раскритикованные места. Затем попросить жену прочитать еще раз и, если претензии остались, снова переписать. Наконец, когда порядок с фрагментом будет наведен, останется только сесть и еще раз перечитать вещь с самого начала, внося интонационную, гармонизирующую правку в местах, где это необходимо. Я ведь столько всего наисправлял тут и там, что это легко могло нарушить общий тон романа. И только после этого рукопись первый раз отправляется к редактору. Обычно к этому времени я уже почти оправляюсь от «перегрева головы» и вполне в состоянии реагировать на замечания редактора сдержанно и объективно.

Расскажу вам одну интересную историю. Она произошла в конце восьмидесятых, когда я писал роман «Дэнс, дэнс, дэнс». Это была первая книга, текст которой я набирал на микрокомпьютере фирмы Fujitsu. Почти весь роман я написал в римской квартире и только последнюю часть доделывал, переехав в Лондон. Рукопись я сохранял на дискете, которую при переезде взял с собой в Англию. Приехав в Лондон, через какое-то время я открыл дискету и увидел, что файл исчез. Я на тот момент еще не очень хорошо умел пользоваться компьютером и, видимо, куда-то не туда нажал, что-то перепутал. Такое часто бывает. Понятно, что я ужасно расстроился. Точнее, просто был в шоке. Там было очень много текста, причем такого, которым я был очень доволен. Даже сам собой гордился, какой я молодец. В общем, мысль, что «такое часто бывает», не могла примирить меня с действительностью.

Сидеть, бесконечно вздыхать и качать головой тоже было невозможно. Я собрал все моральные силы в кулак и принялся восстанавливать текст, созданный с неимоверным трудом за несколько предшествующих недель. «Как же там было-то?.. Вот так, что ли?..» – так и сидел, и восстанавливал, и все-таки восстановил. Ну вот, а когда книжку уже опубликовали, из глубин мироздания неожиданно вынырнула первоначальная версия текста – файл, как оказалось, попал в какую-то постороннюю папку. Такое тоже часто бывает. «Ээх… А что теперь делать-то? Вдруг там текст гораздо лучше?» – с этой мыслью, весь в волнениях, я начал читать. Короче, переживал я зря. Вторая, восстановленная по памяти версия была однозначно гораздо лучше.

Что я хотел этим сказать?

Что я хотел этим сказать? Только то, что любой текст можно улучшить. И даже когда сам автор считает, что у него отлично, прямо-таки идеально все получилось, – всегда найдется, что исправить. Именно поэтому на этапе правки я пытаюсь упрятать гордость и самомнение куда подальше и остудить свою пылкую голову. Правда, если голову переостудить, то править текст не получится, так что надо быть осторожным, чтобы не переусердствовать. В общем, я тщательно подготавливаю себя к посторонней критике и, даже если она скучная и неинтересная, держу себя в руках – просто проглатываю ее, и все. По поводу критики, которая начинает поступать после публикации, скажу, что в нее можно вникать постепенно, а можно и вовсе не вникать. Ведь если придавать значение всем этим отзывам, никакого здоровья не хватит (правду говорю!). Но вот к замечаниям и советам на стадии подготовки рукописи нужно относиться непредвзято и демонстрировать скромность. Последние пять слов[20] – это моя мантра уже долгие годы.

Я уже давно зарабатываю себе на хлеб как писатель-прозаик, и за это время среди редакторов, ответственных за мои книжки, мне попадались люди, с которыми мы, как бы так выразиться, не совсем совпадали. Чисто по-человечески они не были плохими людьми и даже, наверное, для кого-то были хорошими редакторами, но править мои вещи им не очень подходило. Я много раз слышал от них такое, что диву давался, а иногда (честное слово) они меня реально нервировали. И бесили. Но работа есть работа, обеим сторонам приходилось как-то изворачиваться.

С одним моим романом вышло так – я переписал в рукописи все места, которые раскритиковал совсем «не совпадающий» со мной редактор. Но в подавляющем большинстве случаев я сделал все вопреки его советам, с точностью до наоборот. Например, если он писал: «Вот тут лучше сделать подлиннее», то я заметно укорачивал текст, а там, где он советовал писать лаконичнее, наоборот, разводил болтовню. Сейчас я думаю, что с моей стороны это было грубостью, но в результате получилось-то хорошо. Роман только выиграл от правок, как мне кажется. Парадоксальным образом этот редактор оказался очень даже эффективным. По крайней мере, он мне помог гораздо больше, чем те, кто «только хвалил».

Правка как таковая – это и есть самое главное. Когда писатель говорит сам себе: «Сейчас сяду и перепишу этот отрывок, чтобы стало лучше», – потом садится, полный решимости, и переписывает – такой подход в нашей работе имеет первостепенное значение. А как именно переделывать – это уже второе дело. Ведь писательский инстинкт и интуиция реализуются не за счет логических выкладок, а благодаря такой вот решимости. Все равно что поднимать птицу из камышей, шуруя в них палкой. Какая у вас палка и как именно вы ею двигали – почти без разницы. Птица-то взлетела, вот и ладно. Динамичный птичий полет, движение в поле зрения – это встряска для фиксированного пространства. Такое мое мнение. Вероятно, оно чересчур неуважительное.

В общем, нужно как можно больше времени уделять правке. Прислушиваться к мнению окружающих (независимо от того, раздражает ли оно вас), иметь его в виду и, сверяясь с замечаниями, продолжать править текст. Советы и предложения – это очень важно. У писателя, который только что закончил роман, как правило, кровь еще не отлила от головы, и его разгоряченный мозг не дает адекватно воспринимать реальность. Вообще люди адекватные, вменяемые не могут написать роман по определению, так что писательская горячечность сама по себе не является проблемой. Просто автору необходимо осознавать, что он «слегка не в адеквате». Как известно, человеку в таком состоянии советы вменяемых людей могут очень пригодиться.

Понятно, что бездумно следовать этим советам не стоит. Советы бывают разные – неуместные, да и просто вредные, но не бессмысленные. Ведь каким бы ни был совет, если он вменяемый, в нем обязательно будет содержаться определенный смысл. Постепенно этот смысл, эти сторонние замечания охладят вашу голову до «адекватной» температуры. В конце концов, ведь эти мнения суть «глас народа», а читать вашу книгу будет как раз таки «народ» – широкие слои общества, игнорировать которые не стоит, потому что скорее всего в ответ они будут игнорировать вас. Разумеется, это вам может быть абсолютно все равно – ради бога, я не против. Но если вы как писатель хотите установить и поддерживать более-менее честные отношения с читательским сообществом (мне кажется, что большинство прозаиков этого хотят), то важно, чтобы у вас был хотя бы один, а лучше два «наблюдателя с фиксированной точки», на которых вы можете рассчитывать. Понятно, что это должны быть люди, которые выскажут вам мнение со всей прямотой. Даже если вам будет неприятно.

Так сколько же раз я правлю и переписываю рукопись?

Так сколько же раз я правлю и переписываю рукопись? Точной цифры у меня нет. Еще на стадии написания текст приходится изменять по многу раз, да и на более поздних этапах (даже уже тогда, когда из издательства приходит верстка) я продолжаю вносить поправки, чем ужасно расстраиваю издателей. Я разукрашиваю верстку дочерна своими пометками, а когда она, исправленная, возвращается ко мне, опять делаю с ней то же самое. И так по нескольку раз. Я уже говорил, что писательская работа требует упорства и выносливости, но как раз таки для меня это не так уж и мучительно. Многократно перечитывать один и тот же отрывок, чтобы проверить, как он звучит; раз за разом менять порядок слов в предложении; перефразировать какие-то незначительные, казалось бы, вещи – такую вот мелкую отделочную работу «кистью и молотком» я по природе своей очень люблю. Когда я вижу, как верстка постепенно чернеет, а десять штук твердо-мягких карандашей на моем столе заметно укорачиваются, я чувствую самую настоящую радость. Уж не знаю почему, но это занятие кажется мне чрезвычайно увлекательным – никогда не надоедает, и я готов заниматься им бесконечно.

Писатель, которого я очень ценю и уважаю, Реймонд Карвер, тоже из тех, кто любит «мелкие отделочные работы». Вот что он пишет, вкладывая слова в уста другого писателя: «Написав рассказ, тщательно перечитав его, убрав несколько запятых, еще раз перечитав и поставив запятую туда, откуда до этого ее убрал, я понимаю, что вот теперь вещь закончена». Это чувство мне хорошо знакомо, потому что я и сам не раз его испытывал. Чувство, что всему есть предел, что если сейчас продолжить править, то перейдешь некую едва заметную точку невозврата, и произойдет ужасное. Именно на это недвусмысленно намекает своей убранной и водворенной на место запятой Карвер.

Вот так я и пишу романы. А люди – все разные, кому-то нравится их читать, кому-то, полагаю, не очень. Да я и сам не скажу, чтобы был так уж доволен своими давними вещами. Иногда очень остро ощущаю, что если б писал сейчас, то сделал бы гораздо лучше. Вообще чем больше перечитываешь текст, тем очевиднее становятся его недостатки, поэтому я стараюсь без особой надобности не притрагиваться к собственным книгам.

В процессе работы над романом всегда наступает момент, когда ты думаешь: «Все, лучше я уже точно не напишу». Это момент понимания, что ты отдал этой работе все свои силы. Ты посвятил роману столько времени, сколько мог найти, напитал его, не скупясь, энергией и довел до победного конца. Ты бился не на жизнь, а на смерть. Этот эффект «опустошенности» занозой сидит во мне до сих пор. Как бы то ни было, но я ни разу не принял заказа на роман и никогда не был ограничен по времени. Я писал, что хотел, когда хотел и как хотел – это я могу сказать со стопроцентной уверенностью. Так что я не раскаиваюсь ни в том, что я делал, ни в том, как я это творил.

На все нужно время

Время – чрезвычайно важный аспект творческого, писательского процесса. Когда пишешь крупную прозу, важнее всего «подготовка почвы» – набухающее «время молчания», которое бережно несет в себе ростки будущего романа; период, когда ты взращиваешь внутри себя желание написать большую вещь. На все нужно время: на подготовку; на, собственно, написание; на «созревание», покуда роман лежит в прохладном темном месте; на работу «кистью и молотком» при естественном освещении. И только автор может знать, достаточно ли он потратил времени на каждый этап или нет. А вот «качество» поэтапно потраченного времени обязательно проявляется в «степени убедительности» произведения. Может, это и неочевидно, но именно убедительностью порождается качественная разница.

Чтобы было понятнее, это как разница между водой в горячем источнике и водой в обычной ванне. Даже если вода в источнике не такая уж горячая, тем не менее наше тело медленно, но верно пропитывается насквозь ее теплом, и оно сохраняется даже после того, как мы вылезли на берег. По крайней мере среди японцев многие не понаслышке знают об этой характерной особенности воды из горячих источников. А в обычной ванне ничего такого не происходит. Стоит нам оказаться снаружи, и тепло, которое мы чувствовали, пока были в воде, улетучивается. Наверное, почти все знакомы с этим ощущением, но попробуйте объяснить такую разницу чувств и ощущений кому-нибудь, кто ни разу не был в горячем источнике, и вы поймете, насколько это непросто.

Если роман отличный, если музыка хороша – мы чувствуем что-то похожее. Вода в источнике и дома в ванне может быть одной температуры, но если мы разденемся и залезем в нее, то сразу почувствуем разницу. Ощутим всем своим существом, но облечь это чувство в слова очень трудно. «Оно это… как бы так накатывает постепенно… не знаю, как объяснить…» – наверное, так будет звучать стандартное описание. «Постой, но температура-то одна и та же. Так что все это красивые выдумки», – а вот это возражение мне (или другому столь же далекому от естественных наук человеку, как я) крыть нечем.

Поэтому, когда мои уже опубликованные произведения вдруг подвергаются жесткой – гораздо более жесткой, чем можно было предположить, – критике, я могу принять ее довольно спокойно, философски заметив, что ничего уж тут не поделаешь. Во-первых, потому что я чувствую, что написал все необходимое. Я уделил достаточно времени подготовке (включая этап «созревания» романа), а также «отделочным работам». Так что сколько бы меня ни критиковали, я не теряюсь и не лишаюсь уверенности в себе. Хотя, конечно, мне бывает не очень приятно, но все это пустяки. Я верю: время так или иначе «предъявит» нам все, что было достигнуто благодаря ему. Если бы эта вера и убежденность не жили во мне, то, боюсь, даже такой бодрый нахал, как я, уже давно бы впал в депрессию. А с другой стороны, чтобы ничего не бояться, достаточно быть уверенным, что ты сделал все возможное. Что касается всего остального – тут уж время рассудит. Главное, привлечь его на свою сторону: уважать, беречь, обходиться с ним вежливо и осмотрительно. То есть вести себя со временем, как с женщиной.

В одном из своих эссе уже упомянутый выше Реймонд Карвер писал:

Как-то раз услышал я от друга-писателя следующее: «Если бы у меня было больше времени, я написал бы гораздо лучше». Помню, я чуть не упал от удивления. Да я и сегодня, честно говоря, неизменно поражаюсь, когда вспоминаю эти слова, <…> ведь если то, что он написал, не было сделано на пределе возможностей, наилучшим образом, зачем вообще тогда было писать? В конечном итоге то, что мы унесем с собой в могилу, – это чувство удовлетворения, которое испытываешь, когда выкладываешься по полной, сияющий свет самоотдачи. Так что мне очень захотелось этому приятелю сказать: дружище, не пойми меня неправильно, но лучше тебе поискать какую-нибудь другую работу – уверен, в мире найдется немало занятий попроще и почестнее, которыми вполне можно прокормиться. Ну или начни наконец писать в полную силу своего таланта и возможностей. Завязывай с отговорками и оправданиями. Не жалуйся. Не ной! («Как мы пишем»)

Необычно резкие слова для такого мягкого человека, как Карвер, но тут я согласен с каждой буквой! Не знаю, как обстоят дела сейчас, а раньше среди писателей было немало желающих прихвастнуть, что, мол, пока сроки поджимать не начнут, они не могут себя заставить начать писать. Это, конечно, очень «по-литераторски» и действительно стильно, но способность писать «наперегонки со временем» имеет свой предел. Даже если в молодости это вам неплохо удавалось, даже если в какой-то момент вы таким образом создавали литературные шедевры, с высоты прожитых лет становится видно, что с годами у некоторых происходит «истощение» литературного стиля.

Чтобы время стало хорошим союзником, надо научиться до некоторой степени подчинять его своей воле, контролировать. Это я давно уже понял. А допускать, чтобы оно вас контролировало – нельзя, потому что тогда вы теряете инициативу. Есть такое выражение «время никого не ждет», никого – значит, и вас тоже. Ну а раз вас не ждут, то и вы не ждите у моря погоды – подойдите к делу позитивно, заранее продумайте план действий, пусть все будет в ваших руках.

Можно ли назвать мои произведения выдающимися, а если да, то насколько?

Можно ли назвать мои произведения выдающимися, а если да, то насколько? Этого я не знаю. Вообще самому автору как-то не пристало об этом говорить. Выносить суждение о литературных произведениях – прерогатива читателей, всех и каждого по отдельности. Что же касается ценности той или иной вещи – тут, как говорится, время покажет. Писателю остается только молча принять это как данность. А я скажу лишь одно: на свои произведения я времени не жалел, то есть – словами Карвера – «писал на пределе возможностей, наилучшим образом», по крайней мере, прилагал к этому все усилия. Ни про одно из моих произведений я никогда не скажу: «Было бы у меня времени побольше, я бы лучше написал». Если какие-то из моих вещей получились неудачными, то исключительно потому, что тогда у меня просто не хватило писательского таланта на нечто большее. Конечно, об этом можно пожалеть, но стыдиться здесь совершенно нечего. Силу можно приумножить, способности – развить, а вот вернуть упущенный шанс невозможно.

Чтобы я мог писать так, как считаю верным, я разработал специальную рабочую схему, которую совершенствовал в течение многих лет и месяцев, аккуратно, с должным вниманием настраивая ее под себя, и которой продолжаю придерживаться по сей день. Она как безотказная машина, которую я регулярно чищу и смазываю, слежу, чтобы она не заржавела. Чего уж там, я как писатель даже немного горжусь ею. Мне гораздо приятнее говорить об общей схеме, о романе-как-процессе, чем о романе-как-результате или романе-как-объекте-критики. И практического смысла в таком разговоре больше.

Если при чтении моих романов читатели почувствуют что-то хоть отдаленно напоминающее всепроникающее тепло бурлящего горячего источника, я буду по-настоящему счастлив. Я сам, стремясь испытать это ощущение, прочитал огромное количество книг и прослушал много разной музыки.

Доверяйте своим ощущениям. Пусть другие говорят, что хотят. Это совершенно неважно. И для пишущего, и для читающего нет критерия важнее, чем собственные чувства.

Беседа седьмая

Полностью индивидуальный и безусловно физический труд

Где вы создаете романы?

Писать прозу – значит работать в уединении за закрытыми дверьми. Писатель, уединившись в кабинете, сидит за столом (в подавляющем большинстве случаев) и вытягивает из пустоты фантастические истории, облекая их в слова. Бесформенному субъективному он придает форму и объективирует его (или как минимум показывает, что этому нужна объективация). Вот самое простое определение работы прозаика, и именно так изо дня в день проходят наши трудовые будни. Хотя думаю, что немало найдется писателей, которые сейчас скажут мне: «А я вот не могу позволить себе такую роскошь, как кабинет». Да у меня и самого не было никакого кабинета, когда я только начал писать. Когда жена засыпала, я сидел в одиночестве за столом на кухне в маленькой квартирке в старом доме (его уже давно снесли) неподалеку от синтоистского храма Хатономори Хатиман дзиндзя в южной части квартала Сэндагая и вписывал шариковой ручкой иероглифы в клеточки, заполняя один за другим писчие листы на четыре сотни знаков. Таким образом я и написал свои первые две книги: «Слушай песню ветра» и «Пинбол 1973». Я даже про себя называю эти вещи «прозой с кухонного стола».

«Норвежский лес» я писал за маленькими столиками в греческих кофейнях, на палубных скамейках парома, в зале ожидания в аэропорту, в тени парковых деревьев, в гостиницах и отелях. У меня с собой не было нужного количества писчей бумаги на четыреста иероглифов, я не мог таскать такую объемную пачку, поэтому, вооружившись ручкой BIC, я исписывал мелким почерком страницы дешевой толстой тетрадки (раньше мы говорили «общая тетрадь»), купленной в одной из канцелярских лавок Рима. Нередко шум вокруг стоял неимоверный, а столик ходил ходуном, так что писать было невозможно. Время от времени я проливал на тетрадку кофе, а иногда, сидя в своем номере за столом и внимательно вчитываясь в готовый отрывок, я становился невольным слушателем полночной постельной сцены по соседству, звучные аккорды которой легко проходили сквозь тонкие межкомнатные перегородки. В общем, всякое бывало. Из сегодняшнего момента все это кажется забавным, но тогда мне было не до смеха. Я не смог найти себе постоянного жилья и писал «Норвежский лес», можно сказать, натурально скитаясь по Европе. Эта толстенная тетрадка со следами кофе (или не кофе – а непонятно чего) до сих пор хранится у меня.

На самом деле неважно, где вы будете писать роман, потому что любое место, где вы его создаете, становится уединенным во время работы над текстом. Эдаким мобильным аллегорическим кабинетом. Если вы понимаете, что я хочу сказать.

Я думаю, что, согласно естественному порядку вещей, люди пишут прозу не потому, что кто-то их об этом просит. Это действие вызвано личными причинами, сильным внутренним желанием писать книги, таким желанием, которое ощущается постоянно и заставляет действовать.

Хотя, разумеется, мы все знаем, что проза часто пишется на заказ. По крайней мере, большинство профессиональных писателей работает именно так. Я лично взял себе за правило не писать по заказу и вот уже много лет этого придерживаюсь, но мой случай скорее редкость. Многие писатели, получив от редакции какого-нибудь журнала предложение написать рассказ или опубликовать повесть, соглашаются, и это становится для них отправной точкой. Обычно при этом редакция устанавливает срок подачи материала, а иногда еще и выплачивает некую сумму денег в качестве задатка.

Даже в этом случае главный принцип остается неизменным: писатель пишет прозу добровольно, под влиянием внутреннего импульса. Хотя, возможно, есть люди, которые без вмешательства извне, без всех этих заказов, предложений и обещаний не могут заставить себя взяться за работу. Однако если у человека изначально нет внутренней потребности писать, то ни дедлайны, ни горы денег, ни мольбы с уговорами не помогут – так роман не создашь. И все это понимают.

Каким бы ни был первоначальный позыв или стимул, едва прозаик начинает писать, он становится одиноким человеком. В его работе никто ему (или ей) помочь не может. Бывают случаи сотрудничества писателей с исследователем, но задача последнего – собрать информацию и материалы. Он не будет помогать укладывать все это определенным образом в писательской голове и, где найти правильные слова, тоже не подскажет. Это вам не современные питчеры в профессиональном бейсболе, которые отыграют максимум семь иннингов, а потом сидят на скамейке запасных, утирая пот, пока за них отдуваются релиф-питчеры[21]. У писателя нет сменщика, который знай себе разминается в буллпене, готовый в любой момент вступить в игру. Поэтому в продолжительных матчах, будь то пятнадцать или восемнадцать иннингов, пока не решится итог схватки, писателю остается рассчитывать только на себя.

Скажем, мне – то есть конкретно в моем случае, – чтобы написать и довести до ума роман, нужно больше года (бывает, два, а то и три) сидеть одному в кабинете и работать, работать, работать. Встал с утра пораньше, часов в пять-шесть, собрался с мыслями – и давай, пиши! Когда голова работает с такой интенсивностью, можно легко перегреться (иногда в буквальном смысле слова – кожа на голове действительно нагревается), и тогда на какое-то время становишься рассеянным, невнимательным. Поэтому после обеда, бывает, вздремнешь, музыку послушаешь или какую-нибудь безвредную книжку почитаешь. При таком образе жизни определенно начинает не хватать физической активности. Поэтому надо хотя бы на час ежедневно выходить из дома, чтобы подвигаться. А на следующий день – опять работа. И так день за днем одно и то же – живешь как под копирку.

«Одинокое занятие» – звучит так себе, но писать прозу, и особенно крупную, это и правда дело весьма и весьма единоличное. Иногда начинает казаться, что ты сидишь один-одинешенек на дне глубокого колодца. Никто не придет тебе на помощь, никто не похвалит: «Молодец, сегодня хорошо постарался», – не похлопает одобрительно по плечу. Иногда бывает, что похвалы удостаивается сама вещь (если она неплохо получилась), но о процессе ее написания люди редко высказывают оценочные суждения. Это тяжелая писательская ноша, которую прозаик несет в безмолвном одиночестве. Вообще я считаю себя довольно выносливым, когда дело касается такой вот ручной, индивидуальной работы, но даже мне иногда надоедает так, что аж противно становится. Однако дни идут один за другим, и как каменщик кладет кирпичи, так и я работаю терпеливо и аккуратно, надстраиваю ряд за рядом, строку за строкой и в какой-то момент физически чувствую: «А ведь я, что ни говори, писатель». Это чувство я принимаю как безусловное благо, как добрую весть. У американских анонимных алкоголиков есть девиз One day at a time (день за днем, не торопя события). Очень точно сказано! Жить, не нарушая ритма, неминуемо встречая и провожая каждый новый день – иначе нельзя. Такое молчаливое существование тянется и тянется своим чередом, и в какой-то момент внутри тебя «что-то» происходит. Прежде чем это случится, пройдет немало времени. Нужно запастись терпением и ждать. Один день – это один-единственный день. Лучше, чтобы дни не слипались в пары и тройки.

Хорошо, так что же нам необходимо, чтобы продолжать заниматься писательским трудом, не переставая испытывать чувство гордости?

Это очевидно: нужны последовательность и постоянство.

Если вы не можете, сосредоточившись, высидеть больше трех дней за письменным столом, прозаиком вам не быть. Впрочем, некоторые люди считают, что за три дня вполне можно написать рассказ. Ну да, так и есть. Их может оказаться достаточно, чтобы написать примерно один рассказ. Когда эти три дня пройдут и рассказ будет готов, о нем можно забыть и подготовить почву для написания следующего рассказа, на который уйдут еще три дня, а затем еще текст и еще, и так далее и тому подобное… увы, нет. Все устроено иначе. На бесконечный конвейер отдельных, не связанных между собой рабочих моментов ни у одного писателя здоровья не хватит. Авторы малой прозы, если они занимаются писательством профессионально, тоже должны быть по-своему последовательны, чтобы в их творчестве просматривались связи. Если вы хотите в течение многих лет продолжать заниматься творческой работой, будь вы романист или автор рассказов, вам понадобятся последовательность и постоянство, без которых ничего продолжаться не может.

А как научиться последовательности и постоянству?

У меня только один – и очень простой – ответ: занимайтесь физкультурой. Методично тренируйте общую физическую выносливость. Ваше тело должно быть вашим союзником.

Разумеется, отвечая так, я выражаю исключительно мое личное мнение, основанное только на собственном опыте. На универсальность я не претендую. Вообще я всю дорогу говорю с вами от первого лица, так что практически любое высказанное здесь мнение является моим личным и основывается на индивидуальном опыте. Возможно, кто-то другой ответит на этот вопрос иначе, но чтобы услышать другой ответ, вам и спросить придется не меня. А я могу говорить только за себя. Что же касается универсальности – тут вы сами для себя решайте.

Многие люди считают, что основная работа писателя – сидеть за столом и писать буквы, а значит, физическая выносливость тут вообще ни при чем. Лишь бы в пальцах было достаточно силы, чтобы стучать по клавиатуре или держать ручку и водить ею по бумаге. Так они думают. Дескать, писатель – по определению существо не очень здоровое, враждебно настроенное по отношению к обществу, «неконвенциональное». Зачем ему, по логике вещей, прочно укорененной в общественном сознании, физическая выносливость и фитнес? Я такой ход мыслей отчасти понимаю. Он базируется на стереотипном образе писателя, а его так легко не изменишь.

Если вы сами попробуете просидеть пять-шесть часов подряд за письменным столом напротив компьютерного экрана (ну или напротив ящика из-под мандаринов, набитого листами писчей бумаги на четыреста иероглифов) в полном одиночестве и под высоким интеллектуальным напряжением, то вы поймете, что для рассказывания историй необходима незаурядная физическая выносливость. На самом деле в молодости это, наверное, не так уж и трудно. В двадцать, в тридцать… Организм еще полон жизненной энергии, не протестует против жесткой эксплуатации, способность сосредотачиваться сравнительно быстро включается, так что сил на поддержание высоких стандартов хватает довольно надолго. Вообще быть молодым хорошо (хотя, если бы меня сейчас попросили повторить по второму кругу, не знаю, как бы я отреагировал…) Но, грубо говоря, когда мы вступаем в средний возраст, то, как это ни печально, наступает упадок сил, физических и моральных. Выносливость тоже снижается. Мышцы слабеют, появляется лишний жирок. «Мышечную массу легко потерять, жир легко нарастить» – это убийственное утверждение не оставляет нашему телу никакой надежды. Восполнить все эти потери, которые мы несем, невозможно без постоянных искусственных усилий по поддержанию хорошей физической формы.

При этом, если наше физическое состояние ухудшается (понимаю, что это очень общее утверждение, но все-таки), то и способность соображать тоже слабеет. Мы теряем резвость мысли и душевную гибкость. Как-то раз в интервью с одним молодым писателем я сказал, что «если прозаик покрывается жирком – пиши пропало». Это, конечно, несколько утрированное высказывание, и, разумеется, бывают исключения, но, как мне кажется, это отчасти соответствует действительности, разве нет? «Жирок» – это не только физиологическое явление, но и ментальное. Многие писатели пытаются компенсировать естественный упадок продвинутой техникой письма и зрелостью сознания, но всему этому тоже есть предел. Недавние исследования показали, что количество «новорожденных» нейронов в гиппокампе значительно увеличивается благодаря занятиям аэробикой. Аэробика – это низкоинтенсивная физическая нагрузка типа плавания или бега трусцой. А еще аэробные упражнения можно выполнять в течение длительного времени. Между прочим, «новорожденный» нейрон, если его не использовать для дела, через двадцать восемь часов просто берет и исчезает, так и не пригодившись. Даже жалко. Но если воздействовать на него интеллектуальным импульсом, нейрон активизируется, подключается к внутримозговой сети и органично вливается в сигнальную трансдукцию. За счет этого охват сети становится шире, а сама она – плотнее, что, в свою очередь, улучшает способности к учебе и запоминанию. В результате ход мысли будет легко меняться в соответствии с обстоятельствами, и подходить к задаче нестандартно и творчески станет значительно проще. Сам мыслительный процесс при этом будет гораздо сложнее, а идеи – дерзновеннее. Вот и получается, что для творческой деятельности писателя ежедневная физическая нагрузка на пару с интеллектуальным трудом – это идеальное сочетание.

Когда я стал профессиональным писателем, я начал заниматься спортивным бегом (это произошло, когда я писал «Охоту на овец»), с тех прошло больше тридцати лет, я бегаю каждый день в течение примерно часа или плаваю – это уже стало моей повседневной рутиной и, видимо, меня закалило. По крайней мере, у меня ни разу не было серьезных проблем со здоровьем, ни ноги, ни поясница никогда не болели (только один раз во время игры в сквош я потянул мышцу), так что я продолжаю бегать ежедневно, практически без пропусков. Раз в год я участвую в марафоне, изредка прохожу триатлон. Иногда я говорю себе: «Какой я молодец, бегаю каждый день!» или «Все-таки я очень упорный!» – но вообще, по-моему, обычным офисным работникам, которые каждый день ездят на работу на общественном транспорте, с точки зрения физической нагрузки приходится гораздо труднее. По сравнению с шестьюдесятью минутами езды в переполненной в час пик электричке часовая пробежка на свежем воздухе – это вообще пустяк. И даже особого упорства для этого не требуется. Я же люблю бегать, вот и получается, что я просто взял в привычку делать то, что мне подходит по характеру. Ведь если что-то не подходит, то каким бы ты ни был упорным, тебя все равно не хватит, чтобы продолжать этим заниматься тридцать лет.

За счет такого образа жизни я постепенно вырос как писатель, с каждым днем чувствуя себя все более сильным и уравновешенным в плане творческого потенциала. Я не могу предъявить никаких объективных численных показателей, чтобы объяснить, как и насколько. Я сужу лишь по собственным реакциям и внутренним ощущениям.

Однако, сколько бы я ни твердил, что писатель должен держать себя в хорошей физической форме, многие просто не обращали на это никакого внимания. А тех, кто высмеивал мои слова, было, кажется, еще больше. Всего каких-то десять лет назад люди напрочь эти вещи не понимали. «Если каждое утро бегать, станешь таким бугаем, что нормально писать разучишься», – мне даже такого рода мнения слышать приходилось. Хуже того, в литературных кругах явно прослеживалась тенденция презрительно относиться к физическим упражнениям, закалке и тому подобному. Такое ощущение, что у людей выражение «быть в хорошей физической форме» ассоциировалось исключительно с мачо из качалки. Но ведь ежедневная аэробная нагрузка, чтобы быть в хорошей форме, – это одно, а бодибилдинг на специальных снарядах – это совсем другое.

Я и сам долгое время до конца не понимал, что значит для меня этот ежедневный бег. Если заниматься им регулярно, то, разумеется, становишься гораздо здоровее. Сжигается жир, мышцы нарастают сбалансированно, легче контролировать вес. Но я все время чувствовал, что польза от бега этим не ограничивается. Что в беге есть нечто более значительное. Но что? Я сам толком не понимал, а объяснить другим нечто, чего не осознаешь сам, невозможно.

В общем, я продолжал бегать без понимания, просто завел себе такую привычку и упорно ее придерживался. Тридцать лет – это очень долго. Чтобы на протяжении всего этого времени неизменно соблюдать заведенный обычай, нужно определенное усилие. Почему мне удалось? Потому что бег – это конкретное, лаконичное воплощение сразу нескольких вещей из серии «что я должен сделать в своей жизни». По крайней мере я всю дорогу что-то такое чувствовал, очень явственно (даже физически). «Хотя бы это я должен сделать в своей жизни», – говорил я себе и бежал, особо не задумываясь, без всякого благовидного предлога. Кстати, эта фраза тоже стала для меня чем-то вроде мантры.

Я совсем не думаю, что бег хорош и полезен безусловно. Бег – это просто бег. Сам по себе он не хорош и не плох. Например, если вы ненавидите бегать, то делать это вам совершенно незачем. Как ни крути, это свободный выбор каждого. Не подумайте, что я тут агитирую всех на бег, вовсе нет. Когда каким-нибудь зимним утром я иду и вижу старшеклассников, которые трусят всем классом по улице, я сразу думаю: «Бедные, как я им сочувствую. Наверняка некоторые терпеть не могут бегать». Честное слово.

В моем случае так получилось, что бег лично для меня имел огромное значение. Вернее, так: внутри себя я действительно все время знал, что для меня и моего дела бег просто необходим. Это знание постоянно подталкивало меня и в утренний мороз, и в полуденное пекло, когда ни сил, ни настроя совсем не было. Оно словно подзуживало: «Давай соберись, сегодня тоже бежим!»

Но когда я читаю научную статью про нейроны, то вижу: в моих действиях вплоть до сегодняшнего дня и в моих личных физических ощущениях, в сущности, не было ошибки. Внимательно прислушиваться к тому, что чувствует тело, – это, в общем-то, одно из главных умений творческой личности. Теперь я это очень хорошо понимаю. Душа, интеллект – и то и другое в конечном итоге становится частью нашего тела. А линия границы между одним, другим и третьим, если вы спросите меня (не знаю, как бы охарактеризовал ее физиолог), не такая уж и четкая, не столь уж и заметна.

Лучше быть сильными

Я все время это повторяю, и наверняка кто-то сейчас подумает: «Ну вот, опять», но это действительно очень важно, так что снова выскажу мою мысль, а вы уж простите меня за занудство.

Для прозаика основа основ – это рассказывать истории. А рассказывать истории означает спускаться в глубины своего сознания, нисходить на самое дно темнейших уголков своего сердца. Чем значительнее история, которую писатель пытается рассказать, тем глубже ему приходится погружаться. Чтобы построить высотное здание, точно таким же образом приходится рыть глубокий котлован для подземной части фундамента. Чем подробней рассказ – тем плотней и непроглядней темнота там, под землей.

В утробной темноте писатель должен найти все необходимое для себя, точнее, для своей прозы, и, ухватив, поднять на поверхность сознания. После чего преобразовать в текст, придать осмысленную форму. Темнота эта бывает полна угроз и опасностей. Обитающие в ней твари нередко принимают самый причудливый образ, чтобы прельстить и соблазнить человека. На этом пути нет дорожных указателей или карты маршрутов, зато есть запутанные лабиринты и подземные каверны. Сам не заметишь, как уже сбился с дороги, и кто знает, сможешь ли ты когда-нибудь вернуться наверх. В подземном мире сплелись воедино коллективное и индивидуальное бессознательное, древность и современность, и мы тащим на поверхность весь этот клубок, не в состоянии отделить одно от другого, а последствия могут быть очень опасными.

Чтобы каждодневно противостоять глубинной тьме и таящимся в ней опасностям, как ни крути, нам необходима физическая сила. Я не могу сказать, сколько ее нужно именно в числовом эквиваленте, но совершенно очевидно, что в такой ситуации лучше быть сильным, чем слабым. И еще – эта сила не годится, чтобы мериться ею с другими. Она предназначена исключительно для личного пользования, и ее должно быть столько, сколько требуется. Я понял это не сразу, а постепенно – прочувствовал за долгие годы ежедневной писательской работы. Нужно сильное, насколько это возможно, сердце, а чтобы сохранять его силу, надо укреплять «скудельный сосуд», где оно находится, то есть следить за своим телом. Всенепременно.

«Сильное сердце», о котором я здесь толкую, обладает мощью не на бытовом житейском уровне, а другого рода. На бытовом уровне я вообще-то самый обычный, предсказуемый человек. Могу обидеться на какую-нибудь глупость или сам какую-нибудь чушь сморозить, а потом еще долго жалеть об этом. Я поддаюсь соблазнам и искушениям, пытаюсь увильнуть от разных скучных обязанностей. Могу злиться по мелочам и пропускать по невнимательности действительно важные вещи. Я стараюсь никогда не искать оправданий, но иногда начинаю извиняться помимо своей воли – слова сами вылетают изо рта. Или, например, в какой-то из дней могу решить не пить дома пива, но в результате достану из холодильника и выпью. В этом, думаю, я практически ничем не отличаюсь от большинства других людей. Может быть, я даже немного более «слабый», чем среднестатистический человек.

Но если мы говорим не о жизни, а о писательстве – о работе по пять часов подряд за письменным столом, – то в этом контексте мое сердце оказывается достаточно «сильным». Сила эта (по крайней мере, большая ее часть) – не врожденная, а благоприобретенная в результате тренировок. Более того, любой человек, если ему захочется, может ее в себе воспитать (правда, не скажу, что сделать это было легко и просто). Точно так же как физическая мощь, «сила сердца» не предназначена для соревнований, она нужна, чтобы обращать в истинное благо ситуацию, в которой вы в данный момент времени находитесь. Я не занимаюсь морализаторством и не призываю к стоицизму. Ведь что высокая мораль, что стоицизм – между ними и писательским мастерством нет прямой связи. По крайней мере, я думаю, что нет. Я всего лишь предлагаю очень простую по своей сути вещь: немного более сознательно относиться к физическому, телесному.

Такой вот подход к делу, такая моя жизненная позиция, кажется, не очень-то вписывается в общепринятые представления о писателях и их работе. Да я и сам уже не чувствую уверенности – чем больше рассуждаю об этом, тем сильнее мои сомнения. Литература рождается из краха и праха, из хаоса нравственного падения, из неустройства семейной жизни и быта, когда последнее кимоно жены закладывается ради жалких грошей (хотя этот образ, возможно, слегка устарел), писатель – бунтарь, который гробит себя в алкоголе и тонет в женской любви… Кажется, это классическое представление о писателях и связанные с ним ожидания до сих пор еще живут в сердцах и головах наших современников. Или же от писателя ждут решительных действий, например, чтобы он отправился на Гражданскую войну в Испании и невозмутимо печатал бы что-то эпохальное на пишущей машинке под свист пролетающих над его головой снарядов. А кому нужен писатель, который живет в тихом пригороде, рано встает и рано ложится, ведет здоровый образ жизни, практикуя ежедневный бег, любит готовить овощные салаты и каждый без исключения день работает в кабинете по строго установленному расписанию?

Да ведь я беззастенчиво вставляю палки в колеса романтических отношений между читателем и писателем, разве нет?

Вот, скажем, был такой писатель Энтони Троллоп – британец, живший в девятнадцатом веке. Троллоп написал много романов и в свое время был очень популярным автором. Он служил в почтовом ведомстве в Лондоне, и поначалу писательство было для него чем-то вроде хобби, но постепенно он добился успеха как прозаик и даже стал одним из «властителей дум» Викторианской эпохи. При этом он не бросал работу в почтовом ведомстве до последнего. Каждый день Троллоп вставал ранним утром и успевал до выхода на службу поработать за письменным столом – написать установленное им самим число страниц. Затем он отправлялся в почтовое ведомство, где к тому моменту благодаря своим «должностным» талантам уже занимал высокую руководящую позицию. Знаменитые красные ящики для сбора почты, которые попадаются повсюду на улицах Лондона, появились в городе благодаря заботам Троллопа (до него почтовых ящиков в природе не существовало). Видимо, он очень ценил свою работу и, хотя совмещать ее с писательством было все труднее, не собирался бросать любимое дело и становиться профессиональным романистом. Наверное, он все-таки был не совсем обычным, а прямо скажем, немного странным человеком.

В 1882 году в возрасте шестидесяти семи лет Троллоп умер, но оставил после себя неопубликованную рукопись, автобиографию, которую напечатали посмертно. Мир впервые узнал о его такой неромантичной, размеренной, тщательно продуманной повседневной жизни. Прежде никому не было известно, что он за человек, но когда правда о Троллопе стала достоянием общественности, и критики, и читатели пришли в ужас и испытали сильнейшее разочарование. В результате писатель полностью утратил громкую славу и популярность и был надолго забыт. Это поразительная история, узнав о которой я восхитился личностью Троллопа и преисполнился глубочайшего к нему уважения (правда, я его пока не читал), но его современники явно испытывали к нему другие чувства. Похоже, они не на шутку рассердились: «Что-о-о?! Оказывается, нас всю дорогу кормили романами скучного зануды?» Видимо, обычные люди в Англии девятнадцатого века тоже ожидали от писателя – или, по крайней мере, от его образа жизни – определенного соответствия идеальному видению «неконвенциональной» личности. Когда я думаю, что меня, писателя, ведущего «самый обычный» образ жизни, постигнет та же участь, я непроизвольно впадаю в панику. Что ж, по крайней мере, в двадцатом веке Энтони Троллоп был заново оценен, что в конечном счете неплохо, если разобраться…

Или, скажем, Франц Кафка, который тоже одновременно служил чиновником страхового ведомства в Праге и писал романы и рассказы. Он также был ответственным и способным страховщиком, начальство и коллеги ценили его работу. Говорят, что, когда он не приходил на службу, дела сразу застопоривались. Как и Троллоп, Кафка писал «без отрыва от производства» и при этом относился к литераторству очень серьезно (хотя, кажется, я где-то слышал, что он объяснял, почему у него так много неоконченных произведений, в качестве оправдания ссылаясь на занятость по службе). Однако в отличие от Троллопа тот факт, что Кафка придерживался в жизни определенного распорядка, скорее дал повод литературным критикам оценить его как «достойного человека». Откуда берется эта разница в оценке писательской личности? Непросто понять, что стоит за хвалой и порицаниями со стороны критиков.

В общем, я прошу прощения у всех, кому идеальный писатель видится личностью «неконвенциональной», но, простите, я опять повторюсь, высказав исключительно собственную, не претендующую на универсальность точку зрения: некоторая степень физической воздержанности необходима автору, чтобы продолжать быть прозаиком.

Я думаю, что хаос существует в сердце любого человека: и в моем сердце, и в вашем тоже. Но он не является тем, что непременно надо выставить на всеобщее обозрение в самых обыденных и бытовых его проявлениях. Эта вещь не напоказ: «Вот, полюбуйтесь на пожирающий меня хаос. Каков зверюга?!» Если вы действительно хотите встретиться со своим внутренним сумбуром, так вперед – молча и в полном одиночестве ныряйте в самые глубины сознания. Именно там вы найдете истинный хаос, чья единственная и безусловная ценность как раз и заключается в возможности встречи с вами лицом к лицу. Он прячется у нас под самым носом.

Чтобы как можно точнее и правдивее выразить хаос в словах, вам нужны молчаливая сосредоточенность, незыблемое постоянство и до некоторой степени регламентированное сознание. А чтобы не утратить вышеперечисленные качества и они всегда оставались с вами, вам необходимо быть в хорошей физической форме. Наверное, это очень скучный и во всех смыслах прозаический вывод, но такова и есть основа моей личной писательской философии. Ругайте меня или хвалите, закидывайте меня тухлыми помидорами или прекрасными цветами, лично я писать и жить по-другому не умею.

Я люблю писать прозу

Я люблю писать прозу, это занятие нравится мне само по себе. Для меня великая радость, что я могу жить, занимаясь практически только этим; размышляя о таком повороте моей жизни, я каждый раз понимаю, что мне все-таки улыбнулась фортуна. Если бы на определенном этапе мне повезло несколько меньше, то ничего подобного я бы никогда не достиг. Я говорю это со всей прямотой. Я даже думаю, что это не просто везение, а скорее что-то близкое к чуду.

Даже если талант к писательству и имелся у меня изначально, его, словно нефть или золотую жилу, как минимум нужно было обнаружить и вытащить на поверхность, иначе он продолжал бы спокойненько лежать себе где-то там в глубине. Некоторые люди придерживаются мнения, что «поистине разносторонний глубокий талант в какой-то момент обязательно себя проявит, расцветет полным цветом». По моим ощущениям – а я вообще-то склонен им доверять – это вовсе не обязательно. Талант может лежать относительно неглубоко, в верхних слоях почвы, и тогда действительно можно его не трогать, с большой долей вероятности он в какой-тот момент естественным образом выйдет на поверхность. Однако, если талант сокрыт глубоко, так просто он не найдется. Каким бы громадным и исключительным он ни был, если не появится человек, который реально возьмется за лопату и начнет копать вглубь, талант так и останется лежать в земле навечно, никому не видимый и не заметный. Оглядываясь на собственную жизнь, я очень остро это чувствую. Есть такая вещь, как удачное стечение обстоятельств, которое сродни приливу, ведь если упустить момент, то, как правило, второго раза не будет, настолько удачно обстоятельства уже не сойдутся. Судьба часто бывает своенравна и несправедлива, а временами – жестока. Мне удалось случайно поймать такой счастливый момент. И, как я сейчас думаю, в этом действительно ничего, кроме удачи и везения, не было. Cовсем ничего.

Момент удачи и везения – это ведь на самом деле что-то вроде входного билета. Так сказать, точка обнаружения месторождения нефти или золотой жилы, из которой до самих нефти и золота еще далеко. Если вы нашли месторождение и теперь оно ваше, это еще не значит, что можно все бросить и проводить жизнь в праздности и безделье. Это только начало. Так и входной билет – это право на появление в актовом зале, но и только. На входе билет у вас забирают, вы перемещаетесь внутрь, а дальше… Дальше вопрос упирается в талант, в особенности характера, в «технические» данные: как вы себя там поведете? Что вы там обнаружите? Что возьмете? Что бросите? Как будете преодолевать появляющиеся на вашем пути (а они будут появляться) препятствия? Это вопрос человеческой привлекательности, общественного мнения, а иногда даже банально вопрос физической выносливости. В любом случае на одних только удаче и везении далеко не уедешь.

Физическая сила и сила духовная – это два колеса одной повозки

Понятно, что точно так же, как существуют разные типы людей, бывают и разные типы писателей, которые живут и пишут по-своему, видят вещи иначе, по-другому выбирают слова. Обобщить здесь все это многообразие я, разумеется, не могу. Единственное, на что я способен, – это поподробнее рассказать о типе писателей, к которому принадлежу сам, но тогда картина будет неполной. Все же, когда речь заходит о профессиональных прозаиках, надо понимать, что при всех видимых индивидуальных особенностях тем не менее существует общий знаменатель, некое сходство на фундаментальном уровне, что-то вроде душевной «закаленности». Стойкость воли, которую прозаик никогда не теряет, мучимый сомнениями, осыпаемый градом нелестной критики, предаваемый молодыми, переживая немыслимый провал, преодолевая с переменным успехом разнообразные препятствия на своем пути, теряя веру в себя или, наоборот, совершая оплошность из-за излишней самоуверенности.

Если мы хотим долго-долго сохранять эту стойкость, то в какой-то момент перед нами неизбежно встанет проблема, касающаяся качества существования. Начать хотя бы с такой штуки, как «полнокровная жизнь». По моим понятиям, жить полнокровной жизнью – значит шаг за шагом с неторопливой солидностью продвигаться вперед, предварительно более-менее определившись с тем, что тело – это «рамки», в которых разместилась душа. Само по себе «жить» (в большинстве случаев) – это скучнейшее действие, затяжная борьба за существование. Если вы спросите меня, то в условиях реальной жизни решительно невозможно конструктивно заботиться о сохранении ясности сознания – или, если хотите, чистоты души, – не прилагая должных усилий, чтобы в этом постоянном движении вперед не ослабевало внимание к собственному телу. Жизнь – непростая штука. Нас сносит то в одну сторону, то в другую, но рано или поздно приходится держать ответ (или сдерживать докатившуюся волну ответной реакции). Маятник в какой-то момент обязательно возвращается в исходное положение. Физическая сила и сила духовная – это два колеса одной повозки. В условиях взаимного баланса они работают лучше всего, двигаются в нужную сторону, не вихляют и обеспечивают большую скорость.

Приведу простой пример. Если у вас кариес и вы мучаетесь зубной болью, то сколько бы вы ни сидели за столом, ничего толкового не напишете. Какой бы распрекрасный план ни вынашивали вы в голове, какой бы мощной ни была ваша воля к работе, каким бы вы ни обладали прекрасным и многогранным писательским талантом, сосредоточиться на письме не получится, если вашу плоть постоянно атакует острая физическая боль. Это невозможно. Для начала вам придется отправиться к стоматологу и вылечить кариес, то есть привести тело в порядок, и только после этого вы сможете сесть за стол и приступить к работе. Вот об этом, собственно, я и говорю.

Крайне незамысловатая теория, не раз подтвержденная уроками, которые преподносила мне жизнь. Физическое и духовное необходимо сочетать в тщательно сбалансированной пропорции. Нужно добиться таких идеальных условий, чтобы одно дополняло другое, усиливая первоначальный эффект. И чем затяжнее, чем продолжительнее война за существование, тем большее значение приобретает моя теория.

Разумеется, если вы из редчайшей породы гениев, к которой принадлежали Моцарт, Шуберт, Пушкин, Рембо или Ван Гог, если вам близка идея пышно расцвести ярким недолговечным цветком и, оставив в наследство потомкам несколько прекрасных, великих произведений, а истории – свое блистательное имя, сгореть дотла, если таково ваше желание и этого вам достаточно, то моя теория вам совершенно не подойдет. Забудьте абсолютно все, что я написал до этого, и делайте так, как считаете нужным. Это, кстати, еще одна прекрасная личная философия, еще один образ жизни. Потребность в творческих людях, конгениальных Моцарту, Шуберту, Пушкину, Рембо и Ван Гогу, будет у человечества всегда, независимо от исторического периода.

Однако если (как ни жаль) вы не гений и готовы тратить время в надежде развить и поднять на новую высоту свой в известной степени ограниченный талант, то, как мне кажется, моя теория может оказаться для вас весьма полезной и действенной. Необходимо развивать волю, насколько это возможно, а одновременно укреплять и цитадель этой воли, ваше тело, – следить за здоровьем, тренироваться и закаляться по мере своих сил. То есть устроить все так, чтобы на вашем пути как можно реже возникали препятствия и препоны физического свойства. С этим напрямую будут связаны и качество вашей жизни в целом, и ваш сбалансированный творческий рост в частности. Я полагаю, что если вы честно не будете жалеть усилий на достижение вышеозначенной цели, то качество написанных вами произведений естественным образом будет улучшаться (повторю только, что на гениев моя теория не распространяется).

Каким образом повысить уровень качества жизни?

Хорошо, но каким образом, спросите вы, можно ощутимо повысить уровень качества жизни? Разные люди будут делать это по-своему. Опросите сто человек, и вы узнаете сто разных способов. Тут не может быть общих решений, каждый должен найти для себя единственно верный путь. Точно так же, как каждый находит собственный стиль и способ рассказывать истории.

Если вернуться к Францу Кафке, то, как известно, он умер в сорок лет от туберкулеза. Судя по текстам, которые после него остались, он никогда не отличался крепким здоровьем и человеком был достаточно нервным. При этом он, как ни странно, уделял очень большое внимание физической форме. Кафка в какой-то момент стал вегетарианцем, летом всегда проплывал в день по одной миле (около тысячи шестисот метров) по реке Влтаве и ежедневно подолгу занимался физкультурой. Вообще-то мне бы очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на то, как он с самым серьезным видом делает физические упражнения.

По мере взросления я методом проб и ошибок нашел мой индивидуальный образ жизни, собственный путь. Энтони Троллоп нашел свой, Франц Кафка – свой. А вы, пожалуйста, найдите то, что подойдет именно вам. У разных людей непохожие обстоятельства что в душевном, что в физическом плане. Должно быть, теории тоже у каждого свои. Но если моя теория хоть в чем-то окажется вам полезной – другими словами, если в ней найдется хоть что-то мало-мальски универсальное, – то я буду только рад этому. Очень рад.

Беседа восьмая

О школе

Чем была для меня школа?

На этот раз я буду говорить о школе. Чем была в моих глазах школа, что это вообще за место такое и чем для меня как для писателя было полезным (если было) школьное образование? Вот об этом я хочу побеседовать.

Мои родители были учителями. Да я и сам одно время преподавал – читал несколько курсов в американских университетах (хотя у меня и нет никакой преподавательской лицензии). Но вообще с давних пор отношения со школой у меня складывались, прямо говоря, не ахти. Когда я вспоминаю образовательные учреждения, в которых учился, – вот тут сейчас для кого-то будет довольно обидно, – ничего хорошего в голову не приходит. Только неприятный холодок по шее бежит, зудящий такой. Хотя, возможно, виноваты в этом не учебные заведения, а я сам.

Так или иначе, но когда я с грехом пополам все-таки закончил университет, помню, с облегчением подумал: «Ну вот, наконец-то в «школу» можно больше не ходить». У меня словно гора с плеч свалилась. По школе я никогда не скучал и, кажется, ни разу о ней с теплом не вспомнил.

Тогда зачем же после стольких лет вдруг начинать этот разговор, спросите вы.

Собственно, затем, что мне – человеку теперь уже крайне далекому от школы – вдруг подумалось: «А почему бы не рассказать о школе? Заодно наведу порядок в мыслях и чувствах, касающихся собственного учебного опыта и образования в целом». Ведь, прежде чем начинать беседу о чем-то, надо уяснить определенные моменты для самого себя, разве нет? Ну и кроме того, за последнее время я несколько раз общался с молодыми людьми «в отказе», то есть отказывающимися от посещения школы, – вероятно, это тоже подтолкнуло меня к разговору на заявленную тему.

Честно признаюсь, что ни в школе, ни в университете учеба мне не давалась. Не то чтобы я был злостным двоечником или второгодником – успеваемость у меня была нормальная, просто я не любил учиться и, в общем, почти этого не делал. В школе, где я учился в старших классах (это была одна из крупных государственных «школ при университете» города Кобэ), было больше шестисот учеников в параллели. Ведь мое поколение – это поколение беби-бума, тогда в Японии детей было очень много. Раз в семестр по результатам экзаменов публиковался список из примерно пятидесяти имен, в который входили лучшие ученики параллели (это я очень хорошо помню), и мое имя не появилось в нем ни разу. В общем, не был я отличником и, говоря начистоту, даже хорошистом не был.

Но почему же я не относился с должным рвением к учебе?

Но почему же я не относился с должным рвением к учебе? Ответ очевиден – потому что это было скучно. Учеба меня совсем не интересовала. В мире было столько вещей, гораздо более интересных, чем школа: книги, музыка, кино, бейсбол. Я ходил купаться на море, играл со своей кошкой. Когда стал постарше, мог резаться с друзьями в маджонг ночь напролет или гулять с девушкой… По сравнению с подобного рода вещами школьная учеба казалась ужасно скучной. Что, в общем-то, и понятно.

Впрочем, не то чтобы я принципиально был против учебы и за развлечения. Я много читал, с огромным энтузиазмом слушал музыку – еще, наверное, в этот список можно добавить романтические отношения с девушками, – и в глубине сердца знал, что такой опыт очень важен для меня, он школа жизни, моя личная учеба, которая в определенном смысле будет поважнее стандартных экзаменов. Я сейчас уже не помню, насколько осознанным и логически обоснованным было для меня в то время это внутреннее знание, но я отлично осознавал, что школьная учеба – такая тоска, что просто бесит. Хотя, конечно, и в учебной программе попадались интересные темы, которые я изучал по доброй воле.

Кроме того, я никогда не любил бороться за рейтинг. Я тут не рисуюсь перед вами, а просто говорю, что система оценочных баллов, иерархия успеваемости, рейтинги школ по «величине отклонения»[22] (к счастью, когда я был подростком, такого еще не придумали) и тому подобные числовые показатели превосходства меня никогда не впечатляли. Видимо, это связано с врожденными особенностями характера. Не буду говорить, что совсем никогда не чувствовал себя человеком, который ненавидит проигрывать (это ведь от обстоятельств зависит), но, по крайней мере, я никогда не испытывал ничего подобного в контексте персональной конкуренции.

В любом случае чтение книг в ту пору было для меня самым важным занятием. Не нужно говорить, но в мире есть множество книг в тысячу раз увлекательнее, познавательнее и глубже, чем школьные учебники. Когда я перелистывал страницы этих книг, я иногда физически чувствовал, как их содержание входит в меня, становится моей плотью и кровью. Поэтому у меня не было никакого резона ответственно готовиться к экзаменам. Я механически запоминал английские слова, зазубривал исторические даты – думать всерьез, что когда-нибудь это мне пригодится, я не мог. В отличие от осознанно приобретенных знаний тупо заученный набор фактов со временем выветривается из головы и улетает в неизвестном направлении в какой-нибудь сумрачный угол, на кладбище знаний, чтобы сгинуть там без следа. Почти все такого рода вещи совершенно излишне хранить в памяти.

Гораздо большую важность имеет то, что со временем не исчезает, продолжая жить в нашем сердце. Это и так понятно. Однако знания такого типа неэффективны в краткосрочной перспективе. Чтобы они явили свою истинную ценность, нужно ждать довольно долгое время, и к завтрашнему экзамену все это, как правило, не имеет никакого отношения… Разницу между краткосрочной и долгосрочной, если можно так выразиться, эффективностью хорошо иллюстрирует пример с двумя чайниками – большим и маленьким. Маленький чайник быстро закипает, и это очень удобно, но и остывает он тоже быстро. А большой чайник хорош тем, что, хотя и приходится долго ждать, пока он закипит, зато вода в нем долго остается горячей. Тут дело не в том, что какой-то из чайников лучше, а какой-то хуже, а в том, что предназначены они для разных целей. Важно это понять и использовать их с умом.

За год-полтора до окончания школы я начал читать зарубежную прозу по-английски. Не то чтобы у меня были какие-то особые успехи в языке, но я хотел во что бы то ни стало читать в оригинале, тем более что некоторые вещи просто еще не были переведены. В общем, в магазине старой книги в портовом районе Кобэ я купил целую гору дешевых пейпербеков и, не всегда улавливая смысл, прочитал их от корки до корки с каким-то даже безрассудством. Начал я из чистого любопытства, но постепенно втянулся. Просто привык или скорее перестал испытывать сопротивление горизонтального текста[23]. В то время в Кобэ жило много иностранцев, а еще в городе был большой порт, куда постоянно приплывали корабли с моряками, и книжек на английском в букинистических магазинах всегда было полно. Я в те годы читал, за редким исключением, детективы и научную фантастику в броских обложках. Английский в этих книжках был не таким уж сложным. Понятно, что прихотливая проза Джеймса Джойса или романы Генри Джеймса были мне, японскому старшекласснику, не по зубам. Но по крайней мере я обнаружил, что в состоянии прочитать книгу на английском от начала до конца. Любопытство, доложу вам, великая вещь! Но если вы подумали, что благодаря своему новому увлечению я начал успешно сдавать экзамены по английскому языку, то вы ошибаетесь. Оценки мои остались такими же невпечатляющими, как и раньше.

Но почему? Помню, я потратил немало времени на обдумывание этого вопроса. Вокруг меня было полно учеников, которые сдавали экзамены лучше, чем я, но, насколько я мог судить, никто из них не мог прочитать книгу на английском. А я читал и даже получал от этого удовольствие. Так в чем же дело? Почему я продолжал получать плохие оценки? Всесторонне это обдумав, я пришел к такому глобальному выводу: уроки английского языка в старших классах японской школы не ставят целью обучение учеников живому, естественному иностранному языку.

Ну хорошо, а какая же тогда у этих уроков цель? Можно сказать, одна-единственная: натренировать учеников, чтобы они получили высокий балл на вступительных экзаменах в университет. А сможет ли ученик нормально читать или общаться с носителями языка – это дело десятое (хорошо, хотя бы не «лишнее»), по крайней мере с точки зрения тех преподавателей английского языка, у которых я учился в школе. Гораздо важнее в их глазах было заучивание большого количества трудных слов или, скажем, запоминание структуры предложения при использовании перфектной формы сослагательного наклонения в прошедшем времени, а также правильное использование предлогов, артиклей и тому подобного.

Разумеется, эти вещи тоже важно и нужно знать. После того как я начал профессионально заниматься литературным переводом, я особенно остро почувствовал, насколько тонок слой моих базисных знаний. Но это именно те знания, которые я отношу к техническому типу и которые можно восполнять по мере необходимости или приобретать в нужном объеме по месту работы, в естественных условиях. Самое важное в изучении иностранного языка, на мой взгляд, – целеполагание. Человек должен четко понять, зачем он изучает английский (или любой другой иностранный) язык. Если это ему неясно, то учеба превратится в мучение. Я совершенно точно знал, зачем учу английский – чтобы читать книги в оригинале. На тот момент это было моей единственной целью.

Язык – живой. И люди – тоже живые. В ситуации, когда живой человек использует живой язык, за счет гибкости того и другого не может не возникнуть некая «подвижность», пространство для маневра. Происходит взаимная притирка, поиск наиболее выгодной для обеих сторон точки контакта. Это прописная истина, но только вот в системе школьного образования в мое время она таковой не считалась. К несчастью. Именно поэтому между двумя системами – между школой и мной – не нашлось точек сцепления, и посещать занятия мне было совсем невесело. Но среди одноклассников у меня были друзья и несколько симпатичных девочек, так что хоть и без радости, но в школу я ходил. Ежедневно.

Понятно, что я говорю о «своем времени», а школьником я был где-то с полвека назад. Подозреваю, с тех пор что-то могло измениться. Мир постепенно глобализируется, с внедрением компьютеров и прочей аппаратуры в образовательный процесс качественно улучшилось техническое оснащение школ и других учебных заведений, заниматься стало значительно удобнее. При этом меня не покидает чувство, что какие-то фундаментальные вещи, сама философия школьного образования мало чем отличается от того, что было пятьдесят лет назад. Если, например, вы хотите говорить на живом иностранном языке, то и сегодня у вас, по сути, есть только один выход – в индивидуальном порядке уехать за границу. В Европе, например, почти вся молодежь бойко говорит на английском и книги на нем читает (до такой степени, что местные издатели уже начинают жаловаться на плохие продажи литературы на национальном языке). А у молодых японцев до сих пор проблемы с английским – и на письме, и в разговоре, да и читать живой неадаптированный язык у них плохо получается. Я считаю, что это серьезная проблема. Если оставить эту кривую систему так, как есть, то преподавание иностранного языка с первого класса будет иметь очень мало смысла. Разве что для большего процветания «школьной индустрии», но и только.

Однако так обстоят дела не только с английским (или другим иностранным) языком. Картина общая практически для всех предметов. Невозможно отделаться от ощущения, что образовательная система в нашей стране в принципе лишена гибкости и мало заботится о развитии индивидуальных особенностей учеников. Со стороны это выглядит так, будто единственная задача учителей – это планомерное напичкивание учеников знаниями и методичное натаскивание на сдачу экзаменов. И вообще, единственное, что заботит взрослых – это в какие университеты и сколько человек выпускников поступило. Прискорбно, неутешительно и немного стыдно.

Пока я учился, я часто слышал от родителей и учителей советы и предостережения: «Пока ты в школе, занимайся как следует. Чем больше узнаешь, пока молодой, – тем лучше. Сам пожалеешь, когда вырастешь, но будет уже поздно». Но с тех пор, как я закончил школу, я ни разу не подумал: «Эх, надо было учиться, пока молодой». И ни разу не пожалел об этой как бы упущенной возможности. Пожалел я только о том, что в школе мне не давали возможности заниматься тем, что мне было интересно. И еще о том, что столько драгоценного времени в своей жизни я потратил на бессмысленную зубрежку, но, может быть, я немного нестандартный случай.

О характере

Мой характер проявился с самого рождения – тому, что я люблю, тому, что мне интересно, я отдаю все силы и готов заниматься этим бесконечно. Вы никогда не услышите от меня: «А, и так хорошо», – я не бросаю любимое дело на полпути, не делаю его вполсилы. Всегда довожу до логического, с моей точки зрения, конца. Но если что-то мне неинтересно, то хорошей отдачи не будет или, вернее, не будет охоты заниматься этим в полную силу, да и вообще не будет желания это делать. Это я понял уже давно и так же давно смирился. Если мне кто-то в приказной манере «рекомендует» что-то сделать (особенно если это кто-то вышестоящий), то максимум, на что я способен, – лишь изобразить некое условное подобие действия.

Это касается в том числе и спорта. С начальной школы вплоть до учебы в университете я терпеть не мог уроки физкультуры. Все эти переодевания в спортивную форму, организованные выходы на поле, бесконечные упражнения, которые я не любил и не хотел делать, – это была мука мученическая. Поэтому еще очень долго после школы я считал, что не приспособлен к спорту. Но уже во взрослом возрасте, решив по собственному желанию заняться атлетикой, я вдруг обнаружил, что это интересно. Я почувствовал, будто у меня пелена с глаз упала. «Ну надо же, – думал я, – спорт-то, оказывается, веселый и приятный». А вот школьная физкультура – это вообще что было? Сколько я ни думал, как ни размышлял, так и не смог понять. Конечно, все люди разные, и сложно делать какие-то обобщения, но как по мне, так школьные уроки физкультуры были придуманы специально, чтобы дети возненавидели спорт.

Если поделить людей по характеру на две категории: «люди-кошки» и «люди-собаки», то я, вне всякого сомнения, окажусь среди первых. Услышав команду «напра-аво», я, с большей степенью вероятности, в итоге поверну налево. Эта тенденция в моем поведении прослеживается довольно ярко. Иногда я даже испытываю из-за этого некое чувство вины. «Нехорошо как-то получилось», – думаю я. Хотя на самом деле в этом нет ничего плохого, и хорошего тоже нет – это просто моя природа. Мне кажется, нужно, чтобы в мире сосуществовали люди с разной природой и непохожими характерами. Но, насколько я могу судить по собственному опыту, в Японии система школьного образования видит своей задачей воспитание в основном представителей такой категории, как чрезвычайно эффективные в общинной жизни «люди-собаки». Либо – следующим шагом – «люди-овцы», которых в интересах социума можно вести туда, куда надо.

Дела обстоят так не только в школе, но и в крупных компаниях, и в госучреждениях – мне кажется, это распространяется на всю систему общественного устройства в Японии. Проявляясь в виде закостеневшего «авторитета числовых показателей» и «механического заучивания» с установкой на незамедлительный эффект и краткосрочную выгоду, такой подход в самых разных областях наносит нашему обществу непоправимый вред. В былые «беззаботные» времена, в эпоху «само-собой-разумеющихся» общественных целей и задач, возможно, такой метод и был оправдан, но когда закончилось послевоенное восстановление страны, когда быстрый экономический рост остался в прошлом и уж точно когда шикарно лопнула «экономика пузыря», подобный коллективистский подход «мы все на корабле одном прямо к цели поплывем, эй-хэй, поплывем» и основанное на нем общественное устройство как-то себя дискредитировали. Почему? Да потому что нашу цель общим, «единым» взором уже не обнаружить.

Разумеется, если мир будет населен только такими своевольными типами, как я, это тоже будет слегка проблематично, но если вернуться кметафоре с чайниками, то на каждой приличной кухне должен быть и большой чайник, и маленький, а использовать их можно и нужно оба. В зависимости от поставленной задачи и оговоренного метода применения, в ход будет идти то один чайник, то другой, то оба вместе – тут уже все зависит от смекалки и сноровки того, кто ими пользуется. Ну или от его здравого смысла. Умело сочетая разнотипные, отличные по темпоральности мировоззрения и системы представлений, общество может наконец-то стать по-настоящему гармоничным и начать действовать «эффективно» в хорошем смысле этого слова. Говоря проще, произойдет «отшлифовка системы», как мне кажется. Конечно, любому обществу необходим консенсус. Без него социум не может существовать. Но вместе с тем общество должно относиться с уважением к «исключению из правил», в частности, к мнению меньшинства, несколько отличающемуся от принятого консенсусом. (Конечно, хорошо бы, чтобы это меньшинство было относительно большим.) Это мнение должно учитываться и обязательно включаться в поле общественного внимания. В зрелом социуме это равновесие, этот баланс является одним из важнейших элементов. С установлением равновесия у общества появляются такие качества, как способность к самонаблюдению, масштабность, глубина. Но в современной Японии, очевидно, пока нет рулевых, которые сумели бы красиво повернуть кормило в нужную сторону.

О зловещей эффективности и фукусимской трагедии

Например, пока я следил за сообщениями о фукусимской аварии на ядерном реакторе в марте 2011 года и анализировал ситуацию, я не мог отделаться от мрачной, гнетущей мысли, что истинная причина трагедии кроется в принципиальном устройстве японского общества, что именно оно, это устройство, неизбежно привело к ужасному бедствию (антропогенной катастрофе). Возможно, вам тоже приходила в голову подобная мысль.

Из-за аварии на ядерном реакторе несколько десятков тысяч человек были вынуждены покинуть родные места и все еще остаются в подвешенном состоянии, так как до сих пор неясно, когда они смогут вернуться домой, да и смогут ли вообще. Я всем сердцем разделяю боль этих людей. Эта ситуация стала прямым следствием прежде всего ужасного стихийного бедствия, масштабы которого были недооценены, а также крайне несчастливого стечения обстоятельств. Однако в том, что эта трагедия оказалась настолько смертоносной, по моему мнению, виноваты вопиющие структурные изъяны, свойственные действующей системе, и порожденные ими уродливые перекосы. Внутри системы никто не несет ответственности, налицо явная нехватка критической оценки. Система не в состоянии даже «предположить» людскую боль, у нее не хватает на это воображения – оно утрачено, замещено зловещей «эффективностью».

«Экономическая эффективность – это благо», одного такого лозунга было достаточно, чтобы атомная энергетика без лишних возражений была занесена в список главных задач государственной политики, а ее латентная опасность (да не такая уж и латентная, она же то и дело проявляется в разном виде повсюду) совершенно сознательно утаивалась от людей. И вот теперь нам был предъявлен отложенный счет. Таким образом, на мой взгляд, высветилась всепоглощающая сущность «дельца» в современном японском обществе. Проблема стала очевидной, и если не решить ее в корне, то трагедия такого же масштаба произойдет снова рано или поздно, это всего лишь вопрос времени, разве нет?

Есть некоторая доля правды в утверждении, что для Японии, не обладающей природными ресурсами, атомная энергетика жизненно необходима. Я принципиально занимаю позицию противника атомной энергетики, но если управляющие, которым можно доверять, будут действовать со всеми необходимыми предосторожностями, если соответствующие внешние организации будут осуществлять жесткий контроль этой деятельности, если вся точная и достоверная информация будет открыта для публики, то в таком и только таком случае, вероятно, можно будет достичь некоторых договоренностей. Однако когда специальные энергетические установки, обладающие смертельным потенциалом, и системы, способные разрушить целую страну (как в случае с чернобыльской аварией, которая стала одной из причин развала Советского Союза),находятся в ведении коммерческой корпорации, главными приоритетами которой являются «эффективность» и «авторитет количественных показателей», а рабочий инструктаж и контроль ее деятельности осуществляет госучреждение, где все держится на «механическом заучивании» и «передаче воли вышестоящего руководства», то все мы находимся в зоне риска, при мысли о котором волосы встают дыбом. Это может привести к самым ужасным последствиям: к загрязнению территорий, к деструктивным отношениям с природой, к нанесению физического ущерба гражданам, к утрате доверия к государству, к лишению множества людей их привычной среды обитания. Собственно, все это и произошло во время фукусимской трагедии.

Буллинг стал системной проблемой

Я немного ушел в сторону от своей главной темы, но тем не менее хочу сейчас сказать вот что: внутренние противоречия системы школьного образования в Японии неразрывно связаны с внутренними противоречиями общественного устройства. Хотя, может быть, эта цепочка работает как раз таки в обратном направлении. Так или иначе, мы уже достигли момента, когда у нас больше не осталось времени ждать, пока они как-нибудь разрешатся сами собой.

А теперь вернемся к теме школы.

Я был учеником со второй половины пятидесятых по конец шестидесятых годов, когда буллинг[24] и отказ ходить в школу еще не были такими уж серьезными вопросами. Разумеется, я не говорю, что в системе школьного образования не было проблем (конечно, были), но, по крайней мере, я сам практически не сталкивался ни с первым, ни со вторым. Несколько раз я становился свидетелем чего-то похожего, но все-таки это еще не было системной проблемой.

Может быть, это потому, что мы жили, все еще ощущая дух послевоенного времени, когда в стране большинство людей оставались относительно бедными, а основные государственные задачи – восстановление и развитие – были самоочевидны. Несмотря на все проблемы и противоречия, в целом настрой был вполне позитивным. Думаю, что на детей общая атмосфера тоже исподволь влияла. Даже негативные психологические моменты, присущие детскому миру, не были тогда такими уж ощутимыми. Основополагающей идеей повседневной жизни было оптимистичное: «Если терпеть и стараться, проблемы постепенно сами сойдут на нет». Поэтому, хоть я не так уж и любил школу, но необходимость в нее ходить просто не ставилась под сомнение, вот я и ходил, без дураков.

В наше время изо дня в день в газетах, в журналах, на телевидении, всюду непрерывно обсуждается или буллинг, или «отказ ходить в школу». Оба явления натурально стали бичами современного общества. Нередко дети, подвергшиеся буллингу, совершают самоубийства. Иначе как трагедией это не назовешь. Многие люди публично высказывают по этому и схожим поводам самые разные мнения, для решения проблемы принимаются всевозможные меры, но непохоже, чтобы эту тенденцию удалось хоть немного погасить.

На мой взгляд, буллинг практикуется не только учениками, но и учителями тоже. Случай давний, но от этого не менее показательный: в одной из школ города Кобэ дежурный учитель, закрывая масcивные школьные ворота, когда прозвенел звонок, насмерть задавил школьницу. В свое оправдание он сказал, что в последнее время среди учащихся участились случаи опозданий, и он не мог не закрыть ворота. Да, опаздывать на уроки не очень похвально, но, когда ставится вопрос, что имеет большую ценность: несколько пропущенных минут обучения или человеческая жизнь… да о чем вообще тут говорить?

Сознание этого учителя было изначально крайне ограничено узким целеполаганием: «не допустить опоздавшего», в дальнейшем эта цель расширилась до аномальных размеров и заняла все ограниченное сознание. В результате баланс был нарушен, способность адекватно воспринимать мир – утрачена, и это при том, что уравновешенность и сбалансированность являются одними из важнейших качеств нормального педагога. Тогда же в некоторых газетах опубликовали комментарий отца: «Он сделал это потому, что был хорошим, преданным своему делу учителем». Послушайте, но у того, кто говорит такое – у того, кто в состоянии подобное сказать! – не менее серьезные проблемы. Эта сокрушительная, сжимающая, сдавливающая боль, горе из-за убитого ребенка – что с ними? Куда они подевались?

Прежде я, наверно, мог бы, пользуясь языком метафоры, заявить, что школа безжалостно давит учеников, но когда метафора вдруг перестает быть иносказательной и ученик оказывается действительно физически раздавлен, это уже выходит далеко за пределы моего воображения.

Излишне говорить, что серьезные симптомы (думаю, что именно так это можно назвать), наблюдающиеся в образовательных учреждениях, – это не что иное, как прямая проекция болезненных симптомов нашего общества. Общество как некий организм обладает природной энергией, и при условии, что поставленные задачи сформулированы очень четко, оно может успешно преодолевать те или иные проблемы, в том числе и проблемы системы образования, используя эту энергию в качестве своеобразной «силы места». Но если общество теряет такую подпитку, то повсюду в разных частях организма возникает что-то вроде закупорки, и отрицательные последствия этого ярче всего, заметнее всего проявляются именно в системе образования «на местах» – в школах и в классных комнатах. Потому что дети – как канарейки в шахтах, они более чувствительны и раньше взрослых становятся жертвами тяжелого, загрязненного воздуха.

Как я уже сказал, в моем детстве в социуме существовало «пространство для роста», и проблемы из серии «конфликт между человеком и системой» рассасывались в нем еще до того, как успевали превратиться в серьезную общественную дилемму. Другими словами, когда тебе было трудно, ты всегда мог найти своего рода «заветный уголок», закуток, иногда просто щель, куда тем не менее можно было сбежать и спрятаться. (Кроме того, общество пребывало в постоянном движении, и оно препятствовало развитию противоречий и фрустрации.) Но период бурного роста закончился, за ним последовал «пузырь», который тоже подошел к концу, и в нынешнее время найти «индивидуальное укрытие» очень непросто. Единственным действенным методом решения проблем сейчас считается «пускание на самотек», авось как-нибудь выплывем.

Мы должны найти какое-то новое, свежее решение серьезных проблем в сфере образования, которые породило нынешнее «монолитное» общество без укрытий и укромных уголков. Или, если по порядку, то мы обязаны создать, придумать «место», где можно будет заняться поиском новых решений.

Что же это может быть за место?

Место, в котором человек и система будут взаимодействовать свободно, на основе взаимоприемлемых договоров, проявляя свои самые плодотворные, полезные качества. То есть такое пространство, где человек сможет наконец выпрямиться во весь рост и выдохнуть. А потом не спеша вдохнуть и дышать полной грудью. Система, иерархия, эффективность, буллинг – в этом месте он сможет забыть обо всех этих вещах. Проще говоря – теплый угол, временное убежище. Можно будет туда свободно войти и точно так же свободно выйти. Так сказать, это место должно быть расположено на «нейтральной полосе» между «индивидуальным» и «коллективным». С какой стороны расположить основные позиции – тут уж каждый решает на свое усмотрение. Я пока что придумал этому месту название: «пространство личностного восстановления».

Пусть поначалу оно будет маленьким. Кому нужна вся эта гигантомания? Пусть оно будет тесным, но зато как будто сделанным своими руками. В общем, главное, что там можно будет экспериментировать, рассматривать разные возможности. Если вдруг что-то сработает, то можно будет создать на его основе опытную модель с возможностью дальнейшей доработки. Постепенно такое пространство начнет расширяться. Так я это вижу. Хотя это, наверное, займет некоторое время, но разве так не будет правильнее и логичнее всего? Было бы здорово, если бы подобные места появлялись сами собой, чтобы их становилось все больше и больше.

Самое ужасное, если созданием этих пространств займется министерство образования или тому подобная госструктура и спустит сверху свои директивы. Мы-то с вами пытаемся решить проблему «личностного восстановления», и если государство попробует сделать это «системно», то все мгновенно превратится в фарс и будет неминуемо обречено на провал.

Что спасало меня

В моем случае, как я сейчас понимаю, во время учебы в школе меня спасали две вещи: хорошие школьные друзья и постоянное чтение книг.

О литературе могу сказать следующее – я читал самые разные книги. Я их заглатывал, как полыхающая топка пожирает уголь, лопату за лопатой. Так я проводил дни, пробуя поочередно разные книги и переваривая их (довольно часто это мне не вполне удавалось), и времени думать о чем-то другом у меня практически не было. Иногда я полагаю, что, может, это было и к лучшему. Если бы я огляделся по сторонам, увидел всю неестественность, противоречивость, фальшивость ситуации, всерьез задумался над ними, столкнулся со своей полной неспособностью все это понять, почувствовал себя загнанным в тупик – вероятно, это было бы мучительным переживанием.

А так, начитавшись самых разных книг, я более-менее естественным образом усвоил идею «относительности» взглядов, что для тогдашнего меня-подростка было, как я думаю, чрезвычайно важно. Почти все описанные в книгах разнообразные эмоции я переживал как собственные, в воображении свободно переносясь во времени и пространстве, наблюдая самые невероятные ландшафты, пропуская сквозь себя потоки слов. В результате я научился формулировать некую «интегральную» точку зрения, то есть смотреть на мир не только со своей «текущей» позиции, но и немного отдалившись, наблюдать со стороны себя самого, изучающего мир. Таким образом я научился быть объективным.

Если все время смотреть на вещи только со своей колокольни, мир вокруг медленно, но верно как бы испаряется, выкипает. Тело цепенеет, ноги заплетаются, мы постепенно коснеем, становимся вроде как обездвиженными. Но стоит научиться глядеть на ситуацию, в которой мы находимся, с разных точек зрения – или, другими словами, отправлять самих себя в иную систему координат, – мир приобретает невиданный ранее объем, становится более гибким. Я считаю, что раз уж мы в нем оказались и живем, то такое «стереопозиционирование» значит для нас очень много. Я осознал это благодаря книгам, и это великое мое приобретение.

Если бы не было книг, если бы я не читал их в таком количестве, то жизнь моя была бы сейчас более унылой и нескладной. То есть для меня чтение стало, по сути, огромной школой. Школой, построенной специально для меня, где все подогнано именно под меня и где я научился многим очень важным вещам. В ней не было зубодробительных правил, оценок по многобалльной системе, конкурентных рейтингов. И буллинга, понятно, тоже. Будучи частью более крупной системы, я тем не менее смог успешно поддерживать еще одну, свою личную «систему».

Тот образ «пространства личностного восстановления», который существует в моем воображении, во многом схож с тем, что олицетворяет для меня чтение. Но не надо ограничиваться литературой – это может быть что угодно. Если у детей, которые не могут привыкнуть к школьной системе, и у тех, кому неинтересна учеба, появится такое вот «пространство личностного восстановления», где все будет подогнано точь-в-точь под них и где они сумеют в своем темпе развить и реализовать способности, то это поможет им в конечном итоге преодолеть, пробить «стену системы». Но для этого им нужно понять, что значит «быть личностью», необходима поддержка со стороны общества и семьи.

Мои родители были преподавателями родной речи (мама уволилась из школы после замужества), и я практически ни разу не слышал от них претензий по поводу моей неуемной тяги к чтению. Хотя они были недовольны моей успеваемостью, но никогда не упрекали меня и не говорили ничего даже близко похожего на «брось ты уже свои книги и готовься к экзамену». А если и говорили, то память моя этого не сохранила, видно, очень редко такое происходило. Это одна из вещей, за которые я бесконечно благодарен родителям.

Воображение и фантазия имеют для людей большое значение

Напоследок подытожу сказанное мною ранее. Да, мне так и не удалось полюбить школьную систему. Я встретил в школе нескольких замечательных учителей, смог научиться некоторым важным вещам, но немногое хорошее, к сожалению, полностью теряется среди огромного количества скучнейших уроков и тоскливейших занятий. Это было настолько нудно, что когда наконец школа закончилась, я подумал: «Никогда больше такой тоски зеленой в моей жизни быть не должно» (мы каждый раз так думаем, и каждый раз нас неизбежно настигает – то падая с небес, то ударяя фонтаном из-под земли – безжалостная скука).

Наверное, люди, которые любили школу или чувствовали себя без нее одинокими, редко становятся писателями. Ведь писатели шаг за шагом выстраивают у себя в голове собственный мир. Я на уроках никого не слушал и ничего не слышал – витал в облаках моих фантазий. Если бы я был современным ребенком, то вполне вероятно, что я бы не смог адаптироваться к школе и просто отказался бы в нее ходить, как нынешние дети «в отказе». А в мое время, к счастью или к несчастью, такое явление еще не было трендом. Наверное, просто никому в голову не приходило, что можно выбрать опцию «не ходить».

Неважно, в какой период, и неважно, в каком обществе – воображение и фантазия имеют для людей очень большое значение.

На противоположном от «воображения» конце спектра человеческих характеристик располагается среди прочего «эффективность». Та самая «эффективность», из-за которой – если копнуть поглубже – несколько десятков тысяч жителей Фукусимы были вынуждены бросить родные края, потеряли родину. Идея, что «атомная энергия эффективна, а потому полезна», и порожденный ею ложный «миф о безопасности» привели к трагическим событиям, к несчастному случаю, к аварии, оправиться от которой нашей стране вряд ли удастся. Можно сказать, что в этой битве «фантазия» потерпела поражение. Но, как говорится, еще не вечер. Еще не поздно выступить против опасно «закоротившей», как при замыкании, сомнительной ценности под названием «эффективность». Внутри каждого из нас должен быть надежный стержень свободомыслия и волеизъявления. Используя его в качестве опоры, нам следует тянуться вверх, пока не дорастем до того, что называется сообществом (community).

Тем не менее я вовсе не жду от школы, что она будет обогащать творческое воображение детей. На это надежды мало. Главный «обогатитель» детского воображения – это, как ни крути, сами дети. Не учителя, не учебные заведения. Такой вопрос не решается образовательной политикой на уровне государства или органов местного самоуправления. Сила воображения разная у всех детей. Не каждый умеет одинаково хорошо фантазировать. Точно так же, как не все одинаково быстро умеют бегать наперегонки. Кто-то бегает лучше, кто-то хуже. Понятно, что есть дети с богатым воображением, а есть – с не очень, но зато гораздо более способные в какой-то другой области. Так устроено общество. Если «обогащение творческого воображения детей» станет одной из обязательных «задач» школьного образования, то скорее всего это точно так же приведет к каким-нибудь странным результатам. Я хотел бы от школы только одного: чтобы она не задавливала, не губила на корню воображение у тех, у кого оно есть. Этого будет достаточно. Хотелось бы, чтобы образовательная система давала каждому ученику возможность самовыражаться. Именно так она и станет более полноценной, более свободной, а вместе со школой постепенно станет полноценным и свободным все наше общество.

Если хотите, так звучит мое мнение как писателя. И все. Маловероятно, чтобы это хоть что-то могло изменить.

Беседа девятая

Кого назначить в действующие лица?

Существуют ли реальные прототипы у героев ваших романов?

Мне часто задают вопрос: «Существуют ли реальные прототипы у героев ваших романов?» В подавляющем большинстве случаев ответ «НЕТ», но иногда бывает и «ДА». За свою жизнь я написал довольно много романов, но вот чтобы я заранее планировал вывести в виде героя какую-то конкретную личность – таких примеров буквально два-три. Каждый раз, проделывая это, я немного беспокоился, ведь нехорошо получится, если кто-то вдруг заметит, что прототип героя – реально существующий человек (особенно если этим «кем-то» окажется этот самый прототип). Но, к счастью, никто до сих пор ни разу на это не пожаловался. Вообще в тех случаях, когда у героя есть оригинал из настоящей жизни, я стараюсь перерабатывать образ с максимальной деликатностью и осторожностью, так что, думаю, люди просто не узнают в герое этого человека, и он сам, наверное, тоже себя не видит.

Как появляются герои

Как правило, я никого конкретно не имею в виду и, что называется, выдумываю героев из головы. Гораздо чаще бывает так, что именно про выдуманных персонажей люди говорят: «Так это же Такойто-сан. Его автор взял за образец!» А в некоторых случаях люди решают, что я взял за образец самого себя, и раз за разом очень уверенно заявляют об этом. Сомерсет Моэм упоминает странную историю, как совершенно незнакомый человек подал на него в суд, потому что якобы в одном из романов писатель использовал его в качестве прототипа для героя, хотя Моэм даже имени этого человека никогда в жизни не слышал. Вообще Моэм описывал своих героев весьма живо и реалистично, а иногда довольно злобно (что называется, саркастически), наверное, поэтому последовала такая сильная читательская реакция[25]. Думаю, что, читая мастерские описания человеческого характера, не один из читателей вдруг испытывал неприятное чувство: «А ведь это он обо мне пишет, это он меня высмеивает».

В моих романах по большей части действующие лица как бы вырастают, формируются прямо внутри повествования. Если вынести за скобки несколько исключительных случаев, то я не продумываю персонажей заранее и не говорю себе: «Надо бы ввести в роман вот такого героя». В процессе работы у меня постепенно складывается представление, каким должен быть тот или иной персонаж, и в соответствии с этим представлением образ как бы сам собой начинает обрастать деталями. Это похоже на то, как магнит притягивает металлическую стружку. В результате появляется герой со своим особым характером. Иногда я и сам впоследствии замечаю, что какие-точерты моих персонажей напоминают характер некоторых знакомых мне людей. Но я никогда ничего такого не планирую заранее и не говорю себе: «Ну что, тут мы возьмем немного от Такого-сана, а вот тут от Другого-сана». Вообще в своей работе я часто практикую «самодвижущееся» творчество. То есть когда в романе появляется новый персонаж и интуитивно становится понятно, каким ему быть, я практически на автомате, бессознательно, нахожу нужную информацию в одном из ящичков своего мозга и начинаю с ней работать, собирая в единый образ.

Что касается такого вот «самодвижущегося», автоматического принципа работы, я – исключительно для себя самого – объясняю его существованием «автомогномиков». Я много лет вожу машину, и почти все мои автомобили были с ручной коробкой, но когда я впервые попробовал ездить с АКП, у меня сразу возникло странное чувство, будто бы внутри коробки живут автомобильные гномики, которые следят за бесперебойным переключением передач. Работа у них такая. Но ведь не могут же гномики вкалывать на этой тяжелой работе без выходных? Поэтому они иногда говорят: «Сегодня – отдых!» – и устраивают забастовку. Тогда машина ломается прямо посреди скоростной трассы. В общем, довольно пугающая получилась фантазия.

Обычно, когда я об этом рассказываю, все смеются, но на самом деле, когда я нахожусь в процессе «создания» персонажа, мои внутренние, подневольные «автомогномики» пока что все еще исправно (хотя постоянно бурчат и жалуются) делают для меня эту трудоемкую работу. А я старательно преобразовываю их усилия в текст. Понятно, что фрагмент, написанный полуавтоматическим образом, в таком виде не может стать частью законченного произведения, поэтому на более поздних этапах я его еще много-много раз правлю и переписываю. Вот правка и переписывание – это уже не самодвижущийся «автомогномический» процесс, здесь все происходит осознанно и подчиняется общей логике. Если же мы говорим об исходной, первоначально заданной форме – она создается непроизвольно, интуитивно. По-другому ее и не сотворить, иначе персонажи получатся неестественными или даже неживыми. Именно поэтому на раннем этапе я доверяю работу моим «автомогномикам».

Внутренняя динамика основана на разных типажах

Чтобы написать роман, нужно читать много книг, и, следуя такой же логике, можно сказать: чтобы придумать и описать персонажа, то есть человека, нужно знать как можно больше людей.

В данном случае «знать» не означает понимать и принимать. Достаточно уловить какие-то характерные особенности внешности или особую манеру речи. Тут важно не быть слишком разборчивым. Нужно уметь наблюдать за любыми людьми – и за теми, кто вам симпатичен, и за теми, кто не очень, и даже за такими, кто вас откровенно бесит. Потому что если в вашей прозе будут только персонажи, которых вы любите и понимаете, близкие вам по духу, то такой роман окажется (в долговременной перспективе) никому не нужен.

Вам требуются всяческие типажи, которые ведут себя по-разному, и за счет взаимодействия этих людей в романе возникает внутренняя динамика, повествование начинает двигаться вперед. Поэтому если вы, разок взглянув на человека, подумали: «Вот ведь гнусный тип», – не спешите отворачиваться. Приглядитесь, что же такого в нем гнусного? Что он делает не так? И если вам удастся уловить суть подобной «гнусности», постарайтесь сохранить знание о ней, на будущее пригодится.

Когда-то очень давно – наверное, я был на середине четвертого десятка – один человек сказал мне: «Знаете, в ваших произведениях совсем нет плохих людей» (потом я, кстати, узнал, что точно то же самое сказал Курту Воннегуту-младшему его умирающий отец). Когда тебе такое говорят, ты невольно задумываешься.

Вот и я задумался и понял, что да, наверное, так оно и есть. Поэтому я решил впредь следить за этим и по возможности вводить в романы отрицательных героев. Но почему-то у меня это никак не получалось. В то время я писал по-другому: я не работал над общим движением всего повествования, а скорее склонялся к тому, чтобы каждый раз заново выстраивать свою личную и, как бы так сказать, гармоничную вселенную. Это было необходимо мне самому: упрочить мой собственный, надежный и непоколебимый мир – своего рода временное пристанище, обитая в котором можно было бы противостоять невзгодам мира реального.

Однако с возрастом – по мере, так сказать, созревания (в качестве писателя и в качестве человека), – хоть это все и происходило очень постепенно, в моих романах стали появляться отрицательные и негармоничные персонажи. Я научился вводить их в повествование. Почему это начало у меня получаться? Потому что теперь я ставил перед собой другую задачу: когда я создавал мою вселенную и она начинала в более или менее разумных пределах функционировать, я переходил к следующему этапу – углублял и расширял ее, делал более динамичной. Для этого я стремился внести больше разнообразия в населяющих ее персонажей, старался увеличить амплитуду их поведенческих паттернов. Я чувствовал в этом действительно острую необходимость.

Вдобавок ко всему мой собственный, реальный жизненный опыт постоянно обогащался (а как иначе?). В тридцать с чем-то я стал профессиональным писателем, сделался публичной фигурой и независимо от того, нравилось мне это или нет, научился противостоять довольно сильным порывам встречного ветра. Хотя по характеру мне не очень подходит выставлять себя напоказ, высовываться в первые ряды, но иногда я невольно оказывался туда вытолкнут.

Бывало, что мне приходилось делать что-то, чего делать очень не хотелось, бывало, что меня предавали близкие люди, и чувствовал я себя препогано. Если находятся люди, которые говорят вам хвалебные слова не от чистого сердца, а «по делу», то найдутся и те, кто абсолютно бессмысленно – по крайней мере на мой взгляд, – но тоже вроде как «по делу» обольют вас грязью. Или расскажут о вас небылицы. Много еще чего странного и непостижимого происходило со мной за эти годы.

Когда я сталкиваюсь с негативными ситуациями, я стараюсь ничего не забывать и внимательно наблюдать за поведением (в том числе языковым) людей, которые принимают участие в этих событиях. Раз уж все равно я попал в переплет, то пусть хоть что-то полезное для себя извлеку (это называется «покрыть издержки»). Разумеется, в момент, когда все происходит, я обижаюсь и расстраиваюсь, но я знаю, что на самом деле такой опыт – питательная среда для меня как прозаика. В моей жизни, конечно же, было много и радостных событий, но именно негативное почему-то запоминается особенно хорошо. Бывает, вспоминаешь о прошлом, и вместо приятных воспоминаний гораздо быстрее приходит на ум то, что ворошить совсем не хочется. Наверное, это происходит потому, что из неприятных событий мы можем извлечь гораздо больше уроков, как мне кажется.

Если подумать, то среди моих любимых романов много таких, где интересная роль отведена именно второстепенным персонажам (которых, кстати, немало). Первым делом в этой связи приходит на ум роман Достоевского «Бесы». Те, кто читал «Бесов», сразу меня поймут – в них полным-полно чудны`х второстепенных героев.

Это длинное произведение, но читать его абсолютно не надоедает. По ходу повествования на сцену один за другим выходят яркие, эксцентричные персонажи, про которых сразу думаешь «Ну и тип!». Думаю, у Достоевского в мозгу было какое-то неимоверное количество ящичков.

Среди японских авторов можно упомянуть Нацумэ Сосэки, в его романах тоже много самых разных персонажей, и в этом, в частности, заключается их прелесть. Даже эпизодические действующие лица, которые появляются и сразу исчезают, получаются у него очень живыми, характерными. Слова, которые они говорят, чувства, которые испытывают, и дела, которые совершают, загадочным образом западают в сердце. Когда я читаю романы Сосэки, меня всегда поражает, что у него практически нет ни одного персонажа-функции, оказавшегося в тексте просто потому, что «здесь так надо». Его романы не от головы, они продиктованы каким-то физическим ощущением реальности. Чувствуется, что каждое предложение автор оплатил «своими кровными». Когда читаешь его вещи, веришь каждому слову. Читательское сердце может быть спокойно.

Расширение границ

Когда я пишу, то, пожалуй, приятнее всего в этом занятии ощущение, что, «стоит только захотеть, можно в космос полететь». В прозе ты можешь стать кем захочешь.

Ранние свои произведения я написал от первого лица и продолжал в том же духе в течение примерно двадцати лет. Иногда в рассказах я использовал повествование от третьего лица, но крупную прозу всегда писал через «я» (яп. боку[26]). Хотя понятно, что Боку не равно Харуки Мураками (точно так же, как Рэймонд Чандлер не равен Филипу Марлоу). В разных романах – разный Боку, персонаж меняется; но если все время писать от первого лица, то в какой-то момент границы между писательским «я» и «я» лирического Боку неизбежно размываются – и для пишущего, и для читающего.

Поначалу у меня не было с этим никаких проблем, то есть настоящий я использовал воображаемого «я» как стратегический опорный пункт. Боку был точкой зарождения мира моей прозы, из нее начинала разворачиваться вселенная – это являлось основной причиной его существования. Но постепенно появилось ощущение, что одним только Боку мне не обойтись. Особенно если роман разрастается, то в первом лице ему уже тесно, он начинает задыхаться. В какой-то момент я очень хорошо это почувствовал. В романе «Страна Чудес без тормозов и Конец света» в повествовании появилось еще одно первое лицо наряду с Боку – это нейтральное «я» (яп. ватаси[27]). Я пользовался этими двумя «я» поочередно: в одной главе – одно, в другой – другое. Таким образом я попытался выйти за пределы «первого лица» как литературной функции.

Последним большим произведением, написанным мной от первого лица, стал роман «Хроники заводной птицы», увидевший свет в 1994–1995 годы. Однако когда речь идет о тексте такого объема, вести повествование единственно с точки зрения Боку – довольно бестолковое занятие, поэтому в процессе я время от времени использовал разные литературные ухищрения: вставные новеллы, эпистолярные тексты и тому подобное. В общем, я реализовал в тексте романа разные нарративные стратегии в попытке разрушить структурные ограничения повествования от первого лица. Это стало именно тем моментом, когда я почувствовал, что достиг какого-то предела. В следующем романе «Кафка на пляже» (2002) я примерно половину текста написал от третьего лица. В главе про подростка Кафку повествование, как и раньше, идет от первого лица, но во всех остальных частях в качестве рассказчика используется третье. Вы скажете: компромиссное решение, эклектика. Да, правда, но так как роман почти наполовину написан от третьего лица, мне удалось расширить границы вселенной в романе, как мне кажется. По крайней мере, я сам, когда его писал, чувствовал себя гораздо свободней и раскрепощенней в плане стиля и техники, чем когда работал над «Хрониками заводной птицы».

После «Кафки» вышел мой сборник рассказов «Токийские легенды» и небольшой роман «Послемрак» – и там, и там я использовал в основном повествование от третьего лица. Можно сказать, что малая и средняя форма стали чем-то вроде учебного полигона, на котором я проверил и закрепил владение техникой «рассказа от третьего лица». Немного похоже на обкатку новой спортивной машины на горном серпантине. В общем, если проследить за этой хронологией, то получится, что с момента опубликования моей дебютной вещи и до моей размолвки с «первым лицом» и окончательного перехода к «третьему» прошло лет двадцать. Довольно много времени.

Почему, чтобы перейти с одного лица на другое, мне понадобилось столько лет?

Почему, чтобы перейти с одного лица на другое, мне понадобилось столько лет? Честно говоря, я и сам не знаю ответа на этот вопрос. Может быть, дело в том, что я банально привык к Боку, привык – душой и телом – писать романы от его имени. Потому-то переход на третье лицо занял у меня так много времени. Переход стал для меня не просто сменой грамматической категории, а – не побоюсь этих слов – принципиальным изменением точки зрения или чем-то вроде того.

У меня вообще такой характер, что любое «переключение» в уже «устоявшемся» процессе на что-либо новое – неважно, о чем именно идет речь – занимает очень много времени. Возьмем, к примеру, имена персонажей. Я очень долго вообще не мог придумывать имена. Более-менее успешно сочинял какие-то клички или прозвища типа «Крыса», «Джей». Но, скажем, дать герою нормальную фамилию у меня никак не получалось. Интересно, почему? Если вы меня спросите, я не смогу с уверенностью ответить. Может, потому, что я просто стыдился давать имена людям (хоть бы и придуманным). Мне сложно это объяснить, но скажите, с чего вдруг мне – мне! – наделять кого бы то ни было именем по своему усмотрению? Мне казалось, что в самой идее такого называния есть что-то фальшивое. А может, потому, что и сам акт написания романа в глубине души представлялся мне чем-то постыдным. Когда пишешь прозу, то словно обнажаешь сердце перед людьми, и поэтому мне было очень неловко.

Впервые я смог придумать фамилию главному герою, когда писал «Норвежский лес» (1987). С тех пор продолжаю это делать, а прежде, то есть первые лет восемь своего писательства, я задействовал безымянных персонажей и рассказывал историю от первого лица. То есть я сам себя загнал в это вокруг да около и писал прозу в условиях полной несвободы, хотя на тот момент это меня не особенно волновало. Я вообще думал, что так и надо.

Постепенно мои романы становились длиннее, сюжеты запутаннее, и из-за безымянности героев я вдруг начал остро ощущать несвободу. Если героев станет еще больше, а имен у них так и не появится, то, понятно, путаницы не избежать. Вот я и сдался. Ничего хорошего от этого не ожидая, в процессе написания «Норвежского леса» я отважился «наделить» героев именами и фамилиями. Это было непросто, но оказалось, что, если придумывать имена с закрытыми глазами, наскоком, то быстро привыкаешь, и это уже не кажется таким уж сложным. Сейчас я уже сочиняю имена на раз. Я даже дошел до того, что написал книгу «Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий», в название которой входит имя главного героя. А во время работы над романом «1Q84» в тот самый момент, когда я придумал имя для главной героини – Аомамэ, – история вдруг ожила и начала двигаться вперед. В этом смысле имена героев представляют собой очень важную часть прозаического текста.

Теперь, когда я берусь за новый роман, я формулирую для себя одну-две задачи: «Ну-с, в этот раз мы попробуем сделать то-то и то-то». «То-то и то-то» – это, как правило, какие-то практические или формальные вещи, четкие и ясные. Мне нравится такой подход к написанию прозы. Главная цель становится гораздо понятнее, и к тому же в процессе ты чувствуешь удовлетворение от того, что растешь как писатель, ведь ты приобретаешь способность делать нечто, чего раньше не мог. Это похоже на движение вверх по лестнице – ступенька за ступенькой. Что прекрасно в нашей писательской работе, так это возможность постоянно расти и развиваться – и в пятьдесят лет, и в шестьдесят. Ограничений по возрасту нет. А вот у спортсменов это так не работает.

Я могу «становиться кем угодно»

Итак, благодаря моей новой прозе с «безличным» нарративом, а также из-за значительного увеличения числа персонажей, каждый из которых получал имя, повествовательный потенциал моих произведений вырос. То есть я не только ввел в истории множество разноплановых героев, так что получился целый спектр мнений и мировоззрений, но и научился описывать самые невероятные хитросплетения их судеб. Однако самым прекрасным во всем этом было приобретенное мной умение «становиться кем угодно». Когда я писал от первого лица, мне тоже казалось, что я могу «становиться кем угодно», но после перехода на «объективное повествование» я понял, что здесь открываются гораздо более широкие возможности.

Если пишешь от первого лица, то в большинстве случаев воспринимаешь «я» главного героя (или рассказчика) как «себя самого в широком смысле слова». Хоть это и не твое «реальное я», но в потенциале – это ты сам, просто в другом месте и в другое время. Вроде как получается, что твоя «самость» таким образом дробится, происходит своеобразное ее разветвление. Когда я в таком вот раздробленном виде запускал ее в повествование, это давало мне возможность пристально изучать самого себя, перепроверять свои точки сцепления с другими людьми – или, если хотите, с окружающим миром. Поначалу такой способ писать мне подходил. К тому же среди моих любимых книг было довольно много романов от первого лица.

Например, фицджеральдовский «Великий Гэтсби» тоже написан от первого лица. Главный герой романа – Джей Гэтсби, но основной рассказчик – тридцатилетний Ник Каррауэй, именно от его имени и ведется повествование. Через едва обозначенный, но весьма драматический сдвиг точек сцепления между Гэтсби и «я» лирического героя (Ника) Фицджеральд показывает истинную суть индивидуальной самобытности. Такой угол зрения придает роману дополнительную глубину.

Однако тот факт, что мы смотрим на происходящие события глазами Ника, дополнительно означает, что повествование неизбежно в чем-то ограничено. Например, если там, куда взгляд Ника не проникает, происходят какие-то события, отразить их в тексте романа очень трудно. Чтобы преодолеть эту ограниченность, Фицджеральд использует целый арсенал стратегий, мобилизует разные нарративные техники, и в результате ему все удается. Конечно, это само по себе интересно, но на самом деле у всех технических ухищрений есть предел. Это исторический факт – после «Великого Гэтсби» Фицджеральд не написал ни одного романа подобного масштаба и структуры.

«Над пропастью во ржи» Сэлинджера – тоже мастерски написанный, превосходный образец прозы от первого лица. Сэлинджер также после своего шедеврального романа не опубликовал больше ни одного крупного произведения, написанного в такой манере. Выскажу предположение, что оба автора боялись – опасались, что из-за структурных ограничений подобной прозы все последующие вещи будут отличаться друг от друга лишь по содержанию, но не по сути. И очень может быть, что их опасения не были лишены оснований.

Скажем, в «серии» романов Рэймонда Чандлера о детективе Марлоу такого рода ограниченность и сопряженная с ней «узость взгляда», напротив, способствует поддержанию действенной рутинности и хорошо выполняет свою функцию (в случае с моей прозой что-то похожее можно сказать о раннем цикле «Трилогия крысы»). Но если речь идет об отдельных произведениях, то очень часто ограниченность, заложенная в повествовании от первого лица, становится чем дальше, тем непреодолимее. Поэтому я, не раз пытавшийся зайти с разных сторон, чтобы пошатнуть устои прозы «от первого лица» и покорить новые пространства, во время работы над «Хрониками заводной птицы» весьма отчетливо понял, что лимит почти исчерпан.

В «Кафке на пляже», где примерно половина написана от третьего лица, я больше всего остался доволен тем, что безличное повествование, когда речь идет о Накате (необычном старике) и Хосино (грубоватом дальнобойщике), мне удалось увязать с повествованием от лица подростка Кафки. То есть я провернул трюк не только с дроблением своей «самости», но и сумел создать проекцию своего «я» в другом человеке. Если выразиться точнее – я добровольно вверил другому человеку фрагменты своей самобытности. И за счет этого увеличился комбинированный потенциал. Само повествование тоже стало более комплексным, разветвленным и разнонаправленным.

«Так, может быть, стоило перейти к безличному повествованию гораздо раньше, тогда и прогресс был бы быстрее?» – скажут некоторые. На самом деле все не так просто. Начать с того, что характер у меня негибкий, я не очень быстро приспосабливаюсь, и к тому же если меняется угол «литературного» зрения, то приходится вносить масштабные коррективы в структуру романа. А еще, чтобы совершить такую революцию, необходимо не только литературное мастерство, но и изрядные физические силы. В общем, поэтому я сначала присматривался, входил в это все постепенно, поэтапно – по-другому, получается, просто не мог. Это как в спорте – наращивать мышцы, корректировать телосложение нужно постепенно, в соответствии с поставленной целью. Атлетизм требует много сил и времени.

Какими должны быть главные герои?

В общем, в двухтысячные годы я освоил новое транспортное средство – «безличное повествование» – и добрался до самых удаленных, не изведанных мной уголков прозаического жанра. Я испытал чувство свободы и простора, будто вокруг меня больше не было стен – они исчезли.

Излишне объяснять, что в прозаических произведениях действующие лица играют очень важную роль. Писатель должен назначить на центральную или на близкую к ней позицию жизненных, интересных персонажей, слова и действия которых отличаются некоторой непредсказуемостью. Если герои вашего романа сплошь понятные люди, которые делают и говорят одни лишь логичные вещи, то вряд ли найдется так уж много желающих их прочитать. Разумеется, кому-то нравятся как раз такие произведения, в которых описываются самоочевидные явления. Но мне лично они совершенно неинтересны.

Кроме того, что они должны быть «реалистичными, интересными, немного непредсказуемыми», есть еще один важный критерий, по которому я оцениваю героев: в какой степени то или иное действующее лицо «двигает» мою историю вперед. Разумеется, персонажей создает писатель, но по-настоящему живой герой в какой-то момент уже не вполне подвластен автору и начинает действовать самостоятельно. Это не моя выдумка, это подтверждают многие писатели, авторы художественной прозы. Если бы такого не происходило, то, по моим понятиям, продолжать писать прозу стало бы почти невозможно, наша работа превратилась бы в сплошное мучение. Когда роман входит в колею, персонажи начинают действовать автономно, повествование движется само по себе, и автору остается только записывать, преобразовывать в текст события, которые происходят прямо у него перед глазами, – это, честное слово, большое счастье. А в некоторых случаях персонаж буквально берет писателя за ручку и приводит его или ее в какие-то немыслимые, невероятные места.

В качестве конкретного примера приведу один из моих последних романов – «Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий». В нем в какой-то момент появляется прекрасная во всех отношениях женщина по имени Кимото Сара. Вообще-то должен признаться, что поначалу я задумывал это произведение как небольшую повесть. Исходил из расчета примерно шестьдесят писчих листов[28].

Перескажу вкратце сюжет. Главный герой, Цкуру Тадзаки, уроженец города Нагоя, оказывается отвергнут близкими друзьями, едва окончив школу. Эти друзья, четверо его бывших одноклассников, заявляют Цкуру, что больше никогда не хотят его ни видеть, ни слышать. При этом причину они не объясняют, а он сам не спрашивает. После школы Цкуру уезжает учиться в Токио, а по окончании университета устраивается на работу в токийскую железнодорожную компанию. И вот ему тридцать шесть, а в сердце у него глубокая обида на школьных друзей, порвавших с ним без всяких объяснений. Но он прячет обиду даже от самого себя и ведет тихую размеренную жизнь. На работе у Цкуру все хорошо, у окружающих он вызывает симпатию, и в личной жизни все тоже складывается удачно. Однако он не способен на по-настоящему близкие отношения, глубокую душевную связь. В какой-то момент он знакомится с женщиной по имени Сара, которая старше его на два года, и они становятся любовниками.

Под влиянием момента Цкуру рассказывает Саре о четверке своих школьных друзей и о том, как дружба между ними неожиданно прервалась. Обдумав все, Сара говорит герою, что он должен вернуться в Нагою и понять, что же все-таки там произошло восемнадцать лет назад. «(Ты должен) не смотреть лишь на то, что хочется видеть, но увидеть такое, на что нельзя не смотреть»[29].

Честно говоря, пока Сара ему это не сказала, я вообще не думал, что Цкуру поедет встречаться с бывшими друзьями. Я-то считал, что пишу относительно небольшую повесть о человеке, вынужденном вести тихую, неприметную жизнь (за которой, впрочем, стоит тайна) и до самого конца так и не понимающем причины, по которой был отвергнут и словно бы перестал существовать для близких ему людей. Но после того, как Сара произнесла эти слова (сказала их Цкуру, а я просто их записал как есть), мне стало понятно, что придется отправить моего героя в Нагою. Кстати, в итоге он даже доехал до Финляндии. Более того, из-за Сары мне пришлось прорабатывать еще четырех персонажей – что они были за люди, с каким характером? Я был вынужден очень конкретно описывать жизнь каждого из них. И, естественно, в результате вещь разрослась до размеров романа.

То есть несколько слов, мимолетом брошенных прекрасной Сарой, в один момент развернули повествование в другом направлении и кардинально повлияли на его характер, длину и структуру. Я и сам ужасно удивился. Получилось, как будто она говорила не с Цкуру Тадзаки, главным моим героем, а со мной, с автором романа. «Ты должен писать дальше, раз ты все равно досюда уже добрался и сил у тебя в запасе еще предостаточно». Другими словами, Сара – тоже, по-видимому, моя проекция, отраженное альтер-эго. Одна из сторон моего сознания – та самая, которая говорит мне, что нельзя останавливаться, нельзя застывать в моменте. «Пиши дальше, до полного погружения». В этом смысле роман «Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий» стал для меня действительно немаловажным произведением. Формально, на поверхности – это реалистический роман, но под водой переплелось столько всего… Сам я считаю, что это метафорическое произведение, по крайней мере продвижение к оному.

Думаю, мне до конца не осознать, насколько герои моих романов влияют на меня, своего создателя: торопят, подбадривают, подталкивают вперед. Когда я работал над «1Q84», то, описывая слова и поступки Аомамэ, я очень хорошо это чувствовал. Как будто она чуть ли не силой распеленывала (спасибо!) что-то внутри меня. Вообще, кажется, женские персонажи вели меня, гнали вперед гораздо чаще, чем герои-мужчины.

Я хочу сказать, что в каком-то смысле, когда писатель создает прозаическое произведение, пишет крупную форму, одновременно за счет этого формируется что-то и в нем самом.

Почему вы не пишете романы, главный герой которых был бы вашим ровесником?

Иногда меня спрашивают: «Почему вы не пишете романы, главный герой которых был бы вашим ровесником?» Скажем, мне сейчас шестьдесят пять, так почему же я не пишу о людях этого возраста, почему не рассказываю об их жизни? Разве это не самое естественное для писателя?

Я вот не понимаю совсем другую вещь. А именно: кто сказал, что писатель должен писать о людях своего возраста? Почему это считается чем-то само собой разумеющимся? Я уже говорил, что для меня одной из главных радостей работы прозаика является возможность стать кем угодно. Почему я должен добровольно отказываться от этой прекрасной возможности, на которую имею полное право?

Когда я писал «Кафку на пляже», мне было чуть больше пятидесяти, но я назначил героем романа пятнадцатилетнего мальчишку. И пока я писал, я всю дорогу чувствовал себя именно пятнадцатилетним подростком, хотя понятно, что мое ощущение имело мало общего с чувствами какого-нибудь реального, современного написанию романа тинейджера.

Это были мои фантазии, попытка с помощью воображения перенести в «здесь и сейчас» чувства пятнадцатилетнего меня самого. В процессе работы над романом я сумел возродить в себе практически в первозданном виде воздух, которым я дышал в пятнадцать лет, и тот свет, который мне тогда светил. Чувства и ощущения, долгое время хранившиеся где-то в самой глубине, мне удалось извлечь, вытащить оттуда силой текста. Это был прекрасный опыт. Вполне вероятно, что такого рода чувства можно испытать, только когда пишешь прозу.

Если я просто буду упиваться «красотой» своего писательского опыта в одиночку, романа из этого не выйдет. Я должен соотнести мои ощущения с какой-то общей точкой отсчета. То есть я должен сделать так, чтобы читатель разделил со мной мою радость. Для этого в тексте появился Наката-сан, шестидесятилетний «старик». Наката-сан в каком-то смысле тоже одна из моих ипостасей. Моя проекция. Это его неотъемлемая внутренняя характеристика. И за счет сопоставления Накаты и Кафки, за счет перекличек между ними в романе достигается почти незыблемое равновесие. По крайней мере я как автор в процессе написания чувствовал это именно так. И сейчас тоже так чувствую.

Может быть, когда-нибудь я напишу роман, главный герой которого будет моим ровесником. Но на данный момент я не чувствую, что «это нужно сделать во что бы то ни стало». У меня все происходит так: сначала вдруг появляется замысел романа. Из него спонтанно и самопроизвольно начинает разворачиваться повествование. Как я уже говорил, именно оно само и определяет, какими будут действующие лица. Это не мое взвешенное решение. Я, автор, как старательный писарь, всего лишь в точности следую полученным указаниям.

Может так получиться, что я стану двадцатилетней девушкой с лесбийскими наклонностями. А в другой раз – безработным тридцатилетним «домохозяином». Так раз за разом я примеряю на себя выданные мне чужие шкуры, влезаю в них, подгоняю под них свой размер и начинаю действовать. Вот и все. Только обратите внимание, я подгоняю не шкуру под свой размер, а размер – под шкуру. В реальности это невозможно проделать, но прозаик, романист, чем больше он работает, тем естественней может с этим справиться. Потому что так проявляется сила фантазии. А фантазия – как сон: то, что происходит вокруг, происходит словно в сновидении. Сон же – будь то обычное ночное видение или грезы наяву – не оставляет пространства для выбора. Поэтому мне ничего не остается, кроме как следовать путем фантазии. Если я буду делать это естественно, то мне станет доступно то, что поначалу казалось невозможным. В этом-то и состоит одна из главных радостей работы прозаика.

Примерно так я бы хотел ответить на вопрос «Почему вы не пишете романы, главный герой которых был бы вашим ровесником?». Но это слишком длинный ответ, и к тому же вовсе не факт, что понятный. Поэтому обычно я отвечаю какой-нибудь вежливой, ничего не значащей фразой. Например, говорю с улыбкой: «Вы правы, надо будет попробовать написать именно такой роман».

Без всякой связи с тем, какие персонажи попадают в прозу, а какие нет, я хочу сказать, что аккуратно и объективно взглянуть на себя самого, находящегося «здесь и сейчас», – очень сложно. Я сам, существующий в форме «настоящего непрерывного» времени, – существо крайне трудноуловимое. Возможно, именно поэтому я и влезаю во все эти чужие шкуры разных фасонов и размеров и пытаюсь таким образом всесторонне постичь себя здесь-и-сейчас. Это сродни тригонометрическим расчетам для нахождения координат текущего положения.

Так или иначе, но мне и самому предстоит еще много всего узнать о действующих лицах в разных прозаических произведениях. Вместе с тем мне, по-видимому, есть чему поучиться у персонажей своих собственных романов. И я хотел бы продолжать и дальше населять мои романы такими разными, странными, яркими и живыми героями. Начиная новую вещь, я всегда испытываю чувство радостного предвкушения встречи. Кто же попадется мне на этот раз?

Беседа десятая

Для кого всё пишется?

Мураками-сан, как вы себе представляете своих читателей? Для кого вы пишете?

Иногда, когда у меня берут интервью или еще чего-то хотят, люди спрашивают: «Мураками-сан, как вы себе представляете своих читателей? Для кого вы пишете?» Я всегда теряюсь, не понимаю толком, как отвечать на этот вопрос. То есть я имею в виду, что я с самого начала не писал мою прозу (и сейчас не пишу) целенаправленно для кого-то.

Думаю, если я скажу, что пишу для себя, в этом будет какая-то доля правды. По крайней мере, когда я писал свою первую вещь «Слушай песню ветра», сидя ночами за кухонным столом, я совсем не думал о том, будут ли у нее вообще читатели (честное слово), а сочинял в основном чтобы улучшить себе настроение. Найти самые подходящие, наиболее убедительные слова, чтобы они сложились в текст, который бы точно описывал какие-то чувства и образы, теснящиеся во мне, – вот что меня тогда главным образом занимало. Кто будет читать мой (недо)роман, поймут ли эти люди мои чувства и мысли, какое послание читателям я могу зашифровать в тексте – у меня не было времени раздумывать над такими сложными вопросами, и необходимости в этом тоже не было. Все происходило очень просто, прозрачно и на самом деле невинно.

В каком-то смысле в этом присутствовал «терапевтический» момент, как мне кажется. Потому что вообще любая творческая деятельность в той или иной степени включает в себя некое намерение самовосполнения. То есть за счет сопоставления своего «я» с некой внешней точкой отсчета, за счет перемещения души в иную, отличную от нынешней форму мы избавляемся от неизбежно возникающих на нашем жизненном пути противоречий, несостыковок, искажений – или, что называется, сублимируем. А если повезет, то еще и делимся с публикой. Как бы то ни было, хоть я и не осознавал этого до конца, но душой инстинктивно ощущал потребность в деятельном самоочищении. Наверное, именно поэтому во мне возникло желание излиться в прозе.

Так вышло, что мое произведение, как я не раз упоминал, получило дебютную премию «Гундзо», было издано в виде книги, продажи и отзывы критиков были неплохими, короче, только когда я уже оказался в позиции «прозаика», меня поставили перед фактом существования читателей. Меня никто не спрашивал. Просто раз написанный мною текст теперь стоит на полках магазинов в виде книг, мое имя красуется на обложках, мой роман прочитан и будет читаться и дальше – значит, я должен напрячься и писать. Но при этом, я думаю, мой основной подход «писать себе на радость» не претерпел каких-то больших изменений. Ведь если тебе радостно и приятно, когда ты пишешь, то где-нибудь уж точно найдутся читатели, которым в той же степени будет радостно и приятно читать написанное тобой. Возможно, их не так уж много. Ну и пусть. Если мы с ними хорошо, глубоко понимаем чувства друг друга, этого уже, в сущности, достаточно.

Вслед за «Слушай песню ветра» я написал «Пинбол 1973», а потом – сборники рассказов «Медленной шлюпкой в Китай» и «Хороший день для Кенгуру», и все это время я сохранял такое вот естественное, оптимистичное, в чем-то, может быть, беспечное отношение к писательской работе. У меня тогда была и другая работа (основная), которая меня вполне нормально кормила. Я особо ни в чем не нуждался. Писать прозу было для меня чем-то вроде хобби, которым я занимался в свободное время.

Один авторитетный литературный критик (сейчас он уже умер, но тогда был жив) разгромил мою дебютную вещь. В частности, он написал: «Если это считается литературой, то у нас проблемы». Я, когда это увидел, просто подумал: «Ну надо же, сколько людей, столько и мнений». Я обычно на такое не сержусь и в споры не вступаю, потому что у нас с ним изначально совершенно разные представления о литературе. Какова философская подоплека этого произведения? А общественная роль? Авангардное оно или нет? «Высокая» это литература или массовая? Я вообще об этом не думаю. У меня же с самого начала был подход «Приятно писать? Вот и хорошо!», поэтому у нас вообще нет точек соприкосновения, мы никогда не сможем договориться. В «Слушай песню ветра» фигурирует вымышленный писатель Дерек Хартфильд. Одно из его произведений называется «Что плохого в хорошем настроении?» (What’s wrong about feeling good?). Это, можно сказать, была моя главная мысль в то время, она прочно засела у меня тогда в голове. Ну правда, что плохого в хорошем настроении?

Сейчас эта мысль кажется мне бесхитростной и даже грубоватой, но я же тогда был молодым (чуть больше тридцати), свежи еще были предания о студенческих беспорядках, и дух противоречия во мне был силен. Я принципиально поддерживал в себе настрой «непослушания», стремление быть антитезой по отношению к истеблишменту, авторитетам от культуры и искусства. Это, конечно, немного попахивало нахальством и ребячеством, но сейчас, издалека, я вижу, что в любом случае результат-то был неплохой.

Постепенно мое отношение к писательству начало меняться. Это совпало с началом работы над романом «Охота на овец» (1982). К тому моменту я и сам уже понял, что если все время писать в духе «что плохого в хорошем настроении», то довольно скоро как автор окажешься в тупике. Даже если мои читатели пока что воспринимают такой стиль как нечто свежее и оригинальное, понятно, что им в какой-то момент надоест читать одно и то же. И, разумеется, мне самому тоже опостылеет.

Ну и к тому же я, собственно, писал в таком стиле вовсе не потому, что я этого хотел. Я с самого начала, что называется, взял быка за рога и принялся за дело, еще не владея секретами мастерства, так что, если честно, кроме как «позерским» стилем я творить не мог, вот и сочинял в меру способностей. Мое «позерство» случайно оказалось свежим и оригинальным. Но в какой-то момент я начал подумывать, что раз уж я стал прозаиком, то надо попробовать написать что-нибудь более монументальное. «Что-нибудь монументальное» вовсе не означает «что-нибудь в русле основных тенденций» или литературу, «застегнутую на все пуговицы». Я хотел и дальше писать «себе на радость», но чтобы проза вдобавок получалась мощной, с прорывной силой. В общем, я задумался, что хочу преобразовывать в текст не только фрагменты своих чувств и образов, но и мои мысли и идеи, чтобы придать прозе большую глубину и емкость.

За год начала работы над моими «Овцами…» я прочел роман Рю Мураками «Дети из камеры хранения». «Это круто!» – подумал я, дочитав книгу, но было ясно, что написать так никто, кроме самого Рю Мураками, не сможет. Еще я пробежал несколько больших вещей Кэндзи Накагами, и они тоже произвели на меня сильное впечатление, но опять-таки – писать так мог только Накагами-сан. А я хотел творить не так, как кто-то из них, а по-другому. Значит, я должен был проторить собственный путь. Имея перед собой эти произведения в качестве конкретного примера той самой мощи, к которой я стремился, мне было нужно писать так, как никто, кроме меня, не напишет.

Я взялся за «Охоту на овец» – роман, который должен был подсказать мне решение моей жизненно важной на тот момент задачи. У меня появился следующий план: по возможности не утяжеляя стиль изложения и не «портя себе настроение» (другими словами, не залезая в прокрустово ложе «высокой литературы»), сделать роман глубоким и значительным. Вот к чему я стремился. И, чтобы достичь этой цели, мне надо было ввести в игру новый позитивный фактор, изменить стиль повествования. Мне это было совершенно ясно. Но если уделять должное внимание повествованию (нарративу), то это неизбежно потребовало бы гораздо больше времени. А значит, писать так, как я писал раньше – в свободное от основной работы время, на скорую руку, – больше не получится. Поэтому, прежде чем начать писать «Охоту на овец», я продал свой бар и стал так называемым профессиональным писателем. В то время бар все еще приносил мне больше дохода, чем моя литературная деятельность, но я волевым решением окончательно с ним распрощался. Я хотел, чтобы моя жизнь была целиком и полностью посвящена писательству. Я хотел отдавать этому занятию все свое время. Поэтому я сжег все мосты. Пути назад не было.

Все вокруг были против. «К чему такая спешка? – говорили они. – Ты зря торопишься». Дела в баре шли хорошо – место пользовалось успехом, доход был стабильным. «Разве не жаль вот так все взять и бросить? Можно ведь нанять в бар управляющего, а самому писать романы», – слышал я со всех сторон. Наверное, никто в то время не верил, что я смогу прожить одной литературой. Но я не сомневался ни секунды. Я всегда если уж брался за что-то, то делал это сам от начала до конца. Такая у меня особенность. Для меня нанять в мой бар «какого-нибудь управляющего» было абсолютно невозможно. Это был переломный момент в моей жизни. Я должен был решиться. Окончательно и бесповоротно. Я хотел попробовать хотя бы один раз написать роман в полную силу, выложившись на все сто. Если не выйдет, значит, не выйдет. «Всегда можно начать все сначала», – думал я. Итак, я продал бар и, чтобы ничто меня не отвлекало от написания романа, уехал из Токио. Покинув большой город, я стал рано ложиться и рано вставать, а еще ежедневно бегать для поддержания хорошей физической формы. Короче, в результате этого судьбоносного решения жизнь моя в корне изменилась.

Вероятно, как раз в этот момент я понял, что не могу не думать о моих читателях, о том, что это реальные люди, которые действительно существуют. При этом я не пытался конкретно представить, что это за люди. У меня просто не возникало в этом особой необходимости. Мне было тридцать с небольшим, и мои литературные опыты читали тогда либо мои ровесники, либо люди помоложе. Одним словом – молодежь. Я считался в то время «молодым, подающим надежды автором» (всякий раз, когда я слышу это выражение, чувствую себя немного неловко), было очевидно, что мои произведения находят отклик у такого же молодого поколения читателей. Но я не размышлял о том, какие они, о чем думают, чем живут. Естественным образом автор, то есть я, сливался со своими читателями в единое целое. Оглядываясь на мою жизнь, я вижу многое, чего не замечал раньше, я понимаю, что для меня и моих читателей этот период был своеобразным медовым месяцем. Да, да, именно медовым месяцем.

«Охота на овец» по самым разным причинам была встречена редакцией журнала «Гундзо» довольно прохладно (так я помню), но, к счастью, многим читателям она пришлась по душе, и критики тоже ее хвалили, так что книга продавалась гораздо лучше, чем предполагалось. В общем, я сумел довольно удачно стартовать в качестве профессионального писателя. И главное, я смог еще раз убедиться, что если ты на что-то решился – действуй, не ошибешься. В этом смысле «Охота на овец» стала тем самым пунктом А, из которого я, начинающий прозаик, отправился в дальний путь.

Что за люди перелистывают в наши дни страницы ваших книг?

С тех пор прошло немало времени, теперь мне уже хорошо за шестьдесят. Я сейчас очень далек от того «молодого, подающего надежды автора». Не то чтобы я преднамеренно старел, но так устроена жизнь, с возрастом люди меняются (ничего не поделаешь). За эти годы изменились также и мои читатели. То есть они, конечно же, должны были измениться, но если вы спросите меня: «Что за люди перелистывают в наши дни страницы ваших книг?» – единственное, что я смогу вам ответить: «Не имею ни малейшего понятия». Я честно не знаю.

Читатели пишут мне много писем. Иногда бывает так, что я случайно сталкиваюсь с кем-нибудь из них лицом к лицу, но все они живут в разных местах, у них разный возраст и разный пол… Я не могу себе представить, кто в основном читает мои книги, поэтому образ моего усредненного читателя никак не складывается у меня в голове. Ладно бы только я этого не знал, но мне иногда кажется, что и издатели тоже на самом деле не имеют об этом четкого представления. Они говорят, что соотношение мужчин и женщин примерно один к одному. Но если не принимать в расчет, что среди моих читательниц много красивых женщин – я не вру, так и есть, – то никаких других ярко выраженных общих характеристик не наблюдается. В свое время мои книги гораздо лучше продавались в крупных городах в центре страны, чем в регионах на периферии, но сейчас и эта разница практически сошла на нет.

Слышу возмущенное: «Так что же получается – ты пишешь, вообще не представляя, кто твой читатель?!» – и, хорошо все обдумав, вынужден согласиться с высказанным здесь предположением. Да, я совсем не знаю, какой он – мой читатель, никакого конкретного представления о нем у меня нет.

Насколько я знаю, многие писатели старятся вместе со своей аудиторией. Чем старше автор, тем в целом взрослее те, кто его читает. То есть писатель и его читатели, грубо говоря, относятся к одному поколению. В этом можно найти определенную логику, если, конечно, хочется искать. По этой логике получается, что прозаик пишет, ориентируясь примерно на собственных ровесников. Но в моем случае это, мне кажется, так не работает.

Еще существуют особые «возрастные» жанры, которые изначально рассчитаны на читателей определенных лет. Например, подростковая литература, любовные романы для женщин от двадцати до сорока, историческая проза, которую чаще всего читают мужчины среднего и пожилого возраста. Тут тоже все понятно. Но мои произведения – немножко другой случай.

В общем, здесь я делаю разворот и возвращаюсь к тому, с чего начал: так как я совершенно не представляю себе, какой тип людей читает мои книги, то я руководствуюсь в творчестве принципом «чтобы мне самому было приятно читать». Незаметно круг опять замкнулся.

Когда я стал писателем и начал регулярно издавать книги, я уяснил для себя одну важную вещь. Что бы и как бы ты ни писал, у людей всегда найдется повод для недовольства. Например, если я выпускаю большой роман, мне говорят: «Слишком длинно. Многословно и избыточно. Надо было написать в два раза короче». А если я пишу небольшую повесть, мне сетуют: «Жидковато как-то. Малосодержательно. Видно, силенок не хватило на серьезную вещь».

Про один и тот же роман кто-то говорит: «Автор все время повторяется. Манерно и скучно», а кто-то другой: «Раньше автор писал лучше. Тут машина новая, а работает на холостом ходу». Как тут не вспомнить, что про меня вообще-то еще двадцать пять лет назад говорили: «Мураками безнадежно устарел, его время прошло». Придираться и предъявлять претензии не так сложно (просто говоришь, что в голову пришло, – и все, в этом деле отвечать за свои слова вовсе не обязательно), но у того, кому эти замечания адресуются, просто физически не хватит сил всерьез на каждое из них отвечать. Поэтому в такой ситуации (раз уж в любом случае от кого-нибудь да огребешь) совершенно естественно просто писать, как хочется и о чем хочется.

Рики Нельсон ближе к концу карьеры написал песню «Вечеринка в саду», в которой есть такая строчка: «Пойми, что всем ты не угодишь, так порадуй себя самого». Я прекрасно его понимаю. Даже если попытаться всех удовлетворить, все равно ничего не выйдет – в действительности это невозможно, весь изойдешь на бесплодные попытки. Уж лучше тогда сразу забыть обо всех и думать о том, что приятно тебе самому, и, когда поймешь, чего хочешь, сделать именно так. Тогда даже если критики не щадят, а книги не продаются, все равно не так обидно, потому что по крайней мере себя самого ты порадовал. А это уже что-то.

Джазовый пианист Телониус Монк говорил следующее: «Послушай, играй, как желаешь, не ради публики. Играй, как хочется тебе, и позволь людям понять, что ты делаешь, даже если это займет у них пятнадцать-двадцать лет».

Понятно, что, если ты сам получаешь огромное удовольствие, это еще не значит, будто результат будет обладать большой художественной ценностью. Очевидно, что нужно проделать серьезную работу по релятивизации своего эго. Профессиональный писатель должен уметь находить в читателях силы и стимул для работы хотя бы в минимальном размере (количестве, объеме). Это одно из главных требований к нему как к профессионалу. Если оно выполнено, то следующим за ним по важности, как мне кажется, должно быть требование «порадовать себя». Ведь если дело твоей жизни не греет тебе душу, то и сама жизнь будет не в радость. Правда же? Что плохого в хорошем настроении? Вот опять, с чего мы начали, тем и закончили.

Вы что, правда думаете только о себе, когда пишете?

Если же меня спросят прямо: «Вы что, правда думаете только о себе, когда пишете?» – то я так же прямо отвечу: «Конечно же, нет!» Я уже говорил, что, будучи профессиональным писателем, в процессе работы я все время помню о читателях. Забыть об их существовании, даже если очень хочется, для меня невозможно и, кроме того – вредно.

Хоть я и помню о читателях, это не значит, что я должен вести себя как какое-нибудь предприятие на стадии разработки продукции, которое проводит исследование рынка, анализирует потребительскую прослойку и намечает конкретные цели. Тот читатель, который существует у меня в голове, – умозрительный, то есть воображаемый. У него нет ни возраста, ни пола, ни профессии. Вернее, его возраст, пол или профессия могут произвольно меняться. Потому что все это далеко не самое существенное. Важен – и потому должен оставаться неизменным – сам факт моей связи с ним. В чем и как именно мы связаны – таких подробностей я не знаю, но чувствую: где-то там внизу, в темноте, наши корни переплелись – не выдернешь. Там очень глубоко, очень темно, и нет никакой возможности проверить, что происходит на самом деле. С помощью механизма повествования мы с читателем можем уловить, почувствовать нашу глубинную связь, живо ощутить движение питательных веществ по общей для нас корневой системе.

Однако, столкнувшись в переулке, сидя рядом в электричке, стоя вместе в очереди к кассе, мы с ним вряд ли почувствуем (за редчайшим исключением) эту общность корней. Мы просто разминемся, как незнакомцы, расстанемся друг с другом в полном неведении. И больше, наверное, никогда уже не встретимся. В действительности, если копнуть поглубже, то внутри под жестким верхним слоем повседневности между нами посредством прозы осуществляется живая почвенная связь. Повествование проникает в сокровенные уголки наших сердец, соединяя нас. Когда я пишу, я представляю себе какого-то такого читателя. Я бы хотел, чтобы ему было радостно читать мои книги, и я ежедневно работаю за письменным столом в надежде пробудить в нем какие-то чувства.

В отличие от идеального читателя реальные люди в моей каждодневной жизни доставляют мне кучу хлопот. Когда я пишу новую книгу, то всегда есть те, кому она нравится, но всегда есть и те, кому она не по душе. И даже если последние не высказывают напрямую свое мнение и не делятся размышлениями, об их отношении можно догадаться по выражению лица. Как ни старайся, а все равно, по словам Рики Нельсона, «всем ты не угодишь». Это естественно, потому что у каждого свой вкус. Постоянно сталкиваться с индивидуальной реакцией окружающих на то, что ты делаешь, – очень утомительно. В такие моменты особенно сильно чувствуешь, что «порадуй себя самого» – это именно то, что нужно просто взять и сделать. Такие два режима своего профессионального существования я стараюсь разделять в соответствии с обстоятельствами. Это своего рода мастерство, которым я довольно неплохо овладел за долгие годы писательской работы. А может быть, это житейская мудрость.

Мою прозу читают люди разного возраста

Есть одна вещь, которая меня очень радует, – тот факт, что мою прозу, по-видимому, читают люди самого разного возраста. Мне часто приходят письма, в которых написано: «В нашей семье мы читаем ваши книги сразу тремя поколениями». Читает бабушка (она, наверное, из поколения «молодых читателей» моей писательской юности), читает мама, читает сын, читает младшая сестра – и такое, похоже, происходит повсеместно. Когда я слышу подобные истории, настроение у меня сразу улучшается. Если одну и ту же книжку прочли по очереди несколько человек, живущих под одной крышей, то это значит, что роману подарили жизнь, использовав его лучшим из многих возможных способов. Конечно, если бы какие-то пять человек купили каждый по экземпляру, то немного бы вырос доход от продаж, и издательство, наверное, хлопало бы в ладоши, но для писателя все-таки гораздо приятнее, когда пятеро человек бережно читают одну книгу на всех.

Еще мне как-то раз позвонил бывший однокурсник и говорит: «У меня сын-школьник все твои книги прочитал, и мы с ним постоянно их обсуждаем. Знаешь, не так-то часто удается поговорить со своим ребенком-подростком, а тут благодаря твоим книгам он прямо такой стал разговорчивый». Мне показалось, что голос у моего однокурсника был очень радостный. И я подумал, что вот и от моих книжек есть какая-никакая польза. Например, они помогают налаживать общение между отцами и детьми, а это совсем не пустяк, как мне кажется. У меня у самого нет детей, но если неважно, чьи ребята с радостью читают мои книги, и это пробуждает в них эмпатию, способность сопереживать, то вроде как получается, что я смог сделать что-то и для будущих поколений.

В действительности я почти никогда не встречаюсь лицом к лицу со своими читателями. Я не бываю в общественных местах, почти не появляюсь в СМИ. На телевидении и на радио я по доброй воле не был ни разу (хотя несколько раз меня показывали по телевизору, не спрашивая на то моего согласия). И автограф-сессии я не провожу. Если вы меня (с пристрастием) спросите, почему так, я отвечу: я профессиональный литератор, и лучше всего у меня получается писать прозу, поэтому я стараюсь посвящать как можно больше времени и сил именно этому занятию. Человеческая жизнь коротка, отведенное нам время ограниченно, как и энергия, выделенная в наше распоряжение. Поэтому ресурса на какие-то другие дела, кроме основной работы, попросту не остается. Правда, примерно раз в год я выезжаю из Японии за границу, где читаю лекции, провожу автограф-сессии или публичные чтения. Я считаю, что в каком-то смысле это моя обязанность как японского писателя. Но об этом я бы хотел поговорить отдельно и не сейчас.

Впрочем, я пару раз заводил себе сайт в интернете. Каждый раз всего лишь на короткий период в несколько недель. Сообщений на эти мои временные сайты приходило множество, и я все до единого их читал, принципиально. Правда, если попадалось какое-нибудь особенно длинное сообщение, я просматривал его наискосок, по-другому не получалось, но я не оставил ни одного мейла непрочитанным.

Дальше я ответил примерно на десятую часть всей этой корреспонденции… Я писал ответы на вопросы, давал советы, делился размышлениями, в общем, много и разнообразно общался. В течение всего этого времени (иногда это занимало месяца полтора-два) я не делал ничего другого, никакой иной работы. Всецело посвятил себя такому общению. Однако многие из тех, кто получил мой ответ, так и не поверили, что его написал собственноручно я. Они думали, что вместо меня этим занимался кто-то другой. В шоу-индустрии широко распространена практика, когда на письма фанатов отвечает специально нанятый человек. Таких примеров очень много. Вот и обо мне что-то такое подумали. Хотя я на сайте специально указал, что все ответы пишу лично я, но, видимо, не всех это объявление убедило.

И вот какая-нибудь девушка радостно говорит своему бойфренду: «А мне Мураками-сан ответ написал». А тот ей: «Ну ты и дура. Поверила, что ли? С чего бы ему сидеть и каждому ответ писать, а? У него и так дел хватает. Там кто-то другой сидит, за него отвечает, но так же людям не скажешь. Вот они и говорят, что это он сам». Похоже, что это была не единичная ситуация. Я не знал, но в мире, как оказалось, живет огромное количество подозрительных и недоверчивых людей (наверное, потому что обманщиков тоже много). Но я не обманываю, я правда написал все ответы сам. Я-то думал, что тексты вроде ответа на мейл можно будет написать легко и быстро. Однако количество сообщений оказалось таким, что мне пришлось нелегко. Впрочем, это было очень увлекательно, и я действительно многому научился.

Например, одна из вещей, которые я понял по итогам своей интернет-переписки с читателями, что в массе своей люди правильно считывают смысл моих произведений. На индивидуальном уровне, разумеется, встречается непонимание, недопонимание или, наоборот, излишне въедливый подход. Люди из «группы инициативных читателей», как я их называю, разбирают отдельные мои произведения и не только хвалят, но и ругают, не только соглашаются, но и спорят.

Если мнения написавших мне читателей рассматривать по одному, то создается впечатление, что ничего общего между ними нет, но если отойти на несколько шагов в сторону, взглянуть на них немного издалека как на единое целое, тогда вдруг становится заметно, что эти люди, мои читатели, очень хорошо меня или по крайней мере мою прозу понимают. Такое у меня было чувство. Это как в бухгалтерском учете: у каждой составной части целого свои платежи и поступления, но если подвести общий баланс, сопоставить величины, уравнять по среднему значению, то в итоге концы сойдутся, все сложится в единую картину, в которую и должно сложиться.

Помню, что я тогда подумал: «Вот оно как. Теперь понятно». Как будто туман на гребне горы рассеялся. Способность осознать это пришла ко мне в результате довольно непростого именно для меня опыта с интернетом. Это был тяжелый физический труд. Не думаю, что я когда-нибудь смогу отважиться на подобное снова.

Несколько страниц назад я рассказал вам о моем «воображаемом читателе». Так вот, когда я говорю «читатели как единое целое», я имею в виду примерно то же самое. Образ «единого целого» слишком велик, чтобы я мог уместить его в голове, поэтому я и ужал его до одного «воображаемого», умозрительного человека.

В японских книжных магазинах произведения, написанные мужчинами и написанные женщинами, иногда специально выставляются на разных полках. За границей, мне кажется, так практически нигде не делают. То есть, может быть, где-нибудь это и принято, но я сам ни разу не сталкивался. И вот я думаю: зачем разделять книги по полу автора? То есть если исходить из того, что женщины предпочитают читать книги, написанные женщинами, а мужчины, наоборот, выбирают авторов-мужчин, то, возможно, когда-то и был какой-то практический смысл, чтобы поделить магазин на две части: женскую и мужскую. Я вот тоже, если вдуматься, (несколько) чаще читаю авторов своего пола. Я, разумеется, выбираю книгу не потому, что ее написал мужчина, просто так само собой получается, что среди писателей, которых я читаю, больше именно их. Но у меня много любимых авторов и среди женщин тоже. Например, если говорить об иностранной литературе, я очень люблю Джейн Остин и Карсон Маккаллерс. Я прочитал все их произведения. И Элис Манро мне нравится, и Грейс Пейли – я даже перевел несколько ее книг. Поэтому если взять и просто ни с того ни с сего разделить авторов в магазине по половому признаку, получается как-то совсем не здóрово (ведь на самом деле такое разделение только усугубляет «гендерный» раскол в читательской практике). Но общество к моему мнению не особо прислушивается.

Я уже упомянул прежде, что среди моих читателей мужчин и женщин примерно поровну. Впрочем, я не проводил серьезного статистического исследования, сужу в основном по моим встречам с аудиторией, а также по опыту моей интернет-переписки, о которой я тоже уже говорил. Так вот, мне кажется, что в моем случае ситуация – пятьдесят на пятьдесят, и не только в Японии, за границей картина очень похожая. Сбалансированная читательская аудитория. Не знаю, почему так происходит, но я очень этому рад. Мировое население ведь тоже делится на мужчин и женщин примерно пополам, и раз среди моих читателей более или менее равное количество обоих полов, то это естественная, здоровая ситуация.

Одна молодая читательница спросила у меня: «Мураками-сан, как вам (мужчине шестидесяти с чем-то лет) удается настолько хорошо разбираться в чувствах молодых женщин?» (Уверен, многие с ней не согласятся, но это как раз конкретный пример индивидуального читательского мнения.) Я вообще-то никогда не думал, что хорошо разбираюсь в чувствах молодых женщин (честное слово), поэтому откровенно удивился вопросу. Но ответил: скорее всего дело в том, что, когда я пишу о ком-то, я изо всех сил стараюсь поставить себя на место этого человека, стать им, насколько это возможно, и постепенно, естественным образом, я начинаю понимать, что он чувствует и думает.

Другими словами, даже если я задействую в декорациях романа или повести того или иного персонажа и прихожу к некоему пониманию его поведения, это не значит, что я начинаю лучше понимать реальных, живых людей, например, молодых женщин. Это немного другое. Что касается настоящих людей, то, к сожалению, я понимаю их все так же – не очень хорошо. Когда среди них находятся реальные девушки, которым нравится читать написанную мной (мужчиной шестидесяти с чем-то лет) прозу и сопереживать моим героям, для меня нет большей радости! Честно говоря, это, как мне кажется, сродни настоящему чуду.

Конечно, в мире существуют книги, написанные специально для мужчин, и книги, написанные специально для женщин. Такая литература тоже нужна. Но мне бы хотелось, чтобы мои книги трогали любые сердца. И женские, и мужские. Когда парень и девушка, муж и жена, мать и сын или отец и дочь обсуждают, спорят, говорят о моих книгах – я счастлив! Я считаю, что у историй, которые рассказывает писатель, у прозы есть среди прочего функция смягчать оппозиции, ослаблять стереотипные противопоставления, такие, например, как мужчина – женщина, старость – юность. Это одна из прекрасных особенностей литературы. И я мечтаю, чтобы мои истории хоть в какой-то степени смогли бы сыграть в нашем мире такую позитивную роль.

Одним словом (хоть я и стесняюсь того, что это прозвучит как чудовищная банальность), начиная с самой первой моей вещи и до сих пор мне действительно очень везет с читателями. Я уже, кажется, говорил, но повторю еще раз: что касается критики, я уже много лет подряд нахожусь в довольно трудной ситуации. Даже в тех издательствах, которые выпускают мои произведения, поддерживающие меня редакторы заметно уступают по численности тем, кто настроен критически. По любому поводу мне говорят неприятные вещи и принимают меня там неприветливо. У меня такое чувство, что я в своей молчаливой и одинокой работе постоянно иду против ветра (он то усиливается, то слабеет, но почти никогда не меняет направления).

Тем, что я не свернул, не отчаялся и чего-то достиг (иногда на пределе возможностей), я обязан моим читателям, которые на протяжении всего пути неизменно были со мной. Не писателю это говорить, но моя аудитория показала себя настоящими профессионалами читательского дела. Они не из тех, кто дочитает и скажет «было интересно», а потом сунет книгу куда-нибудь и забудет о ней. Среди них оказалось много людей, кто возвращается к книге снова и снова, пытаясь понять, почему она им понравилась, почему ее было интересно читать. Некоторые – и таких немало – перечитывают мои произведения на протяжении многих лет. Есть те, кто, прочитав книгу, дают ее друзьям, чтобы потом обсудить, обменяться мнениями и впечатлениями. Таким образом, разными способами они достигают объемного понимания рассказанной истории и получают опыт сопереживания. Многочисленные свидетельства этого доходили до меня из первых рук. И каждый раз я не мог не испытывать глубокую благодарность, ведь о таких идеальных читателях мечтает каждый писатель (особенно тот, кто, как и я, смолоду читает книги именно так же).

Еще я немало горжусь тем, что с каждой моей новой книгой (а их за эти тридцать пять лет вышло немало) у меня становилось все больше читателей. Разумеется, «Норвежский лес» побил все рекорды по продажам, но если проследить общую картину, то, за исключением этого единичного «всплеска», каждый раз, когда выходила моя новая книга, число читателей, ее купивших и с удовольствием прочитавших (так называемая базовая читательская аудитория), неуклонно росло. Так говорят не только цифры, это явно прослеживается и по реакции читателей. Похожая картина наблюдается не только в Японии, за границей видна та же тенденция. Интересно, что и японские, и иностранные книголюбы, как выясняется, читают мои произведения похожим образом.

Другими словами, получается, что за это время сформировалась система, объединившая моих читателей по всему миру и позволяющая им общаться, как если бы они были подсоединены напрямую друг к другу большими трубками. Система, которой не (так уж) нужны посредники в виде СМИ или литературного истеблишмента. Излишне говорить, что в ней необходимо искреннее взаимное доверие между писателем и читателями. Если бы этого доверия не было, если бы моя аудитория не покупала каждую мою новую книгу, потому что эти люди верят мне и не боятся, что я их подведу, то каким бы эффективным ни был этот своеобразный трубопровод, такая система «интубации» долго бы не продержалась.

Однажды я встретился с прозаиком Джоном Ирвингом, и он сказал мне одну очень занятную вещь про отношения автора и аудитории. «Писателю важно «подсадить» читателя на свои книги, – сказал он. – Хоть это звучит и не очень хорошо». Должна возникнуть связь, своего рода «наркотическая» зависимость, которую невозможно и не хочется прерывать, которая подразумевает ожидание следующей «дозы». Это, конечно, очень понятная метафора, но слишком уж антисоциальная, поэтому я использовал более нейтральный вариант с «интубацией», но по сути – это то же самое. В личных отношениях между писателем и читателем, в их непосредственном общении («Заходи, дорогой! У меня для тебя сегодня что-то есть. Стоящая вещь!») обязательно должен присутствовать такой вот физиологический момент.

Иногда мне приходят от читателей очень любопытные письма: «Я прочитал вашу новую книгу и ужасно расстроился. К сожалению, она мне совсем не понравилась. Но я обязательно куплю вашу следующую книгу. Вы уж в дальнейшем постарайтесь получше, пожалуйста!» Такая вот просьба. Скажу по правде, я очень люблю таких читателей! И я очень им благодарен. В этом письме стопроцентно чувствуешь огромную меру читательского доверия. Именно ради таких людей я должен стараться и усердствую всегда, когда пишу «следующую книгу». Я каждый раз надеюсь, что моя книга придется им по душе. Но «всем ты не угодишь», поэтому я никогда не знаю, как оно выйдет на самом деле.

Беседа одиннадцатая

За границу. К новым рубежам

Американские издания

Мои произведения начали широко издаваться в Америке ближе к концу восьмидесятых, когда издательство Kodansha International (KI) опубликовало английский перевод «Охоты на овец» в твердой обложке, а в «Нью-Йоркере» вышли сразу несколько моих рассказов. В то время у KI был офис на Манхэттене, в центральной его части, где работали сотрудники из местных. Работа у них кипела, видно было, что компания всерьез взялась за американский издательский рынок. Потом они сменили название и превратились в Kodansha America (KA). Я не знаю подробностей, но, кажется, они считаются дочерней компанией японского издательства «Коданся», а зарегистрированы как американское юридическое лицо.

Элмер Люк, американец китайского происхождения, был у них главным редактором, а кроме него там работали еще несколько очень способных ребят-американцев (в отделе по связям с общественностью и в отделе продаж). Директором офиса был человек по имени Сираиси. Он не пытался навязывать американским работникам японский стиль и предоставлял им возможность действовать на свое усмотрение. В целом атмосфера в офисе была спокойная и расслабленная.

Ребята-американцы горячо поддерживали публикацию моих книг. Когда я через некоторое время переехал в Америку, в штат Нью-Джерси, то каждый раз, оказываясь в Нью-Йорке, заходил проведать их в офис КА на Бродвее, поговорить по душам. По стилю тот был ближе к американскому, чем к японскому. Все местные работники являлись коренными ньюйоркцами – веселыми, активными, – работать с ними было очень здорово. С некоторыми из них я до сих пор поддерживаю дружеские отношения. Это оказался светлый период, таким он мне и запомнился. На тот момент мне только-только исполнилось сорок, жизнь была полна интересных событий.

Благодаря живому, яркому переводу Альфреда Бирнбаума «Охота на овец» получила высокую оценку критиков (выше, чем мы могли предположить), о ней написали большой материал в «Нью-Йорк таймс», а в «Нью-Йоркере» опубликовали положительную и пространную рецензию Джона Апдайка. Но по объему продаж до успеха оказалось еще далеко. Так как издательство было еще не очень известным в Америке, а меня просто никто тогда там не знал, то книжные магазины не ставили книгу на выгодные с точки зрения продаж места. Если бы тогда были электронные книги или хотя бы возможность купить издание по интернету, вероятно, картина была бы другой, но без этих опций положительная критика прямого эффекта на продажи не оказывала. Позднее «Овцы» вышли в мягкой обложке в издательстве Vintage Books, и вот это издание уже стало лонгселлером[30].

Вслед за «Овцами» были опубликованы «Страна Чудес без тормозов и Конец света» и «Дэнс, дэнс, дэнс». Они тоже получили хорошие отзывы критиков, обсуждались в СМИ, попали в ранг «культовых книг», но при этом никакой связи с объемом продаж так и не прослеживалось. В США в восьмидесятые годы Япония вызывала очень активный интерес в плане экономики, вплоть до того, что была издана книга «Япония – номер 1: Уроки для Америки»[31], но в культурном плане такой уж широкой популярности не было. Да и в обычных разговорах с американцами, как правило, основной темой становились экономические проблемы, а вопросы, касающиеся искусства и культуры, не вызывали особого энтузиазма. Хотя примерно в это же время на Западе стали известны имена Рюити Сакамото и Бананы Ёсимото (не знаю, что было в Европе), но только этого было явно недостаточно, чтобы на американском рынке появился интерес к японскому «культурному» продукту. Страна восходящего солнца была для американцев, если так можно выразиться, «малопонятной страной с большими деньгами». Разумеется, в США были люди, которые читали Кавабату, Танидзаки, Мисиму и ценили японскую литературу, но это была всего лишь небольшая горстка интеллектуалов – читателей-«снобов», жителей большого города.

Поэтому, хоть я и был ужасно рад, что «Нью-Йоркер» купил несколько моих рассказов (для меня, читателя и почитателя журнала, это было как сон), но, к сожалению, даже после этого перейти на следующий уровень тогда не удалось. Однако с тех самых пор, несмотря на неоднократные смены главных и ответственных редакторов, моя дружба с «Нью-Йоркером» продолжается и по сей день. Для меня этот журнал стал в Америке своего рода «родными пенатами». Тогда редакции чрезвычайно понравился стиль моей прозы (вероятно, «вписался в эстетику издания»), так что они даже подписали со мной эксклюзивный контракт. Потом я узнал, что такой же контракт был у них с Сэлинджером, и это, конечно, большая для меня честь.

Первый мой рассказ, напечатанный в «Нью-Йоркере», назывался «TV-люди» (10 сентября 1990), а вообще за двадцать девять лет, которые минули с тех пор, в журнале было опубликовано двадцать семь моих вещей. Процесс отбора произведений для издания в «Нью-Йоркере» очень жесткий. Неважно, известный ты писатель или нет, неважно, какие отношения у тебя с редакцией – если что-то не соответствует их критериям и вкусу, такое произведение вряд ли будет опубликовано в журнале. Например, редакция долго отказывалась публиковать сэлинджеровский рассказ «Зуи» (в результате он все-таки был издан, но для этого понадобилось активное вмешательство главного редактора Уильяма Шона). Мои вещи, разумеется, тоже далеко не всегда принимались к публикации. Кстати сказать, в японских литературных журналах дела обстоят совсем по-другому. Как бы то ни было, трудный период остался позади, и благодаря тому, что мои вещи регулярно печатались в «Нью-Йоркере», я постепенно завоевывал американскую публику, пока в конце концов мое имя не стало известно широкому кругу читателей. Эффект от этих публикаций был поразительный.

Невероятный престиж и огромное влияние, которыми обладает в Америке «Нью-Йоркер», – это вещи в японском контекте непредставимые. В США, если ты говоришь, что твои книги выходят в Японии миллионными тиражами и что ты лауреат такой премии и еще вот такой, людям это фактически пустой звук. Максимум они могут уважительно покачать головой. Но если сказать, что несколько твоих рассказов были опубликованы в «Нью-Йоркере», на тебя сразу начинают смотреть совсем по-другому. Я, честно говоря, даже немного завидую американцам, что у них есть такой «знаковый» журнал.

«Если ты хочешь добиться в Америке успеха, тебе нужно подписать договор с американским литературным агентом и сделать так, чтобы твою книгу издало какое-нибудь крупное, известное издательство, а это на самом деле очень сложно». Так предупреждали меня мои знакомые американцы. Но я, в общем-то, и сам догадывался, что это окажется нелегко. По крайней мере, в те времена все было именно так. Поэтому я, чтобы не доставлять хлопот ребятам из KA, самолично отправился на поиски подходящего агента и нового издательства. И вот после нескольких встреч в Нью-Йорке я остановил выбор на Аманде (Бинки) Урбан из агентства ICM и издательстве Альфреда Кнопфа (на тот момент оно входило в Random House), где главным редактором был Сонни Мета, а ответственным – Гэри Фискетджон. Все трое были очень известными людьми на американском литературном рынке. Сейчас, когда я думаю об этом, то понимаю, что факт проявленного ко мне интереса от профессионалов такого уровня уже сам по себе удивителен. Но на тот момент я был в отчаянном положении и даже не подумал, насколько это круто. Я просто, воспользовавшись рекомендациями и связями одного своего знакомого, встретился с несколькими людьми и выбрал из них, на мой взгляд, самых подходящих.

Думаю, что были три основные причины, по которым эта троица могла мной заинтересоваться. Во-первых, я был первым переводчиком Реймонда Карвера, то есть человеком, который познакомил японских читателей с этим замечательным писателем. А эти трое были соответственно агентом Реймонда, главой издательства, в котором тот издавался, и его выпускающим редактором. Я думаю, что это не простое совпадение. Возможно, что именно Карвер с того света привел меня к ним (с момента его смерти прошло тогда лет пять или чуть меньше).

Во-вторых, к тому времени обо мне уже начали говорить в связи с «Норвежским лесом», который разошелся в Америке общим тиражом в два миллиона экземпляров. Такой тираж на рынке художественной литературы даже для Америки был довольно заметным. Благодаря этому в книжной индустрии мое имя было уже не таким неизвестным, как раньше. Если люди слышали название «Норвежский лес», то они охотно со мной здоровались и обменивались визитками.

В-третьих, мои книги в английском переводе начали потихоньку появляться на американском рынке, и я перешел в разряд «новеньких с большим будущим», думаю, что особенно важную роль здесь сыграли публикации положительных рецензий в «Нью-Йоркере». А еще мои вещи почему-то очень понравились легендарному редактору Роберту Готтлибу, и он лично провел меня по редакции и показал мне буквально каждый уголок. Это весьма приятное для меня воспоминание. Моим непосредственным редактором была очаровательная Линда Эшер, мы с ней удивительным образом хорошо друг друга понимали. В то время она работала в «Нью-Йоркере», и мы поддерживаем дружеские отношения до сих пор. Если вдуматься, то получается, что именно стараниями «Нью-Йоркера» я смог вырасти и возмужать, занять свое место на американском книжном рынке.

Я действовал на американском рынке как американец

Мое начало работы в связке с этой замечательной троицей – Бинки, Мета и Фискетджон – стало, как мне кажется, главной причиной моих последующих успехов в Америке. Все трое были очень работоспособными, преданными делу людьми, а кроме того, у них были хорошие связи и определенная степень влияния в книжной индустрии. Еще в «Кнопфе» работал арт-директором Чип Кид (местная достопримечательность), который делал дизайн всех моих книг, начиная с «Исчезновения слона» и до последнего моего романа «Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий». Его обложки всегда все хвалили. Уверен, среди моих читателей найдется немало тех, кто ждал (и ждет) новую книгу не только ради нее самой, но и ради обложки, которую сделал Чип. Мне очень повезло встретить в жизни этих людей.

У моего успеха были и другие причины. Например, что я изначально решил для большей конкурентоспособности не подавать себя (в плане технической процедуры) как «японского писателя» – то есть действовать на рынке наравне с американцами. Что это значит? Это значит, что я сам нашел переводчика для своих произведений, сам заказал ему перевод, сам этот перевод проверил и авторизовал и принес агенту уже готовый текст на английском, который можно было при желании тут же продать издательству. То есть с точки зрения агента и издательства я ничем не отличался от обычного англоязычного автора, играл по их правилам, и они меня воспринимали соответствующим образом. Такую систему работы я с самого начала наладил как следует.

Идея устроить все именно таким образом родилась у меня после моей первой встречи с Бинки, когда она однозначно мне сказала, что вещами, написанными не на английском, она сама заниматься не сможет. Ее основная работа обычно начиналась уже после того, как она прочла рукопись и определила ее стоимость. Следовательно, если у нее нет возможности прочесть текст, то до работы дело не дойдет. В общем, это понятно. Поэтому я решил подготовиться и принести убедительный англоязычный перевод.

В Японии и Европе часто можно услышать мнение, что американские издательства крайне меркантильны и единственное, что их интересует, – это прибыль, а воспитывать, растить писателей им неинтересно. Это, конечно, не антиамериканское высказывание, но мне в нем чудится какой-то внутренний протест или, может быть, отвращение людей к американской бизнес-модели. Разумеется, если я скажу, что никакого меркантилизма в работе таких издательств нет, это будет неправдой. «Издательства и агенты буквально на руках тебя носят, пока книга продается, но стоит продажам упасть, и они резко к тебе охладевают» – это я слышал не раз, и не от кого-то, а от самих американских писателей. Да, есть такой неприятный момент. Но это только один момент, кроме которого есть много чего еще. Я не раз сам наблюдал, как агент и редактор, если им понравилась вещь или если они увидели в авторе потенциал, отдавали работе все силы, исходя не только и не столько из меркантильных интересов. В таких случаях вовлеченность редактора и его энтузиазм могут сыграть очень важную роль. Я думаю, что примерно так же обстоят дела и в других странах мира, не только в Америке.

Кроме того, почти во всех странах, насколько я могу судить, в литературную индустрию, на работу в издательства идут люди, которые изначально любят книги. А уж в Америке тем более – кто хочет заработать много денег или жить в роскоши, в издательский бизнес не пойдет. Они скорее предпочтут работать на Уолл-стрит или на Мэдиссон-авеню (то есть в рекламной сфере). За исключением особых случаев, зарплаты в издательствах, как правило, не очень высокие. Так что почти все, кто работает в этой отрасли, оказались здесь именно потому, что любят литературу, обожают книги. Если произведение придется им по душе, они будут работать не корысти ради, а по любви.

Я несколько лет жил на востоке Америки (в Нью-Джерси и Бостоне) и за это время не раз встречался и сблизился со всеми троими: Бинки, Гэри и Сонни. Хоть мы и жили далеко друг от друга, но на протяжении долгого периода работали вместе, поэтому иногда, разумеется, встречались лично, чтобы обсудить какие-то важные моменты и заодно вместе пообедать или поужинать. Такое тоже бывает везде, не только в Америке. Нельзя повесить всю работу на агента и не видеться годами с редактором, мол «делайте что хотите». С таким подходом даже у самых работящих редакторов охота трудиться пропадет. Разумеется, очень многое еще зависит от конкретной вещи – если она сильная, то можно и устраниться, но, честно говоря, я не был настолько уверен в моих произведениях. Да и по своей натуре если уж я за что-то взялся, то по крайней мере зависящее от меня буду делать в полную силу. В общем-то, что я уже один раз проделал в Японии после дебюта, теперь я повторял по второму разу – в США. Как будто в результате перезагрузки все обнулилось, и я снова стал дебютантом.

Я хотел, чтобы у меня были новые возможности

Я отправился в Америку покорять местный рынок потому, что в Японии было совсем неинтересно. Я чувствовал, что просто тяну и теряю время. Вторая половина восьмидесятых годов в Японии ознаменовалась «экономикой пузыря». В этих условиях зарабатывать на жизнь «писательством» было несложно. Население перевалило за сто миллионов, из которых подавляющее большинство (почти все) умели читать по-японски. А это огромная читательская аудитория. Экономика была на пике, причем настолько, что это даже привлекло к Японии внимание всего мира, и издательский бизнес тоже процветал. Акции выросли, цены на недвижимость взлетели, денег было в переизбытке, новые журналы появлялись один за другим, потому что в них можно было публиковать сколько хочешь рекламы. Работы было вдоволь. Причем некоторые заказы выходили ну очень уж «аппетитные». Например, один заказчик предлагал мне поехать куда угодно, в любую точку на глобусе, имея неограниченный бюджет, и написать книгу о моем путешествии. Другой совершенно незнакомый человек обратился ко мне с предложением пожить год во Франции в его новоприобретенном шато, чтобы за это время написать там новый роман (я вежливо отклонил оба этих щедрых предложения). Вспоминаю это сегодня, и даже не верится, что такое было на самом деле. Даже если романы – главное авторское блюдо – продавались не очень, то вполне можно было достойно прожить на таких вот «закусках» и «перекусах».

Мне вот-вот должно было стукнуть сорок (а для писателей это очень важный период), но я совсем не мог радоваться окружающей меня действительности. Есть выражение «в растрепанных чувствах», так вот такими эмоционально растрепанными были все вокруг. Везде была какая-то возня, копошение. Разговоры были только о деньгах. Сидеть и размеренно писать в таких условиях роман было невозможно. Я постепенно все явственней ощущал, что еще немного – и, сам того не заметив, заражусь этим странным настроением. Я желал оказаться где-нибудь в другом месте – там, где смогу почувствовать живительное напряжение и покорить новые рубежи. Хотел, чтобы у меня были новые возможности. Я все чаще думал об этом и в итоге в конце восьмидесятых уехал из Японии и начал жить за границей.

Смена парадигмы. Почему я уехал из Японии?

Кроме того, мои произведения и я сам лично вызвали в Японии весьма бурную негативную реакцию. Вообще-то я придерживаюсь мнения, что «люди не без изъяна пишут прозу не без изъяна. Так что пусть говорят что хотят», и поэтому старался не обращать внимания, не принимать близко к сердцу.

Все же для относительно молодого человека, которым я тогда был, слышать такую несправедливую – а я все чаще воспринимал ее именно так – критику в свой адрес было непросто. В какой-то момент эти замечания стали слишком уж личными, они затрагивали моих родных, о которых писали какие-то небылицы, выдавая их за реальные факты, а некоторые критики позволяли себе откровенные персональные нападки. Зачем это нужно, я не понимал – мне было уже не только неприятно, а даже как-то удивительно.

Когда сегодня я оглядываюсь на то время, я думаю, что, возможно, именно так выражалась общая фрустрация, которую тогда переживало японское литературное сообщество (писатели, критики, редакторы). Книжный мейнстрим в тот период с огромной скоростью терял влияние и смысл существования, и в литературных кругах царили недовольство и упаднические настроения. На самом деле тогда медленно, но верно происходила смена парадигмы. Но с точки зрения литературного истеблишмента это было прискорбное, невыносимое состояние «на грани краха». Многие из них видели в моей прозе, а также в самом моем существовании одну из реальных угроз существующим устоям. Меня считали вредителем и зачинщиком. Как лейкоциты кидаются на вирус, они бросались на меня, чтобы уничтожить заразу. Такое вот у меня ощущение. А еще думаю, что если уж такое существо, как я, могло потрясти устои, то, может быть, что-то не в порядке с самими устоями?

«То, что пишет Мураками-сан – это в конечном итоге всего лишь переделка западной литературы. Такая проза не может быть востребована нигде, кроме Японии…» – Я довольно часто слышал похожие вещи в мой адрес. Я сам, разумеется, вовсе не считал свою прозу «всего лишь переделкой западной литературы», более того, с ее помощью я стремился найти, нащупать новые позитивные возможности для использования лингвистического аппарата японского языка. Не буду утверждать, что мне ни разу не пришла в голову мысль вроде: «Ну хорошо, раз вы так говорите, то, наверное, вы хотите, чтобы я проверил, будет ли востребована моя проза за границей?» Хоть я и не из тех, кто терпеть не может проигрывать, но если, скажем, есть что-то непонятное, и с помощью проверки его можно сделать понятным, то я вряд ли откажусь попробовать. Такая черта у меня есть, это да.

Ну и кроме того, если окажется, что я могу жить и работать за границей, значит, у меня появится возможность сократить до минимума общение с нашим тяжелым литературным истеблишментом. Можно будет просто их игнорировать, что бы они ни говорили. В одно ухо вошло – в другое вышло. Шанс получить такую возможность стал для меня еще одним стимулом для отъезда за границу: «А что? Почему бы разок не попробовать?» Если вдуматься, то эти символические «побои критикой» дали мне шанс уехать из Японии, то есть на самом деле мне, наоборот, очень повезло, что меня ругали. А ведь могли бы и захвалить до смерти. Страшно подумать!

Когда меня начали публиковать за границей, я больше всего был рад, что нашлось много людей (и читателей, и критиков), которые говорили и писали мне, будто мои произведения оригинальны. «Мураками-сан, ваши книги не похожи ни на одну другую». Тут была важна не столько высокая или низкая оценка произведения, сколько само мнение, что «вот этот автор пишет не так, как другие», которое преобладало среди прочих. «Оригинальные произведения» – значит, у меня есть свой ни на что не похожий стиль. Для меня это был лучший комплимент из возможных.

Как только мои романы начали продаваться за границей, вернее, как только в Японии узнали об этом, сразу стали выдвигать теории: «Книги Мураками-сан хорошо продаются за границей, потому что они написаны простым языком – их легко переводить и сюжет понятен даже людям из других стран». Я немного удивился: «Послушайте, но разве раньше вы не говорили прямо противоположные вещи?» Ну да ладно, ничего уж тут не поделаешь. В мире немало людей, которые, куда ветер подует, туда и повернут и запросто скажут вещи, не имеющие под собой никакого основания.

Проза – это то, что зарождается внутри нас, в нашем теле, и стихийно вырывается оттуда на поверхность, ее так просто не подгонишь под стратегический план или внешнюю логику. Роман не пишется методично по плану, основанному на проведенных исследованиях рынка. Даже если очень захотеть и написать такой роман, вряд ли подобное мелкодонное произведение привлечет многих читателей. А если и привлечет, то только на короткое время, и очень скоро все забудут и о романе, и о его авторе. Авраам Линкольн как-то сказал: «Обманывать одного человека можно всю жизнь, небольшую группу людей – бесконечно долго, но бесконечно долго обманывать весь народ невозможно». Я думаю, что то же самое можно сказать применительно и к художественной прозе. В нашем мире много того, что проверяется временем, и того, что можно проверить только временем.

Американские издания

Возвращаюсь к тому, с чего начал.

Мои книги издавались в «Кнопфе», пейпербеки выходили в издательской корпорации Vintage, и со временем набрался солидный список публикаций – сработала инерция массы, и продажи моих романов медленно, но верно начали расти. Каждая новая книга попадала в верхние строчки списка бестселлеров в крупных региональных газетах, которые издавались в Бостоне и Сан-Франциско. В Америке – точно так же как это произошло в Японии – у меня появилась собственная читательская аудитория.

После двухтысячного года, то есть начиная примерно с «Кафки на пляже» (перевод на английский вышел в 2005 году), мои книги стали появляться (поначалу в самом конце) в списке национальных бестселлеров, который публиковала газета «Нью-Йорк таймс». То есть мой художественный стиль, мою прозу принимали теперь не только относительно либеральные и продвинутые читатели крупных городов Восточного и Западного побережья, но и аудитория Центральной Америки. Роман «1Q84» (переведен на английский в 2011 году) занял второе место в списке бестселлеров в категории «художественная проза», а «Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий» (перевод 2014 года) оказался на первой его позиции. Но такое восхождение заняло у меня много долгих лет. Оно отнюдь не было попаданием в яблочко с первого выстрела. Все на этом пути делалось постепено, шаг за шагом и привело меня туда, где я теперь и обосновался. Кстати, после всего этого через столько лет стали востребованными и пейпербеки моих ранних произведений. Все устроилось наилучшим образом.

Мураками-мания

На первых порах гораздо более заметным был рост тиражей моих книг не на американском, а на европейском рынке. Может быть, на необъяснимый подъем продаж в Европе повлиял тот факт, что Нью-Йорк был средоточием филиалов и офисов крупных европейских (и не только) издательств.

В любом случае это было непредвиденное развитие событий. Честно говоря, изначально я не понимал, что нью-йоркское «средоточие» по сути своей столь значительное явление. Я ведь не целил туда, а оказался по случайному стечению разных обстоятельств.

Кроме Азии, первыми моей прозой «загорелись» Россия и Восточная Европа, оттуда, постепенно сдвигаясь на Запад, огонь перекинулся на Западную Европу.

Вообще звучит это удивительно, но я слышал, что в какой-то момент в российском списке бестселлеров мои книги занимали половину всех позиций в первой десятке[32].

Это исключительно мое личное ощущение, и никаких доказательств, обоснований и ссылок на источники, к сожалению, предъявить я не смогу, но если посмотреть хронологически, то, какую страну ни возьми, везде будет примерно одна и та же картина: когда в ней происходили какие-то значительные общественные потрясения (или изменения), сразу после этого возникал всплеск интереса к моим книгам. Например, в России и Восточной Европе мои книги начали продаваться после краха Советского Союза и коммунистических режимов. Политическая система, казавшаяся нерушимой, была в одночасье развалена, и все постепенно заполнил «мягкий хаос», замешенный на неуверенности в завтрашнем дне и одновременно надежде на будущее. В это пространство ценностных сдвигов мои произведения сразу же привнесли предчувствие какой-то новой, более естественной реальности.

Прошло совсем немного времени после драматического падения Берлинской стены и объединения Германии, и немцы начали понемногу читать мои книги. Хотя, конечно, это скорее всего самое обычное совпадение. Впрочем, понятно, что изменения в устройстве социума, в его структуре оказывают сильное влияние на повседневную бытовую реальность людей и неизбежно приводят к тому, что она тоже меняется. При этом литература воздействует на людей так, что их жизненная действительность и реальность, существующая в повествовании, переплетаются на глубинном уровне души (или в подсознании). Поэтому независимо от исторической эпохи в условиях изменения бытовой действительности необходимо, чтобы менялась также и реальность внутри повествования, ведь именно в нем, в этом вымышленном мире, мы зачастую ищем поддержку.

Повествование как таковое изначально существует в качестве метафоры реальности, а значит, чтобы поспевать за происходящими вокруг изменениями, чтобы удержаться в яви и не вылететь на повороте, нужно прямо внутри себя создать новую метафору, новое повествование. Если между двумя этими системами, социальной (жизненной) и метафорической, возникнет сообщение или, другими словами, если после взаимной перенастройки начнут успешно взаимодействовать объективый и субъективный мир внутри индивида, то человек сможет принять жизненную реальность такой, какая она есть, со всей ее неопределенностью и неуверенностью, и при этом не утратит способности мыслить здраво.

Реальность моей прозы, моего повествования может послужить неплохим настроечным инструментом и сыграть маленькую роль в глобальном замысле мироздания… так я нет-нет да и подумаю. Конечно, как я уже сказал, это исключительно мое личное мнение, но, возможно, оно не совсем уж пальцем в небо.

Япония, как мне кажется, тоже познала много «социальных оползней», вызванных серьезными тектоническими сдвигами, но это произошло на несколько более раннем по сравнению с западным обществом этапе и более естественным образом. Наверное, то же самое можно сказать и о соседних с ней азиатских странах, вообще об Азии в целом. Мои романы очень быстро оказались востребованными в Китае, Корее, на Тайване (гораздо раньше, чем в Америке или Европе). Именно здесь, в Восточной Азии, где люди раньше начали постигать истинный смысл социальных сдвигов, еще до того, как это произошло на Западе. Причем все происходило не в характерном для Запада «стиле ЧП» с резкими, кардинальными изменениями, а подспудно, мягко, растянуто во времени.

Понятно, что такое объяснение выглядит слишком просто и потому вызывает серьезные сомнения. Разумеется, есть (должно сущеcтвовать) еще множество других привходящих факторов. Но реакция читателей в Азиатском регионе на мою прозу во многом отличается от реакции западных читателей – это неоспоримый факт. Возможно, разница в читательской реакции проистекает именно из-за несовпадений и «нестыковок» в процессе рефлексии и осознания социальных сдвигов.

Кроме того, в Японии и странах Восточной Азии «модернизма», который должен был предшествовать постмодернизму, не существовало как такового. Иначе говоря, разделение между субъективным и объективным миром, возможно, не было столь логически очевидным, как в западном обществе. Однако, поскольку разговор уходит в сторону, я бы предпочел поговорить об этом в другой раз.

Еще одна важная причина того, что мои произведения имели успех за границей, – это прекрасные переводчики, встретившиеся на моем жизненном пути. Так, во второй половине восьмидесятых ко мне обратился скромный молодой человек, американец по имени Альфред Бирнбаум. Он сказал, что ему очень нравятся мои произведения, и спросил, не возражаю я ли против того, что он отобрал несколько небольших вещей для перевода и уже взялся над ними работать. «Конечно, конечно. Пожалуйста». Я не возражал. Постепенно у него набралось довольно большое количество неопубликованных переводов, с которых через несколько лет началась история моих профессиональных отношений с «Нью-Йоркером». Альфред также перевел для KI «Охоту на овец», «Страну Чудес без тормозов и Конец света» и «Дэнс, дэнс, дэнс». Он был очень способным переводчиком, большим энтузиастом этого дела. Если бы тогда он ко мне не обратился, я бы, наверное, еще не скоро задумался о переводе моих произведений на английский, потому что не считал, что уже дорос до такого уровня.

Потом меня пригласили в Принстон, и я на время поселился в Америке. Там я познакомился с Джеем Рубином. В то время он являлся профессором Bашингтонского университета, а позднее работал в Гарварде. Он был отличным специалистом по японской литературе, известным своими переводами Нацумэ Сосэки. Рубин тоже заинтересовался моими произведениями и предложил что-нибудь перевести. «Когда представится случай, обращайтесь», – сказал он мне. Я в ответ попросил его сделать перевод каких-нибудь особенно понравившихся ему рассказов. Он отобрал несколько штук, перевел и прислал мне. Это был превосходный текст. Но самым интересным мне показалось, что он выбрал вещи, которые сильно отличались от взятых Альфредом. Удивительным образом не было вообще никаких пересечений. Тогда я понял, что очень важно, чтобы было несколько переводчиков.

Джей Рубин был могучим переводчиком, и переведенный им (на тот момент мой последний) роман «Хроники заводной птицы» в значительной степени, как мне кажется, упрочил мои позиции в Америке. Если вкратце, то Альфред практиковал свободный, вольный перевод, а Джей – точный или, как его еще называют, эквивалентный. И у того и у другого подхода есть свои особенности, но в любом случае в то время Альфред как раз был очень занят на основной работе и не мог переводить крупные вещи. Я очень благодарен Джею за то, что он так вовремя появился! Кроме того, «Хроники заводной птицы» (по сравнению с моими ранними произведениями) были очень тщательно структурированным произведением, и мне кажется, что Джей, который переводил методично и дословно, в данном случае подходил больше. Что мне нравилось в его переводе, так это комедия – чистый юмор как он есть. В общем, он был не совсем буквалистом.

Есть еще Филипп Гэбриэл и Тед Гуссен, оба – искусные мастера перевода, которые поначалу тоже сами заинтересовались моей прозой. Их я также знаю уже очень много лет. Все мои переводчики вначале сами обращались ко мне – либо предлагая что-нибудь перевести, либо уже работая над переводом какой-нибудь из моих вещей. Я очень им за это благодарен. Благодаря встрече с ними и сложившимся между нами отношениям я приобрел единомышленников, найти которых по жизни не так-то просто. Я и сам переводчик и знаком с радостями и горестями этого дела не понаслышке. Поэтому я стараюсь поддерживать с переводчиками постоянную связь и, если у них есть сомнения или вопросы, всегда с радостью им отвечаю. По возможности стараюсь помогать им в том, что касается условий работы.

Если вы попробуете, то сами убедитесь: перевод – это тяжелый труд, требующий много времени и сил. Но это только с одной, технической стороны. А есть и вторая. Перевод – это общение: обмен мнениями, разумный диалог. Для писателя, который стремится выйти к иностранному читателю, переводчик – это важнейший партнер. Найти такого партнера-единомышленника – это чрезвычайно важная задача. Даже если переводчик – первоклассный профессионал, но в чем-то главном вы не сходитесь или просто не понимаете друг друга, хорошего результата не ждите. Вы только измучаетесь оба, и все. Если в переводчике нет любви к переводимому тексту, то из приятного дела все превратится в тягостную, обременительную работу.

Еще кое-что, о чем, наверное, излишне упоминать: за границей, по крайней мере в Америке и Европе, отдельная личность имеет очень большое значение. Особо не вникая, но зато вежливо извинившись, переложить все на кого-нибудь, чтобы он за тебя отдувался, не получится. На каждом этапе нужно брать на себя ответственность, делать очередной выбор. Это отнимает очень много времени, требует определенного уровня владения языком. Понятно, что некоторые базовые вещи может сделать литературный агент, но у него, кроме тебя, есть и другая работа, а если ты вдобавок пока еще никому не известный, не приносящий дохода автор, то до тебя и твоих дел у агента редко руки доходят. Поэтому ты должен заниматься своими делами по большей части сам. В Японии меня уже более или менее знали, но за границей, разумеется, о моем существовании никто не подозревал. За исключением отдельных людей из издательского бизнеса и нескольких суперначитанных товарищей, обычные американцы знать обо мне не знали и даже имени моего выговорить не могли. Для них я был «Мьюраками». Но это только раззадоривало меня. Мне хотелось проверить, на что я способен в условиях совершенно неосвоенного рынка и ситуации «чистого листа». Я чувствовал, что сначала придется действовать решительно, брать на таран, торпедировать.

Если бы я остался в Японии, где меня уже знали как автора романа-бестселлера «Норвежский лес» и где один за другим мне поступали заказы, то при желании можно было очень прилично зарабатывать. Но я уехал из этих благоприятных обстоятельств в другие, где обо мне никто не знал и где нужно было заново своими (по большей части) силами что-то доказывать. Я хотел посмотреть, насколько буду востребован на неяпонском литературном рынке. Это стало моей целью, моей личной идеей фикс. Я смело вступил в борьбу под боевыми знаменами такой идеи, и я вижу, что это стало для меня полезным опытом. Все это дало мне возможность не потерять боевого задора и продолжать покорять новые горизонты, а для человека творческого необычайно важно сохранять эту способность. Если все время оставаться на одном насиженном месте (в метафорическом смысле), если не менять обстоятельств, то творческий задор блекнет, сходит на нет. Мне повезло в нужный момент подыскать подходящую цель и реализовать свои здоровые амбиции.

Я не умею выступать и вообще не очень люблю публичность, такой уж у меня характер, но, находясь за границей, я не отказываю в интервью и если вдруг становлюсь лауреатом какой-нибудь премии, то произношу речь на церемонии награждения, соглашаюсь на проведение лекций и публичных чтений. Я делаю это не так уж часто и не так уж помногу (по крайней мере за границей я считаюсь не слишком публичной персоной по сравнению с другими писателями), но стараюсь, как могу, расширяю границы своего эго, пытаюсь смотреть не внутрь себя, а наружу. Хотя я не очень силен в разговорном английском, высказывая свое мнение, я стараюсь всегда обходиться без переводчика. В Японии, за редчайшим исключением, я ничего такого не делаю. Поэтому меня часто обвиняют в двойных стандартах и заискивании перед «заграницей».

Я не собираюсь оправдываться, но в том, что за границей я стараюсь как можно больше встречаться с читателями и выступать перед широкой публикой, я вижу свой литературный долг именно как «японского писателя». Я чувствую, что отчасти обязан брать на себя эту миссию. Я уже говорил, что когда в эпоху «экономического пузыря» жил за границей, то, будучи «безликим» японцем, временами чувствовал себя одиноким, никому не нужным, ощущал, что теряю вкус к жизни. Чем чаще повторялись эти приступы меланхолии, тем больше я думал, что и ради себя самого, и ради других японцев, оказавшихся в подобной ситуации, необходимо пусть хоть немного, но изменить такое положение дел. Я не считаю себя личностью с патриотическим сознанием (я вообще скорее склонен к космополитизму), но, живя за границей, нравится мне это или нет, я должен был осознавать себя прежде всего «японским писателем». Ведь именно так меня воспринимало окружение, и я сам постепенно начал смотреть на себя под таким углом. Также незаметно для меня самого во мне зародилось «чувство братства». Если вдуматься, то это, конечно, удивительная вещь. Я уехал за границу потому, что хотел выйти за пределы жестких общественных рамок, сняться с «японских берегов», переселиться в другую страну (одним словом, стать экс-патриотом), но в результате я не смог не вернуться к истокам, к связи с родной землей.

Не поймите меня неправильно, я не имею в виду физически «вернуться к земле», я говорю о возвращении к «связи с землей». Разница довольно ощутимая. Иногда я встречаю людей, которые после возвращения из-за границы в Японию становятся под влиянием своего рода ответной реакции удивительно патриотичными (а иногда даже националистичными), но со мной этого не произошло. Я просто начал гораздо глубже осознавать, что я – японский писатель, и стал задумываться о самом факте существования этой самоидентичности.

На сегодняшний день мои произведения переведены более чем на пятьдесят языков. Я нескромно считаю это очень большим достижением. Ведь получается, мои произведения были хорошо приняты в разных культурах с совершенно непохожими оценочными критериями. Как писателю мне это очень приятно, и, конечно, я чувствую гордость. Но это другая гордость, не из серии «Вот видите, я все делал правильно!». Во-первых, я так не думаю, а во‑вторых, ничего подобного говорить не собираюсь. Это – одно, а то – другое. Кроме того, я все еще считаю себя «писателем в развитии» и думаю, что передо мной до сих пор открыты безграничные (почти) возможности. Мне есть куда расти.

Тут вы, наверное, спросите: так куда же еще?

Я говорю о внутреннем росте. Сначала я как писатель упрочил свои позиции в Японии. Потом я устремился за ее пределы и начал расширять читательскую аудиторию за границей. А теперь, наверное, пришла пора для внутренних исканий, ради которых мне предстоит спуститься в самые глубины своего естества. Для меня это новый, неизведанный континент и, может статься, мой последний рубеж.

Смогу ли я до него добраться, сумею ли пересечь его – это мне неизвестно. Но «к новым рубежам» – это прекрасный девиз для моих боевых знамен. Сколько бы мне ни было лет. Где бы я ни жил.

Послесловие

Дружеская беседа с читателями

Я уже не очень хорошо помню, когда именно взялся писать первые из вошедших в эту книгу эссе. Думаю это было лет пять или шесть назад. Я довольно давно подумывал о том, чтобы рассказать, как пишу прозу, как, будучи писателем, ее воспринимаю и почему продолжаю этим заниматься. Когда у меня выдавалось свободное время, я понемногу набрасывал отрывочные заметки то на одну тему, то на другую. Я делал это не для издательства, не по заказу, а, как говорится, для себя, по собственному желанию.

Первые несколько частей я вывел в стандартном повествовательном стиле – так, как написал предыдущий и сейчас пишу этот абзац. Но, перечитав готовое, я понял, что текст вышел то ли сыроватым, то ли шероховатым, но в любом случае он не вполне передает мои чувства и ощущения. Тогда я переписал его в более диалогической форме, в виде беседы, и мне показалось, что получается ненатужно и искренне. Так что я решил написать (изложить) весь цикл в стиле доверительного разговора, как если бы готовил текст для выступления или встречи с читателями. Пока писал, я представлял себе, что выступаю в маленьком зале, в котором собралось человек тридцать-сорок. Вот они – сидят прямо передо мной, и я веду с ними дружескую беседу… Но я так нигде и не выступил с этими текстами.

Почему я этого не сделал?

Почему я этого не сделал? Во-первых, потому что я стесняюсь так откровенно со сцены вещать людям о себе и о моем писательском опыте. Сама идея объяснять читателям свои романы мне как автору не симпатична. Когда говоришь с людьми о своих произведениях, всегда получается, что либо оправдываешься, либо хвастаешься, либо обороняешься. И даже если ты совсем этого не хочешь – в конечном итоге со стороны все будет выглядеть именно так.

«Когда-нибудь у меня будет возможность выступить перед публикой, но сейчас еще рановато для этого, – с такой мыслью я складывал свои эссе в ящик. – Чем старше я буду, тем лучше. Подожду еще чуть-чуть». Иногда я их доставал, просматривал, кое-где вносил правку. Ведь обстановка вокруг – и мои личные обстоятельства, и ситуация в обществе – все время меняется, а вместе с этим меняется и мое отношение: то, что я думаю и чувствую. В этом смысле эссе в первоначальном варианте и те, которые опубликованы под этой обложкой, довольно заметно отличаются друг от друга – интонационно и по общей атмосфере. Но даже если тон и изменился, то сам образ мысли, какие-то принципиальные вещи остались неизменными. Если вдуматься, то с тех самых пор, как я начал творить, то есть со времен моего писательского дебюта, я пишу, повторяя везде, в общем-то, одно и то же. Бывает, я перечитываю что-то из написанного лет тридцать назад и сам удивляюсь: «Надо же, да я и сейчас говорю почти то же самое!»

Собственно, и в этой книге (хотя, возможно, и с небольшой корректировкой) я опять повторяю то, что все это время писал и говорил на разные лады. Поэтому хочу попросить прощения у тех читателей (думаю, их было немало), у кого в процессе чтения возникало ощущение, что где-то они уже это видели. Отчасти это еще и следствие того, что для моих «несостоявшихся выступлений» я методично собирал «рассыпанные» по другим моим произведениям фрагменты, имеющие отношение к данной теме. Таким образом, эти эссе будет правильнее всего рассматривать как своеобразную компиляцию моих (нынешних) взглядов и представлений о том, как пишется художественная проза.

Первые шесть эссе были опубликованы в журнале MONKEY (с 2013 по 2015 год). Когда Мотоюки Сибата[33] основал этот литературный журнал (неосенсуалистский по сути «журнал одного человека»), он спросил, не хочу ли я что-нибудь дать в первый номер. Я послал ему расссказ (который очень кстати закончил писать буквально вот только что). Отправив его, я вдруг вспомнил про эти свои эссе и поинтересовался, могут ли подойти для публикации в журнале тексты в формате «черновики выступлений». Оказалось, что могут.

Так и получилось, что шесть моих эссе вышли в первых шести номерах MONKEY. Мне просто надо было вовремя достать текст из ящика и отправить его в редакцию. Прямо скажем, не самая тяжелая работа. В общей сложности у меня накопилось одиннадцать текстов, так что я взял шесть журнальных публикаций плюс пять неопубликованных рукописей и собрал их в эту книгу.

Собственно, в результате получился сборник «автобиографических эссе», хотя изначально задумка была другая. Я просто всего лишь хотел как можно более конкретно, «как есть», записать (прежде всего для самого себя), какой путь я проделал в качестве писателя и о чем я думал, продвигаясь по этому пути. Очевидно, что «продолжать писать прозу» означает, другими словами, продолжать не прекращать «самовыражаться», и если я начинаю разговор о «писательстве» как профессиональной деятельности, то неизбежно я должен буду говорить в том числе и о себе самом.

Я, честно говоря, не уверен, насколько полезной окажется эта книга в качестве пособия или «путеводителя» для тех, кто хотел бы стать писателем-прозаиком. Я все-таки в большой степени индивидуалист, так что сложно сказать, насколько мои индивидуальные личные стиль работы и образ жизни соотносятся с общепринятыми и широко распространенными. Я практически не общаюсь со своими коллегами, поэтому я плохо представляю себе, как они работают и живут, а следовательно – не могу сравнивать себя с ними. Я просто не могу писать по-другому, поэтому пишу именно так, а не иначе. Вот и все. Но при этом я вовсе не утверждаю, что это единственно верный подход к созданию прозы. Даже если в моем подходе и есть что-то общее с другими способами, в целом он, как мне кажется, далек от того, чтобы быть универсальным. Но и так понятно, что если взять сто писателей-прозаиков, то мы получим сто разных представлений о том, как нужно писать. Поэтому вопрос о практической ценности моей книги пусть каждый читатель решит сам для себя.

Самый обычный человек

Единственное, мне очень важно, чтобы вы понимали, что я по своей сути «самый обычный человек». То есть я, конечно, уверен, что во мне изначально была какая-то предрасположенность к писательской деятельности (вряд ли я смог бы так долго этим заниматься, не будь у меня вообще никаких способностей), но помимо этого во мне нет ничего особенного – я обычный человек, каких много.

Когда я иду по улице, я ничем на общем фоне не выделяюсь, в ресторане меня, как правило, сажают на неудачные места. И если бы я не писал романы, то скорее всего никто бы на меня вообще никакого внимания не обращал.

Я самым обычным образом вел бы самую обычную банальную жизнь. Честно говоря, в повседневной жизни, когда я не пишу, я почти не осознаю, что я писатель.

Просто так случилось, что во мне соединилось несколько качеств, необходимых для того, чтобы писать книги, – это был счастливый случай, который я благодаря своему врожденному упрямству (а можно сказать, упорству или постоянству) сумел не упустить, и вот уже тридцать пять лет продолжаю профессионально писать прозу. Честно говоря, по сей день я сам не перестаю этому удивляться. Прямо до глубины души. И в этой книге я как раз и хотел рассказать о том, насколько это меня изумляет; а еще о своем желании (или стремлении) и дальше сохранять способность искренне удивляться этому. И может статься, что последние тридцать пять лет моей жизни в конечном итоге были одной долгой и страстной попыткой не переставать удивляться. Такое у меня чувствоощущение.

И последнее, о чем я хотел бы предупредить: мне не очень хорошо даются умозрительные построения. Я не приспособлен к логическому и абстрактному мышлению. Есть только один способ, который позволяет мне привести мысли в порядок, – я должен все записать, чтобы выстроить систему. Мне необходимо физическое движение – движение руки, фиксирующей мысли в словах, которые я потом прочту, перечту и перепишу не один раз. И за счет этого кропотливого переписывания у меня в голове наконец-то все сложится, упорядочится, станет умопостижимым. Вот и на этот раз благодаря упорному переписыванию и отделке текстов (копившихся у меня столько лет, чтобы войти в эту книгу), как мне кажется, я все-таки сумел систематизировать мысли и о себе самом как о писателе-прозаике, и о том, что значит для меня – быть писателем.

Я не очень понимаю, может ли кому-нибудь пригодиться такой эгоцентричный, «зацикленный на себе» текст, в котором содержатся не столько практические советы и напутствия, сколько личные размышления «в реальном времени». Но если вдруг хоть в чем-то он окажется полезным, мне будет очень приятно.

Харуки Мураками

Июнь 2015 года

Примечания

1

«Гундзо» – японский ежемесячный литературный журнал, выпускаемый издательским домом «Кондося».

2

Игра с нулевой суммой – термин из теории игр, который означает, что если один игрок начинает выигрывать, то положение всех остальных игроков ухудшается вплоть до полного поражения.

3

Станция Кокубундзи – крупная станция железной дороги в одноименном городе на западе Токийского столичного округа.

4

Мусасино – небольшой город в центральной части Токийского столичного округа.

5

Осака и Кобе – крупные японские города на острове Хонсю.

6

Васэда входит в тройку лучших университетов Японии и оспаривает первенство на самый престижный частный вуз.

7

Кабуки-те – квартал Синдзюку, известный бурной ночной жизнью.

8

В Японии и других странах университеты часто используют систему кредитных баллов. За каждый изучаемый предмет выдается определенное количество баллов в зависимости от его сложности, важности и продолжительности. Чтобы перевестись на следующий курс и в итоге получить диплом, нужно набрать их не меньше установленного количества.

9

Сэндагая – железнодорожная станция муниципалитета Сибуя в самом центре Токио.

10

Аутфилд – внешнее поле бейсбольной площадки, где сосредоточены оборонительные силы команды.

11

Пейпербек – недорогая книга с легкой картонной обложкой.

12

Мэйдзи-дори – протяженная улица, идущая с севера на юг района Сибуя.

13

Квартал Голден Гай – центр ночной жизни, где большинство заведений открываются лишь поздним вечером. Ранее был известен как неофициальное место встреч литературной и культурной богемы.

14

Too much (англ.) – чересчур, слишком много.

15

NHK – японская государственно-общественная центральная телерадиокомпания.

16

Имеется в виду Американская академия искусств и литературы, которая за время своего существования учредила несколько влиятельных литературных премий.

17

Стайер – бегун на длинные дистанции.

18

Исак Динесен – один из псевдонимов датской писательницы Карен Бликсен.

19

Japan Series – ежегодный бейсбольный чемпионат, в котором принимают участие самые сильные профессиональные команды Японии.

20

включая союз!

21

Релиф-питчер (Reliver) – в бейсболе это питчер, сменяющий по ходу игры стартового питчера.

22

Величина отклонения индивидуальной экзаменационной оценки (т. е. количество баллов, которые получил ученик на вступительном экзамене выше или ниже общего усредненного результата всех сдававших экзамен учеников) – это величина отклонения от усредненного результата всех сдававших тест. Каждый год для каждой школы исходя из общего количества сдающих экзамен и полученных баллов высчитывается проходной балл. И затем на основе этого делается рейтинг школ.

23

В японском языке в отличие от английского или русского текст пишется иероглифами в столбик, по вертикали.

24

Буллинг (травля) – это регулярное психологическое или физическое давление на жертву, осуществляемое одним человеком или группой агрессоров, которое обычно происходит в условиях замкнутой общественной группы.

25

Возможно, это так преломилась в сознании Мураками история с фамилией героев романа «Узорный покров», о которой сам Моэм упоминает в предисловии: «С этой книгой у меня не обошлось без неприятностей из тех, что подстерегают каждого писателя. Сначала я дал своим героям фамилию Лейн, довольно распространенную, но оказалось, что какие-то люди с такой фамилией живут в Гонконге. Они предъявили иск издателю журнала, в котором печатался роман, и он был вынужден уплатить 250 фунтов, а я изменил фамилию героев на Фейн».

26

В японском языке есть несколько иероглифов для местоимения «я», которые отличаются по полу, степени вежливости и другим признакам. Слово «боку» используется для неформального и скромного обозначения себя, чаще у мужчин.

27

Ватаси – наиболее нейтральное формальное местоимение для обозначения «я» как мужского, так и женского пола.

28

Шестьдесят писчих листов – это чуть меньше полутора авторских листов по российской системе подсчета. Шестьдесят писчих японских листов содержат 24 тысячи иероглифов, или чуть меньше 60 тысяч российских печатных знаков.

29

Перевод Д. Коваленина – переводчик романов «Охота на овец», «Дэнс, Дэнс, Дэнс», «1Q84», «Бесцветный цукуру», «Страна Чудес без тормозов». Лично знаком с Харуки Мураками, его единомышленник. Его книга «Суси-нуар. Муракамиедение» глубоко исследует миры Харуки Мураками и особое отношение к его произведениям.

30

Лонгселлер – книга, которая хорошо продается и покупается на протяжении долгого периода времени.

31

«Япония – номер 1: Уроки для Америки» – бестселлер профессора Гарварда Эзры Фогеля, где говорится о преимуществах японской экономической системы перед американской.

32

В середине 90-х книги Харуки Мураками в России коммерческого успеха не имели. «Мураками-бум» начался в нулевые и рос с каждым годом. Явление это было закономерным, но труднообъяснимым. Просто время пришло. В книжном магазине «Москва» на Тверской вывешивали таблички «Лучшие продажи июля» (октября, февраля, далее – везде).

33

Мотоюки Сибата – известный японский редактор, переводчик и литературный критик.

Content

Харуки Мураками
Писатель как профессия

Беседа первая Какие они, прозаики?

О писательской среде и не только

Что происходит, если певец или художник, переводчик или автор-документалист задумали написать роман?

Да понимает ли он вообще, что такое литература?

О характере писателя

О темпах, о сроках «профпригодности»

Беседа вторая Как я стал писателем

Испытания приносят неплохие плоды

Книги и музыка, музыка и книги всегда оставались для меня неисчерпаемым источником радости

Волшебный момент – откровение?

О выработке стиля

Но в чем именно состоит особенность «переводного стиля»?

Что бы такого сегодня написать?

Беседа третья О литературных премиях

Что такое вообще литературная премия?

Я не получил премию Акутагавы

Я хотел бы, чтобы вы мне поверили

Почему наша общественность так носится именно с этой премией? На что им сдалась премия Акутагавы?

Что лично я могу предложить читателям, какие произведения могу написать, ориентируясь на них?

Что это, если не эгоизм?

Говорить напрямую – самая правильная стратегия

Беседа четвертая Несколько слов об оригинальности

Что такое оригинальность?

О «Битлз»

Еще примеры из музыки

Примеры из литературы и живописи

Условия определения оригинальности

Кто решает вопрос об оригинальности?

Рамки быстро становятся жесткими, авторитет – непререкаемым

Какую же прозу я хотел писать?

Чистый импульс радости

Еще одно определение оригинальности

Беседа пятая Ну так о чем же стоит писать?

На творческих встречах молодые люди и девушки часто спрашивают меня, как стать писателем: как научиться писать прозу, что должно войти в привычку?

О внутреннем хранилище

О каких деталях идет речь?

Роман – это средство межпланетной связи

Творить из подручного материала

В ритме джаза

Почему может угаснуть творческая сила?

О рейтинге поколений

Поддерживать писательские амбиции

Беседа шестая Заполучить время в союзники, или Как пишутся романы

По зову сердца

Какую я пишу прозу?

Как обеспечить себя, пока пишешь роман?

Так не лучше ли оставаться просто свободным человеком?

Я правлю упорно, как трактор

Мнение со стороны

Что я хотел этим сказать?

Так сколько же раз я правлю и переписываю рукопись?

На все нужно время

Можно ли назвать мои произведения выдающимися, а если да, то насколько?

Беседа седьмая Полностью индивидуальный и безусловно физический труд

Где вы создаете романы?

А как научиться последовательности и постоянству?

Лучше быть сильными

Да ведь я беззастенчиво вставляю палки в колеса романтических отношений между читателем и писателем, разве нет?

Я люблю писать прозу

Физическая сила и сила духовная – это два колеса одной повозки

Каким образом повысить уровень качества жизни?

Беседа восьмая О школе

Чем была для меня школа?

Но почему же я не относился с должным рвением к учебе?

О характере

О зловещей эффективности и фукусимской трагедии

Буллинг стал системной проблемой

Что спасало меня

Воображение и фантазия имеют для людей большое значение

Беседа девятая Кого назначить в действующие лица?

Существуют ли реальные прототипы у героев ваших романов?

Как появляются герои

Внутренняя динамика основана на разных типажах

Расширение границ

Почему, чтобы перейти с одного лица на другое, мне понадобилось столько лет?

Я могу «становиться кем угодно»

Какими должны быть главные герои?

Почему вы не пишете романы, главный герой которых был бы вашим ровесником?

Беседа десятая Для кого всё пишется?

Мураками-сан, как вы себе представляете своих читателей? Для кого вы пишете?

Что за люди перелистывают в наши дни страницы ваших книг?

Вы что, правда думаете только о себе, когда пишете?

Мою прозу читают люди разного возраста

Беседа одиннадцатая За границу. К новым рубежам

Американские издания

Я действовал на американском рынке как американец

Я хотел, чтобы у меня были новые возможности

Смена парадигмы. Почему я уехал из Японии?

Американские издания

Мураками-мания

Послесловие Дружеская беседа с читателями

Почему я этого не сделал?

Самый обычный человек

Примечания